Симона Вилар

Обрученная с розой

Увертюра

Пятнадцатое столетие в Европе клокотало, как адский котел. Все еще продолжалась Столетняя война между Францией и Англией, гражданские смуты терзали пиренейские королевства, войны гуситов разоряли Чехию, менялись династии и плелись интриги в государствах севера Италии, и весь западный мир будоражил великий раскол, когда многочисленные папы и антипапы предавали хуле и анафеме друг друга и лишь костры инквизиции да непоколебимая вера истерзанных человеческих сердец удерживали твердыню католической церкви.

Именно в это время в Англии вспыхнула еще одна кровавая междоусобица, получившая примечательное и поэтическое название – война Алой и Белой Роз. Два могущественных дома – Ланкастеров и Йорков – вели ее, не считаясь ни с какими потерями. В гербе Ланкастеров пылала Алая Роза, в гербе Йорков – царственный Белый Розан.

Но причины этой войны возникли задолго до того. У одного из самых мудрых государей Англии Эдуарда III Плантагенета и его супруги Филиппы Генеггау было семь сыновей. После Эдуарда III, который правил полстолетия, на трон взошел его внук от старшего сына – Ричард II. Это был самовлюбленный тиран, неглупый, но полный гордыни и жестокий. Вскоре его сверг с престола сын четвертого из семи сыновей Эдуарда III – Генрих Болинброк, который был коронован под именем Генриха IV Ланкастера. Один из множества внуков Эдуарда Плантагенета, он имел на корону не более и не менее прав, чем прочие потомки великого короля, и завладел ею лишь по праву сильного и удачливого.

Так Ланкастеры положили начало новой династии. Ее первые короли – Генрих IV и Генрих V – укрепили свою власть, проводя жестокую внутреннюю политику и стяжав Англии воинскую славу. Генрих V, покорив большую часть Франции, увенчал голову своего сына, тоже Генриха, двумя коронами – Английской и Французской. Но король-завоеватель умер, когда его сыну исполнилось всего девять месяцев от роду. Война на континенте продолжалась, однако поражение следовало за поражением и все яснее становилось, что бог войны отвернулся от англичан.

У короля-мальчика и в Англии почва уходила из-под ног. Он рос под опекой двух дядьев-протекторов и не смог, будучи уже взрослым, научиться самостоятельно вести государственный корабль. От природы слабый и безвольный, он был создан скорее для молитв в тиши кельи, нежели для управления неспокойным королевством.

А между тем в Англии жил человек, чья популярность росла столь же быстро, сколь быстро падал престиж короля. Это был Ричард Плантагенет, герцог Йоркский. Сильный, рассудительный, наделенный многими талантами, он имел неоспоримые права на корону, так как являлся потомком по женской линии второго из сыновей Эдуарда III. Кроме того, он был одним из богатейших людей в стране, наследником земель Йорков, Кембриджа и Мортимера, а его супруга происходила из влиятельного рода Невилей, которые имели значительный вес в палате лордов и безоговорочно поддерживали Ричарда Йорка. Во взбаламученной расправами над лоллардами[1] и истощенной эпидемиями стране он стал особенно широко известен после своих побед в Ирландии.

Тогда еще никто открыто не заговаривал о смене династии, и только сам Ричард Йорк, глядя на бледное, вечно утомленное лицо короля, задумывался – почему он, а не я? – и начинал осторожно подбирать сторонников, мастерски нанизывая звенья интриг.

Именно в это время при английском дворе появилась французская принцесса Маргарита Анжуйская. Она была ослепительно хороша: ее черные глаза метали молнии, речь была свободна и остроумна, смех нескромен, но движения исполнены величавой грации. Ее сватали Генриху те, кто устал от нескончаемой войны с Францией, и этот брак должен был послужить залогом мира между двумя королевствами. Оторвавшись от книг и молитв, король внезапно охмелел от страсти и совершил тот безумный поступок, который отвратил от него немало английской знати.

Маргарита Анжуйская, близкая родственница короля Франции и дочь герцога Рене Анжуйского, лишившегося всех своих владений в результате военных действий англичан, была бедной невестой. Однако ослепленного любовью Генриха это вовсе не заботило. Скорее наоборот: не размышляя, он вернул Франции, и в частности отцу Маргариты, завоеванные англичанами владения – герцогство Анжуйское и графство Мэн. Лорды роптали, но Генрих упивался красотой юной супруги.

Между тем герцог Йоркский начал открыто домогаться трона, упирая на то, что честолюбивая королева-иноземка, разделавшись с обоими дядьями-протекторами, передала всю власть в руки своего фаворита, белокурого красавца графа Суффолка. Король слепо доверял Маргарите и не видел, что по сути дела страной правит заносчивый Суффолк.

Однако так не могло продолжаться бесконечно. Суффолк и его власть вскоре стали ненавистны англичанам, а Йорк тем временем тайно разжигал недоверие к слабодушному Генриху Ланкастеру, не способному управлять страной твердой рукой.

Но результат оказался вовсе не тем, которого добивался Йорк. Не слабодушный Генрих пал, а Суффолк был изгнан и некоторое время спустя погиб от рук пиратов на морском побережье.

Маргарита скорбела недолго и вскоре утешилась с другим красавцем, герцогом Сомерсетом, который добился даже большего, чем его предшественник. Оставаясь любовником королевы, он сумел сделаться ближайшим другом короля и фактическим правителем Англии.

И только теперь все противники Ланкастеров и Сомерсета сплотились вокруг того, в чьем гербе была Белая Роза, – Ричарда Йорка. Ввиду бездетности Генриха и Маргариты он стал добиваться, чтобы парламент признал его наследником престола. Слабовольный Генрих уступил. Честолюбивая, умная и коварная Маргарита сразу разгадала тот чудовищный подкоп, что вел под ее трон ненавидимый ею северный Йорк. Ответ ее был прост: она рожает сына, наследного принца Эдуарда.

Йорк и его сторонники берутся доказать, что ребенок незаконнорожденный, и открывают королю Генриху глаза на любовные похождения его супруги. Но Маргарита не настолько глупа, чтобы оступиться на столь опасном месте. Ее сын – Ланкастер, и главное доказательство – сходство его с царственным отцом, которое небо даровало малютке Эдуарду. Однако слабый духом Генрих VI трагически воспринял известие о неверности жены. От своего деда по материнской линии Карла IV Французского, впавшего, как известно, в безумие, он унаследовал нездоровую психику, а его слабый рассудок и ранее давал заметные сбои. Теперь же его разум окончательно помутился.

Какое-то время королева и ее приверженцы держали безумие короля в тайне. Однако вскоре остро встал вопрос о назначении регента, и, хотя Маргарита и Сомерсет всячески затягивали дело, парламент назначил Йорка правителем королевства.

И все же гордая королева, едва оправившись после родов, пожелала сама встать во главе государства и повела против могущественного герцога закулисную политическую борьбу. Она подготовила документ, подтверждающий ее права на регентство, а ее сторонники начали усиленно вооружаться.

Неожиданно слабоумный Генрих почувствовал себя лучше. Речь его вновь разумна, движения осмысленны. Он понимает, в каком положении страна, и, решительно отказавшись от всякой опеки, берет бразды правления в свои руки. Возможно, это был единственный просвет перед сгущающимся мраком кровопролитной войны. Казалось, небеса даровали людям луч надежды. Но – поздно… Страсти слишком накалены. Ричард Йорк, чувствуя за собой силу и утомившись ждать, начинает боевые действия. Алая и Белая Розы сошлись в поединке!

В битве при Сент-Олбэнсе Йорк с блеском сокрушает королевское войско. Его ненавистный соперник и любимец Маргариты, кудрявый герцог Сомерсет зверски убит. Сложили головы благородные сторонники Ланкастерского дома – Клиффорд, Бэкингем, Нортумберленд, Уилтшир. И в этой же битве взошла звезда Ричарда Невиля, графа Уорвика. Дерзкий, умный, смелый, он с самого начала вместе со своим отцом, герцогом Солсбери, стоял за партию Йорка. Он происходил из благородного дома Невилей, считавшегося одним из самых аристократических родов королевства. Его красавица тетушка Сесилия была замужем за Ричардом Йорком, и Уорвик – племянник и любимец главы партии Белой Розы – бесстрашно сражался за своего патрона. Кроме того, граф был честолюбив: ведь одержи верх Йорк, и он станет членом семьи короля Англии.

В этой битве, начавшейся не совсем удачно для Белой Розы, Уорвик сумел в корне изменить ситуацию. С небольшим отрядом он совершил стремительный обходной маневр и, зайдя с тылу, посеял панику в рядах Алой Розы. За какие-то полчаса королевские войска были смяты, а Уорвик, прорубив мечом просеку в толпе врагов, ворвался в королевский шатер и захватил в плен Генриха VI.

Король был настолько испуган, что вновь начал заговариваться. Он безропотно подписал все бумаги, какие предложил ему Йорк, и герцог Ричард вновь стал протектором и наследником престола, хотя и сохранил из милосердия за жалким Генрихом корону – до конца дней последнего.

Так бы все и оставалось, если бы женой Генриха была не Маргарита Анжуйская. Собрав измотанные войска, она потеснила Йорка, освободила мужа и, отменив протекторат, сама встала во главе государства. В этой хрупкой, миниатюрной женщине таилась неукротимая душа воина. Не будь ее, уже давно утратил бы корону Генрих. Именно она вдохновляла воинов в битвах, и, едва завидев эту прекрасную фурию на вороном коне, они бесстрашно шли навстречу врагу с ее именем на устах.

А война все тянулась. Лились реки крови, рыцари истребляли друг друга ради чужих честолюбивых замыслов. Корысть правила в этой кровавой бойне, и воины, забыв о чести, переходили на сторону той партии, которая брала верх, и тут же оставляли ее ряды, если позиция этой партии ослабевала. Поговаривали, что многие рыцари засыпали сторонниками Алой Розы, а просыпались приверженцами Белой. Даже в истории древних народов не было такой жестокой и бессмысленной вражды.

Еще дважды жалкого Генриха брал в плен Ричард Невиль. Он, словно коршун, охотился за ним, но всякий раз Маргарита отбивала короля.

Однажды, спрыгнув с седла и бросив поводья слуге, Уорвик заметил:

– Не будь я так влюблен в собственную жену, я бы потерял голову от королевы. Эта женщина достойна того, чтобы вся Англия стала перед ней на колени.

Эти слова немедленно передали Йорку. Тот нахмурился, но промолчал. Слишком уж важным козырем в его руках был граф Уорвик.

…Стоял дождливый декабрь 1460 года. Близ городка Уэйкфилда, несмотря на проливной дождь, шла жестокая сеча. Лазутчики донесли королеве, что неподалеку, в замке Сендель, Йорк оставил своего младшего сына – двенадцатилетнего Эдмунда – с небольшой охраной.

Блистающие глаза Маргариты зловеще сузились:

– Доставить ко мне мальчишку!

Через час юный Эдмунд стоял перед королевой. Она с улыбкой окинула его взглядом. Мальчик был связан, одно плечо в запекшейся крови, из глаз струились крупные слезы. Маргарита знала: слабым местом Йорка, его ахиллесовой пятой была безграничная любовь к сыновьям. Особенно к этому, самому младшему, – красивому мальчику.

– Пусть Йорку сообщат, что его щенок в моих руках.

Для герцога это был страшный удар. Словно обезумев, он бросился на врагов, пытаясь пробиться к сыну. Однако силы были неравны, и в конце концов герцог оказался окруженным со всех сторон ланкастерцами. Конь его пал. Стоя на трупе животного, он продолжал сражаться, пока не рухнул на землю, оглушенный ударом боевой палицы.

Маргарита была ослеплена ненавистью. По ее приказу на глазах едва пришедшего в себя герцога зверски казнили его сына, а королева, наслаждаясь отчаянием Йорка, шутила и смеялась. Затем был обезглавлен и сам герцог, а его голова в бумажной короне выставлена на пике над воротами его родового города Йорка.

Казалось бы, долгожданная победа: Маргарита и ее сторонники отправляются в Лондон и освобождают короля Генриха из плена.

Но ликование Ланкастеров продлилось недолго. Сыновья Ричарда Йорка – Эдуард, Джордж и Ричард – продолжили борьбу. И все же подлинным вождем йоркистов стал граф Уорвик. Закаленный солдат, щедрый и обходительный вельможа, порой излишне вспыльчивый, но всегда справедливый, он считался первым человеком в королевстве, и рядом с ним даже первый претендент на трон Эдуард Йорк, за которого ратовал граф, выглядел довольно бледно.

Королева Маргарита видела в нем самого опасного противника, так как вражда между ними тянулась с тех пор, как парламент назначил Уорвика лордом-адмиралом Англии и губернатором Кале. Он всегда вел себя слишком твердо и независимо, что злило королеву. Когда же лорд-адмирал сумел защитить приморские города Англии от французского флота и даже сам начал захватывать французские суда, Маргарита обвинила его в пиратстве и хотела лишить почетной должности. Но Уорвик категорически отказался повиноваться ей, заявив, что получил свой титул не из рук ее величества, а по воле парламента и народа.

Теперь же он возглавил оппозицию. Королева страшилась Уорвика, и следствием этого стали несколько неудачных покушений на графа, а за ними – льстивые и заманчивые предложения. Однако граф имел свои представления о чести. Он редко клялся, но, ежели это случалось, не позволял себе нарушать слово. И хотя предложения королевы были заманчивы, Уорвик не пожелал покинуть стан Белой Розы. Как раз накануне битвы под Уэйкфилдом его старшая дочь Изабелла призналась, что любит Джорджа Йорка, и перед самым боем Джордж и Изабелла обвенчались.

Но битва была проиграна, Ричард Йорк казнен, а Уорвик, вынужденный покинуть Лондон, отправился на окраину королевства. И здесь его нагнало страшное известие. Его отец, престарелый лорд Солсбери, был также казнен по приказу королевы, и голова его была выставлена на городских воротах рядом с головой герцога Ричарда. Уорвик был хорошим сыном, и это известие потрясло его. В присутствии многих рыцарей он поклялся, что отомстит за смерть отца, сбросит с престола его убийц и возведет на трон старшего сына казненного герцога Йоркского – Эдуарда.

Эта же клятва, записанная и скрепленная печатью, была отослана в Лондон, к королевскому двору. Королева, скрывая охвативший ее ужас, со смехом бросила прочитанное послание в камин.

– Вы слыхали? Наш граф Уорвик решил стать делателем королей!

Маргарита смеялась, льстиво смеялись и придворные. О, если бы эта неугомонная женщина могла знать, что ее слова окажутся пророческими и прозвище «Делатель Королей» навеки пристанет к Ричарду Невилю, графу Уорвику!

Пока в Лондоне веселились, перемежая празднества казнями захваченных в плен йоркистов, Уорвик и Йорки не дремали. Под знамена Белой Розы вновь стеклось до 25 тысяч воинов – по тем временам немалая сила. К тому же к ним примкнуло немало приверженцев Алой Розы, обманутых лживыми посулами Ланкастеров.

Сторонники Белой Розы собрались в Херефордшире, чтобы выработать план действий. Во главе объединенных сил, и это было очевидно, должен был встать Ричард Невиль, граф Уорвик. Он был уверен в успехе, так как обстоятельно взвесил все «за» и «против». А поскольку именно его меч прокладывал Эдуарду дорогу к трону, то скрываемое доселе честолюбие графа вырвалось наружу, и он предъявил последнему свои условия. Он, Ричард Невиль, должен стать негласным правителем королевства при Эдуарде, который обязан советоваться с ним во всем, ничего самостоятельно не предпринимая. К тому же, если Йоркская династия взойдет на трон, он не прочь стать еще ближе к новому королевскому дому. Конечно, зря, поддавшись настояниям старшей дочери, он поспешил выдать ее за Джорджа. Она вполне подошла бы и для Эдуарда. Но это поправимо, ибо его младшая дочь, любимица Анна, еще не замужем. Несмотря на то что девочке едва исполнилось шесть лет, в те времена такие союзы, заключаемые из династических соображений, были самым обычным делом. Поэтому никто не удивился, когда рослый, широкоплечий юноша обручился с малюткой Анной Невиль: они должны были оставаться женихом и невестой до тех пор, пока Анна не сможет выполнять свои супружеские обязанности.

После торжественного обручения войска Уорвика и Эдуарда двинулись навстречу уже спешившим к ним полкам Алой Розы.

В разгар снежной бури на равнине меж Таунтоном и Секстоном, в восьми часах пути от города Йорка, сошлись два войска. И была сеча, когда свет клинка прорезает мрак подобно молнии, а кони втаптывают в снежную кашу стонущих от боли раненых. Войска Ланкастеров, перед этим одержавшие столь великолепную победу, дрогнули. Уорвик показал себя во всем великолепии. Словно птица носился он по полю боя, подбадривая воинов могучим кличем.

– Медведь сорвался с цепи! – вопили рыцари Генриха и Маргариты, едва завидев его стяг со вздыбленным медведем, и, бросая оружие, скакали прочь.

В тот день, 12 марта 1461 года от Рождества Христова, войска Алой Розы были разбиты наголову, и, как говорят хронисты, свыше восьми тысяч сторонников этой партии полегло на поле боя. Генрих VI и Маргарита, едва ускользнув от плена, бежали с наследником в Шотландию просить помощи у короля Иакова, которому обещали уступить город Бервик на англо-шотландской границе. Но юный шотландский король, занятый борьбой с собственной знатью, сам нуждался в поддержке и почти ничем не мог помочь изгнанникам. Все, что он мог сделать, это приютить их в Холирудском замке, своем наследном владении.

Победители вступили в Лондон, где Эдуард Йоркский был коронован в Вестминстерском аббатстве и отныне стал титуловаться его величеством королем Эдуардом IV. В последующие три года страной фактически правил Уорвик. Делатель Королей, с его воинским опытом и тактикой политика, был необходим молодому правителю. Именно он сумел укротить смуту в стране и навести порядок в тот час, когда Эдуард пожинал плоды своего высокого положения: пиры, турниры, зрелища чередовались одно за другим. Большой любитель красивых женщин, увеселений и кутежей, он поначалу не чинил препятствий действиям Делателя Королей, довольствуясь тем, что править означает лишь принимать почести и не отказывать себе ни в чем.

Но Эдуард не был так покладист, как казалось на первый взгляд. Пользуясь частыми отлучками Уорвика, он стал выходить из-под опеки Делателя Королей. Орленок подрос и норовил занять место старого орла.

Однако первая крупная размолвка между ними произошла, когда Эдуард дал согласие на брак своей сестры Маргариты с герцогом Бургундским Карлом Смелым, оказавшим ему в свое время поддержку в борьбе с Ланкастерами.

Дело в том, что Уорвик ратовал за союз с французским королем Людовиком Валуа и стремился скрепить его браком Маргариты. В Англию уже прибыли послы из Франции, когда граф внезапно вынужден был отлучиться из Лондона. Эдуард без промедления воспользовался его отъездом, чтобы выдать свою сестру за Карла Бургундского, противника короля Людовика. Когда Уорвик вернулся и узнал обо всем, он пришел в ярость и в присутствии двора отчитал короля. Однако обычно покорный, полупьяный Эдуард вдруг вспыхнул и вынудил замолчать Делателя Королей, потребовав, чтобы последний не забывал, что он не более чем его вассал. Эта вспышка ошеломила Уорвика, но он смирился. К тому же Эдуарда поддерживали его братья: Джордж, получивший из рук короля поместья и титул герцога Кларенса, и Ричард, ставший герцогом Глостерским. Йорки превращались в силу, способную противостоять грозному Делателю Королей. Теперь Уорвик все чаще вынужден был уступать, опасаясь расстроить брак короля с дочерью Анной.

Анна жила вдали от двора. Ее мать, леди Бьючем, умерла, когда девочке не было и двух лет от роду, и так вышло, что малютка воспитывалась не где-нибудь в монастыре или у знатных родичей, а сопровождала в походах отца. Позднее, когда династия Белой Розы взошла на престол и маленькая Анна стала невестой короля, она по-прежнему оставалась при графе. Уорвику по душе были ее дикие выходки и необузданный нрав. Она была его любимицей, маленькая дурнушка, столь отличавшаяся от красавицы старшей сестры. Делатель Королей понимал, что его любимице уготована несладкая участь в браке с таким волокитой, как Эдуард, и тому исподволь приучал дочь не предаваться беспочвенным мечтаниям, не склоняться под напором судьбы и в совершенстве владеть собой. Весьма странная для тех времен жизненная позиция, если учесть, что юных леди воспитывали в духе смирения и покорности своей участи.

Когда девочке исполнилось одиннадцать, ее дядья – епископ Йоркский и маркиз Монтегю – стали уговаривать Уорвика, чтобы он отдал Анну в какой-нибудь монастырь, где она получила бы приличествующее воспитание, а не носилась бы целыми днями в седле, не дралась с мальчишками на палках и не слушала похабные байки у солдатских костров. Уорвик согласился с их доводами, и царапающуюся и ревущую в голос девочку увезли в монастырь при аббатстве Киркхейм в Йоркшире.

Ее венценосный жених оказался большим ловеласом, бесчисленные любовные утехи Эдуарда чередовались с отчаянными дебошами и пьянством. Устраивались пышные и нелепые празднества, охоты или катания по Темзе с полуголыми девками, а к ночи снова откупоривались бочонки с вином, и захмелевший король со своими беспутными приближенными носился с факелами по ночному городу, пугая жителей и творя бесчинства.

Король Эдуард растрачивал себя в угаре такой беспутной жизни. От природы он был неглуп, но жажда развлечений была в нем сильнее всего, и голова его была полна застольными речами или любовными интригами, а вовсе не делами королевства.

Вся эта кутерьма вокруг Эдуарда вполне устраивала его братьев – Джорджа Кларенса и Ричарда Глостера. Они были очень разные, эти трое: рослый блондин, баловень судьбы Эдуард, кудрявый крепыш Кларенс и хромой, увечный, с черными как вороново крыло волосами Ричард. Они дружно противостояли Уорвику, но это был вынужденный союз волков против тигра, и Ричард Невиль ясно видел его слабость. Потому ему и удалось без труда привлечь на свою сторону Кларенса, мужа его старшей дочери – красавицы Изабеллы.

Обиженный судьбой Ричард Глостер – горбатый, с перекошенными плечами, хромой, – презрев свои физические недостатки, сумел стать одним из искуснейших фехтовальщиков и наездников и выучился довольно сносно танцевать. Ричард был образован, умен и обходителен: легкой шуткой, ловкой фразой он умел развеселить любое общество, придумать новое развлечение для двора и вместе с тем обвести вокруг пальца, сделать посмешищем любого, кто пришелся ему не по вкусу. Странным образом именно этот веселый, незлобивый юноша брался за самые щекотливые поручения короля: спускался в подвалы тюрем, присутствовал при пытках, вырывая у несчастных жертв признания. Словно два разных человека жили в несовершенном теле брата короля: один – забавник и весельчак, другой – мрачный угрюмец, испытывающий наслаждение при виде пыток и казней. Тем не менее Эдуард доверял Ричарду куда больше, чем Кларенсу. Уорвик же откровенно ненавидел младшего Йорка.

А тем временем изгнанный король Генрих, вдохновляемый своей неукротимой супругой, предпринимает энергичные попытки вернуть себе корону: восстанавливает потрепанные силы Алой Розы, набирает сторонников среди шотландцев. Но – увы! – ему пришлось схлестнуться с самим Делателем Королей. Одно поражение следует за другим, в конце концов Генрих попадает в плен и на долгие годы становится узником Тауэра.

Казалось, партии Алой Розы пришла пора смириться. Генрих Ланкастер томился в неволе, но на свободе все еще оставались Маргарита Анжуйская и ее сын, малолетний Эдуард Уэльский. Не надеясь более на поддержку шотландцев, которые начали вести переговоры с Эдуардом IV, она ищет помощи на континенте. Вместе с сыном она отправляется во Францию, в Шинон, где в ту пору находился Людовик Валуа.

Людовик XI Французский был необыкновенным королем. В отличие от своих предшественников он опирался не на знать и духовенство, а на низшие сословия. Этот монарх яростно ненавидел феодальные вольности и стремился к единовластному управлению своей раздробленной страной. Лукавый и жестокий по натуре, Людовик, однако, свято веровал в свою миссию объединителя земель и не гнушался в борьбе с противниками никакими средствами. Его прозвали Лисом, и он словно стремился оправдать это прозвище. «Кто не умеет притворяться, тот не умеет царствовать!» – было его любимой поговоркой.

Поначалу казалось, что ему нет дела до беглой английской королевы. Лицемерно поскорбев о ее участи, он, однако, не спешил оказывать ей помощь. Но Маргарита не ошиблась в своих расчетах. Людовик не был заинтересован в усилении Йорков из опасения, что они восстановят былое военное могущество Англии. Кроме того, его не устраивало, что новый король Англии поддерживает герцога Бургундского в его спорах с Францией. Дом Йорков был для французского монарха серьезной помехой, тогда как, окажись на троне слабовольный Генрих VI и королева-француженка, он был бы спокоен за тылы. К тому же Маргарита обещала Людовику множество военных и торговых привилегий, и тот в конце концов согласился оказать Ланкастерам помощь деньгами и военными силами; однако, сославшись на тяжелое положение самой Франции, попросил выждать.

Это ожидание продолжалось целых семь лет. Сын Маргариты вырос во Франции и, если бы не пламенные речи его матери о том, что за морем их ждет трон, давно бы смирился с положением принца-изгнанника.

А в Англии, узнав, что Маргарита Анжуйская с наследником готовится за морем продолжить борьбу, подняли голову старые приверженцы Алой Розы. Король Эдуард ясно сознавал, что единственный, кто в состоянии навести порядок в стране, – это Ричард Невиль. Смирив гордыню, он шел на все новые уступки графу, и тот, словно опытный всадник, натянув поводья, укрощал смуту и держал Англию в узде до новых проявлений своеволия Эдуарда. Но снова занималось пламя бессмысленных мятежей, страна бурлила, и молодой монарх вновь и вновь вынужден был отправляться на поклон к Делателю Королей. Создавалось впечатление, что Уорвик рассчетливо манипулирует действиями ланкастерцев и йоркистов.

Надо ли говорить, в каком напряжении находился король! С одной стороны, постоянная угроза возвращения королевы-изгнанницы, с другой – сумрачная тень всемогущего Делателя Королей. Эдуард находил утешение только в кругу своих многочисленных фаворитов да в доброй чаше.

Однажды горбун Ричард, возвращаясь с королем с ранней мессы, как бы вскользь обронил:

– Вы слышали, ваше величество, поговаривают, что взбесившаяся Маргарита готова заложить Людовику Французскому Кале? Лис может клюнуть на это. Не послать ли нам к нему нашего Уорвика? Он-то всегда ладил с Валуа, может, из этого и выйдет толк.

Эдуард замер. Перед ним внезапно открылась возможность одним махом убить двух зайцев: уладить вопрос с Ланкастерами и хоть на время удалить Уорвика.

На ближайшем заседании парламента Эдуард завел речь о необходимости отправить во Францию посольство, чтобы разобраться в сложившейся ситуации и припугнуть Людовика открытым военным выступлением против него в союзе с Бургундией, ежели он попытается оказать Ланкастерам поддержку. Говоря о кандидатуре посла, он подчеркнул, что это должен быть человек популярный и пользующийся значительным влиянием в Англии, чье слово имело бы вес и за морем, причем, учитывая коварный и непредсказуемый характер Людовика Валуа, следует иметь в виду, что посланник должен быть безраздельно предан дому Йорков. Эдуард все обставил таким образом, что выбор мог пасть только на Уорвика, и, когда решение было принято, впервые за долгое время вздохнул с облегчением.

Граф спокойно принял решение парламента, так как никто лучше его не мог знать, насколько нежелателен для Англии союз Людовика с Маргаритой Анжуйской. К тому же Эдуард не колеблясь обещал, что по возвращении Уорвика с континента немедленно обвенчается с леди Анной.

Граф отбыл, и вести, которые доходили из Франции, казались утешительными. Людовик благосклонно отнесся к предложению Англии. Все шло как нельзя лучше, пока события не приняли новый оборот…

В один из дней в Лондон ко двору короля явилась бедная просительница. Ее супруг, Джон Грэй, сражался на стороне Ланкастеров, и теперь, когда к власти пришли Йорки, большая часть его владений была конфискована короной. Прежнему владельцу были оставлены лишь жалкий клочок земли да развалины старого замка. Когда же Джон Грэй, измученный ранами и горем, отошел в лучший мир, у его вдовы, леди Элизабет Грэй, и двух малолетних сыновей сэра Джона почти ничего не осталось. Тогда, уповая лишь на великодушие монарха, она отправилась в столицу, дабы броситься к ногам победителя и выпросить хоть какой-то надел земли или вспомоществование для своих детей. Неизвестно, вышло бы что-либо из этой затеи леди Элизабет или ее, как и множество других просителей, прогнали бы прочь, если бы на нее не обратил внимание герцог Кларенс. Красота этой женщины поразила его. Его царственный брат как раз в это время не имел дамы сердца, – более того, чувствуя себя обязанным Уорвику, Эдуард начал всерьез задумываться о браке с Анной Невиль. Короля необходимо было отвлечь от этих мыслей, и леди Элизабет явилась как раз вовремя.

Элизабет Грэй была представлена ко двору, и Эдуард, увидев ее, позабыл обо всем на свете, буквально потерял голову. Но, как ни странно, красавица заупрямилась. Она решительно не желала становиться очередной наложницей Эдуарда. До короля, кипящего бессильной яростью, окольным путем дошел слух, что у него есть счастливый соперник – некий Филип Майсгрейв, рыцарь с англо-шотландского Порубежья, который все эти годы был преданным сторонником Белой Розы и которого еще старый Ричард Йоркский весьма высоко ценил. Узнал король также и о том, что леди Элизабет по окончании срока траура намерена соединиться с Майсгрейвом и стать хозяйкой в его замке.

Каких только заманчивых предложений не делал упрямой красавице Эдуард Йорк, какие только права и привилегии не предлагал! Он развлекал ее охотой, пышными пирами, дарил немыслимо дорогие подарки. Наконец, когда король пообещал устроить ее сыновьям выгодные браки, неприступная леди заколебалась. Жизнь короля озарилась светом надежды.

Все рухнуло в тот день, когда ко двору прибыл этот захолустный Филип Майсгрейв. Едва услышав об этом, Элизабет не стала более раздумывать и ответила Эдуарду решительным отказом. И тогда король, вне себя от тоски и желания, вскричал:

– Скажите, жестокосердная, ежели я украшу вашу голову короной, вы и тогда станете отталкивать меня?

Леди Элизабет растерялась:

– О чем вы, государь?

Но его уже ничто не могло остановить.

– Бетт, ведь ты не откажешься разделить со мной трон и ложе? Подумай! Дети твои поднимутся так высоко, насколько это возможно, а ты, гордая и великолепная, станешь властительницей королевства! Тебя будут боготворить и славить, преклоняя колени.

И она сдалась. Король, воспламененный этой идеей, умело разжигал ее честолюбие, не слушая упреков своей матери, герцогини Йоркской, уговоров братьев и ближайших сторонников и советов духовенства.

Они обвенчались тайно и спешно. Об Анне Невиль Эдуард, разумеется, и думать забыл.

Трезвый ум и воля новой королевы оказали благотворное влияние на Эдуарда. Он отказался от кутежей и погрузился в дела королевства. Однако такое положение вещей не устраивало честолюбивых братьев Эдуарда. И ежели хитрый и терпеливый Ричард помалкивал, то Джордж не был столь терпелив. Ведь с этим браком рухнули все его надежды на трон. Он поспешно покинул королевство и отправился во Францию, чтобы обо всем поведать Делателю Королей.

Узнав, что человек, которого он возвел на трон, отплатил ему черной неблагодарностью, Уорвик вознегодовал и, смирив гордость, к радости Людовика Валуа, вступил в переговоры со своим старым врагом – Маргаритой Анжуйской…

Но что же стало с Анной Невиль, этой девочкой, предназначенной в жены королю островной державы? Здесь события, пролетевшие стрелой на наших глазах, замедляют свой бег…

1. Рыцарский турнир

Элизабет Грэй быстро освоилась с новой ролью. Прирожденный ум и рассудительность удерживали ее от того, чтобы кичиться своим положением, вызывая тем самым негодование соотечественников, привыкших к королевам-иноземкам. Вместе с тем Элизабет обладала тонким искусством польстить, а самых ярых своих противников она сумела либо задобрить богатыми дарами, либо умиротворить, а иных и припугнуть. К тому же, чтобы создать себе опору, она старалась приблизить ко двору своих родственников и, ластясь к Эдуарду, добивалась для них титулов, должностей и земель. В этом был резон – новая знать будет куда более верна, нежели старые аристократические роды, и таким образом многочисленные Вудвили и Грэй прочно обосновались при дворе, оберегая интересы королевы и ее царственного супруга.

Вскоре после свадьбы Элизабет забеременела и незадолго до Рождества подарила Эдуарду дочь, которую также назвали Элизабет. Девочка родилась в Йорке, жители которого особенно чтили королей из этой династии. В честь новорожденной принцессы были устроены великолепные празднества. Пиршества, балы, охота сменяли друг друга. По вечерам в городе жгли праздничные огни, а из королевских погребов выкатывали дубовые бочки эля для бесплатного угощения всех желающих. Венцом празднеств должен был стать великолепный турнир, на котором английские и иноземные рыцари собирались явить свое воинское искусство и доблесть.

День для турнира был назначен в последних числах февраля, когда установилась мягкая и сухая погода. На поле перед воротами Сент-Мэри-Джуниор было устроено ристалище. По обеим сторонам поля установили помосты и амфитеатры с ложами, которые могли вместить множество зрителей. Между ними оставалось значительное пространство, огороженное частоколом, – арена, на которой должны были происходить поединки.

За день до турнира по городу и его окрестностям носились разряженные, как райские птицы, герольды, дуя в посеребренные трубы и призывая всех желающих поспешить на рыцарские игрища.

В тот же вечер окна и балконы домов в Йорке украсились коврами и флагами, а на перекрестках жгли костры, вокруг которых веселились и плясали толпы гуляк, ибо король приказал угостить их вином из своих подвалов, и теперь бродяги пили за здоровье своего монарха и за победу на турнире английского оружия.

Едва только первые лучи солнца позолотили небосвод, толпы зрителей двинулись в сторону ристалища. Хорошо вооруженный отряд городской стражи всю ночь охранял арену, и при утреннем освещении глазам горожан предстало ослепительное зрелище. Трибуны были выкрашены в самые яркие цвета, а скамьи для знати выстланы коврами и пестрыми подушками. Посередине одной из трибун возвышался резной помост с балдахином. Сюда еще на рассвете привезли и установили кресла, в которых предстояло восседать королю и королеве. Для горожан и простолюдинов отводилось пространство вокруг арены, а те, кто был в состоянии заплатить, могли заполучить места в нижних ярусах амфитеатра. Беднота толпилась на склонах близлежащих холмов, а многие залезли на деревья вокруг арены, откуда все было видно как на ладони.

Ближе к полудню, когда маршалы и герольды заканчивали приготовления, из городских ворот показалась блистательная кавалькада и под приветственные крики собравшейся толпы направилась к ристалищу. Впереди бок о бок ехали царственные супруги – оба на белых конях, в алых бархатных мантиях с пышными горностаевыми оплечьями. За ними на таком же белом скакуне следовал младший брат короля принц Глостер, а далее – благородные лорды и леди, фрейлины, пажи, конюшие.

Легкой рысью приблизившись к отведенной ему ложе, король сдержал коня, едва не подняв его на дыбы, и, послав публике воздушный поцелуй, пружинисто соскочил с седла. Молодой король, одетый на бургундский манер в переливающийся бархатный камзол-упланд и в алую, под цвет мантии, шляпу-тюрбан, увитую алмазными нитями, радовал глаза англичан и в особенности англичанок.

Эдуард повернулся к королеве и протянул ей руку, помогая сойти с лошади.

– Взгляните, сколько народу, моя королева! И все славят нас с вами.

Эдуард знал, что его красивая, самоуверенная улыбка неотразима. Держался он несколько надменно и вызывающе, но в целом облик его располагал к себе. «Шесть футов мужской красоты», – говорили о нем современники. И в самом деле – несмотря на то что в последнее время он заметно пополнел, трудно было найти человека, на чей взгляд Эдуард не выглядел бы притягательно. Сильный, плечистый, с серыми выразительными глазами и чувственным, почти женским ртом. Однако лишь на первый взгляд венценосец казался бодрым и полным энергии. Землистая бледность проступала на его лице, изнуренном государственными заботами и разгулом. И хотя по-прежнему ослепительно сверкали в улыбке крупные белоснежные зубы и отливали медью длинные волосы, глубокие морщины уже бороздили кожу у глаз, а их белки отдавали желтизной.

Рядом с ним королева Элизабет казалась цветущей яблоней. Ее уверенные грациозные движения приковывали к себе все взгляды. Легкая вуаль ниспадала с ее головного убора. Лицо королевы было нежным, с чуть смуглой бархатистой кожей, точеным носом, бледными, изящно очерченными губами. Элизабет была блондинкой с чудесными золотыми кудрями, природа наградила ее глубокими черными глазами – мечтательными глазами лани. Такой контраст придавал ее лицу особую яркость – от него трудно было оторвать взгляд. Она не была слишком высокой, но, дав жизнь уже третьему ребенку, оставалась тонкой и гибкой в талии, в то время как плечи, грудь и бедра королевы были приятно округлы.

Держа Элизабет за кончики пальцев и высоко подняв ее руку, Эдуард торжественно повел ее к помосту. Рядом с ними на кресле пониже устроился горбун Ричард Глостер. Голова калеки неуклюже сидела между могучих плеч – у него были крупные, но правильные черты лица, тонкая смуглая кожа и иссиня-черные прямые волосы. Пожалуй, несколько подкачал тонкогубый рот, то и дело кривящийся саркастической усмешкой, зато темные глаза светились умом и волей. Несмотря на свое телесное уродство, Ричард любил яркие цвета, и сейчас на нем было богатое одеяние из зеленой парчи, плащ на бобровом меху, на груди покоилась тяжелая золотая цепь, усыпанная рубинами в виде звезд, пальцы были усыпаны перстнями и на запястьях сверкали украшения. Модные алые башмаки с длинными узкими носами были сплошь расшиты жемчугом. Вся эта вызывающая роскошь словно была призвана подчеркнуть – Ричард брат государя, а вовсе не придворный шут-калека.

Наконец все заняли места: нарядные дамы в своих замысловатых головных уборах, кавалеры с золотыми цепями на груди, кудрявые пажи в пестрых беретах. Повсюду шелестели дорогие ткани, позвякивали массивные украшения, колыхались на легком ветру перья и вуали.

Ричард Глостер энергично потер руки и осведомился у брата, долго ли можно тянуть с открытием турнира. Эдуард улыбнулся его нетерпению и небрежно взмахнул рукой. Тотчас, трубя как можно громче, на арене появились десять герольдов в алых одеждах на покрытых алыми попонами лошадях. Достигнув середины поля, они остановились, и наступила тишина. Один из герольдов не спеша развернул свиток и провозгласил, что сегодня, 27 февраля 1470 года от Рождества Христова, на лугу перед славным городом Йорком английские рыцари сойдутся в поединке с бургундскими рыцарями во славу английского оружия и во имя королевы и прекрасных дам. После этого герольд стал выкликать имена участников турнира. Сначала он перечислил бургундцев. Это были прославленные воины. Первым на арену выехал канцлер Карла Смелого, благородный граф де Кревкер де Корде – высокий, могучий рыцарь в черных с золотой насечкой латах. Он сидел на крупном сизо-вороном коне, голова и грудь которого были закованы в сталь, а бархатная попона касалась соболиной опушкой земли.

За ним следовал состоявший при дворе Карла Смелого принц Савойский Жак. Его доспехи были украшены золотом еще богаче, чем вооружение Кревкера, а конь так же черен, как и пышный плюмаж на шлеме его хозяина.

Затем герольд выкликнул барона Пенсиля де Ривьера и еще двоих, не столь известных в Англии, но уже прославившихся по ту сторону Ла-Манша рыцарей – Антуана де Курси и Людовика де Бов.

Когда рыцари со своими оруженосцами выстроились в ряд, обнаружилось, что все они в своем черном убранстве различимы лишь яркими гербами на щитах, причем в верхнем углу щитов помещался символ Бургундии – крест Святого Андре, а все остальное поле занимали изображения родовых гербов.

Затем герольд-глашатай назвал тех, кто станет соперничать с бургундцами. Едва прозвучали имена первых трех, как трибуны одобрительно загудели:

– О, эти скоро справятся с бургундцами! Нечего было и выставлять пятнадцать воинов. Многие останутся не у дел.

– Ну что ж, тогда они выйдут в поединке друг против друга.

Меж тем рыцари-англичане выезжали с противоположного конца ристалища и выстраивались напротив бургундцев. Здесь был цвет английского рыцарства, но в отличие от бургундцев, загодя готовившихся к турниру, английские бойцы были на разномастных конях. Собравшись вместе, они являли собой живописное зрелище. Едва кто-либо из них появлялся в воротах, зрители взрывались восторженными криками и аплодисментами.

Наконец все участники выстроились в центре арены, и герольды призвали зрителей к тишине, а затем глашатай прокричал, что бургундцы готовы сражаться с любым из пятнадцати воинов, выступивших против них, и зачитал правила турнира, где говорилось, что оружие должно быть затуплено, что нельзя поражать противника ударом ниже щита, а также ранить или убивать его коня.

– А по завершении поединков, – читал далее глашатай, – победитель из рук самой королевы получит чистого золота нагрудный ковчежец, в котором хранится бесценная частица животворящего Креста, на котором был распят сам Спаситель!

После этого герольды вереницей покинули арену. Разъехались и рыцари, причем бургундцы направились в северные ворота ристалища, а англичане – в южные. Зрители оживленно шумели, многие заключали пари.

И вот раздался глас трубы, призвавший к тишине. С северной стороны на арену легкой рысью выехал бургундец и остановился, призывно трубя в рог и бросая вызов любому из англичан сразиться с ним. Глашатаи прокричали имя первого бойца:

– Барон Пенсиль де Ривьер!

Зрители, затаив дыхание, следили, кто же откликнется на вызов.

Герцог Глостер, вокруг которого толпилась знать, любезно пояснил:

– Этот сэр Пенсиль неплохой боец. Он ярый враг французского короля и вынужден был бежать из Франции и просить защиты и покровительства у герцога Карла. Однако взгляните, вот и его противник!

В противоположном конце арены появился рыцарь на мускулистом рыжем коне, покрытом ярко вышитой попоной. Блистали богатые доспехи, развевался пышный плюмаж. Горделиво прогарцевав, он занял позицию напротив бургундца.

– Сэр Уильям, благородный граф Стемплтон, воитель под знаком Пеликана. Девиз его…

Но последних слов уже нельзя было разобрать из-за рева толпы. Ведь это был северянин, их земляк, родовитый и грозный феодал.

– Да пошлет небо удачу тебе, наш добрый северный граф!

– Куда бургундцу до нашего лорда!

– Ура! Да здравствует благородный Стемплтон!

Рыцари опустили забрала и по второму звуку трубы взяли копья наперевес. С третьим они дали шпоры коням и бешеным аллюром понеслись навстречу друг другу.

Несколько мгновений над ристалищем зависла напряженная тишина. Гулкий удар – и возглас возмущения потряс трибуны. От удара бургундца граф Стемплтон вылетел из седла и, громыхая доспехами, покатился по земле. Его конь с неистовым ржанием продолжал скакать до конца арены. Отныне он принадлежал Пенсилю де Ривьеру. Победитель, выдержавший могучий удар, с высоко поднятым копьем пронесся вдоль трибун. Ему аплодировали, однако большинство зрителей досадовали из-за поражения своего земляка, которого уносили с поля оруженосцы.

Однако их ждало еще большее разочарование, когда за первым поединком последовали еще три и все они завершились поражением англичан. Турнир едва успел начаться – и такой разгром! Поэтому все взгляды с надеждой устремлялись на каждого нового бойца, появлявшегося на ристалище: уж сейчас-то удача улыбнется англичанину. Однако эти черные бургундцы вновь и вновь, словно шутя, выбивали из седла тех, кого Англия сочла достойнейшими ратными мужами.

Пятым из числа бургундцев выступил на поле гордый граф Кревкер.

– О, этот одолеет любого! – воскликнул герцог Глостер. – Я даже не знаю, найдется ли в Англии воин, который может на равных схватиться с ним.

На этот раз рыцари-англичане долго совещались, пока наконец не выставили бойца. Им оказался Энтони Вудвиль, граф Риверс – родной брат королевы Элизабет. Получив титул только благодаря браку старшей сестры, он вскоре освоился при дворе, вел себя дерзко и надменно, однако был предан дому Йорков и слепо повиновался королю. Сейчас граф восседал на белоснежном коне и, горяча его, приветствовал зрителей. Доспехи миланской работы с золоченым, сверкавшим на солнце шлемом, увенчанным плюмажем из белоснежных страусовых перьев, слепили глаза.

Однако Ричард-горбун только выругался, завидев его:

– Нашли, кого выставить против Кревкера! Хотя, пожалуй, этот дурень напросился сам. Клянусь Распятием, родичи королевы слишком высокого мнения о себе! Впрочем, скоро мы увидим, как славный Энтони Вудвиль вылетит из седла и позволит нам полюбоваться, как его поволокут с поля оруженосцы.

Ричард говорил все это с улыбкой, обращаясь к дамам и вельможам, однако слова его были предназначены исключительно для ушей Элизабет. При дворе знали о скрытой, непримиримой вражде между супругой короля и его братом. Ричард не мог простить ей влияния на Эдуарда, ее неустанного стремления заполнить двор своими родственниками, ее внезапного возвышения из самых низов. И хотя он оставался всегда предупредителен и любезен, Элизабет ни на миг не сомневалась, что Ричард ее ненавидит. Так и сейчас – казалось, она не расслышала слов Ричарда, но вспыхнувший румянец невольно выдал ее гнев. Заметив это, Эдуард решил вступиться за молодого Риверса:

– Ты не прав, Дик. Благородный Риверс, будучи почти ребенком, уже сражался за нашу победу и, несмотря на возраст, говорят, явил чудеса отваги. Поэтому я надеюсь, что он покажет себя сейчас достойным противником.

– Дай-то Бог, братец. Однако о боевых заслугах славного Энтони заговорили лишь тогда, когда он стал графом Риверсом. А раньше до меня доходили только безусловно ложные слухи о его посредственности и неудачливости в ратных делах. Но я не верю этой гнусной клевете, хотя постараюсь не принять близко к сердцу новое поражение соотечественников.

И Ричард глубоко вздохнул, разведя руками.

Он оказался прав. Кревкер с удивительной легкостью вышиб из седла брата королевы. К тому же несчастный Риверс зацепился новомодной гнутой шпорой за стремя, и конь волок его через всю арену, пока оруженосцы не поймали его в самом конце ристалища.

– Бедный, бедный Энтони, – грустно заметил Глостер, но глаза его удовлетворенно блестели. – Может быть, он и не так глуп, как мне казалось. Пасть от удара рыцарственного канцлера де Кревкера почетно даже для брата королевы.

Элизабет резко обернулась.

– Милорд Глостер, а отчего это вы, такой прославленный боец, не решились выступить в состязании, в котором рискнул постоять за честь английского оружия даже столь скромный воин, как Энтони Вудвиль?

Ричард мягко улыбнулся в ответ:

– Мне слишком дорога честь английского оружия, чтобы пятнать ее ради забавы, как поступает некий хвастливый граф на этом турнире.

Ричард имел право говорить так. Слава о нем, как о непревзойденном мастере конного боя, шла далеко.

Королева пожала плечами и повернулась к супругу:

– Боюсь, ваш брат, государь, злится на Риверса по другой причине. И воинская слава тут ни при чем. Добрый Дик просто не может простить Энтони то, что именно ему отдала предпочтение красавица Элеонора Скелс.

Это было прямое оскорбление. О неудачном сватовстве Глостера к юной Элеоноре осмеливались говорить только шепотом. Придворные испуганно примолкли. Но никто никогда не видел Ричарда в гневе.

– Что поделаешь, моя королева, – грустно улыбнулся он. – Не все женщины под небесами веселой Англии настолько благоразумны, чтобы отказываться от любви ради королевской крови.

После этих слов водворилась тишина. При дворе опасно было даже намекать на былые отношения между королем и леди Элизабет. Эдуард при этом впадал в бешенство и мог учинить любую жестокость. И хотя его прежний соперник Филип Майсгрейв находился при дворе, и хотя королева сама сосватала ему богатую наследницу из рода Перси, – все равно Эдуард ревновал, ревновал бешено, как истеричный ребенок, а любое напоминание о старом звучало для него оскорблением, равносильным пощечине. И сейчас эта пощечина была нанесена ему младшим братом. Лицо Эдуарда стало белее горностаевого меха на его плечах. Он медленно повернулся к Глостеру. Никто не ведал, что сейчас может произойти, и никто уже не следил за ристалищем, на котором ожидал своего соперника бургундец Людовик де Бов.

И тут глашатай выкрикнул имя, от которого вздрогнули все, кто в этот момент находился под королевским навесом.

– Благородный сэр Филип Майсгрейв, воитель под знаком Бурого Орла. Девиз рыцаря – «Сильный в полете».

Зрители приветствовали сэра Филипа. Он был шестым из англичан, выезжавших сегодня на траву ристалища. Пятеро потерпели поражение.

Едва сэр Майсгрейв появился на поле, внимание короля, королевы, Глостера и толпы окружавшей их знати оказалось прикованным к нему. Рыцарь не спеша ехал вдоль трибун. Под ним медленно, почти лениво, выступал высокий гнедой жеребец, укрытый длинной попоной, отделанной серебристыми кистями. Латы рыцаря отличались благородной простотой, но были прекрасной работы. Опущенное забрало скрывало его лицо, а шлем венчали темно-коричневые длинные перья.

– Ваш протеже, королева, – процедил король.

Это было действительно так. Когда выбирали достойнейших бойцов, королева отдала свой голос за Бурого Орла. Глядя прямо в глаза Эдуарду, она твердо заявила, что всем жителям Чевиотских гор и по ту и по эту сторону англо-шотландской границы известно, какой великолепный воин сэр Майсгрейв. Весь Нортумберленд был наслышан о его доблести, и просьба королевы была исполнена.

По первому зову труб рыцари заняли боевую позицию. Второй сигнал заставил их напрячься. Но едва раздался третий, как оба противника, сжав бока коней и отпустив поводья, сорвались с места. Набирая скорость, они понеслись навстречу друг другу, чтобы сойтись в самом центре ристалища.

В следующий миг слитный вопль потряс трибуны. Людовик де Бов был опытным бойцом. Его удар, нанесенный по всем правилам, пришелся прямо в щит Майсгрейва и был так силен, что тот треснул. Но в то же мгновение он получил от английского рыцаря столь мощный удар копьем в голову, что мир вокруг него вспыхнул алым пламенем, и, взмахнув руками, бургундец вылетел из седла. Филип Майсгрейв проскакал дальше.

Волна восторга захлестнула зрителей. На трибунах неистово кричали, свистели, в воздух взлетали шапки и колпаки. Простолюдины плакали и обнимались. Это была первая победа, особенно желанная после стольких разочарований.

Рыцарь кружил по арене, осыпаемый цветами. Он опустил копье, приветствуя дам, но не поднял забрала. Наконец он покинул ристалище, предоставив возможность вступить в сражение следующему бойцу.

Тот же порыв охватил и знать. Лорды, духовенство, придворные шумели, топали ногами и аплодировали так же, как и простолюдины. Сам король в первый миг не удержался и, вскочив с кресла, зааплодировал.

Ричард Глостер кричал:

– Браво, Бурый Орел! Браво, сэр Филип!

Элизабет счастливо улыбалась – все разрешилось так просто. Повернувшись к мужу, она сказала:

– Нэд, я так люблю, когда ты смеешься!

Король поцеловал ее ладонь. А Ричард-горбун вновь кричал:

– Да здравствует Филип Майсгрейв! Да сопутствует тебе удача в бою и в любви, герой!

Ричард был весел. Но Бог весть почему улыбка покинула уста короля. Откинувшись в кресле, он подал знак распорядителю турнира, чтобы состязания продолжались.

Вновь зазвучала медь, заглушая людской гомон. И хотя зрители еще горячились, обсуждая на редкость красивый поединок, однако многие уже с нетерпением поворачивались к арене, ожидая новых игрищ.

Рыцари-бургундцы толпились у северных ворот. Теперь их было четверо, и они были явно обескуражены победой неизвестного им рыцаря. Посоветовавшись, они выслали на арену непобедимого графа Кревкера. Сейчас им нужна была только победа, чтобы хоть как-то умерить пыл англичан.

Зрители, затаив дыхание, следили, кто же выйдет сражаться с бургундцем. Наконец английский рыцарь появился на арене. Это был оксфордширец Саймон Селден. Он считался превосходным бойцом, и недаром его пригласили издалека постоять за добрую старую Англию, невзирая на то, что еще совсем недавно он сражался за Ланкастеров. Но увы! Его, как и многих других, ожидало поражение. И хотя Кревкер пошатнулся в седле от его удара, сам Селден опрокинулся на круп коня, при этом потеряв стремя, а это считалось поражением.

Потом Жак Савойский, Пенсиль де Ривьер, Антуан де Курси и тот же Кревкер красиво, словно играючи, вывели из строя четверку англичан. Зрители приуныли. И хотя они аплодировали воинскому искусству гостей из-за моря, настроение упало. Долгожданный день вместо обещанной радости принес лишь чувство горечи и досады. Поговаривали, что, видно, упал воинский дух в старой Англии, раз не находится того, кто мог бы достойно проучить бургундцев. Впрочем, щадили Майсгрейва, ибо он один сегодня не ударил в грязь лицом. Сэр Филип стоял возле ворот, из которых выезжали его соотечественники. С ног до головы закованный в латы, он напоминал скорее статую из литой стали, нежели существо из плоти и крови. Насколько можно судить о человеке в доспехах, он был неплохо сложен: могучий в плечах, длинноногий, стройный в талии и бедрах. По правилам турнира Майсгрейв мог еще участвовать в состязаниях, и многие возлагали надежды на его выход. И когда рыцарь направился к своему коню и легко, словно не ощущая тяжести доспехов и не касаясь стремени, вскочил в седло, зрители довольно загалдели. Он выехал на ристалище в тот момент, когда у противоположной трибуны гарцевал, трубя в рог, Жак Савойский. На груди у сэра Филипа, дабы не стеснять движений, был подвешен щит с его гербом – парящий орел на лазурном поле. Ветер вздымал его плащ из коричневого бархата.

Герольды, протрубив, провозгласили имена бойцов, и они заняли предназначенные им места. Филипа Майсгрейва подбадривали:

– Покажи ему, Фил, чтоб не слишком зазнавался!

– Хоть ты проучи бургундцев!

– Благослови тебя Господь, голубчик!..

По сигналу рыцари понеслись навстречу друг другу, сшиблись на огромной скорости посередине арены, и вмиг выбитый из седла Жак Савойский кубарем покатился по земле.

Трибуны взорвались восторженными криками. Вторая победа! Бурый Орел великий боец!

Король покосился на супругу. Леди Элизабет улыбалась и хлопала в ладоши. Это выглядело естественным. Но Эдуард знал, какие чувства вызывают в женских сердцах победители, и в душе у него саднило.

Королева мгновенно перехватила взгляд супруга. Она давно научилась улавливать любые оттенки его состояния и теперь по вскользь брошенному взгляду, по изгибу капризных губ определила, что зрелище побед Майсгрейва отнюдь не радует короля. С невозмутимым видом Элизабет обратилась к супругу:

– Возлюбленный повелитель, вы только взгляните, как радуется победе Майсгрейва его жена, леди Мод.

Рукой в длинной перчатке она указала в сторону одной из трибун. Там, среди нарядных дам и девиц, стояла на скамье, чтобы лучше видеть, и бешено рукоплескала кареглазая молодая женщина в остроконечном головном уборе. Кружева обрамляли ее пухлые щеки, а рыжий мех шубки топорщился на животе – леди Мод ждала первенца.

– Не правда ли, я подыскала Филипу очаровательную супругу? – заметила Элизабет.

– Если не ошибаюсь, Майсгрейвы всегда были бедны, а теперь Бурый Орел получил в приданое и земли, и деньги, и породнился с могущественными Перси.

Королева засмеялась.

– Поистине так. Но разве Майсгрейв не заслужил награды? Он храбро сражался за Белую Розу.

Элизабет произнесла все это весело, ровным голосом, и это успокоило Эдуарда, который вновь принялся следить за ристалищем. Однако то, что там происходило, не смогло его порадовать. Казалось, что после каждой победы Майсгрейва бургундцы с новой силой сокрушают лучших из англичан. Король испытывал острое раздражение. Их было пятнадцать, лучших из лучших, тщательно отобранных для турнира. Однако накануне Кревкер, посмеиваясь, сказал, что он со своими соотечественниками готов помериться силами хоть со всей Англией. И хотя бургундцы действительно считались лучшими воинами в Европе, подобного разгрома никто не ожидал. Когда из пятнадцати англичан остались только двое, Эдуард вдруг рассвирепел:

– Клянусь Всевышним, Дик, не кажется ли тебе, что нам самим необходимо облачиться в доспехи и сразиться с бургундцами?

Холодный взгляд Глостера отрезвил его.

– Конечно, воля ваша, мой повелитель. Однако следует помнить, что Кревкер не только искушенный рыцарь, но и тонкий дипломат. Он никогда не решится повергнуть наземь родича и союзника своего герцога. Но, клянусь кровью Христовой, с кем бы я действительно хотел помериться силами, так это с Майсгрейвом. Кто бы мог подумать, Боже правый!.. Взгляните, этот Бурый Орел снова садится в седло!

В самом деле, на южной стороне ристалища показалась фигура конного рыцаря. Поняв, что Майсгрейв вновь собирается сражаться, зрители приветствовали его шквалом рукоплесканий.

На этот раз противником сэра Филипа оказался Пенсиль де Ривьер. Граф Кревкер сам рвался сразиться с рыцарем Бурого Орла, однако был черед сэра Пенсиля, и тот ни за что не желал его уступить.

Противники остановились друг против друга. Держась за стремя де Ривьера, Кревкер что-то настойчиво советовал ему. Тот кивал, но разнесся звук труб, и граф удалился. Опустив забрала, рыцари во весь опор понеслись навстречу друг другу и сшиблись, сцепившись древками копий. Сэр Филип, упершись ногами в стремена и слегка откинувшись в седле, даже не пошатнулся под натиском Пенсиля де Ривьера. Его же удар был столь силен, что бургундец выпустил копье. Конь бургундца, не устояв, рухнул на землю вместе с хозяином, и оба скрылись в облаке пыли.

Когда сэр Филип, ставший любимцем публики, покидал арену, он был весь усыпан лепестками цветов, а на острие его копья развевались шарфы, вуали и платки, которые восхищенные зрительницы, сорвав с себя, бросали победителю.

Следующим на ристалище выехал юный Антуан де Курси. Он был менее опытным бойцом, чем остальные бургундцы, и очень гордился тем, что сражался сегодня на равных с ними. Теперь же, подняв забрало, он со спокойным любопытством разглядывал остановившегося напротив него последнего из бойцов-англичан, еще не принимавшего сегодня участия в схватках.

Это был Мармадьюк Шенли, угрюмый барон из Нортгемптоншира. Он выехал на арену на могучем пегом коне, в испанских доспехах с золотой насечкой, с его шлема свисало дорогое павлинье перо. В прошлом барон попеременно сражался на стороне то Белой, то Алой Розы и, говорят, благодаря такой тактике сколотил немалое состояние. Но, как бы то ни было, он считался отменным воином, и сейчас ему предстояло показать свое искусство.

Зрители притихли, ожидая начала поединка, доносился только глухой топот и сдавленный храп коней. Наконец противники встретились. Молодой бургундец метил прямо в шлем барона, но тот чуть отклонился в седле и с такой силой поразил противника, что щит того разлетелся на куски. Удар пришелся в открывшийся корпус бургундца, острие копья пробило латы, подкольчужницу и вонзилось в грудь рыцаря. Взмахнув руками, тот с отчаянным воплем рухнул на траву.

Зрители повскакивали с мест. Поверженный рыцарь неподвижно лежал на арене. Из груди его торчал обломок копья. С трибун доносились разрозненные крики, рыдания женщин. Одна из фрейлин королевы, за которой, как поговаривали, ухаживал молодой бургундец, даже лишилась чувств. Мужчины спорили: одни говорили, что это просто случайность, каких немало бывает на турнирах; другие требовали проверить оружие барона Шенли; третьи считали, что хвастливым бургундцам досталось поделом. Несмотря на всеобщее смятение, большинство зрителей были довольны. Кровь, пролившаяся на турнире, придавала пряный привкус зрелищу.

Между тем маршалы турнира проверили копье сэра Мармадьюка и, убедившись, что оно затуплено как полагается, объявили происшедшее несчастной случайностью и, когда оруженосцы унесли бездыханное тело Антуана де Курси, дали знак продолжать состязания.

Как только волнение улеглось, герольды возвестили, что доблестный граф де Кревкер готов отстаивать честь Бургундии против двух английских рыцарей. Ему было предоставлено право самому выбрать, с кем сразиться.

Какое-то время Кревкер медлил. Он уже давно искал случая помериться силами с Филипом Майсгрейвом, ну а с Шенли просто хотел поквитаться за гибель молодого де Курси. Наконец граф сделал выбор. И когда отзвучали трубы, зрителям стало ясно, что сейчас произойдет поединок между Кревкером и их любимцем – Бурым Орлом.

Трибуны оживились, а оба рыцаря сменили коней и вооружились новыми копьями. Неожиданно воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в дальнем конце поля расплакался ребенок.

Какое-то время рыцари стояли совершенно неподвижно, затем тронули поводья, постепенно набирая скорость, и вот уже лошади несутся бешеным галопом. Удар!.. Долго потом будут рассказывать те, кому посчастливилось присутствовать на Йоркском турнире, как рыцари с грохотом сшиблись в центре арены, как их копья разлетелись в щепки до самых рукоятей, а кони взвились на дыбы, едва не рухнув и не подмяв под себя всадников. Однако оба бойца удержались в седлах и, справившись с лошадьми, разъехались в разные концы ристалища.

На трибунах бушевали страсти. Зрители ревели – кто от восторга, кто от досады. Их любимец Майсгрейв не победил, но что за поединок!

Рыцари с противоположных сторон ристалища пристально вглядывались друг в друга. Гордый граф был обескуражен, встретив такую мощь в своем противнике; Майсгрейв, в свою очередь, убедился, что недаром слава о непобедимости Кревкера достигла самых отдаленных уголков Европы.

Маршалы-распорядители не могли определить, кто же из сражавшихся выказал себя лучшим бойцом. Не в силах решить, на чьей стороне осталась победа, они послали пажа к королю с вопросом – не повторить ли поединок?

– Разумеется! – воскликнул Эдуард. Он пылал азартом, и ему не терпелось узнать, кто же в конце концов уступит.

Ричард Глостер наклонился к брату:

– Ваше величество, не приелись ли вам эти однообразные конные схватки? Прикажите, чтобы копья заменили. Мечи, палицы или же… – он выдержал паузу. – Пусть они сразятся на секирах…

Эдуард ухмыльнулся. Кому не ведомо, что боевая секира – излюбленное оружие графа, и владеет он ею безупречно. Не было случая, чтобы в бою на секирах он не показал себя подлинным виртуозом. Однако отдать такое распоряжение значило просто подыграть Кревкеру. Поэтому король промолчал, раздумывая. В душе он желал победы англичанину, но, с другой стороны, этот Майсгрейв раздражал его, и было бы досадно, если бы главный трофей достался именно ему. К тому же как политик он сознавал, что для дружбы с Бургундией лучше, чтобы канцлер Кревкер одержал верх.

– Пусть поединок продолжится на секирах! – решил он наконец.

Слова короля передали лордам-распорядителям, и через герольдов они объявили их во всеуслышание. Это было неожиданностью. Произошло некоторое смятение, но граф Кревкер, о чем-то напряженно размышлявший, внезапно поднял руку и попросил слова. К нему поспешили герольды, а когда они вернулись, лица их выражали совершенное недоумение.

– Граф Филипп де Кревкер де Корде отказывается продолжать борьбу и признает себя побежденным, – передали они.

Король, Глостер и придворные ошеломленно переглянулись.

– Клянусь мессой… Что это значит? – воскликнул Эдуард.

– Граф Кревкер полагает, что не сможет устоять в следующем поединке против Бурого Орла.

– Да, но секиры…

Не договорив, король растерянно поглядел на брата:

– Ведь он непобедим на секирах?..

Глостер пожал плечами:

– Возможно, Кревкер и в самом деле не рискует бороться против Майсгрейва… Но скорее всего этот бургундский петух сообразил, что мы идем ему навстречу и просто подсовываем победу.

Несколько мгновений Эдуард смотрел на брата, а затем лицо его вспыхнуло, и он опустил взгляд. Он снова пошел на поводу у Ричарда, пытался бесчестно подыграть Кревкеру! Граф – истинный рыцарь и, разумеется, отказался от обесцененной победы, от этой подачки, брошенной из королевской ложи. Глядя в землю, Эдуард глухо произнес:

– Что ж, объявите волю бургундца. Майсгрейв победил.

Когда смысл сказанного дошел до трибун, они загудели, как пчелиный рой. Кто изумленно хлопал себя по бокам, кто сокрушался, что лишен такого зрелища, как поединок на боевых секирах между столь блистательными противниками; были и такие, кто понял Кревкера – они рукоплескали графу. Но уже в следующий миг трибуны громогласно чествовали победителя турнира – Филипа Майсгрейва.

Эдуард также беззвучно похлопал. Он был недоволен. Порой он украдкой поглядывал на Элизабет, желая узнать, как она относится к триумфу северного рыцаря. Однако королева оставалась невозмутимой.

– Майсгрейв победил, – спокойно констатировала она. – Видите, государь, я была права в своем выборе.

В это время к королю с поклоном приблизился один из герольдов и доложил, что барон Шенли не удовлетворен исходом поединка и просит высочайшего разрешения вызвать на бой победителя.

Эдуард воспрянул духом:

– Да, да! Разумеется! Мы обязаны дать возможность помериться силами всем участникам рыцарских состязаний.

И вновь прозвучал сигнал. Сэр Мармадьюк высился как неподвижная статуя с нацеленным на противника копьем. На груди рыцаря закрепили щит с гербом – на алом поле черная голова тура и девиз, состоящий всего из двух слов: «Я иду». Филип Майсгрейв, едва успевший прийти в себя после боя с графом Кревкером, сменил коня и принял из рук оруженосца новые копье и щит. Конь под ним плясал и горячился, так что рыцарю с трудом удавалось сдерживать его. Но вот смолкли трубы, и соперники стали сближаться. И тут произошла неожиданность.

Новый конь Майсгрейва, чего-то испугавшись, буквально за секунду до столкновения заржал и, не слушаясь узды, круто отвернул в сторону. Барон Шенли без промедления воспользовался этим и с силой ударил противника копьем. Каким-то чудом Майсгрейв сумел парировать жестокий удар, но зашатался в седле.

Разминувшиеся рыцари, достигнув края поля, не слышали даже топота конских копыт из-за шума, поднявшегося со всех сторон. Доносились вопли:

– Святой Георгий, слыханное ли дело, чтобы рыцарь так поступал!

– Повторить поединок!

– Это бесчестье!

– Шенли действует, как паршивая свинья!

– Повторить поединок!

Маршалы не знали, на что решиться. По правилам, верх одержал барон из Нортгемптоншира, однако толпа была на стороне Филипа Майсгрейва. Да и сами судьи полагали, что хотя и позволительно использовать промахи соперника, однако сэр Мармадьюк повел себя в высшей степени неблагородно.

Крики на трибунах перешли в слитный вой. Зрители топали ногами, богохульствовали, вскакивали с мест, свистели. Наконец король нехотя подал знак повторить поединок.

Запели трубы, и зрители, поняв, что поединок будет повторен, приветствовали решение Эдуарда радостными криками. Но со вторым сигналом воцарилась мертвая тишина.

Барон Шенли сидел неподвижно, и лишь те, кто находился неподалеку, слышали, как он злобно сквернословит под забралом. Майсгрейв же пребывал в молчании, и трудно было понять, как он оценивает случившееся.

Одинокий звук трубы – и рыцари рванулись навстречу друг другу. Топот коней, комья земли из-под копыт… Удар! И хотя Филип Майсгрейв снова пошатнулся в седле под напором Шенли, он, в свою очередь, нанес такой удар по забралу противника, что застежки лопнули, шлем раскололся, а сам барон потерял равновесие и мешком скатился с коня.

В ту же минуту герольды объявили Майсгрейва победителем и восславили его имя.

Ричард Глостер развел руками:

– Ну что ж, рыцарь славно бился и по праву заслужил почести. К тому же доспехи и кони побежденных также достанутся ему. Впрочем, довольно об этом. Поговорим, государь, о предстоящем пире et sic de coeteris.[2]

Однако Эдуард лишь досадливо отмахнулся. Он обводил взглядом ликующие трибуны, прекрасных дам, посылавших Майсгрейву воздушные поцелуи, и не решался даже взглянуть на Элизабет. В глубине сердца Эдуард проклинал победу Майсгрейва.

Победитель, приветствуя зрителей, по обычаю, объезжал ристалище. Описав последний круг, он придержал коня у королевской ложи. Спешившись и передав повод подбежавшему пажу, он сделал несколько шагов вперед. Теперь он стоял у подножия лестницы, ведущей на королевский помост.

Эдуард поднял руку, и публика постепенно смолкла. Король начал приветственную речь, слова лились легко и непринужденно, нисколько не выдавая его чувств.

Затем пришел черед Элизабет. Величественно выпрямившись, она приняла из рук архиепископа Йоркского тонкой работы ковчежец на золотой цепи и сошла по ступеням. Стоявший внизу рыцарь преклонил колено. Грянула музыка, и королева остановилась. Ветер развевал покрывало на ее высоком головном уборе, ласкал щеки.

Рыцаря окружили дамы из свиты королевы и сняли с него шлем, обнажив голову с прилипшими мокрыми прядями. С утомленного сухощавого лица на Элизабет смотрели печальные синие глаза.

Королева замерла. Что-то случилось с нею в этот миг. В глазах Филипа не было укора – лишь тоска и нежность. С того часа, когда она сделала свой первый шаг к короне, они никогда не стояли так близко друг к другу. Элизабет либо избегала его, либо она беседовала с ним в присутствии многочисленных свидетелей, держась на приличествующем расстоянии.

«Пресвятая Дева Мария, что со мной?» Усилием воли она заставила себя сделать шаг и надеть на кольчугу Филипа сверкающий ковчежец.

– Ты достоин сей награды, сэр рыцарь! – громко произнесла она и, помедлив немного, добавила: – Поистине ты заслужил ее. Так пусть же святыня хранит тебя от всех напастей.

Рыцарь молча склонился и поцеловал руку королевы. Она же, не промолвив ни слова, повернулась и стала торопливо подниматься в свою ложу.

Опустившись в кресло, она весело и беззаботно улыбнулась королю. Элизабет вновь владела собой. В конце концов, ее чело венчает корона Англии, а Филип всего лишь один из ее подданных.

Вокруг кипела толпа. Когда королева заняла свое место подле Эдуарда, ее встретил испытующий взгляд. Но Элизабет держалась беспечно, пожалуй, даже чересчур беспечно.

«Если король заметил мое замешательство, он найдет способ погубить Филипа», – напряженно улыбаясь, неотступно думала она.

И весь остаток дня, пока продолжались торжества, и позднее, на пиру, когда Филип как победитель восседал за одним столом с коронованными особами, Элизабет ощущала невыносимое напряжение и все время внушала себе, что ее и Майсгрейва ничто более не связывает. Однако поздно ночью, когда король уснул, обхватив плечи жены нежным и властным жестом, она вдруг беззвучно расплакалась. Слезы лились и лились, но облегчения не было, ибо она бесконечно устала от постоянной лжи и притворства, оттого, что жизнь ее одинока, пуста и нет в ней места радости.

2. Королева вспоминает

Весна началась скверно. Дождь, туман, потом опять дождь. Дороги совсем раскисли, и король, решивший было отправиться в Лондон, вынужден был отложить отъезд.

А дождь не переставал. Утихая к вечеру, он начинал шуметь ночью, а затем весь день моросило до новых сумерек. Узкие и кривые улочки Йорка были затоплены, по ним можно было пробраться лишь на ходулях. Утки и гуси, оживленно переговариваясь, плавали по этим новым каналам, а бездомным и нищим надолго пришлось забыть, что такое сухая постель и одежда. Над потемневшим от влаги городом, под низким свинцовым небом глухо звучали колокола церквей и соборов.

В старом замке Йорков было промозгло и неуютно. Не спасали и беспрерывно топившиеся камины. Праздники закончились, и под сумрачными сводами дворца воцарилась тоскливая тишина. Придворные скучали, собираясь небольшими группами у огня: они зевали, пересказывали сны и всем надоевшие истории. Король был озабочен дурными вестями, которые то и дело доставляли захлестанные грязью гонцы, и почти каждый вечер задерживался в совете. Элизабет большей частью была предоставлена самой себе и проводила время в молитвах.

В этот вечер она, как обычно, удалилась в свою молельню и, преклонив колени перед резным аналоем, долго молилась, опершись на него и склонив лицо на скрещенные пальцы рук. Ее высоко поднятые волосы покрывала легкая белая вуаль, и лишь у висков виднелись уложенные вдоль щек пышные золотые пряди. Платье из темного бархата закрывало шею до самого подбородка, а на указательном пальце левой руки мягко светился крупный алмаз желтоватой воды. Прекрасные темные глаза королевы были опущены, а губы беззвучно шевелились.

Наконец она легко вздохнула и обвела взглядом молельню. На выбеленных известью, пропахших сыростью стенах не было ничего, кроме большого темного распятия. Королева долго вглядывалась в тонкое скорбное лицо Спасителя, обрамленное терновым венцом.

– Господи Иисусе! – внезапно торопливо сказала она. – Дай мне силы устоять перед искушением!

Голос отдался эхом под высоким сводом. Элизабет вздрогнула и оглянулась. Потом дважды осенила себя крестным знамением – широко, всей ладонью – и вышла.

В коридоре двое пажей, дожидаясь ее, играли в кости. Но, едва зашуршало платье королевы, оба вскочили. Один набросил ей на плечи накидку из чернобурых лис – по коридорам замка гулял пронизывающий ветер, другой, выхватив из подставки в стене факел, пошел впереди, освещая путь ее величеству. Колеблемое сквозняком пламя отбрасывало на темные стены причудливые тени.

Королева пожелала видеть дочь.

Маленькой принцессе были отведены самые уютные комнаты в замке. Ни смрада, ни копоти, полы устланы коврами, жарко натоплены камины, в воздухе витают ароматы восточных благовоний.

Едва Элизабет вошла, несколько придворных дам поднялись ей навстречу. Сделав им знак, чтобы они оставались на местах, королева приблизилась к ложу дочери. Это было монументальное сооружение на подиуме, куда вели пять ступеней. С потолка тяжелыми складками свисал парчовый балдахин, поддерживаемый вырезанными из черного дерева фигурами геральдических животных. Между ними, в золоченой колыбели, среди атласа и кружева виднелось крошечное, еще сморщенное личико принцессы.

Королева склонилась, отвела кисею:

– Как она сосала? Не капризничала ли?

Полногрудая кормилица всплеснула руками:

– О нет, ваше величество, как можно! У принцессы отменный аппетит.

Поправляя оборки в колыбели, королева разглядывала дочь.

«До чего же похожа на Эдуарда, – подумала она. – Где же она, сильная кровь Грэев?»

Элизабет редко бывала здесь. Соблюдение этикета, все эти торжественные приемы, аудиенции и празднества и даже сама мысль, что за девочкой прекрасный уход, удерживали ее в отдалении. И действительно, когда она заходила к ней, то буквально не знала, куда себя деть. Все эти няньки и прислужницы, хлопочущие вокруг, снующие туда-сюда со стопками белья пажи стояли ближе к принцессе, нежели ее царственная мать. Элизабет брала малютку на руки, и ей казалось, что она видит в глазах окружающих некоторый испуг и ревность. Этот ребенок принадлежал им, они отдавали ему свою энергию, и приход нарядной холодной женщины тревожил и пугал их.

Иное дело – двое ее сыновей от первого брака. Она сама нянчилась с ними: пеленала, кормила и купала их и, может, поэтому испытывала к ним куда больше материнских чувств. И сейчас тоска по мальчикам не давала ей покоя. Они хотя и жили в Йорке, но отведенный им особняк находился на другом конце города, и, если она начинала чересчур часто туда наведываться, Эдуард ясно давал ей понять, что недоволен этим.

Королева коснулась губами лба спящей принцессы. «Дитя, рожденное у трона, его будущее обеспечено. А вот о мальчиках следует позаботиться уже сейчас».

Кутаясь в меховую накидку, Элизабет вышла и без особой цели двинулась вдоль сводчатого коридора. Встречавшиеся ей по пути придворные и слуги склонялись в поклонах, дамы низко приседали.

Королева не обращала на них внимания. Она думала о том, что ее младший, Ричард, с возрастом все больше становится похож на Филипа Майсгрейва, и вскоре это ни для кого не будет тайной. Когда мальчик родился, она и сама точно не могла сказать, кто его отец, но теперь… Она увидела, что у маленького Ричарда так же, как и у Филипа, начали виться волосы, все яснее проступало сходство в разрезе глаз, линии бровей и переносицы. Она трепетала всякий раз, замечая это, и молила небо, чтобы все не открылось. Не приведи Господь, если Эдуард догадается об этом! А проклятый горбун Глостер, словно чуя что-то, уделяет ее младшему столько внимания! Недавно он сказал, что когда мальчик вырастет, то станет столь же славным воином, как и сэр Филип Майсгрейв. При этом он с улыбкой взглянул на Элизабет, и у нее оборвалось сердце. Правда, имя Майсгрейва сейчас у всех на устах. Это бесит короля и заставляет трепетать королеву. О, Филип!..

Элизабет оказалась перед бесшумно отворившейся высокой двустворчатой дверью с коваными украшениями и ступила в темноватый обширный зал, откуда двумя часами ранее удалилась для молитвы. Это было высокое помещение, разделенное на центральную и боковые части двумя рядами массивных колонн. Потолки и арки имели форму парусных сводов, и, несмотря на то, что в дальнем конце зала в гигантском, с готическими башенками камине пылала целая груда дров, в углах и в вышине зала стоял почти сплошной мрак.

Неподалеку от огня полукругом были расставлены резные кресла и скамьи, где королеву ожидало около дюжины придворных дам. В такие хмурые пустые вечера им вменялось в обязанность развлекать свою повелительницу, однако сейчас Элизабет была не склонна выслушивать их болтовню и жестом отослала всех.

Когда зал опустел, ей стало легче. В мутные ромбы оконных переплетов барабанил дождь, гудел огонь в камине. Откинув голову на спинку кресла, королева неотрывно вглядывалась в кое-где потрескавшийся узор резьбы на каминной доске. Мысли ее были далеко. Несколько минут спустя с ее уст сорвались слова:

– Пресвятая Дева, но почему он не возвращается в свой Нейуортский замок? Его присутствие здесь словно нестерпимый укор. Я боюсь. Король не выносит его, и я вся трепещу. Господи!

Меж ее бровей пролегла скорбная складка. Она думала о том, что король после турнира вынужден был против своей воли осыпать милостями былого соперника, звать его на пиры и охоту, оказывать ему всяческое внимание, однако он не мог побороть неприязни и держался с Майсгрейвом холодно и сухо. И хотя сэр Филип вел себя безукоризненно и во всем выражал покорность своему монарху, Эдуард ломал голову над тем, как под благовидным предлогом отделаться от первого рыцаря своего королевства. Однажды после мессы, прямо в соборных вратах, он подозвал его и завел беседу о положении на границе с Шотландией, особенно интересуясь, хорошо ли укреплен Нейуорт-холл. Филип, помедлив, поднял на Эдуарда спокойный взгляд и невозмутимо произнес:

– Мой замок неприступен. Но если король приказывает, я оставлю двор и удалюсь в свои владения.

Эдуард опешил. Отдать подобный приказ Майсгрейву означало опалу, а теперь, когда он первый рыцарь Англии и к тому же ничем себя не запятнал, это невозможно, ибо повредит славе самого Эдуарда и вызовет неудовольствие всего английского рыцарства. Оставалось, сжав зубы, терпеть подле себя бывшего соперника. Масла в огонь подливал и Глостер, который беспрерывно превозносил заслуги Филипа и оказывал ему непомерные почести. Элизабет видела, как ловко держит горбун короля в постоянном напряжении. Она чувствовала, что Эдуард готов попрекать ее Майсгрейвом. Теперь ей все время приходилось быть настороже, чтобы не попасть впросак, не вызвать малейшего неудовольствия короля и не повредить Филипу. А тут еще и эта Бог весть откуда нахлынувшая тоска, эта возвратившаяся запоздалая нежность…

Элизабет перевела дыхание и поудобнее устроилась в кресле. В камине шипели сосновые корневища. Королева глядела на роящиеся язычки огня, и в памяти ее вставали отблески совсем иного пламени. Она вспомнила, как после большой охоты, из тех, что устраивал отец в их старом Вудвиль-холле, ночью вдруг занялся пожар, и они с няней Бриджит оказались отрезанными от выхода в своей спальне. Тогда еще ярче метались блики пламени, но это были отблески и жар адского пламени. Маленькая Элизабет и ее нянька забились в угол, задыхаясь от гари, и молились, решив, что настал их последний час. Кругом уже все было объято пламенем, но вдруг из дыма возник подросток с вьющимися волосами и, перекинув ее через плечо, понес по готовой рухнуть лестнице вниз. Визжащая нянька бежала следом, высоко подбирая длинные юбки. Кругом рушились потолочные балки, тлели ступени, и от жара, казалось, лопается кожа. Элизабет потеряла сознание, а когда пришла в себя, почувствовала, что вокруг блаженная ночная прохлада. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на траве, а их сосед, рыцарь Джон Майсгрейв, подсунув ладонь под ее голову, смачивает ей губы холодным сидром. Вокруг толпились освещенные отблесками пожара люди. Кое-кто причитал. Ее отец, сэр Ричард Вудвиль, сидя рядом, плакал навзрыд, не стесняясь слез.

Элизабет, приподняв голову, взглянула на усевшегося поодаль на куче домашней утвари своего спасителя. Казалось, среди всеобщей сутолоки и горя этот мальчик один оставался спокоен. Он сидел, обхватив колени руками, и беспечно жевал соломинку. Ему было в ту пору тринадцать лет, ей – девять. Он был не по годам рослым и крепким подростком и не раз уже брал в руки оружие при набегах шотландцев, а она – всего лишь хрупкой маленькой девочкой, уже и тогда столь обворожительной, что местные крестьяне почитали ее феей. Элизабет давно знала Филипа, часто встречала его в церкви, в окрестных лугах или у них в замке, куда он порой наведывался вместе со своим отцом. А теперь этот подросток спас ее от мучительной смерти.

События той ночи отчетливо врезались в память Элизабет. Очнувшись, она узнала, что ее мать и новорожденная сестра сгорели в старой башне, так как крыша там сразу же рухнула и никого не удалось спасти. Погибли и другие люди, а сгоревших жилых и хозяйственных построек, полных амбаров, хлевов было не счесть. Лето выдалось на редкость сухое, и пламя распространялось с ураганной быстротой. В панике мало что успели спасти, и гордый Ричард Вудвиль, богатый нортумберлендский тан, с тоской взирал на груды обгоревших развалин – все, что осталось от его обширного и обильного поместья.

Потрясенный горем рыцарь плохо понимал, что происходит вокруг. Казалось, он оцепенел в отчаянии, в то время как гости сэра Ричарда спешили покинуть дымящееся пепелище, проклиная столь печально окончившееся празднество. День начинался хмурый и ветреный, воздух казался пропитанным гарью. На развалинах копошились челядинцы рыцаря, подбиравшие кое-что из уцелевшего, тут же толклись крестьяне из соседних деревень и какие-то подозрительные бродяги.

Единственным человеком, не потерявшим головы, оставался отец Филипа – сэр Джон Майсгрейв. Элизабет все время видела его рослую крепкую фигуру, сновавшую тут и там. Он отдавал распоряжения грузить на телеги спасенное имущество и отправлять его в старый, почти нежилой, другой дом Вудвилей Уорнклиф, следил, чтобы люди сэра Вудвиля отгоняли прочь охочих поживиться на пепелище, велел перегнать в ближайшее аббатство уцелевший скот рыцаря. Решив, что старый Уорнклиф, расположенный в болотистой низине, станет не самым лучшим прибежищем для детей сэра Вудвиля, он отправил Элизабет и ее младших братьев Энтони, Лионеля и Эдуарда в свой замок Нейуорт, а самому рыцарю дал совет какое-то время провести в стенах соседнего аббатства, успокоиться, а уж затем приступать к восстановлению разрушенного.

Так Элизабет оказалась в Нейуорте, или, как прозвали замок Майсгрейвов местные жители, в Гнезде Бурого Орла. Нейуорт – громоздкое сооружение из серого камня, расположенное на высокой скале, – действительно походил на орлиное гнездо. Хозяйкой в нем была прелестная француженка, леди Бланш Майсгрейв, которую сэр Джон привез из-за моря, где сражался еще под знаменами герцога Бедфорда. Эта живая и остроумная женщина окружила маленьких сирот теплом и заботой. Элизабет, которой и собственная мать не уделяла столько внимания, привязалась к леди Бланш. Сдружилась она и с ее сыном Филипом. Поначалу мальчик с опаской и осторожностью относился к этой светловолосой большеглазой девчонке. Он считал себя уже взрослым, проводил время с ратниками отца или же на конюшне. Однако Элизабет повсюду следовала за ним, и в конце концов нелюдимый подросток привык к ней. Они вместе бегали по массивным зубчатым стенам замка, ходили в лес по грибы, ловили в ручье форель. Элизабет была спокойным, вдумчивым ребенком, и им было хорошо вдвоем.

Однажды во время трапезы, когда Филип отрезал от жирного каплуна лучшие куски, подкладывая их в тарелку своей подружки, леди Бланш сказала, обращаясь к супругу:

– Мне нравится Элизабет Вудвиль. Было бы славно обручить их, чтобы они никогда не разлучались.

При этих словах Филип покраснел, а Элизабет, сразу оживившись, радостно захлопала в ладоши и засмеялась.

– Вот и славно! Вот и славно! Я бы тогда всегда жила в Гнезде Орла.

Ей нравилось это старинное сооружение с его квадратными башнями и зубчатыми стенами, откуда открывался изумительный вид на цветущие долины и зеленые Чевиотские горы. Нравились ласковая, всегда веселая Бланш Майсгрейв и ее добрый и сильный супруг, которого так боялись шотландцы. Но особенно по душе ей был рослый, ловкий Филип, который умел так метко стрелять из арбалета, дрессировать птенцов охотничьих соколов и мастерить из ветвей орешника лодочки и свистки.

Она была еще совсем ребенком, наивным и невежественным. Пожалуй, для своего возраста слишком невежественным. Леди Бланш Майсгрейв, утонченная и изысканная дама, получившая воспитание в одном из лучших монастырей Франции, поражалась дикости этой дочери богатого рыцаря из Нортумберленда. Славная женщина старалась привить Элизабет хорошие манеры, учила ее рукоделию, ведению хозяйства и всему остальному, что полагалось знать девушке из хорошей семьи. Однако, дабы полностью завершить воспитание девочки, она считала, что ее следует поместить на время в какой-нибудь пользующийся доброй славой монастырь, где по обычаю того времени юные леди получали образование.

Сэр Вудвиль порой наведывался в Нейуорт. Он уже оправился от потрясения и теперь понемногу обживался в Уорнклифе. Он был благодарен Майсгрейвам, что они приютили его детей, и считал себя им бесконечно обязанным. Элизабет с братьями жила в Гнезде Орла уже почти год, когда в один из визитов сэра Вудвиля леди Бланш завела разговор о том, что было бы неплохо отправить девочку для обучения в монастырь. Гордый рыцарь мгновенно решил, что ему тем самым намекают, что его дети загостились в Гнезде Орла. Разгневавшись, он велел всем четверым немедленно собираться. И, хотя Майсгрейвы пытались его переубедить, он не изменил своего решения. Элизабет и сейчас помнит, как она плакала, умоляя не увозить ее. Ничто не помогло. Вместе с братьями ее усадили в телегу и отправили в угрюмый, сырой Уорнклиф.

Элизабет не прожила там и недели, как подхватила болотную лихорадку, и ее едва удалось выходить. Тогда Ричард Вудвиль принял решение: пока Уорнклиф не будет достаточно благоустроен, дочь и в самом деле следует поместить в ближайший монастырь – Кимпсайдскую обитель.

Монастырь был расположен в Чевиотских горах, на вершине утеса, вокруг которого, пенясь, бежала шумливая горная речка, обрывающаяся водопадом. Там Элизабет провела около пяти лет.

Каждое утро она выходила в большой сад монастыря и подолгу глядела на срывающуюся по скалам бурлящую воду. После оживленного, людного Нейуортского замка Кимпсайдская обитель подавляла ее своей пустынностью и тишиной. Однако она вскоре прижилась и там, и эта размеренная, спокойная жизнь с чередованием постов и служб, тихого труда и смиренного созерцания даже пришлась ей по душе. Она была примерной воспитанницей, и сестра-аббатиса не раз намекала приезжавшему навестить дочь сэру Ричарду, что девушка вполне готова принять постриг. Но у рыцаря в отношении дочери были иные планы. Он не мог не видеть, что с каждым годом она становится все краше и краше, и наконец пришел к выводу, что сможет с ее помощью породниться с кем-нибудь из влиятельных вельмож, а это для пришедшего в упадок рода Вудвилей было бы весьма кстати.

Когда Элизабет исполнилось пятнадцать, он забрал ее из монастыря и увез в Уорнклиф. За то время, что Элизабет не была здесь, ветхий замок сильно изменился. Ричард Вудвиль возвел новый донжон,[3] укрепил стены, расчистил и углубил рвы. Уорнклиф стал пригодным для жилья и обороны, однако все это истощило казну Вудвиля. Ему пришлось заложить соседнему монастырю большую часть земель, продать некоторые фамильные драгоценности и даже пойти на неравный брак с дочерью ростовщика. Теперь же главной его надеждой становилась красавица дочь, и он хотел окончательно поправить свое положение, выгодно выдав ее замуж. Так что, когда Элизабет переступила порог отчего дома, только и разговоров было, что о подготовке к замужеству. Сначала это ее коробило, но затем она свыклась с мыслью о браке и, оставаясь послушной отцовской воле, готова была пойти к алтарю с любым, кого он выберет.

Ричард Вудвиль тщательно скрывал свое плачевное положение и продолжал жить, как подобает влиятельному феодалу. Поэтому Элизабет считалась завидной невестой, и в их замке часто гостили претенденты на ее руку и сердце. Окруженная излишним вниманием, она невольно стала кокетничать и изрядно франтить. Тем не менее это было веселое время, и сейчас, находясь во всем блеске величия и славы, она с невольной грустью вспоминала свои девичьи мечты, невинные шалости и уловки.

Тогда же Элизабет узнала все о Майсгрейвах. Спустя год, как ее увезли из Нейуорта, Джон Майсгрейв погиб в стычке с шотландцами, а еще через полгода от тоски и горя скончалась леди Бланш. На плечи юного Филипа пала тяжесть утраты родителей и бремя защиты замка. Время было смутное, набеги шотландцев и постоянные усобицы враждующих приграничных кланов сменялись резней ланкастерцев и йоркистов, так что мужчины редко выпускали из рук оружие. Юному рыцарю пришлось пережить не одну осаду, но возвышавшийся над долиной замок Бурого Орла так и остался неприступным, а Филип подтвердил, что он достойный потомок Майсгрейвов. С тех пор за ним прочно закрепилась слава отменного воина, и, как бы ни шли дела в приграничной полосе, всегда он зорко следил за тем, чтобы беспокойные соседи из-за Твида не жгли его сел, не угоняли скот и не творили бесчинств по эту сторону границы, давая им быстрый и жестокий отпор.

Юношу редко можно было встретить вне пределов его земель. Поговаривали, что он сколотил в своем замке отряд каких-то сорвиголов, которых шотландцы боятся как огня, и что, мстя за родителей, он совершает отчаянные набеги, а его клич внушает ужас по ту сторону границы.

И все же Элизабет встретилась со своим спасителем. Она тогда была уже помолвлена с могущественным лордом Грэем, богатым феодалом из Уэльса, родственником нортумберлендского шерифа. Шли приготовления к свадьбе, когда со стороны шотландской границы хлынули целые полчища всякого отребья в надежде поживиться у южных соседей. Нападение было столь неожиданным, что англичане не успели организовать достойный отпор и предпочли отсиживаться в своих замках. Элизабет до сих пор помнила, какое смятение воцарилось тогда, как опустели деревни, как крестьяне, собрав нехитрый скарб и гоня перед собой скотину, спешили укрыться в лесах или в стенах замков своих сеньоров, как на опустевших, размытых дождями дорогах раздавались воинственные клики и проносились отряды шотландцев, предававших огню и мечу все, что попадалось на их пути.

В Уорнклифе весь двор замка был заполнен беженцами-крестьянами, явившимися просить защиты у своего господина. Мосты были подняты, тяжелые чугунные решетки ворот опущены, на стенах удвоены караулы, а в котлах день и ночь кипела смола, дабы было чем встретить непрошеных гостей.

Шотландцы и в самом деле подбирались к самым воротам Уорнклифа, но на приступ не решились, хотя, казалось, поначалу к этому и шло. Уже были готовы таран и лестницы, когда что-то отвлекло врагов и в их рядах началось замешательство. Дозорные с башен сообщили, что какие-то вооруженные всадники появились из соседнего леса и напали с тыла на шотландцев. Сначала никто не мог разобрать, что же там происходит, но затем стало ясно, что эти смельчаки – бесстрашный отряд Бурого Орла, Филипа Майсгрейва.

Все то время, что замку угрожала опасность, Элизабет вместе со своей молоденькой беременной мачехой и капелланом проводила в часовне, моля небеса о защите и покровительстве. Однако, услышав о друге детства, она невольно встрепенулась и даже рискнула приблизиться к окну. Элизабет мало что поняла из того, что происходило внизу, и лишь позже ей сообщили, что шотландцы, пораженные дерзкой вылазкой Майсгрейва, пришли в ярость и бросились его преследовать.

– Отец, а с ним ничего не случится? – заволновалась девушка.

– О, что может произойти с таким бойцом! – воскликнул сэр Ричард, поднимая бокал за здоровье Филипа Майсгрейва.

У Элизабет сияли глаза.

– Он всегда был таким, – сказала она.

И вдруг, обернувшись к отцу, она спросила:

– Отец, а отчего сэр Филип, а не мой жених пришел к нам на помощь в столь трудную минуту?

Сэр Ричард поперхнулся.

– Ты поразительно глупа, Лиз! Владения милорда Грэя слишком далеко, а Филип Майсгрейв наш сосед. Насколько я припоминаю, он хотел до начала поста гостить у шерифа Нортумберлендского.

Сэр Вудвиль, казалось, был вкрай возмущен. Он заявил, что Элизабет сущая гусыня и что лучше бы она занималась своим вышиванием или пряла, а не совалась в дела мужчин.

На другой день к воротам Уорнклифа прискакал на взмыленной лошади гонец. Сэр Ричард вышел на стену замка и осведомился, откуда он прибыл. Оказалось – из Нейуорта, и при нем послание хозяину Уорнклифа. Даже не распорядившись открыть ворота, сэр Ричард велел гонцу прикрепить послание к наконечнику стрелы и выпустить ее на стену.

Элизабет сошла в зал, где у камина капеллан читал своему господину письмо Майсгрейва:

– «…Их силы все прибывают, и я молю небеса, чтобы Нейуорт устоял. Но сегодня шотландцы готовятся идти на штурм. Поэтому я прошу вас, как соседа и друга моих родителей, отправить гонцов в близлежащие замки, чтобы мы могли выступить вместе и тем самым спасти Нейуорт. Надеюсь на Вас и молю о помощи.

Филип Майсгрейв, владетель Нейуорт-холла.

Писано отцом Мартином, священником, в день Всех Святых – 1 ноября».

Сэр Ричард, взяв из рук капеллана послание, какое-то время повертел его в руках, а затем швырнул в камин.

– Пусть гонец едет восвояси. Уорнклиф не такая мощная крепость, как Нейуорт, и у нас нет лишних людей. Шотландцев столько, что, ослабь я хоть на йоту оборону замка, он падет, вздумай только они вернуться. Я слишком стар, чтобы начинать все сызнова.

Элизабет тогда едва сдержалась, чтобы не закричать. Вечером она не вышла к ужину и до глубокой ночи не вставала с колен, моля Бога помочь нейуортцам и их хозяину.

А потом донеслись слухи, что Нейуорт выстоял, а шотландцев потеснили. Сэр Ричард Вудвиль велел без промедления откупорить бочонок доброго вина и всем пить за победу английского Льва[4] над шотландскими Месяцем и Звездой.[5] И хотя в замке веселились, а облегченно вздохнувшие крестьяне погнали обратно в селения скот и повозки с поклажей, дочь старого рыцаря стала задумчива и не принимала участия в увеселениях.

Через несколько дней, когда Элизабет пряла у себя в опочивальне, к ней, тяжело отдуваясь, поднялась нянька Бриджит.

– Вот, леди, ежели вы желаете полюбоваться на своего дружка и спасителя, то подите гляньте. Он там, в большом зале, и честит вашего батюшку на все корки.

Элизабет мигом сбежала вниз.

Едва она оказалась в зале, как поняла, что страсти там накалены до предела. Ее отец и молодой Майсгрейв говорили резко, отчаянно жестикулируя, и их большие тени, отбрасываемые светом камина, причудливо двигались на стенах.

Спрятавшись за квадратной колонной, Элизабет с изумлением взирала на Филипа Майсгрейва, которого знала так давно, почти ребенком. Теперь это был настоящий воин, рослый и могучий, с шапкой светлых кудрявых волос и до такой степени похожий на своего отца, что Элизабет в первую минуту показалось, будто она видит перед собой покойного сэра Джона. Однако, несмотря на сходство и могучее сложение, было видно, что Филип еще очень молод, хотя его синие глаза под сросшимися темными бровями светились умом и были серьезны, как у немало повидавшего в жизни человека.

Опершись на длинный дубовый стол и подавшись вперед, он с жаром говорил:

– Всегда, когда вы нуждались в помощи из Нейуорта, вы получали ее. Вам ни в чем не отказывали, ибо, видит Бог, мы, приграничные жители, должны держаться сообща, если хотим отстоять свои владения. Когда вас, сэр рыцарь, постигло горе и старый Вудвиль-холл сгорел, мы оказали вам гостеприимство. Когда на ваши земли нападали бандиты из-за Твида, мы всегда поддерживали вас. Мои родители считали вас хорошим соседом, и перед смертью матушка велела мне во всем советоваться с вами, как с надежным другом. И что же?.. Ни разу с тех пор, как мне довелось стать хозяином Гнезда Орла, вы не оказали мне ни малейшей поддержки. Я был молод, наивен, я считал, что дела ваши еще не поправились и грешно вас лишний раз тревожить. Но ведь ваши дела давно уже в порядке! Отчего же, когда я один-единственный раз обратился к вам за помощью, вы поступили как трус и предатель?!

– Мальчишка, наглец! Не сметь!.. – рванулся вперед старый рыцарь.

Филип выпрямился.

– Сэр Ричард Вудвиль, я объявляю вам, что вы негодяй и трус! Если бы не ваши седины, я бросил бы вам перчатку в лицо, хотя и уверен, что, будь вы моложе годами, вы бы и тогда уклонились от поединка, как презренный трус!

– Вон! Вон из моего дома! Щенок, дикарь, ты не пережил того, что пришлось пережить мне. Перед всей округой ты щеголяешь своим оружием, хвастаешь своими разбойничьими набегами, но ты ни разу не познал горечь бессилия и утраты. А я сполна изведал, что это такое. Теперь я стар, у меня дочь на выданье, малые сыновья и беременная жена. Как я мог рисковать?

Филип Майсгрейв усмехнулся.

– Да, я никогда не бывал побежден, но еще несколько дней назад был близок к тому. И если бы не помощь благородных друзей, я бы тоже вкусил горечь поражения и, пожалуй, лишился бы жизни. Вы же, сэр, струсили, причем струсили подло, ибо гонца я отослал к вам, когда шотландцы уже отступили от стен Уорнклифа. И никакие слова ничего уже не изменят!

Элизабет стояла, спрятав лицо в ладони. Ей было до боли стыдно: ее щеки, уши, даже шея горели огнем. И, самое главное, она знала, что Филип Майсгрейв безусловно прав. Но вместе с тем ей было до боли жаль отца.

Сэр Ричард задыхался от гнева.

– Я велел тебе немедленно покинуть мой дом. Наглец! Я прикажу слугам отделать тебя, как паршивого щенка!

– Болтовня, – спокойно сказал Филип. – Вы на это не пойдете. Ведь вы думаете, что я стану мстить. Итак, прощайте, малодушный сэр. И да убережет Господь ваших детей стать похожими на вас!

Он повернулся и двинулся прочь. Его шаги гулко отдавались в высоких пустых переходах. Сталь кольчуги позвякивала при каждом его движении.

Сэр Ричард Вудвиль какое-то время глядел ему вслед, а затем со стоном рухнул в кресло.

Элизабет не выдержала и бросилась к нему:

– Отец! Отец!..

Она ничего не могла прибавить, ее душили слезы.

Рыцарь отшатнулся от дочери:

– Боже правый! Лиз, ты все слышала?

Элизабет молчала. Внезапно сэр Ричард оттолкнул ее от себя:

– Прочь! Уходи! Не смей показываться мне на глаза, низкая шпионка!

Девушка, рыдая, взбежала наверх.

После этого случая их отношения стали ровными и холодными. А потом нагрянул жених – нарядный, шумливый лорд Грэй, и сэр Ричард увивался вокруг своего будущего зятя. Он явно торопил его со свадьбой, но Элизабет уже гораздо меньше нравился этот крепкий, пышущий здоровьем человек с громовым голосом и роскошной волнистой бородой. Не отдавая себе в том отчета, она непрестанно думала о Филипе Майсгрейве.

В один из серых туманных дней в начале зимы лорд Грэй с Элизабет и ее отцом отправились в местную церковь к обедне. Лорд весьма гордился красотой юной невесты и старался как можно чаще появляться с ней в людных местах. Элизабет помнила, что в тот раз ехала на крупном буланом жеребце, в высоком дамском седле со спинкой и подлокотниками. На ней был плащ светло-лилового сукна, подбитый дорогим мехом, а ее светлые мягкие волосы были перевиты жемчужными нитями. Элизабет знала, как она хороша, и гордилась собой. В церкви она величественно прошла сквозь толпу и опустилась на колени между отцом и женихом, чувствуя на себе множество взглядов. Ей было трудно сосредоточиться на молитве, и она повернула голову. Неподалеку, опершись плечом о колонну, стоял Филип Майсгрейв.

Элизабет побледнела, но не могла отвести от него глаз. На хорах затянули новый псалом, и девушка попыталась погрузиться в молитву, но не могла. Взгляд Филипа преследовал и жег ее.

Позже, когда по окончании службы лорд Грэй собрался было подать невесте святую воду, молодой Майсгрейв опередил его и, зачерпнув из чаши, с вежливым поклоном подал ее Элизабет. Страшась поднять глаза, девушка лишь слегка коснулась его крупной красивой руки с длинными пальцами.

На выходе из церкви она услышала, как жених спросил у ее отца, кто сей невежда, предложивший святую воду его невесте.

– Это и в самом деле невежда и дикарь, – отвечал Вудвиль. – Но лучше держаться от него подальше.

Лорд Грэй принялся возбужденно шуметь, что проучит любого, кто станет увиваться вокруг его невесты, однако на том дело и кончилось.

Между тем приготовления к свадьбе шли полным ходом. Был назначен день, для невесты шилось роскошное подвенечное платье из нежно-розовой парчи, отделанное жемчугом и беличьими животиками. Немало воску изводили ночами мастерицы, унизывая крохотными жемчужинками длинный шлейф. А Элизабет сидела рядом и, глядя на все это великолепие, думала совсем о другом.

И все-таки ее ждала встреча с Филипом. Когда это было? Да, за два дня до свадьбы, во время охоты, которую устроил ее отец, чтобы развлечь родовитого зятя и его друзей.

Элизабет отбилась от кавалькады и не спеша ехала по лесной тропинке. Конь бесшумно ступал по мокрой, усыпанной листьями земле. За ветви оголенных деревьев клочьями цеплялся серый плотный туман. Шум охоты стих где-то вдали. Внезапно она услышала:

– Элизабет!

Девушка вздрогнула и оглянулась. Между могучих, черных от сырости стволов старых дубов она увидела всадника на белом коне.

– Я напугал тебя?

Она, не отрываясь, глядела на него. Воздух был пропитан сыростью, от влаги волосы Филипа завились колечками, а меховое оплечье плаща блестело от росы. Немало времени провел он в этом мокром лесу. Майсгрейв приблизился.

– Я давно хотел встретиться с тобой. Ты стала красавицей, Элизабет.

Она улыбнулась и протянула ему руку:

– Я рада тебе, Фил.

Они встретились так, словно не было долгих лет разлуки. Они ехали рядом, мирно беседуя, им было легко и хорошо вместе, и только приблизившийся шум охоты заставил их очнуться. Элизабет почувствовала, что готова расплакаться, но сдержала себя.

– Боже мой, Фил, тебе надо ехать. Отец зол на тебя. К тому же я ведь невеста…

Филип, глядя в сторону, откуда доносился лай гончих, сказал внезапно охрипшим голосом:

– Матушка хотела, чтобы хозяйкой в Нейуорте стала ты. Что ж, она была права: я увлекся, играя в героя. Я не спешил и теперь наказан.

Он взглянул на нее.

– Теперь мы с твоим отцом враги, а ты станешь женой другого. Пора уходить. Прощай, Элизабет. И да хранит тебя Бог!..

Он резко повернул коня и ускакал. А она глядела ему вслед, пока силуэт всадника не растворился в тумане, и такая тоска сжала ее сердце, что она не смогла удержать слез.

Так, заплаканная, она и предстала перед женихом и охотниками. А через два дня Элизабет стояла перед алтарем, бледная и печальная. Она послушно произнесла «да» и позволила надеть себе на палец обручальное кольцо. Отныне она стала леди Грэй.

После свадьбы супруги недолго пробыли в Уорнклифе. Приданое невесты оказалось не так велико, как ожидалось, и это послужило причиной раздора между лордом и старым рыцарем. Забрав молодую красавицу жену, Джон Грэй увез ее к себе в далекий Уэльс, заявив, что нога его больше не ступит во владения тестя. И действительно, Элизабет так и не довелось никогда больше увидеть темных стен старого Уорнклифа.

Зато она стала хозяйкой обширного поместья, богатого, но невероятно запущенного. Элизабет с головой окунулась в новые обязанности. Ей пришлось провести осмотр всех кладовых, проследить, чтобы привели в порядок изрядно чадящие камины, заняться припасами и одеждой, заказать в Лондоне гобелены и непрерывно следить за вороватыми и нерадивыми слугами, которые давно отвыкли от хозяйской руки и были совершенно развращены бездельем. Слава Богу, дел у нее хватало! К тому же у сэра Джона Грэя вечно гостили толпы захудалой родни, разорившихся друзей и просто прихлебателей, Бог весть кем приходившихся хозяину. Поэтому в замке стоял нескончаемый гам, каждая трапеза превращалась в шумный пир, любая верховая прогулка перерастала в травлю или скачки, а перед закопченным камином главного замкового зала вечно заключались пари, велись споры до хрипоты, и нередко дело доходило до того, что спорщики хватались за оружие. Все это было по душе Джону Грэю и страшно утомляло Элизабет, заставляя все реже вспоминать свое девичество и всадника на белом коне, возникшего из тумана. Вскоре Элизабет Грэй поняла, что беременна, и ожидание первенца еще дальше увело ее от прошлого.

Война Алой и Белой Роз не миновала и шумного замка сэра Грэя. В один из дней он явился в покои своей супруги в полном боевом облачении и возвестил, что покидает ее, дабы сражаться за своего законного короля Генриха Ланкастера.

Элизабет в изумлении всплеснула руками:

– Друг мой, что вы говорите? Я ожидаю родов со дня на день, а вы покидаете меня в столь трудное время.

– Долг прежде всего, – отвечал супруг. – Мое присутствие в замке в то время, когда вы разрешитесь от бремени, вовсе не обязательно. В остальном замок хорошо укреплен, вам нечего опасаться за его стенами. К тому же здесь остаются мои троюродные братья – сэр Хью, сэр Джон и сэр Ро, а также мой шурин. Они позаботятся о вас. Я же отправляюсь на войну.

Фиалковые глаза леди Грэй, казавшиеся еще ярче на ее осунувшемся и подурневшем лице, наполнились слезами.

– Джон, о чем ты говоришь?! Я боюсь, мне страшно! Ведь я могу умереть. Молю тебя – ради всех святых, не покидай меня в эту минуту!

В ответ лорд Грэй разразился патетической речью, из которой следовало, что беременность не болезнь и что дело истинного рыцаря не цепляться за юбку, а обнажить меч за своего сюзерена, когда тот в беде, и что он никогда не простит себе, если не примкнет к войскам Алой Розы, а станет отсиживаться за крепостными стенами. С этим он и отбыл.

А через несколько дней леди Элизабет разрешилась мальчиком. Роды прошли на удивление легко. Ее крепкое, здоровое тело с широкими бедрами и упругим животом было создано для материнства. Быстро оправившись, эта шестнадцатилетняя мать с некоторым удивлением разглядывала красный вопящий комочек, который назывался ее сыном. Она обнаружила в нем сходство с Джоном Грэем, и это ее несколько огорчило. Потому что даже теперь она не испытывала к супругу никаких чувств.

Два месяца прошли спокойно. Леди Элизабет не получала от сэра Джона никаких известий, но это ее не особенно волновало. Она вся погрузилась в хлопоты материнства.

Но однажды ночью замок окружили отряды вооруженных людей. Поднявшись на башню, Элизабет со страхом всматривалась в вереницы горящих факелов, сплетавшихся внизу в причудливые узоры. Из темноты неслись хриплые звуки рога, какие-то голоса от имени герцога Йоркского требовали опустить мост и открыть ворота. Испуганная Элизабет бросилась к родственникам и приятелям мужа, но те лишь разводили руками и говорили о том, что Белая Роза ныне возобладала над Алой и лучше всего не оказывать никакого сопротивления.

В конце концов мост был опущен, и толпы вооруженных до зубов воинов ворвались в замок. Они вели себя как победители. Еще бы, ведь ее супруг сражался за Ланкастера! Воины требовали вина, мяса, по-хозяйски шарили в кладовых замка, хватали все, что пришлось им по душе, срывали со стен гобелены, заворачивая в них серебряные подсвечники и посуду.

Элизабет с ребенком на руках и несколько служанок забились в дальний угол за камином и с ужасом следили, как хозяйничают в доме непрошеные гости. Но в самый разгар бесчинств, когда захмелевшие воины начали требовать, чтобы женщины присоединились к ним, в освещенный колеблющимся светом факелов зал вступила группа людей. Шедший впереди высокий, закованный в сталь рыцарь, оглядевшись по сторонам, громко приказал прекратить грабеж.

Заслышав его голос, Элизабет встрепенулась. А рыцарь, сняв и передав оруженосцу шлем, стремительным движением сорвал стальную чешую, покрывавшую его голову и плечи.

– Доблестные рыцари Белой Розы! – мерно начал он, и его низкий рокочущий голос достиг всех углов обширного зала. – Разве герцогу по сердцу, когда вы грабите тех феодалов, которые по доброй воле впускают его людей в свои владения? Разве не запрещает он творить беззакония в стенах тех, кто признает его власть?

– Но Филип! – воскликнул один из прибывших ранее воинов. – Этот замок принадлежит Джону Грэю, который отчаянно сражался на стороне Маргариты. Пожалуй, не будет ничего худого, если мы поживимся добром врага.

– Отменно сказано, сэр Мэтью, – надвигаясь на говорящего, произнес Филип. – Но слова ваши приличествуют скорее грязному мародеру, чем рыцарю, носящему цепь и шпоры. Вторгнуться среди ночи в жилище женщины и, пользуясь ее беззащитностью, учинить разбой – вполне достойно вашей доблести. Со слабыми воюют только трусливые псы.

Сэр Мэтью с рычанием отшвырнул тюк гобеленов в сторону и обнажил меч.

– Ты ответишь за эти слова, Майсгрейв!

Филип также взялся за оружие.

– Отвечу всем, кто рискнет не подчиниться приказу Ричарда Йоркского и немедленно не покинет замок!

Сверкнули мечи, и воины, прибывшие с Майсгрейвом, встали рядом с рыцарем. Запахло схваткой.

Элизабет не глядя передала сына служанке и сделала несколько шагов вперед. Она не отрываясь глядела на Филипа. С разметавшимися по плечам кудрями, закованный в вороненую сталь, со сверкающим мечом в руке, он казался ей прекрасным, как архангел.

Но кровь не пролилась. То ли сказалось напоминание о приказе Йорка, то ли никто не захотел тягаться со столь искусным воином и его людьми. Мэтью, а следом и остальные воины, побросав награбленное, покинули зал.

Сэр Филип вложил меч в ножны и шагнул к Элизабет.

– Можешь быть спокойна. Больше это не повторится. Я прослышал, что на твой замок собираются напасть, и, кажется, успел вовремя. Теперь все будет хорошо. Герцог благоволит ко мне, и я берусь добыть для тебя охранную грамоту.

Он снова говорил так, будто они расстались только вчера. В сердце Элизабет все перевернулось. Подойдя вплотную к Филипу, она жалобно попросила:

– Не покидай меня, мой Филип. Мне совсем плохо без тебя…

Он несколько мгновений пристально глядел на нее.

– Сейчас я должен уехать. Но я вернусь. Если… Если ты будешь ждать меня.

– Тебя, тебя одного! Пока не прервется дыхание…

Тогда он наклонился и осторожно поцеловал ее. Как же она была счастлива! Сейчас, когда минуло так много времени и свершилось столько перемен в ее жизни, у нее все равно замирает сердце, когда она вспоминает те их встречи в течение нескольких долгих месяцев. Элизабет пыталась спрятать от чужих глаз их любовь и украдкой бегала в церковь – замаливать свой столь отрадный грех.

Но вскоре все изменилось. Удача вернулась к Ланкастерам, и Филип Майсгрейв вынужден был удалиться в свои северные владения. В замок возвратился сэр Джон, и все пошло по-старому. У нее родился второй сын.

А война Роз все тянулась и тянулась. В это неспокойное время люди утешали себя, приговаривая: «Все переменится», и все действительно необратимо менялось. Лорд Джон Грэй вновь отправился воевать, но на этот раз ненадолго. Ибо фортуна с пренебрежением отвернулась от партии Алой Розы, к власти пришел Эдуард Йорк, и началось то жуткое время, когда на дом Грэев посыпались всяческие невзгоды. Лорд, жестоко изрубленный в одной из стычек, был доставлен в замок на носилках и теперь медленно умирал, а леди Элизабет с двумя малышами на руках встречала у ворот все новых и новых посланцев короля, которые всякий раз конфисковывали что-нибудь из имущества или земель ее мужа в пользу казны либо подручных Эдуарда.

В это время словно добрый гений появился Филип. Теперь он ничем не мог помочь ее семье, ибо сам не получил никаких льгот за преданную службу Йоркам, но само его присутствие, сияющий любовью взгляд, его бережное отношение к ней ограждали Элизабет от бездны отчаяния.

После двухмесячной агонии лорд Джон скончался. Элизабет уронила несколько слез над его могилой, но скоро успокоилась. И, хотя она чувствовала себя чудовищной грешницей, ощущение освобождения, которое она испытала, похоронив мужа, было неописуемо. Теперь ничто не могло разлучить ее с Филипом Майсгрейвом, и они решили, что, едва только минет срок ее траура, они соединят свои судьбы.

Элизабет казалось, что она ничем не заслужила подобного счастья и достаточно дуновения, чтобы все это развеялось, словно чарующий сон. Только когда рядом оказывался Филип, все ее страхи исчезали сами собой. Но Филип часто и подолгу отсутствовал – на границе с Шотландией все еще шла война.

Оставаясь в одиночестве, она вновь томилась предчувствием беды, подступала, хватала за горло нищета – лорд Грэй был почти полностью разорен. И тогда, во время одной из отлучек Филипа, она решила, что ей следует обратиться к королю…

…Когда судьба снова свела их, они были уже чужими. Гордая, хмелеющая от сознания собственного величия королева и ее молчаливый вассал с потухшими глазами и печальной усмешкой.

О, как она была жестока с ним! Господи, да она просто не сознавала меры своей жестокости! Легкий кивок при встрече или небрежно брошенное слово… Когда Филип бывал во дворце, она особенно стремилась подчеркнуть свою привязанность к Эдуарду. Но ведь она знала, что их чувство еще не угасло и Филип молчаливо сносит все. Почему же его страдания доставляли ей странное удовлетворение? Почему, когда он испросил позволения отбыть в свой родовой замок, она сделала все, чтобы Эдуард удержал его при дворе? А что за дикая мысль просватать за него Мод Перси? Господь Всемогущий!..

Почему-то тогда она считала, что поступает благородно. Однако только сейчас ей открылось, что его меланхоличное спокойствие приводило ее в неистовство. Она ждала бури, он, казалось, должен был презирать ее. Где же этот прославленный Бурый Орел, которого она видела когда-то в замке своего отца, а позднее в поместье лорда Грэя? Но Филип оставался неизменно покорен и нелюдим… Ее любовь… Ее навсегда утерянная любовь…

Королева поднялась. Поленья в камине прогорели, стало прохладно. Кутаясь в меховую накидку, Элизабет прошлась по залу и, кликнув слуг, велела подбросить дров, затем подошла к высокому стрельчатому окну и долго вглядывалась в затянутый неверной мглой вечерний город. Остроконечные шпили и ряды крутых крыш Йорка казались размытыми и зыбкими сквозь пелену дождя. Одинокий колокол звал к вечерне.

Ей показалось, что королевский совет сегодня чрезмерно затянулся. Словно отвечая ее мыслям, с улицы донесся шум, защелкали подковы о плиты двора. Королева немедленно распорядилась о вечерней трапезе, подумав, впрочем, что вряд ли Эдуард расположен ужинать. Если совет так затянулся, значит, снова какая-нибудь напасть, а в таких случаях король неизменно терял аппетит. Однако все должно быть наготове.

Эдуард капризен и избалован, а вокруг полным-полно недругов и злопыхателей. Едва ли не с первого дня их брака Элизабет решила стать королю идеальной супругой, дабы не упустить того, чего достигла. Всегда ровная, нежная, терпеливая, она должна любой ценой поддерживать в ветреном Эдуарде уверенность, что он не ошибся в выборе. Что ж, королева есть королева, и кому какое дело до того, что спрятано у нее в глубине сердца…

3. Братья

Эдуард вошел стремительно. За ним поспешала стайка слуг, но он отослал их грубым окриком. Молча миновал Элизабет, остановился у камина и уставился на огонь.

Элизабет видела, что король измотан и раздражен, и ждала, пока он успокоится. Воцарилась тишина, прерываемая лишь гудением огня да завыванием ветра в трубе.

– Все идет хуже некуда, Элизабет, – наконец сдавленно сказал король и устало потер лицо ладонями.

– На все воля Божья, – тихо ответила королева.

– Воистину. Ибо если еще полгода назад я считал, что трон наш прочен как никогда, то сегодня судьба отвернулась от меня, и мы можем потерять и власть, и королевство, и саму жизнь.

Он казался изможденным. Элизабет ласково коснулась отливающих медью волос мужа.

– Как знать. Все может вернуться…

– Нет, Элизабет, нет! Клянусь обедней, я в отчаянии. Подумать только! Казна пуста, народ нищенствует, голод, мор, грабежи… Наемники бунтуют и грабят крестьян, а я вынужден молчать, потому что заплатить им нечем. Мои подданные ненавидят меня и считают, что именно король довел страну до разорения. В некоторых графствах королевских гонцов ловят как слуг узурпатора и вздергивают на суку у дороги. Целые графства не признают моей власти. Кент, Уорвикшир, Оксфордшир!.. Это лены Ланкастеров, и я ничего не могу поделать с ними. Непокорные вассалы не признают меня своим сюзереном. Святые угодники! А ведь еще не так давно я чувствовал себя хозяином своего королевства! Глостер и кое-кто из лордов настаивают на военных экспедициях внутрь страны, дабы покарать ослушников, но как я могу развязать войну сейчас, когда распря Роз наконец приутихла? Как я могу пойти на это, когда опасность ежеминутно грозит извне? Уорвик в бешенстве, он собрал во Франции крупные силы беглых ланкастерцев и французских солдат, а Людовик помогает ему и деньгами, и оружием. Коварная Шотландия только и ждет, когда Ланкастер и Йорк вновь схлестнутся, чтобы обрушиться на нас с севера. Господи, помяни царя Давида и всю его кротость! Элизабет, дошло до того, что я не могу верить даже ближним. Лорд Стенли, например, отмалчивается и сторонится меня. Ричард сообщил, что в его замке побывал посланец Уорвика. Они долго беседовали, и чем закончился их разговор – Бог весть. Лорд Бонвиль открыто дерзит, Хенгерфорд держится не по сану надменно, а добряк де Ла Поль постоянно угрюм и в явной растерянности. Монтегю? Он любимый брат Уорвика, и я уверен, что его клятва в верности столь же нестойка, как солнечная погода в Йорке. Несмотря на то что второй Невиль, архиепископ Йоркский Джордж, держится смиренно и благонадежно, Монтегю уже дерзает открыто высказываться в пользу Ланкастеров. Как он ликовал, когда Кларенс бежал от меня к Уорвику! А все эти Монтгомери, Стаффорды, а Бонвиль, наконец?! Пошатнись мой трон хоть на мгновение, и они мигом переметнутся к проклятому Делателю Королей! О, Уорвик! Когда я был мальчишкой, он многому научил меня, я звал его отцом, а теперь я денно и нощно молю Господа, чтобы он покарал этого изменника и честолюбца. Ибо в Англии не будет покоя, пока один из нас не сойдет в могилу. Так будь же он трижды проклят!..

– Государь! – резко окликнула его Элизабет.

Король говорил, словно в забытьи, взвинчивая себя и срываясь на крик. Ей пришлось напрячь голос. Эдуард вздрогнул и опустил голову.

– И что же вы решили в совете? – спросила Элизабет.

– Они требуют, чтобы я отправился усмирять непокорные графства. Но я не хочу. Сердце говорит мне, что сейчас не время.

– А что Глостер?

– Он с остальными.

Элизабет усмехнулась:

– Remedium miserabile.[6] Однако, если ты согласишься, ничего хорошего из этого не выйдет. Ты прав: стоит сейчас начать войну внутри страны, наши внешние враги, не колеблясь, как волки, накинутся со всех сторон.

– А что же делать? Бетти, мне необходимо твое слово.

Королева вздохнула и откинулась в кресле.

– Попробуем по порядку, – негромко сказала она. – In principio[7] следует подумать о пополнении казны.

Эдуард криво усмехнулся:

– Верно. Но из-за неурожая бароны отказались платить пошлину и сеньориальную ренту. Простолюдины выжаты до предела, и мои шерифы выколачивают из них лишь малую часть налогов. Чтобы пополнить казну, я не могу даже убедить парламент уменьшить вес монеты, ибо она и без того обесценена до предела, и это может вызвать взрыв недовольства.

– Надо повысить пошлину на вывоз шерсти.

– Сделано дважды. В итоге мы только заморозили торговлю и вызвали недовольство герцога Бургундского.[8] А купцы припрятали товар и ждут не дождутся возвращения Уорвика.

– Возьми заем у ломбардцев.[9]

– А-а, эти… С них и так уже три шкуры содрали в счет празднеств в честь рождения принцессы.

– Что ж… – королева впала в задумчивость. – Нельзя стричь овцу дважды… А что, если позволить евреям торговать в Англии? Карлу Бургундскому и Людовику Французскому они принесли немалую пользу.

– Что ты, Бетти, ведь со времен Эдуарда I христопродавцы изгнаны из страны. Что скажут лондонские купцы?

– Они ничего не посмеют сказать. Пусть помалкивают, ежели их устраивают нынешние торговые пошлины.

Эдуард мгновение колебался, а затем взглянул на супругу с улыбкой:

– Вы отчаянная женщина, моя королева. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

– А что вы скажете насчет продажи титулов разбогатевшим купцам и землевладельцам?

– О Боже, Бетт! Ты пугаешь меня. Как можно смешивать всю эту грязь с благородной кровью английского дворянства!

– Эта река изрядно обмелела, видит Бог, государь. Половина старейших родов Англии истреблена в междуусобных войнах; ты сам, по примеру графа Уорвика, велел щадить лишь простой люд, но вырезать баронов. Так что, если за хорошую плату ты и продашь титулы, тебя никто не посмеет осудить. Казна, казна… помни о казне…

Эдуард был поражен неожиданным ходом ее мыслей. Элизабет же коснулась всего: и налогов с дорог, и доходов от конфискованных владений, и рыночных цен, и займов от городов. Эдуард не верил своим ушам, ибо не среди первых лордов королевства, а здесь, в огромном пустом зале, состоялся подлинно королевский совет и единственным его советником и другом была королева.

– Бетт, я боготворю тебя! – произнес он.

Она лишь слегка улыбнулась и продолжала. Не слабая женщина, томящаяся по погибшей любви, но венценосная особа, европейская властительница, холодная и расчетливая, такая, какой она сама не знала себя, пока не оказалась на вершине власти.

Теперь речь шла о ближайших к королю вельможах.

– Ты говоришь, что не уверен в Монтегю, несмотря на торжественный обет верности, который он принес? Разумно. Он только и ждет момента, чтобы переметнуться на сторону старшего брата. Монтегю обожает Уорвика, к тому же он честолюбив, как и Делатель Королей, и надеется возвыситься при нем. Между прочим, он зол на тебя за то, что ты лишил его титула графа Нортумберлендского и отдал его Перси. Что ж, яви ему такие милости, чтобы он смотрел в твою сторону.

– Что ты имеешь в виду?

Элизабет с улыбкой потерла висок.

– У Монтегю есть сын, прелестный семилетний малыш. У тебя – дочь. Обручи их.

– Святые угодники, о чем ты?! Отдать первую невесту Англии за Невиля?..

– Зато после этого Монтегю будет предан тебе, как старый пес. Подумай, его сын станет претендентом на престол! А затем… О, я думаю, дальше этого дело не зайдет, потому что я нарожаю тебе кучу настоящих наследников – истинных Плантагенетов Йоркской ветви.

Эдуард вдруг просиял, а затем схватил тонкие кисти ее рук и стал осыпать их поцелуями.

Выждав, пока уляжется этот порыв, Элизабет продолжала. И чем дальше она шла в своих рассуждениях, тем легче становилось на душе у короля. Казалось, она продумала и учла все, что могло случиться.

– И почему, собственно, тебя так смущает нерешительность де Ла Поля? Необходимо укрепить его веру, скорее всего тоже через родство. Возьмем, например, твою младшую сестру Бетти… Опять же Бонвиль. Его крошке Мэри не исполнилось и трех лет. Вполне подходящая партия для моего старшего, Томаса.

По лицу короля промелькнула тень, но Элизабет невозмутимо настаивала, решив про себя, что не плохо было бы для Томаса получить приданое единственной дочери лорда Бонвиля, а затем и его наследство.

– Полагаю, он сочтет за честь породниться с королевой…

Их совет затянулся допоздна. В стекла, схваченные свинцовыми переплетами, неистово хлестал дождь. Внезапно в тишине гулко прозвучали одинокие рукоплескания.

Оба вздрогнули, невольно оглядываясь. Припадая на одну ногу, к ним приближался горбун Глостер.

– Я в восторге, брат мой, я в неистовом восторге! Небо даровало вам лучшую супругу, какую только может пожелать смертный, а нам – добрую и мудрую королеву. Я поневоле услышал часть вашей беседы и просто не могу прийти в себя. Ваше величество, вы созданы, чтобы повелевать народами.

Ричард склонился в поклоне, ловя руку Элизабет.

Эдуард с улыбкой взглянул на супругу, но королева была бледна.

– С каких это пор вы, Ричард, позволяете себе шпионить за своими государями? – осведомилась она, не подавая руки герцогу.

– О, вы несправедливы ко мне, моя королева. Клянусь крестом, в который верю, у меня не было дурных намерений. Просто ваши величества отсутствовали за ужином, а у меня в это время родилась одна мысль. Вот я и отправился искать короля. Но здесь, у камина, я обнаружил вас в уединении, застал сцену семейного согласия и счастья, которого я, несчастный калека, лишен. Сердце мое затрепетало, и я позволил себе несколько минут любоваться вами. Разве это грех? Однако, вняв смыслу ваших речей, о моя королева, я не удержался и зааплодировал.

Согбенный в поклоне, Ричард выглядел еще более уродливым. Тон его казался самым что ни на есть простодушным, но Элизабет не верила ни единому слову и не могла скрыть гримасы презрения и гадливости. Ричард заметил это и вздохнул:

– Эдуард, любезный брат мой, твоя супруга слишком прекрасна, чтобы терпеть подле себя такого калеку, как я. А ведь я искренне ее люблю.

– В самом деле, Бетти, ты чересчур строга к Ричарду. Он наш брат, и ты должна любить его любовью сестры.

Королева молчала.

Ричард воздел руки.

– Отвергнутым рыцарям всегда приходится страдать из-за холодности прекрасных дам. Особенно если у них за плечами вместо великих подвигов – горб. Однако сердцу не прикажешь. На холодность отвечают верностью и любовью. Поэтому, чтобы хоть немного расположить вас, сударыня, к несчастному горбуну, я рискну просить вас принять…

– Заранее благодарна, но я ничего не…

Слова застыли у нее на устах. Глостер, достав из-под камзола тисненый сафьяновый футляр, стремительным движением раскрыл его. На голубом атласе подкладки лунными отблесками переливалось ожерелье из отборного жемчуга.

Элизабет замерла.

– Что это?..

Глостер протянул футляр.

– Я рад, что доставил удовольствие моей королеве.

Элизабет взяла ожерелье. Она любовалась им, взвешивая на ладони, перебирая жемчужины, и, наконец, обвила им шею и взглянула на супруга.

– Вам нравится, ваше величество?

– Этот блеск сходен с тоном вашей кожи, дорогая. Вы прекрасны.

Король рассмеялся.

– Вот видите, Бетти, как расположен к вам наш брат Глостер. Даже я не смог бы так изысканно преподнести этот дар. Однако, Ричард, – король повернулся к брату, – бьюсь об заклад, что я знаю этот жемчуг.

Ричард удержал на лице улыбку, лишь уголки губ слегка дрогнули. Он предпочел бы, чтобы Эдуард сохранил свое открытие при себе. А король, взяв из рук супруги ожерелье, внимательно вглядывался в него.

– Клянусь Распятием, это, должно быть, фамильный жемчуг Хенгерфордов, привезенный их предком из Святой Земли. Я слышал, что после войны Роз их денежные дела в расстройстве и, чтобы поправить их, леди Хенгерфорд заложила ожерелье ломбардцам. За сколько же ты его выкупил, Дик?

Очарование ожерелья мгновенно развеялось. Королева разгадала коварный план Ричарда. Ее отношения с надменной Джулией Хенгерфорд и так были крайне натянутыми. Можно вообразить, какого врага она приобрела бы в лице этой пользующейся популярностью у английской знати дамы, появившись при дворе в ее ожерелье.

Королева с сожалением опустила жемчуг в футляр и протянула его Глостеру.

– Благодарю, ваша светлость, но для меня немыслимо принимать столь дорогие подношения.

– О, государыня, – склонился Ричард, – этот жемчуг лишь малая частица моей любви и преданности. Мой брат не задумываясь положил к вашим ногам корону Англии, я же, несчастный, могу позволить себе преподнести прекраснейшей женщине страны лишь эту ничтожную безделицу.

– Вы меня избалуете, милорд. Ваша щедрость не знает границ. Сначала прекрасный иноходец, который, как оказалось, перекуплен вами у торговца, уже обещавшего его графу Уэстморленду. Затем, перед самым праздником Троицы, – дивный персидский ковер от вашего имени, который незадолго до этого исчез из покоев епископа Линкольнского. Видит Бог, вышла неприятная заминка, когда его преосвященство увидел его у меня. Поэтому, дорогой Ричард, я больше не могу рисковать пользоваться вашим великодушием.

Но Глостер, хотя и понял, что его интрига раскрыта, продолжал настаивать, пока не вмешался король:

– Пустое, Бетти. Этот жемчуг словно создан для тебя. Доставь радость обоим Йоркам.

Элизабет со вздохом закрыла футляр. Королю она не могла перечить.

– Как скажете, ваше величество.

Про себя она решила, что ни при каких обстоятельствах не наденет это ожерелье.

Ричард был удовлетворен. Отпустив несколько любезностей, он повернулся к брату и стал серьезен.

– Мне необходимо поговорить с вами, государь.

Элизабет поднялась.

– Я покидаю вас, милорды.

– О нет! – воскликнул горбун. – Мы не помешаем вам, ваше величество!

Но Элизабет уже удалялась.

Какое-то время Ричард прислушивался к ее шагам, затем пересек зал и плотно прикрыл за королевой дверь, что раздражило Эдуарда.

– Это излишне, Дик. К тому же у меня от Элизабет нет тайн.

Ричард, зябко потирая руки, направился к камину. Пламя отражалось в золотом шитье его камзола, драгоценности, украшавшие платье, перезванивались при каждом движении. Король, облаченный в строгий, коричневого бархата камзол с зеленой отделкой, выглядел одетым гораздо проще брата.

– Видишь ли, Нэд, – начал Ричард, – я бесконечно ценю королеву. Я слышал, что она говорила, и отдаю должное ее уму. Однако принять подобные решения куда легче, чем выполнить их.

– Я добивался трона не для того, чтобы избежать трудностей.

– Однако до последнего времени ты их довольно ловко избегал. Вернее, не замечал. Ведь, как ни сладостна власть, больше всего ты был предан погоне за удовольствиями. Ты не мог не знать, что двор тревожат, а страну возмущают твои бесчисленные любовные связи и расточительные кутежи. Да и сама власть казалась тебе легкой забавой, пряной приправой к твоим утехам. Погоди гневаться! Мы братья, и я порой могу сказать тебе горькую правду. К тому же кровь, пролитая мною ради утверждения Йоркской династии, и те усилия, которые я делаю, чтобы облегчить твое правление, позволяют мне так говорить. Корона Йорков для меня священна, и я денно и нощно стремлюсь укрепить ее.

Эдуард задумчиво крутил перстень на безымянном пальце.

– Сегодня ты, Ричард, советовал мне начать военные действия против моих же вассалов.

Он взглянул в лицо Глостеру.

– Королева открыла мне глаза на всю гибельность твоего предложения. Что ты скажешь об этом?

– Я объясню это тем, что в сложившейся ситуации такой выход представляется мне не лучшим, но приемлемым. Бездействовать нельзя. Явись сейчас из-за моря Уорвик с Маргаритой, нам не удержать корону. Впрочем, теперь я изменил свое мнение…

Эдуард холодно глядел на брата.

– Что же ты посоветуешь мне, Ричард?

– Primo,[10] в самом деле последовать советам Элизабет. А secundo…[11] Постараться осуществить один план. Рискованный, но в случае удачи нас ждет блестящий успех.

Ричард не спешил раскрыть карты. Стоя у камина, он как бы поглаживал ладонью высокие языки пламени.

– Так что же? – не выдержал король.

Не отрывая глаз от огня, Ричард заговорил:

– Я ушел с королевского совета неудовлетворенным. Необходимо было найти выход, и я беспрестанно ломал себе голову даже за ужином. Но когда подали рагу из угрей – любимое блюдо Ричарда Невиля, мои мысли приняли иной оборот. Я начал размышлять об Уорвике, о его уязвимых местах. И тут меня осенило: Анна Невиль!

Король встрепенулся, но Ричард даже не поднял взгляда.

– Я вспомнил, – продолжал он, – что Уорвик всегда мечтал о сыне, но небо отказывало ему в этом. Его супруга родила двух дочерей – Изабеллу и Анну. И подумать только: старшая, красавица Изабелла, все время жила с матерью и почти не видела находившегося в постоянных разъездах отца, а затем вышла замуж. Они почти чужие, хотя я и не хочу сказать, что Уорвик не испытывает к ней привязанности. Дурнушка Анна, которую он буквально вынянчил, которая росла у него в седле, – вот средоточие его души.

– К чему ты клонишь, Дик? – не выдержал король.

– Анна Невиль, – спокойно проговорил Ричард, – любимица Делателя Королей. Именно для нее он мечтал добыть корону Англии. Увы! Прекрасная Элизабет Грэй затмила дочь графа, и девочка по-прежнему уединенно живет в аббатстве Киркхейм. Как ты полагаешь, Уорвик сильно тоскует?

– Я не понимаю, к чему ты клонишь?

– Я говорю о единственной возможности влиять на Уорвика. Это должно быть понятно.

Эдуард выпрямился. Глаза его сверкнули.

– Я не желаю слушать тебя, Ричард! Ты предлагаешь противные Богу средства, бесчестящие мое рыцарское достоинство и корону. И это я слышу от родного брата!

– Успокойтесь, ваше величество. Я еще ничего не сказал.

Король беспокойно заерзал в кресле.

– Ну так говори!

Ричард неспешно тронул носком башмака выпавшее из камина полено.

– Анна Невиль в наших руках, вернее – в ваших, государь, ибо она несовершеннолетняя, а в отсутствие отца вы являетесь ее опекуном как сюзерен. Я не ошибаюсь?

Король едва заметно кивнул.

– Уорвик любит дочь и в свое время надеялся выдать ее за первого из Йорков, – продолжал Ричард. – Но Господь судил иначе. Чем же его можно привлечь?

Эдуард задумчиво крутил перстень.

– Он жаден и честолюбив. Что, если мы пообещаем ему золото – много золота – и поманим титулом герцога?

– Неплохо. Но я не уверен в успехе. Ричард Невиль сейчас невероятно силен. Он уверен в своей победе и любой титул сможет преподнести себе сам, когда займет главенствующее место в парламенте.

От этих слов король поморщился, словно у него заныл зуб.

– А ведь прежде он любил меня. Это он выучил меня метать копье и ездить верхом.

– До того, как ты оскорбил его, отвергнув его дочь. Эдуард, ты ранил его честь! В его непоколебимом высокомерии пробита брешь, и эту брешь необходимо заделать. Одним словом, я предлагаю просватать дочь Уорвика если не за первого из Йорков, то за второго, то есть за себя.

Несколько мгновений Ричард наслаждался ошеломленным выражением лица брата.

– Ты шутишь? – наконец выдавил тот.

– Нисколько.

– Но ведь вы враги с Уорвиком, он ненавидит тебя больше, чем меня!

– Когда его дочь обретет титул герцогини Глостерской и разделит со мной ложе, ненависть сменит если не любовь, то, по крайней мере, терпимость.

– Нет, Ричард, нет! Ты отлично знаешь его. Он воспротивится такому союзу.

– Что ж, тогда мы предъявим оборотную сторону медали. Ежели леди Анна не станет герцогиней, то с нею вполне может случиться какая-нибудь беда.

Король рывком поднялся.

– Анна Невиль была моей невестой, она находится на моем попечении, а ты предлагаешь поступить с ней таким образом?

– Послушай, Эдуард! – вдруг порывисто шагнул к брату Глостер. Глаза его зловеще сузились. – Я предлагаю тебе единственный разумный выход. Уорвик слишком любит дочь. Он смирится, а ты останешься королем. В противном случае его войска преодолеют Ла-Манш, поднимут страну и восстановят на престоле Генриха Ланкастера – ведь недаром графа зовут Делателем Королей. Наш чуткий Кларенс вовремя успел перебежать на его сторону. А что станет с нами? В лучшем случае мы превратимся в изгоев, в худшем – Тауэр, Тайберн,[12] плаха. Королеву и твою дочь упрячут в подземелье одной из крепостей, а tom carum caput[13] короля дадут подержать за волосы палачу. Видно, тебе это больше по душе, нежели почести, власть, толпы, бегущие за твоим конем и вопящие «Слава, слава королю Эдуарду!», склоненные головы первых лордов королевства и сияющие глаза прекраснейших дам Англии. Пришла пора выбирать.

Эдуард стоял, опустив голову.

– Дик, – умоляюще проговорил он, – но я не могу…

Ричард крепко сжал плечо короля.

– Я твой союзник, я на твоей стороне. Случись что, меня не пощадят так же, как и тебя. И если я предлагаю это, то отнюдь не потому, что жажду заполучить Анну Невиль. Просто in praesenti[14] иного выхода нет. Мы должны заставить проклятого Уорвика смириться.

Король устало опустился в кресло. Лицо его посерело.

– Ну же, решайся! – не выдержал Глостер.

Эдуард поднял тяжелые веки.

– Хорошо. Чего ты хочешь?

Ричард торопливо направился к двери зала и, распахнув ее, крикнул:

– Эй, кто там! Письменные принадлежности королю!

Эдуард попытался было возразить, но брат остановил его жестом.

Когда складной столик, перья и бумага появились перед королем, а слуги удалились, Ричард принялся диктовать:

– Высокочтимый граф наш Уорвик! Мы, Божией милостью король Англии, Уэльса и Ирландии Эдуард IV…

Пока текли обычные слова благосклонного приветствия, Ричард расхаживал взад-вперед, и его согбенная ковыляющая фигура то приближалась к камину, озаряясь пламенем, то сливалась с полумраком зала.

– …Дочь ваша Анна пребывает в добром здравии. Однако мы неусыпно помышляем о ее судьбе, ибо она, достигнув того возраста, когда девице пора подыскивать супруга, продолжает оставаться в монастыре бенедиктинок аббатства Киркхейм. Зная, что в ваши планы не входило оставить леди Анну невестой Христовой, мы приняли решение и надеемся, что вы одобрите сей выбор. Брат наш, Ричард Глостер, воспылал к леди Анне столь сильной любовью, что пожелал сочетаться с ней узами брака, чему мы не намерены чинить препятствий. Сожалея о наших с вами разногласиях, которые вынуждают вас оставаться при дворе короля Людовика, мы должны поставить вас в известность, что если с вашей стороны не последует согласия на сей брак, то дочь ваша лишится королевской опеки и защиты. Дабы избежать этого, мы советуем вам до наступления лета оставить все начатые вами во Франции дела и прибыть к нашему двору, дабы присутствовать на церемонии бракосочетания брата нашего Ричарда Глостера с девицей Анной Невиль. Зная ваш нрав, мы предупреждаем, чтобы вы не противились нашей воле, а письмо это держали в тайне, ибо, клянусь Господом нашим Иисусом Христом и Пречистой Девой, если содержание его станет известно, судьба леди Анны может склониться к худшему. Если же вы, невзирая на наши увещания, не поторопитесь вернуться ко двору, то… Пиши, пиши!

Эдуард вскочил. Лицо его пылало.

– Ты дьявол во плоти, Дик! Я не стану этого писать!

Он отшвырнул перо.

Ричард, неуклюже горбясь, поднял его и подал брату.

– Дело почти сделано, ваше величество. Последняя часть письма окажется куда более приятной. Уорвик будет поставлен в известность о том, какие награды и привилегии ждут его по возвращении в Англию.

– Да он не станет этого читать! Или ты забыл, как он нетерпелив и вспыльчив? Он ославит меня на всю Европу как человека, растоптавшего рыцарскую честь. Наша знать отвернется от меня, а в его войска вольются толпы желающих расправиться с королем-негодяем.

Он уже хотел было разорвать бумагу, но Ричард с удивительной ловкостью успел выхватить ее.

– Скажи, Эдуард, ты успел полюбить свою дочь-принцессу?

– Recto quidem.[15] Получи я такое письмо…

– Ты пребывал бы какое-то время в ярости, но стал бы ты рисковать ее жизнью?

Король промолчал. Тогда Ричард вновь положил перед ним перо и бумагу.

– Я не стану писать, – упрямо произнес Эдуард. – Я слишком рискую, отправляя послание через всю Англию.

Глостер возвел глаза к небу, а затем, склонившись к брату, негромко сказал:

– Понимаешь, Нэд, важнейшее условие удачи в этом деле, чтобы послание попало к Ричарду Невилю тайно, и доставил бы его не королевский гонец, а tanquam privatus.[16] А уж Уорвик не так глуп, поверь мне, чтобы предать письмо огласке. Разве что сорвет зло на посланце.

– Значит, гонец обречен?

Глостер кивнул.

– Но подумай, Дик, пересечь всю Англию с таким письмом!.. Господи помилуй, что если гонец исчезнет, а послание попадет в чужие руки?

Глостер снова приблизился к камину. Его горбатая тень на стене казалась крылатой. Эдуард, всегда снисходительно относившийся к брату из-за его увечья, теперь глядел на него с ужасом.

– Человек, который доставит письмо, – негромко сказал горбун, – должен быть надежен как скала. Iustus et propositi.[17] Вручая ему послание, ты должен быть уверен, что он скорее умрет, чем расстанется с ним, пробьется через любые препятствия и в срок предстанет перед Уорвиком. И таким человеком тебе придется рискнуть, ибо ярость Делателя Королей полной мерой обрушится на него.

Эдуард смотрел в пол.

– Мне трудно решить. Но я вижу, Ричард, что у тебя кто-то есть на примете.

Глостер, не оборачиваясь, кивнул. Его тень дрогнула.

– Да. Филип Майсгрейв.

– Майсгрейв?!

Герцог резко повернулся.

– Я давно заметил, что тебе, Эдуард, не по вкусу этот homo novus,[18] Бурый Орел, и что ты едва выносишь его подле себя. К тому же, заранее прости, я нахожу, что и для королевы будет лучше, если он окажется подальше. Отличный повод, не так ли?

Эдуард задумчиво повторил, растягивая слова:

– Гонец к Уорвику заранее обречен…

– Это так. Но не твоя вина, если медведь[19] Невиль, взбесившись, разделается с ним. Избавиться от Майсгрейва во всех отношениях полезно. С другой стороны, для этого дела нет лучшего человека. Он предан дому Йорков и доказал это, сражаясь с самого начала за Белую Розу. Он чтит короля и свято верен вассальной присяге. Он связан клятвой, и мало кто может тягаться с ним в воинском искусстве. Говорят, что и люди его под стать ему. В его отряде самые отъявленные головорезы, причем каждого он проверил сам. Больше того, его мать родом из Оверни, и он неплохо изъясняется по-французски.

– Довольно. Я согласен.

Глостер коснулся руки брата.

– Да, но сначала – письмо.

Лицо короля омрачилось, однако он послушно вернулся к бумаге.

Времени на то, чтобы перечислить те благодеяния, которыми будет осыпан Уорвик, если вновь примет сторону Эдуарда, ушло немного. В конце Глостер посоветовал обещать графу титул лорда-протектора, но король воспротивился, заявив, что отныне в протекторате не нуждается.

Наконец послание было готово. Король в последний раз обмакнул перо, но тут его рука замерла.

– Смелее! – подбодрил Глостер.

Король испытующе смотрел на брата.

– Я хочу посоветоваться с королевой.

Ричард едва сдержался.

– Брат, – мягко сказал он, – чем меньше будут знать об этом письме, тем лучше. Королева умна, однако она женщина и не поймет всех выгод нашего плана. Потом Майсгрейв…

Ричард красноречиво развел руками. Этот аргумент пересилил. Король поставил подпись и поднес письмо к огню, подсушивая чернила, а затем скрепил его печатью. Если бы в этот миг он взглянул на брата, то увидел бы на его лице выражение брезгливого презрения.

Когда все было готово, Ричард принял послание из рук Эдуарда.

– Finis coronat opus.[20] Надежнее всего, если оно останется у меня. С Майсгрейвом я буду говорить сам.

Король не возражал. Ричард склонился в утрированном поклоне.

– Мне пора. Время позднее, я утомил вас, ваше величество. Да и королева, наверное, заждалась…

Выйдя от короля, Ричард едва не пустился в пляс. Теперь все нити были у него в руках. Эдуард глупец, законченный глупец! Он собственными руками создал великолепную возможность погубить себя. Такое письмо само по себе способно уничтожить его, лишить чести, короны и, наконец, самой жизни. Король, который не гнушается шантажом, который сыплет низкими угрозами в адрес одной из первых леди Англии, не сможет усидеть на троне, особенно когда власть его пошатнулась. Он, Ричард, не навлекая на себя подозрений, сделает все, чтобы содержание этого письма достигло ушей английской знати. Остается сделать еще один ход. Женитьба на Анне Невиль – и вскоре судьба трона в его руках. Для этого все готово, и у него немало сторонников. Собственные подданные отвернутся от Эдуарда, Кларенс не пользуется популярностью, и окажется, что путь к власти свободен. Ну а поскольку его женой станет Анна Невиль, сам Делатель Королей, несмотря на их обоюдную неприязнь, встанет на его сторону, дабы сохранить корону для своей любимицы. Да, разумеется, по закону Эдуарду должен наследовать второй Йорк, то есть Кларенс. Но есть Уорвик и есть Анна, а значит, корона уготована Ричарду.

Стать королем, безраздельно править этой страной… Ричард остановился и на миг прикрыл глаза… Да, именно в этом заключалась его тайная, жгучая мечта, с которой он ложился и вставал, с которой не расставался ни на минуту, но о которой, казалось, никто не подозревал. На что он рассчитывал, этот калека, пытаясь обойти своих крепких, здоровых, полных жизни братьев? На удачу, на фантастический случай, на дьявольскую хитрость? Самый одаренный из братьев Йорков, он был от рождения ущербен, и из всего, к чему он стремился в жизни, самым желанным была корона. Он был младшим, но сознавал, что создан стать первым. Он презирал нерешительного и чувственного Эдуарда, ненавидел лицемерного, бросающегося из крайности в крайность Джорджа Кларенса. Он был последним в семье, и поэтому свой путь к власти прокладывал в тишине и тайне. И теперь старший Йорк попался. Ловушка захлопнулась. Он сделает все, чтобы отвести от себя подозрения: письмо уйдет по назначению, но следом поскачут его, Ричарда, люди, с тем чтобы тайно перехватить послание. Эдуарду конец. Англия не потерпит королем человека, которого презирает. Достаточно вспомнить судьбу Иоанна Безземельного или Эдуарда II.[21] Тогда он, Глостер, получит все, и поможет ему в этом сам Уорвик.

Приручить медведя было бы весьма славно. Конечно, какое-то время он будет рвать и метать, но потом поневоле смирится. Теперь – дурнушка Анна… Жаль, конечно, что она не так хороша, как ее сестра Изабелла, однако то, что она носит имя Невилей и сердце графа Уорвика принадлежит ей, возместит недостающее.

Ричард вступил в свои покои. Здесь все было поставлено на широкую ногу, как он и любил: стены затянуты расшитым золотыми цветами бархатом, пушистые ковры устилали пол, а великолепная мебель черного дерева с тонкой резьбой украшена инкрустациями из перламутра и слоновой кости.

В первый миг показалось, что покои пусты. Внезапно одна из ковровых портьер приподнялась, и низкий, хриплый голос осведомился:

– Что-нибудь угодно, милорд?

Перед Глостером оказался крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти с обветренным, грубым лицом и подрезанной аккуратным квадратом бородой. Тяжелые веки прикрывали сумрачные светло-карие глаза. Он слегка сутулился. Сэр Джон Дайтон был поверенным всех тайн и правой рукой Ричарда Глостера. Повсюду следуя за герцогом, он исполнял любые приказания и заботился о своем молодом господине словно услужливая нянька. Джон Дайтон был рожден простолюдином, но за особые услуги, оказанные Ричарду, тот добился для него рыцарского пояса и дал ему в жены леди из рода Миддльтонов. С тех пор Дайтон всегда был при Ричарде. Его боялись, перед ним трепетали; и в самом деле, когда требовалось устранить неугодного, завербовать преступника, превратиться в тайного соглядатая, ему не было равных. Казалось, он готов спуститься в преисподнюю, лишь бы угодить своему обожаемому повелителю.

Сейчас Дайтон стоял перед герцогом, запустив большие пальцы рук за свой широкий пояс. В его повадке не было и тени угодливости, однако Ричард знал, что никто не предан ему так безоглядно, как этот грубый с виду человек.

– Нет, Джон, – сказал Ричард. – Пока ничего не нужно. Однако уже совсем скоро мне не обойтись без тебя.

Господин и слуга обменялись понимающими улыбками. Глостер, не таясь, спрятал письмо в потайное хранилище, а затем распорядился:

– А сейчас принеси бумаги.

У Ричарда вошло в привычку не ложиться, пока дела не приведены в порядок. То, что сегодня обсуждалось в королевском совете, он знал уже давно. Теперь его интересовали самые свежие новости, которые поставляли его соглядатаи и осведомители, разбросанные по всей Англии.

Едва ли не половину кабинета герцога занимал стол красного дерева, на который Дайтон вывалил целую кипу бумаг, пергаментных свитков и табличек. В нем еще жил крестьянин, и бумаги, заключавшие в себе судьбы целого королевства, вызывали у сэра Джона священный трепет, а этот двадцатидвухлетний увечный юноша, так легко управляющийся с ними, представлялся могучим волшебником.

И действительно, сейчас, склонившись над очередным пергаментом, Глостер был поистине хорош. Лицо его дышало умом и азартом. Он вчитывался, сравнивал, сопоставлял, что-то отмечая на полях, либо, склонившись над столом, стремительно писал. В тишине был слышен лишь скрип пера да потрескивание дров в камине. Джон Дайтон бесшумно двигался по комнате, то подкладывая поленья в камин, то снимая нагар со свечей. Глостер ничего не замечал. Он работал с донесениями. Изучив одни, он откладывал их в сторону, а иные, пробежав глазами, небрежно отправлял в огонь.

Из тьмы за окнами плыл колокольный звон. По улице, громыхая доспехами, проследовала ночная стража, заунывно выкликая:

– Уже полночь! Почивайте с миром, жители города Йорка!

Ричард поднял глаза от бумаг и вздохнул.

– Завтра разбудишь меня рано, – буркнул он, не глядя на Дайтона.

Затем поднялся и, приволакивая ногу, направился в опочивальню.

4. Сватовство

Неумолимо точный Джон Дайтон разбудил Ричарда Глостера чуть свет. Его высочество моментально вскочил, словно и не смыкал глаз. В отличие от ленивого и медлительного Эдуарда, Ричард не любил терять ни минуты. Он тут же принялся сыпать распоряжениями: какого коня седлать, кто поедет с ним, какой камзол подать, что должно быть сделано в его отсутствие.

В заклубившейся вокруг герцога суматохе один Джон Дайтон, казалось, не спешил. Сидя на низком, обтянутом кожей табурете возле камина, он ворошил кочергой остывшие за ночь угли и даже не оглянулся, когда герцог его окликнул. Лишь когда Ричард похлопал его по плечу, весело возвестив, что едет свататься, на лице приближенного появилось какое-то подобие любопытства. Казалось, вопрос был уже готов сорваться с его уст, но тут влетел брадобрей с серебряным тазиком, теплой водой, бритвами и нагретыми полотенцами, и Дайтон промолчал.

Пока брадобрей брил, массировал и завивал герцога, тот велел принести ларец, который вчера он приобрел у ломбардского купца вместе с ожерельем для королевы. Ларец был розового дерева, с тончайшей инкрустацией. В нем покоились ожерелье и серьги из огненно-красных рубинов в оправе чеканного золота. Брадобрей с немым изумлением уставился через плечо герцога на это великолепие. Ричард придирчиво оглядел драгоценности и неожиданно рассмеялся:

– Что, сэр Джон, недурны побрякушки?

Дайтон равнодушно пожал плечами.

– По мне, все побрякушки одинаковы.

Герцог жестом отослал окончившего работу брадобрея. Еще раз полюбовавшись сиянием рубинов, он негромко бросил:

– Посмотрим, устоит ли против них малютка Анни Невиль.

Дайтон, подававший Глостеру сапоги для верховой езды, невольно выронил один из них.

– Что вы сказали, милорд? Анна Невиль?

Ричард расхохотался.

– Ага, даже тебя, мой невозмутимый Джон, проняло это известие? Мой венценосный братец – видел бы ты, как у него отвисла челюсть, когда я сообщил, что собираюсь просить ее руки. Но, крест честной, что вас так удивило? Ей пятнадцать, она богата, знатна. Ведь никто не разевал рот, когда Кларенс женился на Изабелле Невиль.

– Да, но в ту пору Уорвик не был врагом короля Эдуарда, – хмуро буркнул Дайтон.

– А уж это, милейший, не твоего куцего ума дело.

С помощью Дайтона Ричард облачился в дорогу. Он не любил, когда вокруг суетилось много слуг, считая, что это отнимает бездну времени, к тому же он не желал, чтобы кто-то разглядывал его увечное тело.

Когда все было готово, герцог оглядел себя с ног до головы.

– Ну как, гожусь я на роль жениха?

Он негромко рассмеялся.

Во всем, даже в одежде, Глостер продумывал до мелочей каждую деталь. Его длинный камзол из пурпурного, расшитого золотом атласа, был сшит так, чтобы хоть отчасти скрыть недостатки фигуры. Пышные буфы рукавов укорачивали руки, тяжелая золотая цепь на груди отвлекала внимание от горба. Каблуки сапог были различной высоты, чтобы скрадывать хромоту. Голову герцога венчала небольшая, усыпанная самоцветами шляпа, а на плечи ему Дайтон накинул черный бархатный плащ с пышным меховым воротником.

– Теперь пора. Via![22] – бросил Глостер, на ходу натягивая перчатки.

Во дворе, в сыром предрассветном тумане, позевывая и кутаясь в плащи, толпилась немногочисленная свита герцога. Ричард стремительным рывком вскочил на белоснежного красавца скакуна в золоченой наборной сбруе и с места пустил его в карьер.

Небольшая кавалькада прогрохотала по улицам Йорка и покинула его пределы. Был тот час, когда колокола окрестных монастырей созывают верующих к ранней мессе. Аббатство Киркхейм, в стенах которого пребывала младшая дочь графа Уорвика, располагалось в пятнадцати милях от города, и герцог, щадя коня, перешел на мерную рысь. Дорогой он размышлял. В последний раз он видел Анну Невиль семь лет назад. Это была худенькая нескладная дурнушка с веснушчатой кожей, узкими невыразительными глазами и крупным ртом. Она все время улыбалась, и было заметно, что в верхнем ряду у нее недостает зуба. Манеры девчонки были ужасны. Сидя за столом, она чавкала, несла жуткую чушь, причем, выросшая среди солдат отца, не стеснялась пускать в ход любое крепкое словцо, какое приходило на ум. Насколько Ричард помнил, она не ходила, а носилась вприпрыжку, по-мальчишески насвистывая, и если начинала болтать, никто не мог вставить ни слова. Когда одна знатная дама попыталась угомонить ее, Анна по-площадному обложила ее, посулив вдобавок, что, как только станет королевой, первым делом велит четвертовать ее. Придворных шокировало поведение девочки, но все молчали, так как за ней стояла тень ее грозного отца. Уорвик же словно не замечал взбалмошных выходок Анны. Он с обожанием поглядывал на нее, и удивительно, сколько нежности выражало тогда его обычно скептическое и недоброе лицо. Любопытно, смирила ли святая обитель хоть отчасти эту дикарку? Впрочем, Глостер был уверен, что в любых обстоятельствах сумеет справиться с дюжиной таких, как взбалмошная дочь Уорвика.

Оторвавшись от своих мыслей, Ричард вдруг обнаружил, что впервые за все эти дни тучи разошлись и день занимается по-весеннему свежий и ясный. Доброе предзнаменование, – решил он и дал коню шпоры.

Кавалькада вынеслась на холм, и герцог и его свита увидели расположенное в долине аббатство Киркхейм. Обитель располагалась среди округлых йоркширских холмов, поросших лесами прекрасных медных буков. Основанный в XII веке монастырь августинцев значительно расширил свои владения за последние столетия. Старый арочный мост, помнивший еще тамплиеров, вел к древним стенам. Послеполуденное солнце мягко озаряло многочисленные шпили и колоколенки, обширные внутренние дворы, окруженные крытыми галереями, высокие выбеленные стены с бойницами. Воздух в долине гудел и колебался от колокольного звона. У ворот аббатства толпились нищие и калеки.

Спустились с холма, и наконец копыта коней загрохотали по деревянному настилу моста. Монастырский двор был вымощен плоскими плитами и чисто выметен. Облаченные в черные рясы монахи склонились в поклоне перед герцогом, а по широкой деревянной лестнице уже спускался сам настоятель – отец Ингильрам.

– Ваше высочество! Ваше высочество! Benadico, benadico![23]

Герцог легко соскочил с седла. Великолепный наездник, на земле из-за хромоты он казался неуклюжим. Приземистый и тучный аббат и горбатый герцог были почти одного роста.

– Пойдемте к вам, святой отец! – воскликнул Глостер, по-приятельски подхватывая аббата под руку. – И распорядитесь подать обед. Не люблю поститься, а ваша кухня, если мне не изменяет память, пользуется доброй славой.

Пока аббат отдавал распоряжения, Глостер ожидал его в жарко натопленной комнате. Опустившись в широкое, обитое штофом кресло, он огляделся и присвистнул. Эта комната скорее напоминала покои хорошенькой женщины, нежели духовного лица. Повсюду ковры, бахрома, легкая резная мебель, вдоль стен – лари, на которых разбросаны шелковые подушки, а на низенькой кушетке перед камином, по восточной моде, – великолепная шкура барса. Аромат жасминовой эссенции был так силен, что голова шла кругом.

Глостер усмехнулся. Нет, его преподобие не в состоянии отказаться от своих мирских привычек. Несколько лет назад это стоило ему епископского посоха. Речь тогда шла о том, кому возглавить Йоркскую епархию. Ингильрам, принадлежавший к одному из знатных семейств северной Англии, был среди основных претендентов, однако многие священнослужители высказывались против него, обличая аббата в сластолюбии, чревоугодии и иных грехах, которые не совместимы со столь высоким саном. Аббат поклялся всеми святыми, что одолеет дьявольские искушения, однако это не помогло. В дело вмешался Уорвик, и епископом Йоркским был избран его родной брат Джордж Невиль, имевший духовное звание. Глостер знал: отец Ингильрам люто ненавидит нынешнего епископа и, поскольку между Уорвиком и королем Эдуардом воспылала вражда, лелеет надежду на его смещение. Между тем Эдуард ничего не имел против Джорджа Невиля, который доказал ему свою верность, обвенчав с Элизабет Грэй. К тому же Джордж Невиль состоял в переписке с его святейшеством папой Павлом II, и это послужило доводом в пользу того, чтобы брат злейшего врага короля остался в епископской должности. Достопочтенному Ингильраму ничего не оставалось, как вновь окунуться в бездну порока, но, и греша, он не терял надежды на то, что когда-нибудь обстоятельства изменятся.

Аббат Ингильрам был человеком крайне изнеженным. Его объемистый живот скрывала шелковая сутана, отороченная драгоценным мехом и вышитая мелкими жемчужинами, а толстые, волосатые, беспрерывно шевелящиеся пальцы были унизаны перстнями, стоимость которых составляла половину графства. Монашеский капюшон, закрепленный под жирным подбородком застежками из чистого золота, был откинут и открывал круглую, как костяной шар, голову с венчиком черных, зачесанных на лоб волос и свежевыбритой тонзурой. Мягкое, чересчур мягкое на первый взгляд лицо казалось простоватым и исполненным добродушия, но, приглядевшись повнимательнее, можно было заметить, что заплывшие жиром по-медвежьи зеленоватые глазки аббата проницательны и лукавы. Сейчас они напряженно пытались прочесть на лице могущественного брата короля, с чем он пожаловал в аббатство, ибо сей молодой горбатый герцог никогда ничего не предпринимал без дальней цели.

Тем временем подали обед. Ингильрам постарался угодить гостю, и теперь перед проголодавшимся Ричардом возвышался большой румяный пирог с олениной, компанию которому составили тушеные фазаны, рябчики в миндальном молоке, всевозможные паштеты и мягкие белые сыры с тмином. В высоких графинах плескалось превосходное вино.

Герцог пригласил аббата разделить трапезу и, энергично жуя, повел разговор издалека. Об установившейся наконец-то погоде, о здоровье короля Эдуарда, о делах аббатства, о голоде, угрожавшем провинции. Ингильрам сначала ел понемногу и помалкивал, следя за важным гостем. Он знал, что за напускной оживленностью герцога кроется нечто, заставившее его покинуть Йорк и явиться в аббатство. Однако отец Ингильрам был слаб: еда и питье кружили ему голову, и в конце концов он распустил пояс и принялся уплетать за обе щеки, вытирая руки о скатерть и болтая с герцогом о делах.

– Вы говорили о голоде? Клянусь Господом нашим, это так. Толпы оборванцев отираются вокруг монастыря, клянча подаяние. Из благочестивых побуждений я творю милостыню, но вовсе не обязан кормить и поить всех бездельников, которые не сумели позаботиться о себе с осени. Аббатство? Наши амбары полны. Мои монахи не бездельничают: солонина, вино, мука – всего в изобилии. Обновлена церковь, починены крыши, построен новый подъемный мост. Ах, ваша милость! При таком опыте под моей рукой мог бы процветать не только монастырь, но и целая епархия.

Глостер деликатно ушел от обсуждения этого вопроса, однако аббат снова и снова гнул свое.

– Как могло случиться, что родной брат злейшего врага государя значится его духовным наставником и епископом Йорка?! Поистине, люди порой не ведают, что творят. За что ни возьмется Невиль, все идет прахом. А расходы, – Господи, какие расходы! Exempi gratia,[24] куда девались средства, предназначенные на приюты для сирот? Я скажу вам. На пополнение епископской библиотеки. А пожертвования на больницы для бедных?

– Ваше преподобие, – мягко перебил Глостер. – Но ведь и вы доброхотные даяния прихожан не всегда расходуете по назначению.

Ричард сделал жест, как бы обводящий покои. Аббат отложил крылышко фазана и с оскорбленным видом выпрямился в кресле.

– Клянусь Крестом, в который верю, эти траты необходимы для поддержания престижа аббатства. Parvo contonus[25] – вот мой девиз. Церкви же нужна роскошь, дабы чернь, чувствуя свое ничтожество, склонялась пред нею.

– Не думаю, что черни случалось толпиться в этом покое, – с улыбкой заметил Глостер. – Однако, святой отец, я привез с собой бумагу, в которой записаны мои пожертвования в пользу монастыря. Взгляните на нее и скажите, заслужил ли я этими ничтожными подношениями милость нашей святой матери-церкви и вправе ли именоваться ее смиренным сыном?

Ингильрам пробежал глазами перечень пожертвований, и лицо его расплылось.

– И я, и мои монахи готовы до скончания веков поминать вас в своих молитвах, ваша милость.

Тем не менее он ждал. Пришло время, и герцог готовился сообщить, чего ради он явился в аббатство.

Ричард встал и, прихрамывая, прошелся по комнате. Аббат последовал за ним. Сквозь мутноватые стекла полукруглого окна было видно, что солнце уже высоко поднялось над лесом. Не оборачиваясь, Ричард спросил:

– Как вы думаете, досточтимый отец, что привело меня в Киркхейм?

Настоятель пожал плечами.

– Человек несовершенен. Как узнать, что творится в душе другого, пока тот не разомкнет свои уста?

– Аминь. Великолепно сказано, отец Ингильрам. Однако от вас у меня секретов нет. Я прибыл сюда ради малютки Невиль.

Он обернулся. Аббат какое-то время растерянно смотрел на него, затем судорожно сглотнул.

– Я бы мог догадаться.

Ричард усмехнулся:

– Так как она поживает? Все так же varium et mutabile?[26]

– Как сказать…

Аббат замялся. Ричард ухмыльнулся и похлопал ладонью по столешнице.

– Если судить по вашему ответу, преподобный отец, вы ничего не можете к этому добавить.

Ингильрам не стал упорствовать.

– Мой грех. Пока леди Анна была невестой короля Эдуарда, я уделял ей немало внимания. Но потом… Видите ли, у племянницы епископа Невиля ужасающий характер. Так что, когда государь – да благословит Господь священную особу его величества – на свое счастье обвенчался с леди Элизабет Грэй, я прекратил посещения женской обители и более не виделся с леди Анной. Но она по-прежнему живет в аббатстве и, судя по всему, вполне готова принять постриг. По крайней мере, мать Бриджит предлагала ей отрешиться от мира и посвятить себя небесам. Однако… ваша светлость, вам, пожалуй, следует поговорить об этом с самой настоятельницей.

– Что ж, отведите меня к ней.

Они вышли на широкий монастырский двор. Мимо сновали монахи в капюшонах, пощелкивая четками и бормоча молитвы. Солнце светило по-весеннему, небо отражалось в глубоких лужах. Под навесами темнели аккуратно сложенные поленницы. Двое монахов-трудников в подоткнутых до колен подрясниках возились у свинарника, и ноздри Ричарда защекотал крепкий навозный дух.

Между тем они достигли высокой белой стены, что отделяла обитель сестер-бенедиктинок от всего остального аббатства. Там виднелись постройки, палисадники, фруктовый сад. Темные дубовые ворота были наглухо закрыты, но рядом с ними находилась калитка, к которой и направился аббат Ингильрам со своим высокородным спутником.

Однако внутрь их впустили не сразу. Лишь когда сама мать-аббатиса вышла им навстречу и настоятель объяснил ей, кто его спутник, она, не вымолвив ни слова, жестом пригласила их войти. Едва взглянув на нее, Ричард, кое-что понимавший в людях, ощутил, сколь велика разница между настоятелями мужской и женской обители. Если отец Ингильрам был сластолюбив и сговорчив, то мать Бриджит выглядела подлинной фанатичкой, суровой и непримиримой. К отцу Ингильраму она относилась с явным пренебрежением, была немногословна и крайне нелюбезна. Глядя на эту высокую изможденную женщину с мрачным болезненным лицом, Глостер ощутил, в каких жестких руках находится монастырь. Наверняка она и сама строго следует уставу во всем – спит на грубых простынях и соломе, не пропускает ни одного поста, подвергает себя бичеванию и носит на теле рубаху из грубой шерсти. И никому ни малейшей поблажки, а за пустячные прегрешения – суровая кара.

В женском монастыре царила тишина. Продвигаясь по узким и мрачным, но идеально чистым коридорам за настоятельницей, Ричард поразился, насколько здешняя обстановка отличалась от веселого гомона мужской обители. Лишь одна монахиня с опущенной головой повстречалась на их пути, скользнув тихо, как тень, и едва ответив на благословение отца Ингильрама. На Глостера она даже не посмотрела. Герцог оглянулся, желая узнать, не проявит ли она обычное для монахини любопытство, но нет – та даже не повернула головы.

Уорвик знал, что делал. Только такой нрав мог укротить необузданный характер Анны.

Между тем они вошли в небольшую полутемную комнату, и мать Бриджит предложила им присесть. Ричард невольно сравнил суровую простоту этого покоя с роскошью апартаментов Ингильрама, и вновь подумал о неприязни, которая неизбежно должна была существовать между настоятелями этих двух монастырей.

Усадив гостей, настоятельница сухо осведомилась, чему обязана столь высокой чести. Так же, как и аббату Ингильраму, Глостер передал ей список пожертвований и даров, желая расположить к себе аббатису, а уж затем разузнать у нее то, чего не смог выяснить у аббата. Но настоятельница, пробежав глазами пергамент, лишь легким кивком выразила свою благодарность. Все в ней раздражало Ричарда, и он решил перейти прямо к сути дела.

– Насколько мне известно, в вашей обители уже несколько лет пребывает дочь графа Уорвика.

Говоря это, он глядел ей прямо в глаза. Лицо аббатисы казалось бесстрастным, однако при упоминании о леди Анне по нему мелькнула легкая тень. Лишь мгновение, но Ричард заметил все и был поражен. Словно застывший лик изваяния осиялся светом нежности. Потеплели глаза, дрогнула складка тонких губ.

– Отец девицы долгое время находится на континенте, но я как его родственник и кузен считаю своим долгом поинтересоваться, как поживает моя двоюродная племянница.

Аббатиса коротко взглянула на него, но, ничего не ответив, продолжала молча перебирать четки. Ее молчание пугало и злило Ричарда.

– Вы не поняли вопроса, матушка? – мягко осведомился он, но в его тоне звучало нетерпение.

– Мы, посвятившие себя Христу, мало знаем о мирских делах. Однако кое-что становится известно и в нашей тихой обители. Это-то и вынуждает меня ответить столь высокому гостю, что сведения об Анне Невиль получит лишь ее отец или человек, который явится с полномочиями от него.

Ричард покачал головой.

– Я не совсем понимаю вас, преподобная мать. Но хочу заметить, что я прибыл издалека отнюдь не из праздного любопытства. И я желаю знать, как все это время жила леди Анна, изменился ли ее нрав, и если изменился, то как отнеслась она к тому, что была расторгнута ее помолвка с нашим царственным братом?

Аббатиса глядела прямо в лицо Глостеру.

– Я уже сообщила вам, ваша светлость, что ответ за леди Анну я буду держать только перед ее отцом.

Ричард тонко улыбнулся.

– Сущий вздор, матушка. И то, что вы не хотите отвечать, так же глупо, как и небезопасно для вас. В вашем упрямстве я усматриваю неповиновение королю. Негоже, чтобы одним из лучших монастырей королевства управляла женщина, неприязненно относящаяся к дому Белой Розы. Я прибыл сюда по воле Эдуарда, и, окажись Анна Невиль хоть в самой неприступной крепости королевства, я бы добился встречи с ней. Это касается и вашей обители.

Аббатиса побледнела, но твердо ответила:

– С чего бы это Йоркам угрожать церкви? Хотя, видит Бог, английские государи всегда спорили с ней и всегда оставались внакладе. Достаточно вспомнить Генриха Плантагенета.[27] Эта девушка отдана на попечение церкви, и, что бы мне ни грозило, я не позволю причинить ей вред.

Глостер развел руками.

– Призываю Господа Бога в свидетели, что никто не имеет против Анны malice propense.[28] Однако, насколько мне известно, ваш устав не воспрещает воспитанницам монастыря свиданий с близкими. Мне необходимо увидеться с дочерью графа Уорвика.

Аббатиса задумалась. Глостер не остановится ни перед чем, чтобы привести свою угрозу в исполнение. В то же время она не могла запретить свидание воспитанницы обители с близкими.

– Ваше родство не столь очевидно, чтобы я могла разрешить…

Она колебалась. Глостер понял это. По опыту он знал, что стоит одной из сторон дрогнуть, другая должна удвоить усилия. К тому же ему опротивело играть роль смиренного сына церкви, и теперь он повел себя как один из сильных мира сего – решительно и твердо.

Приблизившись к настоятельнице, он властным жестом протянул ей футляр с украшениями для дочери Уорвика.

– Передайте это леди Анне и подготовьте ее к свиданию со мной. Через час я снова буду здесь.

Не сказав более ни слова, он вместе с Ингильрамом покинул покой, оставив растерянную настоятельницу наедине с драгоценностями.

Ричард рассчитал верно. Девушка, выросшая вдали от двора, среди глухих стен отдаленного монастыря, поневоле будет очарована, и столь ослепительный подарок расположит ее к гостю. Герцог, конечно, не льстил себя надеждой, что Анна не помнит горбатого брата своего бывшего жениха, – в свое время она дразнила его за увечья, – но монастырь должен был смягчить ее нрав. К тому же – Ричард был в этом уверен – он владел искусством льстивыми речами привлекать к себе женщин.

Однако через час, когда он, уже без аббата, предстал перед настоятельницей, его ждало разочарование. Вернув ему футляр с драгоценностями, аббатиса Бриджит сухо заявила, что Анна Невиль возвращает рубины и категорически отказывается встретиться с Ричардом Глостером.

Герцог опустил голову, желая скрыть досаду и злость. Девчонка, оказывается, до сих пор не угомонилась из-за истории с несостоявшимся замужеством.

– Матушка Бриджит, – вкрадчиво начал он. – Я приехал сюда, как мне уже случилось говорить, по приказу короля. Поэтому я должен увидеться с девицей во что бы то ни стало. Я велел, чтобы вы подготовили ее к свиданию со мной, так что не откажите в любезности проводить меня к ней sine more.[29]

Аббатиса попыталась возразить, но холодный, как сарацинский клинок, взгляд Глостера пригвоздил ее к месту. Она нервно теребила четки. Видимо, чувство долга и страх перед этим колченогим горбуном боролись в ней. Наконец она утомленно проговорила:

– Видит Бог, я стремилась до конца исполнить свой долг.

– Это так, ибо ваш первейший долг – повиноваться законному государю.

– Я уступаю, милорд, потому что не имею возможности вам противостоять. Следуйте за мной.

Она повела Ричарда по шедшей вокруг всей обители галерее. Отсюда сквозь проемы окон Ричард видел хозяйственные дворы и огороды, на которых трудились монахини. Средь их черных одеяний там и сям виднелись серые облачения воспитанниц и послушниц.

Неожиданно совсем рядом раздались звонкие голоса и смех. Между колонн мелькнули какие-то силуэты, а под ноги аббатисе бросился пушистый рыжий котенок. Трое послушниц устремились за ним. С разбегу они едва не сшибли с ног настоятельницу. Смущенные и растрепанные, девушки замерли. Затем две из них попятились, а третья, склонившись, подхватила на руки котенка. Когда она подняла глаза, Ричард понял, что перед ним дочь Уорвика. Сходство с Делателем Королей было разительным. Ричард втянул ноздрями воздух – бутон распустился, и дурнушка превратилась в божество.

Аббатиса, сделав знак другим воспитанницам удалиться, подошла к Анне.

– Прости меня, дитя, – мягко сказала она, – но этот господин настаивает на встрече с тобой.

Она испытывала неловкость, и голос выдавал ее. Анна в упор взглянула на Глостера.

– С каких это пор кто ни попадя может врываться в женский монастырь и требовать выполнения своих условий? – голос ее звенел. – Я вижу, мир перевернулся, если творится подобное.

Глостер от неожиданности лишился дара речи. Видно, характер строптивой Анны не изменился. Но это не имеет значения. Он опытный укротитель. Герцог внезапно заметил, что не слишком рассержен, потому что будущая герцогиня Глостерская пришлась ему по вкусу.

Аббатиса положила руку на локоть девушки.

– Я вынуждена повиноваться, Анна. Его светлость прибыл по повелению короля Эдуарда – да продлит Господь его дни.

Она говорила не так твердо, как всегда. Голос ее был полон печали и слегка дрожал. Ей было стыдно за свою слабость.

Анна взглянула на нее с сочувствием.

– Матушка, я ни в чем вас не упрекаю. Что бы вы ни решили, я подчиняюсь.

Аббатиса вздохнула.

– Следуйте за мной.

Анна, все еще не отпуская котенка и не глядя на Ричарда, двинулась за ней. Герцог замыкал шествие.

Подняв щеколду, аббатиса отворила низкую тяжелую дверь, и они очутились в небольшом помещении или, скорее, в часовне, так как ее стены украшало распятие, перед которым горели четыре лампады. Скудный дневной свет почти не проникал через забранное решеткой узкое окно.

Взяв небольшие песочные часы, аббатиса перевернула их.

– Полчаса более чем достаточно для беседы со скромной воспитанницей монастыря.

Она вышла. Ричард и Анна стояли в полумраке, и герцог бесцеремонно разглядывал девушку.

Она не была красива той правильной красотой, какой славилась ее сестра, и не обладала столь яркой внешностью, как Элизабет Грэй. Однако лицо ее светилось тем внутренним светом, который изобличает живую, сильную душу. К тому же она была и прехорошенькая. Ричард Глостер отметил, что Анна принадлежит к тем представительницам слабого пола, которых время щадит, и они расцветают с каждым годом. И ни подростковая угловатость, ни резкость движений не могли ввести в заблуждение на сей счет.

Пятнадцать лет… Анна Невиль была высокой, пожалуй, излишне высокой для своего возраста. Под платьем тонкой шерсти проступала худенькая фигура – свидетельство юности и подвижности, а отнюдь не слабого здоровья. У девушки были длинные ноги, узкие бедра, округлая маленькая грудь. Худышка – если бы глаз не очаровывала плавная соразмерность всех линий. У Анны было круглое, как у подростка, лицо, капризный, чуть вздернутый носик, рот, пожалуй, немного великоват, но пухлый и свежий, как у ребенка, длинная, чуть склоненная вперед шея. Очарованию девушки не вредили даже легкие веснушки. А глаза… Редкостного ярко-зеленого цвета, сияющие, как мокрые изумруды, миндалевидного разреза… Изогнутые горделивой дугой брови и высокий чистый лоб сразу выдавали дочь Уорвика. Капюшон глухого платья был откинут, и Ричард мог любоваться ее пышными волосами густого темно-каштанового отлива.

Хотя он вел себя довольно бесцеремонно, Анна не смутилась и, продолжая гладить котенка, вопреки этикету, заговорила первой:

– Его светлость герцог не нуждается в рекомендациях. Его внешность ярче всяких эмблем и девизов выдает в нем Йорка-младшего.

Ричард развел руками:

– Увы, достойная девица. Природа не столь благосклонна ко мне, как к вам. Я таков со дня рождения, и бремя, которое Господь возложил на меня, всегда со мной. Однако вы, клянусь вечным спасением, изменились ut flos in septis secretus nositur hortis.[30] И я в восхищении, миледи.

Он склонился в поклоне. Губы Анны чуть дрогнули. «Она, пожалуй, тщеславна и падка на лесть», – решил Ричард и тут же рассыпался в цветистых комплиментах. Но умолкнул, поскольку обнаружил, что Анна не слушает его. Опустившись на каменную скамью, она играла с котенком.

Ричард взглянул на нее. Какое-то время девушка словно не замечала его, но затем откинула прядь волос, упавшую на лоб, и повернула лицо к герцогу.

– Что же вы замолчали?

– Вы ведь не слушаете. Это животное занимает вас больше, чем злополучный калека.

Анна встала.

– Я согласилась выслушать вас, милорд, не для того, чтобы убедиться, что вы достойны занять кафедру риторики в Оксфорде. К чему столь пышное красноречие? Вы ведь преодолели столько миль вовсе не за тем, чтобы обольстить меня.

– Вы так полагаете? – усмехнулся Глостер.

– Да. Не будь я дочерью Делателя Королей, я бы ни за что не удостоилась внимания герцога Глостерского. Вы хотите говорить со мной об отце?

«Она не глупа», – с досадой подумал Ричард, вслух же сказал:

– Прекрасная леди, вы заблуждаетесь. Я прибыл сюда отнюдь не ради Ричарда Невиля, и я действительно намерен очаровать вас.

Анна расхохоталась.

– Боюсь, милорд, ваше красноречие будет истрачено впустую.

– Очень жаль. Я не хотел бы проявлять жестокость к дочери человека, которого высоко ценю.

– Не только. Еще и боитесь. Не будь этого, вы не явились бы сюда.

Ричард с улыбкой глядел на нее.

– В Англии не так много людей рискнули бы назвать Ричарда Йорка трусом.

– Значит, у меня есть для этого основания.

Ричард продолжал улыбаться, однако глаза его сухо блестели. «Неужели ей что-то известно? Нет! Не может быть, чтобы Уорвик, столько лет молчавший, открылся бы вдруг перед малолетней девчонкой».

– Миледи, – холодно заметил он, – вы очень походите своей дерзостью и упрямством на графа. Однако сейчас вы напоминаете мне лисенка, вздумавшего тягаться с волкодавом. Да будет вам известно, что я прибыл сюда, чтобы увезти вас, ибо наш государь и брат, а ваш сеньор и опекун изъявил желание отдать вас мне в супруги.

– Что?!

Анна сначала побледнела, а потом расхохоталась.

– Боюсь, Эдуард Йорк не все обдумал, отдавая подобное распоряжение. Мой отец скорее даст руку на отсечение, нежели согласится, чтобы его дочь вышла за Ричарда-горбуна. И пусть король вспомнит, кто добыл ему корону и кто может лишить его не только престола, но и головы, ежели так обойдутся с Анной Невиль.

– Увы, миледи, вы переоцениваете возможности своего отца. Он далеко за морем и не в силах повлиять на короля. К тому времени, как он соберет войско и прибудет в страну, все уже свершится.

– Этого не будет! – девушка вскинула голову. – Никакими силами вы не сможете заставить меня сделать это. Да я скорее выброшусь из окна, нежели отдам себя подлецу, отличившемуся на Сендельском мосту!

Проговорив это, она на мгновение запнулась. Давным-давно отец строжайше запретил ей касаться этой темы. Но сейчас…

Она взглянула на Глостера и невольно отшатнулась. Перед ней стояло чудовище. Исчезли куртуазные манеры, лукавая улыбка, осмысленный взгляд. Бледный до синевы, с пылающими как угли глазами, раздутыми ноздрями, искаженным ртом, он шагнул вперед, пошатываясь, и его скрюченные пальцы потянулись к ней. Из груди Ричарда вырывался глухой хрип, а на губах пузырилась пена.

Анна, отступив к стене, с ужасом глядела на него.

– Я убью тебя! – хрипел Ричард. – Здесь и сейчас!

Он сделал еще шаг, и рука его легла на рукоять кинжала.

Тихо, но твердо Анна сказала:

– Убей меня, пес, но если тебе удалось скрыть, что на тебе вина за брата, а значит, и за отца твоего, то смерть дочери Уорвика ты не сможешь утаить.

Поразительно, но ее слова достигли слуха Ричарда. Он судорожно втянул воздух и опустил голову. Когда же он поднял ее, лицо его было почти совершенно спокойно и лишь в глазах тлела ярость.

– Тем хуже для тебя, девчонка. Теперь тебе не уйти от меня. Ты нужна мне и как свидетельница, и как заложница. Невиль смирится, а ты станешь моей. Чтобы не было пути назад.

Он дьявольски ухмыльнулся. Стремительным движением он повернулся к двери и задвинул засов, а затем неспешно, расстегивая пояс, направился к Анне.

Прижимая к себе котенка, девушка во все глаза смотрела на Ричарда. Шаг, еще шаг, отскочила и покатилась золоченая пуговица…

И в это мгновение Анна швырнула зверька в лицо Глостеру. Котенок отчаянно мяукнул и выпустил когти. Ричард отшатнулся, хватаясь за глаза. В следующий миг Анна резко и точно, движением заядлой драчуньи изо всех сил ударила насильника ногой в пах. Герцог охнул. Он был не готов к такому обороту дел. Хватаясь за ушибленное место, согнулся, подался вперед и, втянув в легкие воздух, уперся лбом в стену. На какой-то миг ему стало не до дочери Уорвика. Когда же, скрежеща зубами, он выпрямился, то позади громко хлопнула дверь. Лязгнул засов, и послышались торопливо удаляющиеся шаги. Герцог оглянулся. В часовне никого не было.

Глостер замер. Ярость буквально захлестнула его. Он был побежден и унижен. В бешенстве он бросился к двери, но та не поддавалась.

– Проклятье! – прорычал он.

Не зная, как быть, он мерил ногами часовню, пока на глаза ему не попался забившийся в угол котенок. Желая хоть на ком-то сорвать зло, Ричард метнулся к нему. Злосчастный зверек бросился прочь, и горбун несколько минут носился по часовне, пока не настиг животное. Котенок шипел и царапался, но герцог несколько раз с размаху ударил его о стену, а затем с силой отшвырнул бездыханное тельце.

Все это хотя бы отчасти успокоило его. Однако положение было глупейшее.

В это время раздались легкие шаги, затихшие у двери. Ричард догадался, что явилась аббатиса и остановилась в раздумье, увидев запертую на засов дверь. Пришлось окликнуть настоятельницу. Мать Бриджит подняла засов и отшатнулась от стремительно вылетевшего из часовни Ричарда. Лицо герцога было исцарапано, и аббатиса невольно заглянула ему за спину, но, не увидев Анны, перевела изумленный взор на Глостера.

– Я намерен, – сухо объявил Глостер, – увезти Анну Невиль из обители. Два часа на сборы.

– Молчать! – рявкнул он, едва аббатиса собралась было возразить, и торопливыми шагами направился прочь.

В богатых покоях аббатства, в покоях настоятеля, он продолжал это бешеное, беспрерывное движение. Пожалуй, никого так не ненавидел Ричард в своей жизни, как эту соплячку. Дело не в том, что она взяла над ним верх, оставив его в дураках. Ей была известна его тайна. Теперь Анна должна либо принадлежать ему душой и телом, либо умереть. В любом случае – исчезнуть, исчезнуть, как исчезли почти все, кто стал свидетелем его трусости и предательства.

Чтобы хоть немного унять себя, Глостер прижался лбом к холодной каменной стене и прикрыл глаза. События тех дней вставали в его памяти.

…Хлестал дождь. Его отец, великий Ричард Йорк, восседая на коне, наблюдал с холма за ходом битвы с воинством ланкастерцев. Рядом с ним находились он сам, Ричард, тогда еще подросток, Уорвик и еще три рыцаря. Внезапно на взмыленном коне примчался лазутчик Уорвика с вестью, что Маргарита Анжуйская отправила в замок Сендель своих людей, чтобы захватить любимца Йорка, его младшего сына Эдмунда. Забрало на шлеме отца было поднято, и Ричард видел, как тот смертельно побледнел. Первым его порывом было без промедления скакать в сторону Сенделя. Но страшным усилием воли он сдержал себя. Он не мог сейчас покинуть армию, ибо его исчезновение сочли бы бегством. Тогда его взгляд обратился к тем, кто находился рядом.

– Уорвик, Ричард, и вы, друзья! Не жалейте коней, во весь опор скачите в замок Сендель. Спасите Эдмунда. Господом всемогущим заклинаю вас, сделайте все, что только возможно!

Ему не пришлось повторять дважды. Все пятеро пустили коней во весь опор. Они неслись галопом по лужам и рытвинам, полным зловонной грязи. Дождь хлестал им в лицо. Под Ричардом был прекрасный конь, и, опередив остальных, он первым приблизился к замку. Копыта прогрохотали по мосту, и, подняв голову, Ричард заметил в одном из окон кудрявую голову Эдмунда. Слава Богу, они успели! Ричард спрыгнул прямо в грязь и понесся наверх. Эдмунд спешил ему навстречу. Они обнялись. Ричард знал, что если старшие, Эдуард и Джордж, холодны с ним из-за его увечий, то Эдмунд всегда искренне любил брата-горбуна.

Вместе они выбежали во двор, где Уорвик уже держал за повод коня для младшего Йорка. Сломя голову они бросились прочь из замка, но было уже поздно. Десятка полтора воинов, с головы до пят закованных в сталь, преграждали им дорогу.

Силы были явно неравны. Гарнизон замка, всего несколько человек, не мог оказать им существенной помощи, хотя и поспешил к воротам.

Уорвик выхватил меч, слабо мерцавший в бледном свете дождливого дня.

– Англия и Йорк! – громогласно вскричал он и ринулся в самую гущу врагов.

Он был прирожденным бойцом. Его меч обрушивался на латы противников с сокрушительной силой, и двое из них, не выдержав натиска, почти сразу рухнули с коней. Ричард с тремя рыцарями кинулся ему на подмогу. Забрало шлема заливали струи дождя. Их начали теснить, и вскоре они оказались в глубокой арке ворот. Ричард видел, как пали двое из рыцарей Йорка. Но и противник нес потери. Теперь их оставалось семеро против троих.

Уорвик одной рукой правил конем, другой отражал и наносил удары. Наконец, свалив еще одного ланкастерца, он вырвался на мост, увлекая за собой Эдмунда. Ричард и последний из рыцарей оказались в окружении. Неожиданно рыцарь, отшвырнув меч, навалился разом на двух противников. Между воинами королевы образовался просвет.

– Скачите, ваша светлость! – отчаянно крикнул он Ричарду и захрипел, ибо сразу несколько копий пронзило его.

Ричард дал шпоры коню. Но поздно – кто-то успел на ходу подрезать сухожилия его лошади, и он рухнул вместе с конем на землю.

Не передать всего ужаса, что он испытал тогда. Позор, плен, гибель!..

Однако, заметив, что брат упал, юный Эдмунд вырвал повод своей лошади из руки Уорвика и с криком понесся назад, сшибаясь с воинами Алой Розы. Поступок был так нелеп, что те растерялись и на миг оцепенели.

– Ричард! – вопил Эдмунд, свешиваясь с седла и протягивая брату руки.

Ричард уцепился за него. Рванув на себя Эдмунда, он выдернул его из седла. Мальчик упал, Ричард переступил через него и, прыгнув на коня, галопом понесся прочь. Эдмунд остался у врагов.

Дождь все неистовствовал. Ричард мчался по мокрому полю, еще не понимая, что с ним происходит, и, лишь когда завидел шатры лагеря Белой Розы, немного успокоился.

Остановив коня, он сбросил шлем. Ледяная вода остудила голову, но его тут же вновь обдало жаром. То, что произошло у замка Сендель, явилось ему во всем своем ужасе. У него пересохли губы.

– Господь всемогущий, ради милосердия! – простонал он.

Позор, несмываемый позор! Ежели станет известно, что произошло, он обречен влачить жизнь изгоя. Английское рыцарство… В лучшем случае в него будут тыкать пальцами и зубоскалить, в худшем – забросают камнями. Герб Йорков навеки опозорен, а его имя станет нарицательным для труса и подлеца.

Ричард поднял глаза на шатер отца. Гнев великого Йорка будет страшен. Ричард в оцепенении не трогался с места. Его конь нетерпеливо переступал с ноги на ногу и мотал головой, отфыркиваясь. Наконец что-то заставило Ричарда оглянуться.

Через поле шагом ехал Уорвик. Его белый конь был до седла забрызган грязью. Ричард с ужасом и надеждой глядел на графа. Если Уорвик смолчит… кто может узнать? О солдатах Маргариты он сейчас не думал. Кто станет их слушать? Но Уорвик! Одно его слово – и все кончено.

Ричард машинально провел рукой по луке седла, нащупывая колчан со стрелами. Если сейчас он убьет Уорвика, никто не прознает о его позоре. Но ни стрел, ни арбалета не было. Это же конь Эдмунда! Тогда, вконец отчаявшись, он соскочил с коня и двинулся навстречу Уорвику.

– Сэр Ричард Невиль! – окликнул он графа.

Но Уорвик даже не глянул в его сторону. Он попытался объехать Ричарда, но тот перехватил его лошадь под уздцы.

Сейчас, по прошествии многих лет, Ричарда по-прежнему жег стыд при одном воспоминании о том, как он тогда унизился перед Уорвиком, как молил, как ползал на коленях в грязи, обнимая копыта его коня. Но тогда он думал только об одном – любой ценой заставить графа молчать. Уорвик, который поначалу даже не слушал его, наконец промолвил:

– Встань, Ричард! Тошно смотреть, как ты, словно червь, извиваешься по земле. Я не стану говорить о твоем бесчестии, даю слово. Но не думай, что твои стенания тронули меня. Нет. В моих глазах отныне ты полное ничтожество, трусливый раб, лживо назвавшийся рыцарем. Но я буду молчать, потому что служу дому Йорков и не желаю, чтобы на утреннем солнце их герба лежало такое пятно.[31] К тому же твой отец и братья достойные воины, они не должны пострадать из-за тебя.

Он дал шпоры коню и проскакал мимо Ричарда, обдав его грязью.

С тех пор они не обменялись ни словом. Уорвик сдержал клятву, и о событиях на Сендельском мосту никто не узнал. Правда, доносились какие-то слухи из городских низов, но Ричард, разведав, что их распускает один из уцелевших в той схватке воинов Маргариты, послал разыскать его и уничтожить. После этого водворилась тишина. Однако стоило появиться при дворе Уорвику, как всегда уверенный в себе Ричард просто сникал. Он чувствовал себя скованным по рукам и ногам. Когда же Невиль превратился во врага Йорков, Ричард впервые вздохнул с облегчением, а вскоре мысль о том, что с помощью Анны он сможет подчинить себе Уорвика, начала кружить ему голову. Но оказалось, что Анна знает все, а значит, держит его в руках…

В дверь постучали. На пороге возник Джон Дайтон.

– Милорд, я только что из женского монастыря. Настоятельница сообщила, что Анну Невиль никто не может найти.

– Что?!

Ричард вцепился Дайтону в воротник и наклонил его к себе.

– Иди, сэр Джон, иди и поставь весь монастырь с головы на ноги! Возьми людей, если понадобится. Но учти – Анна должна быть здесь. Найди ее, даже если она прячется под юбкой аббатисы.

Немного успокоившись, Ричард распорядился подать обед. Но, едва он сел к столу, прибежал запыхавшийся Ингильрам.

– Ваша светлость! Ваша светлость! Взгляните, что творят ваши люди! Они ворвались в женскую обитель и до смерти напугали сестер-монахинь. Мать Бриджит в ярости и грозит пожаловаться королю на бесцеремонное вторжение.

Ричард спокойно отсек кинжалом ломоть окорока.

– Аббатиса Бриджит сама вынудила меня к этому, не подчинившись приказу. Я намерен увезти девицу Невиль, и никто не помешает мне в этом!

– Но, ваша светлость, она и в самом деле не может найти леди Анну!

Ричард с усмешкой взглянул на аббата:

– Бог мой, неужели вы считаете, что воспитанница могла улетучиться из обители in fimo?[32]

Ингильрам горестно хлопнул себя по бедрам и вышел. Ричард спокойно завершил трапезу и велел готовиться к отъезду. Время шло, но поиски оставались безрезультатными. Герцогу пришлось и отужинать в аббатстве. Несколько раз прибегал Дайтон, прося указаний, появлялись отец Ингильрам и аббатиса.

Стемнело. Ричард приказал принести свечи и грустно усмехнулся. С отчетливой ясностью он понял, что на сей раз проиграл. Анна Невиль действительно исчезла.

5. Досточтимый Ингильрам

В первый понедельник после дня Святого Патрика, 18 марта, на Йорк среди бела дня опустился плотный и белый, как хлопчатая бумага, туман. В десяти шагах человек становился невидим. Редкие прохожие кутались поплотнее в плащи – до костей пробирала промозглая сырость.

В обширном дворе епископского дворца, облокотясь на метлу, стоял худой монах. Вглядываясь в окружающую мглу, он пребывал в тягостной задумчивости: стоит ли мести двор, если все равно не разглядеть, чист он или грязен. Глуховатый перезвон бубенцов заставил его прервать размышления. Прямо на него из тумана выплыла повозка с золоченым передком, запряженная парой мулов. Несколько мгновений монах, разинув рот, созерцал, как из нее, опираясь на плечи слуг, неуклюже выбирался аббат Ингильрам, затем он оставил метлу и со всех ног бросился сообщать о прибытии гостя.

Ступив на твердую землю, Ингильрам поплотнее задернул кожаные занавески повозки, видимо, затем, чтобы сырость не проникла внутрь, и украдкой оглянулся. К нему уже спешил дворецкий епископа. Ингильрам шагнул ему навстречу.

– Доложите его преосвященству епископу Йоркскому о моем прибытии, – надменно потребовал он. – Передайте, что дело не терпит отлагательства.

– Будет исполнено. Прошу вас, святой отец, следуйте за мной.

Поднявшись по высоким каменным ступеням, они оказались под сводчатым порталом епископского дворца.

«Все это могло бы быть моим», – с горечью подумал аббат, вдыхая всей грудью запах смирнского ладана, безраздельно царивший в этих покоях.

Дворец епископа представлял собой огромное здание, выстроенное в готическом стиле – со сводчатыми галереями, каменными розетками, ажурными башенками, стрельчатыми окнами. На всем лежал отпечаток величия и великолепия. Пожалуй, тяжеловесный и громоздкий старый дворец Йорков во многом уступал владениям епископа.

Аббат Ингильрам ожидал приема в просторном зале. Его подбитая мехом сутана скользила по отполированным, начищенным до блеска каменным плитам.

– Да, все это могло бы стать моим, – бормотал он, разглядывая пеструю стенную роспись, позолоту под потолком, цветные витражи. – И вопреки всему станет моим! Profuto![33]

Он наконец усмехнулся. Его медвежьи глазки недобро вспыхнули.

Опять появился дворецкий.

– Его преосвященство работает в библиотеке. Он приказал проводить вас прямо туда.

Библиотека епископа Невиля располагалась на самом верху высокой квадратной башни. Здесь его преосвященство имел возможность трудиться над своими трактатами, а также изучать старинные рукописи. В библиотеку вела узкая винтовая лестница, проложенная в толще стены. Святой отец, непривычный к таким восхождениям, проклял все на свете. Несколько раз он останавливался, прислонившись к стене, и хватал ртом воздух. Перед глазами у него плыли круги, подбитая мехом сутана липла к спине, по щекам струился пот.

«Неужели проклятый Невиль каждый день карабкается в этакую высь? Крест честной! Когда я стану хозяином в этом дворце, немедленно прикажу замуровать эту крысиную нору».

Подобрав полы сутаны и отдуваясь, аббат продолжал восхождение. Наконец-то площадка и тяжелая окованная дверь! Толкнув ее, он очутился в длинной сводчатой галерее, где размещалось епископское книгохранилище.

Здесь царила тишина. Вдоль стен тянулись дубовые полки, сплошь уставленные неимоверным количеством рукописей, глиняных табличек и оправленных в кожу фолиантов. Самые ценные книги были прикованы к своим местам, чтобы их не могли украсть. Отцы церкви, философы, поэты, землеописатели… Первые переводы Библии на саксонский и французский, толстые латинские словари чередовались с наследием античной древности; исторические хроники мирно покоились рядом со светскими романами; здесь же технические наставления, чертежи, таблицы… Тысячи, тысячи книг.

Аббат Ингильрам огляделся. Несколько монахов за столами-пюпитрами усердно скрипели перьями, склонившись над огромными фолиантами. Свет падал на них сквозь узкие окна с бесцветными стеклами. Немного в стороне, у облицованного темным мрамором камина, в старом кресле под балдахином восседал сам епископ Невиль. Перед ним располагался складной столик, на котором лежала книга в белом переплете.

Когда аббат вошел, епископ словно нехотя поднял глаза от книги.

– Salve in nomine Sancto,[34] – сказал он.

– Salve et vos,[35] – отвечал Ингильрам.

Епископ указал аббату на стоящий перед ним табурет:

– Прошу, преподобный отец. Что привело ко мне столь редкостного гостя?

Ингильрам сел, но еще несколько минут тяжело отпыхивался, не в силах вымолвить ни слова. Подперев рукой щеку, епископ терпеливо ожидал.

Его преосвященство Джордж Невиль был высок и сухощав, с тонким умным лицом. Венчик каштановых волос обрамлял его чисто выбритую макушку. Вопреки моде он носил длинную окладистую бороду. Брови, словно очерченные сажей, сходились к переносице, а под их глубоким сводом сверкали ярко-зеленые кошачьи глаза Невилей. Как и прочие монахи, епископ был облачен в сутану, но поверх нее была небрежно наброшена лиловая бархатная пелерина, опушенная горностаем, а на груди покоился усыпанный драгоценными каменьями крест на золотой цепи.

Аббат Ингильрам, отдышавшись, выразительно покосился на сидящих в стороне монахов.

– Ваше преосвященство, дело, которое привело меня к вам, следует держать в глубокой тайне. Я рискую поплатиться головой и поэтому хотел бы побеседовать с вами remotis.[36]

По тонким губам епископа пробежала усмешка. Он знал, что Ингильрам страстно мечтает занять его место, не гнушаясь при этом клеветой и интригами, и посему пропустил мимо ушей его замечание.

– Говорите, святой отец, свободно. Я полностью доверяю этим людям.

Аббат Ингильрам сердито засопел и придвинул табурет поближе к епископу.

– Видите ли, я прибыл сюда, рискуя жизнью. И хотя мои намерения чисты и благородны, я могу за это поплатиться.

От него исходил едкий запах пота. Епископ невольно отпрянул, но Ингильрам придвинулся еще ближе.

– Речь идет о вашей племяннице, о леди Анне.

Епископ перестал улыбаться.

– Насколько мне известно, она пребывает в женской обители вашего аббатства?

– Она бежала, – негромко и внушительно сказал аббат.

Епископ повернул лицо к камину, машинально трогая наперсный крест.

– Вы намерены еще что-то сообщить мне? – осведомился он.

– О, разумеется, – шепнул Ингильрам, снова покосившись на монахов.

– Все свободны, – хлопнул в ладоши епископ и, выждав, когда за последним монахом захлопнется дверь, повернулся к гостю. – Я слушаю вас, святой отец.

Ингильрам поведал, как несколько дней назад в аббатство прибыл Ричард Глостер и стал выспрашивать об Анне Невиль и пожелал встретиться с нею.

– О чем они говорили и что там произошло, никому не известно. Но с этой встречи Глостер вернулся сам не свой. Видели бы вы его! Крест честной! Этот уравновешенный и всегда любезный юноша больше походил на разъяренного пса.

Далее аббат сообщил о том, что горбун повелел выдать ему дочь Уорвика, которая между тем таинственно исчезла из монастыря. Услышав об обыске, учиненном в женской обители, епископ нахмурился.

– Я непременно доложу об этом королю!

– Ваше преосвященство забывает, что герцог действовал по приказу его величества.

– Не верю! – резко возразил епископ. – Эдуард Йорк достойный сын церкви. Я никогда не поверю, чтобы с его ведома творились подобные бесчинства.

Внезапно он круто повернулся к аббату.

– Святой отец, насколько мне известно, вы ярый приверженец герцога Глостерского. Отчего же теперь вы рисуете его в столь мрачном свете?

– Я всегда утверждал, – начал Ингильрам, – что его светлость герцог на редкость умудренный для своих лет вельможа. К тому же меня восхищало, что он, наделенный многими физическими недостатками, сумел победить свою немочь и стать блестящим рыцарем и кавалером. Не скрою, что и многочисленные пожертвования в пользу аббатства также расположили меня к нему. Но… – аббат тяжело вздохнул. – Когда я доведу свой рассказ до конца, вы поймете, что заставило меня изменить свое мнение о нем.

Епископ жестом попросил его продолжать.

– Когда леди Анну так и не удалось разыскать, Глостер впал в полное отчаяние. Три дня он не покидал стен аббатства, а его люди рыскали кругом словно ищейки. В конце концов он призвал меня к себе и повелел, чтобы, как только мне что-либо станет известно о вашей племяннице, я тотчас же сообщил ему. После этого он отбыл, оставив несколько человек, которые и по сей день вынюхивают везде, где только мыслимо, следы леди Анны.

Аббат умолк, чтобы перевести дух, и продолжал:

– В нескольких милях от аббатства, в отдаленной долине стоит уединенная часовня. Там, в лесной тиши, ведет отшельническую жизнь причетник нашего монастыря отец Бенедикт. Творя неусыпно посты и молитвы, он приумножает славу аббатства, но в стенах обители бывает крайне редко. И вот недавно он явился ко мне и сообщил, что Анна Невиль находится у него. Да, именно так, ваше преосвященство. Оказывается, ваша племянница уже давно узнала дорогу за пределы монастыря. При женской обители есть большой сад, окруженный высокой неприступной стеной. В нескольких местах она заросла плющом и диким виноградом столь густо, что под ними почти не видно каменной кладки. Так вот, леди Анна научилась по гибким лозам взбираться на стену, а оттуда спускаться вниз и гулять в соседнем лесу.

– Боже правый! – воскликнул епископ. – Что я слышу, святой отец? Быть не может, чтобы девица из благородного рода Невилей, подобно дикому животному, лазила по стенам…

– Увы, это так, – отвечал Ингильрам. – Леди Анна удивительное создание. Она не останавливается там, где оробела бы любая другая девица. Я беседовал с послушницами, и они сознались, что им было известно, что Анна время от времени убегает в лес. Она приносила им ягоды или орехи, а один раз даже подобрала где-то зайчонка. Вот во время одной из таких прогулок леди Анна и набрела на келью отца Бенедикта. Он накормил ее и был так ласков, что с тех пор леди Анна стала частенько посещать отшельника, а он, многогрешный, догадываясь, кто она и откуда, не только не порицал ее, но даже поощрял, готовя к ее приходу какое-нибудь бесхитростное лакомство или подарок.

И вот наконец отец Бенедикт явился ко мне и, убедившись, что нас никто не слышит, сообщил, что леди Анна находится у него. Она прибежала к нему очень взволнованная и умоляла приютить ее. На его расспросы отвечала, что в монастырь прибыл frater Regis[37] Ричард-горбун, который собирается увезти ее, дабы против воли отца сделать своей женой; когда же девушка заупрямилась, герцог попытался ее обесчестить. Лишь присутствие духа и воля Господня позволили ей избежать насилия и скрыться. Но она уверена, что, если вернется в аббатство, ее тут же выдадут Глостеру и он, прикрываясь именем короля, сотворит все, что ему заблагорассудится.

Несколько дней леди Анна прожила в лесу, но отец Бенедикт, рассудив, что долго так продолжаться не может, вчера на рассвете прибыл ко мне, дабы испросить совета, как быть.

Признаюсь честно, я был в великой растерянности. Вроде бы ex officio[38] мне следовало бы вверить Анну герцогу Глостеру. Однако, после того что передал из ее речей отец Бенедикт, я не знал, на что решиться. Отослав ее к королю, я бы тем самым передал девушку его брату. В том, что, пользуясь отсутствием ее могучего отца, с девушкой собираются поступить бесчестно, я не сомневался. Оставить ее у себя было не менее опасно, ибо я мог накликать гнев Ричарда, а Анну бы все равно не спас. Тогда я подумал, что следует укрыть девушку у ее дядьев – у лорда Монтегю либо у вас. Но маркиз Монтегю все время проводит при дворе и всегда на виду. К тому же до меня дошли слухи, что, несмотря на клятву, данную Эдуарду, он находится под подозрением и всегда окружен соглядатаями. Тогда я подумал о вас. Вы живете уединенно, король доверяет вам, у вас обширные владения. Вы сможете надежно укрыть племянницу, и поэтому я доставил ее к вам.

Ингильрам опустил голову, давая понять, что его рассказ окончен. Епископ встал. Несколько минут он задумчиво расхаживал по библиотеке. Аббат из-под опущенных век наблюдал за ним. Внезапно епископ вышел из задумчивости:

– Господи Иисусе! Вы, кажется, сказали, что привезли ее сюда? Но это немыслимо! Ее узнают!

– Успокойтесь, ваше преосвященство. Ваша племянница неглупая девушка. Она сделала все, чтобы ее не узнали. Хотите повидаться с ней?

У епископа побледнели губы.

– Где она?

– Ожидает в повозке.

– Творец всемогущий! Приведите ее! Нет, постойте… Это безумие. Анна здесь… Неужели вы думаете, что Ричард, с его проницательностью, не приставил соглядатаев и к моему дому? Ему немедленно доложат.

– Ваше преосвященство, велите ее позвать, а затем мы все обсудим.

В голосе аббата звучала уверенность. Джордж Невиль какое-то время смотрел на него, а затем хлопнул в ладоши. Когда явился слуга, аббат о чем-то негромко переговорил с ним, и тот поспешно вышел.

В зале библиотеки повисла тишина. Епископ продолжал расхаживать, нервно теребя янтарные четки. Ингильрам, придвинув табурет поближе к камину, щурился на огонь.

Скрипнула дверь. Невиль резко оглянулся: через порог легко переступил худощавый паренек. Пальцы его рук были небрежно засунуты за пояс, он негромко насвистывал, но, увидев епископа, смутился и поспешил отдать поклон.

Епископ недоуменно взглянул на аббата. Ингильрам удовлетворенно улыбался.

– Дядюшка! – негромко сказал паренек. – Дядюшка, разве вы меня не признали?

Джордж Невиль онемел. Перед ним стояла Анна. Дочь великого Уорвика в одежде мальчишки! Узкие черные штаны обтягивали ее икры, на девушке был простой кафтан из серого сукна и зубчатое оплечье с капюшоном, длинный конец которого спускался сзади почти до пояса.

– Дядюшка, это же я, Анна!

Епископ долго вглядывался в эти широко расставленные зеленые глаза, под которыми залегли лиловатые тени, отчего уголки глаз казались несколько приподнятыми к вискам.

Анна приблизилась.

– Deus faciat salvam benignitatem,[39] – промолвила она на прекрасной латыни.

– In saecula seculorum,[40] – как завороженный ответил Джордж Невиль.

– Amen.

Анна коснулась губами перстня епископа. Затем выпрямилась и безудержно расхохоталась.

– Ну же, дядюшка, опомнитесь! Это я, та девочка, которую вы когда-то учили грамоте и бранили за отсутствие христианского смирения.

– Я и сейчас выбранил бы вас за это, Анна! Разве не известно вам, девица, что великий грех для женщины носить штаны и шапку? Бог создал вас женщиной, а вы, вопреки Его воле, стремитесь принять мужской облик. Это сущая ересь и противно церковным законам.

– Увы, дядюшка, confiteor.[41] Но, видит Бог, иного выхода не было. Отец Бенедикт раздобыл для меня этот наряд, и в нем я беспрепятственно проникла к аббату Ингильраму. Более того, я даже повздорила с одним из слуг Глостера, пообещавшим отрезать уши той самой Анне Невиль, которую разыскивают по всей округе и которую Ричард-горбун избрал себе в супруги.

Тут глаза девушки потемнели.

– Простите, ваше преосвященство, но мне не обойтись без вашей помощи.

– Я слушаю тебя, дитя мое.

Анна опустилась на стул у камина и отбросила капюшон. Епископ перекрестился: длинные пышные волосы девушки были коротко обрезаны, даже короче, чем обычно носили мужчины. Пряди едва прикрывали уши, на лбу волосы достигали бровей.

Перехватив взгляд епископа, Анна улыбнулась.

– Не гневайтесь, дядюшка. Если бы у меня был иной выход… Я обязана была стать мальчишкой.

Анна сейчас действительно очень походила на мальчика-подростка. Но даже сейчас епископ заметил, что племянница очень похорошела с тех пор, как он видел ее в последний раз, и, если бы Эдуард Йорк в свое время мог знать, что его невеста так изменится к лучшему, он бы давно уже отвел ее к алтарю, а Англия не стояла бы теперь на пороге новой войны.

Тут его внимание привлек аббат Ингильрам. Поднявшись, он заявил, что его миссия завершена и теперь ему пора возвращаться в аббатство, дабы никто из оставленных там Глостером людей ничего не заподозрил. Епископ также встал.

– Благодарю вас, святой отец, что вы сберегли Анну Невиль.

– Надеюсь, это зачтется мне в чистилище? – лукаво осведомился Ингильрам.

– Я буду поминать вас в своих молитвах, досточтимый отец. Да пошлет вам Господь всяческих благ.

Анна выпрямилась:

– Прощайте, святой отец. Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня. И помните: в доме Невилей вы всегда найдете добрых друзей.

Так, напутствуемый и благословляемый, аббат Ингильрам покинул епископскую библиотеку. Однако он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Все сошло, как он и предполагал. Проклятый Невиль оказался в западне! Что ж, пусть леди Анна немного поживет у благочестивого дядюшки. А затем он, Ингильрам, с чистой совестью отпишет герцогу Глостеру, что разыскиваемая им девица скрывается у епископа Невиля, из чего следует, что духовный отец Йоркской епархии состоит в сговоре со своим мятежным братом. Посмотрим, долго ли после этого удержит Джордж Невиль епископский посох. Ну а тогда… Тогда никто и ничто не помешает ему, достойнейшему Ингильраму из рода Дакров, стать могущественным епископом города Йорка!

6. Епископ принимает решение

Эту ночь Джордж Невиль долго не покидал своего кабинета. Он отпустил всех секретарей, оставив лишь пажа для мелких услуг, и мальчик, сидя в прихожей, слышал, как его преосвященство мерит шагами покой, вздыхает и бормочет молитвы.

«И чего ему не спится? – размышлял паж, сидя у узкого окошка на сундуке. – Почитай, два часа минуло, как с башен подали сигнал гасить огонь, а его преподобию хоть бы хны. А тут сиди как сыч. То вина подогретого подай, то новых свечей принеси. Спать пора, святой отец!»

Неожиданно скрипнула дверь. Паж тут же вскочил и вытянулся.

– Тони, дружок, – позвал Невиль. – Ступай подкинь дров в огонь, а то что-то зябко.

Когда паж выполнил просьбу и удалился, епископ подошел к камину и протянул ладони к огню. Ныла поясница, и, подождав, пока пальцы согреются, он принялся усиленно растирать ее.

– Что же делать, что же делать?.. – непрерывно бормотал он, ибо куда больше, чем поясница, его беспокоил вопрос, как поступить с племянницей.

После того как аббат Ингильрам удалился, епископ еще долго беседовал с Анной в библиотеке. Девушка сообщила, что решила не только облачиться в мужскую одежду, но и принять новое имя.

– У моего отца, – говорила она, – есть вассал, сэр Хьюго Деббич. Он, скорее всего, сейчас находится с отцом во Франции. У него есть сын Алан. Он старше меня и уже несколько лет как постригся в монахи в каком-то отдаленном монастыре. Об этом мало кто знает, и я решила взять его имя.

Епископ находил Анну достаточно разумной и предусмотрительной. Но в то же время его тревожили ее бьющая через край энергия и непоседливость.

В библиотеке она первым делом принялась ходить вдоль полок, изучая их содержимое, пока не протянула руку к одной из книг.

– Это сочинение сеньора Марко Поло. Я давно хотела ознакомиться с ним. Вы не будете возражать, дядюшка?

Но епископ сурово ее одернул:

– Нет. И учти, дитя, в моем доме, дабы не вызвать подозрений, ты будешь на положении служки или пажа. А никому из них не дозволяется и пальцем касаться книг. Ежели я стану разрешать тебе больше, чем иным, это вызовет пересуды, что в теперешнем нашем положении крайне опасно.

Он вызвал слугу.

– Отведи этого отрока в келью, что расположена в угловой башне. Пусть ожидает там моих распоряжений.

Но уже через час, отправляясь в собор к вечерне, епископ обнаружил Анну беззаботно разгуливающей по двору и глазеющей по сторонам.

– Мастер[42] Алан! – сурово окликнул ее епископ. – Кажется, я приказал вам ожидать моих распоряжений в отведенной вам келье.

Сердитый тон дядюшки подействовал на Анну. Она попятилась.

– Простите, ваше преосвященство. Но я нестерпимо скучал один и…

– Отправляйтесь без промедления к себе! – прервал Анну дядя.

Но погодя он все же велел отнести к ней сочинения Марко Поло. Может, хоть они удержат Анну в четырех стенах.

Пробило полночь. Снова моросил мелкий дождь. Где-то вдали одиноко лаяла собака. Епископ опустился в глубокое кресло подле камина, поставив ноги в мягких вышитых туфлях на массивную скамеечку литого серебра.

– Оставлять ее здесь никак нельзя… – пробормотал он.

Он помнил, что в последнее время у него появилось несколько новых слуг, и нельзя поручиться, что кто-либо из них не шпионит на герцога Глостера.

Епископ подумал, что мог бы отправить Анну в один из отдаленных приходов или монастырей. Но если Глостер так заинтересован в том, чтобы ее найти, то он наверняка установит тайное наблюдение и за всеми епископскими владениями. Обращаться к Монтегю или к сестре Элеоноре[43] также небезопасно, ибо они слишком близки к королевской семье и всегда на виду. Есть, правда, и дальние Невили, но все они из-за Уорвика панически боятся опалы и могут ответить отказом. Разумеется, можно тайно снять для племянницы скромный домик, где бы она могла жить в тишине, и, пожалуй, к этому решению Джордж Невиль был склонен более всего. Но и здесь крылись ловушки. Во-первых, епископ опасался, что Анна не высидит в четырех стенах, начнет появляться на улицах, ходить на рынок, и ее могут случайно узнать. А во-вторых, и это главное, епископа смущало, что нельзя сказать с определенностью, как долго придется скрывать племянницу от посторонних глаз. Если власть Йорков укрепится, то и этому плану грош цена.

Можно, конечно, постричь Анну в монахини, дабы избежать притязаний Ричарда Глостера. Силой заставить девушку принять постриг и объявить во всеуслышание, что дочь Уорвика стала невестой Христовой. Но это крайняя мера. Глядя на племянницу, трудно было поверить, что подобное придется ей по душе. Девица, которая лазает по монастырским стенам как кошка, чтобы хоть на часок оказаться в миру, – отнюдь не ценное приобретение для скромной обители. Но вместе с тем это наиболее безопасный выход, и с утра об этом стоит потолковать с племянницей.

Однако на следующий день судьба уготовила ему неожиданность.

Едва епископ успел покончить с утренней трапезой, как ему сообщили, что во дворец прибыла королева.

Спустившись в сводчатый зал для аудиенций, Невиль застал там ее величество. Закутанная в широкий белый плащ, Элизабет понуро стояла у окна. Едва епископ вошел, она поспешила ему навстречу.

– Хвала Иисусу! – воскликнула она, целуя перстень епископа. – Простите, святой отец, что потревожила вас столь рано. Но тяжкий грех мучает меня, и я пришла исповедоваться, дабы облегчить душу.

Епископ жестом пригласил ее в исповедальню, размышляя, отчего ее величество предпочла обратиться к нему, а не к своему духовнику.

Королева Элизабет опустилась на колени.

– Я грешна, святой отец. Грех гордыни и сластолюбия обуревает меня, ибо власть моя непомерна, а тело властвует над духом…

Королева на мгновение запнулась, и епископ понял, что сейчас она заговорит о главном.

– Я неверна супругу, святой отец, – тихо и печально сказала Элизабет. – Нет, я не совершила плотского греха, но я на краю бездны. Стоит мне остаться одной, как все мои помыслы устремляются к другому, тоска и томление овладевают мной. А сейчас этому человеку грозит опасность. Его отправляют с тайным поручением к вашему брату, и, насколько я поняла, с этим связана большая опасность. Это ясно из слов его величества, и я трепещу.

– Назовите имя этого человека, ваше величество, – неожиданно попросил епископ.

– Сэр Филип Майсгрейв.

– Продолжайте, дочь моя.

С этого момента Джордж Невиль весь обратился в слух, а королева, увлеченная исповедью, пропустила странный для священнослужителя вопрос.

Тем временем Анна Невиль переминалась с ноги на ногу у одного из больших готических окон, выходящих из зала во двор. Дознавшись, со слов слуг, что во дворец епископа прибыла Элизабет Грэй, Анна, подталкиваемая любопытством, прибежала сюда. Ей нетерпелось хоть одним глазком взглянуть на прославленную красавицу, которая лишила ее короны.

Неожиданно ее окликнули. Анна оглянулась. В другом конце зала толпилась группа пажей, и один из них делал ей знаки приблизиться. Девушка, с неохотой отойдя от окна, направилась к ним.

– Ты кто такой? – спросил ее один из пажей.

Дочь Уорвика не была приучена к подобному обращению.

– А кто ты такой, чтобы так бесцеремонно обращаться к незнакомцу, не зная его рода и титула?

Пажи захохотали.

– Милорд, видать, королевской крови! – давясь смехом, сказал другой паж. – Слушай, ты теперь служишь у епископа, а часть денег, что мы получаем за услуги, мы отдаем вот ему.

И он указал на могучего детину в ливрее пажа, которому, однако, давно пора было бы расстаться с этим званием и подумать о другой, более соответствующей его комплекции, должности.

– Будешь его слушаться во всем.

Анна с головы до ног оглядела своего будущего начальника.

– А если я не соглашусь?

Смешливый паж искоса взглянул на предводителя. Тот усмехнулся, и, прежде чем Анна успела опомниться, звонкая затрещина свалила ее на пол.

Ослепляющая волна гнева затопила грудь девушки. Она, дочь великого Уорвика, в жилах которой кровь одного из благороднейших родов Англии, удостоилась оплеухи от какого-то пажа-переростка. Не сознавая, что делает, Анна вскочила и, схватив с ближнего поставца глиняную статуэтку Богоматери, запустила ею в обидчика. Тот еле успел увернуться. Ударившись о стену, статуэтка разбилась вдребезги. В тот же миг пажей словно ветром сдуло.

Где-то рядом хлопнула дверь. Вбежал брат-ключарь.

– Святый Боже! Не успел этот щенок появиться в замке, как уже набедокурил. А ну-ка, иди сюда!

Схватив Анну за ухо, он грубо поволок ее. Девушка визжала и пыталась вывернуться, но ключарь крепким пинком водворил ее в отведенную ей келью.

– Посиди-ка тут, мошенник. Разбить образ Богоматери! Я доложу его преосвященству, пусть он решает, как поступить с тобой.

Едва гнев Анны утих, как она не на шутку заволновалась. Она прибыла сюда тайно, просить защиты и покровительства, но только и делает, что обращает на себя внимание, вызывая неудовольствие дяди. Что, если и в самом деле ему станет известно о сегодняшнем происшествии?

Через час, когда пришли звать ее к епископу, Анна стояла на коленях перед распятием. Лицо девушки было мокрым от слез.

Поднимаясь в кабинет его преосвященства, она полагала, что ее ждет взбучка. Однако епископ молча поставил племянницу против света и принялся пристально ее разглядывать.

«Бедра у нее узки, и под кафтаном грудь не заметна. Но все же я велю купить ей одежду из кожи или замши, которая лучше скрывает очертания тела. Движения Анны порывисты, как у мальчишки-подростка, да и в штанах она чувствует себя так, словно всю жизнь их носила. Голос у нее низкий, с легкой хрипотцой. Так обычно говорят мальчики лет четырнадцати. Рот великоват, а этот веснушчатый легкомысленный нос никак не выдаст ее пола. Вот только глаза и эти длинные загнутые ресницы…»

– Дитя мое, если тебе придется немного подстричь ресницы, ты ведь не будешь от этого сильно страдать?

Анна, ожидавшая в это время выговора за свой проступок, растерянно уставилась на дядюшку.

– Как прикажете, ваша милость…

Епископ встал и удовлетворенно потер руки. Затем, словно что-то вспомнив, повернулся к девушке.

– Кстати, что это мне говорили…

– О, дядюшка!

И, прежде чем епископ задал свой вопрос, Анна со слезами на глазах во всем повинилась. К ее великому изумлению, угрюмый и чопорный Джордж Невиль рассмеялся.

– Это хорошо, – вытирая выступившие от смеха слезы, проговорил он, – что они приняли тебя за паренька. Однако впредь помни, что ты не принцесса из благородного дома Невилей, а несчастный, бесприютный мальчонка, которому еще не раз придется сносить затрещины и оплеухи.

Анна, не отрываясь, смотрела на епископа.

– Дядюшка, ради Пречистой Девы Марии, не мучайте меня! Я ведь вижу, что вы уже решили, как со мной поступить.

Епископу пришлась по душе проницательность девушки. Положив руку ей на плечо, он спросил:

– Что, Анна, если бы я предложил тебе отправиться к отцу?

Словно солнечный луч глянул в окно, так осветилось лицо девушки. Но уже в следующий миг в ее глазах мелькнуло недоверие.

– Силы небесные! Возможно ли это? Ведь он во Франции, за морем. Он враг Йоркам!

– Ну-ка, садись рядом, – пригласил епископ.

И он посвятил девушку в план, который возник у него во время исповеди королевы Элизабет.

Целый час провели в беседе дядя и племянница. К тому времени, когда все тонкости были обговорены, ударили к службе на соборной колокольне.

– Мне пора отправляться в собор, – сказал епископ. – А ты… Скажи, Анна, тебе случалось ездить верхом?

Девушка улыбнулась:

– Меня учил этому отец.

– Это великолепно!

Открыв письменный прибор, епископ набросал несколько строк.

– Ты будешь моим посыльным, – заключил он, ставя печать. – Не стоит тебе околачиваться здесь все время, привлекая к себе чужие взоры. Но учти – я буду гонять тебя так, что будешь с ног валиться.

Епископ вздохнул и осенил себя крестным знамением.

– Ну а теперь с Божьей помощью я постараюсь поговорить с этим Филипом Майсгрейвом.

7. Рыцарь у камина

Епископ Невиль служил литургию в великолепном соборе Минстер. Со своего возвышения он видел внизу колышущееся море плеч и голов. Среди пылающих свечей и облаков ладана мерцала расшитая золотом и драгоценностями одежда знати. Прихожане из простонародья толпились за их спинами. Взгляд епископа скользил по лицам, пока он не приметил рослого молодого мужчину слева от алтаря, и все оставшееся время службы епископ старался не потерять его из виду. Это и был Майсгрейв. Он стоял в толпе сопровождавших королевскую чету придворных, но, как отметил про себя епископ, заметно выделялся среди них. И хотя рыцарь держался холодно и невозмутимо, все же Невиль решил, что жизнь при дворе еще не наложила на него тот особый отпечаток высокомерия и насмешливости, столь характерный для окружения Эдуарда IV. В нем явно не было места для такого сурового прирожденного воина, как Майсгрейв, который наверняка томится и скучает здесь без своих вересковых пустошей, без голой скалы, на которой стоит его Нейуорт-холл, а лучники с башен замка окидывают взглядами лесистые гряды Чевиотских гор.

После службы, когда прихожане стали расходиться, его преподобие отправил монаха, чтобы тот передал рыцарю приглашение епископа к ужину.

Филип Майсгрейв прибыл вовремя. Как всегда, он казался невозмутимым, хотя его преподобие и знал, что в глубине души тот недоумевает, чему обязан неожиданным приглашением епископа Йоркского.

Была пятница, постный день, и к столу подавали лишь рыбные блюда. Великолепный осетр, норвежская треска, свежий тунец и нежнейшая паровая форель – все было мастерски приготовлено и приправлено тонкими соусами. Гасконское вино, густое и золотистое, искрилось в кубках.

Епископ Невиль, всегда воздержанный в еде, лишь слегка прикасался к пище, тогда как его сотрапезник молча отдавал должное изысканному ужину, порой вопросительно поглядывая на его преподобие. Епископ кивал, словно подбадривая и благословляя сэра Филипа к продолжению.

«Какой аппетит! – невольно думал его преосвященство. – Какие зубы, какой желудок! Вот кто не страдает подобно мне от болей в печени и скверного пищеварения».

Вошел слуга, чтобы поправить свечи и подбросить дров в камин. Пахло воском, ладаном, корицей и лекарственными травами.

Закончив, сэр Филип омыл по придворному обычаю кончики пальцев розовой водой и, вытирая их льняным полотенцем, заметил:

– Ваш посыльный сообщил мне, что преподобный отец желает побеседовать со мной, вы же пока довольствовались тем, что предоставили мне возможность убедиться в превосходстве епископской кухни над королевской.

– Да, сын мой, мне необходимо кое о чем вас попросить.

– Попросить? Разве у могущественного епископа Йоркского могут быть основания о чем-то просить бедного рыцаря из провинции?

– Это некоторое преувеличение. Ваша женитьба оказалась небезвыгодной, к тому же я слышал, вы в чести при дворе.

– Первая милость, какую оказал мне Эдуард Йорк, – отнял у меня возлюбленную.

– Но он дал вам взамен леди Мод Перси, богатую наследницу славного и могущественного рода.

На это сэр Филип ответил саркастической усмешкой.

В камине обрушились поленья, осветив открытое, горделивое лицо рыцаря. Епископ, прищурясь, взглянул в него.

«А ведь я, пожалуй, склонен поверить, что король ревнует к нему Элизабет Вудвиль и отсылает сэра Филипа от двора только по этой причине», – мелькнула у него мысль.

У рыцаря было смуглое лицо с крепким подбородком, чуть впалыми щеками и резко очерченными скулами. Длинные светло-русые волосы сэра Филипа мягко вились от сырого вечернего воздуха и, обрамляя лицо, ниспадали на лоб и плечи. Черты лица его были соразмерны и приятны, а взгляд глубоких темно-синих глаз, казалось, мог проникнуть в самые потаенные уголки человеческой души. Между густыми прямыми бровями рыцаря пролегла глубокая борозда – след испытаний и тревожных раздумий. Это был тот тип северного воина, в жилах которого смешалась кровь норманнов, саксов и шотландских племен. Лишь смуглота свидетельствовала о том, что мать сэра Филипа была француженкой.

– Я слышал, вас отправляют к графу Уорвику?

Приподняв бровь, Филип вопросительно взглянул на епископа.

– Это так.

– Когда вы едете?

Минуту помолчав, воин ответил:

– Через три дня.

«Правдив. Скверный придворный».

– Я уверен, – начал епископ, – что король сделал верный выбор. Я слышал, вы свободно изъясняетесь на языке своей матери.

– Вполне.

– Кроме того, вы искусный воин, преданы королю, а о вашем отряде ходят легенды. Послание короля в надежных руках.

Филип склонился к уху епископа:

– Я знаю, что о моей поездке за Ла-Манш известно считанному числу лиц. Откуда же вы, родной брат врага короля, можете знать о ней?

– Молодой господин, нет таких событий, происходящих при дворе, которые не становились бы известны церкви, – с улыбкой парировал епископ.

– Это не ответ.

– Уж не намекаете ли вы, чтобы я, глава епархии, исповедовался перед вами, сэр рыцарь?

Филип откинулся в кресле и какое-то время размышлял.

– Должен ли я сообщить королю, что вам стало известно о моей поездке? – спросил он наконец.

Епископ встал и прошелся по комнате. Углы ее тонули во мраке, лишь стол подле камина и выпрямившийся в кресле рыцарь оставались освещенными. Унизанной перстнями, холеной рукой Джордж Невиль провел по своей душистой бороде и неспешно заговорил:

– До меня не раз доходили слухи об удивительной отваге, с какой вы, сэр рыцарь, ведете войну на границе с Шотландией, и, еще не зная вас, я проникся к вам уважением. Порасспросив, я выяснил, что вы остались в юности сиротой, но смогли в это тяжелое время отстоять свои родовые владения и честь. Теперь, по милости королевы Элизабет, вы стали придворным лордом, приближенным короля, а это значит, что время рыцарской доблести для вас миновало. Тот круг, где вы сейчас вращаетесь, обязывает, сын мой, к лести, поклонению и хитрости, и, как муха становится жертвой хитроумной паутины, так и вы невольно оказались в сети интриг коронованных особ. Увы, сын мой, такова жизнь у трона, и тот, кто не принимает этих законов, неизбежно гибнет. Такая участь может ожидать и вас, и здесь не в силах помочь ни редкостное искусство владения оружием, ни отчаянная храбрость. Вот, скажем, вы, сэр Филип, с горечью заявили, что наградой за верную службу Эдуарду стало то, что он лишил вас дамы сердца. Королям, как известно, не перечат, в ваших же словах звучал упрек. Достаточно прознать об этом его величеству – и былому сопернику не миновать опалы. Далее. Вы, если не ошибаюсь, решили известить короля, что его тайные планы стали известны брату его злейшего врага. Господь всемогущий! Я верой и правдой служу церкви и надеюсь, что на этой ниве изволением Всевышнего смогу сделать еще много доброго. Однако в этом случае мне грозит заточение, паства моя лишится пастыря, а сам я, в конечном счете, головы. Впрочем, есть средства обезопасить себя…

Он повернулся к сэру Филипу.

– Вам, я думаю, нравится епископский дворец, сэр? Не правда ли, если не считать Минстера и городского совета, это красивейшее здание в Йорке? Прекрасная архитектура! Святые отцы, хозяйничавшие здесь до меня, строили отменно, я же только кое-что усовершенствовал. Между прочим, стоит мне слегка нажать на эту пружину под распятием, и плита, на которой стоит ваше кресло, опустится, и вы окажетесь вместе, о котором лучше не упоминать без нужды. Мне показалось, вы вздрогнули?

Епископ легко взмахнул рукой.

– Не волнуйтесь, сын мой. Я не стану этого делать. Я просто даю вам понять, что не всегда стоит так открыто говорить о том, о чем думаешь. Ибо это, видит Бог, может сослужить вам худую службу.

Филип какое-то мгновение молчал, не сводя с епископа глаз.

– Должен ли я считать, что вы говорили как доброжелатель?

Епископ поднял глаза и перекрестился.

– Эти слова шли от души.

– В таком случае либо вы во мне нуждаетесь, либо по каким-то неясным для меня причинам вы, ваше преподобие, испытываете ко мне расположение.

Епископ коснулся своей холеной бороды. По его тонким губам скользнула усмешка.

– И то и другое, сын мой, и то и другое…

Рыцарь встал и шагнул к камину. Широкая спина почти скрыла пламя.

«Какая мощь! – невольно подумал епископ. – Хорошо иметь такого воина на своей стороне».

– Ваше преосвященство, – не оборачиваясь, сказал Филип. – Я отправляюсь во Францию. Ваш брат экипирует войско, чтобы обрушиться на Эдуарда Йорка. Мне надлежит доставить ему послание. Вы же… – он кивнул сам себе. – По всей видимости, вы хотите, чтобы я передал ему какое-то известие. Но не будет ли это изменой моему королю, которому я присягнул на верность?

– Эдуард Йорк оказал мне великую честь, не лишив своих милостей после того, как мой брат Ричард перешел на сторону Ланкастеров, – с достоинством парировал епископ. – Я не намереваюсь выступать против короля Эдуарда. Это дело военных, духовные особы обязаны блюсти мир, ибо в Писании сказано: блаженны миротворцы. И я всеми силами сердца молю Господа о том часе, когда пресекутся кровавые распри и покой осенит детей Божьих в этой стране.

– Чего же вы хотите от меня?

– Весьма небольшой услуги, сын мой.

Джордж Невиль не спеша опустился в кресло и, отпив глоток из высокого чеканного кубка, проговорил:

– Во Франции, сэр Филип, в стане моего брата находится некий сквайр Хьюго Деббич. В Англии его земли конфискованы в пользу короны, а его сын, четырнадцатилетний мальчик, остался без крова и пропитания. Из простого милосердия я решил отправить отрока к отцу, ибо юноша пребывает в бедственном положении. Хьюго Деббич оказал мне в свое время немало услуг, и было бы справедливо отплатить ему добром.

– Преподобный отец, – возразил Филип, – известно ли вам, что путь наш лежит через бунтующую страну, через бурное море и в пути нас подстерегает немало опасностей? Не лучше ли определить отпрыска почтенного сэра Хьюго в одну из вверенных вам обителей и таким куда более надежным способом оказать услугу его родителю?

– Мне известно, что путь ваш нелегок, – со вздохом сказал епископ. – Но, я думаю, грешно разлучать сына с отцом. Мальчик всей душой рвется к нему. Оставить при одной из обителей?.. Видели бы вы этого сорвиголову! Он и неделю не выдержит строгого монастырского устава, а делать ему поблажки я не намерен, дабы не вводить в искушение других монахов. К тому же… пути Господни неисповедимы, и кто поручится, что Хьюго Деббич сможет вернуться в эти края не как изгой и обнять сына.

Рыцарь молчал, пропуская между пальцами тонкую серебряную цепочку. Лицо его казалось изваянным из бронзы.

«Он что-то заподозрил!» – Епископ, чтобы прервать размышления Филипа, хлопнул в ладоши, вызывая слугу.

– Приведите сюда Алана, – приказал он. – Вы, сэр Филип, сами сейчас убедитесь, какое это неглупое и живое существо. К тому же он неприхотлив и не станет большой обузой. Отлично держится в седле, я дам ему доброго коня, а вы получите известную сумму на дорожные расходы. Ну вот, я уже слышу его голос.

И в самом деле, из-за дубовой двери донеслись звонкий голос и безудержный смех, странно прозвучавший среди торжественной тишины епископских покоев.

Филип невольно обернулся. Дверь распахнулась, и появился тот, кого называли Аланом. Не входя, подросток прижался к косяку двери, весь сотрясаясь от хохота. За ним маячила испуганная фигура монаха-прислужника, в руках которого дымилась погасшая свеча. Переступив порог, Алан пересек покой и без сил рухнул в кресло, в котором перед тем сидел Филип Майсгрейв.

Епископ резко поднялся.

– Quid de symbolo?[44] – сурово осведомился он, невольно покосившись на Филипа, заинтересованно глядевшего на вновь прибывшего.

– Там… Свеча…

Больше мальчик не мог вымолвить ни слова сраженный хохотом.

Монах, переступивший порог следом, торопливо начал:

– Ваше преосвященство, сквозняк задул свечу, я оступился, упал…

Мальчишка все покатывался со смеху.

– …И спустился по лестнице, – закончил монах.

– Я едва успел отскочить! – выдохнул Алан. – Святой отец запутался в сутане, не удержался на повороте и катился по ступеням до тех пор, пока его не изловили стражники внизу.

Он хрюкнул.

Такое поведение в присутствии духовного лица было вопиющим. Епископ нахмурил брови и, подойдя к племяннице, с силой встряхнул ее за плечи:

– Опомнитесь, сын мой! Ведите себя пристойно, ибо что может подумать о вас сэр рыцарь?

Смех застыл на устах Анны. Только сейчас она заметила этого высокого синеглазого человека, строго глядевшего на нее. Она потерялась под этим взглядом и, словно ища поддержки, обернулась к дяде. Лицо епископа оставалось сумрачным. Он приблизился к Филипу Майсгрейву.

– Сын мой, позднее я передам для содержания юноши достаточную сумму, пока же возьмите вот это.

И он вложил в руку рыцаря увесистый кошель. Филип подбросил его на ладони, монеты глухо звякнули. И все же что-то здесь было не так.

Неожиданно в сумраке раздался голос мальчика:

– Ради всего святого, милорд, возьмите меня с собой! Именем Христа и его Пречистой Матери умоляю вас. Я не буду помехой в пути и стану вести себя тихо, как мышка. Ем я мало, могу долго не спать и выдержу любую скачку. Мой отец научил меня многому. Если понадобится, смогу приготовить ужин, вычистить оружие или разбить палатку. А еще я неплохо стреляю из арбалета.

Не зная, что еще добавить, мальчик развел руками и внезапно упал перед рыцарем на колени.

– Увезите меня во Францию, сэр рыцарь! Мне нестерпимо оставаться здесь слабым и беззащитным, и я очень хочу к отцу. Разве это худое дело – соединить отца и сына? А если я окажусь совсем плох, лучше бросьте меня на дороге.

В его глазах стояли слезы.

Сэр Филип, взяв мальчика за плечи, одним движением поднял его с колен.

– Для начала твоему отцу следовало научить тебя не плюхаться перед первым встречным на колени.

Это прозвучало как пощечина. Анна выпрямилась.

– Может, отец и воспитывал меня не как полагается, но лишь ему я дам отчет о своем поведении и не намерен выслушивать упреки от первого встречного.

Филип приблизился, чтобы получше видеть это гневно вспыхнувшее лицо. Глаза мальчика, по-женски красивые, смотрели прямо и твердо.

– А ты мне нравишься, паренек, – вдруг сказал рыцарь и потрепал Анну по щеке. – Из тебя в свое время получится неплохой воин, если вычесть слезы. Ты поедешь со мной.

Сэр Филип улыбнулся. Странно было видеть такую нежную и светлую улыбку на этом обветренном, суровом лице.

Потом они заговорили с епископом. Анна же опустилась на подставку у камина и подбрасывала в него дрова, а когда огонь разгорелся, не отрываясь глядела на мягкие кудри рыцаря, вспоминая сильную, огрубевшую от рукояти меча и конских поводьев руку, которая только что ласково коснулась ее щеки.

Потом Филип Майсгрейв собрался идти, сообщив, когда ей следует прибыть к нему. Неожиданно для епископа и себя самой Анна вызвалась ему посветить и сопровождала рыцаря до тех пор, пока он не вскочил в седло во дворе и… не скрылся под аркой ворот.

Она даже не почувствовала, как епископ, неслышно приблизившись, осторожно коснулся ее плеча.

Анна вздрогнула.

– Вы готовы отпустить меня с этим рыцарем, дядюшка?

Епископ взял из ее рук факел.

– Он честный человек, а в наше полное лжи и коварства время это много значит. К тому же у меня нет иного выхода. Как бы ловко я ни прятал тебя, вокруг полно предателей, готовых в любую секунду отдать тебя Йоркам… Оставить тебя здесь нет никакой возможности…

Анна зябко поежилась. Считанные дни оставалось ей провести подле родного человека, чтобы затем вверить свою душу и тело сэру Филипу Майсгрейву.

Воистину пути твои неисповедимы, Господи…

8. Поздним вечером

Филип Майсгрейв неторопливо ехал по ночному городу, перебирая поводья. Конь ступал шагом. Было тихо, лишь слышались щелчки падающих с крыш капель да хлюпала грязь под копытами. В воздухе висела сырая сумрачная мгла. Только кое-где масляный фонарь выхватывал вывеску лавчонки или ступени дома богатого горожанина.

Откуда-то со стороны донеслось бряцание оружия. Расталкивая мглу копотным светом факелов, прошла городская стража, нараспев повторяя одно и то же:

– Стража идет! Все спокойно. Почивайте с миром!

Филип попридержал лошадь, пропуская cтражу, а затем, свернув за угол, оказался у своего дома. Это было высокое, гладко оштукатуренное строение, украшенное резьбой на дубовых рамах, с покатой черепичной крышей. Массивные ворота вели во внутренний двор. Створки их были слегка приоткрыты, рядом с воротами стоял пожилой коренастый слуга, поджидая хозяина. Чтобы скоротать время, он наигрывал что-то на пастушьей свирели.

Спрыгнув с седла, Филип бросил ему поводья.

– Надеюсь, леди Мод уже уснула, Бен? – спросил рыцарь.

– Нет. Служанки уговаривали ее лечь, но она заявила, что не отойдет ко сну, пока не прибудете вы, сэр Филип.

При свете небольшого фонаря Бен видел, что господин хмурится.

– Хорошо, что мы вскоре едем. Весь этот женский визг! Сил нет.

– Ты не должен так говорить о моей супруге, дружище, – заметил рыцарь.

– Как угодно, хозяин. Но я знал вас еще мальчонкой, и никогда вы не выглядели таким озабоченным, как в последний год.

– Это уж мое дело, – сухо бросил рыцарь, проходя мимо.

Дом был богат и уютен. Чисто выметенные дубовые полы, на беленых стенах висели в ряд оружие и начищенные миски. Лестница из мореного полированного дуба вела наверх, а у каждой двери горел небольшой медный светильник.

Приподняв тяжелую портьеру, Филип ступил в просторную комнату, стены которой были завешены гобеленами, а пол устлан тростником и аиром. Здесь было тепло. Филип сбросил плащ и приблизился к высокому креслу, где, откинувшись, спала, не дождавшись супруга, леди Мод Майсгрейв. Рыцарь немного постоял, глядя на нее. Губы Мод приоткрылись, на лбу и переносице блестели бисеринки пота. Дышала она ровно и глубоко.

Он никогда не любил ее. Леди Мод он получил как ценную вещь, из тех, что дарят вассалам за преданную службу. Если взглянуть иначе – Элизабет уплатила выкуп за свою измену. И это было бесконечно унизительно. Возможно, поэтому он с первого дня испытывал глухую неприязнь к Мод, которая, несомненно, заслуживала лучшего отношения. Если поначалу Мод стремилась почаще напоминать мужу, что она из Перси, могучих властителей Пограничья, была надменна и капризна, то позднее ее чувство к мужу переросло в любовь столь страстную, что порой Филип с сожалением вспоминал об их прежних натянутых отношениях. Он не мог полюбить Мод, и она его бесконечно раздражала своим слепым обожанием. Он старался быть с нею помягче, но все же по любому поводу торопился покинуть дом, скрыться от Мод. Даже когда он узнал, что она ждет ребенка, это не произвело на него глубокого впечатления. Филип видел, что Мод мучается, испытывал к ней жалость и сострадание, но не более того. Его бесили ее слезы, ее ласки, ее неотвязное внимание, а в последнее время и ее ревность. Дошло до того, что она стала посылать служанок шпионить за ним.

Вздохнув, Филип оглядел комнату. С тех пор как Мод Перси стала его женой, он был окружен непозволительной роскошью. Он вынужден был купить этот дом и обставить его с ужасающей расточительностью. Затем, заложив часть земель, полученных в приданое, он смог привести в порядок свой фамильный Нейуорт-холл, сильно пострадавший от набегов северян, да и то лишь отчасти. Но сама перестройка замка дала ему возможность подолгу отлучаться из дома…

Филип с удовольствием жил бы по-прежнему в своем пограничном замке, охотился на холмах, осушал болота и засевал их ячменем и рожью, вершил бы суд среди своих вилланов. Но то время минуло. Его светлая звезда, Элизабет, поднялась на столь недосягаемую высоту, что не осталось никакой надежды вернуть старое.

Филип наклонился и коснулся плеча жены.

– Ты бы шла к себе, Мод.

Она моментально проснулась. Жадно схватив его руку, осыпала ее поцелуями.

– Что ты, Мод, – сказал он, осторожно отнимая руку. – Успокойся. Уже поздно. Иди спать.

– Я так ждала тебя, – она потянулась и обняла его.

Ростом она была гораздо ниже мужа, и, чтобы поцеловать его, ей пришлось встать на носки и притянуть к себе его голову.

– Я прикажу подать ужин.

– Благодарю, не стоит. Я был у его преосвященства епископа Йоркского, и он меня отменно попотчевал.

– Но я велела приготовить блюдо из оленьих языков во французском вине на меду. Их разогреют и мигом подадут.

Филип пожал плечами.

– Ради Бога, Мод. Я вовсе не хочу есть.

– Но, Филип, мне так хочется. Прошу тебя!

– Мод, я совершенно сыт.

Услышав нетерпение в голосе мужа, леди Мод сердито прищурилась:

– Я не верю тебе. С какой стати епископу засиживаться с тобой допоздна? Здесь замешана дама!

– Оставь эти глупости.

– Я чувствую, я знаю!

– Мод, успокойся.

– О, я несчастная! – Леди Мод уже рыдала. – Святая Дева и ангелы небесные! За что мне посланы такие муки, когда за любовь и преданность мне платят изменой и ложью! Я ношу под сердцем твое дитя, Филип! Опомнись!

Она заламывала руки, лицо ее залили слезы.

– Ты уже много ночей пренебрегаешь мною, ты забыл, что я твоя жена перед Богом и людьми.

– Мод, ты разбудишь слуг.

– Плевать! Пусть все знают, как поступает с женщиной из рода Перси какой-то ничтожный Майсгрейв, с которым ее случайно связала судьба!

Филип застыл у камина, скрестив руки на груди. Утешать сейчас Мод – все равно что подливать масла в огонь. Овладев собой, он невозмутимо глядел на язычки пламени, перебегавшие по еловым поленьям.

Мод наконец взглянула на мужа. Его точеный красивый профиль, освещенный светом камина, отчетливо выступал на фоне темной комнаты. Роскошные кудри мягко ложились на виски и плечи.

Мод перестала плакать.

– Господи, Филип Майсгрейв, если бы ты знал, как я тебя люблю!

Он поморщился, словно у него заныл зуб, и, резко повернувшись на каблуках, покинул покой. Леди Мод с новой силой зарыдала.

Филип вышел во двор, жадно втягивая ноздрями сырой воздух ночи. Он пересек двор наискосок и возле служб, в одном из прилегавших к конюшням амбаров, заметил свет. Филип дернул дверь. При свете небольшой глиняной печки трое из его людей дулись в карты, которые совсем недавно вошли в моду и пользовались огромной популярностью. В азарте игроки забыли обо всем на свете и даже не заметили, как рыцарь оказался рядом с ними.

– Что не спите?

Все трое разом встрепенулись. Ответил Бен, тот самый, что принимал у сэра Филипа коня. Сейчас при свете пламени было видно, что это грузный пожилой мужчина, необычайно подвижный, несмотря на свою комплекцию. Бен был коротко острижен, имел крохотный курносый нос и короткую, торчавшую во все стороны бороду.

– Должен же я, сэр, отыграться, в конце концов!

Он кивнул в сторону живого кудрявого паренька с некрасивым, но необыкновенно лукавым лицом. Тот ухмылялся, показывая все тридцать два зуба.

– Старый Бен азартен, как французский петушок, – съязвил он, тасуя карты.

Гарри Гонд был сыном старого слуги из Нейуорта. Шутник и балагур, он часами мог потешать челядь и не терял чувства юмора и остроты ума даже в самой сложной ситуации. Не взирая на то что Гарри не был хорош собой, женщины его обожали, да и сам он не пропускал ни одной юбки. У него были большие карие глаза и мясистый, сильно вздернутый нос с вывернутыми ноздрями. Улыбка обнажала его крупные желтоватые зубы.

Рядом с Гарри сутулясь сидел его старший брат Фрэнк Гонд. И хотя братья были очень похожи, однако в отличие от неугомонного Гарри Фрэнк был на диво спокоен и рассудителен. Он был чрезвычайно силен и часто подрабатывал тем, что за деньги дрался на кулаках; гнул голыми руками подковы, валил за рога быков. У него были холодные серые глаза и такие же, как у брата, крупные зубы. Обычно он выполнял при Филипе Майсгрейве роль оруженосца и ходил за его конем.

Фрэнк поднялся.

– Если, сэр, вас беспокоит гнедой, то сегодня был лекарь и сказал, что ничего страшного нет. Но я на всякий случай поставил его в отдельное стойло. А Кумир в порядке. Я расседлал его и задал корму.

– Благодарю, Фрэнк, я схожу к нему, а ты оставайся.

В темной конюшне стоял теплый дух навоза и сухой соломы. Пройдя вдоль ряда стойл, в которых сонно переминались лошади, Филип направился в угол, где стоял Кумир, любимец рыцаря. Слишком легкий и изящный для турниров, он был хорош в бою, когда требуются ловкость и послушание, для быстрых набегов и долгих переходов, то есть как раз для той жизни, какую вел Филип у себя дома, на границе. Кумира он добыл в стычке с полудикими горцами из Среднего Пограничья. (Среднее Пограничье – болотистый труднодоступный край в низинах у подножия Чевиотских гор, где обитали разбойные шотландские кланы.) Тогда это был горячий, плохо объезженный конь, молодой и злобный. Филип поначалу хотел от него избавиться, но потом ради забавы взялся объездить его и, когда конь покорился и привязался к нему, решил его оставить.

Кумир был серым в яблоках, с длинной черной гривой и волнистым хвостом. Сразу бросались в глаза удлиненный корпус, крутая шея, стройные мускулистые ноги. Сдержанные, но полные скрытой мощи движения благородного животного указывали, что Кумир может без усилия выдержать любую скачку.

Филип потрепал коня по холке, и тот, шумно вздохнув, положил на плечо хозяина голову. Он был предан как собака, никого, кроме Филипа, не подпускал к себе, шел на свист, замирал по мановению руки или ложился в стороне, если нужно было укрыться. Майсгрейву никогда не доводилось знавать столь разумного коня.

– Ну-ну, дружище, – бормотал он, лаская жеребца. – Скоро в дорогу, что-то ты застоялся, заскучал…

Где-то в соседнем стойле лошади начали грызться, донеслось визгливое ржание. Проснувшийся конюх сердито гаркнул:

– А вот я тебя! Это не лошади, а исчадья адовы!

Филип вышел. В доме было тихо и темно. Перешагивая через спавших вповалку слуг, он пробрался в небольшую комнату, в которой по углам тлели жаровни с раскаленными углями. В спальню не хотелось, и, опустившись на ларь возле одной из жаровен, рыцарь протянул к теплу ладони. Он перебирал в памяти разговор с Джорджем Невилем.

«Епископ, похоже, лукавит. Не стал бы он хлопотать спроста из-за какого-то мальчишки. Видно, этот Алан Деббич важная птица, а может, именно он должен что-то передать Уорвику. Долг велит мне сообщить обо всем перед отъездом либо королю, либо герцогу Глостеру».

Тут он вспомнил умоляющие глаза Алана.

«Похоже, мальчишке приходится туго, и он действительно стремится к отцу. А что, если он замешан в какой-то интриге? Люди Йорков не знают милосердия. Никогда не доводилось быть предателем… Но клятва вассала… Я слуга королевского дома».

Тут он горько усмехнулся.

«Я всегда шел на жертвы ради величия Йорков. И что же? Король меня ненавидит, это так. И все же я буду служить ему до последнего вздоха. Он волен распоряжаться моей жизнью и моим мечом, но не моей совестью. Я подчиняюсь и отправляюсь во Францию, и только мне решать, стоит ли сообщать милорду Глостеру, что к моему отряду примкнул несчастный бродяжка. Да и что в том дурного? Разве лишь то, что за него хлопотал брат Уорвика. Но если ему верит король, не вижу причин сомневаться и я. И все же, отчего так хлопочет епископ?»

Он еще долго так сидел, пока угли не подернулись пеплом и не начала стыть спина. Под окном снова раздалось пение ночной стражи.

Филип потянулся. Было далеко за полночь. Он подумал, что Мод, пожалуй, спит и можно идти ложиться.

В этот миг он ощутил легкое колебание воздуха. Жаровня зачадила, и Филип понял, что позади него отодвинули бархатную занавесь. Он оглянулся.

Придерживая одной рукой тяжелый полог, в дверном проеме возникла фигура, с головы до ног закутанная в широкий белый плащ.

– Ты не ждал меня? – мягко спросил знакомый голос.

Филип невыносимо медленно поднялся. Сердце прыгало в горле. Перед ним стояла королева.

Видя, что рыцарь в замешательстве, она переступила порог и огляделась.

– У тебя крепкий дом. Мод Перси прекрасная хозяйка, и ты должен благодарить меня, Филип.

Рыцарь молча придвинул Элизабет кресло. Королева села и откинула капюшон. Ее прекрасные волосы были уложены в некое подобие короны и, как всегда, перевиты жемчугом. Блестящие глаза в полумраке казались огромными, а кожа при слабом свечении углей отливала перламутром.

Не спеша, по обыкновению чуть растягивая слова, королева заговорила:

– Я возвращалась из монастыря Святой Елизаветы, моей покровительницы. Его величество уже примирился с тем, что оттуда я приезжаю поздно. Дорога ведет мимо твоего дома, и я заметила старого Бена у ворот. Он сказал мне, что ты еще не ложился, и провел в эту комнату.

Она умолкла, выжидая, но Филип никак не реагировал на ее слова. Стояла удивительная тишина, лишь где-то далеко-далеко протяжно выла собака.

Не выдержав молчания, Элизабет спросила:

– Отчего ты не спросишь, что привело меня сюда?

– Государей не спрашивают. На все их воля.

Элизабет едва заметно кивнула:

– Ты прав.

И опять повисла тишина. Элизабет сжала подлокотники кресла так, что заныли пальцы. Она ожидала совсем иной встречи. Королева, презрев все на свете, ночью, тайно пришла к рыцарю!

Она указала на ларь, где он прежде сидел:

– Присядь. Мне нужно поговорить с тобой.

– Благодарю, но ничтожный вассал не заслужил чести сидеть в присутствии своей королевы.

Он остался стоять. Элизабет вздохнула.

– Мне стало известно, что ты получил тайное поручение от короля, которое тебе передал герцог Глостер. Поручение почетное, но крайне опасное. Филип, ты ведь везешь послание графу Уорвику?

Филип молча поклонился.

– Ты должен отказаться от этого поручения, – твердо сказала королева.

Майсгрейв развел руками.

– Ваше величество лучше меня знает, что это невозможно.

– Бывают случаи, когда невозможное становится возможным. Придумай что-нибудь, Филип. Сошлись на шотландцев, грабящих Нейуорт, на близость родов у супруги, на плохое здоровье, наконец.

Она смотрела в сторону.

– Это невозможно, ваше величество. Я уже дал согласие. Через три дня я уезжаю, и для этого все готово.

– Через три дня… – медленно повторила королева.

Она встала и прошлась по комнате.

– Ты везешь послание, за которое отвечаешь головой. Но ты должен знать, что неспроста король не воспользовался обычным гонцом. Мне неведомо, что в нем, но с тех пор, как письмо запечатано, король сам не свой. Они писали его вместе с братом, а Ричард сущее чудовище, ибо способен на все.

Она повернулась к Филипу.

– Я должна узнать, что там, в этом письме.

Рыцарь улыбнулся.

– Если король предложит вам прочесть…

– О нет! В том-то и дело, что Эдуард, всегда советующийся со мной, держит его в секрете. Мне ничего не удается добиться. Единственное, что я знаю, – это то, что человеку, везущему письмо, грозит смертельная опасность. Филип! Только ты можешь мне помочь. Назови время, укажи дорогу, и я буду ждать тебя в миле от Йорка.

– Боже упаси, ваше величество! Я не могу сделать то, о чем вы меня просите. Это страшный грех… К тому же письмо запечатано королевской печатью.

– Это неважно. Печать короля часто бывает у меня в руках, так что я смогу, сломав старую, наложить новую.

Филип не ответил. Склонившись над угасающей жаровней, он раздул угли, а затем, не поднимая головы, проронил:

– Я никогда не сделаю этого. Это бесчестие перед моим государем, которому я присягнул на верность. Я слишком недолго состою при дворе, чтобы оказаться способным на такие сделки.

Он выпрямился, но по-прежнему стоял к королеве спиной.

– Я ошибался, когда думал, что вам, ваше величество, чужда страсть к интригам.

Королева стремительно шагнула к нему.

– Богом клянусь, что делаю это только ради тебя! – глухо проговорила она. – Мне страшно. Ты в большой беде.

– Надеюсь, вам известно, что Майсгрейв способен постоять за себя?

– Но не в борьбе против сильных мира сего.

Филип пожал плечами.

– С тех пор, как я ношу рыцарскую цепь и шпоры, я не совершил ничего, что могло бы запятнать мою честь. Не сделаю этого и сейчас.

– Даже если…

– Нет, я не нарушу слова.

Королева вздохнула со всхлипом, как обиженный ребенок. Затем, сняв перстень с голубым алмазом, она протянула его Майсгрейву.

– Возьми. Когда окажешься в Лондоне, у тебя могут быть проблемы с кораблем. Сейчас пора бурь, и не всякий кормчий согласится выйти в море. Но если ты покажешь этот перстень капитану Джефрису по кличке Пес – его легко найти в таверне «Золотая Чаша» на Лондонском мосту, – тебя отправят незамедлительно. Джефрис командует каравеллой «Летучий», которую подарил мне король.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Прощай.

Королева направилась к выходу. Филип придержал занавесь, открывая ей путь. Но Элизабет медлила. Ей хотелось, чтобы Майсгрейв хоть на мгновение удержал ее, но он молчал, и тогда, поддавшись какому-то безотчетному порыву, она изо всех сил обняла его. На какой-то миг счастье прошлых дней вернулось к ней. Но лишь на миг. Она почувствовала, как Майсгрейв словно тисками обхватил ее запястья и развел обнимавшие его руки.

– Ваше величество, опомнитесь!

Она подняла к нему залитое слезами лицо, но Майсгрейв остался безучастным.

– Ты больше не любишь меня, Фил?

Рыцарь не ответил, и это вселило в нее надежду.

– Мне порой так плохо без тебя. Я тоскую по твоим рукам, прикосновениям, поцелуям. Ах, Филип, порой я просто жажду чувствовать тебя рядом.

Не отвечая ни слова, Филип отошел от нее. Отвернулся. Но королева, давясь от слез, сгибаясь от истомы, приблизилась и прижалась лбом к его плечу, нежно и робко провела ладонью по его груди.

Тогда он глухо проговорил:

– Уходите, ваше величество. Вы сами все погубили. Я… я никогда не смогу вас простить.

В его голосе слышалась неукротимая ярость.

– Филип…

– Уходите!

Она медленно надела капюшон и скользнула в дверь. Что ж, прошлого не воротишь, и этот покорный, молчаливый рыцарь одержал победу.

9. В путь

Назначенный для отъезда день неожиданно выдался солнечным. Отворив узкое оконце, Филип Майсгрейв глядел на улицу. В комнату врывались веселый гомон птиц, вопли водоноса, скрип колес, звон металла в соседней кузне. Подле Майсгрейва за прялкой сидела леди Мод. Недавняя ссора была забыта, и супруга рыцаря беззаботно щебетала. Филип порой рассеянно отвечал ей, но мысли его были далеко.

На усыпанный свежим аиром пол ложились блики света. Леди Мод, не прекращая сучить нить, говорила о том, как она не любит его отлучек, и лучше бы он пореже ездил в Нейуорт, потому что тогда у нее душа не на месте. Она и мысли не допускала, что супруг собирается совсем в иное место, а он не счел необходимым ее разубеждать. В доме все знали, что хозяин со своими воинами скоро покинет Йорк, но Филип ни одной живой душе не обмолвился, куда лежит его путь. Герцог Глостер потребовал, чтобы отъезд на юг совершился без лишнего шума, и в этом, несомненно, был резон.

Филип снова выглянул в окно. Солнечные часы на фасаде напротив показывали девять – время, когда велено было явиться протеже епископа.

«Что-то парень не торопится», – оставив жену, рыцарь спустился во двор. Но, едва он показался в дверях дома, в открытые ворота въехал Алан Деббич на прекрасной золотисто-рыжей кобыле в сопровождении верхового слуги, ведущего в поводу вьючного мула. Оказавшись во дворе, Алан осмотрелся. Он не заметил Майсгрейва, который, заслонившись рукой от солнечных бликов, разглядывал его.

При свете дня паренек показался ему чересчур уж хрупким. И хотя из-за плеч у него выглядывал арбалет, а седельные колчаны были полны тяжелых оперенных стрел, Алан выглядел не слишком воинственно, однако в седле держался ловко и привычно.

На Алане был костюм для верховой езды из темно-коричневой замши с суконным наплечьем, на ногах – сапоги с голенищами выше колен. На голове мальчика красовалась серая войлочная шляпа с длинным козырьком, украшенная петушиным пером. Одной рукой он перебирал поводья, легко направляя коня, и в движениях его не чувствовалось ни малейшего напряжения. Казалось, лошадь шла сама по себе. Это была чистопородная андалузская кобыла с гибкой шеей, сухой изящной головой и стройными как тростник ногами. Ее холеная светло-рыжая шерсть переливалась на солнце словно атлас.

«Такая красавица стоит немалых денег, – подумал Филип. – Должно быть, бедному сироте пришлось растрясти мошну». Филип усмехнулся. Мысль о том, что же значит для Джорджа Невиля этот Алан Деббич, не давала ему покоя. Пока же он только наблюдал.

Кто-то из толпившихся во дворе людей Майсгрейва приблизился к мальчику и стал довольно бесцеремонно разглядывать его. Но Алан не был этим смущен, и, склонившись с седла, сам заговорил с воинами. Было похоже, что он не новичок в солдатской среде, а когда острый на язык Гарри попытался подшутить над ним, мальчик парировал так, что воины взорвались громовым хохотом, а Гарри надвинул на глаза шапку.

Спустившись во двор, Филип направился к ним. Солдаты тотчас расступились, а Алан соскочил с седла и учтиво поклонился.

– Я прибыл, как вы и велели, сэр, к девяти.

– Вижу.

Филип кивнул в сторону слуги с навьюченным мулом:

– А это кто такой?

– Как кто? Мы отправляемся в дальнюю дорогу, и я, как и положено, взял с собой слугу. С ним моя поклажа.

– Тебя всем этим снабдил епископ?

– Да.

– Его преподобие очень добр к тебе.

– О да! Да продлит Господь его дни!

– Ну, я не так добр. И если ты по-прежнему желаешь ехать с нами, отошли слугу и мула обратно. Учти, что и я, и мои воины берем лишь столько, сколько помещается в заплечном мешке или чересседельных сумках. Только необходимое.

Не сказав Алану больше ни слова, Майсгрейв обратился к солдатам:

– Ну, кто хочет поразмяться?

Вызвалось сразу несколько желающих, но Филип выбрал троих и отозвал их в сторону.

Между тем Анна Невиль принялась перекладывать в небольшую кожаную сумку то, что, как она считала, может пригодиться ей в первую очередь.

– Грубиян, – сердито бормотала она. – Откуда тебе знать, что я леди и не могу обходиться той жалкой кучкой вещей, какой удовлетворится простой солдат.

Она развернула и встряхнула просторный бобровый плащ, крытый толстым сукном, хорошо предохранявший от дождя и ветра, и принялась раздумывать, не займет ли он слишком много места. Раздавшийся позади лязг мечей заставил Анну оглянуться.

Филип Майсгрейв, обнаженный по пояс, с двумя мечами в руках отбивал удары троих наступавших на него молодцов. Лицо его, обычно спокойное, даже несколько сумрачное, сейчас дышало каким-то мальчишеским задором. Он мгновенно парировал удары, наступал, уклонялся, налетал, сшибался и вновь наступал. Его длинные кудри разметались по плечам, на щеках пламенел румянец.

Вокруг рыцаря и его соперников образовалось кольцо зрителей. Чья-то широкая спина закрыла Майсгрейва от Анны, но девушка нетерпеливо оттеснила ее обладателя и оказалась в первом ряду зрителей. Не отрываясь, как зачарованная, глядела она на сражавшихся, видя одного лишь сэра Филипа. Его вдохновенное лицо, точные движения, сильное, словно отлитое из бронзы тело – все казалось ей необыкновенным. Долгое время прожившая в окружении одних лишь женщин, монахов и отшельников, она была поражена и ослеплена красотой и силой этого человека. Ее сердце учащенно билось, в горле стоял ком.

Сталь сшибалась со сталью, высекая длинные белые искры. Стремительным движением клинка Филип выбил оружие у одного из противников. Громкие одобрительные возгласы были ему наградой. Вскоре и другой, отступая под неудержимым натиском рыцаря, не устоял на ногах и под громкий хохот зрителей во весь рост растянулся на земле. Против Филипа остался лишь белобрысый юноша лет восемнадцати с миловидным бледным лицом. Майсгрейв, отбросив один из мечей и ловко фехтуя другим, стал стремительно наступать. Казалось, юноша не устоит и минуты против столь опытного противника. Но его выручала ловкость. Не раз он оказывался сбоку или даже позади рыцаря. Тогда Филипу приходилось резко разворачиваться, теряя темп, и начинать атаку снова. Наконец ему все же удалось прижать юношу к стене. Мечи их скрестились. Майсгрейв нажал, и их лица оказались рядом – мокрые, раскрасневшиеся от борьбы. Филип вдруг улыбнулся и, выпрямившись, отшвырнул меч.

– Отлично, Оливер! Твой отец может гордиться тобой.

Усталое лицо юноши осветилось, и воины, что стояли подле Анны, стали весело поздравлять какого-то коренастого, круглоголового пожилого воина.

– Смотри, Бен, твой сын устоял сегодня против Бурого Орла!

Кто-то положил руку на плечо Анны.

– Что, понравилась тебе наша потеха?

Рядом стоял Гарри Гонд.

– Очень. Я бы и сам так хотел, да слишком еще слаб. Зато я умею стрелять из арбалета.

– Ты? – Гарри захохотал. – По-моему, ты годишься только, чтобы зубрить латынь да выводить прописи. Не за этим ли ты и понадобился сэру Филипу?

– Может быть, – задумчиво ответила Анна, не сводя глаз с рыцаря.

Она видела, как он натянул рубаху и что-то коротко сказал одному из воинов. Тот, схватив гнутый рог, затрубил, раздувая щеки, и воины побежали строиться.

Воспользовавшись тем, что Майсгрейв один, Анна приблизилась и, тронув его за локоть, сказала:

– Я сделал то, что вы приказали мне, сэр.

Даже не взглянув на нее, сэр Филип бросил:

– Хорошо, но мне сейчас не до тебя, малыш. Побудь в стороне, пока я отдам своим людям кое-какие распоряжения.

Через минуту во дворе стоял в строю отряд Майсгрейва. Сидя на тумбе у ворот, Анна с любопытством взирала на этих людей. Здесь были и седые ветераны, и совсем мальчишки, угрюмые, подозрительного вида субъекты и еще не утратившие лоска обедневшие дворяне. Были тут и весельчаки в отрепьях, и покрытые шрамами суровые бойцы.

Сэр Филип, не повышая голоса, сказал:

– Вы все знаете, что уже несколько дней мы готовимся к отъезду. Я отправляюсь сегодня, сейчас же. Но со мной едут не все. Я отберу из вас человек десять, остальные же двинутся в путь через несколько дней. Их поведет Освальд Брук. Те же, кого я назову сейчас, пусть останутся на месте и ждут.

Лица солдат, как по команде, оживились. Видимо, им, как и их хозяину, не терпелось поскорей убраться подальше от душных городских стен.

Сэр Филип выкликал:

– Фрэнк Гонд. Ты, старина, ступай готовь Кумира. Ну и, конечно, Гарри. Мне будет скучно без его шуток. Теперь – Том Малый и Том Большой.

Воины заухмылялись. От строя отделилась престранная пара. Здоровенный, заросший до глаз бородой детина, глыбообразные плечи и узловатые руки которого свидетельствовали о геркулесовой силе, и маленький плешивый человечек, из-под кольчуги которого ниспадала до пят темная заношенная ряса. Пальцы его перебирали кипарисовые четки, а лицо, в отличие от лица его угрюмого товарища, было само лукавство. Трудно было найти более непохожих людей.

Следующим Майсгрейв вызвал некоего Шепелявого Джека, кряжистого курчавого малого с торчащими вперед верхними зубами. Затем рыцарь назвал Угрюмого Уили, и Анна увидела человека могучего телосложения с изувеченным лицом – один багрово-коричневый рубец тянулся от уха до подбородка, другой развалил нос, а на лбу зияла вмятина величиной с голубиное яйцо.

Следом из строя вышли одетый не без щегольства молодой сквайр Патрик Лейден, дворянин из обедневшей многодетной семьи, который продавал свой меч за деньги, Бен Симмел, служивший ратником еще у старого Майсгрейва, и его юный сын Оливер, с которым еще недавно фехтовал сэр Филип. Майсгрейв назвал еще двоих, а остальных отпустил, приказав через пару дней под началом своего помощника Освальда Брука отправляться в Нейуорт. С ними же должно было последовать и письмо для капеллана Нейуорта, в котором рыцарь объяснял, отчего он еще некоторое время не сможет прибыть в Гнездо Орла.

Отдав распоряжения, Майсгрейв стал собираться в дорогу. Он облачился в простые, но прочные латы с набедренниками и налокотниками, выбрав шлем с налобником, но без забрала, со спускавшейся сзади до плеч кольчужной пелериной. На грудь он повесил золотой ковчежец, с которым не расставался со дня памятного турнира. Когда слуга прикреплял рыцарю шпоры, в дверь заглянула Мод Майсгрейв.

– Я велела собрать тебе в дорогу провизию. Только то, о чем ты вчера меня уведомил.

– Спасибо, голубушка Мод.

Сегодня он старался быть поласковее с женой. Майсгрейв чувствовал себя виноватым оттого, что ему приходилось лгать, зато леди Мод сияла. Опустившись на складной стул, она с нежностью ловила каждый его взгляд. Сэр Филип не медлил. Уже готовый, он наспех выпил поднесенную ему служанкой чашу бульона и вышел во двор. Ухватившись обеими руками за железный налокотник мужа, леди Мод поспешила следом.

Здесь Майсгрейва ждала неожиданность. Отобранные им воины не стояли, как было заведено, подле своих коней, а, столпившись, что-то горячо обсуждали. Филип незамеченным приблизился к ним.

Посреди кружка стояли друг против друга Гарри Гонд и Алан Деббич. В руках у каждого был арбалет.

– Так учти, – наставительно говорил Гарри, – ты сам предложил пари. И если я окажусь лучше, твоя лошадь перейдет ко мне.

– Не спорь с ним, малыш, – дружелюбно заметил сквайр Патрик Лейден. – Гарри стреляет, как сам дьявол. Он заберет твою красавицу, а его лохматая кобылешка и неказиста, и с дурным нравом.

Щеки Алана пылали.

– Он посмел назвать меня никчемным сосунком, и я не успокоюсь, пока не докажу, что на что-то пригоден. И если мой выстрел окажется лучше, он будет всю дорогу прислуживать мне, чистить мои сапоги, седлать и расседлывать коня и все прочее, что полагается делать слуге!

Гарри захохотал.

– О, ясное дело, господин! Если я обнаружу, что вы из тех легендарных стрелков, что жили раньше в лесах старой доброй Англии и за сто шагов шутя попадали в мелкую монету, я в вашем распоряжении.

– Смотри не проиграй, Гарри, – хмыкнул Шепелявый Джек. – Мальчишка зря такой лошадью рисковать не станет.

– Мальчишка просто хвастун, – мрачно бросил Угрюмый Уили.

– Хватит болтать! – сказал, выступив вперед, Фрэнк Гонд. – Начинайте.

Гарри и Алан тотчас вложили стрелы в арбалеты.

– Первым пусть стреляет Гарри, – скомандовал Фрэнк. – Он затеял спор, ему и начинать.

Гарри весело подмигнул и прицелился куда-то вверх. Филип проследил за его взглядом. Мишенью служил флюгер на соседнем доме. Над крутой черепичной крышей на длинном шпиле виднелась тонкая стрелка, указывавшая направление ветра. Уперев в плечо арбалет, Гарри метил в нее.

– Смотри, ветер, – предупредили рядом.

Гарри спустил пружину. Стрела пропела и звонко ударила в шпиль под самой стрелкой.

– Молодец, брат! – хлопнул по плечу Гарри Фрэнк. – Мастерский выстрел.

Он повернулся к Алану:

– Теперь ты.

Мальчик шагнул вперед. Лицо его было сосредоточено. Стало тихо. Приложив арбалет к плечу, он долго целился, затем раздался щелчок спущенной пружины, стрела взвилась и ударила во флюгер так, что стрелка завращалась и остановилась, указывая направление, противоположное ветру.

Кто-то восхищенно присвистнул, а затем раздались восторженные возгласы:

– Ну и малыш!

– Ох и выстрел, клянусь Святой Троицей!

– Гарри, Гарри, ты нашел себе нового господина!

Только теперь кто-то заметил стоявшего позади Майсгрейва.

– Милорд!

Все оглянулись.

– Простите, сэр, – выступив вперед, сказал Гарри. – Мы тут немного замешкались. Маленькое пари…

– Которое ты проиграл. Что ж, ступай в услужение к мастеру Алану.

Анна тряхнула челкой. Глаза ее блестели.

– Вы видели, как я стреляю?

Ей хотелось, чтобы этот сумрачный рыцарь похвалил ее. Но он снова даже не глянул в ее сторону.

– Пора! – скомандовал он.

Когда все уже были верхом и Филип разворачивал коня к воротам, с крыльца дома долетел истошный женский вопль. Филип оглянулся. Леди Мод, простирая к нему руки, рыдала во весь голос. Она сама не могла понять, что с ней происходит. Ведь муж не раз покидал ее, и она привыкла воспринимать это как неизбежное. Но сейчас, когда он, даже позабыв проститься, устремился прочь, ей на мгновение показалось, что она видит его в последний раз.

Майсгрейв и сам ощутил укол совести. Разве Мод виновата, что была и осталась чужой для него? Кто знает, вернется ли он, а в ее чреве его, Майсгрейва, дитя.

Он рванул поводья и, подъехав, склонился к ней. Обняв ее за плечи, он нежно поцеловал ее.

– Прощай, Мод! Да хранит тебя Господь, моя дорогая…

И больше ни слова. Он дал коню шпоры и стремительно покинул двор. Отряд последовал за ним.

Леди Мод, заломив руки, продолжала рыдать на крыльце.

10. Неизвестный всадник

Как сладко слышать перестук копыт! Как свеж и легок воздух в это солнечное утро! Полный дыхания весны, он сильнее доброго вина кружит голову и покалывает грудь. Грива лошади колышется в такт шагу, но Анна не пускает в ход хлыст, с трудом подавляя желание рвануться в карьер навстречу ветру.

Наконец-то она покидает ненавистный Йорк! Прочь интриги и гнусные козни – она едет к отцу, во Францию, и чувствует себя свободной как птица. Жизнь кажется ей дивным сном, полным приключений и чудес. Подумать только – леди из гордого и могущественного рода Невилей тайком едет через всю Англию, и ни одна живая душа, кроме епископа Йоркского, не ведает о том, кто этот мальчишка с арбалетом за плечами. Пожалуй, таких приключений не переживала ни одна сказочная принцесса.

Деревья стоят еще голые, но кое-где уже пробивается молодая трава. На полях в бороздах голубеют полоски талой воды, а в лесу у дороги попадаются кустики фиалок.

Спутники Анны скакали рядом – кто в длинной кольчуге, кто в куртке из буйволовой кожи, обшитой металлическими бляхами. Впереди на пятнистом, как барс, коне ехал Майсгрейв. Анна отвела взгляд. В душе она побаивалась его, но что-то неодолимо влекло ее к нему, и она то почти нагоняла сэра Филипа, то сдерживала коня и вновь смешивалась с остальными воинами.

Поначалу, когда они выехали из Йорка и направились на север, Анна растерялась, хотела броситься к Майсгрейву, чтобы узнать, отчего они едут в противоположную сторону. Но, опередив ее вопрос, рыцарь развернул коня и обратился к своим людям:

– Я ввел вас в заблуждение, друзья. Сейчас мы изменим направление и выберемся на дорогу, что ведет на юг.

И он коротко изложил суть поручения короля.

– Что ж, ясно, – почесывая затылок, сказал Гарри Гонд. – Королевская воля. Раз дело тайное, то и говорить не о чем. Поворачиваем коней.

Теперь они двигались легкой рысью, чтобы не утомлять коней, ибо путь предстоял дальний и проделать его следовало как можно быстрее.

Девушка с жадностью втянула воздух. Пахло древесными соками, горьковатым дымком. По обе стороны дороги лежали пустынные поля, и только кое-где в темных рощах виднелись колокольни церквей или зубчатые башни замков.

Когда они проезжали через нищее, полуразрушенное селение, к дороге подползла, опираясь на клюку и протягивая трясущуюся руку, старуха в лохмотьях. Повинуясь порыву, Анна бросила ей золотой и отвела взгляд. Сколько их вдоль дорог: ребятишек с раздутыми животами и паучьими ножками, черных, как земля, крестьян с лихорадочно горящими, голодными глазами…

Отряд свернул с торной дороги на узкую извилистую просеку, местами спускавшуюся в лощины, где мокрые комья земли летели из-под копыт, и бока лошадей сразу потемнели от грязи. Здесь, обогнав остальных, к Майсгрейву подскакал ехавший до сих пор замыкающим Угрюмый Уили.

– Сэр, я должен кое-что сообщить.

– Говори.

Дорога пошла на подъем, копыта коней скользили по мокрой земле.

– Когда мы выезжали из Йорка, я обратил внимание на стоявшего у ворот коренастого человека с необычной, как бы подрубленной бородой. Собственно, не столько на него, сколько на его шляпу из прекрасного зеленого фетра. Я бы и сам не прочь заиметь такую. А между тем я заметил, что он пристально следит за нами. Когда мы миновали заставу, я оглянулся и встретился с ним взглядом. Он тотчас надвинул шляпу на глаза и скрылся за углом. Что-то мне в нем показалось странным, но вскоре я выбросил его из головы… Однако после того, что вы сказали о приказе короля… В общем, когда мы сворачивали на эту просеку, я оглянулся и заметил на холме всадника. На нем была ярко-зеленая фетровая шляпа.

Он умолк. Филип какое-то время ехал молча.

– Спасибо, Уили, – сказал он наконец. – Сейчас нам предстоит переправа через Уз. Там мы немного задержимся, а ты будешь повнимательнее. Если заметишь этого человека, значит, за нами действительно следят. А если нет, то скорее всего это был кто-то из людей Глостера, которому поручено наблюдать за нашим отъездом.

Они выехали на хорошо укатанную грунтовую дорогу, что вела с севера на юг. Купцы, доставлявшие по ней свой товар в северные графства, старались содержать ее в порядке. Здесь Майсгрейв вновь придержал коня, чтобы позволить преследователю настигнуть их. Теперь они двигались почти шагом.

В отличие от захмелевшей от чувства свободы Анны, Филип взирал вокруг без воодушевления. Наоборот, душа его томилась, когда он видел пустынные нивы, где валялась раздутая падаль, вереницы смахивающих на скелеты калек и побирушек, что тянулись вдоль дорог, стаи воронья, с карканьем поднимавшегося с виселиц, возвышавшихся на каждом перекрестке и отнюдь не пустовавших.

Раздавшийся сзади дружный хохот дружинников заставил рыцаря недоуменно оглянуться. Алан Деббич ехал, окруженный ратниками, что-то рассказывая им во весь голос.

«Как, однако, скоро этот парнишка сошелся с моими людьми… Даже ершистый Гарри, который своими шутками нещадно допекает любого новичка, кажется, проникся к нему симпатией. Это редкий дар. Может, здесь и кроется причина того, что епископ принял такое участие в его судьбе».

Солдаты снова захохотали. Майсгрейв невольно прислушался.

– Обвенчался один йомен[45] с прехорошенькой девицей. Стали они жить ладно и счастливо. Но со временем начал йомен подозревать, что у его женушки завелся приятель. И вот, чтобы ее проверить, он и говорит ей, что решил совершить паломничество к гробу святого Томаса Кентерберийского. Супруга не очень расстроилась и быстро собрала его в дорогу. Но он не ушел, а спрятался в ближнем лесочке и, дождавшись темноты, прокрался к дому и заглянул в окошко. Смотрит, а рядом с его женой сидит огромный лучник с руками, как у Самсона, и с плечищами Голиафа. Обнимает он его жену, а она ласково так спрашивает: «Скажи, Джон, что бы ты сделал, если бы сейчас явился мой супруг?». Лучник только хмыкнул и молча завязал узлом железную кочергу.

Увидев это, йомен закинул за плечи котомку и стал продираться сквозь кусты, бормоча на ходу: «Кто же из паломничества так скоро возвращается? Нет-нет, я человек благочестивый, так что, пока не поклонюсь святым мощам, вы меня и близко не увидите».

Взрыв смеха заглушил последние слова Алана. Весело хохотали братья Гонды, грузный Бен Симмел вытирал выступившие от смеха слезы, ухал гигант Том, а Том Малый повалился на холку коня. Даже по мрачному, изуродованному шрамами лицу Угрюмого Уили скользнуло некое подобие улыбки.

Между тем они спустились к реке, через которую был переброшен горбатый каменный мост, столь древний, что казалось, его возводили еще в кельтские времена. На переправе королевские стражники взимали с проезжих плату. Здесь уже толпился народ, ибо сборщик мостовой пошлины, человек медлительный и любопытный, норовил поболтать с каждым путником. Однако сейчас, завидев приближающегося рыцаря с отрядом, он заставил проезжих посторониться, так как знатные особы не терпели проволочек, а также оставляли щедрую мзду. К его удивлению, рыцарь неторопливо пристроился в очередь. Сборщик недоуменно пожал плечами, решив, что рыцарь скуп и бережет кошелек.

Между тем, сдерживая коня, Филип махнул Угрюмому Уили. Тот приблизился.

– Увы, сэр. Вы видели, что дорога здесь лесистая и петляет, так что если за нами кто-то и крадется, то вряд ли он держится близко. Наши следы отлично видны на сырой земле, и преследователю этого наверняка достаточно. Но я один раз отчетливо слышал ржание лошади позади нас. Может, стоит вернуться и взглянуть?

Филип задумался. Ему вовсе не хотелось задерживаться по столь мелкому поводу. С другой стороны… Он помнил то, что герцог Глостер сказал ему о характере поручения, а также слова Элизабет об опасности, которая может им грозить.

– Что ж, поезжай, Уили. Мы подождем здесь.

Гигант развернул коня и ускакал.

В отряде Майсгрейва не было заведено задавать вопросы. Поэтому никто не выказал любопытства по поводу внезапного отъезда Угрюмого Уили. Только Анна удивленно повертела головой, но, увидев, что все остались спокойны, принялась наблюдать, как через мост переправляется обоз. Худая, с выпирающим крестцом кляча с трудом втаскивала на высокий въезд телегу с поклажей. Вцепившись в ободья колес, погонщики старались помочь ей, но измученная лошадь лишь жалобно ржала и билась в упряжке.

Филип Майсгрейв тоже какое-то время наблюдал за переправой, но вскоре его внимание привлек пестро разрисованный фургон, запряженный парой сытых гнедых коней. Сам фургон был ветхим и разболтанным, а его раскраска говорила о том, что его владельцы всего-навсего бродячие фигляры. Об этом свидетельствовали и яркие лохмотья его хозяев, и выглядывавшие из-под занавесок музыкальные инструменты, и понуро сидевший на цепи у заднего колеса облезлый медвежонок. Зверь был истощен, да и сами жилистые акробаты выглядели утомленными и голодными. Но его заинтересовало не это. В фургоне подле чумазого мальчика-возницы сидела прехорошенькая смуглая девушка. У нее были пышные иссиня-черные волосы, столь редкие в северной Англии, а над верхней губой темнел легкий пушок. Девушка сидела с печальным лицом, подперев кулачком подбородок и зябко кутаясь в серый плащ, из-под которого выглядывали оборки ее цветастой юбки. Несмотря на печать усталости, она все же была очень хороша, и Филип невольно залюбовался ею. Неожиданно девушка подняла ресницы, и темные как ночь глаза взглянули на рыцаря. Какой-то миг они смотрели друг на друга, затем девушка улыбнулась. Словно солнечный луч озарил ее лицо, блеснули жемчужные зубы. Лицо Майсгрейва осталось невозмутимым. Он лишь слегка тронул поводья и подъехал туда, где трое фигляров что-то втолковывали сборщику пошлины.

Оказалось, что они в соответствии с правилами собирались дать представление вместо платы за проезд, но сборщик вдруг заупрямился, ядовито заметив, что раз у них нашлись денежки на таких лошадок, то и пошлину они смогут заплатить. Между жонглерами и сборщиком разгорелась перепалка. Актеры доказывали, что сегодня они еще не заработали ни гроша, но сборщик не стал и слушать и велел стражникам гнать бродяг прочь.

Филип оглянулся. Девушка-танцовщица не сводила с него глаз.

– Сколько должны заплатить эти люди?

Сборщик удивленно взглянул на рыцаря и назвал цену. Ни слова не говоря, Филип бросил ему монеты. Обрадованные акробаты бросились благодарить, а сборщик стал торопить их, чтобы они проезжали и не задерживали добрых людей.

Филип заметил, что к нему приближается Алан. Мальчик внимательно следил за происходящим, но рыцарь лишь мельком взглянул на него и продолжал наблюдать за девушкой-фигляркой, которая грациозно покачивалась на козлах. Когда фургон уже въезжал на мост, девушка оглянулась и, прижав пальчик к губам, послала рыцарю воздушный поцелуй. Филип усмехнулся углом рта.

Анна отъехала прочь и, опустив голову, стала задумчиво гладить холку лошади. Она не могла понять, отчего вдруг так скверно стало у нее на душе. Ведь эта девчонка в отрепьях – всего-навсего бродяжка, а Майсгрейв, с которым ее свел случай, исчезнет из ее жизни так же внезапно, как и появился, едва только она встретится с отцом. Глубоко вздохнув, Анна подняла голову и воскликнула:

– Силы небесные! Смотрите!

По дороге из лесу лениво трусила лошадь Угрюмого Уили. Всадника на ней не было.

Тотчас весь отряд, развернув коней, поскакал назад. Они ехали довольно долго, но ничего подозрительного не обнаружили, лишь на опушке леса им повстречалась старуха с вязанкой хвороста на спине. Придержав Кумира, Филип спросил, не видела ли она поблизости воина с покрытым шрамами лицом. Старуха посмотрела на него и невнятно замычала. Немая! Раздосадованный Филип хотел было пришпорить коня, но старуха вдруг замычала громче и, сбросив вязанку на землю, схватила Кумира под уздцы. Испуганный конь шарахнулся, замотал головой, но старуха стала гортанно подвывать, указывая похожей на куриную лапку рукой куда-то в сторону.

– Пошла прочь! – прикрикнул Филип. – Оставь коня в покое!

– Постойте, сэр! – вдруг воскликнул юный Оливер. – Здесь на земле отчетливо видны следы лошади. Это Угрюмый Уили, я точно знаю, потому что у его буланой кобылы задняя левая подкова треснула! Он еще сегодня утром сокрушался, что не успел ее перековать. Но здесь следы другого коня! И они гораздо крупнее.

Через несколько минут, идя по следу, воины поднялись на косогор.

– Смотрите! – прошептал ехавший впереди Оливер.

На небольшой круглой поляне, сплошь изрытой следами копыт, лицом вниз лежал человек. Воины спешились. Первым спрыгнул с коня Малый Том. Перевернув лежавшего, он охнул и, сложив ладони, опустился на колени, шепча молитву. Перед ними был Уили.

Филип приблизился.

– Кто же это с тобой так обошелся, дружище?

Застывшими, присыпанными землей глазами Угрюмый Уили глядел в небо. На иссиня-бледном лице узлы шрамов казались багровыми.

– Господи, ну и удар! – пробормотала Анна.

Она одна оставалась в седле, глядя на убитого ратника, на его плечо в разорванной кольчуге, страшно рассеченное наискось от шеи до самой подмышки.

Наконец Большой Том глухо сказал:

– Это худой знак. Не успели мы и через Уз перебраться, как одного из нас не стало, – вздохнул он. – Видит Бог, немногие вернутся из этой поездки.

Филип положил руку на седло.

– Нам пора. Вернемся к переправе и дадим сборщику денег, чтобы он проследил за погребением Уили и заказал мессу. Было бы, конечно, лучше, если бы мы все сделали сами. Но надо спешить.

Потом они долго скакали молча. Ехали весь день, лишь порой замедляя шаг коней, чтобы перекусить на ходу.

Анна чувствовала, что страшно устала, но старалась держаться изо всех сил. Кроме того, она была голодна. Когда попутчики, достав из сумок припасы, принялись жевать на ходу, Анна не выдержала и подъехала к Майсгрейву.

– Сэр, разве мы не сделаем остановку, чтобы отобедать по-людски?

– Нет, – кратко ответил рыцарь.

Анна вдруг почувствовала, что ей неприятен этот человек. Сейчас она его почти ненавидела, ей хотелось плакать оттого, что никто не обращает на нее внимания, никто не предупредил ее о том, что следует взять в дорогу провизию и вообще никому нет до нее дела.

«Когда же будет этому конец? – думала она. – Лошади в мыле. Давно пора дать им передохнуть, и нам не мешало бы. Дева Мария, как я устала, я больше не выдержу и минуты!»

И все же она продолжала скакать наравне со всеми; сцепив зубы, спускалась с холмов, возносилась на кручи, приподнявшись на стременах, неслась по ровной дороге, переправлялась вброд через разлившиеся речушки.

Солнце зашло, и почти сразу заморосил мелкий дождь. Темнело. Анна уже почти не смотрела по сторонам, не замечала, как изменилась местность. Все реже встречались заставы королевской стражи, все чаще они проезжали мимо заброшенных ферм, развалин церквушек. С полей тянуло едкой гарью, вокруг не было видно ни души.

Майсгрейв придержал коня, и теперь кавалькада двигалась шагом. Рыцарь осматривался в поисках места для ночлега. Но вокруг по-прежнему было пустынно.

«Как бы не пришлось заночевать под открытым небом», – мелькнуло у Анны.

Дорога свернула в лес, и между стволов деревьев стало совсем темно. Кони и люди вяло двигались по раскисшей дороге.

Внезапно Кумир вскинул голову и, заржав, наддал ходу. Филип взбодрился. Очевидно, где-то поблизости жилье. И действительно, вскоре среди деревьев мелькнул огонек. Повеселевшие ратники пустили коней рысью, а когда деревья расступились, у утомленных путников вырвался вздох облегчения, ибо перед ними была несомненно придорожная харчевня, о чем свидетельствовал смутно видневшийся шест с клочком сена, привязанным на конце, – знак ночлега и гостеприимства.

Харчевня представляла собой длинное приземистое строение, стоявшее чуть поодаль от дороги. Это был довольно убогий приют, сложенный из необтесанных бревен. Маленькие окна были затянуты бычьим пузырем, а соломенная крыша сплошь покрылась мхом от сырости и времени. Вокруг харчевни крепкий частокол, за которым темнели всякого рода хозяйственные пристройки.

Фрэнк Гонд первым соскочил с седла и, схватив дверной молоток, несколько раз гулко ударил в ворота. Ответом был заливистый лай спущенных на ночь псов.

Через некоторое время ворота осторожно приотворились и выглянул хозяин – лысый толстяк в засаленном кожаном фартуке. Придерживая за ошейник громадного волкодава, он настороженно вглядывался в поздних гостей, не спеша отворять.

– Что с вами, любезный хозяин? – сурово осведомился Филип. – Вас не паралич разбил? Впустите нас немедля.

Хозяин засуетился. Низко кланяясь и улыбаясь, он распахнул ворота, бормоча что-то о неспокойных временах и о том, что поневоле приходится быть осторожным.

Анна въехала в ворота последней. Словно сквозь сон она увидела унавоженный двор, двух мулов, жующих у кормушки под навесом, распряженную телегу с брошенными на землю оглоблями. Все тело болело, ей казалось, что как только она ступит на землю, ноги ее подломятся и она непременно упадет.

Вдруг рядом раздался голос Филипа:

– Эй, Гарри, плут, ты куда нацелился?

– Как куда, сэр? У меня, клянусь всеми святыми, кишка кишке кажет кукиш, а я уже слышу запах похлебки с чесноком.

– Да ты, любезный, никак, забыл, что проиграл пари? Иди-ка, послужи мастеру Алану.

Анна с благодарностью оглянулась на голос, но увидела лишь мелькнувший в дверном проеме силуэт рыцаря. Однако эта забота словно прибавила ей сил. Она выпрямилась и довольно легко сошла с лошади. Окаменевшие мышцы нестерпимо ныли, словно ее весь день колотили палками.

– Что, туго? – спросил, беря у нее повод, Гарри. – Однако, мастер Алан, если честно, вы молодцом. Я ожидал, что вы взвоете уже после полудня.

Ведя в поводу лошадь Анны, он направился под навес. Гарри держался так, словно и не было многочасовой скачки. Анна с завистью посмотрела ему вслед и осторожно заковыляла к дому.

Внутри постоялый двор оказался столь же неприглядным, как и извне. При свете чадящего факела Анна увидела длинный нескобленый стол, тянувшийся от двери до самого очага, почерневшие от копоти балки, грязь и паутину по углам.

«Здесь наверняка полным-полно клопов и блох», – с досадой подумала девушка.

Едкий чад смешивался со зловонием сохнущих кожаных сапог и ароматом чесночной похлебки. Ратники Майсгрейва и сам рыцарь, сидя за столом, уже уплетали за обе щеки, а в углу вповалку спали какие-то люди. Мимо Анны прошла высокая краснощекая женщина, неся охапку соломы для вновь прибывших. Анна как зачарованная двинулась за ней и, едва женщина свалила солому на пол, тут же рухнула на нее и уснула.

Последнее, что она услышала, был хриплый голос старого Бена, склонившегося над ней:

– Эй, мастер Алан, а ужин? Вы, что же, не будете есть?

Пробормотав что-то невнятное, Анна повернулась на другой бок и окончательно провалилась в сон, глубокий как смерть.

11. Нападение

Ей показалось, что она едва успела сомкнуть веки, как кто-то стал грубо тормошить ее за плечо:

– Эй, мастер Алан, вставай! Вставай, лежебока!

Анна раскрыла глаза и увидела слабый дневной свет, сочившийся в открытую дверь харчевни.

– Что, уже утро?

Будивший ее Гарри засмеялся. Она лежала в пустом углу одна. Все остальные уже сидели за столом, с нетерпением поглядывая на хлопотавшую у очага хозяйку. В ногах у путников, деловито кудахтая, сновали куры. Дым от очага слоями завис под закоптелым потолком.

Анна встала и, позевывая, вышла на улицу. После сырой мглистой ночи день занимался хмурый и ветреный. Посреди двора на навозной куче горланил белый петух с выщипанным хвостом.

Девушка с удовольствием отметила, что все кони – и ее в том числе – уже под седлом. Ополоснув лицо ледяной водой из бадьи, она вернулась в харчевню, где хозяйка, вооружившись оловянным черпаком, наливала в миски дымящуюся похлебку, в которой плавали волокна мяса.

Анна с жадностью набросилась на еду. Никогда в жизни она не ела ничего вкуснее, чем эта ничем не приправленная недосоленная похлебка. Утолив первый голод, она стала есть спокойнее, поглядывая по сторонам. Кроме ратников, в харчевне находились еще четверо: трое угрюмых крестьян и тощий парень с коробом каких-то нехитрых товаров. Коробейник сидел в самом дальнем углу, держа свой лоток у ног и настороженно поглядывая по сторонам. Увидев, что Анна смотрит на него, он нахмурился и поглубже затолкал под лавку свое добро.

Анне стало смешно. Уж не думает ли этот тощий бродяга, что ей приглянулся его хлам? В этот миг она внезапно ощутила, что кто-то разглядывает ее. Повернувшись, Анна заметила, что сидящий напротив Бен не сводит с нее пристального взгляда. Ей стало не по себе. Девушка почувствовала, что краснеет, и, опустив глаза, вновь принялась за еду. И вдруг все в ней помертвело. В ложке лежало нечто, слишком напоминающее человеческое ухо.

Анна закричала так, что все повскакивали с мест, и бросилась прочь, опрокинув лавку. У нее началась истерика.

Сначала все изумленно воззрились на нее, но затем Филип подошел и с силой встряхнул ее за плечи.

– Там! – промычала Анна, указывая трясущейся рукой на свою миску. – Там!

Внезапно ее скрутил спазм. Зажав рот, она бросилась вон из харчевни.

Никто не мог понять, что случилось, пока наблюдавший до этого за Анной Бен не наклонился через стол и, придвинув к себе ее миску, не поболтал в ней. Побледнев как полотно, он показал всем свой улов.

На какой-то миг воцарилась тишина. Сомнений не было – перед ними человеческое ухо, скорее всего, детское.

Охнув, осел без сил Патрик Лейден, торопливо перекрестился Малый Том, а Большой Том, судорожно икнув, как и Анна, кинулся вон. И сейчас же перепуганный коробейник закричал что было сил:

– Я так и знал, что в этой дыре нечисто! Господь милосердный! А ведь с вечера я был тут один, и кто знает – может, следующая похлебка варилась бы из моих мослов!

Один из крестьян, также осенив себя крестным знамением, утвердительно закивал:

– Все может быть. Недаром поговаривают, что трактирщик Боб со своей краснорожей разбойницей губят путников. Дернул же черт остановиться тут!

В этот миг сама хозяйка ступила в круг и, взглянув на предъявленную ей часть человеческого тела, пробормотала слова молитвы.

– Бог его знает, может, мясо и вправду человечье. Мне откуда знать? Боб его в городе купил.

– Лжешь, дрянь! – вопил коробейник. – Я сам видел, какой нож точил твой хозяин, когда я только явился и отогревался у вашего очага. Такой по руке одним разбойникам!

– Молчать! – рыкнул Филип и пристально взглянул в глаза хозяйке.

Однако она держалась как скала. Беспрерывно крестилась и отплевывалась, утверждая, что знать ничего не знает, мясо, мол, куплено в городе и хозяин наверняка может указать, у кого.

– Но не могла же ты не заметить уха, когда разделывала мясо? – наступая на нее, спросил Бен.

– И что такого, и не заметила. Встала-то я затемно и, чтоб не будить гостей, огня не зажигала.

В этот миг Шепелявый Джек вдруг растолкал обступивших женщину воинов и, перепрыгнув через стол, схватил за шиворот пытавшегося боком выскользнуть из харчевни хозяина.

– Куда это ты, бестия, собрался? Выкладывай все как есть.

Хозяин повел себя совсем иначе, чем супруга. Едва стальные пальцы сжали его холку, он повалился на колени и, стеная и заливаясь слезами, стал умолять пощадить его и, тыча пальцем в жену, твердить, что во всем виновата она, именно она уговорила его добывать провизию таким путем – мол, место у них глухое, а пережить лихие времена как-то надо.

Хозяйка лишь зло процедила сквозь зубы:

– Дьявол! Будь проклят тот день, когда я вошла хозяйкой в твой дом!

Но хозяин даже не глядел на нее. Обхватив закованные в стальные поножи колени Майсгрейва, он рыдал и молил о пощаде.

У Филипа взбугрились желваки на скулах, глаза потемнели.

– Фрэнк, веревку, – глухо сказал он.

В это время Анна, немного придя в себя, без сил сидела на земле у бадьи под стеной харчевни. Ее желудок избавился от ужасной пищи, но чувство омерзения не проходило. В горле стоял ком. Она слышала доносившиеся со двора людские голоса, рыдания и бешеный собачий лай, но ей было все равно, что там происходит. Наконец, когда шум уж очень усилился, она встала и, пошатываясь, направилась во двор.

Первое, что она увидела, – в руках Бена Симмела и Шепелявого Джека извивался и бился хозяин харчевни. Он голосил что есть мочи, то зовя на помощь, то моля о пощаде. Ворота были распахнуты, а на суку большого дуба, что рос возле них, с деловитым видом восседал Фрэнк Гонд, спуская вниз веревку с уже готовой петлей. Под дубом стояла хозяйка со связанными за спиной руками. Малый Том, в кольчуге и рясе, топтался рядом с ней и, перебирая четки, читал по-латыни молитву.

Анна схватила за руку стоявшего рядом юного Оливера.

– Силы небесные, что они делают, Оливер?

Юноша лишь мельком глянул на нее.

– Они творят правосудие.

– Но разве они имеют право? Это же не вилланы сэра Филипа, это свободные люди!

– Это исчадия ада, а не люди, – буркнул Оливер. – Сэр Филип может их казнить. В худшем случае ему придется заплатить штраф.

Анна во все глаза смотрела, как дочитал молитву и отошел в сторону Малый Том, как надел на шею женщине петлю Фрэнк Гонд. Она вдруг с ужасом подумала, что у ее добрых попутчиков руки по локоть в крови, а те стычки и набеги, в которых они участвуют на границе, не просто состязания в ловкости и удальстве. Каждое их движение подтверждало, что им не раз приходилось проделывать подобное.

Майсгрейв махнул рукой, Фрэнк Гонд вышиб из-под ног женщины табурет, и грузное тело забилось в воздухе. Глаза ее выкатились из орбит, лицо посинело, изо рта вывалился язык, а по телу волной прошла отвратительная дрожь. Наконец оно неподвижно застыло, раскачиваясь из стороны в сторону.

Анна прикрыла глаза. Долго, ох, слишком долго жила она за монастырскими стенами, забыв о царящей в этом мире жестокости.

Хозяин корчмы, умолкший было, пока совершалась казнь, едва его подтолкнули к дереву, заголосил с новой силой и стал так сопротивляться, что только втроем удалось поставить его на колени. После этого он смирился с неизбежным и затих.

Вскоре все закончилось, и Майсгрейв отдал приказ выступать. Анна едва ли не первой вскочила в седло и вздохнула с облегчением лишь тогда, когда злополучный постоялый двор остался далеко позади. Впрочем, не одна она была в таком настроении. В отличие от вчерашнего дня сейчас воины ехали молча, лишь порой кто-либо подгонял лошадь или отпускал крепкое словечко, когда по лицу хлестала ветка либо вылетевший из-под копыта ком земли разбивался о латы.

У развилки дорог возвышался небольшой каменный крест, поставленный здесь, видимо, еще на заре христианства, покосившийся и позеленевший. Майсгрейв резко осадил коня и, соскочив на землю, преклонил колени. Его примеру последовали и все остальные.

Вокруг было тихо, лишь издали доносился едва различимый лисий лай. Анна, как и все, горячо молилась. Внезапно ее внимание привлек какой-то шум позади. Гарри Гонд, Патрик Лейден и сам Майсгрейв, насторожившись, поднялись. Вскоре стал ясно различим топот копыт и бряцание стали.

Майсгрейв обменялся взглядами со своими воинами, и в ту же минуту все оказались в седле. И вовремя, ибо на повороте дороги показался довольно большой отряд, скакавший прямо на них, не замедляя хода. При виде людей Майсгрейва ехавший впереди рыцарь в шлеме с опущенным забралом перевел копье в боевое положение. Сомнений не оставалось – это нападение, налет без предупреждения, такой, какие предпринимают разбойники, когда следует лишь убивать.

Филип мгновенно пришпорил Кумира и, держа копье наперевес, двинулся навстречу неизвестному рыцарю. Однако, когда они уже были готовы сшибиться, незнакомец резко свернул в сторону, и Филип оказался в самой гуще его воинов. Это произошло слишком неожиданно. «Ловушка!» – только и успел подумать Филип, отражая щитом удары. Один из них пришелся по шлему. Шлем выдержал, но на какой-то миг все поплыло у него перед глазами. Спас Майсгрейва Кумир, вынесший хозяина из кольца врагов.

Филип тряхнул головой, развернул коня и поскакал назад, где его люди уже вступили в яростную схватку с противником.

Когда на дороге вспыхнул бой, Анна растерялась. В этот момент рядом оказался старый Бен, который, схватив ее лошадь за повод, поскакал прочь.

– Побудьте здесь! На вас нет доспехов, – торопливо бросил он, останавливаясь за деревьями, и тут же во весь дух пустился назад.

У развилки дорог шла настоящая битва. Лязг мечей, глухие удары, стоны, фырканье и ржание коней. Нападавших было вдвое больше, однако они заметно уступали в искусстве боя воинам Майсгрейва, которые отбивались столь ловко, что вскоре кровь противников окрасила свежую траву и не один конь, потеряв всадника, с испуганным ржанием унесся прочь.

На Филипа Майсгрейва наседали сразу трое латников, и выдерживал их натиск он только благодаря своему блестящему умению владеть мечом да прекрасной выучке Кумира, который, пока его хозяин действовал оружием, кусал и лягал коней противников. Улучив момент, Филип крикнул неизвестному рыцарю, чтобы тот остановил своих людей и сразился с ним один на один, как и приличествует носящим рыцарский пояс, однако тот без единого слова продолжал атаковать одного из людей Майсгрейва, прозванного Молчаливым Эдмундом, и минуту спустя разрубил его на глазах Филипа страшным ударом почти пополам.

Схватка затягивалась. Вскоре пал еще один из ратников Майсгрейва. Однако отряд неизвестного рыцаря нес куда большие потери. В конце концов, трое нападающих навалились на отчаянно отбивавшегося Малого Тома, и ему пришлось туго. Один из противников, замахнувшись тяжелой булавой, ринулся на воина-монаха, но оружие скользнуло, и удар пришелся по голове лошади. Несчастное животное рухнуло как подкошенное. Малый Том кубарем покатился по земле.

– Держись, братишка! – вскричал Том Большой, пробиваясь к нему.

Но было поздно. Малый Том сумел увернуться от одного из противников, ускользнуть от другого, но встречи с третьим было не избежать. Малый Том отчаянно закричал и выставил меч в слабой надежде отвести смертельный удар. Но удара не последовало. Чужой воин бессильно рухнул к его ногам. Из спины у него торчала короткая тяжелая стрела.

Малый Том сдвинул на затылок полушлем и вытер лоб. Только теперь он заметил, что на земле лежат еще несколько воинов, сраженных меткими выстрелами.

В этот миг стрела настигла предводителя нападающих. Он взмахнул рукой и покачнулся в седле. К нему бросился Майсгрейв, но тот неожиданно повернул коня и понесся прочь. По его плечу текла кровь.

– Остановись, негодяй! – взревел Филип, но рыцарь уже скрылся в лесу.

Его воины начали столь же поспешно покидать поле боя. Ратники Майсгрейва устремились было в погоню, но рыцарь удержал их:

– Мы не в Чевиотских горах. Нам не нужна добыча, наше дело – доставить королевское письмо.

В воздухе просвистела еще одна стрела, и замыкающий воин чужого отряда вскрикнул и свалился с лошади. Все оглянулись.

– Так вот это кто! Вот он, благодетель! – вскричал Малый Том.

В стороне от развилки дорог верхом на толстой дубовой ветке сидел Алан с арбалетом в руках.

В самом начале стычки Анна растерянно следила из-за деревьев за боем. Но потом это чувство прошло. Даже наоборот: она ощутила, как в ней закипает воинственная кровь ее отца, и испытала досаду из-за своей никчемности в такую минуту. За спиной болтался арбалет, а колчаны были полны стрел, но как воспользоваться ими отсюда, из-за деревьев, когда ратники Майсгрейва и нападающие перемешаны словно карты в колоде? Вот тогда ее внимание и привлекла эта нависающая над дорогой толстая ветка. Подъехав ближе, Анна встала на седло, а уж оттуда по стволу добралась до ветки. Все было видно как на ладони, и, не раздумывая, она повернула рычаг арбалета.

Теперь же, улыбаясь и болтая ногами, она смотрела на столпившихся внизу ратников. Дочь графа Уорвика не испытывала ни малейшего раскаяния от того, что отправила в мир иной несколько душ, а слова похвалы казались ей сладостными, как нектар. Малый Том приплясывал под деревом, а Том Большой помог ей спуститься на землю.

В это время к Майсгрейву приблизился Оливер.

– Сэр, взгляните, каким ударом убит Молчаливый Эдмунд.

Рыцарь подъехал к телу ратника. Он видел, как было дело, и сейчас глядел на странную рану, рассекающую плечо, ребра, лопатку и почти достигающую тазобедренной кости.

– Святый Боже! – невольно схватился за нагрудный крест Патрик Лейден. – Это тот, кто угостил Угрюмого Уили, только еще похлеще.

– Нас преследуют, сэр, – подытожил Фрэнк Гонд, устало снимая шлем вместе с кольчужным подшлемником. Его волосы были мокры от пота. – Надо менять дорогу, иначе нас ожидает то же самое.

Где-то в стороне раздался слабый стон. Один из латников неизвестного рыцаря еще дышал. Спрыгнув с коня, Фрэнк склонился над ним.

– Кто твой хозяин, пес?! – встряхнув несчастного, резко выкрикнул он.

Тот охнул, изо рта у него хлынула кровь, и, забившись в судорогах, латник испустил дух.

– Надо было полегче, – заметил Гарри.

Сам он сидел согнувшись, и вместо обычной улыбки на лице его было написано с трудом сдерживаемое страдание.

– Что с тобой? – спросил Майсгрейв.

– Сущая безделица. Удар, не прорвав кольчугу, вдавил ее вместе с подкольчужницей в мышцы. Пуп Вельзевула! Жжет, как огнем.

– Ехать сможешь?

Гарри наконец улыбнулся.

– О, сэр Филип, я уже не в возрасте мастера Алана, когда всякий пустяк кажется концом света.

– Не возводи напраслину, Гарри! – оборвал его Филип. – Алан держался мужчиной. Его глазу мы обязаны тем, что все так скоро кончилось.

Щеки Анны вспыхнули от удовольствия.

– Это не совсем так, сэр. Ведь главный разбойник ушел.

– Ушел… Думаю, и нам следует поспешить. Пора позаботиться о телах наших товарищей.

Подал голос Шепелявый Джек:

– Сэр, я сам из этих мест. Тут поблизости у дороги монастырь Вифлеемских Младенцев. Лучше будет, если мы без промедления двинемся в путь, а братьев из обители попросим позаботиться о погибших.

С этим согласились все, и отряд выступил. Анна ехала позади Майсгрейва, который теперь скакал рядом с Шепелявым Джеком, и слышала, как рыцарь спросил:

– Если ты из этих мест, сможешь ли вывести нас на другую дорогу?

– Конечно, сэр. Если только вас не беспокоят встречи с королевскими стражниками, что следят за уплатой дорожных пошлин.

Филип на миг задумался.

– Думаю, пара золотых монет заткнет рты тем, кто недоволен, а мы сможем избежать погони.

– Тогда все в порядке, сэр.

Вскоре они действительно выехали к монастырю Вифлеемских Младенцев, сложенному из бутового камня и словно вросшему в топкие холмы. Здесь всадники ненадолго задержались, чтобы сообщить монахам о стычке у каменного креста и заказать заупокойную службу по погибшим товарищам. Подробно расспросив дорогу, они вновь тронулись в путь. Но едва монастырь скрылся за возвышенностью, Майсгрейв уступил место во главе отряда Шепелявому Джеку. Тот, не раздумывая, повернул коня прямо в лес и повел за собой отряд.

Они довольно долго петляли среди могучих, покрытых мхом дубов, которыми так славится северная Англия, а затем оказались на вересковой пустоши. Порывы колючего ветра трепали гривы коней и флажки на копьях ратников. Порой среди вереска попадались грубо отесанные огромные валуны, лежащие здесь еще с кельтских времен.

Анна ехала в глубокой задумчивости. Возбуждение, испытанное ею во время схватки у креста, прошло. И кроме того, она была нестерпимо голодна. Воины снова перекусывали на ходу, а у нее судорогой сводило желудок, перед глазами плыли темные круги. Вот уже вторые сутки, как она ничего не ела. Похлебка из человечины, разумеется, не в счет. Постоянное напряжение давало себя знать – Анна шаталась в седле.

Неожиданно рядом оказался Майсгрейв.

– Возьми, малыш, – сказал он, протягивая ей кусок пресной пшеничной лепешки с сыром. – А не то, если так пойдет и дальше, мы привезем Хьюго Деббичу не сына, а мощи. Держись, парень! Даю слово, мы устроим привал в первой же харчевне, какая попадется на пути.

Анна благодарно улыбнулась и с наслаждением принялась за еду. Филип хлопнул ее по плечу, а затем оглянулся на Гарри Гонда. Тот держался молодцом и даже по привычке продолжал шутить, но покрывавшая его щеки бледность и мелькавшее иной раз на лице выражение муки говорили о том, что ему приходится отнюдь не сладко.

Вскоре они выехали на шеффилдскую дорогу, и Шепелявый Джек сказал, что если они будут продвигаться с прежней скоростью, то еще засветло прибудут в Ноттингем. Здесь они сделали остановку в придорожной харчевне, наложили повязку Гарри, а Анна смогла наконец-то поесть горячего.

Весь остаток дня они ехали, делая лишь короткие остановки, чтобы уплатить на заставах пошлину. Дорога была едва проезжей, и копыта коней часто по самые бабки увязали в жидкой глине, однако временами попадались и небольшие участки старой римской дороги, выложенные крупными известняковыми плитами. У Анны ныли мышцы, но она старалась превозмочь боль и отвлечься, глядя по сторонам.

К вечеру распогодилось, и лучи заходящего солнца окрасили пурпуром корявые ветки темных дубов.

– Сэр, мы уже рядом с Ноттингемом! – весело возвестил Шепелявый Джек, хотя они все еще ехали в густой дубраве.

Неожиданно их внимание привлекли какие-то странные звуки впереди. Вскоре деревья расступились, открылась свежая пашня, за которой снова темнел лес. Воины остановили коней. По грядам мокрой земли, спотыкаясь и падая, передвигалась группа странных людей. Некоторые из них шли сами, а некоторых несли на руках. Неясные звуки, похожие на звон бубенчиков и перестук колотушек, а также на всхлипы и стоны, исходили оттуда.

– Сэр, это прокаженные, – сказал Патрик Лейден. – Подождем немного. Пусть они пройдут.

Воины отъехали в сторону.

– Но что это с ними, сэр? – вдруг воскликнул Шепелявый Джек. – Вы только посмотрите – они просто в панике!

Действительно, прокаженные двигались так быстро, как только позволяли им их изувеченные конечности. На некоторых из них даже не было обязательных островерхих капюшонов и виднелись лысые, покрытые нарывами и струпьями головы, отекшие, шелушащиеся лица. Впереди бежала женщина, прижимавшая к себе завернутого в тряпье вопящего младенца. За ней двое несчастных волокли полупарализованного старика с обнажившимися от болезни костями. Еще несколько прокаженных, спотыкаясь и падая, поспешали за ними.

Тем временем из дальнего леса вылетела пестрая кавалькада кавалеров и дам на богато убранных лошадях. Ехавший впереди всадник на прекрасном вороном указал рукой на прокаженных и, вложив стрелу в арбалет, поскакал к ним. Большинство рыцарей и дам последовали его примеру. В воздухе засвистели стрелы, и двое или трое несчастных ничком ткнулись в рыхлую землю. В тот же миг Майсгрейв пришпорил коня и понесся им навстречу. Его воины поскакали следом. Минута – и рыцарь резко осадил Кумира между прокаженными и возглавлявшим кавалькаду всадником. От неожиданности тот рванул поводья, и его вороной, громко заржав, взвился на дыбы. С громкими восклицаниями вынуждены были остановиться и нарядные спутники всадника.

– Побойтесь Бога, милорды! – отчетливо и громко воскликнул Филип. – Эти люди и без того несчастные, а вы нападаете на них и убиваете веселясь.

– Какое вам дело до этого, сэр рыцарь? – с вызовом спросил всадник на вороном. – У нас была неудачная охота, и мы решили развлечься по-иному. На землях Ноттингема что-то много развелось больных проказой, и нет ничего дурного в том, что мы избавим наш край от этой скверны.

Смеясь, он повернулся к спутникам. Филип, не отрываясь, смотрел на него. Это был холеный аристократ лет тридцати, с пухлым подбородком, надменным взглядом и манерами человека, привыкшего повелевать.

– Отойдите с дороги, сэр рыцарь, – властно сказал он. – Вы мешаете нашей потехе.

Он хотел объехать Филипа, но тот решительно преградил ему дорогу.

– Да кто вы такой, черт возьми, чтобы мешать нам? Знаете ли вы, с кем имеете дело?

– С человеком, который забыл, что рыцарь не смеет нападать на слабых и обездоленных, с человеком, который шутки ради лишает жизни беззащитных калек.

Спутники всадника на вороном зашумели, кое-кто из них даже двинулся было в сторону Майсгрейва, но едва тот положил руку на рукоять меча, как они остановили коней. Что и говорить, вид этого решительного воина в доспехах и его спутников внушал опасения.

– Что ж, сэр, ваша взяла, – сухо сказал предводитель. – Вы вооружены до зубов, а у нас лишь арбалеты, и вы можете диктовать нам свои условия. Но я надеюсь, что в самом скором времени положение изменится.

– Согласен и готов скрестить с вами мечи где угодно и когда угодно. Мое имя Филип Майсгрейв, рыцарь Бурого Орла. Соблаговолите назваться и вы.

Какое-то время всадник молчал, и Анне даже показалось, что он побледнел. Скорее всего, имя победителя бургундцев стало уже известно в Ноттингеме, и вельможа не ожидал, что перед ним окажется столь прославленный противник. Наконец он сказал:

– Я Лайонел Уэстфол, великий шериф Ноттингемский, зять благородного графа Дерби.

Филип молча поклонился.

– Вы едете в Ноттингем? – спросил шериф.

– Да, милорд.

– Хорошо, – он слегка улыбнулся какой-то своей мысли. – Что ж, вот мы с вами и встретимся там, сэр рыцарь Бурого Орла.

Решительно развернув коня, он поехал прочь, увлекая за собой свою свиту.

К Майсгрейву приблизился Патрик Лейден.

– Вы напрасно поспешили с вызовом, сэр. Тайный посланец короля не имеет права задерживаться в пути и подвергать свою жизнь опасности.

Филип опустил голову.

– Ты прав, сквайр Лейден. Кровь ударила в голову. Но теперь уже поздно отступать.

– И все же вы обязаны отказаться от поединка. Хотя бы до лучших времен.

В это время в стороне от них раздался скрипучий голос:

– Сэр благородный рыцарь!

Филип оглянулся.

Оказывается, все это время несчастные прокаженные топтались на месте, с дрожью наблюдая за происходящим, а теперь двое из них приблизились. Один был с головы до ног закутан в балахон и опирался на костыль. Другой, высокий лысый мужчина с багровыми пятнами на темени, выступил немного вперед.

– Не сочтите за дерзость, сэр. Примите сердечную благодарность от обиженных Богом. Шериф уже не в первый раз устраивает облавы на нас, словно на диких зверей. Но хоть мы и гнием заживо, никто так не ценит этот мир и солнечный свет – пока глаза видят, а уши слышат.

Хотя прокаженные и держались на приличном расстоянии, все же от их толпы доносился едкий гнилостный запах. Поэтому Филип, сказав, что не преминет сообщить при дворе о творимых тут бесчинствах, тронул было коня, но прокаженные о чем-то перемолвились и снова окликнули его:

– Простите нас, сэр. Не побрезгуйте добрым советом. Не заезжайте в Ноттингем. Вы только что столкнулись с шерифом, а этот человек столь же коварен, как и влиятелен. Воин он не Бог весть какой, и место шерифа получил лишь благодаря родству с графом Дерби. И он не станет рисковать, вступая в поединок. Он воспользуется своим положением и прикажет схватить вас в городе под мнимым предлогом. В Ноттингеме вам готовят ловушку. А теперь прощайте, сэр рыцарь, и да хранит вас Бог!

С этими словами несчастные заковыляли прочь, а Филип глубоко задумался. Ему действительно не следовало вступать ни в какие стычки по дороге. Волей-неволей ему придется поставить под сомнение свою честь, ради того, чтобы избежать проволочки. Однако наступит время, и он вернется в Ноттингем и смоет с себя пятно…

– Ты прав, Патрик. Я не сдержался и отступил от приказа короля. Забудем это. Вперед!

И всадники, пришпорив утомленных коней, направились в лес, оставляя в стороне Ноттингем.

Ветки дубов, буков и остролиста шелестели прямо над их головами. Густые заросли кустарника, едва покрытые дымкой первой зелени, густой стеной стояли вдоль дороги. Это были те самые дремучие болотистые дебри, где в старину хозяйничал славный Робин Гуд с ватагой своих вольных стрелков и редкий путник решался с наступлением темноты войти в лес. В ту пору шериф Ноттингема пуще дьявола боялся этих лесов, но времена переменились, Робин Гуд сгинул, и сэр Лайонел Уэстфол чувствовал себя полноправным хозяином в Ноттингемшире.

Ветер шевелил верхушки деревьев. Дорога круто свернула, и перед путниками неожиданно предстало лесное аббатство – небольшая старинная крепость, стены которой покрывали пятна сырости. В окнах аббатства мерцали факелы и свечи; над лесом разносился мелодичный колокольный звон, призывая верующих к вечерней мессе.

12. Ревность

Она проснулась, едва начало светать, но вставать еще не хотелось. В тесной келье было сыро и холодно, и Анна, свернувшись калачиком под тонким одеялом, наслаждалась блаженным теплом, которое удалось сберечь за ночь. Было удивительно тихо. Вглядываясь в небольшое полукруглое окно, за которым виднелось зеленеющее небо, она вспоминала, как вчера они набрели на эту лесную крепостцу и попросили гостеприимства. Аббат Евстафий, крохотный высохший старичок, был ласков с приезжими, однако, дознавшись, что Майсгрейв повздорил с шерифом, переменился в лице. Он был явно испуган и тотчас согласился с Майсгрейвом, когда тот сказал, что они покинут его обитель еще до зари.

– Вы правы, сын мой, да-да, – надтреснутым птичьим голоском гнусавил его преподобие. – Будет лучше, если вы покинете аббатство до того, как шериф узнает, что вы нашли здесь приют. Вы, видимо, отчаянный человек, сэр рыцарь, если не убоялись Лайонела Уэстфола.

На вопрос Майсгрейва, чем же нагнал такого страху этот сытый, самоуверенный шериф, аббат поведал, что хотя сэр Лайонел и верный слуга короля, но здесь он добился для себя особых привилегий, и теперь любого неугодного хватают по первому его знаку. Немало людей он разорил и обесчестил, но на все у него находятся оправдания перед королем.

Анна вспомнила, что аббат Евстафий не мог отвести горящих глаз от висевшего на груди сэра Филипа золотого ковчежца. При слабом свете одинокой свечи по замысловатому плетению его цепи перебегали блики, а от самого ковчежца, который был не больше обычной ладанки, исходило алмазное сияние. Странно было видеть такое великолепие на помятом доспехами кожаном жилете рыцаря. Но, возможно, аббата более привлекало бесценное содержимое ковчежца – крохотная частица Креста Господня.

– Вам не боязно, сын мой, возить с собой столь бесценное сокровище? Королевство раздроблено, ваш путь опасен. А сия реликвия…

У него не хватило слов, и он вновь взглянул, как ковчежец трется о грубую кожу.

– Вы бы оставили ее в нашем аббатстве на хранение, и наша братия всякий раз поминала бы вас в своих молитвах.

Филип усмехнулся уголками губ.

– А не кажется ли вам, преподобный отец, что эта реликвия и хранит нас в пути?

Аббат не нашелся, что ответить, а Анна подумала тогда, что будь у Филипа Майсгрейва, коль уж он подлинно посланец короля Эдуарда, хоть какая-нибудь грамота, свидетельствующая о его миссии, то она охраняла бы их куда надежнее.

За окном вразнобой орали петухи, и Анна услышала, как в келье за стеной встал Майсгрейв и, кликнув Фрэнка, начал облачаться в дорогу. Полежав еще немного, она тоже поднялась и, продернув крючки в кольца, затянула шнуровку на рубахе. Затем сладко, до хруста в суставах, потянулась. После вчерашнего сытного ужина, после того, как ей удалось наконец вымыться и спокойно провести ночь, она чувствовала себя бодрой и способной выдержать любую скачку.

Дверь скрипнула, и Анна рухнула в постель, накрывшись одеялом. На пороге возник Майсгрейв. Он был уже в доспехах.

– Ты проснулся? – сухо осведомился рыцарь. – Поторапливайся, мы выступаем сейчас же.

На востоке багровела полоса зари. Монах-конюх уже вывел лошадей во двор. Из широких дверей повалили ратники – они на ходу застегивали поножи, затягивали пояса, нахлобучивали шлемы. Последним появился Майсгрейв. Рядом с ним семенил отец Евстафий.

Анна уже сидела в седле, успокаивая горячую лошадь, и слышала их разговор. Филип просил преподобного отца помочь им переправиться через Трент вблизи аббатства, но настоятель, указывая на широко разлившуюся реку, твердил, что это займет слишком много времени, а он опасается, что с минуты на минуту сюда могут заявиться люди шерифа. Он советовал Майсгрейву спуститься вниз по реке, заметив, что если отряд последует его совету, то уже к вечеру окажется в Линкольне, где переправа прекрасно налажена тамошним епископом.

Филип невесело покачал головой.

– Я рассчитывал еще вчера попасть в Линкольн. Но судьбе было угодно, чтобы мы, сделав крюк, оказались в Ноттингемшире. Выходит, мы потеряли день.

– Не отчаивайтесь, сын мой. Пути Господни неисповедимы, и, кто знает, может быть, если вам поможет Святой Николай, покровитель всех путешествующих, вы наверстаете упущенное время. Но поторопитесь, сын мой. И да хранит вас Бог.

Новый день только занимался, а небольшой отряд уже преодолел немало миль вдоль реки. Дорога была чудовищно плохой. Вернее, ее не было вообще, а берега были затоплены разливом. Ивы стояли по пояс в воде, порой на ее глади виднелись кровли хижин. Лошади вязли, преодолевая сплошные заросли камыша. Часто приходилось двигаться в объезд, петляя в чащобах.

Путь оказался на редкость утомителен, однако светило солнце, дул теплый ветер, и у всадников было приподнятое настроение. Они болтали, обменивались шутками, пересмеивались.

У Анны тоже было легко на душе, хотя ветка кустарника больно оцарапала ей щеку, а когда они вброд переходили через разлившийся ручей, она набрала полный сапог воды. Она уже стала понемногу свыкаться с этой бесконечной скачкой, но главное – рядом все время был Майсгрейв, они разговаривали, и рыцарь порой вынужден был из-за плохой дороги ехать так близко, что колени их соприкасались. Анну всякий раз даже в дрожь бросало, она замирала, боясь взглянуть на Филипа, но Майсгрейв, раздосадованный тем, что они теряют столько времени на блуждание по лесу, ничего не замечал. Лишь однажды, оглянувшись, он небрежно спросил:

– Чему ты все время улыбаешься?

Анна вспыхнула до корней волос, но все же ответила:

– Мне нравится быть с вами, сэр Филип.

Но к этому времени Кумир потерял подкову и захромал, а путь им преградила новая заводь, и рыцарь, казалось, пропустил ее слова мимо ушей. Зато их услышал следовавший за Анной Бен Симмел. Обгоняя их на подъеме, он лишь мельком покосился в ее сторону и чему-то усмехнулся в бороду. У Анны упало сердце. Она не могла объяснить себе поведения этого ратника, но чувствовала, что старый солдат иначе, чем все остальные, относится к ней. Этот испытующий взгляд, эта трогательная забота о ней… Всякие мелочи всплыли в памяти: вот он придержал ей стремя, когда она садилась в седло, а вчера вечером приказал монаху-прислужнику согреть мастеру Алану воду для мытья. Да и главное – разве не он отвел ее в безопасное место во время кровавой схватки у придорожного креста? В чем же дело? Анна была уверена, что ничем себя не выдала, – об этом свидетельствовала та бесцеремонность, с какой вели себя с ней прочие ратники. Они и нужду справляли при ней, не давая себе труда отойти в сторону, а следовательно, не сомневались в том, что она – парень. Но этот Бен… И Анна решила при первом же удобном случае поговорить с ним.

Между тем всадники продолжали двигаться по дикой пустынной местности. Изобилие дичи свидетельствовало о безлюдности этих мест: то совсем рядом из камыша с шумом взлетали стаи диких уток, то у самых копыт коней мелькал юркий горностай, то из чащи показывался ветвисторогий красавец олень. Несколько раз им попадались заброшенные лачуги или одни обгорелые печные трубы. Как-то раз, заслышав скрип уключин, они поспешили к берегу, но лодочник, едва завидев вооруженных всадников на берегу, тотчас скрылся в камышах противоположного берега, хотя ему и сулили награду, если он переправит отряд через реку.

Причина такого поведения скоро выяснилась.

Когда отряд, миновав очередную чащобу, приблизился к небольшой заводи, образованной разливом реки, ратники увидели нескольких рыбаков в одежде из грубого холста и потертой кожи, которые, разувшись и зайдя в воду, тащили сеть. Заметив всадников, рыбаки побросали снасти и, выскочив на берег, расхватали лежавшие под рукой дубинки. Они не сразу поверили, что им не причинят зла, и лишь когда Филип дал слово рыцаря, несколько успокоились.

Из разговора стало ясно, что в этих краях между сторонниками Алой и Белой Роз по-прежнему идет усобица, от которой простому люду совсем житья не стало. Так что крестьяне, побросав дворы, ушли в этот лес. Здесь можно было перебиться до тех пор, пока не явятся люди кого-либо из враждующих лордов, а тогда начинается настоящий разбой: каждый из господ стремится взять с них дань в свою пользу, их воины пристают к женщинам, мужчин в лучшем случае избивают, а в худшем могут и вздернуть на пороге собственного дома. Неудивительно, что крестьяне все дальше уходят в леса и живут в постоянном страхе.

Толкуя об этом, рыбаки, однако, держались настороженно и не сразу согласились указать дорогу на Линкольн. Когда же Майсгрейв бросил им несколько монет, двое вызвались проводить их, и воины гуськом потянулись за ними.

Узкая тропинка скоро углубилась в гущу леса, пересекла несколько залитых водой низин с топкими берегами. Передвигаться здесь было довольно опасно, но проводники по каким-то им одним ведомым приметам находили дорогу. Кони испуганно ржали, погружаясь по грудь в воду, оступаясь на скользком мшистом дне.

Лес неожиданно кончился, и перед путниками открылся обширный зеленеющий луг, по которому, гремя боталами, бродили отощавшие после зимы коровы. На горизонте смутно вырисовывался шпиль колокольни.

Далее путники ехали без проводников. Через пару миль дорога стала и вовсе непроходимой – вся в рытвинах и ямах, заваленная камнями и бревнами. Владельцы земель, по которым пролегал путь на Линкольн, усердно портили его, поскольку все, что падало на ухабах с возов, по закону, становилось собственностью хозяина участка дороги, а если у повозки отваливалось колесо или она касалась осью земли, то и она сама, и все ее содержимое доставались землевладельцу.

Как бы там ни было, после трех пополудни отряд, проделав немалый путь и еще раз переправившись через реку, вступил в Линкольн.

Линкольн был четвертым по значению городом королевства. Шпили его церквей и прекрасного, словно сотканного из каменного кружева, главного собора легко взмывали ввысь, как бы споря с тяжелой романской архитектурой замка королей – их древней резиденции. Улицы были узки, дома большей частью деревянные, с нависающими над проезжей частью верхними этажами, так что кровли домов едва не соприкасались. Кроме деревянных, имелись и каменные строения, принадлежавшие знатным особам и состоятельным горожанам. Эти дома нередко венчали башенки и островерхие черепичные крыши, фасады рассекали узкие стрельчатые окна, водосточные трубы оканчивались головами чудовищ. Улицы здесь были вымощены мелким круглым булыжником, по которому подковы коней звонко цокали, высекая искры.

И в то же время Линкольн был большой деревней. Из-под ног лошадей с кудахтаньем разлетались куры, на подворьях мычала скотина, похрюкивали свиньи, бродившие повсюду в поисках отбросов. В просветах между домами виднелись капустные грядки и паслись овцы.

Но Анне город нравился. Она с любопытством разглядывала крытые галереи, под которыми они проезжали, глазела на шумную толпу. В воздухе смешивались запахи сена, навоза, горелого торфа, а порой и аромат сдобного печенья. Мимо пробегал мальчик-лоточник, и, не сходя с коня, Анна купила у него круглые вафли – они были еще теплые.

На повороте узкой улочки она нагнала Майсгрейва и, тронув стременем его стремя, спросила:

– Как долго мы пробудем здесь, сэр?

– Думаю, до вечера.

– До вечера? Силы небесные, неужели вы намерены ехать всю ночь?

– Не знаю, сколько времени займет у нас отдых и перековка лошадей. Следует также купить провизии в дорогу, ибо мы потеряли сегодня немало времени, и, думаю, завтра будем двигаться без остановок.

Майсгрейв не мог ведать, что лишь благодаря тому крюку, который они невольно совершили, отряд оторвался от следовавших за ним по пятам людей герцога Глостера. Под предводительством Джона Дайтона они рыскали по всей линкольнской дороге, обшаривая постоялые дворы, расспрашивая обитателей всех придорожных монастырей и замков.

Дома наконец расступились, и путники выехали на главную площадь города. Здесь толпились лоточники, громко расхваливавшие свой товар, призывно вопили точильщики, сновали монахи в темных одеяниях, околачивались в поисках заказов бродячие писцы с чернильницами за поясом. Напротив городской ратуши собралась довольно большая толпа горожан, глазевших на представление, которое давали бродячие артисты.

Майсгрейв хотел было уже свернуть в узкий проулок, где заметил вывеску постоялого двора, но что-то привлекло его внимание к бродячим фиглярам. За высокими женскими чепцами и войлочными шляпами зрителей виднелся бок пестро размалеванного фургона. Доносились звуки виолы и бубна, гул и аплодисменты. Филип, раздвигая толпу конем, приблизился к месту, где выступали бродяги. Трое фигляров жонглировали кольцами, на виоле играла прелестная черноволосая девушка, а между ними забавно кувыркался маленький медвежонок. Глядя на его штучки, зрители хохотали.

Гарри Гонд, подъехав, весело воскликнул:

– О, сэр! Клянусь брюхом Господним, это те же самые фигляры, за которых вы так великодушно заплатили у переправы через Уз. А девчонка-то, черт побери, настоящая красотка!

– Я думаю больше о том, что нас, королевских гонцов, обогнали какие-то бродячие артисты.

– Но, сэр, у них хорошие лошади. К тому же им наверняка не пришлось петлять, как зайцам, по бездорожью. Взгляните, сэр, эта малютка с вас глаз не сводит!

Действительно, едва заметив рыцаря, девушка что-то сказала своим товарищам, и те заулыбались Майсгрейву, возвышавшемуся над толпой.

Теперь пришла пора выступать девушке. Передав виолу одному из фигляров, она взяла пару кастаньет и стремительно закружилась. Ее пестрое, расшитое мишурой платье вспорхнуло, стали видны изящные, ловкие ножки. К немного гнусавым звукам виолы и звону бубна присоединилось задорное щелканье кастаньет. Девушка плясала, и ее округлые смуглые руки как гибкие змеи взлетали над ее головой, полная грудь соблазнительно двигалась за вырезом корсажа, бедра сладострастно покачивались. Зрители пребывали в восхищении, в особенности их мужская половина. Ибо было в этой хрупкой черноволосой девушке нечто такое, что горячило кровь и чаровало, как чистое пламя. В ней не было и следа той чопорности и важности, которую предписывалось хранить добропорядочным горожанкам. Вместе с тем она танцевала только для одного зрителя – для синеглазого рыцаря, который, облокотясь о луку седла, с улыбкой смотрел на нее.

Анна Невиль остановилась немного в стороне, покусывая губы. Она с полувзгляда узнала эту плясунью и теперь, глядя, как Филип Майсгрейв улыбается ей, готова была расплакаться.

Наконец кастаньеты умолкли. Пестрая юбка опала мягкими складками до самой земли. Еще тяжело дыша и улыбаясь, плясунья во все глаза смотрела на Майсгрейва. Он поманил девушку пальцем, и та приблизилась.

Анна сквозь зубы процедила:

– Не годится рыцарю, носящему цепь и шпоры, якшаться с первой попавшейся девкой.

Возле нее на короткогривом вороном сидел Патрик Лейден. Скинув шлем, он тряхнул длинными соломенными волосами, ниспадавшими почти до лопаток.

– Ты не прав, Алан. Эти веселые, податливые девицы словно созданы для того, чтобы порой скрашивать нашу жизнь. У меня, например, во владениях сэра Филипа есть прелестная возлюбленная – пухленькая молодая вдовушка-вилланка. Я ночую у нее, когда свободен от службы, и даже прижил с ней дочь. Но все же, когда я добуду достаточно средств и приобрету рыцарский пояс, я посватаюсь к дочке соседа, сэра Пейсли, хотя, клянусь обедней, она и в подметки не годится моей Молли. Э-э, да что с тобой говорить, ты сам еще дитя…

И он наклонился, чтобы бросить обходившему зрителей фигляру со шляпой монетку. Анна же, злясь на весь свет, с надменным видом отвернулась от актера. Сэр Филип опустил в шляпу золотой, продолжая о чем-то беседовать с танцовщицей. Вскоре и остальные актеры столпились вокруг них, весело болтая и подшучивая.

Затем путники отправились на постоялый двор, и Анна обнаружила, что и фигляры решили остановиться там же. Когда они вошли туда, Майсгрейв задержался, чтобы дождаться эту уличную плясунью.

В зале для гостей – довольно просторном помещении с низкими полукруглыми арками – было людно. В громадном очаге между чугунными козлами весело пылали толстые поленья, языки пламени лизали днище большого закопченного котла. Пахло рыбой, людским потом и свежей смолой от потрескивающих факелов. За длинными деревянными столами сидели за трапезой постояльцы. В глубине помещения две лестницы вели наверх, под самую крышу.

Рыцарь и его свита расселись за стоящим у окна столом. К вящему возмущению Анны, актеры по приглашению Филипа присоединились к ним, и рыцарь заказал щедрое угощение и вдоволь вина. Он снял шлем и доспехи, на его кожаном жилете отпечатались пряжки и кольца панциря. Рядом с ним восседала смеющаяся плясунья, и рыцарь небрежно обнимал ее одной рукой.

– Наш господин сегодня весел сверх обычного, – лукаво подмигнув, заметил Гарри. – Видимо, и нам удастся передохнуть и повеселиться как следует.

И он ущипнул румяную служанку, водрузившую на стол внушительных размеров кувшин с вином.

– И слава Богу! – вмешался Бен Симмел, сидевший по правую руку от Анны. – После того, как он лишился Элизабет Грэй, хозяин ходил словно в воду опущенный.

Достав из дорожной сумки небольшую свирель, он принялся негромко наигрывать.

Анна растерянно взглянула на него.

– Элизабет Грэй? Вы говорите о королеве?

Бен лишь покосился на нее, продолжая тянуть нехитрый мотивчик, который извлекал из своего инструмента на всех привалах. Кое-кто из ратников стал напевать:

– Священник под вечер заехал в село,

Отведал перцовой и тминной.

И к полночи еле забрался в седло

Спиной к голове лошадиной.

«Куда подевалась твоя голова?..

Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..

И как без нее ты осталась жива,

Пока я сидел за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль,

Которая булькает: буль, буль, буль…»

Сидевший по другую сторону от Анны Патрик Лейден щедро плеснул ей в кружку вина.

– Ты что, малыш, ничего не слыхал о сэре Филипе и леди Грэй? Об этом шумела вся Англия.

– Но я долго жил в монастыре и действительно ничего не знаю.

Патрик осушил кружку и вкратце изложил историю любви Филипа Майсгрейва к Элизабет Грэй.

– Пожалуй, мы как никто знаем, каково ему пришлось. Сэра Филипа и прежде нельзя было назвать весельчаком, а тут он и вовсе замкнулся. Весь Нейуорт словно в траур оделся. Грешным делом, мы осуждали его за то, что он, будто телок на привязи, кружит у трона.

– Неужели он так ее любил? – медленно спросила Анна. – Ну, а супруга сэра Филипа?

Патрик допил вторую кружку и отер губы тыльной стороной ладони.

– Она ему как чужая. И нам не госпожа – всего один раз побывала в Нейуорте, да и то второпях, чтобы скорей вернуться назад в Йорк. Я очень ценю сэра Майсгрейва и как воина, и как господина, но стоит ли так изводить себя из-за женщины, пусть она и прекрасна, как Элизабет Грэй. И хорошо, что ему глянулась эта милашка, пусть хоть она попробует умерить его тоску.

Анна молчала. Ей казалось непостижимым таинственное переплетение их судеб. Она утратила корону Англии из-за некоей Элизабет Грэй, которую внезапно полюбил король, а Филип потерял в лице все той же Элизабет возлюбленную. И вот теперь судьба свела их, отвергнутых… Но зачем?..

Анна подняла глаза и едва не вскрикнула. Филип Майсгрейв, приподняв за подбородок головку плясуньи, поцеловал ее припухшие темные губы.

Подали еду. В деревянные миски разлили ароматную рыбную похлебку с горохом. Посреди стола появились глубокое блюдо с горячей ячменной кашей, плошка тертого чеснока и теплые пироги в придачу. Кружки и фляги были до краев полны теплым элем и рубиновым вином.

И ратники, и фигляры набросились на еду с жадностью. Слышались лишь перестук деревянных ложек да дружное чавканье. Анна не спускала глаз с танцовщицы. Та ела словно голодный зверек, хватая все подряд без разбору и запивая куски элем. Темные струйки стекали по ее подбородку. Анна выпрямила спину и стала жевать с изысканной, изящной медлительностью, хотя сейчас, среди этих весело набивающих животы и балагурящих солдат, под закоптелым потолком харчевни, такая церемонность казалась совсем неуместной.

Утолив голод, никто не хотел расходиться. Смеялись, хором горланили под аккомпанемент свирели Бена песенку о красотке Мэри. Весельчак Гарри, сидя подле своего невозмутимого брата, сыпал шутками, от хохота над которыми, казалось, обрушатся потолочные балки. Он усадил с собой двух разбитных служанок и, обняв их, веселил так, что сдобные груди девушек под холщовыми платьями прыгали, грозя прорвать застиранную ткань.

Одна Анна сидела с сумрачным лицом, не обращая внимания на шутки, обращенные в ее сторону. Она смотрела на другой конец стола. Сильная рука рыцаря, на которой блистал перстень с алмазом, покоилась на ладони плясуньи. Они не обращали внимания на стоящий вокруг них гомон, всецело поглощенные друг другом.

«Я его ненавижу! – вдруг подумала Анна, не сводя глаз с Майсгрейва. – Если бы я знала, что так будет, я бы скорее бросилась в объятия горбуна Глостера».

Она не отдавала себе отчета в том, что сгорает от желания оказаться на месте актерки, чтобы Филип так же, как эту девушку, обнимал ее, чтобы его дыхание касалось ее щек. Но это было в глубине ее. Впрочем, если бы ей сказали об этом, она бы возмутилась совершенно искренне, вспомнила бы о своем происхождении, о фамильной гордости Невилей. Однако сейчас Анна оставалась слабой, сгорающей от ревности девчонкой, которая еще не понимает, что влюблена по уши.

– Э-э, мастер Алан, ты что-то совсем скис!

Уже изрядно подвыпивший Патрик Лейден вновь налил ей полную кружку вина.

– Пей, малыш. Вино хоть и не такое, как в погребах Нейуорта, но все же и греет, и веселит.

Анна хотела было отказаться, но потом, еще раз взглянув на рыцаря, взяла кружку обеими руками. Вино оказалось кисловатым и терпким, и она почти задохнулась, когда поставила пустую кружку на стол.

– Да ты молодец! – вскричал Патрик. – Эй, Гарри, Бен, Джек! Вы только посмотрите на мастера Алана! Он и это умеет! А ну-ка, еще разок!

На коленях у Гарри Гонда уже примостилась одна из служанок. Другую у него переманил Патрик. Глядя, как Лейден наливает вино Алану, она хихикнула:

– Какой красивый мальчик! Ручки, как у девушки. По ним одним видать благородную кровь.

Анна метнула в ее сторону свирепый взгляд. Сейчас она ненавидела всех женщин, сколько бы их ни было на свете.

Неожиданно вмешался Бен:

– Хватит ему, Патрик.

– А я хочу! – упрямо сказала Анна, хватая кружку. В отчаянии она была готова на любую выходку.

– Нет! – остановил ее руку Бен. И уже тише добавил: – Не стоит, мисс… или, простите, леди.

Анна, замерев, неотрывно смотрела на него. Спорить было бессмысленно, она это сразу почувствовала. Видно, этот коротко стриженный солдат оказался самым внимательным наблюдателем. Но ведь он молчит и, видимо, никому еще не успел обмолвиться о том, что узнал. Даже его сын Оливер ведет себя, как и прежде. Что ж, может, и хорошо, что именно Бен раскрыл ее тайну. Судя по его доброжелательному взгляду, она может на него положиться.

– Как вы догадались? – вполголоса спросила девушка.

– Не сразу. Вы хорошо держитесь, да и штаны носите так, словно вас никогда не хлестала по щиколоткам юбка.

– А все же, как вы узнали?

Бен положил на стол свои крупные сильные руки.

– В харчевне этих проклятых людоедов. Случайно. Помните, вы тогда, не притронувшись к ужину, повалились на солому? Я попытался растормошить вас и услышал в ответ: «Ох, оставьте меня! Я хочу спать. Я безумно устала». Естественно, я стал приглядываться к вам, и вскоре мне стало ясно, что вы – женщина, притом дама благородных кровей. Как сказала девка, что сидит подле Патрика, у вас слишком маленькие, нежные руки. Пореже снимайте перчатки. В остальном можете положиться на меня. Я не знаю, кто вы, могу лишь догадываться, но, клянусь Богоматерью, немногие люди вызывали у меня такое уважение, как вы, мисс. А после стычки у креста, когда вы так блестяще уложили трех вояк, я даже засомневался в истинности своей догадки.

Анна слушала его, словно сквозь туман. Выпитое вино кружило ей голову. Внезапно, повернувшись в сторону, где сидел Майсгрейв, она с силой стукнула кулаком по столу. Бродяжка уже сидела на коленях у рыцаря, длинные смоляные волосы танцовщицы смешались с кудрями Филипа, а его рука нежно поглаживала спину и смуглые плечи девушки.

– Она же шлюха, шлюха! – почти простонала Анна.

Шепелявый Джек весело взглянул на нее.

– О, да мастер Алан уже хорош! Иди-ка сюда, паренек. Здесь медвежонок. Глянь-ка, что за занятная зверюга! И лапу подает.

Вокруг царило лихорадочное веселье. По просьбе ратников актеры заиграли какую-то разудалую мелодию. Невесть откуда появились с десяток бойких румяных девиц, и вскоре прямо между столов завертелись пары. Хохот, визг и стук деревянных подошв смешались со звуками свирели и виолы. На огне адски трещала сковорода с готовым вспыхнуть салом. Почти все ратники, за исключением Бена, оставшегося подле Анны, пустились в пляс.

От толпы отделились Гарри и одна из служанок. Анна невольно услышала, как он упрашивал ее:

– Ну, не упрямься, моя ягодка, пойдем же…

Девушка слегка упиралась:

– Да нет, нет, ничего не выйдет. Хозяин послал меня в погреб. Я должна нацедить вина.

– И прекрасно, земляничка. Я спущусь с тобой. Вот возьму и помогу бедной девушке.

– Но там же темно…

– Великолепно, вишенка, нечего больше и желать.

Анна пребывала в трансе. Она видела, как Майсгрейв поднялся и, увлекая за собой плясунью, направился куда-то наверх по лестнице. Анна вдруг выругалась по-солдатски, а затем, плеснув вина в огромную кружку, стала пить, пока не осушила ее до дна. Ей хотелось уйти, забыться, утопить в вине жгучую обиду и боль, камнем давившие ей на сердце. И вино – слава ему! – подействовало: вскоре в ушах зазвенели колокольчики, ей стало бездумно весело и все безразлично.

Потом Анна распевала песни, обняв одной рукой Малого Тома, а другой – Фрэнка Гонда. Она хохотала как сумасшедшая, весело отплясывала с какими-то девицами, даже полезла было драться с Шепелявым Джеком. А поскольку Джек тоже был изрядно навеселе, то и он начал засучивать рукава.

Ей помешал Бен. Отправив Оливера успокоить Джека, он подхватил Анну на руки и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, отнес девушку в отведенную им для ночлега комнату. Там она вдруг расплакалась, как дитя, и стала бранить Майсгрейва. Но, едва только голова Анны коснулась подушки, она немедленно провалилась в глубокий сон без сновидений.

Именно в это время, когда первые звезды зажглись на небе, а на улицах стал стихать шум, мимо гостиницы пронесся, бряцая железом, довольно большой отряд всадников. Впереди на покрытом клетчатой попоной коне скакал рыцарь в полном боевом снаряжении. Забрало его шлема было поднято, не оставляя сомнений, что это был Джон Дайтон.

Пошли уже третьи сутки, как он по приказу герцога Глостера отправился ловить Филипа Майсгрейва, чтобы отнять у него письмо короля. Однако этот рыцарь оказался крепким орешком и, несмотря на то что Глостер отдал Дайтону своих лучших людей, все же сумел не только отбиться, но и изрядно потрепать преследователей. Сэр Джон был ранен, отряд понес потери, а сам Майсгрейв исчез как призрак.

Узнав об этом, герцог пришел в неописуемую ярость, и поэтому Дайтон, едва промыв и перевязав рану, снова вскочил на коня и бросился на поиски. Чтобы напасть на след, понадобилось больше суток, и только сегодня до них дошел слух, что Майсгрейва со спутниками видели в Ноттингемшире и сам шериф Ноттингемский назначил за его поимку награду.

– Что ж, – усмехнулся сэр Джон, – мы сейчас скорее в Линкольне, чем в Ноттингеме. Придется заночевать здесь, но пусть у меня отрастет брюхо, как у папы римского, если мы завтра не свидимся с этим Бурым Орлом.

Усталые кони замедлили шаг. Темнело. Когда они проезжали по узкой улочке мимо какого-то постоялого двора, дверь распахнулась и полоса света пересекла мостовую. Оттуда доносился дружный рев множества голосов:

– Которая булькает – буль, буль, буль!..

Сэр Джон лишь поморщился. Он устал, саднила рана в плече. Сейчас он мечтал лишь об одном: поскорей бы добраться до ночлега, сменить повязку – и спать, спать…

13. Пожар

Анна не поняла, что ее разбудило. Грохот, толчок, все завертелось…

Она сидела на полу и мотала головой, не понимая, что происходит. Частые удары колокола, какие-то крики…

Ей понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что она скатилась с перевернутой лежанки. В комнате, кроме нее, никого не было.

Набат не умолкал… Кажется, она начала понимать… Взглянув на окно, она увидела колышущиеся розовые блики на переплете рам. Так и есть – где-то горит!

Ползая по полу, Анна разыскала сапоги, которые заботливо стащил с нее Бен, и, с усилием натянув их, пошатываясь, направилась к выходу.

В зале для гостей было пусто, в очаге чадили угли. Дверь была отворена настежь, во дворе собралась толпа постояльцев. Оглушительно гудел набат, а мимо двора с ведрами и бадьями в одном направлении бежали люди. Над островерхими крышами домов небо багровело заревом.

Хозяин гостиницы, выскочивший в одном белье, поверх которого была накинута безрукавка из овчины, втолковывал:

– Горит в восточной части города. Там дома сплошь деревянные. Может добраться и до жилища епископа, но, думаю, дальше не пойдет. Даст Бог и Пресвятая Дева, все обойдется.

Анна сразу увидела Майсгрейва. Он стоял в рубахе с распущенной шнуровкой, так что была отчетливо видна его шея и мускулистая грудь. За его широким поясом девушка заметила небольшой кожаный футляр цилиндрической формы. К рыцарю жалась, кутаясь в старый плащ, уличная плясунья.

Откуда-то возник Бен, протягивая Анне кружку ледяного сидра.

– Вот, выпейте. Сразу полегчает.

И, глядя, как она пьет, с улыбкой добавил:

– Вы, наверно, ушиблись? Большой Том, когда выбегал, опрокинул сапожищем вашу лежанку.

В это время раздался голос Майсгрейва:

– Не годится сидеть сложа руки в такую минуту. Надо помочь.

И он быстро зашагал в сторону пожара. И хотя он обращался только к своим людям, почти все постояльцы потянулись следом. Передав кружку Бену, Анна бросилась за ним, успев краем глаза заметить, что плясунья вместе с хозяином постоялого двора осталась стоять на месте.

Все спешили куда-то вниз по мощеному спуску. Неожиданно свернув в какой-то переулок, они оказались перед высоким, объятым пламенем домом, за которым пылали другие дома и было светло как днем. В лицо пахнуло нестерпимым жаром. Куда-то бежали, толкаясь, люди, кто-то рыдал, грозно гудело пламя, среди толпы с громким ржанием шарахались неоседланные кони.

Анна вдруг потеряла своих. Кто-то грубо оттеснил ее, мимо пронесли носилки с обгоревшим человеком, который слабо стонал. До Анны долетел тошнотворный запах горелого мяса. Пробежали люди с мешками песка, который они высыпали прямо в огонь. Из соседнего дома с криком и плачем обитатели выносили какие-то пожитки, так как его кровля уже занялась. Анна кинулась помогать им. Потом она стояла в цепочке людей, что выстроились от самой реки, передавая ведра с водой. Она видела, что на крыше дома появились какие-то смельчаки и пытаются сбить пламя. Среди них она узнала Гарри Гонда.

– Гарри! – закричала девушка. – Гарри, спусти веревку! Гарри!

Он не сразу ее услышал, но сейчас же понял, что она задумала. Скинув куртку, он хлестал ею по расползающемуся огню. Когда же он наконец сбросил веревку, Анна стала привязывать к ней ведра, ибо так было гораздо быстрее, чем бегать и толкаться на лестнице.

Заунывно гудел набат, выло пламя. Откуда-то с криком упал человек, на котором вспыхнула одежда, и стал кататься по земле. Высыпавшие из соседнего монастыря братья-доминиканцы трудились не покладая рук. В самых разных местах мелькали их светлые одеяния, виднелись в толпе и покрывала монахинь.

Анна увидела, как высокая изможденная монахиня тащила под уздцы пару коней, запряженных в телегу, на которой громоздились наполненные водой бочки. Большой Том и Малый Том, как всегда неразлучные, толкали телегу, помогая коням втащить ее на крутой склон. Среди толпы тут и там показывался сам епископ Линкольнский. Он был простоволос, в домашней сутане, наперсный крест его сбился на спину.

Анна как одержимая носилась в дыму и копоти: таскала чьи-то вещи, каких-то людей отводила в безопасное место, помогала толкать подводы с бочками. Дом, на крыше которого был Гарри, удалось отстоять от огня. Но неожиданно вспыхнул другой, расположенный напротив. Сначала этого никто не заметил, но уже через минуту его тростниковая крыша пылала и огненные клочья сыпались на головы столпившихся внизу людей.

Порой Анне казалось, что от жара у нее лопается кожа. Одежда ее была прожжена сразу в нескольких местах, а от дыма першило в горле. Раз-другой она видела, как среди шума и сутолоки возникал Майсгрейв – то с мешком песка на плече, то, весь мокрый, опрокидывая в огонь целыми бочками воду. Однажды он оказался совсем близко, ведя под уздцы испуганно бьющуюся лошадь, запряженную в повозку, на которой сидели, сбившись в кучу, плачущие дети. Две монахини поспешали рядом, успокаивая их. Анна бросилась было за ними, но в этот миг откуда-то выскочила с отчаянным визгом свинья и кинулась прямо ей под ноги. Анна кубарем перелетела через нее, шлепнулась на землю, ушиблась и перекатилась на спину.

Ее обдало жаром. Рядом полыхал купеческий дом в два этажа – и в тот же миг она увидела, как огромная, объятая пламенем балка медленно, будто во сне, падала прямо на нее. Анна закричала что было сил и вытянула руки. Спасло девушку лишь то, что в последнюю секунду балка зацепилась за стропила и, перевернувшись, отскочила в сторону, обрушившись на землю в каких-то пяти футах от Анны. Ее обдало снопом искр. Послышались испуганные крики, и кто-то, с силой рванув за ворот, отбросил ее прочь. Она оглянулась, не в силах еще поверить, что спасена. К ней склонился Майсгрейв.

– Ты в рубашке родился, парень, – улыбаясь, сказал он. – Клянусь гербом моих предков, еще секунду назад я считал тебя мертвецом.

На Анне дымилась одежда. Девушка вся дрожала. Она хотела что-то ответить, но вдруг, глядя на то место, где только что лежала, засмеялась беззвучным смехом. А через минуту она уже рыдала, размазывая слезы и сажу по лицу. Кто-то протянул Майсгрейву кружку с водой, и он стал поить Алана, что-то ласково приговаривая. Наконец парнишка успокоился и затих, изредка жалобно всхлипывая. В это время Филип сквозь дым увидел коренастую фигуру Бена.

– Сюда! – прокричал Майсгрейв, взмахнув рукой, и, когда тот приблизился, передал ему Алана. – Поручаю тебе мальчишку. В конце концов, я дал слово епископу Йоркскому, что довезу его до Франции, а этот пострел того и гляди сиганет в огонь.

Сам же Майсгрейв двинулся дальше, ибо не мог оставаться без дела. Ревело пламя, жгучие вихри искр взмывали в небо, когда рушились перекрытия или оседали крыши. Филипу казалось, что он въявь видит преисподнюю. Воздух пропитался гарью, дым выедал глаза, порой порывы горячего ветра доносили жуткий смрад горелой человечины. Навстречу Филипу, отчаянно визжа, бежала монахиня – подол ее одеяния горел. Какой-то человек остановил ее и, сорвав с себя куртку, принялся тушить огонь. Филип приблизился. Монахиня тихо плакала, еще не веря, что спаслась. Тот, кто первым пришел несчастной на помощь, обернулся. На его перепачканное сажей лицо свешивались светлые волосы.

– Оливер?

– Сэр Филип! – юноша вцепился в его руку. – Где отец? Вы не видели отца?

– Успокойся. Он повел Алана к реке. Мальчишку едва не придавило горящей балкой. А Бен в порядке.

– Слава Господу! У меня на глазах только что сгорел один из фигляров. Вспыхнули одежда и волосы… Иисусе, у меня до сих пор крик в ушах стоит.

Мимо прошел высокий сутулый человек с сильными длинными руками. Его кожаная куртка была прожжена во многих местах, стриженная квадратом борода опалена.

Когда начался пожар, сэр Джон, как и остальные, поспешил на улицу. Не жалея сил, он сражался с огнем и несколько раз оказывался буквально рядом с Майсгрейвом, но среди всеобщей сумятицы не узнал его. И сейчас он прошел почти вплотную, даже не посмотрев в сторону рыцаря. Мимо пронеслась лошадь, волоча за собой обломанное дышло. Свернув за угол, Дайтон увидел зацепившуюся за выступ каменного дома повозку с бочками, полными воды. Рядом никого не было – видимо, возница побежал звать подмогу.

– Однако… – буркнул Джон Дайтон и, подойдя к повозке, попытался взвалить на спину одну из бочек.

В другое время это ему, несомненно, удалось бы – силы он был немалой, но сейчас его мучила рана в плече. Скрипя зубами, он рванул бочку, но острая боль заставила его отказаться от своего намерения.

– Я помогу вам, сэр! – услышал он голос за спиной. Джон Дайтон обернулся и замер. Перед ним стоял Бурый Орел.

Сэр Джон не поверил своим глазам. Человек, за которым он вот уже третий день безуспешно гонялся со своим отрядом, сам шел к нему в руки. Дайтон на минуту оторопел.

Майсгрейв же, подойдя к телеге, взвалил на плечи бочку и, сгибаясь под ее тяжестью, пронес мимо онемевшего рыцаря. Дайтона даже в жар бросило: за поясом Майсгрейва находился футляр, который ранее он видел в руках своего господина и который ему приказано добыть любой ценой. Он невольно потянулся за мечом и от отчаяния заскрипел зубами. И перевязь, и меч он оставил у епископа. Майсгрейв был совсем рядом, а он ничего не мог поделать, разве что броситься на него с голыми руками. Но в это время появился бегавший за подмогой возница с несколькими помощниками, и они, приняв у Майсгрейва бочку, покатили ее к ближнему пожарищу.

К радости Дайтона, трое из явившихся с возницей были люди из его отряда. У всех имелись мечи, а на одном был даже шлем. Сэр Джон бросился к ним и, отозвав в сторону, указал на Майсгрейва.

Тот, ничего не подозревая, вернулся к телеге и взвалил на плечи следующую бочку. Внезапно инстинкт опытного бойца подсказал ему, что рядом опасность. Майсгрейв поднял голову. Преградив путь, перед ним стояли трое воинов с обнаженными мечами. Рыцарь был безоружен, вокруг никого не было. Хотя нет! В стороне, у каменной тумбы – он видел краем глаза – стоял человек, наблюдая за происходящим. Филип успел мельком подумать, что это тот, кому он решил помочь, но уже в следующий миг он метнул в надвигавшихся на него воинов бочку. Один из них отчаянно закричал и повалился на землю. Придавив его, бочка лопнула, влага моментально впиталась в землю. Бедняга издал глухой стон и затих, а двое оставшихся воинов от неожиданности попятились – и этого оказалось достаточно, чтобы Филип, выхватив из разжавшихся пальцев поверженного противника меч, изготовился к обороне.

В переулке стоял полумрак, освещаемый лишь отблесками пожара. Филип, напружинив мышцы, внимательно следил за всеми движениями нападавших. Удары посыпались одновременно. Отбив один, Филип отпрянул и тут же начал атаковать. Не требовалось особой наблюдательности, чтобы понять, что его противники – прекрасно обученные воины. К тому же они были в кольчугах, а он в одной нательной рубахе, и вскоре его левая рука окрасилась кровью. Сквозь гул набата и шум пожарища звенели удары мечей, сталь сшибалась со сталью, высекая снопы белых искр. Противники вновь и вновь бросались на него, и он отступал, маневрировал, мгновенно разворачивался, искусно прикрываясь мечом. С огромной силой отбив удар, Филип внезапно сделал обманное движение и молниеносным взмахом меча отрубил голову нападавшему. Тело противника рухнуло, судорожно забилось, из артерий перерубленного горла фонтаном хлестнула кровь.

Товарищ убитого ошарашенно отступил. На его лице отразилась растерянность, и он невольно, словно ища поддержки, взглянул туда, где стоял Дайтон. Тот шагнул вперед. Филип различил на фоне пожара могучую фигуру воина. Лица его он не видел, так как, пока шла схватка, Дайтон успел снять с поверженного воина шлем и нахлобучить его на себя. Филип видел лишь сверкающие сквозь прорези забрала глаза да светлую бороду в подпалинах.

Дайтон присел, не опуская лица, и потянул к себе меч обезглавленного воина. Это прибавило мужества другому ратнику, и схватка возобновилась.

Новый противник заставил Филипа рассвирепеть, и он, точно распалившийся зверь, первым бросился на воинов. Вновь скрестились мечи. Филип несколько потеснил нападавших, и теперь они сражались, охваченные огненным дыханием горящих домов. Сталь мечей ловила и отражала отблески пожара. Появились зрители. На схватку смотрели молча. Даже тогда, когда один из воинов, сраженный рукой Майсгрейва, медленно осел на землю.

Теперь Филип бился только с человеком в шлеме. Он оказался опытным и необычайно сильным противником. Парировав выпад Майсгрейва, он нанес коварный удар – сверху вниз и немного наискось. Однако удар пришелся прямо по лезвию меча, которым искусно защитил себя Филип.

«Именно так он мог рассечь меня от ключицы до подреберья, – мелькнула у рыцаря мысль. – Какой выпад! – И тут перед глазами у него на мгновение встали разрубленные таким же ударом тела Угрюмого Уили и Молчаливого Эдмунда. – Силы небесные! Неужели это тот человек, что следует за нами? Кто же это такой?»

Но не успел Майсгрейв ринуться в атаку, как столпившиеся вокруг зрители невольно закричали. Оба воина замерли и в следующий миг бросились в разные стороны. Огромный, целиком объятый пламенем дом с гулом осел и наконец рухнул на тот пятачок, где они только что сражались. Гигантский столб искр и пылающих головней вихрем ушел к небу. Люди шарахнулись – их обдало нестерпимым жаром. Филип стоял, заслонясь ладонью от огня и пытаясь разобрать, что же там, за стеной огня. Успел ли уйти его противник или же его погребла огненная лавина?

Он отдышался и только теперь обнаружил, что небо над городом посветлело. Наступало утро. В этой части города пожар был остановлен и почти потушен. Меж дымящихся руин сновали какие-то фигуры, вороша угли, в надежде отыскать что-нибудь стоящее. В конце длинной улицы, куда пожар не докатился, у фасада каменного здания городской больницы для бедных монахини укладывали зашитые в саваны трупы тех, кого не пощадила эта ночь. Майсгрейв, все еще сжимая рукоять меча, отер потный лоб и, переступая через дымящиеся бревна, отправился разыскивать своих людей.

В это время в южной части Линкольна все еще бушевало пламя. Анна Невиль, Бен и Оливер, стоя в длинной цепочке людей, передавали друг другу ведра с водой. Анна окончательно успокоилась. Бен заставил ее потрудиться, и верно – усталость сняла возбуждение.

Однако раздавшиеся позади душераздирающие вопли заставили их оглянуться. Большой дом в три этажа был объят пламенем. Но наверху, под самой крышей, в распахнутом окне виднелась едва различимая фигурка ребенка лет трех-четырех. Малыш кашлял от дыма и отчаянно вопил, потрясая от ужаса крохотными ручонками. Его мать внизу удерживали несколько человек. Волосы женщины разметались, она рвалась из их рук и отчаянно голосила:

– Пустите меня! Пустите! Джонни, мальчик! Горе мне!

Анна в ужасе замерла.

– О, Матерь Божья!

Девушка бросилась к несчастной женщине, заметалась, не зная, что предпринять. Малыш, задыхаясь, бился в оконце. Пламя гудело. Почти весь первый и второй этажи были объяты пламенем. Войти в дом казалось немыслимым. Анна опустилась на колени и принялась горячо молиться.

Какой-то человек прошел мимо нее и приблизился к рыдающей матери. Это был Бен.

– Эх ты, наседка! – грубо сказал он. – Тряпье вынесла, а дитя бросила. Бог тебя покарал!

Женщина, заламывая руки, стонала. Бен оттолкнул ее и, подняв с земли войлочную попону, накинул на себя. Затем повернулся к сыну, стоявшему рядом с ведром воды:

– Облей меня, Оливер!

– Что вы задумали, отец?

– Облей меня целиком!

Юноша повиновался. В тот же миг Бен, перекрестившись, кинулся в огонь. Рухнула какая-то балка, закрывая проход за ним. Оливер метнулся было за отцом, но жар пламени остановил его. Юноша кружил перед домом, словно желая найти лазейку. В конце концов кто-то схватил его за локти и оттащил от огня. Это был Фрэнк Гонд.

Пламя в доме выло и стонало, как зверь, у которого хотят отнять добычу. Столпившиеся внизу люди напряженно ожидали развития событий. Многие шептали молитвы. Мать ребенка, всем телом подавшись вперед, с надеждой и страхом глядела на окно, в котором еще виднелась фигурка малыша. Вдруг рядом с ним показалась закутанная в попону фигура Бена. Схватив дитя, он скрылся с ним в пламени. Все это произошло в одно мгновение.

Люди внизу замерли – и слитный вопль ужаса вырвался из множества глоток. Обгоревшие стропила не выдержали тяжести крыши. Раздался оглушительный треск, и дом медленно осел. Передняя стена рассыпалась, на секунду мелькнула фигура человека, прижимающего к себе ребенка… В тот же миг дом рухнул, пламя взметнулось вверх и осело.

Столпившиеся внизу люди попятились, на лицах их застыл неподдельный ужас. Женщина, потерявшая дитя, замерла, молча глядя на груду углей, а затем упала без чувств.

Оливер словно лишился рассудка.

– Отец! Отец! – с этим криком он вырвался из рук Фрэнка и побежал к дышащим адским жаром руинам.

– Стой, безумец! – кричали ему вслед.

Анна, оказавшаяся на его пути, мгновенно поняла, что необходимо остановить Оливера во что бы то ни стало. Ничего не оставалось, как броситься ему под ноги. Юноша упал наземь и покатился кубарем, следом набежали какие-то люди, навалились на него и удержали. Но Оливер все рвался и кричал. Потом неожиданно затих, глядя на огонь. Его отпустили. Он сделал шаг к пожарищу, а затем, словно окончательно обессилев, опустился на колени. Его голова повисла, дрожащие пальцы перебирали золу.

Анна плакала. Слишком много горя было вокруг. Она страдала из-за ребенка, погибшего в огне, из-за Бена, который единственный догадался, кто она, и на помощь которого она могла рассчитывать. Она давилась слезами, глядя на потрясенного Оливера, на лежащую без чувств молодую мать… Отчаяние и горе невыносимой тяжестью легли на плечи горожан.

Девушка уселась на землю недалеко от застывшего в оцепенении Оливера. Горький ветер ерошил его белые волосы. Где-то протяжно выла собака. Колокол бил иначе – это был уже не набат, а заунывный погребальный звон. Всхлипывая, Анна видела, как подходили один за другим ратники Майсгрейва и, узнав от Фрэнка, что случилось, останавливались, склоняя головы. Малый Том негромко читал заупокойную молитву. Светало. В воздухе плавали темные хлопья сажи.

Оливер по-прежнему оставался недвижим. Анна не выдержала и, подобравшись поближе, села рядом. Глаза юноши были закрыты, губы плотно сжаты. Анну поразило выражение невыносимой боли, исказившей худощавое лицо.

– Оливер! Так нельзя. Ты должен плакать. От слез сразу станет легче.

Так могла сказать только женщина. В голосе Анны звучала та теплота, которой испокон веков держится этот полный горя и жестокости мир, – теплота женского участия, которой не мог дать ему ни один из друзей его отца. В сердце Оливера словно что-то мучительно повернулось, раздирая грудь, и, подавшись вперед, он ткнулся в плечо Алана и зарыдал как дитя.

Анна плакала вместе с ним, шепча бессмысленные слова утешения, поглаживая его волосы. Она видела, как отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, обычно такой ироничный Патрик Лейден, как вытер глаза невозмутимый Фрэнк.

Через плечо Оливера она увидела Майсгрейва. Тот шел к ним, тяжело ступая, с мечом в руке. Его рубаха была изодрана в клочья и залита кровью. Девушка напряглась. Заметив Оливера, рыдающего у Алана на плече, рыцарь тревожно спросил, что произошло. Кто-то сказал, и Анна видела, как Филип переменился. Судорога взбугрила его скулы, он прикрыл глаза, брови сошлись у переносья, и девушка увидела ту же маску безысходной скорби, что и на лице Оливера. Она не знала, что значил Бен для Филипа. Сколько помнил себя Майсгрейв, старина Бен всегда был рядом: учил его держаться верхом, владеть оружием, забавлял байками о проделках шотландцев. Старина Бен, с его поразительным умением владеть мечом, с хриплым коротким смешком, с трогательной привязанностью к простенькой свирели…

– Бен… – пробормотал Майсгрейв. Затем он открыл глаза и взглянул на догорающие обломки дома, где покоился старый воин. – Прости, старина. Прощай…

Он подошел к Оливеру и положил руку на плечо юноши:

– Будь тверд, Оливер. Крепись. Нам надо торопиться, мой мальчик. Что бы ни случилось, мы не можем забывать о долге.

14. Дорога

Кони всхрапывали от долгой скачки и задыхались. Моросил мелкий как мука дождь. Отряд Майсгрейва вот уже много часов во весь опор несся на юг. Копыта лошадей выбивали глухую дробь по плитам старой римской дороги.

В то утро, сразу после пожара, едва они вернулись на постоялый двор, Майсгрейв велел спешно собираться в дорогу. Это вызвало изумление. Люди едва держались на ногах, кое-кто был обожжен, одежда у всех была грязна и пропитана сажей и гарью. Большой Том заметно прихрамывал, у Гарри багровели щека и скула, а Шепелявый Джек нянчил свои покрытые волдырями ладони.

Обычно приказания Майсгрейва были равносильны закону. Еще в Нейуорте он добился строжайшей дисциплины, безжалостно карая нарушителей. И хотя в пути допускались мелкие вольности и поблажки, рыцарь никогда не позволял перечить себе.

Однако на этот раз, хоть возражений и не последовало, никто не двинулся с места. Все угрюмо молчали. Тогда Майсгрейв завернул рукав и показал рубленую рану от меча чуть выше локтя, на которую он лишь недавно положил немного корпии.

– На меня напали во время пожара. И спасся я лишь по чистой случайности. Один из нападавших, судя по всему, тот человек, который следует за нами со своими людьми от самого Йорка. Ежели мы выедем прямо сейчас, пока еще никто не опомнился, мы сумеем оторваться. Тогда и передохнем.

И вот теперь уже много часов подряд они гнали коней, лишь порой переходя на рысь, чтобы дать им отдышаться. Майсгрейв казался железным – он словно не чувствовал тяжести доспехов, не был голоден и утомлен до предела, не кровоточила его рана.

Дорога шла долиной, где как призраки маячили серые фигуры крестьян, мимо мрачных, наполовину вымерших селений, где возле убогих хижин бродили шелудивые псы, а к латаным юбкам матерей жались полуслепые дети с запекшимися веками и вздутыми животами. У развилки дорог белел обглоданный скелет лошади. В хмуром низком небе медленно кружили коршуны. Казалось, проклятье лежит на этой земле.

Анна ехала бок о бок с Оливером. Само собой вышло, что она взялась опекать его. Во время сборов помогла затянуть кольчугу, во дворе подвела лошадь. И теперь они все время держались рядом. Анна покосилась на юношу. На нем поблескивал шлем отца. Налобник был опущен и скрывал верхнюю часть лица. Щеки Оливера были мокры, и Анна не могла понять, то ли это дождевая влага, то ли слезы. Девушка вздохнула и поежилась. Холодный дождь сыпал не переставая. Сегодня утром, пока Гарри седлал внизу ее коня, она сбросила вчерашний, насквозь пропаленный камзол и надела этот, из черной кожи, туго перетянув его в талии широким поясом.

Поднялся сильный ветер, немного разогнавший тучи. Дождь поутих. Отряд ехал по вершине пологого холма. Внизу лежала волнистая, простиравшаяся до самого горизонта равнина, вся в буковых рощах и крутых пригорках, между которыми стлались полоски полей.

Анна вновь пришпорила лошадь, которая и без того была в мыле. Какая-то тяжесть угнетала ее душу.

«Мы едем четвертый день, а смерть словно крадется по нашим следам, утаскивая то одного, то другого. Чей черед завтра, а может, уже и сегодня?»

Анна чувствовала, что гибель любого из этих людей причинит ей боль. Она знает их всего несколько дней, но эта изнурительная дорога и опасности, пережитые вместе, сделали их близкими и понятными. Пожалуй, даже более понятными, чем подруги по монастырю, о которых она почти и не вспоминала с тех пор, как покинула тихое аббатство и пустилась в этот головокружительный путь.

Девушка снова окинула взглядом окружавших ее ратников, и сердце ее сжало дурное предчувствие.

«Кто из них?» – невольно задавала она себе один и тот же страшный вопрос.

Она видела Оливера, затем перевела взгляд на несшегося впереди Майсгрейва. Полы его широкого плаща развевались как бурое знамя. А вот и Патрик Лейден. Его панцирь сверкал даже при свете хмурого дня. Патрик был опрятен и, как заметила Анна, не упускал возможности начистить до блеска свои доспехи. Все его снаряжение – начиная с носков высоких сапог из красной испанской кожи и кончая отполированным шлемом – отличалось каким-то щегольским изяществом. Ехавшие следом братья Гонды рядом с ним казались едва ли не замарашками. Их чешуйчатые панцири потемнели от долголетней смазки, почти одинаковые стальные каски были надеты поверх старых кольчужных наплечников. И лошади у них были одной и той же темно-гнедой масти с длинными, почти до земли, черными хвостами. Со спины братьев можно было бы перепутать, если бы Фрэнк не выглядел гораздо массивнее Гарри.

За ними трясется на массивном кауром жеребце Большой Том, с ним рядом довольно комичная фигура – Том Малый, болтающийся в огромном, не по мерке, седле на высокой рыже-пегой кобыле, раньше принадлежавшей Молчаливому Эдмунду. Том взял ее себе после того, как во время стычки у придорожного креста убили его лошадь. Анна знала, что Большой и Малый – побратимы, не раз попадали вместе в жуткие переделки, но, выручая друг друга, остались целы и невредимы. Они и свадьбы сыграли в один день, а их невесты были сестры-близнецы.

Замыкал отряд Шепелявый Джек. Его горбоносый рыжий конь сдавал – хрипел и задыхался. Стальная каска с широкими полями затеняла худое, со впалыми щеками лицо воина. Его верхние зубы сильно выдавались вперед, так что верхняя губа нависала над нижней, как у зайца. Анне казалось, что от этого он и шепелявил.

Они миновали покрытый нежной голубоватой зеленью ольшаник на вершине холма и стали спускаться. Кони шли тяжелой рысью. В долине среди лугов извивалась небольшая речка с дуплистыми ивами по берегам. За переправой дорога раздваивалась. Та, по которой они ехали, римская, уходила на юг, другая же, проселок, огибая рощи и возвышенности, вела на запад. У реки виднелась приземистая каменная башня с осыпавшейся кладкой. Подъемный мост завис высоко над водой. На шум из башни вышел, на ходу нахлобучивая каску, мостовой стражник. По-видимому, его оторвали от трапезы, и он, что-то дожевывая, стал опускать бревенчатый пролет, однако Майсгрейв остановил его.

– Погоди немного, добрый человек. Скажи нам, куда ведет этот путь? – и он указал рукой в железной перчатке на римскую дорогу.

– В Кембридж, сэр. Это прямая кембриджская дорога.

Филип кивнул.

– А другая?

– Эта на Лестер.

Филип снова кивнул и, указывая на белеющие за рощей на холме высокие стены, спросил:

– А это что за строение?

– О, это богатый цистерцианский монастырь. Он-то и взимает пошлину за проезд по этому мосту.

Филип на мгновение задумался, а затем, достав из кошеля деньги, вложил в ладонь стражника несколько крупных золотых монет. Тот обомлел от неожиданной щедрости, а рыцарь сказал:

– Это для того, чтобы ты направлял любого, кто будет расспрашивать о нас, по кембриджской дороге. Кто бы ни спросил, скажешь, что мы во весь опор устремились на юг. А мы пока погостим в монастыре. Если сделаешь, как я приказал, то вечером получишь еще столько же.

Стражник расплылся в кривозубой ухмылке:

– Как не понять, благородный сэр рыцарь. Времена-то нынче беспокойные. То Йорки, то ланкастерцы… Все исполним, как велено, клянусь спасением души.

Майсгрейв со своими людьми пересек луг и поднялся к монастырю – укромной, отделенной от мира высокими стенами обители с изящной церковью, старым парком и многочисленными службами. Здесь было решено наконец-то сделать остановку, дать путникам и лошадям отдохнуть и подкрепиться.

Спрыгнув у монастырской конюшни с седла, Анна уже по привычке бросила повод Гарри. Но ее остановил Майсгрейв:

– Погоди, Алан. Пусть братья-монахи поскорее окажут ему помощь.

Повернувшись к младшему Гонду, он спросил:

– Что, не до шуток, бедняга Гарри?

Гарри уныло развел руками.

– Хороши шутки. Ни одна красотка меня любить не станет – так изуродовало.

Вся его щека от скулы до подбородка была покрыта сочащимися багровыми волдырями. Анна смотрела на него с жалостью и невольным восхищением – какое же нужно мужество, чтобы молча сносить такую боль! Гарри заметил этот взгляд и, попытавшись улыбнуться, сказал:

– О, если хоть одна девчонка глянет на меня, как мастер Алан, значит, не совсем уж я и пропащий. Э-э, да что там! Плюну, да и на старости лет подамся в монахи…

По приказу Майсгрейва Анна задержалась на конюшне проследить, чтобы чернецы-конюхи как следует растерли лошадей и задали им овса. Кони были в мыле, и лишь Кумир выглядел так, словно совершил не слишком утомительную прогулку.

«Удивительное животное!» – подумала Анна, любуясь конем. Она стояла, прислонившись к косяку двери, охваченная полудремой от усталости. Старый монах с пушистым седым венчиком вокруг тонзуры мягко взял ее за локоть и провел узким коридором в трапезную, где под низкими сводами уже сидели ее спутники.

Рядом с Анной снова оказался Оливер, и девушке стало не по себе, оттого что она не могла сдержать себя и набросилась на еду, в то время как юноша едва прикасался к пище. Впрочем, остальные с такой же жадностью поглощали кашу, стуча ложками о донца деревянных тарелок. Ратники уже сбросили доспехи, и их прожженная во многих местах, пропахшая дымом одежда напоминала о событиях минувшей ночи. Анна заметила, что у Гарри и у других воинов уже появились чистые повязки с целебными мазями, а Шепелявый Джек, у которого перебинтованы обе ладони, ест, неуклюже держа ложку кончиками пальцев.

И вдруг Оливер, отложив ложку, вытащил из-за пазухи свирель отца и тихонько наиграл на ней резвый мотивчик «Пьяного монаха». Залихватская мелодия прозвучала печально. Свирель словно всплакнула о своем хозяине.

Как по команде, умолк перестук ложек. Повисла тишина. Никто не поднял глаз на Оливера, словно стыдясь своей живой силы, своего жадного желания жить. Коротко вздохнув, Оливер отложил свирель и вышел из комнаты. Минуту спустя за юношей последовал Майсгрейв.

Фрэнк Гонд тяжело выдохнул.

– Оливер рано остался без матери. Старина Бен заменил ему всю семью, упокой, Господи, его добрую душу.

Внезапно глухо прозвучал голос Большого Тома:

– Когда погиб Угрюмый Уили, я сказал, что еще не раз по нашим отпоют отходную.

Его побратим разозлился:

– Я бы на башке твоей отзвонил за упокой! Что ты каркаешь? Можно подумать, что дома в Пограничье мы каждый день не рискуем жизнью. Много таких в Гнезде Орла, кто, служа Майсгрейвам, дожил до седых волос?

– Да нет, – согласился Большой Том. – Служить у хозяев рискованно, зато и почетно.

– И небезвыгодно, – добавил Патрик Лейден. – Своим солдатам сэр Филип платит четыре пенса в день, сюда же еда и кров, да и все то, что возьмешь во время набега.

– А если кто отдает Богу душу, – заметил Шепелявый Джек, – семья не пойдет побираться.

– У Бена был только Оливер, – угрюмо сказал Фрэнк. – Я слышал, как сэр Филип заказал настоятелю три молебна за упокой души Бена Симмела да вдобавок передал монастырю кругленькую сумму, чтобы здешние монахи поминали покойного в молитвах. Хотя то, что сделано, – сделано по Божьему изволению, и Бен, спасая чужое дитя, заслужил прощение грехов и место в раю.

Скрипнула дверь. Вернулся Майсгрейв, и трапеза возобновилась.

После еды стало клонить в сон, и монахи отвели путников в предназначенные им кельи. Анна шла позади всех по узкой галерее, глаза ее слипались, и от усталости она спотыкалась через шаг. Издали доносилось негромкое, протяжное церковное пение. Миновали какую-то приотворенную дверь. В полумраке часовни перед распятием молился Оливер. Анна приблизилась к нему.

– Тебе тоже надо отдохнуть. Побереги себя.

Но юноша только отрицательно помотал головой.

Добравшись до кельи, Анна тщательно вымылась прохладной водой, которую услужливые монахи оставили для путников. Потом надела чистую рубаху и рухнула в постель, обхватив набитую сухой травой подушку, от которой исходил дурманящий дух…

Понимая, что люди бесконечно утомлены, Майсгрейв дал всем поспать подольше, рассчитывая после этого ехать всю ночь. Сам же поднялся раньше других, побеседовал с отцом-настоятелем, расспросил про дорогу, купил у монахов кое-какой снеди и целебных мазей и лишь после этого велел будить отряд.

Сборы были коротки, но с выступлением задержались, решив исповедоваться и получить отпущение грехов у доброго настоятеля.

На дворе снова моросил дождь, ближние поля и рощи были затянуты мглистой пеленой. Уныло, глухо, сыро. С полей тянуло холодным ветром. В такую слякоть не хотелось никуда ехать. Хорошо бы провести время у теплого камелька, в котором весело потрескивают дровишки, попивая подогретый эль! Путники, заходя ненадолго в исповедальню, закутывались в плащи, надевали каски, а затем бежали в конюшню к своим лошадям. Последней исповедовалась Анна, задержавшись дольше остальных. Когда же, получив наконец отпущение грехов, она накинула на плечи свой длинный бобровый плащ и вприпрыжку сбежала по лестнице, отец-настоятель, приоткрыв узкую створку окошка, долго вглядывался в отъезжающих. И хотя он выглядел невозмутимым, священнослужитель был глубоко взволнован исповедью девушки. Подумать только, этот лихой паренек в высоких сапогах с отворотами и арбалетом за плечами – женщина! Добрый настоятель даже перекрестился, когда она, схватившись за луку седла, взвилась в седло и с гиканьем погнала коня вниз по склону холма, догоняя спутников.

Когда отряд спустился к переправе, Филип узнал от мостового стража, что, как он и предполагал, через малое время по их следам примчался отряд, во главе которого находился закованный в броню рыцарь на покрытом клетчатой попоной коне. Этот рыцарь подробно расспросил стражника об отряде Майсгрейва, и тот, как и было велено, отрядил преследователей по кембриджской дороге.

Майсгрейв вознаградил усердие стража и, миновав мост, во главе своего маленького войска направился по дороге в Лестер.

Земля раскисла, и топота копыт не было слышно. Только фырканье коней, шорох дождя да звон доспехов нарушали тишину. Вокруг лежали пустынные поля и луга, где не было видно скота. Над темными хижинами лишь изредка вился дымок. Попадались редкие встречные: странствующий подмастерье с котомкой за плечами, крестьянин на коротконогой с раздутым брюхом лошадке. Опираясь на клюки, брели промокшие до последней нитки ужасающе грязные нищие.

В стороне от дороги внимание Майсгрейва привлекла темная шевелящаяся масса. Он попридержал коня. Воронье сгрудилось над добычей. Филип свистнул. Недовольно каркая, вороны взлетели и опустились на ближайшие деревья. На земле лежало тело старухи с пустыми глазницами и расклеванным лицом.

– Господи помилуй! – рыцарь перекрестился и толкнул шпорой коня.

Воины миновали Лестер в тот час, когда крестьяне заканчивают ужин и отправляются на покой, и, не останавливаясь, поспешили по пустынной дороге дальше – уже на юг. Кони в сумерках разбрызгивали мутные лужи. Из мглы порой словно призраки выплывали то сухая ива у дороги, то силуэт виселицы, то притихшая церковь. Ехали всю ночь, сделав только две короткие остановки, чтобы задать корму лошадям.

Под утро дождь утих. Путники двигались по размытой лесной дороге. Было тихо, только с деревьев со звоном падали капли да всхлипывала грязь под копытами лошадей. Темень стояла такая, что Майсгрейв велел зажечь факелы. И хотя в здешних местах леса кишели разбойниками, рыцарь рассудил, что в этот глухой предрассветный час особая опасность их не подстерегает. К тому же в кустах вдоль дороги пару раз вспыхивали волчьи глаза, а там, где волки, не может быть людей.

Путники посматривали, где бы сделать привал, но вряд ли в этой глуши можно было рассчитывать встретить человеческое жилье.

Верхушки деревьев зашумели, и порыв ветра донес откуда-то одинокий удар колокола. Анна приподнялась в стременах.

– Вы слышали, сэр?

Майсгрейв прислушался, но все было тихо.

– Я бы очень удивился, окажись здесь жилье.

Однако колокол снова подал голос.

– Сэр, это впереди!

Всадники с надеждой пришпорили коней, но их ждало разочарование. Вскоре они выехали на лесную поляну, на которой высились развалины небольшой часовни с местами провалившейся крышей, поддерживаемой замшелыми остатками стен. Над порталом возвышалась крохотная колоколенка, где болтался забытый надтреснутый колокол. Ветер раскачивал его, и, когда порыв оказывался достаточно сильным, колокол звонил.

– Ну что ж, какая ни есть, но крыша, – сказал Майсгрейв и, взяв из рук Патрика факел, шагнул под своды часовни.

Тотчас целая стая летучих мышей с отвратительным писком заметалась при свете факела, едва не погасив пламя. Отмахнувшись от них, Майсгрейв поднял огонь повыше и огляделся. В часовне было почти сухо, лишь кое-где стекавшая чрез зиявшие вверху проломы на выщербленном каменном полу стояла вода.

Через полчаса жарко пылал костер и озябшие воины, разместившись вокруг, уплетали вяленую рыбу, репу и лепешки. От мокрых дров валил густой едкий дым, частью уходивший в отверстия в крыше, частью висевший под сводами и разъедавший глаза. Перекусив, оба Тома, братья Гонды и Оливер растянулись прямо на каменном полу часовни и тотчас уснули, не потрудившись даже снять доспехов. У костра остались Патрик Лейден, старавшийся избавиться от грязи на оружии и обуви, и Анна, которая никак не могла согреться и куталась в свой плащ, придвинув озябшие ноги в мокрых сапогах чуть не к самому огню.

Филип вышел на воздух. Небо уже серело. Близился рассвет. После продымленной часовни приятно было вдохнуть прохладный лесной воздух. На поляне после двойной порции овса дремали, положив головы на шеи друг друга, усталые кони. У стены, опершись на копье, стоял Шепелявый Джек. Филип окликнул его:

– Когда почувствуешь, что начинаешь засыпать, разбудишь кого-нибудь. Только Оливера не трогай. Парень не спал в монастыре.

Когда он вернулся в часовню, дым по-прежнему клубами плавал под крышей. Воины храпели. Патрик Лейден, аккуратно сложив свое снаряжение под стеной, посапывал на куске седельного войлока.

Филип заметил, что Алан все ворочается на камнях, пытаясь закутаться поплотнее. Рыцарь присел рядом.

– Что, не спится?

Из-под плаща смотрело усталое, осунувшееся лицо мальчика. Зубы у него выбивали дробь.

– Никак не согреешься, малыш?

Алан сокрушенно покачал головой:

– Все такое мокрое. Да и эти чертовы камни…

Филип усмехнулся и потрепал паренька по вихрам. Затем вышел и вернулся с пушистой волчьей шкурой. Выбрав у огня место поровнее, он разостлал ее и подозвал к себе Алана:

– Иди сюда. Вместе теплее. Давай сюда плащ.

Анна приблизилась. Она так растерянно смотрела на рыцаря, что он рассмеялся.

– Что же ты? Не бойся, не съем.

Он улегся и, потянув Анну за руку, уложил ее рядом. Голова девушки оказалась у него на плече. Филип поплотнее укутал ее полой плаща и приобнял.

Анна лежала, вытянувшись в струнку, боясь пошевелиться. Она была буквально оглушена происходящим. Филип негромко сказал:

– Ты мужчина, мастер Алан. Впервые увидев тебя у епископа Йоркского, я принял тебя за неженку-аристократа, но теперь я так не считаю. Ты умеешь побеждать страх, и голод, и усталость. Я наблюдал за тобой и остался доволен. А еще я видел, как ты менял повязки моим людям. Ты умеешь врачевать?

– Я долго жил при аббатстве Киркхейм, сэр. Там и выучился.

В костре потрескивало и шипело. Филип пробормотал:

– Киркхейм… Богатое аббатство. Говорят, там по сей день пребывает первая невеста короля, Анна Невиль. Ты не встречал ли ее там?

У девушки в горле запершило.

– Нет, – сипло ответила она.

Филип больше ни о чем не спрашивал ее, и через минуту по его ровному дыханию Анна поняла, что рыцарь спит. Она же ничего не могла с собой поделать – сна как не бывало. Лежа рядом с человеком, к которому ее неудержимо влекло и за которым она готова была последовать хоть в преисподнюю, Анна улыбалась в темноте. «Что бы подумала об этом моя добрая настоятельница, матушка Бриджит? Но, Господь всемогущий, я ни капли не раскаиваюсь в этом. Больше того, нигде и никогда не было мне так тепло и покойно, как сейчас, рядом с Филипом…»

Девушка счастливо вздохнула. Она слышала мерные удары сердца Майсгрейва, а его дыхание касалось ее волос. Анна осторожно положила ладошку на его широкую грудь. «Когда судьба разлучит нас и я опять стану принцессой из Уорвикшира, а ты простым рыцарем из Пограничья, – подумала она, – я буду всегда помнить эти минуты, когда мы лежали так близко и ты согревал меня теплом своего тела. Но это время еще впереди, а пока – я счастлива, я просто счастлива!»

Неожиданно Анна вспомнила вчерашнюю плясунью. Но воспоминание прошло стороной – она видела, как небрежно рыцарь простился со своей мимолетной возлюбленной. Танцовщица подбежала к уже сидевшему в седле Майсгрейву и, умоляюще улыбаясь, стала что-то торопливо говорить. Рыцарь кивнул и хотел было ехать, но девушка опять удержала его. Тогда Майсгрейв не спеша отсчитал несколько монет и высыпал их в ее ладонь. Девушка замерла. Казалось, не этого она ждала от всадника, но Филип, больше не взглянув на нее, выстроил свой отряд и, пришпорив Кумира, вывел его на дорогу.

Анна потерлась щекой о плечо спящего рыцаря. Сейчас, когда они были далеко и ревность угасла, она могла согласиться с тем, что плясунья была на редкость хороша, а согласившись, простила Филипа.

Рассвело, загомонили лесные птицы. Анна видела, как, едва держась на ногах, вошел Шепелявый Джек, растолкал Большого Тома и, отправив его в караул, повалился спать. Анна лежала тихо, как мышонок, а минуты счастья текли и текли, пока она не уснула.

Разбудила ее поднявшаяся вокруг возня. Анна села, сонно тараща глаза. Ратники торопливо собирались в дорогу. Девушка сладко потянулась и поискала глазами Майсгрейва. Он, уже в доспехах и шлеме, стоял рядом с конем. Мельком взглянув на нее, рыцарь лукаво подмигнул ей и стал отдавать какие-то распоряжения.

Снова весь день прошел в скачке. Ближе к полудню опять стал накрапывать дождь. Сделали остановку на постоялом дворе. Расспросив дорогу, узнали и о том, что вступают на земли, где бароны, сторонники Алой и Белой Роз, ведут настоящую войну, совершая постоянные набеги на владения соседей, жгут селения, угоняют скот, а заодно не гнушаются и разбоем на дорогах.

Им повезло, и до самого вечера путники ехали спокойно. Впрочем, поднявшись на холм, они смогли наблюдать яростную стычку двух отрядов. Воины рубились, не жалея сил, но внезапно прекратили схватку и разъехались, подобрав раненых и убитых и осыпая друг друга отборной бранью. Когда Майсгрейву с отрядом доводилось скакать краем полей, на которых, несмотря на дождь, гнули спину крестьяне, те, едва завидев вооруженных всадников, бросались бежать к лесу. Местами у дорог шпалерами болтались висельники, вывалив синие языки и опустив лица, словно уставившись на свои непомерно вытянувшиеся ноги. Карканье воронья напоминало слитный шум мельничного колеса.

Майсгрейв вел своих ратников скрытно, обходя встречающиеся замки, и к вечеру они уже были на земле графства Нортгемптоншир.

Ночь застала их в пути. Вокруг не было ни единого огонька. Это было вовсе некстати, так как дождь все усиливался, поднялся ветер, который превратился в настоящий ураган. Грохотал гром, молнии рассекали во все стороны аспидное небо. Дорога петляла между лесистых холмов и вскоре совсем затерялась. Теперь путники двигались наугад. Их лошади брели, поминутно оскальзываясь и испуганно шарахаясь, – небо, казалось, обрушивалось прямо на головы.

– Проклятье! – цедил сквозь зубы Майсгрейв. – Недоставало еще и заблудиться в такую собачью погоду!

Полыхнула молния, и в ее призрачном свете Майсгрейв увидел невдалеке высохшее черное дерево, на котором ветер раскачивал тело висельника. Тотчас вновь все затопила тьма и прогрохотал чудовищной силы гром. Конь под Майсгрейвом присел на все четыре ноги и испуганно заржал. Рыцарь погладил его по мокрой шее.

– Успокойся, дружище. Не все так плохо. Если там на ветке болтается какой-то грешник, значит, вблизи есть и жилье тех, кто всунул его в петлю. Выручай, приятель!

Благородный конь, почувствовав, что поводья отпущены, навострил уши и прянул в сторону, увлекая за собой остальных лошадей. Всадники пересекли топкое поле и оказались у подножия поросшего соснами холма. При новой вспышке молнии Майсгрейв разглядел, что здесь прячется крохотная деревушка: дюжина лачуг, ограды из жердей, покосившаяся церквушка.

Филип спешился и постучал в первую же хижину. Ответа не последовало. Он ударил по доскам еще несколько раз и уже решил было направиться к другой хижине, как за дверью мелькнул тусклый свет и сиплый старческий голос осведомился, кто в столь позднее время тревожит сон добрых христиан.

– Открой нам, добрый человек. Мы честные люди и сбились с дороги, а погода, сам видишь, какова. Клянусь, мы не причиним тебе зла, а если пустишь переночевать, то и вознаградим на славу.

Дверь осторожно приотворилась, показалось благообразное морщинистое лицо старика, державшего в высоко поднятой руке фонарь. Увидев мокрого до нитки рыцаря и толпящихся за ним людей, старик сокрушенно покачал головой:

– Простите, добрые люди. Я бы с превеликим удовольствием впустил вас к себе, но наш барон строжайше запретил принимать каких-либо путников. Любого, кто окажет гостеприимство в наших краях, ждет суровое наказание.

– Что за безбожный у вас господин, отдающий подобные приказы?

– О, сэр рыцарь! Мы, ничтожные поселяне, не можем сетовать на своего хозяина. Но право оказывать гостеприимство имеет лишь он, причем за немалую плату. Если вы поедете вдоль деревни и минуете этот сосновый лесок, то окажитесь прямо у замка Фарнем.

– Благодарю за совет, добрый человек. Но скажи, чьи это земли и кто ваш господин?

– Наш сеньор – богатый и могущественный барон сэр Мармадьюк Шенли, да хранит его Господь.

Дверь захлопнулась, и Филип вернулся к ратникам. При звуках этого имени в его памяти всплыли залитое солнцем ристалище в Йорке и рыцарь, упорно пытающийся вырвать из его рук победу.

Когда люди Майсгрейва узнали, в чьих владениях находятся, они озадаченно переглянулись.

– Клянусь обедней, – начал было Фрэнк Гонд, – я бы не стал искать гостеприимства у сэра Мармадьюка. Не лучше ли нам позаботиться об ином крове?

Филип на мгновение задумался. Ветер хлестал им в лица, налетая свирепыми порывами, так что сосны едва ли не стлались по земле. Измученные кони стояли, свесив головы и опустив уши.

– Нет. Вперед! – сказал рыцарь, прыгая в седло. – В конце концов, и мы, и наши лошади без сил, а погода не располагает к дальним прогулкам. Замок барона Шенли – единственное близкое пристанище. Сэр Мармадьюк носит рыцарскую цепь и шпоры, и он не посмеет поступить дурно с путниками, попросившими его о гостеприимстве.

15. Фарнем

Для Анны Невиль имя Мармадьюка Шенли не значило ровным счетом ничего. Девушка шаталась от усталости в седле и думала лишь о том, как бы поскорее оказаться под крышей, обогреться и перекусить. Ее плащ, который так долго предохранял ее от дождя, сейчас насквозь промок, и Анна чувствовала, как ледяные струи затекают за шиворот. Зубы выбивали дробь, она так озябла, что не чувствовала ног в стременах. И все же, когда при вспышке молнии она увидела на фоне озарившихся небес очертания черной крепости, ей стало не по себе.

Ветер нес дождевые потоки почти горизонтально. Кони, скользя, с трудом вскарабкались по крутому откосу и остановились у рва, над которым нависал сумрачной тенью подъемный мост. Филип протрубил в рог, пытаясь перекрыть завывание ветра и шум дождя. Из-за ворот не доносилось ни звука. Казалось, никому нет дела до путников. Закрывшись полой плаща от ветра, Анна вглядывалась в безлюдные башни и кровли, сливавшиеся в бесформенную громаду. Однако в трех окнах замка мерцал свет.

Майсгрейв протрубил второй раз, затем еще. Наконец с лязгом отворилось решетчатое окошко надвратной башни, и грубый голос спросил, кто трубит у стен замка.

– Я Филип Майсгрейв, рыцарь Бурого Орла из Нортумберлендских земель, со своими людьми. Я заблудился в здешних краях и из-за непогоды вынужден просить в вашем замке убежища.

Послышался скрежет опускаемой решетки.

– Словно «убирайтесь ко всем чертям», – недовольно пробурчал Большой Том.

– Сэр Мармадьюк и на турнире не отличался чересчур куртуазными манерами, – заметил Патрик Лейден. – Чего же можно ожидать от него в собственном замке?

Дождь лил и лил. Майсгрейв начал терять терпение и готов был уже повернуть усталого Кумира навстречу непогоде, когда наконец мост, гремя и бряцая железом, начал опускаться. В тот же миг завизжала поднимаемая решетка, и тяжелые ворота отворились. Путники въехали под темную арку, там их ожидали несколько слуг с бронзовыми фонарями. Путников провели через узкий мощеный двор, где у них приняли лошадей, затем еще через один двор и, наконец, через полукруглую башенную арку ввели в третий, в котором возвышался донжон.

Тут произошло нечто, наложившее еще более мрачный отпечаток на все происходящее. Когда они вступили под свод башенной арки, неожиданно раздался жуткий вой и какое-то существо на четвереньках бросилось им в ноги. Оно было приковано цепью, но все же сумело дотянуться до шедшей с краю Анны и обхватить ее сапог. Девушка завизжала и кинулась прочь, прячась за спину Майсгрейва, однако и сам рыцарь, и его спутники от неожиданности попятились.

– С нами крестная сила! – торопливо перекрестился Малый Том.

К стене был прикован цепью человек в грязных лохмотьях с ниспадающими на лицо космами слипшихся волос. Этот живой скелет встал на колени и принялся мычать, размахивая руками. Свет фонаря выхватывал из тьмы его изможденное, серое как земля лицо. Вместо глаз зияли две гноящиеся багровые раны.

– Кто этот несчастный? – обернулся к стражникам Майсгрейв.

Бородатый копейщик, приподняв фонарь, с усмешкой разглядывал прикованного калеку.

– Ерунда. Один юродивый, которого хозяин кормит из милости.

– Хороша милость – посадить на цепь!

– А куда его девать? У него порваны сухожилия под коленями, он немой и слепой к тому же. Здесь хоть с голоду не подохнет.

Пока стражник говорил, несчастный калека, приподнявшись и повернув лицо в сторону, откуда доносились голоса, указал жестом внутрь замка и стал натужно мычать, отчаянно размахивая руками.

– Кажется, он что-то пытается сказать… – пробормотала Анна.

– Да он полоумный! – недовольно буркнул бородатый солдат. – Вам, однако, следует поторопиться. Барон ждет вас.

С недобрым предчувствием путники двинулись дальше, а несчастный калека, натягивая цепь, рванулся было следом, упал, и до Анны донеслись его рыдания, которые чуть погодя, когда они уже поднимались по лестнице, сменились воплями и стенаниями. Судя по всему, солдаты барона наградили несчастного изрядной порцией пинков.

Анна шепнула Майсгрейву:

– Не показалось ли вам, сэр, что лохмотья бедняги когда-то были монашеским одеянием?

Филип пожал плечами.

– Не знаю, что и думать об этом.

По винтовой лестнице они взошли на второй этаж и, распахнув двустворчатую дверь, оказались в просторном сводчатом зале, освещенном красноватым пламенем камина. Возле огня в широком кресле, обтянутом пестрым бархатом, восседал хозяин замка. Когда гости вошли, он поднялся и сделал несколько шагов им навстречу.

Сэр Филип снял шлем.

– Мир вам во Христе, милорд, – поздоровался он.

Барон Шенли стоял, заложив большие пальцы рук за пояс камзола и расставив толстые, сильные ноги. Он лишь слегка кивнул в ответ на приветствие.

Анна с любопытством, к которому примешивалась и толика страха, разглядывала абсолютно лысую, сверкающую, как голая кость, голову этого человека, сидящую на столь короткой шее, что, казалось, она растет прямо от плеч. Лицо барона было багровое, припухшее, с узкими щелками глаз, прячущихся под кустистыми бровями, а нижняя губа была надменно выпячена. Одет Шенли был весьма затейливо, в длинный темно-красного бархата камзол, шитый золотыми фениксами, который свободно облегал его грузную фигуру. Широкий кожаный пояс с золотой пряжкой туго стягивал массивный живот барона. Длинный кинжал с украшенной драгоценными каменьями рукоятью свисал с пояса.

– Известно ли вам, джентльмены, – низким голосом начал барон, – что все, кто надеется на приют в Фарнеме, должны уплатить за постой?

Филип, усмехнувшись, кивнул.

– Да, до нас дошли слухи, что барон Шенли превратил родовой замок в заезжий двор и берет плату за ночлег.

Сэр Мармадьюк вдруг оскалился в хищной улыбке.

– А до меня дошел слух, что Филип Майсгрейв, первый рыцарь Англии, бывает столь учтив, что, едва оказавшись под чужим кровом, спешит надерзить хозяину. Однако я не злопамятен. А если вам что-то не по нраву – не смею удерживать. Путь открыт, кони ваши еще не расседланы.

Анна видела, как побледнел Майсгрейв и как гневно сверкнули его глаза.

«Что ж, теперь снова под дождь», – подумала девушка. Словно отвечая ее мыслям, ударил такой порыв ветра, что вверху, на хорах, с грохотом распахнулось окно и в зал ворвались потоки дождя. Шенли кивком приказал одному из слуг закрыть окно. Филип оглянулся на спутников. Они стояли, понуро опустив плечи, но рыцарь знал, что ни один из них не произнесет ни слова упрека, если он уведет их отсюда. Однако следовало беречь силы людей, да и сам он был изрядно утомлен. И он сдержал себя.

– Хорошо. Каковы ваши условия?

– По серебряному шиллингу с простого ратника и по два с благородных господ.

Воины изумленно переглянулись, а Гарри даже присвистнул.

– Но ведь это же неслыханно! – возмутился Патрик Лейден.

Сэр Мармадьюк снова оскалился в улыбке.

– Если что-то не так, всегда есть выход.

И снова Майсгрейву пришлось смириться. Барон миролюбиво заметил:

– Вы не раскаетесь, если остановитесь в Фарнеме, господа. Здесь вас ждут роскошные постели и сытная еда. А вашим лошадям я велю засыпать двойную порцию овса, замоченного в вине. Деньги, однако, вперед.

Анна видела, как алчно сверкнули глаза Мармадьюка Шенли, когда Филип выложил перед ним серебро. «Благородный барон сейчас больше походит на презренного торгаша, чем на того, кто носит цепь и шпоры…»

Сэр Мармадьюк осведомился, желает ли Майсгрейв отдельный покой или останется со своими людьми, и, услышав ответ, согласно кивнул.

– Но… – он кинул взгляд на стоявших поодаль ратников Майсгрейва, – разве с вами нет женщины? Мне показалось, что внизу я слышал женский вскрик.

У Анны упало сердце. Сняв шапку, она выступила вперед.

– Простите, милорд, но это кричал я. Меня напугал тот калека-священник, что сидит у вас на цепи.

Она пристально следила за лицом Шенли и заметила, что при слове «священник» по нему скользнула тень.

– Священник? Почему ты решил, мальчик, что этот убогий – священник?

– Ну как же, сэр, разве на нем не сутана?

Сэр Мармадьюк ничего не ответил, но лицо его выразило недовольство. Он повернулся к слуге и, не отвечая Анне, распорядился:

– Мартин, отведи гостей в круглую башню. Им надо высушить одежду и передохнуть перед трапезой. – И затем добавил: – В Фарнеме принято ужинать поздно, так что сегодня я буду иметь удовольствие пировать в вашей веселой компании.

И он опять улыбнулся своей жуткой, похожей на маску смерти, улыбкой.

Несколько слуг с пылающими факелами провели гостей через узкий коридор, в толстых стенах которого были вырублены бойницы. Анна заметила, что в замке не было видно никакой другой челяди, кроме закованных в латы стражников.

«Какое мрачное место… – размышляла девушка. – Ни суеты слуг, ни женских голосов, ни смеха. Только вой ветра в бойницах да бряцанье металла».

Коридор завершался крутыми, высеченными из грубо отесанного камня ступенями. Поднявшись, гости миновали окованную железом дверь и оказались в пустом круглом помещении. Анна увидела голые каменные стены, узкие окна в их толще, несколько покрытых циновками лежанок. В огромном, выступающем из стены на несколько локтей камине лежали сухие дрова, растопка и береста. Зажав кремень и трут в коленях, слуга высек огонь и раздул его маленьким мехом.

Когда Майсгрейв и его люди остались одни, они тут же принялись стаскивать мокрые сапоги, доспехи и одежду. В трубе завывал ветер, загоняя обратно клубы дыма, и копоть смешивалась с запахом пота, отсыревшей кожи и мокрого железа. Камин разгорелся, и наконец-то можно было согреться. От мокрого платья валил пар, а ратники в одних рубахах и коротких штанах, повеселев от тепла и отбросив подозрения, обменивались шутками и подставляли теплу то один бок, то другой.

Анна не могла себе этого позволить. Она лишь сбросила плащ да подсела поближе к огню.

– Ты что не разденешься, мастер Алан? – весело спросил Шепелявый Джек.

Анна независимо хмыкнула.

– Вот еще! Плащ уберег меня от непогоды, и я промочил лишь сапоги, – и она протянула ноги поближе к огню.

На самом деле ее кожаный камзол был совершенно сырой, и девушка тоже была бы не прочь просушить его у огня. Она не очень удобно чувствовала себя среди полунагих мужчин. Анна сидела спиной к ним, слушая их грубые шуточки, и боялась оглянуться. Когда же колокол позвал к ужину и в дверях появился воин-прислужник, девушка вздохнула с облегчением.

Барон Шенли говорил правду, обещая путникам сытный и обильный ужин. Стол был уставлен рыбой, дичью, мясом домашнего приготовления, овощами, вареньем, не говоря уже о караваях хлеба, всевозможных лепешках, вине, эле и простокваше. Наскоро прочитав молитву, они готовы были тут же приняться за еду, но сэр Мармадьюк остановил их жестом:

– Еще минуту. Подождем моего младшего брата Джозефа. Я никогда не приступаю к трапезе без него. Но предупреждаю: какое бы впечатление ни произвел на вас Шенли-младший, ведите себя сдержанно.

И он испытующе оглядел всех присутствующих.

«Любопытно, что же это за братец?» – подумала Анна, с любопытством оглядывая зал.

Убранство его поразило девушку ужасающим сочетанием выставленного напоказ богатства и полнейшей безвкусицы. Не беленные, должно быть, полстолетия стены были как попало увешаны пестрыми шерстяными коврами, гобеленами на библейские сюжеты, попадались и роскошные сирийские ковры с пышным ворсом и богатыми кистями. Прямо на них, вперемешку, были приколочены различные охотничьи трофеи: запыленные кабаньи головы, шкуры волков, затянутые паутиной оленьи рога. Рядами тянулось дорогое оружие: мечи голубоватой стали, скрещенные копья, щиты – все тоже покрытое пылью. Несмотря на то что в огромном камине на груде багровых углей громоздилось целое дерево, в зале было сумрачно и сыро, а из углов попахивало собачьей мочой. К своему удивлению, в нише у окна, образующей как бы отдельное помещение, девушка заметила пяльцы для вышивания и точеное креслице, на котором лежала алая бархатная подушка, обшитая золотым галуном.

«Никогда бы не поверила, что в этом замке есть хозяйка, – подумала Анна. – Что ж она не следит за порядком?»

Девушка невольно пригляделась к барону. Из-под полуопущенных век он неотрывно следил за гостями, в особенности за Майсгрейвом. Шенли буквально не мог оторвать глаз от сверкавшего на груди рыцаря ковчежца, и взгляд его был полон лютой злобы.

В это время где-то в глубине замковых переходов хлопнула дверь и донесся неестественно громкий смех. В этом смехе было нечто столь необычайное и жуткое, что путники невольно переглянулись и покосились на барона. Но тот оставался спокойным даже тогда, когда дверь отворилась и стремительно вошли двое мужчин. Первым поспешал широкоплечий коренастый слуга с угрюмым крестьянским лицом, а за ним, завывая и хихикая, бежал вприпрыжку богато одетый юноша.

Анне стало жутко. Перед ними был совершенный идиот. Бледное, покрытое болячками лицо, огромный незакрывающийся рот, из углов которого текли струйки слюны, жидкие, растущие пучками коротко остриженные волосы. Крохотные глазки блуждали под длинными, лишенными ресниц веками, остроконечная сплюснутая голова была откинута. И еще – руки, ужасные, сверхъестественно короткие руки, на которых было всего по четыре толстых пальца.

Идиот при виде Мармадьюка Шенли издал радостный вопль и, неуклюже покачиваясь, бросился к нему. Сэр Мармадьюк провел рукой по его покрытой плешинами голове.

– Господь ниспослал мне такого брата, на то Его воля, – сказал он. – Что ж, пора ужинать.

Он смотрел на идиота с нежностью, в то же время испытующе поглядывая на гостей. Но тут и Шенли-младший обнаружил присутствие чужих и, спрятавшись за спиной брата, стал панически вопить, указывая на них своей четырехпалой, похожей на лапу пресмыкающегося, рукой.

Анне стало дурно. Неужели им придется сидеть за одним столом?

Так оно и вышло. Барон приказал явившемуся вместе с Джозефом Шенли слуге усадить юношу на место, и тот немедленно запихнул в рот чудовища кусок стерляди в соусе. Почувствовав вкус рыбы, калека приутих и стал разевать рот всякий раз, как слуга подносил ему пищу, причем тому приходилось проворно отдергивать руку, ибо Шенли-младший все время пытался укусить его за пальцы.

Барон, его гости и кое-кто из приближенных хозяина, сидевших за нижним столом, также принялись за еду. Неожиданно Майсгрейв спросил у хозяина:

– А разве леди Шенли не выйдет к ужину?

Шенли бросил недовольный взгляд на Майсгрейва.

– Нет. Баронесса вот уже несколько месяцев тяжело больна и не выходит.

«Видимо, сам воздух этих стен способствует испугам, – подумала Анна. – Я бы тоже слегла, доведись мне прожить хоть несколько дней под этим кровом».

Надо ли говорить, что кусок застревал у девушки в горле и она невольно завидовала своим более хладнокровным спутникам, преспокойно поглощавшим яства. Повизгивание полоумного, его возня и гнилой, тошнотворный запах, начисто лишили Анну аппетита. Она с трудом заставила себя проглотить несколько кусочков хлеба и выпить кружку простокваши. К своему великому ужасу, девушка вскоре заметила, что идиот проявляет к ней особый интерес. Он не сводил с нее глаз, сопел и тряс головой. Неожиданно, вырвавшись из рук прислужника и обежав стол, он с торжествующим криком вцепился в ее плечи. Его ликующий вопль слился с возгласом ужаса девушки. Она схватила за руку Майсгрейва, продолжая кричать. Филип вскочил и рывком отшвырнул идиота.

– Успокойся, Алан. А вы, милорд, угомоните своего брата.

Он загородил собою Анну, ибо идиот, вращая глазами, снова потянулся к ней.

– Адам, уведите Джозефа, – медлительно распорядился барон.

Однако Шенли-младший упирался и вопил, когда слуга вытаскивал его из зала; эти крики еще долго были слышны в пустых переходах замка.

– С Джозефом это случается редко, – спокойно заметил сэр Мармадьюк. – Вообще-то он довольно безобидный малый.

Анну трясло. От испуга у нее кружилась голова. Майсгрейв успокаивающе положил руку на ее плечо:

– Больше нечего бояться, Алан. Будь мужчиной.

Но это было сейчас труднее всего. Никогда еще она не чувствовала себя столь беззащитной. Из глаз ее текли слезы, она едва дождалась, пока безмолвный ужин подошел к концу и слуги барона поднесли им воду для омовения пальцев.

Но замок Фарнем еще не раскрыл всех своих тайн. Когда рыцарь со своими спутниками, в сопровождении барона и его слуг, вышел из зала, сквозняк отворил одну из боковых дверей и из глубины покоев до них долетел слабый женский крик.

– Помогите! – кричала женщина. – Если вы добрые христиане, молю вас, помогите!

Барон Шенли резко шагнул в сторону и, с силой захлопнув дверь, повернулся к Майсгрейву. Тот остановился.

– Что значит этот крик, милорд?

Глаза Шенли сверкнули.

– Вас, видимо, волнуют семейные дрязги в чужом доме?

– Дрязги меня не касаются, – сухо ответил Филип. – Однако сейчас я явственно слышал, как женщина взывала о помощи.

– Вздор! Очевидно, Джозеф где-то столкнулся с леди Шенли. Моя супруга хоть и давно живет в Фарнеме, все еще боится моего брата не меньше, чем ваш мальчишка-паж.

Майсгрейв не ответил, всем своим видом выражая недоверие. Тогда Мармадьюк Шенли, глядя на него, опять оскалился своей страшной улыбкой.

– Вам ведь достаточно моего слова, что ничего серьезного не происходит и я сам во всем разберусь?

Филип какое-то мгновение глядел на него, затем, не произнеся ни слова, повернулся и двинулся дальше. Барон не последовал за ним.

Вернувшись в отведенную им комнату, воины, прежде чем улечься, коротко переговорили.

– В этом замке что-то нечисто, – пробурчал всегда подозрительный и ворчливый Большой Том. – Клянусь мессой, здесь чувствуешь себя еще более неуютно, чем под проливным дождем.

– Ну и отправляйся под дождь! – хмыкнул Шепелявый Джек. – По крайней мере, мы хоть сытно поужинали и нас ждет сухая постель.

– Если только нас не перережут еще до рассвета, – заметил Патрик Лейден. – Такое уже случалось во время войны Роз под небом старой Англии.

– Не думаю, – спокойно возразил Филип Майсгрейв. – Барон Шенли, конечно, способен на любое злодеяние, но законы гостеприимства в Англии святы, как и рыцарская честь.

– Так думаете вы, сэр, – сказал Гарри Гонд, которому Анна в этот момент меняла повязку. – Вы, не нарушивший закона гостеприимства, даже когда непогода пригнала к дверям Нейуорта вашего злейшего врага – шотландского рыцаря Делорена. Но Мармадьюк Шенли совсем из другого теста. От него можно ожидать всего.

– И зачем, милорд, вы явились к столу с ковчежцем, который получили за победу на турнире? – спросил Шепелявый Джек. – Барон не мог глаз от него отвести.

Майсгрейв кивнул.

– Возможно, вы и правы. Но мы уже здесь, и следует позаботиться о нашей безопасности. Поэтому ложитесь в одежде и держите оружие наготове. На двери нет ни замка, ни засова, и мы не можем запереться. Придется по очереди сторожить за дверью, чтобы предупредить остальных в случае опасности. Хотя, как знать, может, наши хлопоты и впустую.

Он повернулся к Алану.

– Ты что молчишь, Алан? Тебя, видно, сильно напугал этот Джозеф Шенли?

– Уф! – передернулся Шепелявый Джек. – Я бы тоже заголосил, если б это исчадье ада вцепилось в меня. На месте барона я бы держал его за семью замками и никому не показывал. А вы, видать, глянулись ему, мастер Алан?

Анна вздохнула.

– Клянусь всеми смертными грехами, мне действительно стало не по себе в этих когтистых лапах. Но сейчас я думаю о другом. У меня из головы не идет крик женщины. Я не верю ни единому слову барона.

Все умолкли, раздумывая о словах Алана.

– Вы подозреваете, – продолжала Анна, – что барон способен на любые преступления, и в то же время поверили ему на слово, хотя в криках той несчастной было куда больше истинного чувства, чем в его словах. И мне стыдно, что столько сильных, хорошо вооруженных мужчин думают лишь о своей шкуре, когда опасность грозит слабой женщине.

Филип рывком поднялся.

– Твой упрек, Алан, основан лишь на догадках, тогда как ответ Шенли звучал вполне убедительно. К тому же он полноправный хозяин в своем замке, тогда как нам всего лишь оказана милость пребывать под этим кровом.

– Но голос, милорд! Она ведь молила о помощи!

Филип не ответил. Он был в смущении, не зная, как поступить.

– В любом случае, – сказал он, – мы не имеем права шататься по замку и вынюхивать, что здесь в действительности происходит.

Анна вскинула голову.

– Это лишь предлог, сэр! Уловка труса, чтобы отсидеться с оружием за толстой дверью, избежав тревог и беспокойства.

Анна на миг забыла, что она не только Алан Деббич, мальчишка, но и мужчина, отвечающий за свои слова.

Майсгрейв слегка побледнел.

– Конечно, все мы трусы на редкость по сравнению с вами, отважный сэр храбрец, если только не принимать к сведению слабоумных да слепых калек. Что ж, явите нам пример мужества – ступайте сейчас за дверь и проведите пару часов на страже. Насколько я припоминаю, вам еще не приходилось исполнять эту обязанность.

Анна заколебалась. По правде сказать, этот сумрачный замок внушал страх, и ей вовсе не улыбалось оказаться в полном одиночестве в его темных переходах. Однако отступать было поздно. Майсгрейв оставался непоколебим. Молчаливым кивком он указал ей на дверь. Под насмешливыми взглядами ратников девушка нехотя поплелась к выходу.

По темным коридорам гуляли пронизывающие сквозняки. Тьма стояла, как в преисподней. В соседней башне глухо ухал филин и доносилось тихое попискивание мышей. Анна опустилась на корточки. Ей было холодно и жутко, хотелось поскорее оказаться в освещенном теплым светом очага дымном покое, где отходили ко сну ее спутники.

«Что, если появится привидение? – сложив пальцы крестом, холодела от страха девушка. – В таких старинных крепостях наверняка обитают целые полчища призраков. Однако лучше уж призрак, чем Шенли-младший. Будь у меня такой родственничек, я бы прятала его в самой дальней башне. Но сэр Мармадьюк явно гордится им, он словно стремится, выставляя напоказ его безумие и безобразие, бросить вызов здоровым и красивым людям, которых не терпит! И все оттого, что зло вошло в его плоть и кровь. Несчастная леди Шенли! Каково ей жить с таким супругом, если с ним вообще возможно жить?..»

Анна вспомнила долетевший из глубины замка женский крик, слепца на цепи, который словно пытался предупредить их о чем-то. Что здесь происходит?

Девушка внимательно вглядывалась в плотный сумрак. Глаза ее свыклись с темнотой, и она отчетливо различала сводчатый проход. Порой до ее слуха долетали какие-то шорохи, и тогда она еще крепче сжимала рукоять кинжала. Она не знала, что ее больше страшит: реальные или потусторонние силы, которым, как она решила, сейчас самое время дать о себе знать. Чтобы немного успокоиться, она несколько раз с воодушевлением шепотом прочла «Pater noster» и «Credo».

Филин вопил и томился в соседней башне. Анна только начала было успокаиваться, как в проеме бокового прохода мелькнул слабый свет. Девушка медленно поднялась. Пламя приближалось, послышались осторожные шаркающие шаги. Анна прижалась к стене и выхватила кинжал. Ее сердце билось тяжелыми толчками, и ей казалось, что его стук выдает ее. Вот свет уже совсем близко к нише двери, за которой находятся люди Майсгрейва. Наконец девушка различила крепкую фигуру и бородатое лицо Адама – прислужника, который присматривал за слабоумным братом барона. Он осторожно продвигался вперед, держа в руке масляную лампу, в которой трепетало слабое пламя. Дойдя до поворота, Адам оглянулся и помедлил минуту, словно желая удостовериться, не следует ли кто за ним. Пламя слепило его, и он не видел притаившуюся в нише Анну. Когда он был уже совсем близко, девушка сделала стремительный шаг вперед.

– Еще одно движение, и тебе конец! – прямо в лицо прислужника смотрело длинное узкое лезвие.

Адам вздрогнул от неожиданности, а затем немного приподнял лампу, осветив паренька.

– Не надо шуметь, господин, – глухо произнес он. – Никто не должен знать, что я был здесь.

– Чего ты хочешь?

– Тише, тише… Мне нужно поговорить с сэром рыцарем.

Видя, что паж не двигается с места и взгляд его недоверчив, он пробормотал:

– Страшное преступление совершается в этих стенах. Барон задумал уморить свою жену голодом.

– Что?

Анна не поверила своим ушам.

– Да-да, – закивал прислужник. – Леди Дебора должна умереть, и барон уже подыскивает себе новую супругу. Он распускает слухи, что леди тяжко больна, на самом же деле он пытает ее голодом. Никто не бывает в нашем замке, но теперь само небо послало вас, чтобы спасти ее. Ради Бога, добрый господин, позвольте мне переговорить с сэром Филипом, ведь я пришел сюда, рискуя жизнью.

Анна колебалась, не зная, верить ли этому человеку. Наконец она решилась и, осторожно приоткрыв дверь, впустила его в покой, затем растолкала спавшего ближе всех Малого Тома и велела ему занять ее место. Майсгрейв проснулся с трудом.

– Выслушайте этого человека, сэр, – сказала Анна.

Прислужник поклонился.

– Мое имя Адам Пиррет. Сколько помню себя, я служу этому дому, и вот уже семь лет в мои обязанности входит смотреть за полоумным братом барона. До этого я был конюхом и помню еще времена, когда была жива первая жена хозяина, леди Матильда. Но барон убил ее. Увы, но это правда. Сэр Мармадьюк столкнул ее с башни, и она разбилась о плиты двора. Моя покойная супруга – царство ей небесное – была свидетелем тому и обо всем поведала мне, хотя я и сам подозревал, что тут дело нечисто, ибо он столь жестоко избивал баронессу, что диву даюсь, как она протянула все эти шесть лет.

– В чем же причина такой жестокости? – спросил Майсгрейв.

– Барон ненавидит женщин. Он хороший господин для собственных слуг и дружинников, которых подбирает по своему вкусу, но женщин готов живьем есть. Леди Матильда, первая баронесса, принесла барону хорошее приданое, однако не смогла дать ему наследника. Хозяин поначалу только попрекал ее этим, а потом начал избивать. И наконец избавился от нее, столкнув с башни. Пышные были похороны, барон полгода не снимал траур. Теперь пришел черед леди Деборы.

Адам сокрушенно вздохнул.

– Прошу вас, сэр рыцарь, верьте мне! Ибо за каждое слово из тех, что вы сейчас услышали, барон Шенли залил бы мне глотку жидким свинцом. Но мне нестерпимо жаль эту почти девочку, нашу нынешнюю госпожу. Она бесконечно добра. Как-то хозяин собирался жестоко наказать меня, но леди Дебора заступилась, и его неукротимый гнев обрушился на нее одну. Меня никто никогда не жалел, и с той поры я готов жизнь за нее положить.

Филип и Анна переглянулись.

– Не кроется ли здесь ловушка? – предположил рыцарь.

Адам Пиррет осенил себя крестным знамением.

– Пусть мой ангел-хранитель покинет меня в день Страшного суда, если я кривлю душой!

Филип встал и неторопливо застегнул пояс с мечом.

– Что ж. В замке сейчас все спят, и ты проводишь нас к леди Шенли. Если твои слова подтвердятся… Кстати, где сейчас твой подопечный?

– Сэр Джозеф в своих покоях. Когда мне необходимо отлучиться, я пою его маковым отваром, и он засыпает сном младенца.

При упоминании о брате барона Анна невольно поежилась. Филип же только кивнул и принялся будить Фрэнка Гонда. Коротко пояснив суть дела, он велел ему вооружиться и сопровождать их. Анна настояла, чтобы взяли и ее.

– Чем же не угодила барону его новая супруга? – спросила девушка у Адама, пока Фрэнк облачался.

– Сэр Мармадьюк поначалу был даже почтителен с ней – настолько, насколько он может быть почтителен с дамой. А потом… Словом, леди Дебора слишком хороша собой, и барона обуяла ревность. Потому-то он и заточил ее в Фарнеме, но и здесь ей не было покоя – беспрерывная слежка и подозрения. Она находила утешение лишь в беседах с капелланом замка отцом Бонифацием. Разумеется, сэр Мармадьюк решил, что у них какие-то шашни. Их как-то застали наедине, и с тех пор хозяин словно с цепи сорвался. Он приказал вырвать у отца Бонифация язык, ослепить и искалечить его. Вы, наверное, видели его – на цепи перед въездом в третий двор. С тех пор леди Дебора обречена. Она томится в одном из каменных мешков замка, ее никогда оттуда не выпускают и почти не кормят. Она настолько слаба, что тает прямо на глазах. В случае ее смерти всех оповестят, что она скончалась от тяжкого недуга.

Они вышли в коридор. Повсюду было тихо. Держа лампу, Адам Пиррет уверенно продвигался по извилистым переходам. Время от времени он замирал, прислушиваясь, а затем продолжал свой путь. За ним, всматриваясь в сумрак, следовал Майсгрейв; его рука лежала на рукояти меча, он был готов к любым неожиданностям. Анна понимала, какой опасности они подвергаются, пробираясь ночью по этому зловещему лабиринту, и что их ждет, если барон поймет, что его преступление раскрыто. Вряд ли сэр Мармадьюк пожелает просто задержать их у себя в подземелье с целью получения выкупа. Нет, без крови тогда не обойдется. Она оглянулась на шедшего позади Фрэнка. Тот был, как обычно, невозмутим. Его кольчуга негромко позвякивала при каждом шаге, но Анне казалось, что этот звук проникает во все закоулки замка.

Они поднялись по узкой винтовой лестнице, вырубленной в толще стены.

– Это здесь, – шепнул старый слуга, останавливаясь перед глубокой дверной нишей.

Филип, взяв у него лампу, приблизился к двери. Трехдюймовые доски мореного дуба, к тому же обитые коваными железными полосами. Дверь запиралась тремя крепкими дубовыми засовами, которые выдвигались из стены и входили в специальные гнезда на противоположной стене.

«За такой дверью можно держать дракона, а не слабую, измученную женщину», – подумалось Филипу.

– И давно она находится здесь? – спросил он.

– С праздника Богоявления. Месяца три, не меньше. Прежде два раза в день ей приносили хлеб и воду, потом – только раз. Ну, а сегодня ее лишили и этого. Несчастная леди Дебора! Такой холод, а у нее нет огня!

Он подошел к двери и негромко окликнул:

– Миледи! Леди Дебора! Это я, старый Адам. Ответьте ради Христа!

Тишина. Тонко подвывал ветер в трубе, да филин по-прежнему неистовствовал в башне. Слуга растерянно взглянул на рыцаря. Тогда Филип наклонился к двери и воззвал:

– Леди Дебора! Вы слышите нас? Отзовитесь!

Ни звука.

– Силы небесные, неужели она умерла? – воскликнула Анна.

Тогда Филип стал отодвигать один засов за другим.

– О, ради Бога, осторожно! – встрепенулся старый слуга. – Дверь скрипит…

В тот же миг раздался пронзительный визг петель, и этот звук показался оглушительным. Приподняв лампу, Филип осветил узкую сырую келью, в которой царил пронизывающий холод. Посреди кельи на полу без движения была распростерта женщина с разметавшимися светлыми волосами.

– Иисусе!

Анна невольно рванулась к ней.

– Она дышит, сэр, она жива!

Девушка приподняла голову несчастной и положила ее к себе на колени. При этом раздался негромкий металлический лязг. Адам Пиррет наклонился и скорбно покачал головой.

– Взгляните, сэр Филип.

От кольца в стене тянулась цепь, оканчивавшаяся у лодыжки женщины. Железный, отполированный до блеска браслет протер чулок, и под ним виднелась багровая, кровоточащая полоса.

– Неужели он приковал ее потому, что боялся, как бы она не сбежала? – возмутилась Анна.

Филип покачал головой:

– Увы, это только жестокость.

Он повернулся к Фрэнку:

– Твоя фляга с тобой?

– Она всегда со мной, – ответил Фрэнк, вытаскивая из-за пояса небольшую кожаную бутыль с вином.

Разомкнув губы узницы, Майсгрейв стал по капле лить ей в рот вино. Поначалу она не подавала никаких признаков жизни, но затем слабый стон сорвался с ее уст и она стала жадно глотать жидкость. Анна придерживала ее голову, с жалостью разглядывая леди Шенли. Несмотря на то что баронесса была крайне истощена, Анна нашла ее красивой. У нее были длинные ресницы, высокий лоб, мертвенно-бледный профиль светился, словно изваянный из мрамора.

Леди Шенли вздохнула и открыла прозрачные глаза. Анна встретилась с ней взглядом.

– Кто ты, девочка? – слабо проговорила несчастная женщина.

Анна вздрогнула.

– Я не девочка. Мое имя Алан Деббич. Я состою в свите сэра Филипа Майсгрейва.

Дебора Шенли повернула голову и взглянула на мужчин.

– Я услышала звуки рога у замка и стала звать на помощь. Кричала до тех пор, пока не лишилась сознания.

– Да, миледи, мы услышали ваш зов. А этот достойный человек указал нам путь.

Только теперь баронесса заметила Адама Пиррета и слабо улыбнулась ему.

– Молю Бога и Пречистую Матерь наградить вас, храбрые мужи, за то, что вы откликнулись…

Она вздрогнула и приподнялась на локтях.

– А где барон?

Глаза ее расширились.

– Он хочет моей гибели. Он убивает меня медленной, мучительной смертью. Барон приревновал меня к достойному отцу Бонифацию, хотя наш капеллан годится мне в отцы. Отец Бонифаций имел неосторожность с добротой относиться ко мне. Где он? Что с ним сталось? Я ничего не знаю о нем с тех пор, как Мармадьюк Шенли заточил меня здесь.

– Он жив, – коротко ответил Майсгрейв. – Но должен заметить, миледи, что вы избрали себе довольно странного мужа.

– Избрала!.. Я осталась сиротой, и моим опекуном был назначен ноттингемский шериф Лайонел Уэстфол. Он-то и выдал меня силой за барона Шенли. Лучше бы я умерла в день свадьбы, чем пережить все, что выпало на мою долю.

Она попыталась еще что-то сказать, но внезапно отчаянно вскрикнула и лишилась чувств. Дверь распахнулась – на пороге стоял барон Мармадьюк Шенли. В его руке, потрескивая, пылал факел, а за ним толпились вооруженные до зубов ратники. Блеснул волчий оскал улыбки барона.

– Клянусь когтями дьявола, я вижу, что гости распоряжаются в Фарнеме как полноправные хозяева!

Майсгрейв поднялся на ноги.

– Вы ответите за это злодеяние, милорд!

– Вы полагаете? – Барон усмехнулся. – Я так не считаю. Мой замок умеет хранить тайны и служит отличным склепом для тех, кто мне не по нраву. Так уже бывало, так случится и теперь. Никто из вас не выйдет отсюда. Я велю замуровать эту дверь, и ни одна живая душа не узнает, куда подевались благородный сэр Майсгрейв и его спутники.

Он приподнял факел, чтобы осветить сжавшегося в дальнем углу прислужника. Тот был бледен как труп. Улыбка сползла с лица барона, и черты его исказились звериной злобой.

– Значит, это ты, старый пес, столько лет евший мой хлеб, ты, которому я доверял, как самому себе?..

Тот медленно осел на колени.

– Молю о милосердии, милорд! Пощадите!

Он дрожал точно в лихорадке, не сводя глаз с лица хозяина. Но сэр Мармадьюк лишь ощерился. И, прежде чем кто-либо успел опомниться, выхватил кинжал и молниеносным движением перерезал слуге горло. Кровь потоком хлынула из страшной раны, и несчастный, хрипя, выкатив глаза, ничком рухнул на пол. В тот же миг Филип оказался рядом с Шенли, неуловимо точным движением заломил ему руку с кинжалом за спину и, когда барон от боли и неожиданности разжал пальцы, перехватил еще дымящийся от крови кинжал и приставил его к шее барона.

Все это произошло в мгновение ока. Люди сэра Мармадьюка рванулись было на помощь хозяину, но Фрэнк, обнажив меч, загородил проход.

– Ни с места, грязные скоты! – вскричал Майсгрейв. – Ни с места, или я отрежу голову вашему господину.

Барон Шенли окаменело стоял, бешено вращая глазами. Он не мог выдавить ни слова.

– Теперь здесь приказываю я, – сказал Филип. – Прежде всего унесите леди Дебору. Она слаба и не может оставаться в этом склепе. Живее!

Никто не шелохнулся. Тогда Майсгрейв нагнулся к уху барона:

– Вам пойдет на пользу, если они подчинятся.

– Делайте, что он приказывает! – прошипел сэр Мармадьюк.

От его надменности не осталось и следа. Он поминутно косился на Филипа, опасаясь, как бы тот не исполнил свою угрозу.

Ратники барона повиновались. Двое из них приблизились к лежавшей без чувств баронессе и нерешительно затоптались на месте.

– Сэр, только наш господин знает, где находится ключ от замка на цепи.

Филип задумался. Освободить Шенли хоть на миг было опасно.

Он взглянул на Фрэнка Гонда.

– Фрэнк, ну-ка попробуй.

Ратник вложил меч в ножны и склонился над цепью. Какое-то время он рассматривал ее, а затем, набрав побольше воздуху, с силой рванул. Цепь не поддалась. Фрэнк виновато покосился на Майсгрейва и, сцепив зубы, стал еще и еще раз пытаться разорвать цепь. Анна и ратники барона с невольным изумлением воззрились на него. Наконец звенья с лязгом разъединились. По лбу Фрэнка струился пот, руки дрожали от напряжения. Люди сэра Мармадьюка невольно отступили, пораженные такой силой, двое из них подхватили леди Дебору и мигом унесли.

– А теперь убирайтесь, дайте нам с бароном пройти! – приказал Майсгрейв. – И помните: никаких лишних движений, ибо в противном случае я не пощажу ни его жизни, ни своей, ни ваших грешных душонок.

Солдаты потянулись к выходу. За ними двинулся Майсгрейв, все так же удерживая руку барона и щекоча его горло лезвием кинжала. За ним последовали Анна и Фрэнк.

В таком порядке они и двигались. Филип ни на миг не ослаблял бдительности и, когда Шенли сделал попытку вырваться, так крепко прижал острие к его горлу, что кожа лопнула и тонкой струйкой брызнула кровь.

Стук собственного сердца отдавался у Анны в ушах. Она следила за мельчайшими движениями окружавших их ратников барона и только тогда смогла вздохнуть свободно, когда они несколько минут спустя, миновав ошалевшего Малого Тома, оказались у себя в башне. Фрэнк Гонд и Малый Том перекрыли двери.

– Эй, парни, а ну-ка свяжите покрепче нашего гостеприимного хозяина, – негромко распорядился рыцарь, и вскочившие с постелей ратники с изумлением воззрились на Мармадьюка Шенли.

– Я, наверное, еще сплю! – воскликнул Гарри. – Неужели гордый барон удостоил нас визитом?

– Шутки в сторону! Вяжите его. Да не слишком туго: от жизни этого животного зависит наша собственная. Теперь же, сэр Мармадьюк, распорядитесь, чтобы ваши люди оседлали наших коней и поставили их у крыльца.

– Рано или поздно я все равно отомщу, клянусь преисподней! – проскрежетал барон.

– О мести поговорим позднее, а теперь повинуйтесь, ибо, клянусь крестом, в который верю, если вы станете упрямиться, я прикажу своим людям изжарить вас в камине, хотя потом мне, возможно, и придется умереть в стенах вашего замка-мышеловки.

Барон невольно покосился на гудящее в камине пламя и приказал седлать лошадей для опасных гостей.

– Алан, – обратился затем Филип к девушке, – возьми в сумке Малого Тома коробку с письменными принадлежностями и приготовься писать.

Он начал диктовать. Письмо было адресовано королю Эдуарду. Рыцарь сообщал о том, как барон Мармадьюк Шенли зверски обошелся со своим капелланом, о том, что ему стало известно о гибели первой жены барона и его попытке извести вторую.

– По закону я не имею права вмешиваться в семейные дела сеньориального владетеля, – диктовал Филип, – но как христианин я взываю к вам, государь: спасите несчастную даму и покарайте злодея.

Письмо было окончено. Анна накапала воску, и Майсгрейв приложил к нему свою печать.

– Сэр Патрик! Письмо везти тебе. Ты дворянин, и тебе будет легче добиться аудиенции у короля.

Мармадьюк Шенли все это время сидел неподвижно, не сводя пылающих яростью глаз с лица Майсгрейва. Но рыцарь словно не замечал его. Раздался стук в дверь: люди барона пришли сообщить, что лошади приготовлены.

– С Богом, – сказал Филип, надев шлем и обнажив меч. – Фрэнк, Гарри! Вы поведете это животное. И помните: если кто-либо попытается освободить барона, немедля зарезать его, как взбесившегося борова.

Они отправились – небольшая, ощетинившаяся мечами кучка людей, в центре которой со скрученными за спиной руками шел сам хозяин замка. Вдоль стен дымно пылали факелы, освещая эту странную процессию. За ними столь же медленно продвигались ратники сэра Мармадьюка. Они были вооружены и ожидали только знака своего господина. Но Шенли все время чувствовал два острия: одно у самого горла, другое – под ребрами. Он смирился, ибо жизнь была ему дорога.

Наконец они оказались во дворе. Дождь закончился, но ветер все еще бушевал, и под его порывами жалобно скрипели флюгера на башнях. В темноте воины различали лишь смутные силуэты противников, и это было им на руку, ибо, не будь ветра и мрака, люди барона могли бы перестрелять их из арбалетов.

В считанные секунды воины оказались в седлах. По приказу Майсгрейва Фрэнк перекинул через седло связанного барона. Тот забеспокоился:

– Куда вы меня везете? Мне плевать, где вы меня прирежете – здесь или в поле… Слуги, эй, слуги!

Фрэнк успел зажать ему рот.

Филип обернулся.

– Слово рыцаря, что, когда мы окажемся вне досягаемости, я отпущу вас хоть к дьяволу в преисподнюю. Слышите меня, сэр Мармадьюк? Я отпущу вас, хотя, клянусь Пречистой Девой, с наслаждением выпустил бы вам кишки.

Барон умолк.

Вооруженный отряд на рысях вылетел из замка. Когда они проезжали под аркой, где был прикован изувеченный священник, Анна не удержалась и крикнула на ходу:

– Святой отец, мы спасем и вас, и леди Дебору!

На миг ей послышался звон цепей, затем – лишь стук копыт и посвист ветра, когда они пустили коней в галоп.

16. Схватка на болоте

Близ селения с покосившейся каменной церковью Филип осадил коня.

– Не имеет смысла двигаться тем же путем, по которому мы приехали. Нам следует свернуть на юг. Ну а тебе, Патрик, придется возвратиться. Бери письмо и не мешкай. И да хранит тебя Господь, дружище!

Патрик коротко поклонился, затем развернул коня и, пустив его рысью, исчез в темноте. Расставание прошло быстро и сухо, и у Анны невольно сжалось сердце, когда она подумала о том, что Патрику Лейдену в одиночку придется проделать весь тот опасный путь, который им довелось одолеть вместе.

Между тем небольшой отряд Филипа повернул на юг. Время от времени Анна поглядывала на Мармадьюка Шенли, перекинутого через седло коня Фрэнка, тяжело ступавшего под двойной тяжестью. Путники миновали осиновую рощу, потом дорога неожиданно кончилась, и перед ними открылось обширное голое пространство. В предрассветных сумерках слабо мерцала вода. Ветер раскачивал камыш. Болота! Бездонные топкие болота Нортгемптоншира, сплошь покрытые мхом и осокой, где озера перемежались с гиблыми торфяными трясинами.

– Проклятье! – пробормотал Филип.

Он повернул коня вдоль края болот, надеясь отыскать какую-нибудь тропу через топи.

Ехать пришлось долго. Коней не торопили – всадники приглядывались к дороге. Стало светать. Куда ни глянь, везде простирались серовато-коричневые пустоши, перемежающиеся зыбкими зелеными лужайками. Кое-где темными пятнами выделялись купы деревьев. Обнаружив, что его враги оказались в затруднительном положении, Мармадьюк Шенли не мог скрыть своей радости. Заметив это, Майсгрейв подъехал к барону.

– Не рано ли праздновать, барон? Я дал слово, что отпущу тебя, и я так и сделаю, но при условии, что ты укажешь нам путь через болота.

– А если я этого не смогу? Если мне неведом этот путь?

– Не лги, сэр Мармадьюк. Эти болота находятся на твоей земле, и ты должен знать здесь каждую пядь.

– Кому и знать, если не мне. Эти трясины полукругом охватывают шенлийские владения и всегда служили им доброй защитой с востока и юга. Послужат и теперь. Вам придется повернуть коней, но сейчас, когда рассвело, мои парни с легкостью перестреляют вас, как оленей во время облавы.

– Да, но прежде, чем последний из моих людей испустит дух, твоя голова расстанется с телом, можешь мне поверить.

Сэр Мармадьюк какое-то время молчал.

– Вы дали слово, Майсгрейв, что, как только окажетесь в безопасности, вернете мне свободу. Вы клялись рыцарской честью, милорд!

– Да, но я пока не чувствую, что нахожусь в безопасности.

– А если я укажу верный путь через трясины, тогда вы отпустите меня?

– Да.

Мармадьюк Шенли кивнул.

– Продолжайте ехать в том же направлении. Скоро вы наткнетесь на тропу через болота.

Действительно, меньше чем через милю они увидели извивавшуюся между темных кочек заброшенную дорогу. Она была очень древней, и столетиями никто не заботился о ее состоянии. Когда-то широкая и надежная, теперь она представляла собой узкую затравеневшую тропу, во многих местах залитую темной болотной водой.

– Это и есть тот путь, о котором вы говорили? – спросил Майсгрейв.

– Как видите. Другого нет. Местные жители нередко пользуются этой дорогой, чтобы не пускаться на десятки миль в объезд.

Филип покачал головой. Не нравились ему эти заводи на дороге.

– Слово! Вы дали слово! – потребовал сэр Мармадьюк.

Филип кивнул.

– Хорошо. Фрэнк, отпусти его, но веревок не режь. Эта тропа не так уж и надежна, поэтому и слово я сдержу лишь наполовину.

Фрэнк, не долго думая, ухватил барона за бархатные штаны и рывком сбросил с лошади. Мармадьюк Шенли упал на землю и тут же стал извиваться, пытаясь встать, но его руки были туго скручены за спиной, а ноги спутаны в лодыжках.

– Гром и молния! Вы не можете бросить меня, сэр!

Филип криво усмехнулся.

– Может, вам портшез предоставить, милорд? – помрачнев, он добавил: – Вы останетесь связанным, ибо иначе тотчас поспешите за подмогой. А насколько я могу судить, мы не сможем передвигаться по этой дороге так, чтобы уйти от погони. Не думаю, чтобы вы, сэр, умерли с голоду. Крестьяне, собирающие хворост, или ребятишки, охотящиеся за выдрами, вскоре наткнутся на вас.

Не произнеся более ни слова, он развернул Кумира и повел свой маленький отряд по тропе. Анна ехала последней. Через некоторое время она оглянулась и увидела, что Мармадьюку Шенли удалось подняться и он короткими скачками продвигается в сторону замка.

«Далеко он, конечно, не ускачет. Но я бы все-таки не торопилась отпускать его на волю», – подумала девушка.

День вступал в свои права. Тучи насекомых плясали в воздухе. С болот поднимался сероватый туман. Легкий ветерок морщил воду. Дорога местами была вполне сносной, но порой они могли передвигаться лишь пешком, ведя лошадей в поводу, потому что темная вода покрывала обширный участок дороги и приходилось двигаться по илистому зыбкому дну, чувствуя, как под ногами подается почва. Лошади прижимали уши, приседали и беспокойно ржали. Временами то один, то другой всадник тревожно оглядывался.

Анна с трудом взобралась на лошадь, и малое время, которое она провела в седле, показалось ей блаженным покоем по сравнению с тем, когда приходилось брести по пояс в болотной жиже, таща за собой испуганно рвущееся и упирающееся животное. Девушку шатало от усталости, в конце концов она оступилась и по грудь провалилась в болото. По счастью, рядом оказался Гарри, который схватил ее за шиворот и вытащил на гать.

– Ну и хорош же ты, мастер Алан! Нипочем бы не узнал в тебе того щеголя, что так лихо въехал в наш двор в Йорке.

Он еще мог шутить. И Анна нашла в себе силы улыбнуться, хотя больше всего сейчас ей хотелось плакать. Она была несчастна и голодна, ее одежда насквозь промокла, в сапогах хлюпала вода.

Гарри придержал стремя, и она тяжело плюхнулась в седло. Лошадь, напуганная вынырнувшей водяной крысой, заупрямилась. Анна едва сдержала ее. Породистая андалузка не привыкла блуждать по топким болотам, и девушке приходилось прилагать все силы, чтобы укротить ее и благополучно провести по узкой тропе. От напряжения у нее ныли спина и руки, повод сделался горячим и влажным.

Впереди возвышался небольшой, заросший лозняком островок. Тропа вела прямо к нему. Внезапно Майсгрейв зло чертыхнулся. В тот же миг Анна увидела, что к островку ведет еще одна дорога – новая, построенная из крепких бревен гать, лишь кое-где притопленная весенним паводком.

Путники выехали на твердый берег и остановились. Филип не сводил глаз с другой тропы.

– Дьявол! Барон намеренно направил нас окружным путем. И я не удивлюсь, если его люди окажутся здесь с минуты на минуту.

Малый Том, продравшись через кустарник, выбрался на дальний конец островка и крикнул:

– Милорд! Дальше тоже ведет довольно хорошая гать. Может, нам стоит поторопиться?

Филип промолчал, вслушиваясь в тишину. Вскоре и его спутники отчетливо различили плеск воды, лязг металла, голоса. Из зарослей камыша показался большой вооруженный отряд. Впереди на великолепной пегой лошади ехал рыцарь в тяжелых доспехах. На его щите виднелась бычья голова. Мармадьюк Шенли!

– Господи, над нами десница Твоя!

У Анны похолодело сердце. Их была всего горстка на этом клочке суши среди болот, вокруг не было ни души. Анна беспомощно взглянула на Майсгрейва.

– Нам следует поспешить, сэр.

Филип покачал головой.

– Поздно. Они быстро нагонят нас или же перестреляют из арбалетов. Здесь же мы под прикрытием кустов, стрелы нам не страшны. Все, что мы можем сделать, это вынудить их вступить в бой, причем удерживая за собой твердую почву и не давая им сойти с гати.

Он повернулся и приказал Анне отойти в тыл, держа арбалет наготове на случай, если их попробуют обойти.

Воины замерли. Их лица словно окаменели. Малый Том, сжимая в руках секиру, громко читал по-латыни молитву. В этот миг тучи разошлись, и солнечный луч упал на землю, сверкнув на лезвиях мечей.

Отряд барона Шенли приблизился. Сэр Мармадьюк поднял руку, приказывая своим людям остановиться. Теперь их разделяло всего несколько ярдов.

– Клянусь Христом и сатаной, эти люди собираются сражаться! Не пройдет и получаса, как ваши трупы будут сброшены в болото! Кто бы мог подумать, что именно здесь успокоится прославленный на всю Англию воин?

– На все воля Божья, – спокойно заметил Филип.

– Аминь! Однако, сдается мне, Бог сегодня на моей стороне. Ибо как иначе объяснить, что через полчаса на меня наткнулись мои люди. Я тут же велел снарядить погоню. И задолго до того, как найти меня, мои воины настигли вашего посланника…

Барон повернулся к одному из своих ратников, и тот с усмешкой протянул ему мешок. Шенли запустил в него руку и извлек страшный предмет. Это была отрубленная голова Патрика Лейдена.

Среди спутников Майсгрейва произошло какое-то движение, но сам рыцарь оставался недвижим. Он не отрываясь глядел на голову Патрика, на остекленевшие глаза, на кровоподтеки вокруг рта и глаз. Ветер шевелил соломенные волосы, выпачканные кровью.

Барон Шенли захохотал и с размаху швырнул голову в трясину.

– Вас ждет та же судьба! Шенлийские трясины станут вашей могилой, и ни одна живая душа не узнает, как нашел свой путь в ад знаменитый рыцарь Бурого Орла. Мы искромсаем вас на куски, раздерем, утопим в грязи и…

– Довольно! – перебил его Майсгрейв. – Если сиятельному барону не угодно уничтожить нас словами, думаю, что самое время скрестить оружие.

Улыбка сошла с лица барона. Он опустил забрало и, перехватив меч, бросился на Майсгрейва. Следом хлынули на островок и его ратники.

Спутники Майсгрейва стояли несокрушимой скалой. Лязг мечей, яростные вопли, ржание коней – все это оглушило Анну. Сжимая в руках арбалет, она внимательно следила, чтобы никто не обошел отряд с фланга.

Однако зыбкая почва под ногами людей барона сыграла свою роль. Кони храпели и пятились. То один, то другой ратник оказывался в стороне, увязая в гибельной трясине, и помощи там ждать было неоткуда.

Анне уже довелось выпустить несколько стрел, однако она старалась держаться в стороне от схватки. Она невольно дивилась веселой ловкости Гарри Гонда, орудовавшего длинным двуручным мечом, изумительному искусству Оливера, который, уложив нескольких ратников барона, не получил ни единой царапины, и мощи Фрэнка, помахивавшего тяжелой секирой, как молотильщик на гумне. Но центром всего был поединок между Майсгрейвом и Мармадьюком Шенли. Барон нападал с яростью, Майсгрейв держался спокойно, ловко прикрываясь и делая смелые выпады. Их кони кружили на месте, кусая друг друга.

Анна невольно замерла, когда сэр Мармадьюк, приподнявшись на стременах, нанес Майсгрейву удар сокрушительной силы. Рыцарь успел прикрыться щитом, верхний край которого при этом прогнулся и треснул. Меч скользнул, правый наплечник рыцаря упал на землю вместе с разрубленным и окровавленным ремешком. В тот же миг меч Майсгрейва, рассекая воздух, обрушился на противника, и Мармадьюк Шенли, едва успевая парировать удары, был потеснен с островка.

Анна увидела, как в это же время двое воинов барона напали на Большого Тома, сражавшегося на самой кромке суши. Том отчаянно отбивался, отбросив в сторону щит и ловко орудуя коротким широким мечом и тяжелой палицей. Он свалил одного из противников, но другой, увернувшись от его меча, ранил секирой лошадь Тома. Животное поднялось на дыбы и, обливаясь кровью, рухнуло в зеленую гущу трясины. Большой Том оказался по пояс в болоте. Он торопливо стал сбрасывать с себя тяжелые наплечники и каску, но с каждым движением погружался все глубже.

– Держись, Томми! – крикнул Малый Том и, забыв о грозящей ему самому опасности, спрыгнул с коня и кинулся спасать побратима.

В тот же миг латник, который только что ранил лошадь Большого Тома, занес секиру. Анна ахнула. Страшный удар снес голову Малому Тому. Голова покатилась под копыта коней сражавшихся, а фонтан крови ударил из перерубленных артерий. Маленькое тело с шумом упало в воду.

– Том! – неистово завопил Большой Том, барахтаясь в трясине.

Зыбкая почва подалась, и он погрузился по плечи.

Анна прицелилась. Раздался сухой щелчок спущенной тетивы – и тяжелая оперенная стрела пронзила горло латника с секирой. Хрипя, он тяжело рухнул в замутившуюся от крови и ила воду.

Девушка спрыгнула с коня и кинулась к берегу.

– Держи, Том!

Она бросила ему конец пояса. Том протянул руку, но до пояса не достал. Анна зашла поглубже и, держась за кусты, снова кинула утопающему пояс. Том рванулся, но лишь еще глубже ушел в трясину.

– Спокойно, спокойно, – твердила Анна, в то время как над ее головой рубился с противником Шепелявый Джек.

– Господи Иисусе! – вдруг завопил Большой Том. – Смилуйся надо мной! Иисусе!..

В ту же секунду его поглотила трясина. Анна видела, как голова Тома исчезла с поверхности, как заколыхалась темная вода. Взвизгнув, девушка кинулась обратно. Сапоги увязли, чье-то окровавленное тело рухнуло сверху, и Анна совсем близко увидела незнакомое бородатое лицо, искаженное предсмертной судорогой. Девушка поспешно отползла, только теперь обнаружив, что воины барона уже не рвутся в бой, а на узком перешейке сражаются лишь сэр Мармадьюк и Филип Майсгрейв.

Удары и выпады следовали один за другим. Внезапно лезвие скользнуло, и меч обрушился на голову Майсгрейва. Стальной шлем выдержал, но на миг все поплыло у него перед глазами. Барон снова замахнулся, и Майсгрейв лишь чудом парировал этот удар.

Он вонзил шпоры в брюхо Кумира, и тот от неожиданности сделал резкий скачок. Меч барона с шумом рассек воздух. Шенли повернулся, но Филип, собрав последние силы, привстал на стременах и обрушил на противника столь сокрушительный удар, что его меч перерубил руку барона, раскроил шлем и глубоко вошел в его череп.

Невольный крик вырвался из уст всех следивших за поединком. Барон Шенли тяжело рухнул с коня. Майсгрейв, захлебываясь воздухом, упал лицом на холку Кумира. Мышцы его трепетали в изнеможении. Люди барона, едва пал их хозяин, утратили воинственный пыл. Посовещавшись между собой, они подняли его тело и повернули коней.

Ратники Майсгрейва в молчании спешились. Обнажив головы, они постояли в том месте, где погибли оба Тома.

– Они всегда были неразлучны, – сказал Филип, – и в жизни, и в смерти. Мир их праху.

Анна, опустившись на колени, молитвенно сложила руки.

– Requiem aeternam dona, Domine. Et lux perpetia lucea.[46]

Все были измучены и окровавлены. Но когда Анна перевязывала плечо Филипа, она вдруг поймала себя на том, что душа ее ликует. Ликует оттого, что этот человек жив, и он рядом с ней, и опасность миновала. Она испытывала жгучее желание прильнуть к нему, запустить пальцы в его кудри. Испугавшись самой себя, Анна отошла прочь. Она глядела на сидящего на кочке Филипа, над болотом сияло солнце, кружили в его золотистом свете насекомые, а воздух звенел от птичьего пения.

Филип обсуждал с воинами дальнейший путь. Они могли двигаться вперед, могли и повернуть назад. Но никто не мог быть уверен, что люди Шенли, отказавшись продолжать бой среди болот, не нападут на горстку храбрецов, осмелившуюся вернуться во владения убитого ими барона. Дорога же круто поворачивала на запад, что тоже не входило в их планы.

17. Уорвикшир

Дальнейший путь оказался не так долог, как они думали, и вскоре путники ступили на песчаный берег. Кони радостно заржали, почувствовав под копытами надежную, твердую почву.

Выехав на открытое пространство, они продолжали двигаться среди призрачно-зеленых тихих лугов, мимо кладбища с ушедшими в землю каменными плитами. Щебетали птицы. Костлявый старик с бельмом на глазу возился возле одной из могил, что-то мурлыча себе под нос, но, едва завидев вооруженных всадников, подхватил клюку и заспешил прочь.

– Не бойся нас, добрый человек, – обратился к нему Филип. – Скажи лучше, что это за земля, ибо мы сбились с пути и не знаем, где находимся.

Старик уставился на них с изумлением.

– Как же, сэр? Ведь вы во владениях славного Ричарда Невиля, в Уорвикшире.

У Анны вдруг бешено забилось сердце, к щекам прилила кровь. Ее земля! Владения отца, наследницей которых она является, житница в сердце Англии! Девушка еле удержалась от радостного возгласа.

Однако Филип Майсгрейв и его спутники явно не разделяли ее восторга.

– Этого еще не хватало, – пробормотал рыцарь. – Оказаться в самом логове врагов Белой Розы!

И, обратившись к страннику, он спросил:

– Насколько мне известно, Ричард Невиль сейчас за морем. Кто же правит графством в его отсутствие?

– Сейчас наместником здесь кузен славного графа Фокенберг.

Анна встрепенулась, и у нее вырвалось:

– Дядя Томас!

Все взоры обратились на нее. Девушка ужаснулась.

– Что ты сказал, Алан?

Анна коротко вздохнула.

– Я думаю, нам все-таки стоит ехать через Уорвикшир. Мой дядя Томас Деббич служит в отряде лорда Фокенберга и не откажется помочь, если я попрошу его…

«Я изолгалась вконец! Но не могу же я открыться здесь же», – оправдывала себя мысленно Анна.

– О, едем… через Уорвикшир! – почти умоляюще воскликнула она. – Все будет хорошо, клянусь небом!

Но Филип покачал головой:

– Нет, Алан, ты не знаешь лорда Фокенберга. Это неукротимый сторонник Делателя Королей и злейший враг Йорков. К тому же, как я слыхал, в этих землях безжалостно расправляются со всеми, кто перешел на сторону новой династии. Если нас здесь схватят и – не дай Бог – дознаются, кто я, то меня либо бросят в застенок, либо обезглавят на месте. Вас ждет не лучшая участь. Вряд ли кто-либо, кроме самого графа Уорвика, в силах обуздать своевольного Фокенберга. Этот человек жесток и невероятно упрям. Недаром же он носит прозвище Бешеный.

– Но я… – Анна запнулась. Она не знала, что сказать, и была в отчаянии от этого. Быть рядом с домом и миновать его… Неожиданно она решилась:

– Я хорошо знаю графство, ведь я из этих мест. И хотя я давно не был здесь, однако помню все тропы и мог бы провести вас самым безопасным путем. К тому же мое имя Деббич послужило бы прикрытием. Решайтесь, сэр!

Филип колебался. Опасность была велика, но если мальчишка говорит правду, то, конечно, лучше двигаться через Уорвикшир, чем снова блуждать среди болот. Рыцарь оглядел своих усталых спутников, потом бросил взгляд на уже удалявшуюся согбенную фигуру старика. Анна не сводила глаз с Майсгрейва.

– Ладно. Но все же, думаю, сначала следует найти место, где мы смогли бы передохнуть и подкрепиться. Веди, Алан.

Девушка поскакала вперед, увлекая за собою спутников. Она ехала, с невольным удивлением узнавая места, которые не видела более семи лет. Почему она сразу сердцем не почувствовала свою землю. У Анны горели щеки. Она не смыкала глаз вторые сутки, и ее шатало от усталости. Она мерзла в сырой одежде, ее желудок ссохся от голода. И все же она была счастлива! Она ехала по земле родины, где каждый холмик и каждый куст был ее собственностью, и ей хотелось сойти с коня, коснуться, ощутить эту землю. Как давно она дышала этим воздухом! Еще с отцом, будучи совсем ребенком, она носилась по этим холмам и рощам, охотилась на фазанов, удила в этих прудах рыбу. Порой отец сажал ее перед собою в седло и увозил прочь ото всех. Они скакали через дальние деревни, и навстречу им выбегали крестьяне в домотканых одеждах, швыряли в пыль войлочные колпаки, припадали к стремени скакуна графа. Женщины протягивали маленькой леди цветы, а сельские священники благословляли отца и дочь. Иной раз они ужинали в какой-нибудь крестьянской лачуге, причем граф всегда щедро платил, оставляя под миской золотой. Они забирались вдвоем далеко в лес, где отец учил ее стрелять из лука, ловить в силки птиц и печь их в горячих угольях. Тут же они поджаривали на огне лепешки, слегка натерев их чесноком, и заедали все это восхитительной земляникой, от которой поляны казались обрызганными кровью.

Анна вздохнула. Да, это была ее земля, земля пышных лугов и невысоких пологих холмов, на которых красовались древние вязы и лепились крестьянские лачуги из серого известняка, а из-за рощ тянулись к небу легкие колоколенки церквушек, отражавшиеся в тихой глади Эйвона, за которым темной стеной вздымался древний Арденский лес.

Анна невольно улыбнулась, припомнив, сколько хлопот доставляла она своим воспитателям, постоянно, словно дикарка, убегая из родительского дома и шатаясь целыми днями с ватагой босоногих крестьянских детишек. Обычно с утра ее хватало лишь на то, чтобы чинно выслушать мессу, а потом, схватив на кухне кусок вяленого мяса, она исчезала на целый день. Привыкшая к походной жизни и бесцеремонным солдатским ухваткам, Анна буквально рвала и метала, когда важные придворные дамы читали ей строгие наставления, усаживали за прялку или чтение Писания. Куда приятнее было ощущать под босыми ступнями прохладную траву и ветер в волосах. Она никогда не жаловалась, когда ей наравне с обычной ребятней доставалось от садовников, чьи яблони они отрясали, или от рыбаков, чью рыбу они таскали из верш. Ибо мало кто признал бы в этой исцарапанной замарашке дочь великого Уорвика. А уж если какой-нибудь вассал отца все же узнавал любимую дочь своего сеньора и снимал перед ней шляпу, она немедленно задирала нос – для того лишь, чтобы повеселить своих сельских дружков.

Когда ее отцу жаловались на выходки Анны, он только посмеивался. Уорвик обожал дочь и находил все, что бы она ни делала, восхитительным. Ему нравилось, что она не такая, как все. Гордому вельможе импонировало своенравие дочери.

Однако был человек, который один мог усмирить младшую из Невилей, – ее старшая сестра Изабелла. Анна боготворила ее. Красота Изабеллы, ее величественное спокойствие отрезвляюще действовали на девочку. Изабелла была уже взрослой, считалась редкостной красавицей и одной из самых изысканных леди в королевстве. Одним взглядом, одним словом она могла превратить сестру в кроткое, послушное создание. Изабелла никогда не повышала голоса в разговоре с Анной, но девочка внимала ей с трепетом. Она любила подолгу оставаться в покоях Изабеллы, глядя, как та молится, как склоняется над шитьем или Житиями святых. И Анна тогда как бы стихала – пела с сестрой псалмы, ездила с ней творить милостыню в больницу или в приют. Но тихая, благостная жизнь была ей не по силам: вскоре все начиналось сызнова – проказы, побеги, нелепые выходки. И вместе с тем нигде и никогда Анна больше не чувствовала себя такой свободной, как в те славные времена на этой земле.

Анна узнавала окрестности: вот горбатый замшелый каменный мост, вот старинное аббатство, белеющее в долине, вот огромные глыбы гранита, возвышающиеся на открытом лугу, – святилище древних…

Девушка сознавала, что здесь она в безопасности, что, явись она сейчас в Уорвик-Кастл и предстань перед самим Томасом Фокенбергом, и ее скитания так или иначе окончатся… Эта мысль сладко кружила ей голову. Ведь тогда она сможет достойно наградить своих спутников, не говоря уже о том, что Анне совсем по-детски хочется удивить их. Но была и другая сторона… Девушка вздохнула. Да, тогда ее странствиям конец, и ей придется расстаться с Филипом Майсгрейвом, расстаться без надежды на встречу, а она совсем не была уверена, что это доставило бы ей радость.

Анна увела спутников с дороги под прикрытие внушительно шумевшего соснового леса. Но не успели они углубиться в его тень и спешиться, как долетевший с дороги звук заставил их укрыться за стволами.

Вскоре на дороге показался большой отряд латников с длинными пиками, на которых развевались флаги с гербами дома Невилей. Впереди на богато убранном коне скакал рыцарь в отливавших медью латах. На его шлеме колыхался плюмаж из огненно-алых перьев. Оруженосец нес за ним щит с его гербом.

– А вот и сам Томас Фокенберг! – заметил Майсгрейв.

Отряд направлялся по старой дороге, пролегавшей как раз у края леса, в котором укрылись путники.

– Только бы они нас не заметили, – угрюмо пробормотал рыцарь.

И тут на него налетел Алан Деббич:

– О, сэр! Ради всего святого, позвольте мне обратиться к лорду Фокенбергу! Вы увидите, что ничего дурного из этого не выйдет. Сэр рыцарь!

Глаза Анны горели. Все ее сомнения отлетели прочь: едва завидев своих, она пламенно возжелала лишь одного – скорее открыться, вступить хозяйкой в свои владения, вернуться домой наконец, после долгих лет отсутствия.

– Вы увидите, сэр, что все произойдет не так, как вы полагаете, – твердила она, теребя рыцаря за налокотник.

Филип молча взглянул на нее, а затем через плечо небрежно бросил Фрэнку:

– Убери от меня этого безумца… И попридержи, чтобы глупостей не натворил.

Но едва лишь Фрэнк коснулся Алана, тот отскочил словно на пружинах. Лицо его перекосилось.

– Ну, что ж!

И, прежде чем кто-либо успел опомниться, Алан упруго, без стремян, вскочил в седло. Стоявший рядом Гарри рванулся было к нему, но удар хлыста заставил его отшатнуться. В тот же миг Анна вонзила шпоры в бока лошади. Громко заржав от неожиданности, животное взвилось на дыбы и, сделав бешеный скачок, в карьер понеслось по склону в сторону уже скрывавшегося отряда Фокенберга.

– Да он и впрямь рехнулся!

Шепелявый Джек рванул рычаг арбалета и прицелился. Но Оливер успел толкнуть его под локоть, и стрела, завизжав, унеслась в небо.

– Ты тоже спятил, клянусь обедней! – зло воскликнул юноша. – Алан был с нами, и ты мог узнать, каков парнишка, а теперь вот так, как куропатку, лишить его жизни!

– Но это же предатель! Ты гляди, гляди!

Воины увидели, что отряд Фокенберга замедляет ход, а Алан, что-то крича на ходу, приближается к ним.

– Уходим не мешкая! – скомандовал Майсгрейв.

Никому и в голову бы не пришло задерживаться. Уже в следующий миг они во весь дух неслись между стремительно мелькавших стволов сосен в глубь леса, топча кустарник подлеска.

Они долго не сдерживали лошадей, миновали открытое поле и снова углубились в сосновые чащи. Здесь Филип наконец осадил Кумира и повел его шагом. Они находились в глухих дебрях: вокруг царила тишина и, по всем приметам, погони как будто не было. Воины двигались не спеша, поминутно оглядываясь, но ничто не вызывало их беспокойства, только лес шумел и шумел верхушками мачтовых сосен, и этот монотонный, напоминавший шум моря звук навевал дремоту. Поскрипывали седла, да временами фыркали, отгоняя мошкару, лошади.

Майсгрейв зорко оглядывал округу. Он твердо решил не показываться из лесу до вечера и сейчас искал укромное место, где бы отряд мог сделать привал. В это время к нему приблизился Оливер.

– Прошу простить меня, сэр, но я все время ломаю голову, отчего это Алан был так уверен в своих словах. Он ведь не так глуп, чтобы бахвалиться или рисковать жизнью всех. По какой-то причине он был убежден, что если замолвит за нас слово, то все обойдется.

Филип криво усмехнулся.

– Мальчишка заносчив и упрям. А скорее всего, еще и дурак. Что может значить какой-то Деббич рядом с любым из надменного рода Невилей?

– И все же, сэр…

– Замолчи! И никогда больше не упоминай при мне о нем. Теперь он среди своих.

И все же на душе у рыцаря было скверно. Он успел привыкнуть к смелому, с гордым нравом пареньку, привязался к нему, и вот мальчишка совершил эту нелепую, смертельно опасную глупость. Филип ощущал острую досаду оттого, что его постигло разочарование.

Наконец он приметил за корневищами громадной поваленной сосны укромную ложбину под небольшим песчаным обрывом и приказал воинам спешиться. Люди тяжело сползли с коней. Они были вконец измотаны; раны и ушибы, полученные во время схватки на болоте, мучительно ныли. Стреножив коней и задав им овса, они без сил падали на хвойную подстилку, мгновенно погружаясь в сон…

…Когда Филип пробудился, солнце было уже низко. В лесу воцарился сумрак, и лишь в освещенных багровыми лучами заката верхушках сосен мелькали огненные белки. Рыцарь рывком поднялся и огляделся. Вокруг по-прежнему было спокойно. Похрапывали воины, лошади тоже дремали, положив головы на шеи друг другу и лишь изредка поводя ушами.

«Мадонна! Какое безумие было заснуть, не выставив часовых!» – подумал Филип. Поспешно разбудив людей, он приказал немедленно трогаться в путь.

Вокруг было тихо. Птиц не было слышно вовсе, дичь, казалось, исчезла. Они пробирались между стволами деревьев безо всякой дороги, хвойная подстилка поглощала звук копыт. Чтобы выбраться из лесу, они положились на чутье лошадей.

И действительно – вскоре деревья начали редеть, и они выехали на склон, с которого открывался вид на простиравшуюся внизу унылую равнину с темневшими кое-где отдельными группами деревьев. Неподалеку, на берегу тихой речки, виднелось несколько крестьянских хижин, в запруде – водяная мельница. Запах дыма, смешанный с ароматом свежевыпеченных лепешек, щекотал ноздри изголодавшихся путников. Воины с тоской поглядывали в ту сторону.

Майсгрейв же смотрел в глубь долины. Диск солнца уже исчезал в фиолетовой дымке, на землю спускались тихие сумерки. Долина казалась пустынной. Филип внимательно вглядывался, ища признаки присутствия вооруженных людей Фокенберга.

«Проклятье! Нас занесло в самое звериное логово», – в сердцах выбранился он.

– Нам надо поскорее убираться отсюда, – обращаясь то ли к самому себе, то ли к своим людям, сказал Филип. – И чем скорее, тем лучше.

Он оглянулся. На лицах его спутников было написано глубокое уныние.

– Но сначала, пожалуй, стоит подкрепиться в этом селении, не так ли? – засмеялся Филип.

Крупной рысью они спустились с холма и под любопытными взглядами поселян вступили в деревню. О чем-то толкуя, крестьяне разглядывали их, отнюдь не выказывая дружелюбия.

Миновав несколько домов, Филип остановил Кумира возле наиболее добротного и сообщил хозяину, что им необходима провизия. Тот с подозрением оглядел с ног до головы этого рыцаря в иссеченных латах и его спутников, но, покосившись на длинные мечи, пригласил-таки незнакомцев войти в дом. Там царила полутьма, пахло дымом. У низкого очага хлопотала худая сутулая женщина в высоком чепце, а хромой мальчик-подросток помогал ей вешать над огнем тяжелый котел. Другой ребенок – двухлетний малыш в одной сорочке, засунув кулачок в рот, с любопытством уставился на вошедших.

Однако не успел Филип отстегнуть и положить на лавку меч, как в дом стремглав влетел Оливер.

– Сэр Филип! Большой вооруженный отряд галопом спускается из лесу прямо сюда.

Все тотчас бросились к лошадям. И тут случилось непредвиденное. Несколько крестьян, которые до сего времени миролюбиво помогали Оливеру привязать лошадей, вдруг повытаскивали Бог весть откуда длинные колья и загородили воинам дорогу. Их было втрое больше, но Филипа это нисколько не смутило.

– Прочь, грязные свиньи! – рыцарь выхватил меч и описал им такую сверкающую дугу над головой, что крестьяне оторопели.

Однако двое из них успели-таки перерезать поводья, которыми были привязаны лошади, и, вскочив на них, поскакали прочь. Остался только Кумир, который, почувствовав на спине чужого, взметнулся с ржанием на дыбы и сбросил незадачливого седока.

Филип поймал коня, но не садился в седло, не в силах покинуть соратников.

– Поспешите, сэр! – крикнул Фрэнк Гонд. – У вас послание короля. Вы обязаны!

Филип вставил было ногу в стремя, но, заметив уже приблизившийся отряд, покачал головой:

– Поздно!

Сжав рукоять меча, он вместе со своими людьми занял позицию спиной к стене.

Между тем отряд, громыхая железом, остановился, но – странное дело! – никто не спешился, не обнажил меча, лишь возглавлявший воинов рыцарь поднял забрало и внимательно оглядел прижавшуюся к стене жалкую кучку храбрецов.

– Если не ошибаюсь, передо мной сэр Филип Майсгрейв, рыцарь Бурого Орла, победитель Йоркского турнира?

– Вернее не скажешь.

И тогда рыцарь внезапно улыбнулся. У него было красное обветренное лицо с крупным бугристым носом и густыми, сросшимися бровями. Он не спеша вытащил ногу из стремени и легко покинул седло.

– Позвольте представиться. Я сквайр Хьюго Деббич, и мне от имени милорда Фокенберга поручено пригласить вас в Уорвик-Кастл к вечерней трапезе.

Филип недоуменно переглянулся со своими людьми.

– Простите, сэр Деббич, я не расслышал… Вы, кажется, сказали, что нас приглашают к вечерней трапезе?

– Именно, сэр рыцарь. Наместник Уорвикшира, благородный лорд Томас Фокенберг приказал проводить вас и остальных господ в замок, где их ждет гостеприимный кров, добрый ужин и мягкая постель. И, признаюсь вам, сэр рыцарь, я и мои люди изрядно утомились, прежде чем нагнали вас. Да и не только мы. Уже с полудня всему Уорвикширу стал известен приказ разыскать вас, даже назначена награда тому, кто вас обнаружит. Но эти вилланы, как я погляжу, приняли вас за врагов.

Он усмехнулся, но все же бросил толпящимся поселянам пригоршню монет.

– А теперь, сэр благородный рыцарь, я провожу вас, ибо милорд и… Одним словом, клянусь ранами Спасителя, вы не пожалеете, что приняли это приглашение.

Майсгрейв не знал, что и подумать. Стоявший перед ним воин был настроен миролюбиво, в его речах не было и намека на вражду. Однако Майсгрейв охотнее уклонился бы от этого предложения. Впрочем, сила была не на его стороне, не говоря уже о том, что приглашение было передано столь учтиво, что просто нелепо было бы хвататься за меч.

– Я следую за вами, сэр, – сказал Филип.

Он вскочил в седло, а крестьяне поймали и привели лошадей его спутников. Теперь, узнав, что чужаки не враги их лорда, они улыбались и были услужливы.

Когда уже тронулись в путь, Филип обратился к Хьюго Деббичу:

– Простите, сэр, но мне говорили, что вы находитесь во Франции, при графе Уорвике?

Легкая тень промелькнула по лицу сквайра, но он заставил себя улыбнуться.

– Да, я долгое время был с Делателем Королей. Но вот уже два месяца как вернулся в Англию и теперь состою при дворе лорда Фокенберга.

Майсгрейв кивнул.

– Но тогда ваш сын Алан…

Хьюго Деббич внезапно расхохотался.

– О, сэр Майсгрейв, моего сына действительно зовут Алан. Однако, ради всех святых, не задавайте мне больше никаких вопросов. Когда мы прибудем в замок, вы все поймете сами. Пока же я прошу великодушно простить меня, если не смогу ответить на некоторые ваши вопросы.

И, снова рассмеявшись, он крупной рысью понесся вперед.

18. Дама в белом

Уорвик-Кастл был грозной старинной крепостью. Он возвышался над зеркально тихими водами реки Эйвон, отражаясь в их поверхности всей своей величественной громадой из светлого камня. Высокие стены с мощными куртинами,[47] щелевидными бойницами и барбаканами[48] окружали замок, придавая неприступный, но вместе с тем величественный и благородный вид, и это впечатление еще больше усиливалось благодаря колоссальным монолитам башен замка, каждая из которых была словно увенчана короной из светлых зубьев. Башни были воздвигнуты еще при первых королях нормандской династии, а вокруг них теснились постройки, сооруженные при более поздних владельцах, поэтому рядом с суровыми твердынями теснились грифельные крыши, всевозможные резные башенки, легкие флюгера и, наконец, стройная галерея с длинными рядами стрельчатых окон, построенная совсем недавно.

К замку через реку вел мощный каменный мост.

Когда путники миновали его и приблизились к воротам, в Уорвик-Кастл уже горели огни. Все это время Хьюго Деббич скакал бок о бок с Майсгрейвом, был весел, дружелюбен, и Филип не знал, что и подумать обо всем этом. Еще больше он был удивлен, когда они оказались в крепости и их окружила многочисленная толпа придворных и челяди и все они радостно суетились, улыбались и благословляли его. На башнях пылали смоляные бочки, и их свет метался по лицам, среди которых не было ни одного хмурого или злорадного, а все глаза сияли.

«Клянусь небом, меня здесь принимают как победителя, а не как пленника, привезенного под конвоем, – подумал Майсгрейв. – Словно я совершил какое-то чудо, коим и осчастливил их всех. Хотелось бы мне все-таки знать, что все это означает?»

Он оглянулся на своих людей. Фрэнк Гонд, Шепелявый Джек и Оливер, так же, как и он, недоуменно озирались, и лишь никогда не теряющийся Гарри сиял, покровительственно помахивал рукой и даже ухитрялся подмигивать смазливым девицам.

Когда они спешились, к ним торжественно приблизился важного вида дворецкий и, поклонившись, попросил проследовать за ним в отведенные для них покои.

– Там вы сможете освежиться и передохнуть, а затем лорд Фокенберг ждет вас к ужину и не сядет без вас за стол.

Он повел их через лабиринт освещенных многолюдных коридоров – и опять-таки на всех лицах были приветливые улыбки, дамы приседали, слуги отвешивали почтительные поклоны. Наконец их ввели в просторный зал, сводчатый потолок которого опирался по углам на неуклюжие кряжистые колонны. В камине с навесным колпаком жарко пылали тяжелые бревна, и от них шел приятный смоляной дух. У огня стояла почти полная лохань с теплой водой.

– Располагайтесь, сэр рыцарь, и вы, господа, – сказал дворецкий. – Вот полотенца. А вот здесь, – он подошел к стене и распахнул сундук с резными ланями на крышке, – свежее белье и одежда.

И он выложил перед Филипом наряд из серого дамаска с серебряными застежками, вышивкой и фестонами, а для его людей штаны и куртки из фландрского сукна и замши.

– Лорд весьма и весьма благоволит к вам, господа, – заметил дворецкий, после чего с поклоном удалился.

Когда он прикрывал дверь, Филип невольно отметил, как она прочна и надежна: дубовая, в ладонь толщиной и вдобавок окована железом. Затем он повернулся к своим людям:

– Что скажете?

– Чудные дела, – расшнуровывая поножи, ответил Гарри. – Если бы раньше знать, как гостеприимен лорд Фокенберг, не стоило бы нам, голодным, мокрым и измученным, весь день носиться по лесу. Клянусь слитком сарацинского золота, мне здесь так же хорошо, как если бы я оказался в Нейуорте.

Казалось, с этим были согласны все, и лишь Филип, не находя разумного объяснения, отчего им оказан такой прием, испытывал сомнения и тревогу. Он не верил Фокенбергу, поскольку не раз слышал о хитрости и коварстве этого вельможи. И хотя из-за своего удальства и бесстрашия тот был весьма популярен, все же поговаривали, что Фокенбергу недостает доброй толики благородства прямых потомков Невилей.

Филип осмотрел разложенную перед ним одежду. Все явно было приготовлено загодя и подогнано по размерам. Мало того, в глубине покоя виднелось широкое, покрытое роскошной шкурой черного медведя ложе, предназначавшееся, по всей видимости, для него, а немного в стороне – четыре удобные лежанки для его спутников.

К Майсгрейву приблизился Оливер.

– Сэр, нас явно ожидали. О нас знали все и подготовились.

– Вижу. Но не нахожу объяснения.

– Не может же быть, чтобы это было делом рук Алана.

– Мне кажется довольно странным, что до сих пор мы не встретили здесь мальчишку. К тому же, что означает смех его отца, когда я заговорил с ним о сыне. Что, собственно, столь смешного я сказал? Да, Оливер, слишком много вопросов…

Он взглянул на юношу, который уже успел натянуть новый камзол и выглядел весьма довольным. Остальные же, вволю наплескавшись у бадьи, примеряли одежду, дивились, что все пришлось впору, и торопили Филипа отправляться к столу. Имя Алана было у всех на устах.

Когда все были готовы, Филип пристегнул к поясу меч.

– О, сэр, разве мы не в гостях? – изумился Гарри Гонд.

Остальные тоже были немало озадачены. После бесконечных опасностей и тревог они впервые почувствовали себя легко и позабыли о привычной бдительности. Филип лишь мельком окинул спутников взглядом, и все молча взялись за оружие.

Когда они ступили в коридор, тут же явились двое слуг с факелами, чтобы сопровождать их. И снова их встречали приветливыми улыбками и почтительными возгласами. Челядь словно специально сбегалась поглядеть на них.

Но вот, распахнув очередную створчатую дверь, слуги с поклоном пропустили гостей вперед. Здесь царила тишина. Оглядевшись, гости невольно замерли, пораженные окружавшим их богатством и великолепием.

Зал, куда их ввели, был почти необъятен. Изящные колонны, увенчанные затейливыми капителями, поддерживали тонкие нервюры свода. Стены сверху донизу покрывали роскошные гобелены, искусно затканные золотой нитью. Стрельчатые арки громадных, ажурно переплетенных окон сияли чистыми красками витражей. Пол был выложен отполированными до глянца гранитными плитами. Причудливая резная мебель, статуэтки из слоновой кости, картины-складни – все это убранство ослепляло и радовало глаз. Множество факелов в бронзовых подставках освещало этот обширный покой, слепило пламя возвышавшегося в глубине готического камина из светлого ланийского мрамора, выступавшего из стены на добрых десять футов. Под его сводом поверх горы раскаленных углей пылала целая сосна, и отблески пламени падали на раззолоченный герб графа Уорвика, украшавший это монументальное сооружение.

Филип и его ратники какое-то время стояли, дивясь всему этому великолепию, и не сразу заметили человека, сидевшего неподалеку от камина в кресле под пышным балдахином. Лишь когда тот встал и сделал шаг вперед, они узнали его и поклонились.

Сэр Томас Фокенберг, незаконнорожденный сын лорда Уильяма Невиля, дяди Уорвика, после смерти своего престарелого отца стал наместником графства. Внешне он отличался от рослых и жилистых Невилей тем, что был коренаст, плотен и ширококостен. И все же это был воин – настоящий воин, с длинными ловкими руками, да и ширину его груди вряд ли можно было счесть за тучность. Его круглая голова крепко сидела на могучей шее, подбородок резко выдавался вперед, нос был короток и мясист, кожа нечиста. Но глаза, как и у всех Невилей, были ярко-зеленые, чуть скошенные к вискам, с живым, проницательным и властным взглядом. Одет Фокенберг был богато, как для пира или приема важных гостей, – в голубой, рубчатого бархата камзол, опушенный мехом и расшитый золотыми птицами. Рукава камзола, разрезанные от плеча, ниспадали до земли, открывая узкие шелковые рукава нижнего камзола, застегнутые до локтя на множество мелких рубиновых пуговиц. Голову лорда покрывала изысканная французская шляпа – шапо-де-флер.

– Рад приветствовать в Уорвик-Кастл столь прославленного рыцаря, – провозгласил Фокенберг.

Филип учтиво поклонился. Он не спешил поддержать разговор и был настороже. Фокенберг отметил это и слегка улыбнулся.

– Сейчас в Англии неспокойные времена, – сказал он. – Вновь возобновляются распри, и каждому приходится решать, какой партии отдать свой меч. Но в вас-то, сэр, Эдуард Йорк может быть уверен. Более преданного воина ему не сыскать. Видимо, поэтому он и выбрал вас, дабы отправить с тайным посланием к графу Уорвику за Ла-Манш.

«Откуда ему это ведомо?» – изумился Майсгрейв, невольно потянувшись к письму в футляре, с которым никогда не расставался. Оно и сейчас было при нем, прикрытое широким поясом, и рука его скользнула мимо, сжав рукоять меча. От Фокенберга это не укрылось.

– Вам незачем подозревать в нас врагов, сэр. Более того, после той неоценимой услуги, которую вы оказали Невилям, в Уорвик-Кастл вы всегда пребудете самым желанным гостем.

– Буду весьма признателен, если ваша милость напомнит, о какой услуге идет речь.

– О, об этом вы узнаете в свое время! Сейчас же, я думаю, настала пора отужинать. Ведь со вчерашнего вечера, насколько мне известно, вы не имели возможности подкрепиться, а путь проделали немалый. Прошу к столу, благородные господа.

Он указал на длинный, ломящийся от яств стол. Изголодавшиеся путники давно поглядывали на него и теперь с удовольствием приняли приглашение, даже Майсгрейв на какой-то миг отбросил свою настороженность и с наслаждением осушил кубок за здоровье лорда Фокенберга.

В Уорвик-Кастл не слишком строго соблюдались требования поста: огромный жареный каплун с золотистой корочкой, тушенная с гвоздикой, перцем и миндальными зернами говядина, пышный пирог с начинкой из гусиной печенки, зажаренная на вертеле мелкая дичь, черный кровяной пудинг и бычий хвост под пряным соусом украшали стол. В высоких кувшинах плескались тонкие вина всевозможных сортов и выдержки, которые расторопные виночерпии то и дело наливали в золоченые кубки и бокалы из зеленоватого венецианского стекла. На десерт подавали печенье, орехи и засахаренные зимние груши.

Изголодавшиеся люди с завидным аппетитом поглощали все эти блюда. Лорд Фокенберг также не отставал от них. Жир обильной пищи стекал у пирующих по пальцам, а острый вкус яств заставлял все чаще припадать к бокалам с вином.

Воины Майсгрейва сидели по одну сторону стола, а Фокенберг и Филип – напротив. Время от времени высокородный бастард склонялся к соседу и дружески его потчевал:

– Отведайте этого поросенка, сэр. Он вскормлен одними желудями, и мясо его так и тает во рту. К тому же наши повара сдобрили его перцем, шафраном и имбирем, что придает мясу поистине отменный вкус. Попробуйте и вот этого вина – полиньи. Его привозят с юга Франции, оно отлично утоляет жажду, но не дает тяжелого похмелья.

Филип медленно выпил бокал розового вина, смакуя его восхитительный вкус. Едва он поставил бокал на стол, как его вновь наполнили до краев. Филип покосился на Фокенберга. Тот хоть и ел наравне с гостями, но пил умеренно, лишь порой пригубляя вино, в остальное же время с самым благодушным видом любовался его цветом.

Между тем все насытились и охмелели. Тут же были поданы тазы для омовения пальцев. Почести, какие оказываются лордам, были отданы и простым латникам, что позабавило последних. Они принялись перешучиваться, не стесняясь присутствием Фокенберга. Гарри даже осмелился спросить у лорда, не ведомо ли его светлости, где находится их славный приятель Алан Деббич, которого им очень недостает. Выслушав эту речь, Фокенберг заверил гостей, что вскоре они смогут встретиться с ним. При этом он весьма странно усмехнулся.

Филип оставался молчалив и сумрачен. Ему не нравилось все, чему он не мог найти объяснение, а вопросов у него накопилось уже предостаточно. Его заинтересовало сообщение об услуге, якобы оказанной им Невилям, и насторожило явное стремление Фокенберга подпоить гостей. Рыцарь откинулся на спинку кресла, следя, как слуги торопливо уносят остатки ужина, оставляя на столе лишь десерт и вина, и отметив, что рядом с ним сервирован еще один прибор – для нового лица.

В это время в дальнем конце зала отворилась располагавшаяся на некотором возвышении узкая двустворчатая дверь и в ее проеме возникла дама в ослепительно белом одеянии. Свет не достигал туда, и никто толком не разглядел ее поначалу, но, поняв, что перед ними знатная особа, все поднялись.

Медленными скользящими шагами дама преодолела высокие ступени. Шлейф ее платья поддерживали двое пажей, легкая вуаль слегка колыхалась, ниспадая почти до пола с верхушки богатого эннана.[49]

И чем ближе подходило снежное видение, тем сильнее менялись в лице Майсгрейв и его люди. Простое любопытство сменилось легким недоумением, затем растерянностью и, наконец, испугом и крайним изумлением.

Дама приблизилась. Ее одеяние из узорчатого атласа посвистывало тугими складками при каждом движении. Низ платья и лежащий на плечах воротник из серебряной парчи сверкали из драгоценных каменьев узорами. Когда она изящно присела в низком реверансе, повеяло нежным ароматом мускуса. Она по-прежнему держалась отрешенно, даже не поднимая глаз. Лорд Фокенберг шагнул вперед и, взяв даму за кончики пальцев, возвестил:

– Сэр благородный рыцарь, и вы, господа, позвольте представить вам мою племянницу, леди Анну Невиль, графиню Уорвик.

Дама подняла лицо – и засияли лучистые изумрудные глаза красивого миндалевидного разреза. Она по очереди взглянула на каждого из присутствующих и закусила губу. Казалось, немалых усилий ей стоило не расхохотаться.

И впрямь вид воинов был забавен. Они переглянулись между собой и во все глаза воззрились на стоявшую перед ними красавицу. Одна и та же мысль вертелась у всех в мозгу, но никто не решался высказать ее вслух. Алан? Но не мог же он и в самом деле оказаться этой благородной леди?! Мальчишка с арбалетом, с исцарапанными в кустарнике щеками, шатающийся от усталости в седле, отчаянно рвущийся в любые передряги – и эта величественная, роскошная дама, от которой так хорошо пахнет, у которой такие изысканные манеры…

В этот миг дама произнесла:

– Рада вновь встретиться с вами, господа, в стенах моего родового поместья. Надеюсь, вас приняли достойно и вы простили мне мое дерзкое бегство там, у леса?

Что она говорит? Не может быть!.. Но голос – такой знакомый, низкий, с мальчишеской хрипотцой голос!..

Анна больше не могла сдерживаться. Ее словно прорвало. Откинув голову, она звонко рассмеялась.

Сомнений больше не было. Так мог смеяться один лишь Алан Деббич.

Оливер залопотал было что-то невнятное и без сил стал оседать. Если бы Фрэнк Гонд не подставил ему плечо, тот и впрямь бы рухнул. Гарри потрогал багровый рубец на щеке, оставшийся от удара хлыстом Алана.

– Ради Бога, не шутите так, миледи! Этого не может быть.

– Может, мой славный Гарри! Это я собственноручно оставила след на твоей щеке. Но ты ведь рискнул преградить дорогу графине Уорвик в ее собственных владениях.

Тут Гарри расплылся в ухмылке.

– Что ж, тогда поделом. Зато я горд, что все эти дни имел честь ухаживать за вашей лошадью, миледи.

Шепелявый Джек стоял, выпучив глаза. В его голове неотвязно вертелось, что сегодня он вскинул арбалет, целясь в мчавшегося прочь Алана.

– О, простите меня, ради Бога, ваша милость! Умоляю, простите!

– За что ты просишь прощения, Джек? Или ты вспомнил, как едва не подрался со мною на линкольнском заезжем дворе?

В голосе ее слышалось лукавство. Она не знала о пущенной сегодня в ее сторону стреле. Но ее слова вызвали в памяти воинов целый рой воспоминаний, от которых щеки этих грубых рубак запылали, как у молоденьких девушек. Кто припомнил сальные прибаутки, что частенько сыпались в ее присутствии, кто иное, когда они, не стесняясь, на виду друг у друга справляли нужду, рыгали или издавали неприличные звуки. Оливер глядел на эту прекрасную леди сияющими от восторга глазами, и в памяти его вставал тот час, когда душа его разрывалась от горя и он рыдал у нее на плече, а она утешала его, гладя по волосам, вытирая струящиеся из глаз слезы.

Анна повернулась к Майсгрейву:

– А что скажете вы, сэр Филип? Ведь все эти дни вы были очень строги и взыскательны со мной.

Рыцарь, коротко вздохнув, склонил голову.

– Меня можно понять. Алан Деббич был мальчишкой непокорным, избалованным и упрямым. Но держался он все же молодцом.

Анна смотрела на него с тихим весельем, но щеки ее были темны от румянца. И Филип понял, что она помнит ту ночь, когда он уснул, обнимая ее. Сделав шаг вперед, он опустился на колено.

– Простите, миледи. Мой грешный язык не в силах передать все то, что пережил я в сей миг. Но знайте: отныне я ваш верный слуга, и я восхищаюсь вами.

Он склонился и поцеловал край ее платья. Анна глядела на его склоненную голову, на эти чудные кудри и вновь, как и раньше, испытывала невыносимое желание коснуться их, запустить в них пальцы. В этот миг она жалела, что она не Алан Деббич, который мог запросто дотрагиваться до своего рыцаря, врачевать его раны, скакать с ним бок о бок по ухабистым дорогам. Ее охватила грусть. Глубоко вздохнув, она подняла свой бокал.

– Сейчас, когда опасности позади, я хочу отдать дань памяти тем, кто начинал с нами путь, но кто не дожил до этой минуты. Тем, кто пал in medio vitae,[50] как гласит Священное Писание.

Все выпили и молча сели за стол. Лорд Фокенберг с бокалом в руке отошел в сторону и опустился в кресло у камина.

Поначалу за столом царила напряженная атмосфера. Никто не знал, как держать себя со столь знатной особой. Испытывала это чувство и Анна, пока ей не пришло в голову, что стоит отчасти возродить прежнего Алана. И она принялась вспоминать все, что произошло с ними в пути за эти дни. Слишком многое теперь объяснилось, слишком многое выглядело в ином свете. И вскоре поднялся хохот до слез. Но порой смех стихал, когда они вспоминали погибших товарищей или когда Анна рассказала, как покойный Бен Симмел единственный разглядел в ней женщину и предложил свою поддержку.

Сидя рядом с Анной, Филип не мог отвести от нее глаз. Анна чувствовала это и боялась повернуться к нему. Она шутила с Гарри и Джеком, собственноручно наливала вино в бокал Фрэнка, ласково улыбалась Оливеру, но к Филипу обращалась лишь мельком. Она ощущала его взгляд, который явственно разнился с тем, каким обычно рыцарь глядел на Алана Деббича. Это и пугало, и было необыкновенно приятно. Странное чувство. Возможно, именно этого она и добивалась, долго и тщательно выбирая платье и драгоценности, нервничая и браня служанок, требуя, чтобы они убрали под эннан ее рассыпающиеся, коротко обрезанные волосы, подвели брови и наложили на скулы румяна, чтобы придать лицу восхитительный оттенок утренней зари. Она долго стояла перед большим венецианским зеркалом, придирчиво осматривая себя, прежде чем сойти в зал трапез. Но теперь она была довольна.

А Филип Майсгрейв, глядя на это полное грации, оживленное и приветливое создание, вновь и вновь задавался вопросом – как мог он не распознать под грубой мужской одеждой всей этой очаровательной женственности и прелести? Рассматривая ее маленькую, как бы даже прозрачную ручку, он невольно вспоминал, как твердо эта рука управляет конем, как ловко обращается с арбалетом, как туго накладывает повязки на раны, и невольно дивился тому, сколько в ней силы. Святые угодники, да кто бы не ошибся, видя, как смело она держится во время любой схватки, как, приподнявшись на стременах, с гиканьем гонит коня, как по-мальчишески задорно шутит, насвистывает или как в дыму и копоти помогает бороться с огнем?

«Она удивительна», – подумал он.

Анна обратила к нему лицо. Ее чудесные глаза словно соперничали с блеском изумрудов на шее и длинных алмазных подвесок, вспыхивающих светлыми огнями.

«Она прекрасна», – решил он, вспоминая, как, обняв ее, засыпал при угасающем свете костра. Его сердце было переполнено нежностью.

В камине догорали угли, и лорд Фокенберг распорядился добавить дров. Все это время он держался в стороне, не мешая племяннице веселиться со своими спасителями. Разумеется, он считал поведение Анны предосудительным, совершенно немыслимым для девицы столь высокого положения, но делал скидку на то, что коль скоро она вынуждена была пойти на все эти уловки, чтобы спастись от Йорков, то пусть уж в последний раз потешится со своими попутчиками. Лорд Фокенберг пошел ей навстречу почти во всем, зная, как баловал и любил ее сам Уорвик. Но в голове его уже зрел план. Из беседы с племянницей он уяснил, что Майсгрейв везет тайное послание короля к графу во Францию. Что же это за послание, если Эдуард не решился отправить его с королевским курьером, окружил такой таинственностью и, кроме того, вверил рыцарю, который слывет лучшим бойцом в королевстве? Поначалу все это вызвало у Фокенберга лишь недоумение и жгучий интерес, но затем у него зародилось дерзкое намерение: заполучить письмо, узнать его содержание и самому решить, как поступить дальше. Как знать, не сможет ли он с помощью этого послания влиять на обоих могущественнейших людей Англии, глав враждующих партий – Делателя Королей и самого короля? Ну, а если ничего подобного в письме не обнаружится, то он всегда сможет представить это как стремление оградить высокородного кузена от праздных хлопот. В глубине души Фокенберг даже пытался убедить себя, что тем самым исполнит свой долг.

Он приблизился. Все невольно притихли, словно лишь сейчас заметив, что лорд-бастард все это время пребывал в зале.

– Час поздний, племянница, и, я полагаю, пришла пора вспомнить свое звание. Ступай к себе. Нам же с гостями предстоит еще беседа.

Первым побуждением Анны было подчиниться. Фокенберг исполнил все, о чем она его просила, и, хоть ей вовсе не хотелось спать, она была готова уступить. Она поднялась и уже хотела удалиться, как вдруг заметила взгляды, какими обменялись лорд Фокенберг и Майсгрейв. Взгляд дяди был пристальным и сосредоточенным, а Майсгрейв весь напрягся и взгляд его стал настороженным и острым, как клинок.

«У Филипа всегда такое лицо перед схваткой, – подумала девушка. Она покосилась на дядю. – Сегодня, когда я рассказывала ему о нашем нелегком пути, он страшно заинтересовался письмом, которое везет Фил. Я ничего не сумела толком объяснить, а он все выпытывал и выпытывал… Но что ему до этого письма? Ведь оно предназначено отцу. Неужели дядя что-то затевает? Нет, не может быть! Он же поклялся, что не причинит им ни малейшего вреда, наоборот – щедро вознаградит и обласкает».

Она колебалась.

– Я не собираюсь уходить, – наконец решилась девушка.

Фокенберг укоризненно покачал головой:

– Ты поступаешь как неразумное дитя, Нэнси.[51] Нам предстоит чисто мужская беседа.

– Ничего. Я еще не совсем отвыкла чувствовать себя Аланом Деббичем и желаю остаться.

Фокенберг возвел очи горе и вздохнул. В его планы вовсе не входило посвящать в свои планы эту взбалмошную девчонку. Однако ни на какие его увещевания Анна больше не реагировала. Она упрямо мотала головой, вцепившись в подлокотники кресла, словно желая показать, что ее не так-то просто отсюда выпроводить.

– Хорошо! – сердито отрезал Фокенберг. – В таком случае я попрошу вас, сэр Майсгрейв, уединиться со мной в дальнем конце зала, ибо некоторые юные леди не желают понимать, что бывают разговоры, не предназначенные для их ушей.

Филип молча поднялся и последовал за лордом в глубь зала, в сумрак, где они опустились в оконной нише в удобные покойные кресла. Фокенберг начал:

– Из слов моей милой племянницы я заключил, что вы являетесь тайным посланцем Эдуарда Йоркского и вам вверено письмо от него во Францию к моему кузену. Признаюсь, меня поразила такая секретность. Поразила и смутила. Что такого в этом письме, если оно препоручено вам, а не обычному гонцу? Я должен это узнать, ибо являюсь наместником графа и творю его волю, пока он за морем. Посему я настаиваю, чтобы вы вручили мне это письмо, а я уж решу, как с ним поступить. Что вы на это скажете?

Филип лишь скупо улыбнулся.

– Милорд, это говорите не вы. Вы ведь разумнее ваших слов, и я уверен, что как дворянин и человек благородной крови вы сознаете, насколько немыслима ваша просьба. Я исполню повеление Эдуарда IV, и ничто не может принудить меня нарушить данное королю слово.

Фокенберг нахмурился.

– Король Эдуард лишь узурпатор, силой захвативший трон. Долг каждого честного дворянина – помочь вернуть корону законному государю, томящемуся ныне в неволе Генриху VI Ланкастеру, чем и занят сейчас мой кузен, великий граф Уорвик. А вы, сэр рыцарь, успели неплохо ему послужить, умыкнув из-под самого носа Йорков и доставив сюда леди Анну. Уж они-то не простят вам этого, и вам придется дорого заплатить за свой проступок. Так не лучше ли продолжить цепь славных дел под стягом Алой Розы, содействовать делу которой вы вольно или невольно уже начали? Отдайте мне это послание, и, если оно не содержит ничего, что потребовало бы срочных действий здесь, в Англии, вы продолжите свой путь к графу Уорвику, причем письмо передадите ему с припиской моей рукой о том, что я настоял на передаче мне его. К тому же я дам вам надежный эскорт и прослежу, чтобы ваш дальнейший путь протекал сколь можно более гладко.

Фокенберг говорил еще и еще. Он приводил множество доводов в пользу того, что письмо должно быть вскрыто. Однако рыцарь оставался непреклонен. У Фокенберга начала нервно подергиваться щека. Он исчерпал почти все аргументы. Наконец, подавшись вперед, он негромко сказал:

– Не столь давно в подарок графу Уорвику некто прислал роскошную Библию, достойно изукрашенную знаменитыми Лимбургами.[52] К счастью, еще до того, как мой брат коснулся ее, книгу стал листать какой-то любопытный паж. Через несколько минут мальчишка начал задыхаться, лицо его пошло пятнами, и он умер в мучениях. Оказалось, что страницы Священной книги были пропитаны страшным ядом. В ином случае к столу подали фрукты, и граф лишь чудом не притронулся к ним. Зато один из находившихся в это время у него с визитом французских вельмож съел персик и к ночи скончался, причем тело его тут же почернело и распухло, как бывает при отравлении. Почем мне знать, не содержит ли и это послание в себе нечто подобное? Я знаю, что Йорки способны на все.

Филип усмехнулся.

– В таком случае, милорд, искренне заботясь о вашем здоровье, я бы не советовал вам так жаждать его распечатать.

Фокенберг побледнел, щека его запрыгала.

– Сэр Филип Майсгрейв, видит Бог, я хотел избежать крайних мер. И я в последний раз требую, чтобы вы добровольно вручили мне письмо.

Майсгрейв поднялся.

– Милорд, я дал слово моему королю, что вручу это послание в собственные руки Ричарда Невиля, графа Уорвика, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы оно не попало ни к кому другому. Вам ничего не добиться от меня иначе, как средствами, недостойными благородного рыцаря и мужчины.

Какое-то время они неотрывно глядели друг на друга. Затем Фокенберг трижды хлопнул в ладоши. Тотчас дверь с шумом распахнулась, и целый отряд вооруженных стражников, громыхая доспехами, ворвался в зал.

Фокенберг поднялся.

– Клянусь святым именем Господним, я сделал все, чтобы избежать крови. Вы же пренебрегли моими усилиями.

Он повернулся к своим людям:

– Этот человек подослан Йорками. Схватить его!

Но едва воины сделали первый шаг, как Филип прыгнул в сторону, рывком опрокинув стол, за которым они только что вкушали трапезу. Зазвенела посуда, стол опрокинулся, загородив на миг дорогу воинам Фокенберга. Тем временем Майсгрейв и его люди успели обнажить мечи и занять удобную позицию между камином и стеной, обеспечив себе тем самым тыл.

– Это безумие, сэр Майсгрейв! – выкрикнул Фокенберг. – Мои люди сомнут вас, как былинку.

Филип сжимал в руках меч.

– Мы сумеем умереть, если на то будет воля Господня, но никто не скажет, что мы плохо служили своему королю и покрыли себя бесчестьем.

– Взять их!

Но едва воины сделали шаг, как перед ними, словно снежное видение, возникла дочь Уорвика.

– Остановитесь! – вскричала она, поднимая руку. – Эти люди – мои гости, и никто не имеет права причинять им зло.

Воины замерли. Анна повернулась к Фокенбергу:

– Что это означает, милорд? Так-то вы чтите закон гостеприимства, что так свят под этим кровом? Так-то вы желаете отплатить добром этим людям за то, что они спасли от беды и доставили сюда дочь вашего сеньора и родича?

Фокенберг смотрел на нее с закипающей яростью.

– Эти люди – шпионы Эдуарда Йорка! – прошипел он. – К тому же они везут письмо, которое ради продолжения дела вашего отца я просто обязан заполучить.

– Эти люди такие же шпионы, как и я. А что касается письма, то вас, милый дядюшка, вовсе не должно интересовать то, о чем Эдуард Йорк пишет моему отцу.

Юное существо бесстрашно глядело в глаза лорду-бастарду. У того дергалась щека, глаза бешено сверкали. Но Анна не боялась его.

– Именем Пресвятой Девы заклинаю вас, милорд, не злоупотребляйте вашей властью и дайте им уйти. Они мои гости, и я многим обязана им.

– Ты всего лишь несмышленое дитя, Нэнси. И поступаешь так, словно и не кровь Невилей течет в твоих жилах.

– Я поступаю так, как поступил бы в этом случае и мой отец. А вот вы, лорд Фокенберг, наоборот – позорите честное имя Невилей! Видно, и впрямь сказывается нечистая кровь!

Фокенберг задохнулся от ярости.

– Увести ее! – рявкнул он, но никто не тронулся с места. Всем было известно, что Анна – любимая дочь графа и, будь она постарше, не Фокенберг, а она стала бы законной властительницей в Уорвик-Кастл.

– Увести ее! – вновь взревел лорд и, видя, что никто не рискует сделать это, сам ринулся к Анне.

– Не сметь прикасаться ко мне! – взвизгнула девушка, но дядя, заломив ей руку, потащил к выходу.

Анна упиралась изо всех сил, царапалась и кусалась, но лорд Фокенберг был куда сильнее ее. Он легко справился с девушкой и мигом втащил ее по ступеням на возвышение. Здесь Анна внезапно вырвалась и сама бросилась прочь из зала, захлопнув дверь перед самым его носом. Лорд Фокенберг, тяжело дыша, обернулся и кивнул в сторону Майсгрейва:

– Начинайте!

Закованные в броню солдаты бросились на пятерых вооруженных одними мечами воинов. Клинки с лязгом скрестились. Позиция людей Майсгрейва была более выгодной – к ним нельзя было подступиться ни с тылу, ни с флангов. Слева в камине пылало пламя, и Филип твердо решил при первой же возможности предать огню письмо короля. Он понимал, что так или иначе долго им не выстоять против закованных в сталь латников Фокенберга, но Филип так часто встречался лицом к лицу со смертью, что сейчас не испытывал страха. Только грусть, что все кончилось так скоро и странно, ощущал он в сердце, да еще ярость оттого, что с ним обошлись столь бесчестно.

«Если мне сегодня и суждено погибнуть, то я уйду из этой жизни не один», – решил он, и его длинный меч засвистел подобно мечу архангела Гавриила.

В этот миг где-то высоко вверху распахнулась дверь, и на хорах, которые тянулись вокруг всего зала выше оконных арок, появилась Анна. В ее руках был арбалет.

– Лорд Фокенберг, остановите схватку!

Она прицелилась в него. Но вельможный бастард, державшийся все время в стороне, взглянув на нее, даже бровью не повел. Тогда Анна блестящим выстрелом сбила с него шляпу. Он и тогда не пошевелился. Зато его люди невольно замерли, не зная, что и подумать. Этой минуты было достаточно, чтобы Анна, метнувшись по балкону, склонилась над своими попутчиками и, протянув руку, воскликнула:

– Сэр Филип, письмо!

Майсгрейв не колебался ни минуты. Он верил Алану Деббичу. Выхватив из-за пояса послание, он перекинул его через перила к ногам девушки.

– Прекрасно задумано, Нэнси, – заметил Фокенберг. – Теперь письмо у нас.

Анна подняла письмо и, выпрямившись, с невозмутимым видом положила на плечо арбалет.

– Разумеется, дядюшка. Послание Эдуарда Йорка у меня, а значит, вам незачем убивать этих людей.

Она ослепительно улыбнулась.

– Но иной вопрос, захочу ли я передать его вам.

– Захочешь. Тебе ведь не понравится, если их казнят по моему приказу и голова этого рыцаря будет вывешена на воротах Уорвик-Кастл? Я предлагаю – письмо в обмен на их жизнь и свободу.

– О нет, милорд! Пока письмо находилось у них, вы еще могли оправдать свои разбойничьи действия желанием заполучить послание Эдуарда Йорка и их отказом. Но теперь, когда письмо у меня, я хочу лично передать его отцу, не впутывая вас в эту историю… Вот и выходит, что вы напали на людей, спасших меня и к тому же пользовавшихся гостеприимством Уорвик-Кастл. Итак, вы дважды погрешили против рыцарской чести. Добрая же слава пойдет отныне о Томасе Фокенберге! Не знаю даже, пожелает ли мой отец и далее оставлять вас наместником в своем графстве. – Она улыбнулась. – Что ж, любезный дядюшка, вот вам мое условие. Эти люди неприкосновенны. Только в этом случае я не стану говорить о случившемся с отцом. Как знать, может, и письмо со временем я решу отдать вам. А пока что я скрою его в одном из своих тайников, ибо отныне не верю ни единому вашему слову, лорд Фокенберг.

И, склонившись в грациозном поклоне, она исчезла с балкона.

Фокенберга била крупная дрожь. Он глядел на опустевшие хоры, скрипя от ярости зубами. Больше всего на свете ему хотелось сейчас отдать приказ уничтожить этого проклятого Майсгрейва и тем самым отомстить племяннице. Но теперь, когда у рыцаря не было письма короля, он и в самом деле неизбежно опозорил бы себя подобным приказом.

Он резко обернулся и встретился взглядом с Майсгрейвом. Лицо того было совершенно спокойным. Выдержка ни разу не покинула его, и это спокойствие еще сильнее разъярило Фокенберга. Он опустил голову, он не мог его видеть.

– В башню их! – рыкнул он. – И глаз с них не спускать!

19. Ричард Глостер

Английский королевский двор не вел подолгу оседлого образа жизни. Бремя содержания многочисленной свиты венценосных особ было непосильно для населения одной только провинции, а отсутствие сносных дорог делало своевременный подвоз провианта из других графств невозможным. Исключение, пожалуй, составлял только большой торговый Лондон – чрево Англии. Вот и выходило, что Эдуард со свитой вынужден был кочевать из города в город, из манора[53] в манор, а за ними, скрипя колесами, двигались вереницы повозок с мебелью, нарядами, коврами, канделябрами, охотничьим снаряжением.

Вот и теперь, едва дороги подсохли, Эдуард собрался покинуть Йорк и отправиться в Шериф-Хаттон, где уже два года безвыездно проживала его мать, герцогиня Йоркская, порвавшая с сыном после его скоропалительной женитьбы на неровне. Герцогиня на все его обращения к ней отвечала глухим молчанием, но, когда Эдуард узнал, что Элизабет второй раз в тягости, он все же решился отправиться с супругой к матери в надежде, что хоть теперь Сесилия Йоркская, урожденная Невиль, смилостивится и признает Элизабет подлинной королевой.

При дворе шли спешные сборы. Однако, когда все уже было готово, королю стало известно желание Ричарда Глостера не покидать Йорка.

– В чем дело, Дикон? Разве ты не соскучился по матушке?

– О государь! Есть ли человек, который столь же сильно, как я, желал бы преклонить колени перед герцогиней Йоркской, однако дела заставляют меня остаться здесь.

Эдуард поглядел на брата и понимающе кивнул.

– Ну-ну. Я понимаю. Анна Невиль. Отчего, любезный брат, ты до сих пор не съездил за ней? Я думаю, уж если мы пошли на такой шаг, как письмо к Уорвику, то теперь следует поспешить с браком.

Ричард, не дрогнув, солгал:

– Я был слишком занят, ваше величество. Однако, клянусь гербом моих предков, как только вы отъедете, я немедленно займусь этим.

Он простился с Эдуардом и поднялся к себе в кабинет. Отсюда через узкое, в частых свинцовых переплетах оконце он мог наблюдать за отъезжающими.

Король стоял возле богато изукрашенного дормеза,[54] помогая устроиться там королеве и придворным дамам. Неподалеку герцог заметил обоих братьев Невилей – епископа Йоркского и Монтегю. С тех пор как пошли толки об обручении сына Монтегю и принцессы Элизабет, младший Невиль неотступно держался подле его величества. Епископ же явился, дабы благословить в дорогу отъезжающих. Ричард видел, как король опустился на колено и поцеловал перстень епископа.

«А ведь ежели бы этих Невилей вздернуть на дыбе, уж они-то наверняка могли бы поведать о своей племяннице. Но это невозможно, дьявол им в глотку! Чтобы их схватить, надо прежде добиться соизволения на это короля, а значит, волей-неволей придется сообщить Эдуарду о бегстве проклятой девчонки.

Чтоб им всем околеть от чумы! Представляю, что тогда сделает со мной славный Нед. Нет, сообщить ему об исчезновении Анны Невиль следует лишь в крайнем случае».

Ричард мерял шагами покой, нервно теребя шнуры на одежде. Крест честной! Чего стоила ему эта невозмутимость, в то время как в душе он горел в аду! Дьявол и преисподняя! Все летело к чертям, и его великолепный план трещал по всем швам. Ричард не находил себе места со дня исчезновения этой проклятой девчонки. В довершение всего затягивалось дело с похищением письма у Майсгрейва. Джон Дайтон, всегда такой исполнительный и опытный, потерпел полный провал, дважды упустив Майсгрейва, а теперь этот Бурый Орел исчез, словно сквозь землю провалился. Ежедневно с почтовыми голубями герцог получал от Дайтона послания, но утешительных известий все не было и не было. Ричард Глостер, впрочем, успокаивал себя тем, что не останется внакладе, даже если письмо и попадет к Уорвику, но в таком случае ему следует приложить все усилия, чтобы поскорей разыскать дочь Невиля. Ведь дни бежали, а об Анне не было никаких известий. Глостер с ума сходил от бессилия. Его люди вдоль и поперек обшарили Йоркшир, взяли под наблюдение все места, где могла объявиться девчонка, но все тщетно.

Со двора долетел шум отъезжающей кавалькады. Ричард приблизился к окну. Под глубокой аркой ворот уже скрылась большая часть карет и верховой свиты короля. Сверху герцог видел покрытые шелковыми попонами крупы коней, роскошные шляпы придворных, стальные каски эскорта. Все было пестро, как на новом гобелене. Внезапно внимание герцога привлекла фигура монаха на муле. Тот жался к стене, и его темный силуэт поневоле выделялся среди ярких одежд придворных и королевской стражи.

«А ведь я видел этого монаха в аббатстве Киркхейм. О небо! Уж не привез ли он мне вестей об Анне Невиль?»

Через какое-то время монах предстал перед его светлостью, протягивая послание. Ричард сорвал печать. Руки его дрожали, пока он читал. Письмо гласило:

«Светлейшему герцогу Глостерскому от скромного служителя церкви отца Ингильрама, настоятеля аббатства Киркхейм.

Ваши люди, милорд, подняли шум на всю округу, разыскивая Анну Невиль. Ради всего святого, отзовите их и верните мир и покой нашей обители. Дочери Уорвика здесь нет. Но преданность свою Вашей светлости я хотел бы засвидетельствовать иным образом.

Сообщаю Вам, что среди челяди епископа Невиля находится переодетая пажом девица, скрывающаяся под именем Алана Деббича, которая, судя по всему, и является разыскиваемой вами дочерью Делателя Королей.

Надобны ли иные доказательства того, что должность главы Йоркской епархии вверена человеку бесчестному, идущему наперекор воле своих государей!

Писано в день Святого Евстафия, 29 марта 1470 года от Рождества Христова».

Ричард поднял глаза и впервые за много дней вздохнул с облегчением.

– Вот как! Значит, наша быстроногая Нэнси у дядюшки епископа! А мои люди так ничего и не разнюхали, хотя и толкутся у Джорджа Невиля с утра и до утра, чтоб им сдохнуть до единого! Ай да Ингильрам! Выследил-таки. Не миновать ему и в самом деле быть примасом[55] Англии!

Герцог позвонил, вызывая дежурного придворного.

– Сэр Рэтклиф, – обратился он к высокому смуглому дворянину с тяжелыми чертами лица и плотно сжатым тонкогубым ртом. – Сэр Рэтклиф, отправляйтесь за его преосвященством епископом Йоркским. Я думаю, он еще не добрался до своей резиденции. Верните его. Верните и тотчас проводите в подземелье. Пожалуй, будет лучше, если мы побеседуем с ним именно там, – задумчиво добавил он.

Джорджа Невиля в самом деле не оказалось в епископской резиденции. Рэтклифу сообщили, что он поехал по делам находившихся на его попечении городских больниц. В больнице же его и застал посланец Глостера. Епископ беседовал со смотрителем приюта для подкидышей, когда перед ним предстал облаченный в доспехи Ричард Рэтклиф. В руках он держал высокий жезл с гербом Глостера.

– По высочайшему повелению герцога Глостера я приказываю вам следовать за мной!

Лицо епископа стало белее мела, хотя уже несколько дней он ожидал подобного визита. Его преосвященство понимал, что его дом полон шпионов, и догадывался, что слухи о пребывании в нем подростка, пользовавшегося особым вниманием епископа, неизбежно достигнут ушей герцога. Однако время шло, но никаких признаков этого не было. Сегодня минула декада с того дня, как Анна с отрядом Майсгрейва покинула Йорк, и Джордж Невиль решил, что, пожалуй, все обошлось. И вот является этот закованный в сталь посланец.

Трудно передать, какие чувства испытывал епископ по пути к Ричарду Глостеру. На душе его лежала тяжесть, губы невольно дрожали. Потребовалось все его самообладание, чтобы держаться с достоинством.

«Господи, смилуйся над многогрешным рабом Твоим. Ведь я исполнил свой долг, святой долг ближнего, христианина, наконец».

Он начал творить молитву, когда они въехали во двор замка Йорков. Миновав главный вход, Ричард Рэтклиф повел епископа в сторону, за одну из башен.

– Куда вы ведете меня, сын мой?

– Герцог желает, чтобы ваша встреча произошла в подземелье замка.

У Невиля едва не подкосились ноги. Подземелье!.. И Глостер!.. Если бы это был король! Но нет…

«Ангелы небесные, молитесь за меня! Это может означать лишь одно… Впрочем, арест примаса Англии – нечто иное. Его должен санкционировать король… Хотя, быть может, герцог хочет избежать огласки? Как бы там ни было, следует держаться. Мне ничего не известно. Пусть ищут, если угодно…»

Он ступил под свод, где его ожидали несколько человек с факелами в руках. Они были почтительны, а какой-то Бог весть откуда вынырнувший монах припал к его руке. Почти машинально епископ благословил его:

– In nomine patris… filii… sancti…[56]

Епископ и его сопровождающие стали спускаться по глухому каменному проходу. Над головой нависал низкий заплесневелый свод. Пламя факелов лизало сырые, сложенные из грубых камней стены. Из бокового прохода метнулась под ноги стая крыс, и епископ едва не оступился.

– Боже милосердный!

Шедший за ним человек со связкой ключей подхватил его.

– Их тут целый сонм, ваше преосвященство. Уж сколько раз я приносил сюда кошек, но эти исчадья ада их сожрали.

Впереди мелькнул отблеск факела. Им пришлось посторониться – двое коренастых хмурых стражников провели, подталкивая в спину, изможденного окровавленного человека. Тот шел как сомнамбула, ни на кого не глядя и, казалось, ничего не понимая. У Джорджа Невиля спина покрылась испариной.

– Поторопимся, святой отец! – подгонял Рэтклиф. – Мы почти уже пришли.

И он толкнул низкую дубовую дверь. Рослому Невилю пришлось сложиться почти вдвое, входя в нее. Когда же он выпрямился, то буквально остолбенел.

Первое, что он увидел, был висевший вниз головой нагой человек. Рядом в огромной печи пылал огонь, и его багровые блики скользили по разорванным сухожилиям и израненным мышцам несчастного, придавая ему жуткое сходство с разделанной на бойне тушей. В воздухе стоял тошнотворный запах крови и горелого мяса.

Епископ застыл. Он не сразу заметил страшные орудия, разложенные повсюду, и двух верзил в кожаных фартуках, деловито перебиравших в железной лохани какие-то инструменты. Из тьмы возник еще один человек. На епископа повеяло амброй. И так странно было ощущать здесь этот нежный аромат, что епископ как бы очнулся.

Это был горбун Глостер. Припадая на одну ногу, он приблизился к висевшему и приподнял ему веко. Оно не опустилось.

– Готов.

Глостер перекрестился.

– Роб, Томас, тащите его прочь.

Он повернулся.

– О, вот и вы, ваше преосвященство! Мир вам во Христе.

Он наклонился и приложился к перстню священнослужителя. Рука Невиля была вялой и холодной. Он едва сумел пробормотать:

– Pax vobiscum…[57]

Епископ видел, как безжизненное тело упало с крюка и палачи выволокли его за ноги.

– Кто этот несчастный? – спросил он.

– Некий приспешник вашего брата. От него нам удалось дознаться, где Уорвик планирует высадку французских войск. Как видите, ничто не может укрыться от Йорков… Однако прошу садиться, преподобный отец.

Герцог указал на тяжелый табурет вблизи огня. Сам же расположился в роскошном резном кресле, обтянутом тисненой кордовской кожей. Кресло представляло собой резкий контраст со всем остальным, что было в застенке, зато сам герцог, несмотря на роскошь одеяния и изысканность манер, как-то странно гармонировал с этими мрачными сводами, с грубой кладкой стен, с выступавшими, как призраки, из углов страшными приспособлениями для пыток. Горбатый дух подземелья!

– Сэр Рэтклиф, – небрежно откидываясь в кресле, окликнул он приближенного, – принесите нам прохладительного. Да велите покурить здесь благовониями. Разит, как в брюхе у кита.

Весело прищурясь, он разглядывал Джорджа Невиля. На епископе была дорожная сутана лилового шелка с горностаевой опушкой. На груди, на золотой цепи, алмазный крест. Холеные руки нервно перебирали зерна четок.

«Все Невили в одну породу. Высокие, поджарые, да еще эти их удлиненные зеленые глаза, – размышлял Ричард. – Но зато среди них нет ни одного похожего характера. Вот этот, например, сидит белее снега и кусает губы, чтобы скрыть их дрожь. А окажись здесь старший братец, тот бы и бровью не повел. Что же касается Монтегю, то он бы ерничал и хохотал, словно мы встретились не в подземелье Йоркского замка, а в вертепе на улице Кающихся Грешниц. Поэтому никогда не поймешь, когда он шутит, а когда дело серьезное. Любопытно, а как бы держалась будущая герцогиня Глостерская?»

Ричард решил, что ему трудно ответить на этот вопрос. Эта девушка оставалась для него загадкой. Пора, пора прибрать ее к рукам, пока она не выкинула новую штучку.

Принесли складной столик и вино. Слуги расставили курильницы с мятой и жасминовой эссенцией, однако ничто не могло перебороть гробовой смрад, царивший в подземелье. Джордж Невиль не мог отвести взгляда от сгустков крови на полу, от клещей и пил в медных тазах, от всех этих жутких, мерцающих потусторонним блеском орудий.

Неожиданно он выпрямился.

– По какому случаю вы доставили меня сюда?

Ричард неспешно налил вина себе и епископу.

– Просто мне хотелось побеседовать с вами без свидетелей, а здесь так уютно и спокойно. Я люблю посидеть тут, поразмышлять.

Как бы в ответ на его слова откуда-то долетел исполненный муки человеческий крик. Крик длился и длился, пока не перерос в ужасающий звериный рев.

Епископ содрогнулся.

– А это не отвлекает вас от размышлений?

– Нет, что вы, о нет! В этот застенок попадают только злейшие враги королевства. А разве не сладостны муки врага? Эти вопли для меня, как звуки волынки для деревенской красотки.

Епископ с ужасом устремил взгляд на этого юношу. Глостер сидел, слегка наклонясь вперед, навалившись на подлокотники кресла, и от этого казался еще более горбатым. По его гладко причесанным, ниспадающим до плеч волосам цвета воронова крыла скользили отблески пламени.

– Пейте, ваше преосвященство, – с улыбкой потчевал Ричард. – Vinum primae notae.[58]

Когда же епископ пригубил вино, Глостер сказал со вздохом:

– Я хотел бы поговорить с вами о вашей племяннице.

Епископ едва не поперхнулся.

– О какой из двух? Об Изабелле или об Анне?

– Разумеется, об Анне.

– Насколько мне известно, Анна содержится в аббатстве Киркхейм.

– Нет, там ее нет.

Стараясь сдержать дрожь, Джордж Невиль отпил глоток вина. Мысль его лихорадочно работала. «Сейчас он наверняка станет утверждать, что племянница у меня. Это ясно как Божий день. Но кто меня предал? Если это один из соглядатаев Глостера, то почему герцог заговорил об этом лишь теперь, когда Анна давным-давно покинула Йорк, когда она далеко и, возможно, – дай-то Бог – уже во Франции?»

Он взглянул на Ричарда.

– Откуда такая уверенность? Куда она могла деваться?

– И действительно, куда? По крайней мере, преподобный отец Ингильрам утверждает, что девушки там нет.

«При чем тут Ингильрам? Ричард и без него давно об этом знает. Он ведь находился в аббатстве, когда она бежала».

Неожиданно он почувствовал, что близок к разгадке. Как сказал этот горбун?.. Он упомянул Ингильрама! Невилю стало казаться, что картинка складывается. Неожиданное благорасположение аббата, который до того слыл его ярым ненавистником, выглядело теперь совсем в ином свете. Тот явно оттягивал время, чтобы скрыть свою причастность к этому делу. Значит, можно его не щадить… А если он ошибается и попусту клевещет на невиновного человека? Епископ внезапно вспомнил, как только что благословил монаха-бенедиктинца. Ведь он знает его! Это человек из обители Киркхейм! Что же он тут делает? Не посланец ли он своего настоятеля? Чтобы окончательно увериться, епископ небрежно бросил:

– Что же еще сообщил вам преподобный отец Ингильрам?

– Так, кое-что. И это кое-что мне совсем не нравится.

«Если Невиль сдастся и расскажет все сам, я останусь только доволен. Я не изверг, мне незачем обращаться жестоко с человеком, на племяннице которого я собираюсь жениться в самое ближайшее время», – размышлял Глостер.

Епископ снова пригубил вина и повернулся к Ричарду. Его страх как-то незаметно пропал.

– Magna est veritas, et proevalebit![59] – воскликнул он и поднял на герцога свои зеленые глаза. – Спрашивайте, ваше высочество.

Он был спокоен и в душе поздравлял себя с тем, что успел сделать. Возможно, Анна и в самом деле уже во Франции. Но если она все еще в пределах королевства, то вряд ли Глостер сможет отыскать ее. Епископ перевел взор на пылающий в огромной печи огонь, разгоняющий сырость подземелья. На кованой решетке лежали клещи, губки которых уже раскалились в огне добела. И это укрепило его в выбранном решении. Анна далеко, и своим признанием он не повредит ей, зато спасет свою голову, а заодно и накажет кое-кого.

Между тем Ричард откинулся в кресле, вздернул подбородок и осведомился:

– Правда ли, святой отец, что Анна Невиль, вырвавшись из-под опеки Йорков, нашла убежище у вас и ныне вы скрываете ее от опекунов?

– Nego.[60]

Ричард легко улыбнулся.

– И то, что она скрывается под именем Алана Деббича, вы тоже отрицаете? Не стоит упорствовать, святой отец. Тут, кажется, все ясно.

Епископ невозмутимо поиграл четками.

– Алан Деббич действительно является моей племянницей, переодетой в мальчишку. Грешно, конечно, девице носить штаны и кинжал за поясом, но преподобный отец Ингильрам, видимо, заранее отпустил ей этот грех, еще до того как двенадцать дней назад доставил ее ко мне из аббатства Киркхейм в своем портшезе.

Ричард внимал епископу, подняв одно плечо. Пальцами он машинально выбивал дробь по подлокотнику в виде львиной морды. Когда он осознал смысл сказанного, рука его на мгновение замерла. Невиль отметил это. Глостер вновь принялся выбивать дробь.

– Вы уверены в том, что говорите правду, ваше преосвященство? – негромко спросил он. – Кто может подтвердить сказанное вами?

Епископ развел руками.

– Немало людей видели его у меня во дворце… Уверен, что и в обители многим известно, что настоятель отлучался из аббатства.

– Я спрашиваю, кто может поручиться, что именно он доставил девицу? Сама она в состоянии подтвердить это?

– Если вы ее об этом спросите, то она ответит утвердительно, – ушел в сторону епископ. – А пока достаточно ли будет моей клятвы?

– Да.

Джордж Невиль поднялся и, приблизившись к висевшему на стене распятию, простер к нему руку.

– Именем Бога, в которого верю, клянусь, что уста мои не солгали, когда я сообщил, что двенадцать дней назад настоятель аббатства Киркхейм прибыл ко мне с девицей Анной Невиль, переодетой в мужское платье. Всем своим видом и речами преподобный отец Ингильрам дал понять, что старается уберечь ее от вас, ваше высочество.

Про себя же Невиль подумал: «Прости мне, Господи, эту месть. Но если бы все вышло, как того желал Ингильрам, я бы все отрицал и уже через час висел бы на дыбе с вывороченными суставами и порванными сухожилиями».

Глостер глядел куда-то в сторону. На его щеках напряженно ерзали желваки. Наконец он повернулся к епископу:

– Хорошо. С этим я сам разберусь. Однако вернемся к вашей племяннице. Я бы желал встретиться с ней, и как можно скорее.

Епископ поиграл четками.

– О, с этим дело обстоит куда хуже. Боюсь, при всем своем желании я не смогу устроить эту встречу.

– Что вы хотите сказать?

– Ныне Анны Невиль нет в Йорке. Нет ее и в Йоркшире. Увы, моя племянница так рвалась к отцу, что я решил пойти ей навстречу и отпустил Анну во Францию.

Ричард недоуменно посмотрел на епископа.

– Клянусь небом, вы славно пошутили, ваше преосвященство! Как вы могли это сделать, если за вами неотступно следили мои люди и они утверждают, что в эти дни никто из ваших приближенных или слуг не покидал пределов епархии. Не могли же вы отправить пятнадцатилетнюю девушку в путешествие, полное ужасных опасностей, в одиночестве?

– А почему вы решили, сын мой, что я отослал ее со своими людьми? О нет. Я дознался, что король отправляет во Францию к Уорвику с каким-то поручением сэра Филипа Майсгрейва, и просил этого достойного рыцаря оказать мне услугу, взяв с собой некоего отрока – Алана Деббича.

Глостер вскочил так резко, что опрокинул кресло. Пламя в печи взметнулось, отбросив на стену его огромную тень.

– Клянусь брюхом Господним, вы сейчас солгали, святой отец! – хрипло вскричал он. Глаза его сузились, кровь отхлынула от щек, и из оливково-смуглой кожа герцога стала пепельно-серой.

Епископ невольно перекрестился. «Сейчас кликнет палачей», – с ужасом подумал он.

– Клянусь, что говорю правду.

Глостер внезапно сник. Он молча поднял кресло и уселся, устремив неподвижный взгляд на огонь. Повисла тишина. Герцог словно начисто забыл о присутствии епископа.

Да, ему стало ясно, что священник не лжет. Об отряде Майсгрейва вплоть до последнего времени он знал все: сколько в нем человек, где они проезжали, где останавливались. Джон Дайтон регулярно сообщал это при посредстве почтовых голубей. И действительно, в донесениях было упоминание о том, что среди людей Майсгрейва есть юный паж, Бог весть зачем взятый рыцарем в дорогу.

«Это немыслимо, немыслимо, – твердил себе Глостер. – Ни одна женщина не может преодолеть такой путь!» Но потом, представив леди Анну, он подумал, что эта девушка не походит на других.

«Дьявол, как же это? – свирепо рассуждал герцог. – Майсгрейв везет Уорвику письмо, в котором мы шантажируем его жизнью любимой дочери, и одновременно доставляет ее саму! Гром и молния! Представляю, какой разразится скандал! Всем чертям в аду станет жарко!»

Ричард подумал и о последнем послании Дайтона, в котором тот сообщал, что утратил след Майсгрейва в Кембриджшире. Пуп дьявола! Где же искать? Ибо теперь найти его столь же важно, как и сохранить честь дома Йорков. Проклятье, что же делать?!

Ричард сжал голову ладонями, попытался сосредоточиться и обдумать положение. Епископ сидел не шевелясь, беззвучно бормоча слова молитв.

Через какое-то время в дверь негромко постучали. Поглощенный своими мыслями, Глостер не услышал. Однако, когда стук настойчиво повторился, он встрепенулся. Ведь он разрешил беспокоить себя лишь в случае, если прилетит голубка с посланием от Джона Дайтона. Герцог вскочил и бросился к двери.

– Что? Известия?

Рэтклиф поклонился и протянул его светлости крошечную, свернутую в трубочку бумажку. Ричард собирался было ее прочесть, но внезапно вспомнил о епископе. Тот сидел, не поворачивая головы и по-прежнему перебирая четки. Какое-то время Ричард глядел на него, размышляя: «Его преосвященство весьма знатен. И популярен, несмотря на то что он брат Уорвика, а может, именно благодаря этому. Я бы мог раздавить его, но это наделает много шума. Ведь у епископа Йоркского много покровителей, начиная с самого папы и кончая нашим венценосным братцем. К тому же, даже отослав Анну из Йорка, он не столь виновен, как это животное Ингильрам».

При мысли об аббате лицо Ричарда исказила гримаса ярости, и епископ, на которого пристально глядел горбун, решил, что пробил его последний час. Когда же герцог неожиданно мягким голосом сообщил ему, что не смеет более его задерживать, он в первую минуту даже не поверил своим ушам. Однако ничем не проявил смятения и учтиво простился с герцогом, благословив его напоследок. И лишь перешагнув порог подземелья, епископ на миг прислонился к холодной стене, дабы немного прийти в себя и унять дрожь в коленях.

Едва за епископом захлопнулась дверь, Глостер торопливо развернул записку. В ней было всего три фразы, но каждая кинжалом пронзила его.

«Майсгрейв находится в Уорвик-Кастл. Анна Невиль там же. О письме ничего неизвестно».

Глостер без сил рухнул в кресло. Ситуация была ужасной. Он сжал руками виски и так провел несколько часов. Пламя в печи угасло и покрылось пеплом. Из углов потянуло сыростью и прелью. Совсем рядом завозилась крыса, послышался ее омерзительный визг. Ричард не шевелился, он не чувствовал холода, не замечал сгустившегося мрака. Он словно окаменел.

Откуда-то вновь донесся жуткий крик. Боль и мука слышались в нем. Ричард чуть повернул голову. Казалось, что этот вопль придал ему силы. Резко поднявшись, он вышел.

– Сэр Рэтклиф! Велите немедленно собираться в дорогу. Мы едем в Шериф-Хаттон.

– Но, ваша милость, на дворе ночь и собирается гроза…

– Да-да… – задумчиво глядя куда-то в сторону, бормотал Ричард. – Собирается гроза… Как это верно, сэр Рэтклиф. Необходимо сделать все, чтобы не дать ей разразиться. Скорее, скорее велите седлать коней! Мы выезжаем немедленно!

Дождь застиг Ричарда в пути. Он мчался как бешеный, и его черный плащ развевался, словно крылья ворона.

Спутники не могли угнаться за его светлостью и, хотя отчаянно погоняли коней, все больше отставали.

Расстояние от Йорка до Шериф-Хаттона было не так уж и велико – хорошим ходом его можно было преодолеть за несколько часов. Но Ричарду казалась бесценной каждая минута. Он понимал, что катастрофа может разразиться в любую минуту, она захватит его и покроет несмываемым позором саму Йоркскую династию. Не время помышлять о троне! Ибо если Йорки будут обесчещены и на руках у него, Ричарда, не окажется такого козыря, как Анна Невиль, знать Англии, не раздумывая, отдаст корону Ланкастерам.

Гроза прошла стороной. Раз-другой полоснула молния, оглушительно прогрохотал гром, а вслед за этим зарядил моросящий, нескончаемый дождь. Ричард все пришпоривал измученного коня. Сэр Рэтклиф и его лучники неслись позади, потеряв герцога из виду. Впереди вставала стена темного леса. Ричард, не замедляя бега коня, влетел под его своды. Тьма здесь стояла кромешная, но Ричард слишком хорошо знал эту дорогу, чтобы опасаться сбиться с пути. Он проломился через заросли ясеня, дуба и калины, а за ними светлеющая меловая дорога вела на вересковые холмы.

Его конь был разгорячен до предела. Животное задыхалось, пена клочьями летела с его боков. Конюшни Ричарда славились на все королевство, и сейчас он сидел на превосходном неаполитанском жеребце. Ричард любил эту лошадь, но сейчас ему было не до того, чтобы ее беречь. Он хотел как можно скорее встретиться с Эдуардом и с его соизволения взяться за выполнение своего плана. Если письмо попадет к Фокенбергу, пока Анна в Уорвик-Кастл, лорд-бастард поднимет восстание в Англии. Какой-то голос в тумане души Ричарда твердил: «Ты же хотел, чтобы в стране вспыхнул мятеж! Твои люди для того и ловят Майсгрейва, чтобы при помощи письма Эдуарда поднять бунт. И вот – мгновение, и все изменилось из-за этой девки, этой дикарки Анны».

При одном воспоминании о том, как девушка разделалась с ним в монастыре бенедиктинок, Ричард заскрипел зубами и так вонзил шпоры, что кровь струями хлынула по бокам коня. «Если Анна будет со мной, уж я сумею ее усмирить, и тогда пусть хоть вся Англия поднимется – плевать. Добыть девчонку, а там Фокенберг пусть играет в свою игру – мне же на руку. Главное – успеть обвенчаться с Анной. Она станет моим щитом от Уорвика, цепью, что прикует ко мне ее отца, лестницей, которая приведет меня к трону».

Моросил дождь. Местами среди пологих холмов, как сумрачные великаны, темнели огромные друидические монолиты, частью стоявшие стоймя, словно опоры некогда возвышавшегося здесь гигантского города духов, частью лежавшие плашмя на склонах. Ричард хорошо знал эти места. Еще ребенком он любил играть среди этих камней то в Вилунда, то в Максима Великого, то в мага Мерлина.[61] Замок Шериф-Хаттон, где он провел большую часть своего детства, был уже совсем рядом, и герцог вновь пришпорил храпящего коня.

Дорога описывала дугу вокруг гигантского рухнувшего монолита. Ричард хлестнул коня, желая сократить путь, но жеребец внезапно замедлил бег и встал возле самого камня. У него пресеклось дыхание, он покачнулся и стал валиться на бок.

– Чрево Господне! – возопил горбун, бессильно рванув повод. – Вставай, бестия!

Но несчастный конь только хрипел. Ричард огляделся. Спутники безнадежно отстали еще до леса. Вокруг царила непроглядная тьма, и лишь местами проступали очертания гребней холмов или высокие валуны. Откуда-то издали доносился одинокий волчий вой.

Ричард выругался и, приволакивая ногу, двинулся в сторону Шериф-Хаттона. Под ногами хлюпала вода, мокрый плащ цеплялся за колючки у дороги. Порой герцог оглядывался, высматривая свою свиту, а затем продолжал путь. «Крест честной, никогда еще я так не усердствовал ради Эдуарда! Воистину я сам загнал себя в эту ловушку и теперь попал в зависимость от моего венценосного брата не менее, чем наш изменчивый Кларенс от Делателя Королей».

Спустя полчаса герцога нагнала его свита, и вскоре он уже трубил в рог у ворот замка Шериф-Хаттон.

К королю он проник не сразу. Придворные и слуги Эдуарда были размещены как попало, из чего герцог сделал вывод, что встреча короля с матерью отнюдь не выявила теплых родственных чувств. Что ж, Ричард этого ожидал. Надменная внучка Джона Гонта[62] вовсе не собиралась сменить гнев на милость, и всему виною – неравный брак сына. Прием был холодным. Королю и королеве отвели наиболее древние и неуютные покои замка, где от голых гранитных стен веяло холодом, а камины изрядно дымили. От дворецкого Ричард узнал, что венценосная чета расположилась на ночь в угловой башенке, где было теплее, и направился прямо туда, переступая через спавших на полу пажей и придворных. Перед самым входом в покой двое ратников преградили ему путь, скрестив копья.

– Их величества изволят почивать.

Но продрогший, усталый Ричард был уже слишком раздражен, чтобы его остановила такая преграда. Он немедленно схватился за меч, и, если бы стражники не решили, что лучше не связываться с горбатым братом короля, незамедлительно пролилась бы кровь.

Ричард с шумом распахнул двери. Король с супругой спали под большой медвежьей шкурой. В покое было тепло от расставленных по углам жаровен с углями.

Эдуард сонно взглянул на брата. Потом стремительно сел.

– Как ты посмел!..

Ричард неспешно вложил в ножны меч. Он видел, как проснулась королева и, приподнявшись на локтях, натянула до подбородка мех. Эдуард сидел на кровати, слабый свет жаровен тускло высвечивал его сильное волосатое тело.

– Ты с ума сошел, Ричард!

Голос Эдуарда дрожал от едва сдерживаемого гнева. Глостер низко поклонился.

– Прошу прощения, государь…

– Оставь нас, Дик!

– Ваше величество, дело, о котором я пришел поговорить, не терпит ни минуты отлагательства.

– Ко всем чертям!..

Глостер смотрел на брата. В барбакане повисла напряженная тишина. Однако постепенно на лице Эдуарда стали проступать недоумение и тревога. Он сообразил, что если Ричард примчался среди ночи из Йорка, если с него струями стекает вода и весь он забрызган грязью, а камзол пропитался лошадиным потом… Ричард сказал всего одно слово:

– Письмо.

Эдуард весь как-то сжался, поник.

– Что? – едва слышно выдохнул он.

Ричард бросил выразительный взгляд на Элизабет. Король тут же повернулся к супруге:

– Простите нас, любовь моя.

Он вскочил и закутался в бархатный, подбитый мехом халат. Кивнув Ричарду, он повел его в одно из соседних помещений. Там перед дымящим камином, прямо на циновках, дремали дамы и камеристки королевы. Обычно галантный, Эдуард сейчас был резок и немедленно отослал всех вон.

– Что? – снова спросил он.

Ричард сбросил мокрый плащ и стянул сапоги, затем, устроившись поближе к огню, заговорил. Он выложил все и о своем неудачном сватовстве, и об исчезновении Анны Невиль, рассказал о нелепом предательстве Ингильрама и об отъезде девушки в мужской одежде с отрядом Майсгрейва из Йорка. Когда же он сообщил о том, что Анна уже под защитой Фокенберга, а Майсгрейв – узник в Уорвик-Кастл, король слабо застонал. Ричард подытожил:

– О письме пока ничего не известно, но в любой момент может разразиться катастрофа.

Эдуард сидел, уронив голову на руки. Ричард склонился к нему:

– Надо что-то делать, Нед.

Эдуард вдруг сполз с кресла и молитвенно сложил руки.

– Sancti quotquot, orate pro me peccatore.[63] Обещаю поставить Святому Эдуарду в Минстерском соборе десять подсвечников из литого золота…

– Сейчас не время давать обеты, – прервал его брат. – Надо действовать. И как можно скорее.

Эдуард зло прищурился.

– Действовать? Ну-ка, что ты теперь посоветуешь мне, мой сладкоречивый Дик? Благодаря твоим советам я оказался на краю пропасти. Еще день, другой – и я погиб. Не послушай я тебя тогда, сейчас был бы спокоен как скала. Я дождался бы своего наследника, и никто тогда не упрекнул бы Йорков ни в чем. Даже моя надменная матушка вынуждена была бы смириться…

– Сделать бабе младенца – не велик подвиг, и ты был бы, как и прежде, под дамокловым мечом, который в любой миг мог бы сорваться и отсечь тебе голову, едва Уорвик и Маргарита Анжуйская с войсками пересекли бы Британский канал.

Ричард опустился в кресло и провел рукой по лицу.

– Надо успокоиться и действовать, брат… Сейчас следует написать…

– Ничего я больше не стану писать! Ne inducas in tentationem. Vade retro, Sathanas![64]

– Amen, – Ричард утомленно улыбнулся. – Что ж, тогда сиди под юбкой Элизабет и ожидай, пока твоя бывшая невеста с верхушки донжона в Уорвик-Кастл на всю Англию огласит написанное твоей рукой послание, в котором ты предлагаешь поступить с ней бесчестно.

– О, если бы я тогда тебя не послушался! – застонал Эдуард, закрывая лицо руками.

Ричард смотрел на него с презрением. Внезапно король выпрямился.

– Я сегодня же велю собрать войско и выступить в Уорвикшир. Довольно терпеть эту занозу в теле моего королевства! Клянусь Святым Эдуардом, моим покровителем, я сотру это графство в порошок вместе с проклятым письмом, Анной Невиль, Фокенбергом и Майсгрейвом в придачу!

Ричард улыбнулся:

– Ну наконец-то вы воспряли духом, государь. Однако смею советовать не обращаться к столь крайним мерам. Послушай-ка лучше другое.

Он подсел поближе.

– Мы не можем сейчас снимать войска с побережья, так как не знаем, где и когда могут появиться корабли Уорвика. А война с Уорвикширом потребует значительного сосредоточения сил. К тому же, не начиная открытых военных действий, мы сдерживаем готовую в любой момент разгореться гражданскую войну, которая была бы весьма на руку нашим врагам. Однако мы можем, не вступая в открытый конфликт, запереть это графство, взять в кольцо, расставить на всех дорогах наши посты так, чтобы и муха не могла вылететь из Уорвикшира.

– Но что это даст?

Ричард поднялся и, шагнув к пылающему камину, подбросил в огонь несколько поленьев. И опять, как когда-то в зале Йоркского замка, его горбатая тень выросла до чудовищных размеров, заполоскалась над королем.

– Дело в том, Нед, что в самом Уорвик-Кастл есть мой человек. – Он повернулся к королю, подтянул колено к подбородку. – Это некий сквайр Хьюго Деббич. Долгое время он верой и правдой служил Делателю Королей. Но там, во Франции, надменный Невиль чем-то глубоко оскорбил Деббича, и тогда тот покинул своего сеньора и, возвратившись в Англию, предложил мне свою службу. Поначалу мне и дела не было до этого мелкопоместного дворянина, но потом я решил, что неплохо было бы иметь кое-кого в Уорвик-Кастл. Ведь Деббичи испокон веку служили Невилям, и никто не усомнится в его преданности. С тех пор я начал ему платить. От него ничего не требовалось – так, мелочишка, изредка кое-какие сведения о действиях Фокенберга. Так было прежде. Но теперь… Теперь я хочу заставить его сделать невозможное… Я хочу, чтобы он похитил Анну Невиль из ее родового гнезда!

– Но письмо, Дик, письмо! Ведь письмо сейчас куда важнее дочери Уорвика!

Ричард разбил кочергой угли в камине. Нет, он так не считал. Куда важнее для него было заполучить Анну Невиль. У горбуна вздулись желваки на скулах при одной мысли, что эта взбалмошная девчонка на свободе и ей известна его тайна.

– Второе поручение, которое я дам Деббичу, – уничтожить Майсгрейва или добыть у него письмо. Я знаю, что это очень непросто, но мы должны сделать так, чтобы сквайр Хьюго сумел справиться с делом.

Он вскинул глаза на Эдуарда:

– Мы заплатим ему две тысячи марок. Может, даже и больше.

– Две тысячи марок! Да где их взять, подумай!

– Предоставь это мне. И учти: в таком деле чем выше цена, тем скорее все совершается. К тому же следует пообещать, что если он справится с поручением, то получит рыцарские шпоры, а возможно, и баронский титул.

Эдуард угрюмо молчал. Его красивое лицо оставалось напряженным.

– Bene,[65] – произнес он наконец. – Но уверен ли ты в успехе, Дик?

– Я сделаю все, что в силах сделать смертный. Не забывай, что и я замешан в этом деле. Разве я не Йорк? Я сам отправлюсь в те края, чтобы проследить за всем. Не исключено, что Деббичу понадобится помощь. Хотя я думаю, что, стремясь к награде, и сам он не станет сидеть сложа руки.

– Да, но тем временем письмо может попасть к Фокенбергу. Это волк, который никогда не упустит своего.

Ричард задумчиво потер переносицу.

– Правду говоря, меня удивляет, что до сих пор оно не попало ему в руки. Возможно, ему неизвестно, что Майсгрейв ваш посланец, а его либо задержали ради выкупа как состоятельного человека, либо схватили как сторонника Йорков. Странно, конечно, что дочь Уорвика не проговорилась дядюшке. Поверьте, она не так глупа, чтобы не уяснить, что Майсгрейв – тайный гонец. Впрочем, она может молчать, считая, что если письмо предназначено отцу, то это не должно касаться Фокенберга. Так или иначе, надо спешить, ибо tempus nemini.[66]

Он поклонился.

Эдуард встал. Казалось, разговор с братом вернул ему уверенность.

– Благослови тебя Бог, Дик, за твое усердие ради блага своего короля.

Ричард склонил голову.

– Что и говорить, Нед, я эту кашу заварил, мне ее и расхлебывать. Я сделаю все, чтобы ваше имя, мой государь, осталось незапятнанным.

Однако вы и сами понимаете – все меняется ежеминутно, и, возможно, действуя, придется менять планы на ходу. Поэтому я прошу указа вашего величества, где говорилось бы, что я действую от вашего имени, а следовательно, располагаю неограниченными полномочиями.

– Ну разумеется, Ричард! Ты можешь делать все, что потребуется.

За последующий час Ричард Глостер успел собраться в дорогу и написать и отправить в Йорк письма с распоряжениями. Он быстро и точно отдавал множество приказаний. Вскоре спящий замок был окончательно разбужен. Замелькали огни, загремели доспехами лучники, конюхи начали выводить из стойл оседланных лошадей.

Этот шум разбудил и герцогиню Йоркскую. Ричард нанес ей краткий визит. Отношения между матерью и сыном были довольно прохладными. Сесилия Невиль, прозванная в молодости за красоту Рейбийской Розой, всегда недоумевала, каким образом среди стольких прекрасных детей ей удалось произвести на свет и этого ни на что не похожего калеку. Поговаривали, что когда маленький горбун еще лежал в колыбельке, к герцогине приходила какая-то ведунья и предрекла ей такое, что леди Сесилия стала избегать это злосчастное дитя. И позднее она всегда оставалась сухой и осторожной с Ричардом, который, с младенчества затаив обиду на мать, так никогда и не стал хорошим сыном.

Все оставалось по-прежнему. Мать и сын обменялись всего лишь несколькими словами. Затем Ричард учтиво простился и, получив от короля необходимые бумаги и королевскую печать, спустился во двор.

Дождь уже кончился, и было видно, как вереница огненных факелов исчезает в сыром сумраке ночи. Стоя у окна, Эдуард Йорк наблюдал за ними. Потом он перекрестился.

– Господи Иисусе! Solve vinola reis, profer lumen caesis…[67]

20. Побег

Утро в Уорвик-Кастл начиналось с пения петухов. Следом раздавался протяжный звук рога на одной из башен, возвещавший приход нового дня. Замок оживал: хлопали двери, гремели засовы, скрипя петлями, опускались подъемные мосты, чтобы впустить в замок торговок зеленью и молоком. Во дворе слышались перебранка челяди, ржание коней, выводимых из конюшен на водопой. На раскатах стен менялась стража.

Но людей Майсгрейва вся эта суматоха не касалась. Им – узникам одной из башен – некуда было спешить. Накрывшись меховыми одеялами, они продолжали спать; лишь порой кто-нибудь из них приподнимал голову, прислушивался и вновь засыпал. Вряд ли этим не знающим устали воинам когда-либо приходилось так высыпаться, как в эти две недели, что они провели взаперти в стенах Уорвик-Кастл.

Филип, однако, не спал. Закинув руки за голову, он вглядывался в изображение каменного карлика, высеченное в центре свода. Каждое утро повторялось одно и то же. Люди томились от безделья. Их держали под замком, не позволяя и шагу ступить за дверь, но у них была сытная еда и роскошная постель. Раны и ссадины, полученные в пути, зажили, они набрались сил. От обильной пищи щеки их округлились.

– Я бы так всю жизнь прожил, – толковал Гарри, – если бы мне еще дозволили повалять на сеновале красотку да прокатиться порой на добром жеребце хотя бы вон до той мельницы.

Гарри, как было заведено, шутил. Однако, несмотря ни на что, настроение у всех было прескверное. Угнетало однообразие дней, беспрестанное ожидание опасности, неизвестность…

Громыхнула дверь. Явились прислужники с кувшином и тазом для умывания. С ними был и брадобрей с бритвами и полотенцами. Воины лениво вставали, лениво ополаскивали лицо. Затем садились к столу и сытно завтракали. После еды каждый занимался чем хотел. У Гарри с собой оказалось все, что необходимо для игры: колода карт, кожаный стаканчик и кости. Так пленники просиживали целые дни, пока забава не приедалась, и тогда они расходились по углам. Оливер принимался негромко наигрывать на свирели, остальные или молчали, или потчевали друг друга байками.

Сэр Филип за эти дни как никогда много узнал о своих ратниках. Он выслушал немало любовных историй и приключений Гарри, с удивлением узнал, что силач Фрэнк в детстве был хилым, золотушным ребенком и все считали, что он не жилец на этом свете. Однако одна старая ведьма из болотистых долин Пограничья присоветовала его матери мазать мальчика какими-то болотными грязями. И парнишка словно родился заново: стал расти, набираться сил, и вскоре во всей округе не нашлось человека, который мог бы потягаться с ним на равных.

Шепелявый Джек качал головой:

– Тебе теперь до конца своих дней надо Господу молиться, чтобы он простил тебе этот грех. Крест честной! Он лечился не молитвой, не наложением святых мощей, а какими-то бесовскими наущениями! Тьфу!..

Джек – этот вспыльчивый, легко ввязывающийся в драку парень – на деле оказался отчаянно религиозным. Все дни, что они провели в башне, он подолгу усердно молился, стоя на коленях и перебирая простые деревянные четки.

– Я большой грешник! – сокрушенно твердил он. – Я много убивал, насиловал и грабил.

Оказалось, что Шепелявый Джек хотел поднакопить деньжонок, чтобы сделать взнос и стать монахом в одной из богатых обителей.

Гарри потешался:

– Зачем же в богатую? Там не молятся, а жрут. Шел бы ты лучше в какой-нибудь глухой монастыришко, истязал бы там плоть, ходил бы во власянице, посты соблюдал. Глядишь, и грешки бы замолил.

Но Джек не соглашался:

– Я много бед натерпелся, много крови пролил и закончить дни хочу лишь в богатом монастыре. Ничего, я и там от грехов избавлюсь – постепенно.

Оливер обычно отмалчивался. Оживал он лишь, когда речь заходила об Анне Невиль. А надо отметить, что эта тема в их беседах присутствовала постоянно.

– Леди Анна как божество, – говорил юноша. – Она прекрасна и добра. Где еще найдешь столь благородное и сострадательное сердце! Подумать только, с каких высот она спустилась, чтобы утешить меня, простого, грубого солдата… О, я бы хотел стать псом, чтобы лизать ей руки, чтобы преданно служить ей…

– А как она стреляет из арбалета! – подхватывал Фрэнк. – Я и мужчин-то немного видел, которые могли бы похвастаться таким мастерством. Ее стрелы не знают промаха.

У Гарри блестели глаза.

– А какая красавица! Глаза как листва, губы – спелая земляника… Когда я вспоминаю, сколько раз помогал сойти с коня этому усталому мальчику и ни разу не догадался его пощупать…

– Прикуси язык, Гарри! – обрывал Филип. – Ты словно не видишь разницы между леди и пастушкой. И не забывайте – все сейчас зависит от нее. Пока она не сдается на уговоры Фокенберга, мы живы и не брошены навечно в застенок.

Воины сникали. Они знали, что Майсгрейва уже несколько раз таскали к Фокенбергу, и каждый раз дело сводилось к одному: от рыцаря требовали уговорить Анну отдать дядюшке письмо. Сам Фокенберг, судя по всему, ничего не мог добиться от упрямой племянницы, и вся эта затея, грозившая лорду в случае огласки бесчестьем, пока не принесла ему никаких плодов. Однако Фокенберг, уяснив, что Майсгрейв имеет на Анну огромное влияние, решил действовать через него. Беседуя с ним, он грозил, пытался задобрить, убедить – и все тщетно. Майсгрейв хранил непоколебимую верность королю.

И вновь выстраивались чередой однообразные дни. Большую часть времени Филип проводил в нише узкого, словно бойница, окна. Оно находилось на самом верху старинной башни, так высоко, что, сколько ни прижимайся лбом к прутьям решетки, внизу можно было разглядеть лишь каску лучника, меряющего шагами крепостную стену. Вдали голубел среди лугов зеркальный Эйвон, зеленели полоски возделанных полей. Упираясь в каменную плиту подоконника, Филип часами наблюдал за скользившими в небе ласточками. Над головой рыцаря были слышны мерные шаги стражи, сменявшейся каждые несколько часов. Рыцарь не мог видеть того, что происходило во внутреннем дворе замка, однако он был достаточно опытным воином, чтобы определить, что в замке тревожно. Все чаще отправлялись куда-то вооруженные отряды, был удвоен караул на стенах, откуда-то порой плыли завитки густого черного дыма – следовательно, поблизости кипела смола, что означало угрозу нападения. Он видел, как Фокенберг во главе полусотни латников покидал замок, однако никогда надолго не отлучался, и вечером у ворот гремел его рог. Филип не понимал, что происходит, и эта неизвестность томила и тревожила его.

Однако для узников все оставалось по-прежнему. Филип нередко помышлял о побеге, но, сколько ни ломал он голову, не видел ни малейшей возможности выбраться из крепости. Оставалась лишь слабая надежда на Анну Невиль. Но где она, что с ней и насколько крепка над нею власть Фокенберга, Филип также не ведал.

Стражники были молчаливы, замкнуты и на вопросы не отвечали.

Филип поражался тому, как с самого начала не догадался, что Анна из рода Невилей. Не зря же так хлопотал епископ. И потом – глаза… Он неотрывно думал о ней, вспоминая каждый жест, каждый взгляд с того момента, как девушка, заразительно хохоча, вошла в покои епископа, вплоть до горькой минуты, когда она исчезла на галерее зала в Уорвик-Кастл, унося с собой послание короля Эдуарда. Как часто бывает, воспоминания оказали на него гораздо более сильное действие, чем сама действительность. Перед ним чередой проходили картины их совместного пути, насыщенные тем, что он счел за простое преклонение подростка перед прославленным рыцарем. И потом эта ночь у костра… И разве Анна не злилась, когда он увлекся уличной плясуньей?.. А однажды на его вопрос, что означает ее улыбка, она ответила: «Мне хорошо с вами, сэр Филип!»

Душа Филипа Майсгрейва была полна сладкой горечью, хотя порой он пытался отрезвить себя, внушая, что все это лишь пустые домыслы.

«Я становлюсь тщеславен и забываю, что она дочь великого Делателя Королей», – урезонивал он себя. В то же время он не испытывал и тени тщеславия от того, что ему признавалась в любви сама королева Англии. Наоборот, ее слезы и объятия только разбередили уже начавшую зарубцовываться рану. Именно поэтому Филип, с головой уйдя в дорожные перипетии, избегал даже думать об Элизабет.

Из задумчивости его вывел лязг отодвигаемого засова. Тяжелая дверь с визгом повернулась в петлях. Вошли слуги, принесшие ужин. Молча накрыв на стол, они удалились.

Гарри весело потер руки:

– Клянусь чревом Господним, я на всю жизнь запомню достоинства здешней кухни!

И он подцепил ломтем теплого хлеба кусок паштета из оленины.

Пленники ели молча. В окно порывами задувал ветер. Низкие тучи затягивали небо, предвещая дождь. Где-то далеко звонили к вечерне, а над головой слышались тяжелые шаги закованного в броню лучника. Он беспрестанно ходил по площадке башни, останавливался у парапета, плевал вниз.

Неожиданно Оливер привстал.

– Вы слышали?

Все притихли.

– Что там такое, Нол?[68] – облизывая пальцы, прошепелявил Джек.

Юноша напряженно замер.

– Клянусь обедней, я только что явственно слышал мелодию нашего «Пьяного монаха». Вот опять!

Действительно, среди шумов засыпающей крепости негромко звучала знакомая незамысловатая мелодия. Гарри даже подхватил напев:

– …которая булькает – буль, буль, буль… Сэр Филип, да ведь это знак от леди Анны!

Майсгрейв подошел к окну. Звуки долетали со стороны жилых помещений крепости. Играли на лютне – нежном струнном инструменте, которому отдавали предпочтение дамы.

«Это может быть только Анна. Никому более здесь не известна эта песенка. Но что это может означать? Что она не забыла о нас или это сигнал, чтобы мы были наготове?»

При мысли о побеге у Филипа радостно забилось сердце.

– Оливер, ступай сюда! А ну-ка, сыграй в ответ.

Юноша повиновался. Звуки свирели были привычны для охранников, поэтому никто из них не обратил на это внимания. Зато звуки лютни, затихшие было на миг, зазвучали с новой силой. Какое-то время свирель и лютня словно перекликались, а затем лютня смолкла.

Воины переглянулись. Явились слуги убрать со стола, и, чтобы не вызвать подозрений, узники как ни в чем не бывало разбрелись по помещению, а Оливер продолжал негромко наигрывать на свирели.

Время шло. Стемнело, и в башне воцарился мрак, ибо хотя пленников и сытно кормили, но жалели свечи, а в последнее время, едва на улице потеплело, перестали топить камин.

За окном хлынул дождь. Частый, шумливый, проливной. Было слышно, как клянет непогоду стороживший на башне лучник. Затем он сменился, и тяжелая поступь зазвучала вновь, перемежаясь с шумом дождя да перекличкой стражей на стенах замка.

Минул час. Возбуждение улеглось, и узников стало клонить в сон. Неожиданно Оливер тронул Майсгрейва за рукав:

– Сэр, слышите? Часовой спит.

Действительно, шаги на крыше стихли и явственно доносился зычный храп.

– Он не мог заснуть под проливным дождем… – пробормотал рыцарь. – Его явно чем-то опоили.

Воины снова воспрянули духом, каждый взволнованно вслушивался в тишину. Неожиданный звук заставил всех вздрогнуть.

– Что это?

Оливер подался к окну и схватил лежавшую на полу стрелу.

– Взгляните, сэр!

К стреле была привязана легкая, скрученная из прочного шелка веревка со множеством узлов. Она была несколько раз обмотана вокруг оперения, и, когда они ее отвязали, на пол упали два крошечных напильника.

Воины возбужденно переглянулись. Гарри приблизился к окну.

– Стреляли, сэр, с той стены, что сбоку. Мастерский выстрел. И, клянусь Господом, я знаю лишь одного стрелка, который может в темноте, под дождем и из неудобной позиции сделать это. Алан Деббич.

Филип кивнул и молча протянул ему один из напильников. Другим он воспользовался сам. Звук поначалу показался оглушительным, но выхода не было, и они, возблагодарив небо за то, что стражники галдят за дверьми и не прислушиваются, принялись за работу.

– Хорошо еще, что идет дождь, – бормотал Гарри, орудуя инструментом.

Почти час трудились они, лишь порой замирая, когда смолкали голоса за дверью или совсем вблизи перекликались на стенах часовые. Сверху долетал невозмутимый храп дозорного. Шепелявый Джек горячо молился о ниспослании им удачи, бросившись на колени перед распятием. Наконец, когда два толстых прута решетки были подпилены, в дело вступил Фрэнк. Поднатужившись, он сломал сначала один, а потом и другой. Образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него протиснулся человек.

– Бог ведет нас, – перекрестился Филип. – Однако нам придется оставить здесь доспехи и кольчуги, захватив лишь мечи и каски. Иначе при спуске мы будем звенеть, как минстерские колокола.

– Сэр, позвольте мне спуститься первому, – сказал Фрэнк. – Я самый тяжелый, и если эта бечевочка выдержит меня…

– Выдержит, – с улыбкой произнес Филип, с силой рванув веревку. – Она из хорошего шелка и очень прочна. Но если ты желаешь – вперед!

Фрэнк молча напялил каску и опоясался мечом, оставшись лишь в кожаной подкольчужнице, затем пропихнул свое плотное тело в отверстие и, стараясь не глядеть вниз, начал спускаться. Было слышно, как при движении он задевает о стену, затем все звуки растворились в шуме дождя, который лил и лил, погасив все факелы, зажженные на стенах стражей.

Наконец веревка ослабла.

– Хвала Создателю! – перекрестился Гарри, который все это время стоял у окна, пытаясь проникнуть взглядом в темноту. – Следующий я.

Юркий, как ящерица, он мгновенно исчез в оконном проеме. За ним последовал Оливер, потом Джек. Пока все шло благополучно. Стражник наверху заливисто храпел.

Перед тем как спуститься, Филип разложил на постелях оставшиеся доспехи, накрыв их меховыми покрывалами. Затем, опустившись на колени, снял с шеи драгоценный ковчежец и горячо помолился над ним. Потом вновь надел бесценную реликвию и, заметив, что веревка уже свободна, начал спуск.

Тонкая шелковая бечева с узлами резала ладони, колени и локти то и дело ударялись о стену, но на ссадины Филип старался не обращать внимания. Неожиданно совсем рядом с Филипом, громыхая железом, прошла стража. Рыцарь замер и возблагодарил Бога за то, что он ниспослал этот дождь. Ибо, если бы он не был так обилен и будь у лучников хоть один факел, они непременно заметили бы висящего всего в нескольких футах от них беглеца.

Когда казавшийся бесконечным спуск был окончен, рыцарь почувствовал поддерживающие его руки. Тихий голос рядом сказал:

– Вот и вы, хвала Деве Марии!

Он оглянулся. Среди его воинов стояла Анна, все в том же мужском костюме, с арбалетом и колчаном.

– Благослови вас Бог, миледи, за вашу помощь… Но что означает ваш наряд?

– То, что я еду с вами и дальше. И ни на миг не останусь более в этом замке, где всем бесчестно властвует и распоряжается Фокенберг! Ни слова более, сэр! Сейчас не время для споров. Молчите и следуйте за мной.

Она говорила негромко, но властно. Филип с невольной усмешкой подумал, что мальчик Алан никогда не позволил бы себе таких речей.

Тем временем они обошли вокруг башни, и здесь из темноты к ним бесшумно приблизился человек в плаще. Анна шагнула навстречу.

– Это Хьюго Деббич, – сказала она. – Если бы не он, я ничего не смогла бы для вас сделать. Это он раздобыл веревку, усыпил стражей, вместе со мной составил план побега.

Сэр Хьюго поклонился.

– Следуйте за мной, господа. И да помогут нам святые угодники!

Он открыл боковую калитку в стене и повел их за собой по темным, едва различимым переходам. Вокруг было темно, лишь в двух-трех бойницах на сторожевых башнях слабо мерцал огонь. Беглецы двигались крадучись, прислушиваясь к окружавшему их безмолвию, вглядываясь в каждый предмет, каждый выступ камня. Неожиданно сноп света упал на них, заставив резко отпрянуть и прижаться к стене. Через открытую дверь они увидели стол, за которым весело пировали лучники. Один из них, тяжело опираясь о косяк двери, непослушными ногами переступил порог и, упершись в стену, стал блевать.

Беглецы застыли, прижавшись к стене. Наконец воин выпрямился и, утирая лицо, двинулся прямо на них. Филип невольно крепче сжал меч. Но в этот момент Хьюго Деббич шагнул вперед.

– Свинья ты, Эндрю! – грубо рявкнул он. – Сущая свинья! Завтра же я заставлю тебя вылизать эту стену.

– Ради Бога, сэр… – залопотал лучник. – Простите…

– Пошел вон, пес! – толкнул его в плечо Деббич. – И чтоб я тебя больше не видел!

Дверь захлопнулась. Деббич какое-то время прислушивался, затем оглянулся на своих спутников и махнул им рукой. И снова они бесшумно крались, миновали еще одну тяжелую калитку, пройдя через которую Майсгрейв понял, что они находятся во втором дворе замка в окружении хозяйственных построек.

Сэр Хьюго подвел их к одному из строений и отпер слабо скрипнувшую дверь. В нос ударил запах конюшни.

– Конюхи спят и довольно крепко, – сказала Анна. – А слева в стойлах уже оседланные кони, лучшие, каких я смогла подобрать. Копыта у них обмотаны тряпьем, чтобы не было слышно рыси по плитам двора.

Затем она повернулась к Майсгрейву:

– Самый крайний – ваш Кумир.

В углу на соломе храпели конюхи, в стойлах, шумно вздыхая, переминались с ноги на ногу лошади, хрустели овсом. Кумир, признав хозяина, негромко заржал.

– Тихо, тихо, – успокаивал его Филип, но конь терся мордой о его плечо, бил обернутым тряпкой копытом, приседал на задние ноги и всячески выражал свою радость, пока струи холодного дождя не охладили его пыл.

Беглецы, ведя в поводу лошадей, бесшумно пересекли двор. Хьюго Деббич снова шел первым.

«Пока все спокойно, но главная трудность впереди. Бесшумно опустить мост не удастся. Дальше все будет зависеть от нашей ловкости. Святые угодники, помогите нам! Ведь если все кончится благополучно, я получу остальные деньги и стану бароном», – думал он.

Деббич невольно улыбался в темноте, потому что когда он получил приказ Глостера, то поначалу счел его невыполнимым. Но затем, когда убедился, что между Анной и Фокенбергом идет настоящая война и что девушка стремится покинуть замок вместе с людьми Майсгрейва, решил попытать счастья. Он предложил Анне свои услуги, и она немедленно ухватилась за эту возможность. Правда, после того как Деббичу стало известно, что письмо у Анны, он предложил ей бежать без Майсгрейва, но девушка ответила резким отказом. Позднее, когда они с Анной обдумывали план побега, Деббич решил, что не будет грехом вернуть Глостеру заодно и этого рыцаря, на которого герцог, по-видимому, зол. Дело было за малым – добыть через людей герцога сонного зелья, а там уже наготове во тьме засада Глостера.

Между тем они достигли башни у первых ворот. Дождь загнал лучников в сторожку. Деббич повернулся к беглецам:

– Будьте наготове. Необходимо быстро и без лишнего шума справиться со стражей. Мост мы не сможем опустить бесшумно, однако, если прорвемся, станет немного легче, так как мне удалось усыпить часовых у следующих ворот. Ну, с именем Божьим!..

Распахнув дверь, беглецы стремительно ворвались в небольшое, озаренное отблесками факелов помещение. Несколько сидевших за столом воинов не успели оказать сопротивление и были зарублены на месте. Деббич тут же кинулся вверх по каменной лестнице и, оказавшись у большого деревянного ворота, стал торопливо его вращать. Тотчас раздался лязг пришедшей в движение мощной кованой цепи, которая удерживала мост. Заскрежетали блоки, поднимающие решетки. Филип Майсгрейв принялся помогать.

Анна в первый миг оторопела, а затем кинулась отпирать ворота. Она слышала, как загомонили лучники на башнях, как грозно запели тревогу трубы. Девушка изо всех сил толкала могучий засов. Подбежал Фрэнк Гонд, одним рывком выдернул здоровенный брус и, поднатужившись, толкнул дубовые створки. Анна видела в темном проеме арки, как ползли вверх тяжелые кованые решетки. Просвет под ними был уже достаточным, чтобы прорваться, однако конец моста еще высоко висел в воздухе.

В замке поднялся страшный шум. Гремели трубы, визжали засовы, хлопали двери, со всех сторон бежали вооруженные люди. Замелькали огни. Анна с трудом сдерживала рвущихся коней. Рядом зазвенели мечи. Беглецы сражались отчаянно. В этот миг раздался глухой гул моста, достигшего другого края рва.

– Скорей! – закричала Анна. – Вперед!

Но сама не тронулась с места, пока не увидела рядом Майсгрейва. При свете шипящих и гаснущих под дождем факелов он отбивался от нападающих. Потом вдруг склонился, и только теперь Анна увидела лежавшего лицом вниз Шепелявого Джека.

– Что с ним? – взволнованно спросила она.

Филип выпрямился.

– Едем! Мы уже ничем не сможем ему помочь.

Они прыгнули в седла и галопом понеслись вдоль стены к последним воротам. В воздухе засвистели стрелы, пускаемые наугад со стен в темноту. Анна услышала, как откуда-то прозвучал голос Фокенберга:

– Не стреляйте! С ними Анна! Хватайте их.

В караульном помещении возле вторых ворот стражи спали мертвецким сном, не слыша поднявшегося вокруг шума, не видя вбежавших беглецов. Однако Деббич во избежание их возможного пробуждения добил лучников одного за другим. Фрэнк и Майсгрейв раскрутили ворот, опуская мост. Деббич выскочил во двор, где уже зазвенели мечи и послышались проклятья. Анна оставалась в седле. Рядом с ней отчаянно рубились с набегавшими лучниками Гарри и Оливер. Деббич тоже выхватил меч.

– Эй, псы, ну-ка, кто на меня!

Шел дождь, гася факелы. Рубились во мраке.

– Держите Анну! – ревел где-то Фокенберг. – Я велю всех казнить, если упустите девчонку!

Анна с тревогой оглянулась на мост. Казалось, он не опустится никогда. Девушка вдруг почувствовала, как кто-то с силой тащит ее с лошади. Чьи-то жесткие руки принялись скручивать ее.

– Филип! – в отчаянье закричала девушка. Она вырывалась, кусалась, царапалась. Ей заломили локти, и сразу вслед за тем кто-то рухнул на нее, свалив на землю, но руки ее освободились. Воспользовавшись этим, она откатилась в сторону, выхватила кинжал и, когда рядом оказался чей-то темный силуэт, с силой погрузила его в живую плоть.

– Миледи!..

Человек рухнул перед ней на колени и стал заваливаться на бок.

Девушка похолодела.

– Сэр Хьюго!

Она склонилась над ним. Деббич тяжко хрипел. Анна подхватила его, попыталась поднять. Сквайр слабо застонал. Поблизости раздался сильный голос Майсгрейва:

– Леди Анна!

– Сюда! – крикнула девушка.

Одним прыжком он оказался рядом, на ходу зарубив подбежавшего лучника.

– Скорей, миледи!

– Помогите сэру Хьюго.

Филип поднял Деббича как ребенка. Гарри подвел Кумира, и Майсгрейв, перекинув раненого через холку, вскочил в седло.

В это время целый отряд вооруженных лучников показался у ворот. Где-то совсем рядом звучали команды Фокенберга:

– Они еще не успели опустить мост! Вперед!

Анна вскочила в седло и вдруг с яростью пустила лошадь на подбегавших лучников.

– Назад, твари! Назад, если не хотите, чтобы великий граф Уорвик гирляндами развешал вас по стенам замка! Как смеете вы нападать на меня – вашу хозяйку и госпожу?

Анна сама удивилась, какой у нее сильный и звонкий голос, как грозно и властно он прозвучал. Лучники невольно замерли в нерешительности. Однако сзади их подгонял Фокенберг:

– Если хоть один из вас ослушается, тот не увидит восхода солнца. Хватайте же ее! Помните, что она несовершеннолетняя и власть принадлежит мне!

Впрочем, когда оторопевшие ратники кинулись вперед, было уже поздно. И хотя мост еще не коснулся противоположного берега рва, беглецы, пришпорив коней, пронеслись по нему и принудили их совершить головокружительный скачок во тьме.

21. Арденский лес

Они не заметили, когда кончился дождь. Нахлестывая коней, они скакали через покрытое мраком пространство, стремясь оказаться как можно дальше от замка. И хотя перед побегом Анна с Деббичем основательно изрезали всю конскую упряжь, это не означало, что в замке не найти ни уздечек, ни седел. А Фокенберг сейчас в таком состоянии, что готов хоть пеший броситься в погоню.

Анна оглянулась через плечо и подъехала к Майсгрейву.

– Как сэр Хьюго?

– Без сознания. Потерял много крови. Надо перевязать.

Анна вздохнула.

– Дотянем до леса. Нам бы только добраться до леса!

За все время они сделали лишь одну остановку, чтобы поудобней устроить Деббича, и теперь он сидел позади Майсгрейва, прикрученный к нему ремнями. Голова сэра Хьюго безжизненно свешивалась на плечо рыцаря.

Анна скакала впереди, указывая дорогу. Порой она оглядывалась на свой маленький отряд. Воины были без доспехов, и от отсыревшей одежды валил пар, кожаные подкольчужницы издавали резкий запах. Они миновали небольшое селение, откуда им вслед понесся собачий лай. Переправившись через Эйвон, отряд двигался в сторону древнего Арденского леса и замедлил ход, лишь когда оказался под его густыми кронами.

В лесу было тихо. Между деревьев стелился густой молочно-белесый туман. Проехав немного по едва заметной тропе, Анна остановилась на небольшой поляне. Из пелены тумана выступил огромный древний дуб с могучим, расщепленным вверху стволом. Остановившись у его подножия, Анна соскочила с седла и достала из дупла дуба кожаную сумку.

– Здесь кое-что в дорогу, – торопливо объяснила она. – Уложите сэра Хьюго, я перевяжу его.

Она опустилась на колени перед раненым. Филип расшнуровал его куртку, а Гарри посветил им зажженной валежиной, сырой и сильно дымившей.

При первом же взгляде на открывшуюся рану Майсгрейв понял, что она смертельна. Небольшое трехгранное отверстие располагалось близ сердца, к тому же явно было задето легкое, и при каждом вздохе выступавшая кровь стекала темной струйкой. Вся одежда на груди Деббича уже была пропитана ею.

Анна торопливо рвала полотно на бинты. Майсгрейв коснулся ее плеча.

– Не стоит, миледи. Ничто уже не поможет.

Рука Анны замерла, глаза расширились. Закрыв ладонями лицо, она разрыдалась.

– Это я его убила! О Пречистая Дева, я убила единственного человека, который, не убоявшись гнева Фокенберга, оказал нам помощь! Где были мои глаза! Ведь если бы не он… Я бы ничего, ничего не смогла сделать для вас в одиночку. За мной все время следили… О, какая рана, какая страшная, глубокая рана! Откуда в моих руках взялось столько силы, чтобы так вонзить кинжал?..

Она зарыдала еще сильнее. Неожиданно раздался слабый голос раненого:

– Видно, такова воля Божья!

Все невольно замерли. Хьюго Деббич открыл глаза.

– Это не вы, миледи, это сам Господь направлял в тот миг вашу руку, чтобы покарать предателя.

Анна перестала плакать, лишь слабо всхлипнула:

– Что вы говорите, сэр?

Хьюго Деббич не мигая смотрел на нее.

– Вы лучшая из дома Невилей, миледи. Вам присущи доброта, великодушие и благородство. Вы смелы и прекрасны. Для меня великая честь, миледи, что в путь вы взяли имя Деббича. Может, это и к лучшему, что мне довелось пасть от вашей руки, так и не совершив того, что я замыслил.

– Вы бредите, сэр… – прошептала Анна и, словно ища поддержки, взглянула на Майсгрейва.

Лицо рыцаря было сурово. Он склонился над раненым.

– Ваши слова не совсем ясны, сэр.

Деббич, прикрыв глаза, заговорил:

– Я издавна верно служил графу Уорвику, почитая за честь состоять в его свите. Он называл меня своим верным псом, однако и пес может укусить, если причинить ему боль. Так вышло и со мной… Во Франции, куда я последовал за своим господином, я встретил женщину, которую полюбил. Я старый солдат и всю жизнь посвятил великому графу. После смерти супруги женщины стали мне безразличны. Но эта дама… Ее звали Аманда ла Тарм, вдова виноторговца из Анже,[69] красивая и добродетельная. Я полюбил ее и сообщил графу, что намерен вступить с нею в брак. Уорвик как будто был весьма изумлен, зная мою холодность к дамам, потом заинтересовался и пожелал взглянуть на предмет моего обожания. И я, глупец, согласился на это. Я счел это величайшей честью и поспешил представить графу невесту. Разве мог я подумать, что граф будет так очарован красотой госпожи Аманды! Я был глух и слеп, я ничего не подозревал, когда на нее вдруг посыпались потоком почести и подарки, когда она внезапно была представлена обеим королевам – Маргарите Анжуйской и Изабелле Лотарингской.[70]

Я слишком поздно очнулся. Аманда ла Тарм все еще считалась моей невестой, а в кабаках и тавернах уже распевали песенки о храбром английском графе, покорившем сердце прекрасной анжуйской торговки, и о женихе-рогоносце, который готов повести под венец красавицу даже из чужой постели.

Когда все открылось, я едва с ума не сошел. Я был в ярости и, желая отомстить, при всех оскорбил графа. А он лишь улыбнулся! О, как хорошо я запомнил эту уничтожающую улыбку! Он смеялся мне в лицо, а затем заявил, что я должен быть благодарен ему, что он открыл мне глаза на то, с какой легкомысленной распутницей я собирался связать свою жизнь. Но я-то любил ее! И тогда я обвинил в распутстве его самого, на что он сказал следующее: «Сделайте милость, Деббич, убирайтесь!» Я полагал унизить его, оскорбляя при всех, а оскорбленным и осмеянным оказался сам. Больше того, я стал посмешищем и мой господин выгнал меня.

Потом я вернулся в Англию, горя жаждой мщения, и решил поступить на службу к Йоркам, чтобы с мечом сражаться против моего бывшего господина. Вот тогда-то призвал меня к себе горбатый Ричард Глостер, предложив стать его шпионом в Уорвик-Кастл. Я хотел было отказаться, утверждая, что я всего лишь простой солдат, но он купил меня, назвав такую сумму, от которой я не сумел отказаться. К тому же я горел желанием мстить, мстить как угодно, и я согласился сделаться его соглядатаем в замке Уорвика. Я был вне подозрений, ибо все доверяли мне, зная мою прежнюю преданность графу… А потом появились вы, миледи… Вскоре я получил от Глостера приказ похитить вас, а также раздобыть письмо короля, которое везет сэр Майсгрейв. Я ломал голову, как это сделать, ибо поручение казалось мне невыполнимым, но вы сами пошли мне навстречу, обратившись за помощью. Остальное вам известно. Я помогал вам, но одновременно и предавал. А сегодня, по договоренности с герцогом, я должен был вывести вас к парому через Эйвон, где ждут в засаде его люди. Горбатый Дик готов все отдать, лишь бы вы оказались в его руках…

Голос сэра Хьюго постепенно слабел. Гримаса боли искажала его лицо. Кровавая пена выступила на губах.

– Почему же вы плачете, миледи? – едва слышно прошелестел он.

Тихие слезы текли по щекам девушки.

– Мне бесконечно жаль вас, сэр. Как бы там ни было, но вы помогли нам и вот теперь умираете от моей руки.

– Благослови вас Господь, миледи, за ваше доброе сердце. И ради всего святого, избегайте герцога Глостера. Держитесь подальше от той дороги, по которой мы ранее условились ехать. Ибо, клянусь ранами Христовыми, герцог ненавидит вас лютой ненавистью, и я опасаюсь, что…

Он побледнел так, что это стало заметно даже при неровном свете факела.

– Священника!.. – прохрипел он. – Священника! Не дайте мне умереть без исповеди…

Анна растерянно взглянула на Майсгрейва, но тот лишь отрицательно покачал головой.

– Вы сами понимаете, сэр Хьюго, что это немыслимо. Нас ищут по всему Уорвикширу, и если кто-либо из нас объявится…

Он замолчал. Хьюго подумал о чем-то, глядя вверх, а затем чуть скосил глаза на Анну.

– Поезжайте через Арденский лес в сторону Вустершира. Фокенберг не сразу нападет на ваш след, да и укрыться в лесу будет легче. К тому же это направление противоположно тому, где вас ждет Глостер… Святый Боже!.. Ангелы небесные… Я, кажется, умираю… Умираю без исповеди, без отпущения грехов! Смилуйтесь, не дайте мне предстать перед Создателем без покаяния!.. Позовите священника!

Но Майсгрейв был непреклонен.

– Вы только что исповедовались перед нами. Душа ваша очистилась от скверны и лжи. А что касается всего остального…

Он снял с шеи ковчежец и вложил его в слабеющие руки умирающего.

– Здесь частица животворящего Креста Господня. Молитесь над ней. И если молитва ваша будет искренна, Господь не отвернется и услышит вас.

Словно желая оставить умирающего наедине с его совестью, все отступили в сумрак. Филип наскоро просмотрел вещи, что были приготовлены Анной и Деббичем в дорожных сумках. Несколько шкур, плащи, немного еды и бальзам для ран. Выбрав один из плащей, рыцарь направился к безучастно сидевшей на поваленном дереве девушке и прикрыл ее плечи.

– Благодарю, – тихо промолвила она.

Филип сел рядом.

– Объясните, что означают слова сквайра Деббича о том, что у границ графства люди Глостера? И что, собственно, заставило вас бежать из-под опеки короля Эдуарда?

И Анна рассказала ему о сватовстве Глостера, дав понять, что таким путем Йорки хотят привязать к себе Делателя Королей, о том, как она воспротивилась этому браку, дабы избегнуть насильственной свадьбы, и вынуждена была бежать. Майсгрейв понимал недомолвки. Он хорошо знал характер Ричарда-горбуна и догадывался, насколько этот учтивый придворный кавалер и рыцарь мог быть жесток и беспощаден с тем, кто шел наперекор его воле, независимо от того, равный ли ему этот противник или беззащитная женщина. Когда Анна сообщила ему, что почти весь Уорвикшир ныне окружен войсками брата короля, Майсгрейв вспомнил признаки тревоги в замке, какие заметил, еще будучи заточенным в башне.

«Что же так взволновало герцога? – размышлял рыцарь. – То, что письмо короля вместе со мной оказалось в Уорвикшире? Что же такого в этом письме, если оно заставило Горбатого Дика поднять целую армию? Или он так жаждет заполучить Анну Невиль?»

Филип спросил о письме. Анна молча извлекла из-за голенища сапога плоский кожаный футляр.

– В замке оно хранилось в специальном тайнике. За мной ведь все время следили, и лишь сегодня вечером, когда мне удалось усыпить своих служанок, я вновь добыла его. Можете мне верить: кроме меня, его никто не касался.

– Я верю. Иначе не выпустил бы его из рук.

– Вам известно, что в этом письме? – спросила Анна.

– Нет. Но я испытываю все более сильное желание узнать это.

Рыцарь задумался.

«Герцогу нужна дочь Уорвика. Я же для него всего лишь посланец брата. Поэтому мне следовало бы направиться на юг, туда, где находятся его войска. Это был бы самый краткий и надежный путь, но тогда придется передать Глостеру Анну. Что ж, у меня есть выбор: или исполнить свой долг перед королем, или остаться верным Анне и пуститься в объезд, оттянув доставку письма. Более того, если Глостер узнает, что я скрываю от него дочь Делателя Королей – а узнает он об этом наверняка, – то получится, что я перешел на сторону Алой Розы, то есть на сторону графа Уорвика. Но Майсгрейвы никогда не были изменниками!»

В душе Филипа происходила жесточайшая борьба. Человеку, для которого верность королю была свята, как вера в Бога, пойти на измену было столь же немыслимо, как и отречься от религии отцов. Но и предать девушку, к которой искренне привязался и которая сделала все, чтобы спасти их из плена, рискуя при этом своим добрым именем, он тоже не мог.

Филип думал об Анне. Она не похожа на других женщин. Филип знал, что женщину Бог создал слабой, вручив опеку над ней мужчине, и с тех пор она должна подчиняться его воле. И уж если сам король и его брат решили за нее, а отец Анны далеко, благоразумнее всего было бы смириться. Но откуда в ней это упрямство, эта несгибаемая решимость? Неужели она настолько глупа, чтобы противостоять обстоятельствам? Скорее наоборот, она достаточно умна, чтобы понять, что Йорки неспроста именно сейчас так заинтересованы в том, чтобы породниться с ней. Им нужен Уорвик, об этом знает вся Англия. Какую же преданность и любовь нужно питать к отцу, чтобы решиться бежать именно сейчас! Удивительная девушка…

Филип поежился от сырости. Туман сгущался, заволакивая все вокруг непроницаемой белесой пеленой. Казалось, они с Анной отрезаны от всего мира.

– Вы отдадите меня Ричарду Глостеру? – неожиданно спросила Анна.

Майсгрейв молчал. «Лучше всего было бы, если бы она вернулась в Уорвик-Кастл. Там ей по крайней мере ничего бы не угрожало». Но он не осмеливался сказать об этом вслух. Ведь Анна прошла весь путь вместе с ними, и отослать ее обратно значило бы нанести девушке глубокое оскорбление. К тому же Филип понимал, что гордая дочь Делателя Королей никогда не вернулась бы под кров человека, который повел себя столь бесчестно.

Рыцарь поднялся. Стараясь не смотреть на Анну, сказал:

– Я схожу к Деббичу. Что-то его не слышно.

Сэр Хьюго лежал неподвижно. Его руки были безжизненно простерты вдоль тела. Филип решил было, что сквайр уже отошел в мир иной, и склонился над ним. Дыхание его еще не пресеклось. Глаза умирающего были широко открыты, взгляд блуждал, однако он узнал Майсгрейва, разлепил спекшиеся губы, словно пытаясь что-то сказать. Тонкая струйка крови побежала из уголка его рта, глаза закатились, и Хьюго Деббич испустил дух.

Осенив себя крестным знамением, Филип молча закрыл ему глаза. Затем взял из разжавшихся пальцев ковчежец. Из тумана донесся голос Гарри:

– Ай да лошадки! Ну и скакуны! И эти кони теперь наши? О, миледи, за одно это я готов…

Майсгрейв пошел на голос и увидел самого Гарри, ласково похлопывающего по крутой шее высокого мышастого жеребца. Оливер стоял подле Анны, и даже Фрэнк суетился рядом, посматривая на девушку с таким благоговением, какого Филип еще ни разу не видел у него на лице.

– Сэр Хьюго скончался, – сказал рыцарь, приблизившись.

Все молча обнажили головы. Анна опустилась на колени и стала читать отходную. Фрэнк надел каску и негромко сказал:

– Хотя он и был предателем, но все же христианин. Надо похоронить его как полагается.

Филип вздрогнул.

«Они даже и мысли не допускают, что я почти готов отдать Анну герцогу. Они приняли ее как свою и готовы постоять за нее. Кем же я окажусь, ежели поступлю так, как намеревался Деббич?»

Земля в лесу была рыхлой, и вырыть могилу не составило труда. Филип копал молча, не поднимая глаз на своих ратников. «Они уверены, что я не предам Анну. Но что они знают о рыцарской вассальной присяге, которой я связан с Йорками?!»

Когда все было закончено и они садились в седла, Филип снова с теплотой подумал об Анне. Она позаботилась, чтобы сохранить ему Кумира. Рыцарь снова взглянул на девушку. Она сидела на своей рыжей кобыле. Длинный плащ скрывал ее фигуру до самых шпор. Филип кожей чувствовал, как она напряжена.

«Волей-неволей она подчинится мне, – подумал он. – Подчинится, даже если я отвезу ее к Глостеру. Эта упрямица, которая осмелилась пойти наперекор воле короля, скрыться от герцога Глостера, перечить разъяренному Фокенбергу, беспрекословно подчинится мне, простому рыцарю, с которым лишь случайно свела ее судьба!» И словно откуда-то издалека вновь услышал: «Мне хорошо с вами, сэр Филип!»

Он тряхнул головой. «Нет, уж лучше пусть меня четвертуют!»

Майсгрейв подъехал к Анне.

– Нам надо спешить, миледи. Ночь и туман – наши надежные союзники. Помните ли вы дорогу через Арденский лес? Сможете ли провести нас в сторону Вустершира?

О, как засияли глаза Анны! Как счастливо она рассмеялась!

– Конечно, сэр! Ведь это же моя земля!

Она развернула лошадь, и Филип последовал за ней, ощущая на сердце такое облегчение, какого не испытывал уже давно.

22. Саймон Селден

Анна проснулась и перекатилась на бок. Усталые мышцы заныли. Девушка поморщилась и приподнялась на локте. Она лежала на разостланной шкуре под темной, поросшей мхом стеной. Верх стены был окрашен лучами заходящего солнца. Анна огляделась. Неподалеку от нее, полулежа на выступе скалы, спал Майсгрейв. Нога его была согнута в колене, кисть руки устало лежала на ней. Анна бесшумно поднялась и приблизилась к Филипу. Рыцарь спал безмятежно, голова его слегка склонилась к плечу. На кожаной подкольчужнице в нескольких местах были видны следы крови. Легкий ветер шевелил кудри рыцаря. У Анны снова возникло жгучее желание запустить в них пальцы, почувствовать их мягкую шелковистость. Едва дыша, девушка приподняла руку.

– Не будите его, леди. Пусть поспит.

Анна вздрогнула. Фрэнк Гонд, сгорбившийся у костра, глядел на нее через плечо. Ближе к стреноженным лошадям, свернувшись калачиком, спал Гарри.

Девушка приблизилась, до нее донесся запах жареного мяса. На самодельном вертеле Фрэнк поворачивал подрумяненную тушку утки, поливая ее растопленным жиром.

– О, откуда это?

– Оливер подстрелил.

Девушка огляделась.

– А где он сам?

– Спустился в селение к аббатству.

– Не стоило привлекать к себе внимание, – нахмурилась Анна.

– О, Оливер осторожен, как дикая кошка. Он все разузнает так, что никто ничего не заподозрит.

Анна прихватила кусок овчины, на котором спала, и, расстелив ее поближе к огню, села, обхватив колени.

Она вспомнила, как утомителен был их путь, подивилась, какое расстояние они преодолели. Они ехали весь остаток ночи в густом тумане по лесу, пока наконец заросли не кончились и они не пересекли рубеж ее владений. Свежий утренний ветер разогнал покрывало тумана. Перед путниками простирались покрытые золотистым дроком и лиловым вереском пустоши. Протоптанные овцами тропы тянулись вдоль оврага к реке. Вдали виднелось похожее на крепость старинное аббатство, оттуда долетал колокольный звон.

– Вустершир!

Анна облегченно вздохнула:

– Теперь мы вне опасности.

Филип покачал головой:

– Наоборот. Только теперь все и начинается. Мы снова на землях, где крепка власть Йорков, и герцогу Глостеру не составит большого труда схватить нас.

Он посмотрел на своих спутников.

– У нас лишь один выход – как можно скорее добраться до моря. Пока еще Ричард не знает, что побег удался, и ждет нас в месте, назначенном Деббичем. Но едва только ему станет известно, что нас больше нет в Уорвикшире, он без промедления разошлет ищеек по всем дорогам. Спасение лишь в том, чтобы как можно скорее покинуть Англию.

Они ехали по течению Северна, не показываясь на мощеной дороге, чтобы не привлекать к себе внимания. Порой в селениях Филип расспрашивал жителей, называя вымышленный город или крепость, куда они якобы направлялись, но, отъехав, немедленно сворачивал и, держась Северна, вел свой маленький отряд совсем в другую сторону.

Анна скакала рядом с Майсгрейвом. Сжимая коленями бока лошади, она пускала ее крупной рысью по мягкой после дождя земле, вдыхая запах травяной сырости и конского пота. В ушах отдавался равномерный топот копыт и позвякиванье подков, изредка ударявшихся друг о друга. Девушка чувствовала себя легко уже оттого, что вновь оказалась на свободе, ощутила дыхание ветра, радость быстрой езды. А главное, Филип Майсгрейв, как и прежде, был рядом с ней, и порой она ловила на себе его внимательный взгляд. Ее буквально пьянила мысль, что ради нее он пошел наперекор воле Ричарда Глостера, ради нее он, преданный слуга Йорков, стал изгоем, нарушив клятву верности Белой Розе. Выходит, она кое-что значит для него и, возможно, немало, если он решился на такой шаг.

Солнце поднималось все выше. После знобкой туманной ночи начинался ясный весенний день. Перед каждой заставой, где собирали дорожную пошлину, перед каждым селением Майсгрейв посылал кого-нибудь разведать обстановку, и лошади в эти короткие промежутки времени могли отдышаться и передохнуть. Люди же беспрерывно ощущали тревогу, напряжение не спадало.

Эта беспрерывная скачка стоила нечеловеческих усилий. Что ж, если эти люди из-за нее стали изгнанниками, то нечего ей жаловаться на усталость и хныкать. Закусив губу, она молила небо дать ей еще немного сил, чтобы скакать дальше. Когда девушка ловила испытующий взгляд Майсгрейва, она лишь улыбалась, а на его вопрос, не слишком ли она утомлена, отшучивалась, что, мол, Алан Деббич лишь отдыхает в седле, и посылала лошадь вперед.

И все же на одном из поворотов Анну качнуло от усталости, и она, потеряв равновесие, стала сползать с седла. Ей удалось удержаться, но лопнул стремянной ремень, и стремя, звякнув, упало на землю.

Филип тотчас осадил Кумира. Анна глядела виновато, но тяжелое дыхание и круги вокруг глаз выдавали ее усталость.

Гарри, соскочив на землю, подал ей стремя.

– Не беда, миледи. На первой же остановке мы его закрепим.

– А остановку, кажется, пора сделать, – сказал Филип.

– Нет-нет! Я могу еще ехать. Нам надо выбраться к морю…

Но Майсгрейв уже поглядывал по сторонам, подыскивая, где бы сделать привал. Дорога вилась по зеленой равнине, полого спускаясь к реке, где виднелись выбеленные стены аббатства, вокруг которого сгрудилось десятка два крытых соломой построек. А с другой стороны, на холме, маячили выветренные развалины какого-то древнего строения, поросшего дроком и мхом. Махнув в ту сторону рукой, Филип пришпорил коня…

Только теперь, глядя на спящего Майсгрейва, Анна поняла, что и он был утомлен сверх меры. Во сне это стало видно. До того рыцарь казался отлитым из стали. Анна уже задремывала на разостланной на земле шкуре, но все еще слышала, как он отдавал распоряжения. Она успела заметить, что он позаботился не только о Кумире, но и о ее лошади, обтерев ее бока пучком травы, стреножив и задав ей овса.

Колокольный звон стих. Анна встала и подошла к расщелине в стене. Внизу тянулась процессия: монахи в темных рясах и островерхих капюшонах, спрятав кисти рук в широкие рукава, попарно шествовали в церковь. По дороге со стороны аббатства скакала небольшая группа всадников в доспехах, на их тяжелых копьях развевались флажки.

– Миледи, мясо готово, – услышала она голос Фрэнка.

Анна оглянулась и увидела, что Майсгрейв уже проснулся и, сидя у костра, глядит в ее сторону. Встретившись с ним взглядом, девушка смутилась и поспешила перевести глаза на Гарри. Тот тоже только что проснулся и сидел взлохмаченный, ничего не соображая. Потом просиял:

– О, я вижу, обед у нас не хуже, чем в Уорвик-Кастл. Да еще и в обществе самой графини.

В этот миг бесшумно появился Оливер. Ни слова не говоря, присел у костра, взяв протянутый ему на кинжале кусок утки. Филип повернулся к нему. Юноша сказал:

– Нас уже ищут. Только что в аббатстве побывали люди герцога. Посты стоят на всех дорогах.

Филип кивнул:

– Значит, не успели.

Перехватив виноватый взгляд Анны, он сказал:

– Ради всего святого, миледи, не вините себя. Никакая другая женщина не выдержала бы ничего подобного. Жалеть не о чем. Мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы целой и невредимой доставить вас во Францию.

– И с превеликим удовольствием! – обжигаясь мясом, вставил Гарри. – Ведь ехать в компании с вами – это небывалое везение, клянусь слитком сарацинского золота!

Ели молча. Анна внезапно подумала, что, когда они принимали ее за мальчишку, она чувствовала себя куда свободнее. Теперь же, хотя о ней и заботились, предлагая лучшее место и лучший кусок, она все время испытывала двоякое чувство. Ее смущали лукавые взгляды Гарри, она изумлялась, ловя на себе полный обожания взгляд Оливера, и даже невозмутимый Фрэнк вел себя столь неуклюже, что его смущение передалось и ей. Проще других держался Майсгрейв. Он был учтив и предупредителен, однако той теплоты, что прежде установилась в их отношениях, не было и следа. Своей вежливостью Филип словно воздвигал преграду, давая понять, что он всегда помнит о знатности и высоком положении Анны Невиль, не смея приблизиться к высокородной леди.

Позже, когда стемнело и они уже седлали коней, Майсгрейв заметил:

– По-видимому, нам придется изменить направление и двинуться через Оксфордшир.

Анна изумилась:

– Но это же означает повернуть совсем в другую сторону! А ведь еще сегодня утром вы говорили, что наш путь лежит к морю.

– Все дело в том, миледи, что герцог Глостер первым делом займется тем, чтобы не дать возможности ни одной живой душе покинуть пределы Англии. Наверняка во все гавани уже разослан приказ усилить надзор за отъезжающими. Я думаю, при таких обстоятельствах нам следует рискнуть и отправиться в самый крупный порт королевства – в Лондон. Там нас меньше всего ждут.

С этими словами он пришпорил Кумира.

В пути им приходилось беспрестанно петлять, объезжая сторожевые вышки и дозоры на дорогах, сворачивать с них, чтобы пропустить отряды вооруженных лучников. Они избегали жилья и, если видели где-либо огонек, тут же спешили сделать крюк. Они галопом проносились через открытые пространства и исчезали в лесах, где Филип высылал кого-нибудь вперед и они двигались, соблюдая величайшую осторожность. Затем с какой-нибудь возвышенности они осматривали дорогу и, избегая встречных, ехали дальше.

Ночь стояла звездная, и Филип часто поглядывал на небо, чтобы не сбиться с пути. Было тихо и прохладно. Воздух благоухал запахами свежей земли, мха и трав, пришедших в движение древесных соков. На полях уже зазеленели всходы. Путники ехали всю ночь, нигде не останавливаясь, только дважды покормили коней да подкрепились сами.

Когда рассвело, они преодолели уже немалое расстояние, и теперь, давая передохнуть лошадям, двигались шагом по дну глубокой лощины с густо поросшими кустарником крутыми склонами. Покрытая мхом тропинка вилась между кустов орешника и остролиста по обрывистому берегу протекавшего по дну лощины ручья. Осторожно ступая, лошади тянулись гуськом, косясь на шумящую внизу воду.

– Как вы себя чувствуете, миледи? – спросил Майсгрейв, поворачиваясь к спутнице.

Девушка устало улыбнулась. В этот миг ее лошадь втянула воздух и громко заржала. Из чащи донеслось ответное ржание. Филип придержал Кумира. «Проклятье! Тропа так узка! И упаси Господь, чтобы это оказались лучники короля или Глостера!»

Но то, что последовало за этим, превзошло все его самые худшие опасения. По дороге у края лощины двигался большой вооруженный отряд. Возглавлял его рыцарь на рослом, покрытом клетчатой попоной коне. И хотя он был сплошь закован в латы, с опущенным забралом, без герба или девиза на щите, Майсгрейв тотчас узнал в нем таинственного воина, который преследовал их от самого Йорка.

Рыцарь тоже узнал беглецов. Он остановил коня и какое-то время сидел неподвижно, словно не веря в столь неожиданную удачу. Затем медленно опустил руку в железной перчатке на рукоять меча.

Майсгрейв наскоро прикинул шансы. Сомнительно, чтобы они смогли уйти от неприятеля в этой тесной лощине да еще на измученных долгим переходом лошадях. Но и сражаться без доспехов против закованного в броню и численно превосходящего противника… Филип вздохнул – иного выхода не оставалось. Одно было утешительно: их позиция не позволяла противнику окружить и уничтожить их одним махом.

Выхватив из-за пояса футляр с письмом, он передал его Анне:

– Скачите, миледи, и да хранит вас Бог. Боюсь, нам уже ничто больше не поможет. Желаю вам добраться до Франции и передать графу письмо.

Стремительным движением он перекинул плащ через левую руку, затем выхватил меч и, взглянув на троицу своих воинов, невозмутимо сказал:

– Бывало, друзья, и похуже. Что ж, не нам бояться смерти. В конце концов, она лишь наше прибежище в мирской суете.

Взглянув на Анну, не трогавшуюся с места, он прикрикнул:

– Ну же, миледи!

– Я остаюсь с вами, – побелевшими губами выговорила девушка.

Филип выругался в бешенстве:

– Прочь! Это приказ! Не заставляйте меня мешкать и подставлять открытый фланг врагу.

В этот миг раздался приглушенный забралом голос предводителя чужого отряда:

– Не спешите так, сэр Майсгрейв. Мы готовы с миром отпустить и вас, и ваших людей при условии, что эта переодетая пажом девица останется с нами. Мы не причиним ей вреда и будем обращаться с ней со всей почтительностью, приличествующей особе ее положения.

По губам Филипа скользнула усмешка. Он снова взглянул на Анну:

– Скачите, миледи. И сделайте все, чтобы моя честь не была запятнана, а письмо короля попало к вашему отцу!..

В ту же секунду он с силой ударил плашмя мечом по груди ее лошади. Животное от боли и неожиданности присело на задние ноги и заржало, а затем, понукаемое всадницей, галопом понеслось прочь.

Невозможно передать, что чувствовала в этот миг Анна. Она только отчетливо сознавала, что это их последняя встреча.

«Он не сказал мне ни слова… Он заботится лишь о своей чести… А я… Я же люблю его!»

Впервые Анне открылось, что за чувство владело ею все эти дни. Прежде гордая дочь Уорвика не пыталась разобраться в своих ощущениях, принимая их за искреннюю признательность, но ни на миг не забывая о разнице в их положении. Однако сейчас, когда Майсгрейв пожертвовал собой ради того, чтобы она могла скрыться с этим проклятым письмом… Мучая лошадь шпорами, она рыдала на скаку, цепляясь за гриву.

Лесистая лощина осталась позади, перед ней расстилалась зеленая равнина с рощами и пригорками. Анна на миг придержала лошадь – и радостно вскрикнула. Невдалеке по торной дороге двигался небольшой обоз в сопровождении охраны. Безумная надежда зародилась в душе девушки. Рванув узду, она устремилась к дороге, громко крича и призывая на помощь.

В минуту она оказалась рядом, переполошив сопровождавшую обоз стражу. Обоз состоял из трех тяжело груженных повозок, стражи – около двух десятков вооруженных всадников, которых возглавлял рыцарь в старых, но добротных доспехах и простом кожаном подшлемнике.

Задыхаясь, Анна осадила лошадь.

– Ради Пресвятой Девы!.. Помогите! Вооруженные разбойники напали на благородного рыцаря, едущего по поручению короля. Скорее, скорее!

– Как? В моих землях?.. Разбойники? – сиплым, словно навечно простуженным голосом переспросил рыцарь в подшлемнике.

Анна умоляла, торопила.

Коротко распорядившись, рыцарь с большей частью своих людей поскакал за Анной. Девушка неслась, словно обезумев, заставляя уставшую лошадь совершать невероятные скачки. Она возликовала, заслышав в лесу звон и лязг металла. Значит, они еще сражаются, они еще живы!

Да, Филип был в седле. Анна вмиг узнала его, когда принудила лошадь свернуть с дороги прямо в заросли, чтобы открыть скакавшим за нею воинам путь к сражающимся. Вновь прибывшие немедленно потеснили воинов таинственного преследователя, заставив их прекратить схватку. И только теперь Анна увидела, что у Майсгрейва вся грудь залита кровью, что Фрэнк держит булаву в левой руке, а правая у него изранена, а юный Оливер ничком лежит на алой от крови траве. Один Гарри оставался невредим, потому что изловчился выхватить у кого-то из поверженных противников щит. Казалось, он не получил ни единой царапины.

Примчавшийся с Анной рыцарь выступил вперед.

– По какому праву вы творите бесчинства в моих землях? – осведомился он низким голосом, напрягая голосовые связки. – Как смеете вы, подобно подлым грабителям, нападать во всеоружии на не имеющих доспехов путников?

Скрытый забралом рыцарь какое-то мгновение молчал, словно раздумывая, как повести себя в новой ситуации. Затем донесся его глуховатый голос:

– Разве вам не ведомо, сэр рыцарь, что этот человек, Филип Майсгрейв, разыскивается по всей Англии как преступник? Он похитил дочь графа Уорвика из-под опеки Йорков и, ослушавшись приказа герцога Глостера, которому даны королевские полномочия, отказался передать ему упомянутую девицу.

– Не верьте, сэр! – возразил Филип. – По приказу короля Эдуарда я направляюсь с поручением во Францию. Этот человек – истинный разбойник. Он преследует нас уже много дней.

– Я слуга герцога Ричарда Глостерского.

– Ложь! Вы охотитесь за нами именно с тех пор, как мы получили приказ от его светлости герцога.

Джон Дайтон – а это был он – молчал, глядя сквозь прорези забрала на Майсгрейва. Он не мог открыться, дабы не опорочить своего господина, но не мог и позволить Майсгрейву снова ускользнуть. Обращаясь к рыцарю в кожаном подшлемнике, он промолвил наконец:

– За поимку этого человека назначена немалая награда. И еще больше за девицу, что следует за ним, переодетая мальчишкой. Ваш долг и немалая выгода без промедления передать их королю Эдуарду.

Филип побледнел и перевел взгляд на стоявшего рядом рыцаря. Неожиданно ему пришло в голову, что он уже где-то встречал этого воина, и даже его простуженный, словно надтреснутый голос показался ему знакомым.

Его взгляд упал на пересекавший шею рыцаря длинный белесый шрам, и он тут же вспомнил, кто этот человек. Это был один из воинов, принимавших вместе с ним участие в турнире в Йорке и потерпевший поражение от бургундцев. Филип припомнил, что этот воин хотя и решился выступить против иноземцев, но держался от остальных участников турнира особняком. Майсгрейв слышал, как об этом человеке говорили, что он из ланкастерцев. Слабая надежда затеплилась в его душе. Рыцарь со шрамом сказал:

– Мой долг перед королем? Наверно, вы хотели сказать – узурпатором? Тем самым, что силой сверг законного государя с престола и назвался королем Эдуардом IV? О нет, перед ним у меня нет никаких обязательств! Наоборот, я за честь сочту оказать поддержку этим людям и выдворю вас и вашу шайку с моих земель.

С этими словами он и его люди, обнажив мечи, решительно двинулись на ратников Джона Дайтона. Дайтон лихорадочно соображал. Упустить сейчас Майсгрейва было равносильно катастрофе. Ведь здесь и Анна, и письмо короля. Такие подарки судьба преподносит лишь один раз. Однако, поразмыслив, он вынужден был признать, что появление этого воина напрочь спутало его карты. Бессмысленно после только что завершившейся яростной схватки снова вступать в бой со свежими силами противника. От ярости и бессилия Дайтон заскрежетал зубами.

– Сэр рыцарь, вы еще пожалеете о том, что ослушались приказа короля!

Рыцарь усмехнулся:

– …Который передал мне разбойник в доспехах, не пожелавший открыть свое имя и лицо.

Ничего не ответив, Джон Дайтон повернул коня и двинулся прочь.

Майсгрейв перевел дух и с благодарностью взглянул на своего спасителя.

– Мы должны молиться за вас, сэр…

– Саймон Селден. Разве вы забыли меня, сэр Майсгрейв? Мы ведь были собратьями по оружию на Йоркском турнире, где вы показали себя в таком блеске. И я рад, что мне выпала честь помочь человеку, который проучил хвастливых бургундцев и стяжал Англии славу. Однако, мне кажется, вы ранены, сэр?

Филип только сейчас заметил, что грудь его в крови.

– Пожалуй, это не столь серьезно.

Словно о чем-то вспомнив, он оглянулся и увидел, как Анна, спрыгнув с коня, подбежала к лежавшему ничком Оливеру и, перевернув его, невольно вскрикнула. Оливер был без сознания. Его правая рука была отрублена почти до локтя, и вся трава вокруг багровела от крови юноши.

– Господи помилуй!.. – воскликнул Саймон Селден. – От таких увечий умирают. Эй, Дик, Эдвин! Скорей подайте факел, надо прижечь рану.

Соскочив с седла, он подошел к Оливеру и приподнял его изувеченную руку. Один из его людей протянул пылающий факел, и сэр Саймон стал прижигать страшный обрубок. В воздухе запахло паленым мясом. От боли Оливер пришел в себя. Широко распахнув глаза, он рванулся вперед.

– Господь всемогущий!..

И вновь потерял сознание.

– Ничего, парень, терпи, – не глядя на юношу, твердил сэр Саймон. – Ты же не хочешь, чтобы из тебя вытекла вся кровь или в твоей кости завелись черви.

Затем он обратился к своим людям:

– Скачите к обозу, привезите бальзам и корпии…

– Простите, сэр, – перебила Анна, – все это у нас есть.

И она протянула рыцарю сумку.

– Премного благодарен, миледи, – сказал рыцарь, слегка наклоняя голову, но с такой интонацией, словно на Анне было платье со шлейфом, а не сапоги и короткий камзол.

Присев рядом, Анна придерживала изувеченную руку Оливера, пока сэр Саймон быстро и ловко накладывал тугую повязку. Руки у него были небольшие, узловатые, но удивительно ловкие.

– Где вы научились так мастерски врачевать? – не удержавшись, поинтересовалась Анна.

Рыцарь едва заметно улыбнулся.

– Когда-то меня готовили к духовному званию – как младшего сына в семье. А потом мне не раз приходилось во времена войны Роз припомнить, чему меня обучили отцы-картезианцы.

Он говорил все это низким, гудящим голосом, и Анна невольно покосилась на страшный рубец на его шее. Ей казалось, что хриплый голос рыцаря как-то связан с этим шрамом. Сэр Саймон перехватил взгляд девушки и заметил:

– О да, миледи, от таких ран обычно гибнут, но ко мне небеса были милостивы. Я выжил, но вот голос… Увы, я потерял этот дивный дар… Ибо, клянусь мечом, когда-то я пел как соловей.

Сэр Саймон порой оборачивался к ней и улыбался. У него была мягкая лучистая улыбка, обнажавшая белоснежные крепкие зубы. Он не отличался ни высоким ростом, ни могучим телосложением, и тем не менее в каждом его движении чувствовались сила и ловкость многоопытного бойца. На вид ему можно было дать лет тридцать пять. У него была смуглая обветренная кожа, серые прозрачные глаза, резко очерченные губы. Черты его лица отнюдь не отличались правильностью, однако обаяние и сдержанная сила, исходившие от него, делали рыцаря неотразимо привлекательным.

После того как Саймон Селден перевязал и велел перенести в одну из повозок Оливера, он наложил повязки Майсгрейву и Фрэнку. Раны их оказались неглубокими: были задеты лишь мышцы. Сэр Саймон осведомился, смогут ли они ехать верхом и, получив утвердительный ответ, предложил им последовать за ним в его замок Эрингтон-Хауз, где им окажут радушный прием и позаботятся об их ранах. Майсгрейв искренне поблагодарил рыцаря, однако деликатно осведомился:

– А не беспокоит ли вас, сэр, что, отказавшись доставить нас к герцогу Глостеру и пригласив в свой замок, вы попадете в немилость у Йорков?

Саймон Селден беззаботно рассмеялся:

– Во имя Пресвятой Троицы, не стращайте меня Йорками! Я слишком верный слуга Ланкастеров, чтобы, пока живы мой король Генрих и его наследник, опасаться короля Эдуарда. Если же я и принял приглашение на Йоркский турнир, то потому лишь, что на карту была поставлена честь Англии.

– Тем не менее вся полнота власти сосредоточена сейчас в руках Эдуарда Йорка.

– Это не совсем так. В Ирландии, например, где наместником Джордж Кларенс, перешедший на сторону Уорвика и королевы Маргариты, по-прежнему чтут короля Генриха VI. Герцог Джордж недавно вернулся туда из Франции с вашей сестрицей, миледи, и выслал в Англию всех шерифов своего царственного брата. Есть еще и не подвластный Йоркам Уорвикшир, да и некоторые другие земли, среди которых и наш благородный Оксфордшир. Клянусь мечом, король, которому вы служите, сэр, не посмел ограбить ни одно из здешних поместий, хотя почти все оксфордширцы молят Бога и его Пречистую Матерь вернуть на трон Генриха Ланкастера и не спешат признавать власть Эдуарда Йорка.

После этих слов они двинулись в путь. Теперь, когда о раненых позаботились, сэр Саймон все свое внимание сосредоточил на Анне Невиль. Как галантный кавалер он помог ей сесть в седло, был чрезвычайно учтив и любезен и заявил, что для него и его домочадцев величайшая честь принять в своем замке дочь великого Делателя Королей.

– А вас не смущает мой наряд? – отважилась спросить девушка. – Мне на минуту показалось, что для вас видеть леди в мужской одежде не является чем-то необычным.

Сэр Саймон улыбнулся.

– Но ведь, как я понял со слов этого разбойника-рыцаря, вам пришлось бежать, а опыт подсказывает мне, что для побега куда удобнее мужской костюм, нежели эннан, корсаж и платье со шлейфом в несколько локтей.

Анна удивленно взглянула на него:

– Простите, сэр, но я не совсем поняла, что вы имели в виду, когда сослались на собственный опыт.

Рыцарь рассмеялся.

– Клянусь правой рукой, я полагал, что эта история, наделавшая столько шума в свое время, известна во всех графствах Англии. Мне самому нередко приходилось слышать ее со всевозможными искажениями и добавлениями от бродячих музыкантов. Вы действительно никогда не слышали ничего о Саймоне Селдене, гилфордском певце, и Джудит Ховард, дочери благородного графа Суррея?

Майсгрейв и Анна недоуменно переглянулись.

– Я приграничный житель, – сказал Филип, – и мне мало что ведомо о том, что происходит на юге королевства. А леди Анна долгое время жила в монастыре, куда мирские вести почти не долетают.

– Разумеется, – кивнул сэр Саймон. – Тогда, дабы развлечь в пути прекрасную даму и вас, сэр Майсгрейв, я расскажу эту историю о том, как я, простой, хотя и благородной крови рыцарь, ввел хозяйкой в свой дом дочь одного из самых могущественных вельмож английского королевства. Будет лучше, если вы узнаете об этом из моих уст, нежели от бродячего фигляра в залатанных штанах.

На какое-то время он умолк, припоминая.

Между тем обоз медленно продвигался по извилистой грунтовой дороге. День выдался солнечный и ясный. Они проезжали мимо зеленых лугов, на которых паслись курчавые овцы, стадо свиней барахталось в небольшом болотце, а пастух, опираясь на суковатую палку, с любопытством уставился на проезжающих. Вдали лениво вращались крылья мельниц. На полях трудились крестьяне, которые при виде сэра Саймона, владельца этих земель, стаскивали с голов колпаки и низко кланялись.

Анна все время оглядывалась на лежавшего в одной из повозок Оливера. Юноша уже пришел в себя. Анна пыталась подбодрить его улыбкой, но Оливер прятал лицо. Обычно такое сосредоточенное и спокойное, оно теперь казалось безжизненным, голубовато-бледным и было покрыто каплями пота.

Анна вздохнула и перевела взгляд на Майсгрейва. Рыцарь снял шлем, и ветер играл мягкими завитками его кудрей. Он ехал подле сэра Саймона и глядел вперед, однако, почувствовав взгляд девушки, обернулся. Тем временем Саймон Селден начал:

– Я был третьим, младшим сыном в семье, и еще ребенком меня отдали в картезианский монастырь. Однако через несколько лет отец забрал меня оттуда, ибо к тому времени я остался единственным из продолжателей рода.

Мои старшие братья – Эдмунд и Джон – служили в войске старого Ричарда Йоркского, который затеял войну Роз, и оба пали во время подавления ирландского восстания. Когда же отец привез меня ко двору Ричарда, я совершенно не умел владеть оружием, и вскоре это стало поводом для насмешек надо мной со стороны сверстников, служивших пажами при герцоге и уже довольно ловко обращавшихся с копьем и мечом. Тем не менее я не затерялся среди них, ибо вскоре многие знатные особы обратили на меня внимание из-за моего голоса. Увы, трудно сейчас поверить в это, но смею вас заверить, что до того момента, как меч противника повредил какую-то связку в моей глотке, я не ведал равных себе в искусстве пения. Потому-то и пожелала взять меня в пажи высокородная графиня Суррей. С тех пор я часто услаждал песнями саму графиню, ее придворных дам и гостей. Вскоре я стал ее любимцем, но не мог забыть насмешек сверстников и все свободное время проводил в фехтовальном зале его замка Стоук-Нейланд в Эссексе. Вскоре я кое-чего добился, и сам граф изволил обратить на меня внимание, взяв в оруженосцы. Прекрасное будущее ожидало меня! Я был в чести у графа и графини, молод, хорош собой, имел прекрасный голос, располагавший ко мне все сердца. Мне благоволили, и, возможно, я чересчур занесся тогда. Когда скончался мой отец, мне не исполнилось и семнадцати, и некому было остудить мою горячую голову, когда я стал добиваться благосклонности леди Джудит, дочери самого графа. Ей было только четырнадцать, и она обещала стать ослепительной красавицей. Придворные поэты сравнивали ее с небесным ангелом, рыцари уже теснились вокруг нее, и каждый лелеял мысль поразить воображение прекрасной дочери могущественного графа. Не скрою, что среди этих щеголей затесался и я. Как придворный певец графини Суррей я имел некоторые привилегии и однажды даже просил у юной Джудит, по всем куртуазным правилам, стать дамой моего сердца, и она подарила мне свой шарф, который я с гордостью повязал на шлем. Но это было еще совсем не то чувство, какое овладело мной спустя три года, когда я после долгой отлучки, связанной со службой у ее отца, вернулся в Эссекс. Тогда я буквально потерял голову. Вообще-то я был изрядный балагур и повеса, но в присутствии леди Джудит немел, безропотно выслушивая ее насмешки, и лепетал что-то несуразное в ответ.

Спасало меня только умение петь. В баллады и лэ,[71] что я пел, я вкладывал всю душу, и, сколько бы ни было у меня слушателей, мой голос звучал лишь для нее одной. А Джудит хитроумно кокетничала со мной, заставляя безумно ревновать, ибо немало внимания уделяла другим, более знатным рыцарям. Я же невыносимо страдал. Порой я впадал в меланхолию: кто я рядом с дочерью могущественного графа лорда Ховарда, потомка королей Англии? Мои мечты казались несбыточными, и все же я имел дерзость признаться ей в любви. Случайно застав ее в одиночестве в саду, я пал перед нею на колени и умолял стать моей женой. Она выслушала меня сдержанно и серьезно. А я, как безумный, упрашивал ее, твердя, что она не унизит себя этим браком, ибо род мой благороден и по чистоте крови не уступит Ховардам, так как корнями восходит к саксонским королям, при которых эрингтонские таны были не менее могущественны, чем Ховарды при Плантагенетах, и что после коронации Вильгельма Завоевателя[72] в Лондоне нормандские бароны дрались за право обвенчаться с единственной оставшейся в живых наследницей Эрингтонов леди Этгитой. Однако я несколько увлекся, превознося знатность своих предков, ибо леди Джудит внезапно изменилась в лице и едко сказала, что я должен снизойти до того, чтобы просить ее руки у отца, а уж она во всем будет послушна воле родителя.

Однако одно дело объясняться в любви девушке, а другое – говорить с ее отцом, человеком, которому я даже не смел дерзко взглянуть в глаза и в подчинении у которого находился. Будучи влюблен без памяти и решив со слов Джудит, что, если граф согласится, она не будет противиться, я отправился прямо к нему.

Не стоит и вспоминать, как посмотрел на мое сватовство гордый Джон Ховард. Для него я был всего лишь дерзким безумцем, осмелившимся мечтать об одной из самых знатных и прекрасных невест королевства. Он пришел в ярость и велел мне убираться прочь с его глаз. Я ушел, ибо что мне оставалось? Но я был влюблен и не терял надежды.

В ту пору как раз разгоралась война Роз, и я решил, как говорится в старых балладах, добыть себе славу и богатство в бою и, вернувшись с триумфом, снова просить руки Джудит у надменного графа. Я собрал небольшой отряд и, не раздумывая, предложил свой меч Ричарду Йорку. Я был молод и смел, к тому же у меня была цель – моя Джудит. И я действительно оказался удачлив. Сам Ричард Йорк пообещал, что в случае победы партии Белой Розы он станет просить для меня руки Джудит Ховард. Я надеялся… Но внезапно получил известие, что Джудит через два-три дня должна обвенчаться с графом Пемброком. Казалось, рухнул мир вокруг меня. Целый день я шатался как неприкаянный, не зная, что делать, а к вечеру у меня вдруг созрело безумное решение. Вскочив на коня, я во весь опор понесся в Эссекс. Я скакал как бешеный, загоняя коней и едва успевая менять их на новых. За двое суток я преодолел немыслимое расстояние. Но я был влюблен, а мою милую отдавали другому. Однако, клянусь правой рукой, само провидение вело меня тогда, судьба была на моей стороне, ибо не поспеши я, и Джудит Ховард никогда бы не вошла хозяйкой в Эрингтонский замок.

Когда я прибыл в Стоук-Нейланд, было раннее утро. Разумеется, меня никто не пропустил в покои дочери графа. Тогда я бросился к окружавшей сад высокой каменной стене и, цепляясь за выбоины и уступы, преодолел ее. Позднее я думал, что и здесь не обошлось без провидения, ибо ни один смертный не сумел бы вскарабкаться на такую высоту.

Когда я наконец оказался в саду, там царила тишина. В кронах деревьев щебетали птицы, благоухали цветы. Я бесшумно шел по усыпанной гравием дорожке, когда вдруг увидел леди Джудит. Я замер словно громом пораженный оттого, что увидел ее так близко. Она показалась мне восхитительной. Вся в розовом с головы до пят, она присела на ту самую каменную скамью, на какой сидела и тогда, когда я признался ей в любви. Да, леди Джудит была очень хороша, однако для невесты выглядела не слишком счастливой. Более того, я заметил слезы у нее на глазах. Это было выше моих сил. Я перестал скрываться и предстал перед ней. Я не знал, что скажу, но, как оказалось, ничего и не понадобилось говорить.

Едва я появился, как Джудит, всплеснув руками, воскликнула:

– Пресвятая Дева, мои молитвы услышаны! – и, просияв, подала мне руку.

Мне казалось, что я схожу с ума от счастья. Джудит щебетала как птичка. Я же был весь в дорожной пыли, и она испачкала свое нарядное платье, но не замечала этого. Мы сидели рядом и были счастливы как дети. Однако, когда волна первого восторга схлынула, нам стало не до веселья. Ведь, несмотря на то что мы открылись в своей любви, свадьба Джудит оставалась реальностью. Моя возлюбленная поведала мне, как противилась браку с графом Пемброком, но родители были непреклонны, и вот теперь она – невеста. И все же, несмотря на это, я читал в ее глазах надежду, и это заставило меня решиться на отчаянный по своей смелости план. В тот же день после обеда Джудит должна была просить у матери разрешения съездить в одну из отдаленных часовен помолиться. Там я должен был ожидать ее с парой свежих лошадей и мужским платьем, в которое переоденется беглянка. Надо отметить, что, когда мы шептались в саду, обсуждая детали побега, моя будущая супруга проявила такую предусмотрительность и остроту ума, какие отличали ее и в дальнейшем, и, возможно, именно благодаря этим ее качествам нам и удалось совершить столь удачный побег. Когда нас хватились, мы успели умчаться достаточно далеко. Во весь опор мы неслись на север, дабы пасть в ноги герцогу Йоркскому и умолять его о защите и покровительстве. Однако Джон Ховард разгадал наш замысел и отправил гонцов к герцогу с просьбой о помощи в поисках непокорной дочери и ее похитителя. Мы узнали об этом, когда сделали остановку в странноприимном доме одного из придорожных аббатств. Ведь Джудит, хоть и держалась из последних сил, все же была слабой женщиной, и ей требовались отдых и сон. Мы вынуждены были делать эти остановки в пути, и вышло так, что люди ее отца опередили нас. Я понял это из болтовни монахов-прислужников и решил, что для нас было бы гибельным теперь явиться к Ричарду Йорку, который наверняка примет сторону оскорбленного отца и жестоко покарает похитителя.

Всю ту ночь я не сомкнул глаз, и к рассвету созрело решение. Когда Джудит проснулась, я ошеломил ее, сказав, что теперь единственный для нас выход – повернуть коней и ехать искать покровительства у Ланкастеров, то есть у заклятых врагов. Это значило окончательно распроститься со всеми, кто нам близок, но я объяснил Джудит, что иного выхода у нас нет, и она согласилась со мной.

Так я стал ланкастерцем, одним из самых верных приверженцев этой партии, ибо я никогда не смогу забыть, какое участие приняла в нашей судьбе королева Маргарита, какую милость оказала она мне и моей супруге. Конечно, ей лестно было привлечь на свою сторону такого известного йоркиста, каким был я, но так или иначе мы столько добра увидели от этой государыни, что оба поклялись никогда не изменять ей. Так оно и вышло. Я оставался с моей королевой до конца. Джудит уже жила в Эрингтоне с нашими дочерьми, а я продолжал сражаться за Алую Розу. Я последовал за королем и королевой в Шотландию, а затем, после отъезда Маргариты Анжуйской на континент, вместе с королем Генрихом пытался выступить против Эдуарда Йорка. Теперь же, когда мой государь томится в Тауэре, а королева находится во Франции, я молю Бога о том времени, когда она вернется на эту землю и я смогу предложить ей свой меч.

Саймон Селден умолк. Анна смотрела на него как зачарованная. Вся эта история казалась ей похожей на волшебную сказку или на одну из тех баллад, какие под аккомпанемент лютни исполняют менестрели в апартаментах вельмож. И то, что этот веселый человек был главным участником романтических событий, казалось ей невероятным. Сэр Саймон нравился ей. Легкая посадка прирожденного наездника, ослепительно сверкающие в улыбке зубы, даже его негромкий, с сипотой голос – все нравилось Анне, и она невольно позавидовала дочери лорда Ховарда, которая пережила такое чудесное приключение со счастливым концом.

Филип Майсгрейв спросил:

– А разве граф Суррей позже не преследовал вас, не пытался мстить?

– О, да! Первое время мой знатный тесть так и пылал жаждой мести. Но ведь мы находились под покровительством Маргариты Анжуйской, и ему пришлось смириться. Однако он не простил ни свою непокорную дочь, ни меня. Граф проклял нас, запретив кому бы то ни было из своей семьи поддерживать связь с нами. Моя супруга несколько раз писала родным, но это ни к чему не привело. Гордый граф отказался от дочери и велел вычеркнуть ее имя из родовых грамот семьи Ховардов. Джудит лишилась своей доли наследства, а уж о приданом не могло быть и речи. Ее имя даже запрещено упоминать в семье Ховардов. Впрочем, с тех пор прошло слишком много времени, чтобы Ховарды вспомнили старое и вновь начали мстить.

Анна улыбалась, слушая Селдена, а Майсгрейв продолжал допытываться:

– Ну, а разве не тосковала ваша супруга, сэр, по своей семье, по близким и по тому высокому положению, какое было уготовано ей по праву рождения?

Саймон Селден повел плечом.

– Об этом один Бог знает. Но, клянусь правой рукой, она ни разу не дала мне понять, что это тревожит ее. Да и некогда ей тосковать. Джудит Селден полноправная хозяйка в Эрингтоне, и дел у нее всегда хватает, да и заботы о дочерях отнимают много времени.

Он улыбнулся, глядя вдаль.

– За тринадцать лет она родила мне семерых девчонок.

Анна невольно ахнула, а Майсгрейв покачал головой.

Селден же расхохотался.

– Да-да! Семь невест под крышей старого Эрингтон-Хауз и ни одного наследника мужского пола, которого я назвал бы Эдмундом, ибо еще со времен короля Ательстана[73] в нашем роду принято называть старшего сына в честь этого святого, покровителя нашей семьи.

Он негромко продолжал:

– Я люблю своих девчонок. Старшую, которая родилась, когда мы еще кочевали с двором Генриха и Маргариты, Джудит назвала в честь нашей благодетельницы-королевы, и великая государыня, узнав об этом, оказала нам честь, став крестной матерью малютки. Ей теперь двенадцать лет. Небеса даровали ей светлую голову, так что порой она поражает своей смекалкой и меня, и Джудит. Но – увы! – она дурнушка и никогда не будет ни на йоту так хороша, как наша вторая дочь Анабелла. Вы ее скоро увидите, и я не без гордости скажу, что, когда она вырастет, во всем Оксфордшире не найдется другой такой красотки. Третьей родилась моя любимица Этгита. Это настоящий бесенок. Нравом она очень напоминает Джудит в юности, но только перцу в ней поболее. После трех девчонок я страстно хотел, чтобы Джудит родила сына. Но она, словно мне назло, родила двойню – Одри и Уолшелину, а еще через два года на свет появилась Марион. Замок звенел от девчачьего писка. Но я был упрям, и через два года жена родила… О нет, не сына! Снова девчонку! Я дал ей имя Джудит, ибо ни одна из наших дочерей так не походит на свою мать, как эта малютка. А сейчас леди Селден снова в тягости, и я думаю, что теперь-то наконец у меня будет наследник. Должен же когда-нибудь прекратиться этот поток невест, иначе мне придется породниться со всем Оксфордширом!

Анна смеялась, слушая его. Ей редко доводилось встречать такого жизнерадостного и счастливого человека. Его бьющая через край энергия проявлялась в каждом жесте, в каждой улыбке. Он говорил и смеялся так заразительно, что Анна невольно забыла о своей усталости и тревогах. Даже суровое чело Майсгрейва разгладилось, и он тоже улыбался, слушая Саймона Селдена.

А тот вдруг приподнялся на стременах и радостно воскликнул:

– Клянусь правой рукой, мы уже у цели! Взгляните, вон виднеется мой старый Эрингтон-Хауз!

И кивком указал на зубчатые башни, синеющие между кудрявых древесных крон.

23. Замок Счастья

Рассказанная сэром Саймоном история казалась Анне похожей на волшебную легенду, где любовь преодолевает все преграды и счастливые влюбленные соединяются. Солнечный день, красноречие собеседника, взгляды Майсгрейва, которые она порой ловила на себе, – все это навевало Анне ощущение праздника. Однако, когда они въехали в лес, солнце скрылось и ветви зашумели под порывами ветра. Пришлось возвращаться к действительности. Обоз неспешно продвигался по бугристой дороге, и повозки то и дело увязали в жидкой грязи. На одном из ухабов повозку, в которой лежал Оливер, так тряхнуло, что раненый не смог удержать невольного крика. Анна тут же оказалась рядом.

– Потерпи еще немного, мой славный Оливер. Все будет хорошо. О тебе позаботятся добрые люди, и, даст Бог, все обойдется.

Юноша поднял на нее помутневшие глаза.

– Что обойдется? – облизнув пересохшие губы, спросил он, указывая на изувеченную руку с окровавленной повязкой. – Что обойдется? Теперь, даже если я и не умру, то навсегда останусь калекой, никому не нужным жалким калекой и, увы, больше никогда не испытаю, как бьется сердце в предчувствии битвы, никогда не согрею ладонь о рукоять меча!

Сойдя с лошади, Анна села подле Оливера и отерла выступивший на лбу и висках юноши пот.

– Не гневи Бога, Оливер. Ты остался в живых, ты среди друзей. Я понимаю, какая боль терзает твое тело и рвет сердце на части. Но почему ты решил, что никогда не сможешь сражаться? Я помню, в войске моего отца был солдат, у которого правая рука была отрублена едва ли не по плечо, но, держа меч левой рукой, он бился не хуже прочих и иной раз творил настоящие чудеса. А на увечной руке у него был железный крюк, которым он ловко удерживал свой щит.

Оливер повернулся к девушке:

– А как был устроен этот крюк?

Анна улыбнулась. Для этого юноши не было ничего желаннее битвы. Она вспомнила, как не раз слышала от Майсгрейва, что искусство владеть мечом у Оливера от Бога, и, несмотря на молодость, он может справиться с куда более опытным противником. Анна постаралась хоть как-то подбодрить и успокоить юношу, придумав никогда не существовавшего однорукого воина.

Между тем дорога вышла из леса, и Анна невольно испытала разочарование при виде родового гнезда Саймона Селдена. Эрингтон-Хауз вовсе не походил на тихий замок из легенды, где в довольстве и мире обитают счастливые влюбленные.

Замок стоял на равнине, если не принимать во внимание небольшой склон, тянувшийся от поместья к лесу. Это было приземистое неуклюжее строение, потемневшее от времени, с зарешеченными окнами, узкими бойницами и покрытыми мхом и лишайниками стенами. Тяжелые круглые башни с выщербленными зубцами возвышались по углам усадьбы, связанные крепостной стеной, замечательной скорее своей древностью, нежели мощью. Все строение окружал ров с темной зацветшей водой, в которой среди мусора плавали стаи уток и гусей. И хотя из ворот пастух гнал стадо овец, а на ближней лужайке женщины отбеливали холсты, во всем ощущались упадок и бедность. Глядя вокруг, Анна с грустью усомнилась, так ли уж была права Джудит Ховард, променяв роскошную и блестящую жизнь супруги вельможи на прозябание в бедности и глуши.

Прогрохотав по подъемному мосту, они въехали в неуклюжие саксонские ворота. Анна огляделась. Узкий двор окружали высокие стены, на которых дожди оставили темные потеки и пятна. Прямо перед нею находилось двухэтажное каменное строение, столь древнее, что кое-где камни кладки вывалились и выбоины были замазаны глиной и торфом. Двор был не вымощен, и, соскочив с седла, Анна тотчас увязла в жидком месиве. Вокруг суетились слуги, принимая лошадей, разгружая повозки. Под ногами людей и лошадей с кудахтаньем метались куры, доносились жалобное блеяние овец, собачий лай. Анна увидела, как сэр Саймон, ловко спрыгнув с коня, стремительно пересек двор и, сбросив плащ на руки подбежавшему слуге, стал торопливо подниматься по деревянной лестнице на крытую галерею, где показалась женщина с ребенком на руках.

И здесь Анну ждало еще одно разочарование. Слушая рыцаря, девушка представляла себе его возлюбленную легкой и прекрасной, как фея, подобной утонченным образам церковных витражей с их тонкими запястьями и золотыми кудрями. Сейчас же перед ними предстала маленькая розовощекая поселянка с огромным животом. И хотя в движениях женщины сквозила благородная грация, руки ее огрубели от работы, а наряд был сшит из домотканого сукна, явно не подобающего дочери графа, потомка королей Англии.

«Стоило ли идти наперекор воле родителей, нести проклятие отца и претерпеть столько опасностей, чтобы осесть в глуши, стать хозяйкой неуютного замка и женой мелкопоместного рыцаря?» – думала Анна, глядя на эту супружескую чету.

Однако сэр Саймон благоговейно опустился на колено и поцеловал край платья супруги, а затем вскочил и обнял ее у всех на глазах. Потом он принял у нее ребенка, поднял его и закружил. Крохотная девочка, не более года от роду, расплакалась, и рыцарь, сам испугавшись не меньше малютки, прижал ее к себе и нежно отер тыльной стороной ладони легкие детские слезы. Но ребенок тянулся к матери и успокоился, лишь когда Джудит вновь взяла его на руки. Откуда-то появились сразу несколько дочерей рыцаря. Одна с разбегу прыгнула ему на руки, две другие, повиснув на нем, стали целовать его. Близнецы в высоких остроконечных колпачках толкались тут же, требуя своей доли внимания, а служанка вынесла еще одну малютку, которая радостно засмеялась, когда отец взял и ее.

Анна внезапно обнаружила, что улыбается против своей воли. Даже хмурый Майсгрейв смотрел на эту сцену с мягкой усмешкой.

Тем временем Селден о чем-то переговорил с женой, и лицо ее стало серьезным. Взглянув на прибывших, она тут же стала отдавать распоряжения слугам. Затем торопливо спустилась с галереи.

– Рада видеть в Эрингтоне столь дорогих гостей, – с поклоном приветствовала она их.

Майсгрейв учтиво поклонился и поцеловал ей руку. Анна же не знала, как держать себя с леди Селден. Известно ли ей уже, что она женщина, или же в глазах хозяйки она все еще отрок-паж? Ее затруднение разрешила сама Джудит Селден. Когда гостей проводили в покои и туда же перенесли раненного Оливера, она взяла Анну за руку и повела ее куда-то в глубь замка.

Когда они очутились в небольшой комнате, расположенной в одном из контрфорсов, леди Джудит опустилась на колени и, прежде чем Анна успела воспротивиться, поцеловала ей руку.

– Большая честь для нас принимать у себя в замке дочь великого Делателя Королей, – сказала она.

– А для меня не меньшая честь быть принятой родной сестрой могущественного графа Суррея.

– Увы, благородная леди, никто из Ховардов не вспоминает непокорную Джудит, и двери всех знатных домов закрыты предо мной. Особенно с тех пор, как наша великая покровительница королева Маргарита покинула берега Британии.

– Думаю, все еще переменится, леди. Ведь недаром моего отца называют Делателем Королей, а сейчас он держит сторону Ланкастеров. И еще, – Анна улыбнулась, – когда я смотрела, как радостно вы встретились с супругом, мне показалось, что вы не очень-то сожалеете о содеянном.

Теперь пришла очередь улыбнуться Джудит Селден.

– Видит Бог, это так! И хотя я страшная грешница и проклятие отца порой гнетет мое сердце, однако, видно, сама Пречистая благоволит ко мне, ибо как иначе объяснить, что, живя здесь, я познала столько счастья.

И она провела рукой по своему округлому животу.

Анна слушала ее молча. В распахнутое оконце вливался мягкий свет, озаряя леди Селден. «А ведь она просто чудесная!» – подумала Анна, невольно любуясь своей собеседницей. Нет, хозяйка Эрингтона вовсе не превратилась в волшебницу-фею, но вся она излучала редкостное очарование. И хотя от частых родов фигура ее располнела, а лицо расплылось, его овал не утратил благородных очертаний. У леди Джудит были темно-вишневые, сильно и красиво очерченные губы и безукоризненно прямой, точеный нос. Легко было вообразить, насколько хороша она была в юности.

Внесли лохань, полную теплой воды, настолько большую, что Анна смогла бы целиком погрузиться в нее. На постели разложили полотенца и чистое белье. На столике возле ложа был сервирован легкий завтрак. Когда служанки удалились, леди Джудит тоже собралась идти.

– Не смею более беспокоить вас, миледи. Уж я-то знаю, как хочется после подобных приключений передохнуть. Я бы и осталась, чтобы прислуживать вам, но думаю, не стоит предавать огласке то, что вы переодетая дочь Уорвика. Люди моего мужа будут помалкивать, а об остальном мы позаботимся сами. Давайте же ваше верхнее платье и сапоги, миледи. Их вычистят, высушат и тотчас возвратят вам.

Анна расшнуровала и стянула через голову свой короткий камзол. Он был покрыт лепешками грязи и во многих местах побурел от крови Деббича, Майсгрейва и Оливера. Леди Джудит покачала головой, пробормотав:

– Кровь можно отмыть в горячей воде с золою…

Анна положила руку ей на плечо:

– Миледи, ради всего святого, окажите особое внимание молодому воину, который сегодня лишился руки. Эти люди, с которыми я проделала столь опасный путь, дороги мне…

Хозяйка улыбнулась.

– О, разумеется! Прямо от вас я поспешу к нему.

Когда леди Джудит оставила ее, Анна внезапно почувствовала, как глубоко она устала. У нее едва хватило сил выкупаться, но к еде она даже не притронулась. Натянув чистую рубаху, она забралась в постель и тотчас забылась крепким сном.

Проснулась она от осторожного прикосновения к своей руке. Еще вся во власти сновидений, она прошептала:

– Филип…

Негромкий женский голос позвал ее:

– Ваша милость… Пора проснуться, ваша милость. Солнце уже садится за лес. Вставайте!

Анна открыла глаза, еще не сообразив, где находится. Сперва ей показалось, что она все еще в Уорвик-Кастл, но что за побуревший потолок над нею?

– Пора вставать, миледи!

Джудит Селден трясла ее за плечо. Анна приподнялась: хозяйка замка смотрела на нее с улыбкой. Анна увидела, что она одета гораздо наряднее, чем днем. На ней было платье цвета корицы с длинными, ниспадающими до пола рукавами, а мягкие светлые волосы были убраны под тончайшее белоснежное покрывало, плотно укрывавшее ее подбородок и шею и опускавшееся сзади ниже плеч.

– Солнце заходит, – мягким грудным голосом повторила леди Джудит. – Ваши спутники давно на ногах, а в замке все готово к вечерней трапезе. Ждут только вас.

Анна мигом вскочила и оделась. Натягивая сапоги, она взволнованно спросила, как чувствует себя Оливер, и хозяйка ответила, что он недавно уснул. Ее муж приложил к обрубку руки кровоостанавливающее снадобье и травяной бальзам, чтобы умерить боль.

– Саймон замечательный лекарь. В аббатстве считают, что во всем Оксфордшире не найдется второго такого. И если он сказал, что ваш юный спутник избежал горячки и теперь выздоравливает, – значит, так оно и будет.

Обе женщины по винтовой лестнице с истертыми ступенями поднялись в большой зал, где в двух очагах с навесными колпаками жарко пылал огонь. Здесь толпились люди. Между столов с веселым визгом носились дети, среди которых были и дочери хозяев. Слуги расставляли на столах великое множество кушаний. Со двора вбегали челядинцы, принося с собой крепкий запах конского пота и навоза. Вошли ратники рыцаря – пламя очагов отсвечивало на их стальных набедренниках и касках. Туда-сюда сновали служанки, разнося дрова и воду по покоям. Здесь же околачивались и собаки, не менее двух десятков: поджарые борзые, громадные доги, лохматые волкодавы, мелкие терьеры и спаниели. Среди слуг, детей и солдат потешно ковыляла шутиха-карлица в высоком колпаке с бубенцами и с лицом как печеное яблоко.

Когда леди Джудит с гостьей вошла в зал, все уже было готово. Сэр Саймон Селден, в богатом, хотя и не новом камзоле, и сидевший по правую руку от него Филип Майсгрейв поднялись им навстречу. Тотчас по сигналу хозяина прозвенел колокол, сзывавший домочадцев к столу.

Прочитав молитву, все расселись за длинными столами. Хозяева, их дочери и гости располагались на небольшом возвышении, а слуги и ратники устроились вдоль стен. Зал был достаточно обширен, чтобы вместить всех челядинцев, но низок, с простым бревенчатым потолком и стенами, сложенными из грубо отесанных валунов, как строили еще во времена саксонских правителей.

Анна Невиль лишь мельком оглядела зал. Она была зверски голодна и без промедления отдала должное стоявшим перед ней яствам. Хотя Селдены не могли похвастать дорогой утварью и приборами, их столу могли позавидовать и при дворах коронованных особ. Было время поста, но изобилие и разнообразие блюд вызывало изумление. Исходил паром пряно пахнущий раковый суп, огромный, зажаренный целиком карп манил золотистой корочкой, здесь были также нежнейшая форель в имбирном соусе, фаршированные раки, жирные устрицы, плавающие в лимонном соке, а в центре стола возвышался горой пышный, начиненный рыбой и всевозможными приправами пудинг. И это не считая множества солений, маринованных грибов, зелени, сластей, а также вин, сидра и пенистого темного эля.

Девушка с завидным аппетитом поглощала все эти кушанья, с трудом заставляя себя не торопиться и сохранять благопристойность. Ей хотелось отведать еще и еще, и каждое новое блюдо казалось ей лучше прежнего. Леди Джудит сидела подле нее, и Анна, не в силах сдержать восхищения, негромко сказала:

– О миледи, я всегда считала, что в Уорвик-Кастл одни из лучших поваров Англии, но сейчас я вынуждена признать, что они лишь жалкие подмастерья в сравнении с теми, что приготовили эти блюда.

Хозяйка замка удивленно взглянула на нее и рассмеялась:

– Да, у меня неплохие повара и кухарки. Однако, смею вас заверить, большую часть всего этого я приготовила сама.

Анна промолчала, не найдя, что сказать. Конечно, леди Джудит весьма опустилась с той высоты, которая принадлежала ей по праву рождения. Но дойти до того, чтобы стать кухаркой?..

Словно прочитав ее мысли, леди Селден заметила:

– Среди этих старых стен, если не занять себя чем-нибудь, одолевает тоска. Созерцание же и благородная скука не в моем характере. Поэтому я предпочитаю вести все дела сама. А стряпня… О, это оказалось не менее занимательно, чем столь благородное занятие, как вышивание шелком. И мне нравится порой, надев передник, приготовить для близких какое-нибудь замысловатое блюдо из тех, что подавались еще в доме моего отца. Ведь это так приятно – угодить тем, кого любишь.

Анну и смутили, и растрогали слова леди Джудит. К тому же сейчас, когда она в богатом наряде горделиво восседала в высоком резном кресле, сразу было видно, как благородна и величественна эта дама. Ее супруг выполнял обязанности кавалера, прислуживая своей госпоже за столом. Он наливал ей вина, подавал прибор, наполнял тарелку. Казалось, это доставляет ему наслаждение.

Анна несколько раз заметила, какими нежными взглядами обменялись супруги, и удивилась, подумав о том, что эти люди, прожившие вместе более десяти лет, любят друг друга все так же сильно, как и в юности. Неужели сэр Саймон, этот обаятельный рыцарь с ослепительной улыбкой, ни разу не прельстился другой дамой?

Она глядела на пятерых старших девочек, которые были допущены к трапезе взрослых. Любимица отца, рыжая Этгита ерзала на стуле, ее лукавая рожица была перепачкана соусом. Рядом с ней – шестилетние двойняшки Уолшелина и Одри, столь похожие, что дивно, как их не путает восседающая между ними толстая, исполненная важности нянька. По правую руку от сэра Саймона – его старшая дочь, крестница королевы Маргариты. Анна припомнила, как сэр Саймон с сожалением заметил, что его старшая дочь дурнушка, но тогда она и представить не могла, насколько это верно. У Маргарет было худое и вместе с тем странно одутловатое лицо, словно бы целиком ушедшее в огромный нос, и крохотные блеклые глазки. Анна невольно задержала на этой девочке взгляд и заметила, что Маргарет быстро и внимательно посмотрела на нее. Взгляд у нее тем не менее был смелый и испытующий, а твердая, почти мужская складка губ говорила о сильной воле. И все же девочка была так нехороша собой, что сидевшая рядом с ней Анабелла казалась неземным существом. У нее был прямой, как у матери, нос, трепетные длинные ресницы, а серебристые, рассыпанные по плечам локоны окончательно довершали ее сходство с ангелом. Лицо девочки было лилейно-белым, томным и, пожалуй, немного кокетливым. Анна улыбнулась: «Когда-нибудь эта малютка вырастет, и ее отцу придется не раз поволноваться из-за столь совершенного создания».

Она вдруг поймала себя на том, что рассуждает, как умудренная опытом женщина, словно сама она не была на каких-нибудь четыре года старше хорошенькой дочки сэра Селдена. Это показалось Анне забавным, особенно после того, как она вспомнила, что совсем недавно в монастыре настоятельница мать Бриджит говорила одной из монахинь:

– Наша Анна день ото дня становится все краше. Ее отец будет приятно поражен, найдя вместо дурнушки красавицу. Но сохрани ей, Пресвятая Дева, холодный разум при ее необузданном нраве и пылком сердце.

Девушка взглянула на Майсгрейва. Рыцарь сидел, откинувшись на спинку кресла и потягивая вино из высокого бокала. Лицо его было спокойным, он улыбался, слушая речи сэра Саймона. Слуги обнесли ужинающих сладким. Анна увидела, как одна из двойняшек взобралась к отцу на колени и, жеманничая и хихикая, что-то зашептала ему на ухо. Анна улыбнулась. В ее душе царил мир, чего не бывало уже давно. Казалось, сам воздух этого ветхого замка располагает к безмятежности.

В очагах пылали вязанки хвороста, по залу бродили собаки или лежали в стороне, терпеливо ожидая своей доли от хозяйской трапезы. За столом домочадцев ели, пересмеивались, о чем-то болтали. Блюда там были куда проще, однако подавались в изобилии, по кругу гуляли чаши с добрым черным элем. За верхним столом тоже царило веселье. Сэр Саймон велел принести лютню и стал на ней наигрывать, а восьмилетняя Этгита, сложив на груди руки, запела серебристым голоском. Когда она умолкла и гости и дворня разразились рукоплесканиями, Саймон Селден подхватил свою любимицу и, целуя ее, повторял своим надтреснутым голосом:

– Вот в ком мой дар вернулся на землю! Поистине милостив Господь!

Наконец все поднялись, и слуги убрали посуду вместе со столешницами, расставив опустевшие козлы вдоль стен. Однако большинство челядинцев остались в зале, занимаясь каждый своим делом, некоторые просто болтали, собравшись в кружок. По-видимому, этот старинный зал служил не только трапезной, но и основным местом времяпрепровождения всех обитателей Эрингтона.

Но приказу Селдена у одного из очагов слуги поставили несколько стульев для хозяев и гостей, так как едва скрылось солнце, толстые старые стены стали источать пронизывающую сырость. Сэр Саймон отослал дочерей, а леди Джудит, устроившись подле супруга, принялась плести кружево. Майсгрейв, порушив багряные угли в очаге, негромко заговорил:

– Я думаю, нам стоит выехать, едва только окончательно стемнеет. Погода обещает быть тихой, и с Божьей помощью мы сможем к утру добраться до Лондона.

– Конечно, дороги подсохли и передвигаться можно достаточно быстро. Разумеется, если вам не воспрепятствуют люди Глостера, – сказал Селден, посматривая на Анну. – Пока вы отдыхали, я выслал людей разведать, что творится в округе. Мне донесли, что на дороге неспокойно. Кругом дозоры, а за вашу поимку назначена неслыханная награда. Даже в Оксфордшире шныряют лучники Йорка.

– И вы все это время молчали? – сокрушенно покачал головой Майсгрейв.

– Мне хотелось дать вам немного отдышаться. Уж я-то знаю, как изматывают душу подобные скачки.

– Хорошо, – кивнул Филип. – Однако теперь нам пора трогаться в путь, ибо пока мы здесь, над вами и вашими близкими тяготеет угроза.

– Клянусь правой рукой, вы забываете, что пока вы на земле Оксфордшира, им трудно что-либо предпринять против вас. Но вы направляетесь туда, где безраздельно господствуют Йорки, и вас незамедлительно схватят. Поэтому я решил последовать за вами и послужить прикрытием.

– Вы весьма великодушны, сэр, – с поклоном отвечал Майсгрейв. – Однако, видит Бог, я не могу принять ваше предложение. Во-первых, Глостеру наверняка известно, что вы оказали нам помощь вопреки всем его приказаниям. Вас также схватят при первом же удобном случае и бросят в Тауэр как изменника. Вам следует не отлучаться, а, наоборот, укрепить замок и оберегать леди Джудит и ваших дочерей.

На лице Селдена появилось выражение растерянности.

– Но мой долг ланкастерца оказать помощь леди Анне, дочери графа Уорвика!

– Вы и так оказали ее, приютив беглянку, когда Йорки разворошили всю Англию, чтобы отыскать ее. И посему я вынужден отказаться от вашего благородного предложения и рассчитывать лишь на собственные силы. В конце концов, я посланник Эдуарда IV, а леди Анна…

Он взглянул на девушку, потом перевел взгляд на Селдена.

– Вы верный рыцарь, сэр, и я, пожалуй, решусь оставить ее у вас. Вы сможете укрыть ее в Эрингтоне или где-нибудь еще в Оксфордшире, а когда суета поуляжется, переправьте ее в Ирландию, где ее сестра и свояк герцог Кларенс примут девушку под свое покровительство. Я же продолжу путь в одиночестве.

Сэр Саймон кивнул. Но Анна была возмущена. Сама мысль, что ей придется расстаться с Майсгрейвом, привела ее в такое отчаяние, что у нее захватило дух, и какое-то время она не могла вымолвить ни слова. Она заметила, что леди Джудит, оставив кружево, внимательно смотрит на нее. Анна облизнула в один миг пересохшие губы и, повернувшись к Майсгрейву, отчетливо проговорила:

– О нет, сэр Филип! Я ехала с вами от самого Йорка, поеду и дальше. В конце концов, мой отец во Франции, и я должна попасть к нему. Вспомните, ведь именно об этом просил вас епископ Йоркский. И вы дали ему слово рыцаря, сэр!

Голос девушки зазвенел на такой ноте, что некоторые из слуг невольно оглянулись и даже дремавшая у ног Саймона Селдена борзая подняла голову и уставилась на Анну.

Майсгрейв покачал головой.

– Когда мы беседовали с епископом Йоркским в его дворце, я и не подозревал, кто вы, а он не знал, что все откроется и вас станут искать словно иголку в стоге сена. Но если бы благоразумный Джордж Невиль хоть на миг оказался здесь, он ни за что не позволил бы вам ехать дальше. Ведь если я отправлюсь один, то для Йорков я вновь стану всего лишь гонцом. С вами же вместе я буду чересчур уязвим. К тому же, коль скоро мне удастся без шума покинуть Англию, могут решить, что мы отбыли вместе, и тогда сгустившиеся над вами тучи разойдутся сами собой, а сэр Саймон сможет переправить вас в Ирландию.

«Он просто задумал избавиться от меня! – в отчаянии размышляла Анна, не прислушиваясь к голосу рассудка. – Я стала обузой, и он стремится лишь к одному – исполнить долг перед своим королем, доставив письмо отцу! О, если бы только он ведал, что это за письмо!»

Еще в Уорвик-Кастл Анна извлекла послание из тайника и, срезав тонким лезвием печать, прочла написанное рукою венценосца. Поначалу она пришла в ужас, осознав, какое вероломство замышляют Йорки и что ей грозило, если бы она своевременно не скрылась. Ей стало также ясно, что, попади подобное послание в руки отца, он, придя в неистовую ярость, мог выместить ее на посланце Йорков. Чтобы хоть отчасти как-то смягчить ужасное послание, Анна смочила водой самые опасные строки – те, где говорилось о том, как поступят с нею в случае, если Уорвик не поторопится в Англию с повинной. Чернила расплылись – мало ли что могло случиться с письмом за долгую дорогу, – тогда как большая часть послания не пострадала. Затем девушка осторожно запечатала послание, и теперь лишь очень внимательному глазу был заметен тончайший надрез на зеленом воске печати. Тогда же Анна решила, что Майсгрейву не обойтись без ее заступничества перед отцом. И вот теперь Филип собирается оставить ее! Девушка едва сдерживалась, чтобы не закричать, что ей известно ужасное содержание письма. И все же она промолчала, понимая, что Филип никогда не простит ей, что она посягнула на святыню королевской печати, поставив под сомнение его слово рыцаря.

Анна пребывала в отчаянии, понимая, что волей-неволей ей придется уступить и покориться Майсгрейву. Она с мольбой взглянула на леди Джудит.

«Ты должна понять меня! – мысленно воскликнула она. – Ты тоже любишь и не можешь не догадываться, что расстаться с этим человеком для меня худшее из зол!»

И Джудит Селден услышала немой призыв. Отложив пяльцы, она какое-то время размышляла. Анна глядела на нее с надеждой, не слушая доводов Майсгрейва.

– Прошу простить меня, сэр рыцарь, – вдруг проговорила хозяйка Эрингтон-Хауз, – но мне пришла в голову некая мысль.

Она повернулась к супругу:

– Я слышала на днях, что настоятель монастыря Святого Августина собирается по своим делам послать людей в Лондон.

Селден рассеянно взглянул на жену, но тут же сообразил, к чему она клонит.

– Ты думаешь, мы можем довериться ему?

– Да, без сомнения.

И, повернувшись к Майсгрейву, леди Джудит пояснила:

– Наш сосед, аббат Ансельм, приходится родственником настоятелю аббатства Святой Клары в Лондоне. Его люди нередко выполняют поручения своего патрона в столице. Если нам удастся его уговорить, он пошлет в аббатство Святой Клары вас, снабдив при этом своей охранной грамотой, и вы сможете все вместе продолжить путь.

– Да, но преподобный отец Ансельм ничего не делает задаром, – осторожно заметил Селден. – Эта грамота обойдется в кругленькую сумму.

– В какую же?

Рыцарь какое-то время размышлял.

– Аббат Ансельм наверняка кое-что заподозрит. Уж больно громко трубили о вас ищейки Йорков. Думаю, он согласится лишь в том случае, если мы заплатим ему больше, чем обещано за вашу поимку.

– А сколько за нас посулили Йорки?

– Тридцать пять фунтов золотом.

– Сколько?!

Анна и Майсгрейв невольно переглянулись.

– Видимо, герцогу Глостеру очень не терпится вернуть вас под опеку венценосного брата, – пробормотал Филип.

Анна прищурилась на пылавший в камине огонь: «Да и письмо стоит того, чтобы Йорки поволновались. Подумать только, если его содержание станет известно при дворах Европы…»

Сэр Саймон снова заговорил:

– Следует заплатить аббату столько, чтобы у него само собою возникло желание помочь. Но если у вас затруднения со звонкой монетой, я могу сдать в аренду его обители часть своих лугов, на которые отец Ансельм давненько зарится.

Филип Майсгрейв покачал головой:

– Нет, сэр. Я, конечно, молю Бога и его Пречистую Матерь вознаградить вас за безграничное великодушие и благородство, но вы и так уже много сделали для нас. Было бы просто не по-божески вынуждать вас на подобные расходы.

Он встал и, отстегнув от пояса увесистый кошель, протянул его Селдену.

– Здесь пятьдесят фунтов золотом. Это те деньги, что заплатил мне за доставку племянницы во Францию епископ Йоркский. Думаю, этого достаточно.

Саймон Селден встал.

– Я незамедлительно отправляюсь в аббатство Святого Августина. Будем уповать на Бога.

– Но не предаст ли он нас вслед за тем, как получит деньги? – спросил Филип.

– Если аббат Ансельм собственноручно подпишет охранную грамоту, он уже не рискнет донести.

Когда Селден вышел, леди Джудит задумчиво взглянула на Майсгрейва.

– А почему вы решили покинуть Англию, проследовав через Лондон, сэр рыцарь? Не лучше ли связаться с контрабандистами, чтобы они тайно переправили вас через канал?

– Увы, миледи! Я достаточно знаю герцога Глостера, чтобы догадаться, что береговая охрана будет усилена настолько, что даже самые отчаянные из контрабандистов не рискнут выйти в море и благоразумно предпочтут отсидеться в ожидании более спокойных времен. В Лондоне же…

Он поднял руку, разглядывая мерцающий на пальце алмаз.

– Если я покажу этот перстень капитану корабля «Летучий», думаю, мы с ним сможем столковаться.

– Корабль «Летучий»? Господи, да ведь это та великолепная каравелла, которую Эдуард Йорк подарил Элизабет Вудвиль, и…

Она неожиданно умолкла, осторожно покосившись на Анну.

– Именно, – согласился Майсгрейв и вдруг осекся. Сам не зная почему, вдруг смутился и тоже украдкой посмотрел на девушку.

Анна, побледнев как полотно, растерянно глядела на него. Потом коротко выдохнула и отвернулась. После ярких бликов огня в камине длинный зал казался ей утопающим во мраке. Так же темно вдруг стало и на душе девушки.

«Филип и королева… Значит, они продолжают поддерживать отношения, и королева по-прежнему любит его, если оказала ему втайне от супруга такую услугу. Ибо, если бы это не было тайной, вряд ли Майсгрейв так надеялся бы, что сможет скрыться, воспользовавшись каравеллой королевы. Да, нет никаких сомнений! Ведь Элизабет Грэй была невестой Филипа Майсгрейва до того, как стала королевой, так что теперь к его любви добавилось еще и честолюбие. И вот царственная возлюбленная осыпает его милостями!»

До Анны и прежде доходили слухи, что Майсгрейв разбогател, что теперь он в милости у короля. И это кольцо… За время их пути она не раз замечала, что порой он задумчиво смотрит на него, но полагала, что рыцарь всего лишь любуется его блеском. А это… Оказывается, это реликвия тайной любви. Говорят, Элизабет Грэй бела как снег, а глаза ее подобны темной ночи. Ну что ж, в конце концов, ей до этого не должно быть никакого дела!

Глупо было сидеть вот так, отвернувшись от всех, но Анна была не в силах вновь встретиться глазами с Майсгрейвом. Чтобы разрядить неловкую паузу, она принялась гладить прекрасную серебристо-серую борзую. Пес поднял свою узкую морду и пристально глядел на нее янтарными глазами.

– Какая прекрасная собака!..

Голос предательски дрогнул. Анна не выдержала и, резко поднявшись, направилась в глубь зала.

Под ногами шуршал тростник, которым были устланы плиты пола. Вдоль стен догорали факелы, и при их красноватом свете Анна видела расположившиеся тут и там кучки людей. Служанки пряли, воины на широкой скамье у стены чистили оружие. Среди них Анна заметила Фрэнка. В другом углу толпилась молодежь, обступившая Гарри, который, усадив к себе на колени карлицу-шутиху, что-то рассказывал, и вся компания время от времени разражалась хохотом, а карлица, кривляясь и гримасничая по своему обыкновению, визжала и подпрыгивала.

За спиной Анны прошелестело платье хозяйки замка.

– Идемте со мной, миледи. Я уверена, что мой супруг уговорит отца Ансельма. Вам же следует кое-что собрать в дорогу.

Девушка послушно пошла следом. Она ощущала тепло в голосе леди Джудит, и от ее участия становилось немного легче. Когда они занялись делом, леди Джудит неожиданно подняла на девушку глаза и доверительно заговорила:

– Иногда в жизни бывают моменты, когда приходится принимать важные решения. Вскоре и вам предстоит сделать свой выбор, миледи.

– Я не понимаю вас, – надменно произнесла Анна, однако ей стало жутковато. Эта женщина знала о ней все.

– Прошу понять меня правильно, – начала леди Селден. – В ваших жилах течет благородная кровь. Вы созданы для высокого удела, и, видимо, однажды я услышу о вас как о супруге одного из блистательнейших вельмож. Впрочем, может статься, что этого и не случится… – Она улыбнулась. – Простите меня, миледи, но я, хоть и весьма недолго вас знаю, не могу избавиться от ощущения, что Господь сотворил нас в чем-то похожими. И вот что я вам скажу – можно иметь и богатство, и власть, и высокое положение, но оставаться глубоко несчастливой. Однако каждому человеку милостью провидения даруется случай сделать один шаг к счастью. Увы, не каждый об этом знает…

Анна сухо спросила:

– Простите и вы меня, сударыня, но ответьте, разве вам порой не бывает горько оттого, что вы, принцесса из дома графов Суррей, обретаетесь в безвестности в этом… в этом…

Она оборвала себя, опасаясь оскорбить леди Джудит, но та улыбнулась:

– Бывало. И не раз. Но это проходит, как и многое другое. Чаще же я не знаю, как и благодарить Господа за то, что Он укрепил мой дух, когда решалась моя судьба. Ибо нет во всем христианском мире человека, с которым бы я желала поменяться местами…

Помолчав, она добавила:

– Даже с королевой Англии.

Анна вздрогнула, словно пробуждаясь, и неожиданно для самой себя спросила:

– Но разве не мучает вас то, что вы пошли против воли родителей, изменили долгу, что над вами тяготеет проклятие отца?

Теперь пришел черед смутиться Джудит Селден.

– О да… И это самый сложный вопрос, какой вы могли бы задать. Но тогда, когда я бежала с Саймоном, я знала, что совершаю страшный грех и что горькими минутами раскаяния искуплю свою любовь. Но человек ко всему привыкает. И если муки и сомнения порой одолевают меня, я смотрю на лица своих дочерей, на Саймона и думаю о том, как могла бы сложиться моя жизнь с жестоким и грубым Пемброком. Тогда все сомнения тают, как туман под утренним солнцем. Говорят, браки совершаются на небесах. И это поистине так. Я не сомневаюсь, что мой ангел-хранитель вел меня, когда я перед самой свадьбой решилась бежать с безвестным молодым рыцарем…

Поздней ночью, когда в замке погасли все огни, несколько человек собрались во дворе у колодца перед донжоном. Стояла непроницаемая тьма, из крепостных рвов тянуло тинистой гнилью.

– Благослови вас Господь за вашу доброту, – сказала Анна, протягивая сэру Селдену руку.

Рыцарь почтительно поцеловал тонкие пальцы девушки. Анна тепло простилась с леди Джудит и села в седло. Ей предстояло ехать рядом с Гарри, облаченным в рясу и остроконечный монашеский капюшон. На Анне было одеяние провинциального клирика; Майсгрейв и Фрэнк были одеты как простые ратники – в куртки из буйволовой кожи и стальные поножи. Вязаные коричневые оплечья оставляли открытыми лишь лица, на головах поблескивали стальные каски.

Сэр Филип подошел попрощаться с супругами Селден, и Анна слышала, что речь зашла о проводнике, который будет сопровождать их до Лондона. Затем Майсгрейв попросил позаботиться об Оливере, и Анна вздохнула. Вот и еще одним спутником меньше. Но – хвала Всевышнему! – Оливер жив. И хотя Майсгрейв перед отъездом навестил юношу и сказал, что всегда рад принять его в Нейуорте, что станет делать у него в замке калека?

Анна повернулась к Гарри:

– А ну-ка, повтори то, чему я тебя научила.

Гарри елейным голосом нараспев протянул несколько латинских изречений. Усвоил он их моментально, говорил свободно и правильно. Анна усмехнулась:

– Быть тебе монахом, плут!

Гарри засмеялся:

– Настоятелем, не меньше. И желательно в женской обители.

Он был весел, а Анне было не по себе.

Ночь выдалась звездная и сухая. Чтобы не опускать большой подъемный мост, они выехали через калитку у ворот и по узким дощатым мосткам гуськом потянулись на другую сторону рва. Потом донесся скрип петель – мостки тоже подняли. Анна оглянулась. На башне над воротами смутно белело покрывало леди Джудит. Анна помахала ей, а затем тронула повод. Впереди их ждали темный лес, бесконечная ночь и полная опасностей дорога. Девушка взглянула на Майсгрейва, вновь подумав об алмазе королевы на его руке и о той пропасти, что пролегла между нею и рыцарем. В этот миг она невольно позавидовала леди Селден, которая оставалась в кругу близких, рядом с человеком, которого так любила.

24. Лондон

Когда ночь близилась к рассвету, путники достигли предместий столицы. Майсгрейв отпустил проводника, и они остановились у заставы неподалеку от Вестминстера.

Был тот час, когда из окрестных селений в город устремляются крестьяне с тележками, груженными овощами и зеленью, когда сероватый туман еще клубится между строений, а молочницы спешат с посудинами, полными теплого, пенистого молока. Еще молчали птицы, люди зябко поеживались в сырой предрассветной мгле, а массивные кованые ворота не торопили отворять.

Путники спешились, смешавшись с толпой. Анна, поглаживая холку своей лошади, разглядывала высокие кровли Вестминстера, ажурное каменное кружево аббатства. В памяти всплыло, как она, будучи еще ребенком, проезжала здесь с отцом под торжественный звон колоколов и восторженные клики. Разве могла она тогда подумать, что ей придется тайком, переодетой в мужское платье, пробираться в город, в котором так чтили графа Уорвика?

Раздавшийся с башен аббатства удар колокола заставил ее вздрогнуть. Она не могла оторвать глаз от преграждавших дорогу закованных в броню стражников, которые досматривали всех въезжавших в город. Стоявшая рядом с нею торговка с корзиной устриц на голове возмущенно завопила:

– Боже правый! Сколько можно! Им, видно, не терпится показать, что они не даром едят хлеб, чтоб он застрял в их поганых глотках!

И тут же Анна услышала, как она громко сказала, обращаясь к соседке:

– Говорят, ищут какого-то ланкастерца, похитившего из-под самого носа короля знатную леди. Видать, он малый не промах, этот парень, раз его ловят по всей Англии.

Анна переглянулась со своими спутниками. В эту ночь их уже не раз останавливали на дорожных заставах, разглядывая при свете смоляных факелов их охранную грамоту. До сих пор все сходило благополучно.

Гарри держался невозмутимо. Скроив смиренную мину, он приблизился к стражнику, который, обнажив голову, поспешил к нему за благословением. Девушка едва не прыснула, глядя, с какой важностью держится сей мнимый монах, изрекающий высокопарную бессмыслицу на латыни.

– Compone lachrymas,[74] – совершенно ни к месту брякнул Гарри, благословляя стражника, а затем, достав из широкого рукава рясы грамоту аббата Ансельма, протянул ее благословляемому. – Deus vobiscum![75] Я, смиренный монах из обители святого Августина, по приказанию нашего доброго настоятеля следую в Лондон к приору аббатства Святой Клары. Pigiritia mater vitiorum.[76] А со мною наш клирик, писец и двое стражников. Silentio et spera. Amen.[77]

Их беспрепятственно пропустили, и путники, в который раз облегченно вздохнув, двинулись по Чарринг-Кросс.

Когда крытые соломой домики Чарринг-Кросс остались позади, путники двинулись по Стрэнду, одной из красивейших улиц Лондона, по одну сторону которой теснились дома с покатыми кровлями, а по другую – возвышались великолепные особняки знати, окруженные зелеными садами, спускавшимися к самой реке, и имевшие свои собственные причалы. Впереди показались темные кровли Темпл-Бар – ранее жилища рыцарей-тамплиеров, а с начала прошлого века судебного подворья, где учились дети знати и которое представляло собой как бы третий английский университет после Оксфорда и Кембриджа. За Темплом и воротами Ледгейт начинался уже сам город.

Хотя час был ранний, жизнь здесь била ключом. Обитатели чердаков при первых лучах солнца распахивали свои кривые оконца. В прозрачном утреннем воздухе звенели голоса зазывал, приглашавших горожан посетить бани. На перекрестки выползали нищие, хромые, безрукие, брели слепцы с поводырями. Ремесленники отпирали двери мастерских, слышался перестук молотов в кузнях, где уже багровели угли в горнах.

Путники ехали, глазея по сторонам. Анна кое-что помнила о Лондоне со времен своего детства, Майсгрейву же и братьям Гондам, жителям угрюмого малолюдного севера, столица казалась огромной, шумной и великолепной даже в сравнении с Йорком и Линкольном.

Война Роз, принесшая Англии столько бед, не затронула столицу, богатство которой все возрастало. Это был красивый город, обнесенный зубчатыми стенами, с рядами высоких домов, увенчанных островерхими кровлями, с выступающими один над другим этажами, со свинцовыми переплетами окон, с навесными террасами и множеством водосточных желобов, украшенных замысловатыми звериными мордами. В городе располагались и живописные парки, и сады, доступ к Темзе оставался свободным. Но главным украшением столицы было множество церквей: церковь Сент-Мэриле-Боу, Сент-Брайдз, церковь Святого Варфоломея, Саутворкский собор, церковь Святого Клемента Датского – все эти прекрасные храмы несли на себе легкие шпили колоколен, белокаменные узоры и замысловатые розетки; золоченый же шпиль огромного готического собора Святого Павла считался высочайшим в мире. Главные улицы были вымощены галькой из Темзы, а по вечерам освещались фонарями – Лондон был первой из европейских столиц, позволивших себе подобную роскошь.

Англичане тех дней разительно отличались от степенных и рассудительных нынешних обитателей туманного Альбиона. В старой веселой Англии душа человека была распахнута подобно душе ребенка. Никто не скрывал своих страстей, люди громко говорили и громко смеялись, крепко обнимались при встрече и без промедления хватались за меч в ответ на оскорбление. Улицы напоминали ярмарку, а сам город шумел так, что, обращаясь к собеседнику, приходилось кричать во весь голос. Вопли глашатаев, продавцов всяческой снеди, ржание лошадей, грохот тяжелых телег, рев ослов, визг собак… Тележки зеленщиков загромождали улицы, разносчики с корзинами на головах расталкивали прохожих, не обращая внимания на летящую им вслед ругань, нарядные горожанки глазели на разложенный на лотках товар, тут же бродячие актеры устраивали представления. Стены домов подпирали размалеванные уличные девки, уже с утра вышедшие на промысел, калеки и нищие, клянча милостыню, бросались прямо под копыта лошадей, с заунывным пением двигались церковные процессии, и над всей этой толчеей на площадях раскачивались вздутые трупы висельников – мужчин, женщин, порой даже детей.

Но Анне и братьям Гондам были привычны подобные зрелища. Куда больше внимания они обращали на лавки, пестрящие товарами, свезенными сюда со всех концов света: здесь были и заморские вина, и дорогое оружие, тончайшие шелка, парча, золотые галуны. Прилавки ювелиров мерцали блеском золота и драгоценных каменьев, вокруг лавок с перцем, имбирем и прочими пряностями витал пряный аромат, а когда они проезжали шорные ряды и склады конской сбруи, в нос ударял резкий запах сыромятной кожи.

Неожиданно дома расступились и открылась ширь темноводной Темзы, через которую тянулся знаменитый Лондонский мост – чудо, поражавшее приезжих. Мост этот был настоящей улицей на воде, основание его подпирали двенадцать арок, под которыми скользили парусники и гребные лодки. Дома стояли в два ряда, нависая над рекою, а между ними располагалась оживленная проезжая часть.

– Пуп Вельзевула! – невольно вскричал Гарри, забыв на миг о своей роли. – Вот это диво! И как все это не свалится в реку? Пусть я буду брюхат, как папа, если мне поверят в Нейуорте, что я видел все это собственными глазами!

Фрэнк толкнул брата локтем, понуждая утихомириться. Анна оглянулась на Филипа, но тот не отрываясь смотрел на страшное украшение Лондонского моста – пару насаженных на пики окровавленных человеческих голов с оскаленными зубами и пустыми глазницами. Поймав взгляд девушки, Филип кивнул в их сторону:

– Видимо, герцог Глостер уже вершит правосудие. Не поручусь, что вскоре и моя голова не окажется по соседству.

Анна побледнела и, когда неподалеку раздались звуки фанфар и появились всадники в ливреях дома Глостера, едва сдержала желание пришпорить лошадь.

Тем временем несколько герольдов, протрубив, остановились на людном перекрестке. Вокруг них сразу собралась толпа. Когда гомон стих, один из герольдов развернул свиток и зачитал указ герцога Глостера, в котором объявлялась награда тому, кто поможет властям схватить или укажет, где находится опасный государственный преступник, ярый ланкастерец Филип Майсгрейв, дерзко похитивший из-под опеки короля Эдуарда несовершеннолетнюю дочь графа Уорвика Анну Невиль. О миссии Майсгрейва, о письме к Ричарду Невилю не было произнесено ни слова, зато приводились описания внешности Анны, самого рыцаря и их спутников. Девушка невольно съежилась и поглубже надвинула на глаза шляпу, когда герольд зачитывал эти строки. Филип же сидел в седле как ни в чем не бывало, с бесстрастным лицом взирая на глашатаев.

Неожиданно Анне стало весело, а сама ситуация показалась даже забавной. Их ловят во всех портах Англии, по всем графствам, а они находятся прямо перед резиденцией Глостера и выслушивают его грозные повеления. Вся эта толпа и напыщенные герольды могут видеть их, но им и в голову не приходит, кто они на самом деле. В конце концов, она даже улыбнулась прямо в лицо сворачивавшему свой пергамент герольду.

Толпа начала расходиться. Слышны были голоса горожан:

– Уже который день они трубят об этом Майсгрейве на всех перекрестках, а награда за его голову все растет. Сорок фунтов чистого английского золота! Целое состояние!

– Да уж, куманек! И было ведь уже, что указывали на каких-то похожих путников, но всякий раз оказывалось, что не те.

– Я бы и сам указал, кабы встретил.

– Ужели бы ты, кум Джонатан, решился предать дочку славного Уорвика? Нет, я бы такого греха не взял на душу.

– Греха? Сказал тоже! Доброе дело для девицы, которая, видать, совсем ошалела, коли разъезжает в одежде стрелка, что вовсе не подобает знатной леди, да и грешно.

Анна невольно закусила губу и отвернулась. Но по другую сторону две почтенные горожанки в высоких рогатых чепцах судачили о том же:

– Святые угодники! Со дня Святой Ирины только и разговору, что об этом похищении. Будто тому рыцарю с графской дочкой некуда деваться, кроме как в Лондон. Что ж он, последний дурень, чтобы решиться на такое?

Гарри Гонд весело покосился на Майсгрейва:

– Простите, сэр, но, ей-богу, эти дамы высказываются о вас отнюдь не лестно.

– Ты бы поменьше развешивал уши, а поискал бы на мосту таверну «Золотая Чаша».

Фрэнк слегка тронул Майсгрейва за локоть:

– По-моему, это она, сэр.

И он указал на видневшуюся над входом в большой деревянный дом вывеску в виде чаши, покрытой церковной позолотой.

Путники спешились. Оборванный мальчик-слуга принял у них лошадей и отвел их в конюшню, а сами они, пригнувшись, вступили в полутемное обширное помещение, сотрясавшееся от буйных возгласов и смеха. В воздухе витал запах жареного мяса, пол был обильно усыпан опилками. Вдоль грубо выбеленных стен чадили светильники, отбрасывая красноватые отблески на лица пировавших за длинными столами. Здесь были корабельщики и торговцы, наемники в кольчугах и портовые грузчики, подмастерья в кожаных передниках и нищенствующие монахи. Все они ели и пили из глиняной посуды. Две служанки в мятых юбках прислуживали им, порой плюхаясь к кому-нибудь на колени и любезничая. Под почерневшим от копоти потолком на блоках висели кольца колбас и связки лука. Хозяин, краснолицый круглый человечек, поспешил навстречу вновь прибывшим.

– Что угодно господам?

– Говорят, здесь можно встретить капитана Джефриса по прозвищу Пес…

– Капитана Джефриса? Да, он наш завсегдатай. Однако, добрые господа, боюсь, сегодня он появится здесь только к вечеру. Моряки увели его лишь недавно: он отяжелел от вина и должен проспаться.

На лице Майсгрейва отразилось разочарование, и хозяин, заметив это, угодливо предложил:

– Вы можете подождать его здесь. У меня есть комната для отдыха, в котором, судя по вашей запыленной одежде, вы изрядно нуждаетесь. Вам подадут весьма неплохое жаркое: я добрый христианин и чту пост, однако постояльцы обычно предпочитают мясо рыбе. А кухарка у меня такая, что даже знатные лорды не брезгуют «Золотой Чашей». Клянусь Святым Марком и Святой Гризельдой, всякий скажет, что мое заведение лучшее на Лондонском мосту!

Майсгрейв не возражал, и они расположились за одним из столов подальше от чадящего очага. Рыцарь сбросил вязаный капюшон, плотно облегавший голову, встряхнул кудрями, и Анна увидела, как растрепанная молодая служанка улыбнулась ему, а когда неспешно удалялась, покачивая бедрами, послала призывный взгляд рыцарю. Анну взбесила такая фамильярность, но, заметив, что Филип наблюдает за ней, предпочла промолчать. Жаркое, что им подали, действительно оказалось превосходным. Анна принялась было за еду, но неожиданно остановилась, прислушиваясь к разговору за соседним столом.

– В Лондоне при Йорках куда как худо, – толковал высокий крепкий мужчина с живыми темными глазами и перебитым носом. – Народ стал недоверчив, каждый готов вцепиться в любого. А все потому, что нелегко прожить. Королевские поборы давят все тяжелее, да еще неурожай и холодная зима сделали свое дело. Цены взлетели, подвоз стал плох. Без твердой королевской руки развелось столько разбойников, что никто не решается ехать с товаром в Лондон. А ведь еще недавно, когда всем заправлял славный граф Уорвик, мы ухитрялись жить по-божески. Сам я каменщик и за день получал в те времена до десяти пенсов. Тогда никто не кричал о войне, горожане строились, и работы хватало. Однажды великий Делатель Королей, когда мы работали в Вестминстере, даже похвалил меня за усердие и сунул несколько тяжелых ноблей. Увы, кто бы мог подумать, что Ричард Невиль станет первым врагом Эдуарда Йорка! Ставлю голову против двадцати пенни, что, когда он ступит на мостовую Лондона, его примут здесь словно нового мессию, ибо никогда здесь не жили так хорошо, как при нем.

– Клянусь Бахусом, ты прав, друг Перкен! – заметил, оторвавшись от кружки с элем, молодой клерк с прилизанными волосами, спускавшимися до бровей. – Я помню те пиры, которые он закатывал во дворце Савой. Столы ломились от яств, и кое-что перепадало и нам – бедному люду. А кто подобно мне имел знакомства в его доме, получал там столько мяса, сколько мог унести на длинном кинжале.

Трактирщик, топтавшийся все это время подле их стола, опустился на скамью и со вздохом добавил:

– И я благословлял сэра Ричарда, ибо его щедрость не знала границ. Когда он жил в Лондоне, ежедневно к его столу закалывали семь быков, и все таверны были полны их мясом. Граф был великодушен и прост. Он любил прогуляться по Лондону пешком, и горожане приветствовали его почтительнее, нежели короля Генриха или же красавчика Эдуарда Йорка.

Сидевший тут же низкорослый лодочник с круглым безбровым лицом поведал, как однажды он перевозил графа через Темзу и тот беспрестанно торопил его.

– Мой ялик был стар и двигался медленно. Однако, желая угодить Уорвику, я греб изо всех сил. И надо же было такому случиться, что когда я причаливал, то случайно ударил веслом о камни и поломал его. Но граф, выходя из лодки, сказал мне: «Ты постарался ради меня, дружок. А то, что весло сломалось, – не беда. Возьми, купи себе новое». И бросил мне кошель, полный новеньких серебряных шиллингов. С той поры я зажил припеваючи. Какое там весло!.. Я смог починить свой дом, купить жене и детям обновки и даже арендовать в районе Уаплинга клочок земли под огород. И на новую лодку мне хватило, я назвал ее «Ласточка Уорвика». Быстрее ее вы не найдете на всей Темзе.

У каждого было что вспомнить. Говорили о том, как граф любил зайти выпить кружку эля в простецкий кабачок, как он посещал народные гулянья и дрался на кулачках с лучшими бойцами, как однажды, когда на лондонской верфи при нем убило бревном рабочего, он устроил судьбу матери и сестры погибшего. В их словах звучали любовь и преданность.

Анна Невиль, забыв обо всем на свете, жадно вслушивалась в речи этих людей. И хотя они были всего лишь чернью, простыми горожанами, она невольно проникалась гордостью за отца, ибо все эти люди были сама Англия – земля, которая с нетерпением ждала своего любимца.

– Почему вы не едите, миледи? – раздался рядом голос Гарри. – Смотрите, ваше жаркое совсем остыло.

Анна очнулась. Она обнаружила, что ее спутники давно покончили с едой и теперь она одна задерживает их за столом. Девушка принялась торопливо поглощать пищу.

Тем временем Филип поднялся и негромко сказал:

– Пойду взгляну, какой здесь уход за лошадьми.

Он направился к выходу. Но едва он коснулся дверного кольца, как дверь распахнулась и в проеме показались несколько расфранченных вельмож. Филип, памятуя, что он в одежде простого ратника, посторонился, пропуская их. Двое из вновь прибывших прошли мимо, даже не посмотрев в его сторону. Когда же в дверь протиснулся третий, Филип невольно попятился. Анна также узнала вошедшего и похолодела.

Продолговатое пухлое лицо с детской ямочкой на подбородке, самодовольная улыбка, которая немедленно испарилась, едва он разглядел отступившего перед ним ратника. Это был собственной персоной Лайонел Уэстфол – шериф города Ноттингема, которого какие-то дела занесли в Лондон.

– Гром и молния! – вскричал он. – Скорее сюда! Хватайте его! Это…

Он не успел закончить, так как Филип с размаху нанес ему удар кулаком в челюсть. Шериф рухнул, продолжая вопить:

– Держите его! Это преступник! Ведь это же Майс…

Быстрее молнии Филип выхватил из-за пояса кинжал и, прежде чем кто-либо успел опомниться, всадил его в горло шерифа, захлебнувшегося кровью. Уэстфол засучил ногами и затих.

Тотчас явившиеся с шерифом рыцари схватились за мечи.

– Смерть убийце благородного Лайонела Уэстфола! Держите его! – вскричали они, ибо Майсгрейв, переступив через поверженное тело, выбежал из таверны. Оба вельможи бросились за ним. Гарри, перескочив через стол и высвобождая из-под рясы меч, метнулся за ними, следом поспешил Фрэнк. Последней выбежала Анна.

На улице уже звенели, сшибаясь, мечи. Оказалось, что знатные господа, решившие посетить таверну на Лондонском мосту, прибыли в сопровождении вооруженного эскорта, и теперь Майсгрейв и братья Гонды сражались, окруженные со всех сторон закованными в латы ратниками. Раздавались громкие крики:

– Хватайте убийцу ноттингемского шерифа!

В какой-то момент Анне показалось, что все погибло. Но уже в следующий миг в ее голове родился дерзкий план.

Опрометью вбежав в таверну, она крикнула:

– Эй, вы! Все, кто так похвалялся своей преданностью Уорвику! Там, на улице, убивают верных слуг графа, и я, его дочь Анна, взываю к вам и молю о помощи! Помогите, и мой отец щедро вознаградит каждого из вас, едва только вступит в Лондон!

Ее голос звенел. В таверне, где только что стоял неимоверный гам, воцарилась гробовая тишина. Завсегдатаи сидели, выпучив глаза и разинув рты. Никто не двинулся с места.

– Ну же! – Анна топнула ногой. – На мосту убивают людей Уорвика! Я, Анна Невиль, говорю вам, что, если вы не поможете им, их убьют, меня же выдадут Глостеру. И тогда Йорки, сделав меня заложницей, станут диктовать свои условия Делателю Королей.

Сидевший ближе всех к Анне каменщик с перебитым носом судорожно сглотнул и томительно медленно проговорил:

– А ведь лопни моя селезенка, если этот мальчик не Анна Невиль. Она похожа на Уорвика, и у нее такие же, как у всех Невилей, зеленые кошачьи глаза.

Внезапно вскочив, он крикнул:

– А ну за мной все, кто из вас добрый христианин и не болтает попусту языком!

Тотчас добрая половина посетителей харчевни с шумом выскочила из-за столов и заспешила на улицу. Анна, до последней секунды сомневавшаяся в успехе, выбежала вслед за ними.

Лондонский люд всегда охоч до любых стычек – на мечах ли, на палках или кулачках. Поэтому завсегдатаи таверны, кто с оружием, а кто с первым, что подвернулось под руку, решительно потеснили нападающих.

Филип Майсгрейв, оказавшись в стороне от сражающихся, бессильно прислонился к стене. Его лицо было залито кровью. Кровь пятнами проступила и на груди.

Анна кинулась к нему:

– Вы ранены, сэр Филип?

– Кажется, не смертельно.

Он отер струящуюся из рассеченного надбровья кровь и улыбнулся девушке:

– Вы истинная дочь своего отца, леди Анна. Смотрите, как скоро вы сумели сплотить целую толпу.

Подошел прихрамывая Фрэнк. Его правая нога была в кровоподтеках, при каждом шаге кровь хлюпала и в сапоге. Один лишь Гарри оставался цел и невредим. Словно обретя второе дыхание, когда явилось подкрепление, он носился в гуще сражающихся в развевающейся рясе и островерхом капюшоне, ловко орудуя мечом и крича во весь голос:

– Коли, руби их, дети мои! Клянусь, все вы сегодня получите отпущение грехов. Примите благословение! Pigiritia mater vitiorum![78] Не робейте, пускайте этим крысам кровь! Ату их! Ату!

Все утопало в лязге мечей и воплях. Дерущиеся топтали тела павших, испуганно визжали женщины. Бойцы оступались на скользкой от крови мостовой. Зеваки из окон верхних этажей азартно подзадоривали обе стороны.

Филип снова смахнул стекавшую в глаза кровь.

– Пора уходить. Не ровен час явится стража.

И едва ли не в тот же миг раздались громкие испуганные крики:

– Лучники! Королевские лучники!

Со стороны Тауэра верхом на сытых конях пробивался сквозь толпу большой отряд стражи, разгоняя люд пиками и бичами. Побоище тотчас прекратилось, сторонники Уорвика бросились врассыпную.

Возле Анны и Майсгрейва оказался каменщик Перкен.

– Если хотите спастись, следуйте за мной.

Он повлек их в таверну «Золотая Чаша», но Фрэнк мешкал.

– Там остался Гарри, – проговорил он, указывая на отбивавшегося от окруживших его лучников брата.

– Гарри! – звонко крикнула Анна, стараясь привлечь его внимание.

– Нужно торопиться! – беспокоился Перкен. – Дорог каждый миг.

Но они все еще медлили, хотя и видели, что Гарри и еще нескольким завсегдатаям таверны не вырваться. Неожиданно рядом с Анной и Майсгрейвом оказался конный лучник. Заметив вооруженных людей, он замахнулся на них короткой пикой, однако Филип отбил его выпад, а Перкен сумел оглушить всадника дубинкой. Тот зашатался и тяжело сполз с седла.

– Скорее, или, клянусь небом, нам всем конец!

Он повел их за собой через опустевший зал таверны, где метался перепуганный хозяин, твердивший, что теперь его заведение наверняка снесут, а его самого вздернут. Когда Перкен с беглецами возникли перед ним, он лишь отчаянно замахал руками. Каменщик молча повел их через боковой ход к небольшому окошку, выходящему на реку, из тех, через какие принято было выплескивать помои. Из окошка спускалась узкая веревочная лестница, внизу на волнах покачивалась лодка, которой правил маленький безбровый лодочник, еще недавно повествовавший о щедротах графа Уорвика.

– Скорей, скорей! – торопил он. – Пока в этом столпотворении вас хватятся, мы будем уже далеко.

Рывками налегая на весла, он провел лодку под гудевшим вверху над головой Лондонским мостом и, мощно загребая, направился на середину реки. В его небольшом крепком теле таилась недюжинная сила, и, хотя ялик его был перегружен, лодочник даже ухитрялся шутить:

– Не волнуйтесь, леди. «Ласточка Уорвика» не может не послужить как следует его дочери.

– А куда вы собираетесь нас доставить? – спросил Майсгрейв.

Перкен и лодочник переглянулись.

– Видите ли, господа, – нерешительно начал лодочник, – будет лучше всего, если мы отвезем вас в Уайтфрайерс.

– Уайтфрайерс? – спросила Анна. – Это, кажется, монастырь?

– Да, монастырь. Но так называют еще и квартал, что тянется от монастыря до самого Темпла. Уайтфрайерс, или же, как говорится в простонародье, – Эльзас.

Анна нахмурилась:

– Но ведь, насколько я знаю, это место, где квартирует всякий сброд – головорезы, разбойники и воры?

– Увы, это правда, леди. Конечно, Уайтфрайерс – не самое подходящее место для дочери Делателя Королей, однако вы забываете, что уже двести лет это место обладает привилегией предоставлять убежище тем, кто скрывается от властей. К тому же, если станет известно, что на Лондонском мосту видели Анну Невиль – а слух об этом разлетится незамедлительно, – вас начнут искать по всему городу, но в Эльзас сунутся в последнюю очередь.

Анна была вынуждена согласиться. Ей вдруг стало тревожно. Ведь она, как никто из спутников, понимала, до какой степени Глостер напуган тем, что и письмо, и Анна следуют вместе, и поэтому пойдет на все, чтобы схватить их.

Она подняла голову. Фрэнк Гонд напряженно вглядывался в удаляющийся Лондонский мост. Он молчал, но тревога за участь брата ясно читалась на его лице.

– Что сделают с теми, кого схватили сегодня? – спросила девушка у Перкена. – Там остался наш человек, и мы беспокоимся за него.

Каменщик пожал могучими плечами:

– Кого не убьют на месте, бросят в Ньюгейт или в Саутворкскую тюрьму. Думаю, всех их ждет петля.

Анна сникла. Ей казалось невероятным, что Гарри, такой веселый, ловкий и сильный, мог так неосторожно угодить в ловушку.

– Не верю, – сказала она. – Гарри хитрый, сообразительный и прекрасный воин. Он не даст так просто расправиться с собой.

– Ваши слова да услышит Господь! – пробормотал Фрэнк. – А я буду молить небо, чтобы оно даровало спасение брату. Если же дело повернется худо…

Глаза его сверкнули, и он сжал рукоять меча. Фрэнк был очень бледен. Его ногу выше колена покрывала корка подсыхающей крови, и тяжелые капли нет-нет да и падали на дно лодки.

Филип негромко заговорил с лодочником и Перкеном-каменщиком:

– Вы оказали нам неоценимую услугу, придя на помощь. Могу ли я и в дальнейшем рассчитывать на вас? Если вы согласны, я щедро заплачу.

– О, благородный господин, – рассмеялся лодочник, – помочь леди Анне и вам – для нас уже награда. Пусть только она поведает графу при встрече, как верно служат ему Джек Билл, лодочник с Темзы, и каменщик Перкен Гейл.

Между тем лодка причалила к низкой дощатой пристани. Три или четыре прачки, стоя на коленях у воды, полоскали белье. Они с любопытством поглядели на высадившихся из лодки и, не оставляя работы, принялись судачить о том, что опять какие-то бедолаги ищут приюта в здешних краях.

Лодочник остался в ялике, а остальные вслед за каменщиком двинулись в глубь Уайтфрайерса. Почти от самой воды начинался лабиринт трущоб. Небо едва виднелось между кровлями деревянных домишек, покосившихся и непрочных, порой настоящих лачуг, слепленных из бог весть какого мусора. Эльзас – пристанище нищих, проституток и преступников – разительно отличался от остального Лондона. Это стало ясно, едва только они углубились в одну из тесных как щели улочек. Ветхие этажи домов нависали над головами. Приходилось брести по лужам нечистот. Вокруг валялись трупы собак, хрюкая, бродили тощие свиньи. Запах был ужасен – гниющие кости, протухшая рыба, торфяная зола. Воздух гудел от множества мух. Когда задувал сырой, отдающий водорослями ветер с Темзы, он казался почти благоухающим. Анна не могла скрыть брезгливости, и шедший рядом каменщик заметил это.

– Что поделаешь, миледи, это вовсе не райский уголок. Однако, ставлю голову против десяти пенни, здесь вас не сразу примутся искать, ибо кому придет в голову, что принцесса из дома Невилей нашла пристанище у воров. А если и смекнут, то с наступлением ночи вы все равно будете здесь в полной безопасности, ибо отсыпающиеся головорезы выйдут на промысел, и тогда ни один служителъ закона не посмеет сюда сунуть нос.

Анне бросилось в глаза, что улицы, по которым они идут, почти пустынны. Лишь порой словно тени мелькали какие-то женщины в отрепьях да бегали среди отбросов неугомонные дети. Одна мысль, что к ночи все преступное население Уайтфрайерса выплеснется из щелей и потайных каморок, приводила ее в дрожь.

– Скажи, добрый человек, а нам самим разве не следует опасаться этих прислужников ночи?

– Что вы, ваша милость, с такой-то охраной… – Перкен кивнул в сторону Майсгрейва. – К тому же я отведу вас в надежное место. Там вас укроют и в случае чего скажут, что вы от меня. А я, хоть в этом и зазорно признаваться, довольно известная здесь персона. С тех пор как меня исключили из гильдии каменщиков Лондона за дебош, я стал здесь своим.

Прыгая с камня на камень, они перебрались через глубокую лужу и проникли в узкую дверь ветхого деревянного дома. В сенях было темно, но Перкен уверенно двинулся вперед, нащупал перила лестницы и крикнул:

– Эй, Дороти, чертова кукла! Где ты шляешься? Встречай гостей!

Послышался скрип деревянных ступеней, затем в нос ударил резкий запах пота. Держа в руке лампу, показалась огромного роста женщина с нечесаными, свисающими на лицо волосами. Она была в некогда светлой, но теперь безнадежно замызганной одежде и казалась в сумерках просто необъятной. Ее тяжелые как гири груди покоились на пухлом животе, лицо обезображивал глубокий бугристый шрам, тянувшийся от виска через пустую глазницу и переносье к противоположной скуле.

Узнав Перкена, она заулыбалась, а он, небрежно потрепав ее по подбородку, о чем-то заговорил с ней вполголоса. Она слушала внимательно, порой изумленно поглядывая на стоявших у двери гостей, потом наконец кивнула. Перкен сказал:

– Это Дороти Одноглазая. Ее хорошо знают здесь, так как она умеет не только гнать отменную водку, но и кое-что еще. К тому же она сдает комнаты постояльцам. Вы можете остаться здесь. По крайней мере под этим кровом вы будете в безопасности.

Майсгрейв молча протянул женщине шиллинг. Перкен сокрушенно выругался, добавив, что и десятой доли этих денег с лихвой хватило бы, чтобы заплатить за подобную конуру. Затем Дороти провела их темным коридором в крохотную комнатушку на втором этаже. Она улыбалась и кланялась, но, когда наконец-то удалилась, Анна испытала облегчение, хотя запах немытой плоти еще долго держался в воздухе. Перкен Гейл тоже собрался уходить, сказав, что Джек ждет его в лодке, но Майсгрейв остановил его:

– Я упоминал, что нам еще понадобятся ваши услуги.

– Все, что прикажете, сэр рыцарь.

– Во-первых, я бы хотел, чтобы вы как можно скорее разузнали о судьбе нашего человека, захваченного на Лондонском мосту. Во-вторых, я просил бы позаботиться о наших лошадях, оставшихся в конюшне «Золотой Чаши».

– О, сэр, пусть уж они там и остаются. Ведь «Золотая Чаша» неплохая гостиница, и у них не будет недостатка ни в корме, ни в уходе.

– Хорошо. И еще одна просьба…

Он поморщился, приложив руку к окровавленной груди, но превозмог боль и продолжил:

– Нам нужно повидаться с капитаном Джефрисом, которого иногда называют Псом.

Перкен задумчиво почесал затылок.

– Пса-то я знаю где найти. Но, сэр, с тех пор как он стал капитаном каравеллы «Летучий», так возгордился, что его навряд ли удастся соблазнить прогулкой в Уайтфрайерс. К тому же Джефрис – верный слуга Эдуарда и королевы Элизабет, которые осыпали его милостями. Я думаю, вам не стоит иметь с ним дела.

Филип какое-то мгновение размышлял, а затем снял с пальца кольцо королевы и протянул его каменщику.

– Вы доказали свою преданность, и я не побоюсь доверить вам этот алмаз, по крайней мере другого выхода у меня нет. Покажите его капитану и скажите, что податель сего ждет его в Эльзасе. Посмотрим, что из этого выйдет.

Когда Перкен удалился, Фрэнк сердито пробурчал:

– Доверить такое сокровище первому встречному бродяге с перебитым носом, который к тому же свой человек среди воров Эльзаса… Да он сбежит с ним при первой возможности.

– Все может быть, – согласился Майсгрейв. – Однако, как я уже сказал, у нас нет иного выхода. Нам надо покинуть Лондон, и как можно скорее. Рыскать же по городу, высматривая этого Джефриса, мы не можем.

У него опять вырвался невольный стон, и он начал расшнуровывать потемневшую от крови куртку.

«Их надо немедленно перевязать, – подумала Анна. – И Филипа, и Фрэнка. Фрэнк уже бледен как снег, и кровь никак не останавливается».

Распахнув дверь, девушка во весь голос позвала:

– Эй, Дороти! Где тебя носит? Тебе заплатили серебряный шиллинг за твою конуру, так что будь добра поспешить, когда тебя зовут.

О приближении хозяйки возвестило шарканье подошв в коридоре. Эта женщина вызывала у Анны отвращение, но сейчас она не могла обойтись без нее. Когда Дороти появилась, девушка приказала ей поскорее раздобыть где угодно полотна, корпии и горячей воды.

– И чтобы все было чистым и новым! – внушительно добавила она, разглядывая засаленную одежду хозяйки.

Однако Дороти Одноглазая была куда сообразительнее, чем казалось, и вскоре возвратилась со всем необходимым.

Осторожно сняв с Филипа рубаху, Анна промыла рану. Она была неглубока, однако кожа вдоль ребер оказалась сильно рассеченной. Хуже было другое. Открылась едва начавшая зарубцовываться рана, полученная, когда рыцарь бился без доспехов. Анна старалась едва касаться кожи, чтобы не причинять раненому боль. Затем перевязала ему голову. Девушка была серьезна и сосредоточенна, ее лицо порой оказывалось совсем близко от лица рыцаря, и тот поглядывал на нее с нежностью и теплотой.

«Она еще совсем дитя. Щеки как персики и такие славные веснушки на носу. А как забавно Анна закусывает нижнюю губку от усердия».

Он вдруг поймал себя на том, что его неудержимо влечет этот нежный пунцовый рот. Но мысль эта показалась ему кощунственной. Ведь это дочь Невиля, которая лишь волею случая оказалась вровень с ним и которой уготована куда более высокая участь, чем ему, незнатному воину. Майсгрейв нахмурился, злясь на себя.

Анна участливо склонилась к нему:

– Я сделала больно?

Какой голос! Как близко ее лицо…

– О нет, миледи. Мне даже приятны ваши прикосновения…

Он прикусил язык, но заметил, что, несмотря на вмиг полыхнувший румянец, она не смогла сдержать улыбки. И тут же, смутившись, поспешила отойти к Фрэнку.

Фрэнк отбивался, отстранял ее руки, смущенно твердя, что негоже такой знатной девице возиться с ногой простого солдата. Кончилось тем, что Анна прикрикнула на него, назвав безмозглым дурнем, и заявила, что, если без промедления не сделать перевязку, он истечет кровью или, того хуже, в рану попадет грязь и начнется горячка. Фрэнк покорился. Рана оказалась глубокой, мышцы были разорваны почти до кости. Анне пришлось повозиться, пока она наконец смогла промыть и обработать рану, а затем наложить сверху шов. Когда же она выпрямилась, то почувствовала, что необычайно устала. Казалось, прошла целая вечность с той минуты, когда она пробудилась в Эрингтонском замке, глядя на улыбающуюся Джудит Селден.

Пошатываясь, она как сомнамбула прошла мимо Филипа туда, где между ларем и бревенчатой, изъеденной сыростью стеной лежал узкий, набитый соломой тюфяк. Забыв обо всех опасностях, Анна с блаженством опустилась на него. Теперь только спать, спать…

25. Дорога на Грэйс-Таррок

Какой-то шум, крики, пение тревожили ее во сне, но не будили. Она хмурилась, ворочалась с боку на бок, натягивая на голову плащ. Наконец пронзительный женский визг заставил Анну очнуться. Она открыла глаза и прислушалась. Визг, что разбудил ее, перешел в бешеный хохот. Что-то выкрикивали хриплые мужские голоса. Потом долетела песня:

Ах, Господи Иисусе,

Будь милостив к рабу!

Пусть ляжет со мной Люси,

Я ж больше не могу!..

Пускай не будет букой,

Ведь я же заплачу!

И пусть раскинет ножки,

Я так ее хочу!..

Снова гомон, смех, взвизги. Анна сразу вспомнила, что она в Уайтфрайерсе, и сейчас здесь, видимо, самое веселое и опасное время. Она приподнялась и огляделась.

При свете чадящей лампы она увидела Майсгрейва, Фрэнка и еще какого-то человека в другом конце комнаты. Не обращая внимания на долетавший с улицы шум, они о чем-то негромко беседовали. Анна прислушалась.

– …Ни из какого иного порта мы не сможем выбраться, и вся наша надежда на каравеллу «Летучий» и вашу покорность воле королевы, – говорил Майсгрейв.

Сидевший перед рыцарем мужчина молча вертел в руках перстень королевы Элизабет, красиво отсвечивающий при красноватом свете лампы. Наконец он поднял голову. Анна даже затаила дыхание, до того этот человек показался ей безобразным. У него была неимоверно узкая и длинная щучья челюсть, выдававшаяся вперед, а шишковатый лоб был сильно скошен назад. Вздернутый нос с крупными ноздрями, огромный, но почти безгубый рот – всеми чертами лица этот человек поразительно походил на борзую, но если собак Анна считала красивыми, то это лицо вызывало в ней дрожь отвращения и страха. Зачесанные назад волосы образовывали на лбу человека две глубокие залысины, отчего сходство с мордой животного усиливалось. Когда капитан заговорил, девушка была удивлена, услышав обычную человеческую речь, а не рычание и лай.

– Королева Элизабет – моя добрая повелительница, и именно ей я обязан тем, что стал капитаном одного из лучших кораблей, что стоят в Лондонском порту. Ведь «Летучий» – это быстроходная каравелла в 250 тонн водоизмещением, с отличной оснасткой и тремя крепкими мачтами. При полной парусности и хорошем ветре она развивает до пятнадцати узлов. Видели бы вы эту красавицу – узкую, изящную, с приподнятым носом, низкой кормой и узким форштевнем, украшенным двумя вызолоченными крыльями, словно распахнутыми в стремительном полете! Это из-за них и еще из-за легкого хода корабль назван «Летучим».

– Зачем вы все это говорите?

Капитан Пес снова покосился на перстень.

– Затем, что мне не ясна причина, побудившая мою королеву отдать такой корабль для нужд врагов Йоркского дома.

– Я никогда не был врагом Йорков!

Капитан Пес усмехнулся, и Анна невольно прикрыла глаза, не в силах видеть его желтые клыки.

– Я догадываюсь, что вы верный рыцарь, сэр, и только ради забавы похитили Анну Невиль. Я также понимаю, что ежели Ричарду Горбуну станет известно, что я оказал вам помощь, то я узнаю всю обходительность палачей герцога и, клянусь Господом, вряд ли стану усердно скрывать, что всего лишь подчинился воле королевы.

– Но вы погубите доброе имя своей государыни!

– Увы! Конечно, опрометчиво поступили ее величество, помогая вам, но еще опрометчивее было совать мою шею в петлю ради ее особого расположения к вам, сэр рыцарь.

– Пес, как смеешь ты так говорить о королеве!

– Ха! Меня прозвали Псом еще в детстве, и всегда я был изгоем из-за своей собачьей морды. За всю мою жизнь одна лишь Элизабет Грэй была добра и великодушна к несчастному уроду. Когда она заметила меня, я уже считался неплохим шкипером, но девушки в ужасе шарахались от меня, и даже шлюхи отдавались мне в полном мраке, чтобы не видеть моего лица. Лишь королева проявила ко мне сострадание. Она стояла слишком высоко, чтобы пугаться моей внешности, и, когда я вывел ее корабль из шторма у Портлендских скал, она настояла, чтобы именно я стал капитаном «Летучего», и назначила мне жалованье из королевской казны в размере десяти марок. Но говорю вам: если меня поджарят палачи Глостера, я не сумею молчать.

За окном опять послышался шум – сначала пение, а через минуту чьи-то отчаянные вопли, молящие о помощи. Анна невольно поежилась. Эти крики пугали ее, но и разговор Майсгрейва с Псом посеял тревогу. На карту было поставлено все. Если этот капитан откажет им или Майсгрейв передумает, не решившись рисковать добрым именем королевы, тогда… О Господи, что же тогда?

Майсгрейв молчал.

И тут вмешался Фрэнк:

– А разве непременно станет известно, что именно вы помогли нам бежать из Англии?

– Нет. Мне разрешено, когда у моих государей нет охоты пользоваться кораблем, заниматься торговлей при условии внесения определенного процента прибыли в казну. Я имею лицензию на вывоз шерсти во Фландрию и Геннегау. Сейчас трюмы «Летучего» полны, и все знают, что со дня на день я могу покинуть Лондон. Поэтому мое скорое отплытие никого не удивит. К тому же герцог Глостер знает мою преданность королевскому дому и ни в чем не заподозрит меня. И все же при выходе из порта «Летучий», как и все прочие корабли, обшарят от трюма до верхушки мачт. И если обнаружится кто-либо, помимо команды, нас задержат и тогда я окажусь бессилен.

– Что вы предлагаете? – спросил Майсгрейв, и Анна уловила в его голосе нотку раздражения.

– Я выполню желание королевы и переправлю вас через Ла-Манш. Но вам придется за это заплатить.

– И сколько же?

Капитан Джефрис поднял собачью морду к потолку, прищурился, словно прикидывая в уме, и заявил:

– Сорок фунтов чистым английским золотом.

Фрэнк даже подпрыгнул.

– Дьявол и преисподняя! Да слыханное ли дело, ломить такую цену!

Пес даже не глянул на ратника, а повернулся к сидевшему в неподвижности Майсгрейву:

– Если мне удастся переправить вас втайне, я возьму лишь половину, а если все откроется, то я потеряю в Англии все. Никогда больше не швартоваться мне к этим берегам, пока у власти Йорки, разве что королева Элизабет когда-нибудь замолвит словечко за своего верного шкипера перед королем. А до тех пор я останусь скитальцем. Конечно, у меня будет «Летучий», однако и эти сорок фунтов послужат неплохим подспорьем.

Он неожиданно улыбнулся:

– Теперь ваше слово, сэр Майсгрейв.

Филип встал и протянул ему свой кошелек.

– Здесь только треть. Больше у меня ничего нет.

– Ну, что ж… Видно, нам не столковаться.

Рыцарь вдруг наклонился, вырвал из рук Пса перстень королевы и поднес его к самому носу капитана:

– Ты, Пес, не можешь глаз отвести от этого алмаза. Так вот, даю слово чести, что, как только устье Темзы останется позади, он станет твоим.

Даже в полумраке было заметно, какой алчной радостью осветилось уродливое лицо капитана. В первый миг он не мог вымолвить ни слова. Затем протянул руку к перстню, но Майсгрейв невозмутимо надел его на безымянный палец.

– А теперь, капитан, поразмыслим, как нам поскорее покинуть Англию.

Джефрис сразу стал серьезен. Он распрямился и принялся обстоятельно излагать свой план. По его словам было видно, что человек он неглупый и быстро ориентируется в ситуации.

– Из города вам придется выбираться самим. Зато за чертой Лондона я смогу вас подобрать. Не у самых стен, разумеется, а, скажем, где-нибудь близ местечка Грэйс-Таррок на северном берегу Темзы. Однако покинуть столицу будет не так-то просто. Город буквально кишит людьми Ричарда Горбуна, и сам он, словно обезумев, носится верхом от Бишопгейтских ворот до Ньюгейтских и от Саутворка до Холборна. Его люди прочесали все гостиницы и постоялые дворы. Награда за вашу голову прельщает многих, и у герцога нет недостатка в помощниках. Как бы то ни было, я буду ждать вас в Грэйс-Тарроке завтра в три часа пополудни. Постарайтесь прибыть вовремя, ибо долго стоять там, привлекая внимание речной охраны, я не смогу. Ну, а затем будем уповать на милость Всевышнего, дабы он послал нам попутный ветер до самой Франции.

На улице снова разгорелась свара. Кричали, суетились, кто-то рыдал, заходилась лаем собака. Майсгрейв еще о чем-то говорил со шкипером, но Анна не могла разобрать слов. Однако в этот миг, несмотря на всю безысходность и опасность их положения, она испытывала тихую радость. Ведь Филип Майсгрейв ради нее отказался от подарка королевы Элизабет. Если бы этот камень был ему дорог, он бы ни за что не расстался с ним.

– Вы не спите, леди Анна?

Это был Фрэнк. Капитан Джефрис и Майсгрейв вышли. Анна улыбнулась ратнику:

– Как твоя нога?

Фрэнк сказал, что еще заметно хромает, но ходить и даже пробежать небольшое расстояние, если понадобится, сможет. Затем стал поносить капитана Джефриса, вспоминая, какую неслыханную цену тот заломил. Анна спросила, не было ли известий о судьбе Гарри. Фрэнк помрачнел.

– Я надеялся, что ему удастся скрыться в сутолоке. Но, видно, не вышло. Этот каменщик, Перкен, приходил и сказал, что всех, кого схватили, отправили в Саутворкскую тюрьму и, скорей всего, их ждет петля.

– О нет!

Анна не знала, как утешить Фрэнка.

Ратник сокрушенно вздохнул:

– Все в руках Божьих.

Когда вернулся Майсгрейв, Фрэнк Гонд и Анна, стоя на коленях перед его ковчежцем, молились.

Ночь прошла спокойно, насколько может оказаться спокойной ночь в буйном Уайтфрайерсе. То и дело на улице раздавались звон стали, выкрики или хоровое пение. Один раз под самым их окном какой-то гуляка, обнимающийся с хохочущей шлюхой, воскликнул заплетающимся языком:

– Какая жалость, милашка, что ты не графиня Уорвик. Я бы отвел тебя к нашему горбатому принцу и добрых шестьдесят английских фунтов веселили бы мне душу как манна небесная.

Анна нахмурилась. Ее имя на языке у всего Лондона! На душе вновь стало тревожно. Она взглянула на Майсгрейва. Тот выглядел спокойным, как всегда. Он неспешно вычистил оружие, упаковал и пристроил за поясом письмо короля, перекусил и, расстелив плащ, прилег на тюфяке, небрежно облокотившись о стену.

– Как нам быть дальше? – спросила Анна.

Не поднимая глаз, рыцарь пожал плечами:

– Дождемся утра. Все равно без Перкена и Джека-лодочника нам не удастся выбраться отсюда.

За окном зашумел дождь. Из тьмы долетел душераздирающий вопль. Анна перекрестилась и прочла про себя молитву. Ночь, мрак, неизвестность окружали ее, и единственной надеждой и опорой был этот сильный, сдержанный человек.

– Сэр Филип, мне жутко, – негромко сказала девушка. – И я устала, я бесконечно устала от всех этих опасностей…

Филип повернулся, в полумраке его лицо казалось отлитым из бронзы.

– Все будет хорошо, миледи. До сих пор судьба хранила нас. Не может быть, чтобы это было понапрасну.

Девушка молчала, свернувшись клубком. В темноте нудно звенели комары. В этой конуре было знобко и неуютно. Хотелось сесть поближе к Филипу, прильнуть к его плечу, ощутить его силу и тепло. Как когда-то они рядом лежали у костра. Но теперь это было невозможно. Она не была больше Аланом Деббичем, и рыцарь никогда не скажет ей, как тогда: «Иди сюда».

– Когда мы окажемся во Франции, прибудем к моему отцу и я вновь смогу открыто назваться своим именем, вы узнаете, как умеет быть благодарной дочь Делателя Королей.

Она увидела, что Филип улыбнулся.

– Дай Бог, чтобы вы вновь заняли подобающее вам по праву рождения положение. Для меня будет величайшей наградой лицезреть свою отважную спутницу во всем блеске славы.

Перед его мысленным взором предстала дама в белом атласе, что приветствовала их в высоком зале Уорвик-Кастл. Как разительно отличалась она от этой измученной, напуганной девочки, забившейся в угол, вздрагивающей от любого шороха! И хотя та нарядная леди и восхитила Филипа, он не мог не признаться себе, что эта Анна понятнее и ближе. При слабом свете масляной лампы он видел темные круги вокруг ее глаз и следы слез на щеках. И тогда он сделал то, на что никогда не решился бы в других обстоятельствах. Протянув руку, он погладил ее по голове, ласково разлохматив густые мягкие пряди.

– Все будет хорошо, миледи. Вот увидите, все будет хорошо.

Анна замерла, прикрыв глаза. От руки рыцаря исходило тепло. Девушка невольно повернула голову так, что рука Филипа коснулась ее виска и щеки, скользнула легким прикосновением по губе. Анна почувствовала, как его пальцы замерли, все еще нежно касаясь ее. Легкое, едва ощутимое прикосновение сильной и такой ласковой руки… У девушки бешено застучало сердце. Теплая, расслабляющая волна прошла по телу. Словно с трудом Анна разомкнула ресницы. Филип был так близко… Его глаза сверкали во мраке острым, напряженным блеском. На какой-то миг Анна забыла обо всем на свете…

За окном пронзительно завопила кошка. Филип вздрогнул.

– Ложитесь, миледи. Завтра предстоит нелегкий день. Вам нужно как следует отдохнуть.

Он отсел подальше и, завернувшись в плащ, попытался дремать. В другом углу негромко бормотал молитву Фрэнк Гонд.

Анна легла, но ей не спалось. Сердце еще сильно колотилось. Ей вспомнились слова Джудит Селден: «Вам еще предстоит сделать свой выбор». «Кажется, я его уже сделала, – подумала девушка. – Но разве моя вина, что он избегает меня?»

Коты надсадно орали, пока не раздался свирепый старушечий голос:

– Сатанинское отродье! Чтоб вас черти съели!

Потом последовал плеск выливаемых помоев, и все стихло, только дождь продолжал монотонно шуршать.

Под утро на Лондон опустился туман. Проснувшись, Анна не сразу поняла, откуда взялся этот белесый мягкий свет.

– Вот это хорошо! – потирал руки Фрэнк. – Вот это славно. Как раз нам на руку.

Филип казался встревоженным. Уже давно рассвело, но ни лодочник, ни каменщик не показывались. Явилась Дороти Одноглазая, принесла какую-то еду, а вслед за нею на лестнице послышались торопливые шаги. Вошли запыхавшиеся лодочник и Перкен.

– Просим прощения, замешкались, – едва отдышавшись, сказал каменщик. – Но сегодня на Коммон-Гелоуз были повешены все, кто вчера не смог уйти от стражников Глостера.

Фрэнк Гонд выронил ложку и побледнел как мел.

– Мой брат… Гарри… Они повесили его как вора…

– Нет, его не было среди казненных.

На какой-то миг все поверили, что произошло чудо, но Перкен угрюмо покачал головой:

– Увы. Он не был повешен. Человек, который был в рясе священника, погиб еще раньше, в Саутворкской тюрьме. Его зарубили.

Никто не проронил ни слова. Фрэнк сидел сгорбившись, бессильно свесив могучие, похожие на клещи руки.

Перкен заговорил снова:

– Я узнал об этом случайно. Когда пленников вели к месту казни, я, пользуясь туманом, приблизился к одному из них, моему приятелю, клерку из Темпл-Бар. Он был славный парень, и мы с ним немало кружек осушили в «Золотой Чаше»… Так вот, он и поведал мне, что вчера вечером сам Ричард Горбун вместе с несколькими приближенными явился в Саутворкскую тюрьму, чтобы расспросить о вас тех, кто был захвачен. В его свите был и некий рыцарь, высокий, коренастый, с подстриженной квадратом бородой, который внезапно указал на вашего человека, заявив, что это воин из отряда Майсгрейва, что он следовал с вами от самого Йорка и наверняка посвящен во все ваши планы. Тогда герцог приблизился и велел, чтобы этого парня отвели в камеру пыток, где он лично допросит его. И тут произошло неслыханное. Воин в рясе внезапно бросился на брата короля и, вцепившись ему в горло, сжал его так, что тот посинел и потерял дыхание. Свита пыталась оттащить его от герцога, но не тут-то было. Этот парень так и придушил бы горбуна, если бы кто-то из людей Глостера не выхватил меч. Тут и все остальные обнажили оружие и искромсали беднягу в куски. Герцог же, едва отдышавшись, пришел в страшную ярость, орал и топал ногами на приближенных, величая их недоумками, и тут же распорядился всех, кто был схвачен, на рассвете повесить. А с ними и моего бедного приятеля, царствие ему небесное…

Каменщик умолк. Анна вдруг расплакалась. Майсгрейв сотворил крестное знамение.

– Бедный Гарри… Бесшабашная голова и преданное сердце… Он знал, что может не выдержать пыток, и пошел на это, чтобы спасти нас.

Фрэнк сидел без движения, лишь кулаки его судорожно сжались.

Перкен и лодочник переминались с ноги на ногу.

– Сэр рыцарь… Миледи… – начал было лодочник. – Вам надо поскорее уходить отсюда. По городу пошел слух, что вас видели в Эльзасе, и не ровен час люди герцога сунутся сюда, несмотря на закон об убежище. Да и здесь хватает желающих отыскать вас. За такие деньги здешний люд и матушку прирежет, и всех родичей сарацинам продаст!..

Филип кивнул:

– Да, следует поспешить. Мы должны покинуть Лондон и двигаться вдоль северного берега Темзы в сторону Грэйс-Таррока. Сегодня после полудня нас будет ждать там капитан Пес на своем «Летучем».

Лодочник Джек и Перкен переглянулись.

– Хорошо бы так, но каким образом? Герцог Глостер словно обезумел. На всех заставах Лондона удвоена стража. Хватают всех подряд, без разбора. Вдоль городских стен расставлены посты, чтобы никто не смог покинуть столицу при помощи лестниц. Даже Темза перегорожена цепью, и все суда обыскивают сверху донизу.

Филип помрачнел.

– Несмотря на это, нам надо выбраться, и да поможет нам Бог! Конечно, я и Фрэнк можем пройти по дну Темзы, держа во рту стебли тростника. Мы не раз проделывали подобное у себя в Пограничье. Но как быть с леди Анной?

Перкен и лодочник о чем-то негромко потолковали, а затем заявили, что девушку можно провести через все посты при условии, что им поможет Дороти Одноглазая.

– При чем тут эта особа? – поморщилась Анна.

– Ну, она в своем деле мастерица. Так разукрасит вас, что и родной батюшка не признает.

– Я не понимаю…

– Очень просто. Здесь этим многие живут. Здоровенные парни и цветущие девушки меняют внешность, наклеивая волдыри и опухоли из воска, рисуют на лице и на теле язвы, а затем, как заправские калеки, клянчат милостыню возле монастырей и церквей. Есть и преступники, которые, отстояв свое у позорного столба, не могут появиться на рынке или в городе иначе, как изменив внешность с помощью красок, париков и воска. И многие обучаются этому именно у Дороти Одноглазой, которая, пока страшный шрам не оставил столь явного клейма на ее лице, могла менять внешность самым чудесным образом.

Анна вздохнула:

– Что ж, зови ее.

Когда хозяйка появилась в комнате, Анна лишь покрепче сжала зубы и позволила ей разглядывать и ощупывать свое лицо, однако при всем желании не могла скрыть отвращения, какое внушала ей та. Дороти это тотчас заметила и с язвительной улыбкой произнесла:

– Сейчас вы свежи и прелестны, моя принцесса, а я сделаю из вас старуху, нищую, омерзительную ведьму, такую, что ни один королевский лучник не захочет об вас марать руки.

Она увела девушку в одну из отдаленных клетушек, где больше часа провозилась с ее лицом и фигурой. Она пристроила ей на спину горб из тряпья, одела в какие-то несуразные лохмотья, на ноги обула грубые деревянные башмаки, а затем научила, как ходить, по-старчески приволакивая ноги, как кряхтеть и сердито шмыгать носом. Потом она долго занималась лицом Анны, пользуясь мягким воском и медовыми красками. Наконец, вытерев о передник руки, Дороти с удовлетворением оглядела свою работу.

– Готова поклясться Святой Доротеей, моей покровительницей, что редко доводилось мне встречать подобную каргу.

– Уж не переусердствовали ли вы? – спросила Анна.

Ни слова не говоря, Дороти извлекла откуда-то круглое свинцовое зеркальце. С его мутноватой темно-серой поверхности на девушку глядела безобразная ведьма с рыхлым, покрытым бородавками носом, изрезанными склеротическими прожилками щеками и лохматыми седыми бровями. Губы были бескровными, почти голубыми, веки казались опухшими и дряблыми, а из-под грязного холщового чепца выбивались слипшиеся сивые пряди.

– Ты волшебница, Дороти! – с невольным восхищением воскликнула Анна, а та, польщенная похвалой юной графини, небрежно заметила:

– Это еще что. То ли мне приходилось делать!

Когда она ввела девушку в комнату, где ее ожидали Майсгрейв и Фрэнк Гонд, те в первую минуту растерялись и, лишь когда Анна рассмеялась, узнали свою высокородную спутницу.

– Полегче, леди, полегче, – успокоила ее Дороти. – Не забывайте, что это всего лишь грим, который легко испортить.

Потом все обсудили последние детали. Лодочник Джек успел раздобыть для Филипа и Фрэнка длинный тростник и пару тяжелых камней, которые они будут держать в руках, дабы вода не выталкивала их. Договорились, что Джек на лодке будет держаться над ними и, когда опасность минует, подаст сигнал. Перкен взял на себя задачу вывести из города их коней. Филип сказал:

– Двух рыжих и серого в яблоках выведешь за ворота. А еще одного, мышастой масти, продай. Часть денег, что получишь, истрать на три мессы в соборе Святого Павла за упокой души Гарри Гонда. Остальное поделите между собой. Больше я ничего не могу дать вам за вашу преданность.

Анна услышала, как за спиной у нее тяжело вздохнул Фрэнк. Этот мышастый жеребец – все, что осталось от Гарри, от веселого, никогда не унывавшего Гарри…

Четверть часа спустя они вышли на улицу и спустились к реке. День выдался хмурый и сырой. Солнечный свет едва пробивался сквозь мутный полог тумана. Противоположный берег Темзы был почти не виден. Сырость пробирала до костей. Анна с тревогой смотрела на темную глинистую воду Темзы.

– Неужели вы действительно хотите спуститься на дно?

Майсгрейв слегка кивнул.

– О нет! Это ужасно!

– Не волнуйтесь, леди. Мы будем идти близко к берегу, а Джек на «Ласточке Уорвика» все время будет рядом и в случае чего поможет нам.

Анна вздохнула. Они проплыли мимо сумрачных зданий у реки, затем Джек высадил обеих женщин и Перкена, а рыцарь и Фрэнк должны были достичь заброшенной пристани, где им предстояло спуститься под воду.

Анна снова забеспокоилась:

– Не нравится мне все это. Не лучше ли было бы, чтобы Дороти размалевала и вас?

– На это нет времени, – сухо сказал Филип. – Пес не будет ждать нас больше часа. Что же до переходов под водой, то мне и Фрэнку они не в новинку. Куда труднее было пробираться по дну Твида, когда по обоим берегам нас подкарауливали шотландцы.

Он оттолкнул лодку от причала. Анна глядела ему вслед, пока силуэт рыцаря не растворился в пелене тумана.

– Идемте, леди, – поторапливала Анну Дороти Одноглазая. – Чем скорее мы покинем Лондон, тем меньше шансов нарваться на людей горбатого герцога.

Перкен исчез, и теперь графиня Уорвик покорно следовала за своей провожатой по людным улочкам Сити. Только сейчас она почувствовала, что значит быть нищей. Ее грубо толкали со всех сторон, проезжавшие верховые обдавали грязью, ей приходилось жаться к стенам, шлепать вброд по сточной канаве, дабы уступить дорогу другим прохожим. А тут еще уличные мальчишки не давали ей спуску, бежали следом, выкрикивая брань, швыряли вслед комья земли и камни. Один камень ударил Анну в затылок. Она вскрикнула и невольно прижалась к Дороти. Та прикрыла ее собой.

– Чертово семя! – зло прошипела она, косясь на мальчишек. – Такими выходками они могут вам весь грим испортить.

И, прежде чем Анна успела опомниться, Дороти метнулась назад, ловко ухватив одного из негодяев, несколько раз встряхнула и ударила его о стену дома. Остальные тут же кинулись врассыпную, а Дороти с невозмутимым видом вернулась к Анне и, взяв ее под руку, повела дальше.

Анна шла молча. В самую пору было поразмыслить над непостижимостью человеческих судеб и о том, что она, знатная леди, еще вчера брезговавшая даже поговорить с Дороти, теперь льнула к ней, чувствуя в ней надежную и преданную заступницу. Но сейчас ей было не до праздных размышлений. Она едва поспевала за своей провожатой, прижимая к себе большую ивовую корзину, в которой под истлевшим тряпьем лежали ее сапоги и мужская одежда. Грубые старые сабо, ходить в которых девушка была не приучена, натирали ноги, и Анна вскоре захромала вполне натурально.

Миновав Тауэр-стрит и Чип, они приблизились к массивным Олдгейтским воротам, над аркой которых, словно замок, возвышалась могучая надвратная башня с флюгерами и бойницами. Створки ворот были отворены. Закованные в доспехи стражи стояли, перегородив дорогу и внимательно оглядывая всех, кто приближался к воротам, будь то богатый купец с охраной и обозом, всадник в доспехах или монах с четками в руках. Кое-кого задерживали. Анна видела, как остановили какого-то рослого йомена, заставили его скинуть шапку и, обнаружив, что у него вьющиеся волосы, отвели куда-то.

Возмущенные возгласы сопровождали действия стражников, когда они поднимали покрывала на головах девиц или нагло заглядывали им в лица, определяя цвет глаз. Какая-то знатная дама в богатом портшезе была так оскорблена, что разрыдалась, но начальник стражи, извинившись, сказал, что глаза у нее зеленоватые, – следовательно, она не может покинуть Лондон без особого распоряжения герцога Глостера.

Внимательно разглядывали стражники и молоденьких пажей и оруженосцев. И не только разглядывали. Анна едва не прыснула со смеху, заметив, как стражи бесцеремонно запускают им руки между ног, чтобы убедиться в наличии принадлежностей их пола. Кое-кто в гневе хватался за кинжалы, так что страже приходилось быть начеку.

На Дороти и Анну не обратили внимания, но оттеснили в сторону, пока разбирались с остальными. Пришлось ждать. Сердце у Анны билось, как у пойманного зайца. Она испуганно выглядывала из-за широкой спины Дороти.

В это время произошло какое-то замешательство. Ратники вдруг подобрались и потеснили собравшийся люд. Анна оглянулась, и сердце у нее упало.

Прямо на них во главе небольшого отряда на белом скакуне ехал Ричард Глостер. Он небрежно держал поводья одной рукой, тусклый свет дня лежал на золотом шитье его плаща. Иссиня-черные волосы герцога спадали ниже плеч, а на лице его явственно читались раздражение и усталость.

– Ну? – коротко спросил он у начальника стражи.

Тот ел глазами герцога, отставив руку с железной пикой.

– Задерживаем всех подозрительных, милорд. Ни один человек, который хоть мало-мальски похож на них, не покинул Лондон.

Герцог утомленно кивнул. Он обвел тяжелым взглядом теснившуюся у стен толпу. Все головы смиренно склонились в поклоне. Было нечто в угольно-черных глазах этого увечного принца, что заставляло чтить его. Одна Анна осталась стоять как завороженная, оцепенев от страха. Никого и никогда не боялась она больше, чем Ричарда Глостера. При одном лишь воспоминании об их встрече в Киркхейме она испытывала леденящий ужас. Однако та встреча, как и письмо, которое она тайком прочла, раскрыли ей подлинную сущность жестокого герцога, не ведающего ничего святого. И сейчас, когда она увидела Ричарда почти вплотную, ей показалось, что пути к спасению нет. Этот человек схватит ее, она станет его пленницей, его вещью, рабой, и все усилия пойдут прахом.

Пронзительные глаза Ричарда, шарившие в толпе, наконец остановились на ней. Он глядел на нее не отрываясь. Анна была близка к обмороку. Его глаза словно прожигали ее насквозь.

В этот миг Дороти грубо толкнула ее локтем в бок:

– Да кланяйтесь вы, тетушка! Крест честной, ведь это же перед нами сам Ричард Йоркский, брат нашего доброго короля, храни его Господь!

И, нажав рукой на шею Анны, она заставила ее согнуть спину.

– Совсем выжила из ума старая! – ворчала Дороти так, чтобы все вокруг ее слышали. – Ни принцев, ни святых отцов от простых смертных не отличает. Скорей бы уж Всевышний прибрал ее, а то зажилась на мою голову.

Анна стояла, склонившись в поклоне. Совсем близко она видела атласно-белые бабки скакуна герцога. «Сейчас меня схватят… Сейчас меня схватят…» – в панике твердила про себя девушка.

Но вот конь переступил с ноги на ногу и, понукаемый всадником, двинулся прочь. За ним последовали и другие.

Дороти потащила Анну.

– Да что с вами, тетушка? Хотите, чтоб лорды затоптали вас?

Анна все еще пребывала в трансе. Как сквозь сон она воспринимала ворчанье Дороти, слышала, как та говорила стражнику:

– Это моя тетка Мэг. Совсем от старости из ума выжила. Хочу отвести ее к сестре в Перфлит. Ох, и намаялась я с ней!..

– Проходите, не задерживайтесь, – донесся хриплый простуженный голос стражника.

Все остальное было похоже на чудо. Толпа, дорога под уклон, деревянные домики, над которыми высились стены старого аббатства. Анна вдруг ощутила вольный запах полей. По дороге, скрипя, тянулась груженная горшками телега, мальчик в заплатанной одежде гнал гусей. На холме сквозь марево тумана проступали крылья мельниц. Лондон остался позади!

Анна повернулась к своей провожатой:

– Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала!

Толстуха поспешала рядом и сердито сопела. Лишь когда они остались на дороге одни, она заметила:

– Клянусь Святой Доротеей, когда вы стояли столбом и пялились на горбатого Дика, мне показалось, что я уже чувствую веревку вокруг своей шеи. И что это с вами стряслось? Ну-ну, не реветь, а то все краски расплывутся.

Затем они долго шли вдоль Темзы, пока не свернули в ольховые заросли на берегу, где близ заброшенной мельницы их ожидал с лошадьми Перкен. Ни лодочника Джека, ни Майсгрейва, ни Фрэнка еще не было. Перкен успокаивал Анну:

– Шуточное ли дело, миледи, пройти под водой! А ведь им придется миновать посты, пройти под мостом, мимо доков. Джек-то выведет их, но не так скоро, как вам хочется.

Анна торопливо смыла грим, затем с наслаждением переоделась. Рядом, в корзине Дороти, лежали одежда и меч Майсгрейва. Девушка коснулась его рукояти. Где-то теперь его хозяин?..

Перкен и Дороти сидели у воды. Девушка опустилась между ними. Гуляка-каменщик, изгнанный из гильдии, и шлюха из Уайтфрайерса – вот и все окружение благородной принцессы из дома Невилей.

Анна закрыла глаза, боясь даже глядеть на темную воду. «Что будет, если он не придет?» Она тряхнула головой, отгоняя черные мысли. Но страх все глубже вползал в ее душу. Перкен и Дороти тоже были невеселы. Что угодно, только не это молчание!

– Я видела Ричарда Йорка, Перкен. Он глядел прямо на меня. Верно, Дороти?

Женщина кивнула и принялась рассказывать, как едва не умерла от страха, когда Ричард Горбун и Анна уставились друг на друга возле Олдгейтских ворот.

Именно в это время Ричард Глостер, прихрамывая, метался из угла в угол в одном из покоев Тауэра. Он только что приехал, и его шляпа и плащ лежали, небрежно брошенные, на старом ларе. Большой серый кот, лениво потягиваясь, восседал на кресле герцога перед пылающим камином и равнодушно щурился на горбуна.

Вошел слуга, поставил на стол блюда с закусками и вино. Герцог пренебрег пищей. Его душа пребывала в смятении. Он вновь и вновь спрашивал себя, все ли он сделал, чтобы помешать побегу дочери Уорвика. Городские ворота блокированы. Вокруг города патрулируют отряды, Лондон полон его шпионами. Темза перекрыта, лишь трем судам было разрешено сегодня спуститься вниз по реке: два из них фландрские, которые после тщательного обыска Глостер велел пропустить, дабы не портить отношений с Карлом Смелым, и быстроходная каравелла «Летучий», капитан которой слепо предан Йоркам, в особенности королеве Элизабет. Но и этот корабль подвергся досмотру. По городу распространился слух, что похожих на беглецов людей видели близ Уайтфрайерса. Ричард поначалу было отмахнулся, но, поразмыслив, решил, что и такой вариант не исключен. Он отрядил туда своих шпионов, приказав обшарить все самые глухие уголки, все притоны и мансарды.

Сейчас он размышлял о спутниках Анны Невиль. Герцог был сбит с толку. Этот Майсгрейв – преданный йоркист, верный пес, который даже в помыслах не изменит Белой Розе. Больше того, он по сей день влюблен в королеву. Что же заставило его принять сторону Ланкастеров? Не может быть, чтобы его подкупил Фокенберг или уговорила дочь Уорвика, ибо хотя девушка и прехорошенькая, но ей ли тягаться с королевой, верным рыцарем которой остается Майсгрейв!..

Что еще можно предпринять, чтобы помешать Майсгрейву с письмом и девушкой покинуть Англию? Он отпил глоток вина. На душе кошки скребли. Ричард не мог отделаться от ощущения, что он что-то упустил, нечто важное, но что же это, черт возьми? Что?

Осушив бокал, он поднял глаза. Серый кот встал и, выгнув спину, потянулся, затем уселся, обвив лапы хвостом. На герцога смотрели огромные светло-зеленые глаза. Ричард несколько минут пристально вглядывался в них.

– У тебя глаза, как у проклятой Невиль, тварь!

Герцог напрягся, припоминая. Казалось, он видел эти глаза совсем недавно. Зеленые, как весенняя трава, миндалевидные и такие яркие… Есть! Старуха! Старуха-нищенка, что уставилась на него возле Олдгейтских ворот! Тогда еще у него мелькнула мысль, что странно видеть на столь старом и безобразном лице такие юные и чистые глаза. Гром и молния! Ведь ему и в голову не пришло задержать ее. Образы грязной старой нищенки и юной графини Уорвик были для него несовместимы. Но эти глаза! Как же он упустил из виду, что преступная чернь умеет мастерски гримироваться! А если верить слухам, Анна побывала среди разбойников Уайтфрайерса.

Ричард бросился к двери.

– Эй, Джон, Роберт! Кто там еще! Седлайте коней и во весь дух скачите в сторону Олдгейтских ворот. Расспросите всех, не проходила ли там сегодня горбатая нищенка с морщинистым лицом и зелеными, как у кошки, глазами. Если она вышла из города, переверните все окрестности, но найдите ее. Она не могла далеко уйти. С ней была какая-то одноглазая рослая баба. Но меня интересует только старуха. Не теряйте времени!

Тотчас же вооруженный отряд галопом вылетел из широких ворот Тауэра и, давя прохожих, понесся в сторону Олдгейта…

Примерно в это же время трое ожидавших на берегу людей радостно вскрикнули. По глади Темзы к ним стремительно приближалась «Ласточка Уорвика». Как только они миновали лондонские доки, Джек дал знать подводным ходокам, что опасность миновала, и они под прикрытием заросшего ивняком берега забрались в лодку. Их путь по дну был долгим и опасным, и теперь Майсгрейв и Фрэнк облегченно вдыхали всей грудью воздух, распластавшись на дне ялика.

Когда они оказались у берега, Анна, по колено вбежав в воду, едва не бросилась на шею Филипу.

– Я так боялась, так боялась…

Майсгрейв улыбнулся ей:

– Рад снова видеть вас, леди Анна. Хвала Всевышнему, все самое страшное позади.

Девушка повернула сияющее лицо к Фрэнку. Тот был бледен и заметно хромал. Глаза Анны посерьезнели.

– Ваша повязка промокла. Я должна сейчас же вас перевязать.

– Не стоит. Потом.

Филип уже шнуровал кожаную куртку.

– Капитан Пес не станет долго ждать, а с ним наша последняя надежда.

Фрэнк с трудом закрепил поножи. Перкен держал под уздцы уже готовых к дороге лошадей, но в этот момент Дороти Одноглазая испуганно вскрикнула, указывая на дорогу.

Из туманной мглы в отдалении показался большой отряд. Воины ехали крупной рысью. На древках копий трепетали флажки с эмблемой герцога Глостера.

Беглецы замерли, притаившись за стенами мельницы. Чахлые заросли ольхи были неважным укрытием, да и дорога проходила совсем рядом. Вскоре до них донесся звон металла и топот копыт. Удалось расслышать, как командир отряда крикнул:

– Внимательней осматривать обочины! Мы должны найти ее во что бы то ни стало.

Они почти поравнялись с беглецами, когда лошадь Фрэнка громко заржала. Командир отряда поднял руку, приказывая остановиться. Это был воин в вороненых доспехах, на высокой лошади, покрытой клетчатой попоной. Нельзя было не узнать его.

В тот же миг Филип, Анна и Фрэнк, не сговариваясь, прыгнули в седла и пустили лошадей с места в карьер. Срезав путь по откосу, они вихрем вылетели на дорогу, и спешившийся было отряд перестроился, пускаясь в погоню.

Перкен и Дороти торопливо погрузились в лодку Джека и отчалили. Но их не преследовали, и они глядели вслед погоне, пока она не скрылась среди зарослей.

– Святые угодники, смилуйтесь над нами! – простонала Дороти, молитвенно сложив руки. Ее одинокий глаз слезился.

Беглецы неслись что было сил. Их свежие лошади выиграли изрядное расстояние, однако преследователи неотступно продолжали погоню. Впереди показалась переправа через речушку Ром. Они пронеслись по мосту, затем преодолели живую изгородь и, сокращая путь, пустились через поля и пашни. Темза оставалась слева. Из-под копыт летели комья земли, в ушах свистел ветер.

Вперед! Скорее! Привстав на стременах, Анна склонилась к гриве лошади. За нею следовал Майсгрейв. Он так и не успел надеть шлем, и ветер развевал его длинные волосы. Оглядываясь, он видел лица преследователей – они не нагоняли их, но и не отставали. Филип прикидывал, как бы им оторваться от погони, но пока не видел никакой возможности. Впереди могло оказаться множество застав, а скакать им до местечка Грэйс-Таррок, как он помнил со слов Джека и Перкена, еще добрых миль десять.

Рядом с Филипом держался Фрэнк. Он щурился от встречного ветра, но лицо его было на удивление спокойным.

Филип пришпорил Кумира, хотя тот и без того выкладывался. Мелькали деревни, стены монастырей. Гнувшие спину на полях крестьяне удивленно застывали, увидев несущихся по дороге всадников, за которыми гнался целый отряд. Казалось, все это длится целую вечность. Кони стали сдавать. Филип видел, что Анна задыхается и жадно ловит ртом воздух, его собственное сердце готово было выскочить из груди.

– Держись, девочка! – не то крикнул, не то прошептал он.

Рыжая кобыла Анны легко преодолела живую изгородь из бузины и шиповника и понеслась по мягкой пашне. Следом, почти одновременно, взмыли в воздух кони Майсгрейва и Фрэнка. Рыцарь оглянулся. Преследователи начали отставать, их отряд заметно растянулся, однако впереди упорно держался рыцарь на покрытой черно-белой попоной лошади.

Дорога круто повернула, и беглецы неожиданно оказались прямо перед охраняемой ратниками переправой через речку Мар-Диак. Стражники еще издали заметили погоню и вышли на дорогу с копьями наперевес, преграждая въезд на мост. На миг Майсгрейву показалось, что все кончено. У него болезненно сжалось сердце, и тут вдруг он увидел, что Анна, словно обезумев, пустила лошадь прямо в гущу солдат. Храпящая, взмыленная лошадь во весь опор неслась на них, глаза Анны расширились, она завизжала и дала шпоры коню. Толчок – и рыжая кобыла перелетела через первый ряд, опустившись на ноги посреди скопления стражников. Раздались стоны, вопли боли и ужаса. Ратники в панике расступились. Филип и Фрэнк стрелой промчались между ними.

Анна, не оглядываясь, продолжала нестись вперед. Филип вдруг поймал себя на том, что, несмотря на всю трагичность их положения, он совершенно спокоен. Уж если эта девушка не боится ничего на свете, то ему ли дрожать!

«Ты лучше всех!» – подумал он, любуясь своей отважной спутницей.

Он оглянулся. Преследователи отставали все заметнее. В сердце рыцаря крепла надежда. И вдруг, бросив взгляд через плечо, он заметил, что со стороны селения, которое они только что миновали, показался новый отряд. Всадник, возглавлявший преследователей, осадил свою лошадь и что-то закричал подоспевшим воинам, указывая на беглецов. После этого новый отряд сорвался с места и, словно стальной поток, влился в погоню. Свежие кони преследователей быстро сокращали выигранное прежде беглецами расстояние.

Филип пригнулся к луке седла и ударил измученного коня шпорами. Кумир жалобно заржал, но ускорить бег уже не мог.

Промелькнула небольшая роща, блеснула речная вода. Филип услышал громкий возглас Анны. Он поднял голову. Вот он, «Летучий» – легкий, покачивающийся на волнах у крохотной пристани!

Позади слышались вопли погони, в воздухе свистели стрелы. Филип сцепил зубы и мысленно предал себя в руки Божьи. Спасение было так близко, но кони едва шли.

Внезапно сердце у Филипа упало. Рыжая лошадь Анны взвилась на дыбы, пронзенная стрелой, и рухнула наземь. Девушка, перелетев через голову лошади, кубарем покатилась по земле и осталась неподвижно лежать. Филип ринулся к ней. Анна попыталась встать. Рыцарь схватил ее протянутые руки и перебросил девушку через луку седла. С двойной ношей Кумир двигался медленно и тяжело, слышалось его хриплое, похожее на стон, дыхание.

– Держись, дружище!

В это мгновение Майсгрейв с ужасом увидел, что неподвижно стоявший у берега корабль начал медленно отчаливать. Были отданы швартовы, убраны соединявшие корабль с берегом сходни. Капитан Джефрис, решив, что беглецам пришел конец, не стал рисковать и спешил убраться.

– Господи Иисусе! – взмолился Филип. – Не оставь детей Твоих!

Рядом раздался спокойный голос Фрэнка:

– Скачите, сэр. Берег тут высок, вы сможете прыгнуть на борт. Спешите, а я пока задержу этих псов.

– Что ты надумал? – крикнул Филип на ходу. Он не мог придержать коня, ибо дорожил каждым мигом – его ноша была слишком драгоценна.

– Прощайте! – долетел сзади голос Фрэнка. – Я хочу поквитаться с ними за Гарри.

Пристань была уже рядом. И хотя матросы не слишком спешили выполнить приказ капитана, заинтересованные развитием событий на берегу, с десяток футов отделяли корабль от берега. У Филипа не оставалось выбора. Он сжал бока Кумира, и верный конь с неистовым ржанием взвился в воздух. Мгновение – и его копыта ударили в деревянный настил палубы. Почти сразу конь пал на колени. Филип едва удержался в седле, но затем спрыгнул с него и бережно поставил на ноги девушку. Их окружили матросы, восхищенные отвагой беглецов. Филип, отстранив их, прошел к торопливо отдававшему приказания Джефрису. Тот слегка попятился под устремленным на него пристальным взглядом темных от гнева глаз рыцаря. Филип отвел локоть, и его кулак врезался в челюсть капитана. Пес рухнул на мостик как пустой мешок и, когда рыцарь приблизился, сжался в комок, ожидая новых побоев. Однако рыцарь, наклонившись, рванул его к себе и поставил на ноги.

– Это за то, что ты пытался нарушить наш договор, – глухо сказал он, а затем снял с пальца перстень королевы и вложил его в ладонь капитана. – Теперь поспеши, ибо, клянусь Днем Страшного суда, с той минуты, как мы на этом корабле, у нас с тобой один конец.

Словно очнувшись, Пес заорал на толпящихся матросов. Корабль, разворачиваясь, вышел на середину реки, и на мачтах заполоскались, набирая ветер, полные паруса.

Анна Невиль стояла на корме, вцепившись в фальшборт, и не отрываясь глядела на берег.

Там, на узкой тропе, шла настоящая бойня. Филип не успел заметить, откуда у Фрэнка появилась в руках толстая суковатая дубина величиной с добрую оглоблю. Но орудовал он ею как перышком. Лучший боец на палках в Пограничье, Фрэнк Гонд отшвырнул меч и явил все свое непревзойденное мастерство. Перегородив конем тропу, он, со свистом вращая дубиной над головой, разил ею направо и налево, валил всадников, прошибал им головы вместе с касками, сшибал ударами дубины с ног лошадей. Никого из противников он не подпускал близко, сам же косил их, как колосья на поле. Его сила казалась чудовищной. Один человек теснил целый отряд. Противники пятились, пытались парировать удары, но никто не мог выдержать натиска этого страшного бойца. Ржали кони, в ужасе вопили люди:

– Спасайтесь! Это сам сатана!

Наконец кое-кто побежал прочь. Земля вокруг Фрэнка была усеяна трупами людей и лошадей. Стонали изувеченные.

Анна неистово закричала в буйном восторге. Глаза ее сверкали.

– Рази их, мой славный Фрэнк! Гони эту свору хромого горбуна!

Положив руку на плечо девушки, Филип почувствовал, что она дрожит от возбуждения. Внезапно она ахнула и застыла.

Из задних рядов нападающих кто-то, улучив момент, метнул во Фрэнка короткое копье. Анна не видела, куда оно попало, но вздрогнула, заметив, что ратник пошатнулся, затем резко вырвал копье из раны и сломал древко. Он еще держался в седле и даже смог разбить голову первому же пытавшемуся приблизиться всаднику. Фрэнк продолжал сражаться! Это казалось невероятным! Однако теперь он все чаще промахивался, с трудом удерживал свою палицу, покачиваясь в седле.

– Беги же, Фрэнк! – стонала Анна. – Беги, скачи, пока не поздно!

Фрэнк поднял дубину, но не удержал равновесия и выпал из седла. Анна страшно вскрикнула. Она заметила, что всадники на миг замешкались, увидев, как враг вновь поднимается на ноги. Фрэнк шел на них, держа свое смертоносное оружие, и даже до корабля долетал его полный ярости рык. Один из верховых замахнулся на него мечом, но тут же упал, сраженный чудовищным ударом дубины. Казалось, на это ушли последние силы Фрэнка, ибо он тут же опустился на колени. Палица выпала у него из рук.

И тотчас с десяток воинов окружили его. Анна видела, как они вскидывают и опускают копья, и в следующий миг извивающееся тело Фрэнка поднялось в воздух. Он был еще жив, хватался за древки копий, словно стремясь вырвать их из рук своих убийц. Затем конвульсивная дрожь сотрясла его тело, и он затих.

Анна стояла окаменев, и только когда все было кончено, молча уткнулась в грудь Филипа. Из толпы наблюдавших за схваткой матросов доносились невольные возгласы. Корабль, набирая ход, летел по речной глади, и вскоре место последней битвы Фрэнка Гонда скрылось за береговой излучиной.

Филип смотрел вдаль. На его плече безутешно рыдала Анна. Рыцарь бережно коснулся ее щеки и глубоко вдохнул сырой речной воздух. Он смотрел на проплывавшие мимо берега, на остроконечную колокольню вдали, на полоски зеленеющих полей. Он покидал эту землю, став ее врагом и изгнанником. Как много изменилось с той поры, когда в ослепительный солнечный день он выехал из городских ворот Йорка! С ним были все его люди, рядом скакал смешливый мальчишка Алан Деббич… Филип взглянул на девушку. Из всех его спутников судьба сохранила лишь ее. Лишь им двоим суждено было до конца пройти этот страшный кровавый путь, в конце которого – неизвестность.

26. В море

«Летучий» на всех парусах покинул устье Темзы и сразу же вынужден был отклониться от курса из-за сильного южного ветра. Капитан Джефрис дал команду тщательно проверить весь такелаж. Корабль, весь в клочьях пены, швыряло с борта на борт, небо было свинцовым, но, казалось, все это не внушает капитану никаких опасений. Он сам встал к штурвалу и ни на миг не выпускал его из рук. На мизинце его темной, продубленной водой и ветром руки ослепительно сверкал перстень королевы Элизабет.

Филип Майсгрейв, стоя на корме, неотрывно глядел на удалявшийся берег. Ему впервые приходилось покидать Англию, и сердце его невольно сжималось, когда он окидывал взором сумрачное море и низкое небо, подсвеченное кровавой полосой заката над холмистой грядой вдали. Вокруг корабля с криками кружили чайки и буревестники. Крепкий ветер свистел в снастях, палуба ходила ходуном под ногами матросов.

Рыцарь глубоко вдохнул солоноватый, пахнущий йодом воздух. К своему удивлению, он совершенно нормально переносил качку. В отличие от него Анна сразу же слегла, почувствовав себя скверно. Ее отвели в кормовую надстройку, где располагалась каюта, именовавшаяся покоем леди Элизабет. Она была отделана весьма богато, посредине ее возвышалась широкая кушетка, покрытая затканным цветами покрывалом. Здесь Анна и проводила все время, изнемогая от дурноты, и Филип видел ее лишь время от времени, когда она появлялась на палубе, чтобы глотнуть сырого ветра. Всякий раз Майсгрейв словно ненароком оказывался рядом, опасаясь, как бы при сильном крене девушка не оказалась за бортом. Чувствуя его присутствие, Анна сердито махала рукой, приказывая ему удалиться, однако ей было так плохо, что вскоре она даже перестала обращать на него внимание.

Смеркалось. «Летучий» продолжал мчаться, то взлетая на гребни волн, то зарываясь носом в пену. Филип видел, как снова распахнулась дверь каюты и появилась Анна, вновь кинулась к перилам и почти упала на них. Рыцарь поспешил придержать ее, схватив за пояс. Он слышал, как она кашляет, задыхается, как словно судорога проходит по ее спине.

– Матерь Божья! Я так больше не могу! – простонала девушка. – Я не доживу до рассвета… Когда же мы наконец приплывем?

Майсгрейв вздохнул.

– Сожалею, но наше плавание только началось. Пес говорит, что утром мы увидим берег Нормандии.

Он проводил Анну в каюту и, возвратившись, заметил, что матросы чем-то встревожены. Со стороны английского берега показались три громадных парусника. Филип подошел к капитану. В это время с одного из преследовавших кораблей раздался пушечный выстрел. Капитан Пес только крепче сжал штурвал.

– Черта с два! – вскричал он. – Вы видите, что творится, сэр? Это военные суда из Дувра, и они требуют, чтобы мы остановились. Неужели эти остолопы решили, что я подчинюсь их приказу и лягу в дрейф? Нет уж, клянусь кровью Христовой и сатаной! Мне вовсе не хочется, чтобы по приказу сиятельного горбуна Глостера мне надели на шею пеньковый галстук.

Капитан захохотал, а затем крикнул матросам:

– Эй вы, дохлые устрицы! Ну-ка, пошевеливайтесь! Живо поднять фок и бизань! Кажется, ветер меняется, и сейчас мы полетим на всех парусах.

Его голос гремел, перекрывая свист ветра и гул моря. Матросы, выполняя команду, метались по вантам.

Майсгрейв покосился на Джефриса. Лицо капитана в сумерках казалось зловещим, однако во всем его облике, в том, как он управлялся с рулем, как отдавал команды и хохотал, запрокинув узкую голову, было нечто необыкновенно привлекательное. Пес был в своей стихии, и рыцарь невольно проникся к нему уважением.

– Нас могут настичь? – спросил он.

– Это одному Богу известно. Ведь это боевые корабли, и парусность у них больше, чем у нас. Впрочем, осадка у них маловата, и это мешает им маневрировать в такую погоду.

Филип посмотрел ему в глаза.

– Если понадобится, я готов предложить свои услуги.

Джефрис, налегая на руль, окинул его взглядом с ног до головы.

– Вы когда-нибудь бывали в море, сэр?

– Нет, впервые.

– Что ж, тогда нам может пригодиться только ваша сила. – Капитан с осторожностью потер левую скулу.

Все это время Анна оставалась в каюте, поминутно с ужасом ощущая, как ее вместе с кораблем то подбрасывает к небесам, то швыряет в бездну. Девушка лежала, распластавшись на кушетке, над ее головой раскачивалась подвешенная к потолку серебряная лампа. Язычок пламени едва разгонял мрак. Пляшущие на стенах тени раздражали девушку. Голова раскалывалась, и по-прежнему мутило. Откуда-то сквозь свист ветра и скрип корабельных снастей долетало испуганное ржание Кумира. Анна вспомнила, что его увели куда-то под палубу, а когда качка усилилась, подвесили на широких лямках так, что копыта едва касались настила.

«Бедный Кумир! Ему так же худо, как и мне. И угораздило же нас оказаться на этой посудине!..»

Она вспомнила бешеную скачку вдоль Темзы, вспомнила, как покатилась с убитой лошади и ушиблась, как на миг у нее пресеклось дыхание, едва не воочию она увидела лязгающих железом ратников, что во весь опор неслись за ними, и корчащееся на копьях тело Фрэнка. Нет, ей следует благодарить Всевышнего за то, что они оказались на «Летучем» и все дальше и дальше уходят от враждебных берегов Англии.

Корабль скрипел и кренился с борта на борт, и Анна со страхом вслушивалась в эти звуки, пока не уснула беспокойным сном, сквозь который по-прежнему ее донимала качка.

Когда она проснулась, сквозь мутные иллюминаторы в каюту вливался белесый свет. На столике подле кушетки Анна обнаружила завтрак, при одном взгляде на который ей снова стало дурно, и она поспешила на палубу.

День занялся серый и ветреный. Над головой полоскались паруса. Однако качка ослабела. Прямо на палубе вповалку спали несколько человек, среди которых был и сморенный усталостью Майсгрейв. Однако капитан Джефрис по-прежнему вел корабль, не отходя от руля.

Девушка приблизилась к нему.

– Шторм закончился?

– Какой шторм? Вы шутите, леди Анна! Это был всего лишь легкий бриз, клянусь челюстью акулы и хвостом сатаны… О, простите ради Бога, миледи! Я, право, очень устал и зол, как…

Он хотел что-то добавить, но прикусил язык, опасаясь снова сморозить что-нибудь неподобающее.

– Когда мы будем во Франции?

– Клянусь Святым Георгием, и мне бы хотелось это знать. Взгляните туда, миледи.

Анна оглянулась. Три больших парусника шли параллельным курсом с южного борта.

– Что это?

– Это корабли, которые Йорки выслали в погоню. Я даже узнаю тот, что идет первым. Это прекрасная четырехмачтовая каравелла «Святой Эдуард».

Глаза Анны расширились. Она-то думала, что мучительная гонка наконец завершена, а оказывается, ей нет конца и на море! Дева Мария, где же предел?

Капитан Пес между тем говорил:

– Я думал, что за ночь мы сумеем оторваться от них, ведь «Летучий» не уступает ни одной из этих посудин. Мы неслись как стрела. Они же, поняв, что не смогут нас настигнуть, пошли по ветру, а затем повернули на запад, отрезав путь к материку. Теперь они оказались между нами и Францией, и, едва только мы изменим курс, непременно столкнемся с ними нос к носу, и нас изрешетят ядрами, как старое ведро.

– Как же нам быть?

Пес дернул плечом.

– Все в руках Божьих. Я думаю, что либо мы сумеем оторваться от них, либо им надоест преследовать нас.

Однако вопреки его упованиям весь этот, да и в последующие дни военные каравеллы шли тем же курсом, не отставая ни на кабельтов и не собираясь пропускать «Летучий» к материку. На четвертый день они миновали мыс Лизард и, подгоняемые легким ветром, продолжали двигаться на запад, то есть в открытый океан.

Капитан Пес грозил в сторону преследователей кулаком:

– Дьявольское отродье, или вы отстанете от нас, или, клянусь брюхом акулы, я увлеку вас за собой на край света…

Анна сидела на капитанском мостике и грызла моченое яблоко. За эти дни она свыклась с качкой и теперь чувствовала себя так, будто провела на море большую часть жизни.

Матросы «Летучего» с любопытством поглядывали на нее. Привыкшие принимать на своем корабле блистательную королеву, они поначалу просто не знали, как вести себя с этой стриженной как мальчишка принцессой в сапогах и куртке, прибывшей так неожиданно на корабль в сопровождении всего лишь одного рыцаря. Им было известно, что ее разыскивают в Англии, но они не могли взять в толк, чем всполошила все королевство эта смешливая зеленоглазая девчонка.

Анна чувствовала себя совершенно в своей тарелке. Она привыкла к обществу простых ратников и поэтому запросто заговаривала с матросами, расспрашивая о море, о ветрах, о названиях снастей, а порой, когда рядом не было Майсгрейва, и о королеве Элизабет. Матросы вскоре тоже привыкли к дочери Делателя Королей и даже шутили с ней.

– Плавание пока идет неплохо, – говорил Анне стоявший у руля рыжий моряк. – Бог держит море в узде, хотя первая ночка и выдалась на славу. Ваш рыцарь, миледи, показал себя молодцом, клянусь утробой кита. Из него вышел бы отменный моряк!

– Из него уже вышел замечательный воин, – возразила девушка, не сводя глаз со стоявшего на носу корабля Филипа. Она улыбалась – ей нравилось, что матросы называют Майсгрейва ее рыцарем, нравилось и то, что ее мир теперь ограничен палубой корабля и ее рыцарь всегда рядом и не сможет оставить ее или попытаться сделать это, как в Эрингтоне. Она почти не думала о кораблях преследователей, ведь море так безбрежно, а корабль так мал и несет он ее вместе с тем человеком, рядом с которым ей хотелось быть всегда.

Филип ловил ее взгляды и терялся, не зная, как вести себя, ибо в отличие от Анны замечал улыбки команды, слышал шепот за спиной, вмиг смолкавший, стоило лишь ему повернуться в ту сторону. Филип хмурился, понимая, что матросы тут ни при чем, а все дело в Анне. Однако у него не хватало духу заговорить об этом впрямую, ибо – что греха таить – в душе он был рад ее чувству.

На пятый день плавания ветер неожиданно стих, и корабль лег в дрейф с обвисшими парусами. Капитан Пес с тревогой наблюдал за кораблями, преследовавшими «Летучий».

– Если у них есть и весла, мы пропали.

Но прошло несколько часов, а корабли продолжали неподвижно стоять в виду друг друга. Однако лицо Джефриса по-прежнему оставалось мрачным. Капитана словно вовсе перестали интересовать преследователи, зато взгляд его то и дело обращался к небу, ставшему почти молочно-белым, и мутному горизонту.

Филип Майсгрейв, заметив это, решил спросить капитана о причине его беспокойства. Он спустился с высокой кормовой надстройки и столкнулся с Анной. Девушка стояла на шкафуте, небрежно облокотившись о фальшборт, и со скучающим видом наблюдала за играющими в кости матросами. Но едва она увидела Майсгрейва, как вмиг преобразилась. Вспыхнули глаза, легкий румянец окрасил щеки. Девушка выпрямилась. Филип невольно замедлил шаг. Два противоположных желания разрывали его. Ему хотелось схватить ее за плечи и, грубо встряхнув, прокричать в лицо: «Опомнись! Не забывай, кто ты, какая кровь течет в твоих жилах. Не становись посмешищем в глазах этих мужланов!» В то же время он ловил себя на мысли, что ему нестерпимо хочется притянуть Анну к себе и найти губами этот нежный улыбающийся рот. Эта мысль шла откуда-то из глубины, и он злился на себя, считая ее грешной и не достойной защитника слабой девушки.

Анна, улыбаясь, не сводила с него глаз. Матросы, как по команде, повернули головы в их сторону. Майсгрейв, играя желваками, прошел мимо и поднялся на капитанский мостик. Минуту-другую он не мог вымолвить ни слова, борясь с переполнявшими его чувствами, и капитан Джефрис заговорил сам, заставив рыцаря очнуться:

– Мне не по нраву этот штиль, эта духота. Клянусь обедней, я знаю, что это такое! Дай Бог, чтобы все обошлось.

– Вы думаете, надвигается шторм?

– Похоже.

Больше он ничего не сказал, но его молчание, его поза были красноречивее всех слов. Этот человек, до сих пор смеявшийся над ветром и морем, был необыкновенно серьезен и озабочен.

Прошло еще какое-то время. Воздух сгустился еще больше. Люди обливались потом, а паруса висели, как тряпки. Анна решила спуститься в каюту, чтобы вздремнуть.

Филип вновь нашел Джефриса на баке. Здесь стояла деревянная позолоченная статуя Богоматери, а подле нее на коленях горячо молился капитан Пес. Филип остановился неподалеку, не желая мешать ему. Ждать пришлось долго. Джефрис, казалось, находился в трансе. Глаза его были закрыты, и лишь бескровные губы беззвучно шевелились.

Наконец Майсгрейв решился потревожить его:

– Капитан! Королевские парусники заметно приблизились. Не течение ли сносит нас к ним?

– Теперь это не имеет никакого значения, – глухо сказал Пес, поднимаясь с колен. – Если их капитаны не набитые дураки, то им сейчас не до нас.

– Что вы хотите этим сказать?

Пес повернул свое длинное лицо на север.

– Взгляните туда, сэр рыцарь. Видите это темное пятнышко чуть выше горизонта?

– Я не моряк. Это опасно?

Пес кивнул.

– Нет ничего страшнее бурь в период равноденствия. И худшие из них те, что приходят с севера.

Его голос звучал печально и торжественно. Филипу стало не по себе. Джефрис же продолжал:

– Дважды на своем веку я пережил такие бури и знаю – это сущий ад, нет, хуже ада. Кто сказал, что преисподняя – это жгучее пламя? Нет, благородный рыцарь, ад – это когда воздух становится водой, а вода – камнем, и, если у вас на душе есть какие-то прегрешения, спешите замолить их, ибо не поручусь, что еще сегодня вы не предстанете перед Творцом.

– Но ведь вы-то уцелели? – возразил Филип.

Капитан кивнул.

– Да. Нас спасла близость земли. Мы успели укрыться в бухте и видели, как море один за другим поглотило несколько судов. А в другой раз из всей команды спасся один я. Меня долго носило по морю на обломке мачты, пока наконец не подобрало торговое судно.

Филип почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Не отрываясь, он глядел на темное пятнышко на горизонте, которое постепенно увеличивалось в размерах.

Через два часа пятно превратилось в огромную черную стену, верхний край которой достигал зенита. Она напоминала чудовище, которое, широко раскинув лапы, пыталось объять весь мир. Налетела волна пронизывающего холода, море вспенилось, ветер зашумел в снастях.

Перепуганные матросы с суеверным ужасом поглядывали на небо. Их беспокоило и поведение капитана, который остановившимся взглядом вперился в громаду туч. Шквал растрепал его волосы, а улыбка вновь превратилась в жуткий звериный оскал. Казалось, он приветствует надвигающуюся бурю.

Филип мысленно возблагодарил Бога, что Анна спит в каюте, не ведая ни о чем. Расталкивая матросов, он бросился к капитану:

– Слушай, ты, Пес! Если сию же минуту ты не придешь в себя, я вышвырну тебя за борт, клянусь честью Майсгрейвов! Пора что-то делать. Разве ты не видишь, что королевские каравеллы подняли паруса и быстро удаляются?

Джефрис вздрогнул, взглянул на уходящие корабли и свирепо выругался, адресуясь к матросам:

– Что встали, как соляные столбы?! Живо за дело! Поднять фок и бизань! Спустить драйперы у нижних парусов!

Сам же стремглав метнулся к рулю. Паруса захлопали, принимая порывы ветра.

Филип принялся помогать. За несколько дней он кое-чему научился и теперь мог работать наравне с любым палубным матросом. Краем глаза он видел, как в дверях каюты появилась Анна и, взглянув на настигавшую их тучу, застыла, растерянно ухватившись за поручень.

Капитан Джефрис отдавал все новые приказания. Корабль несся по ветру, подгоняемый могучими воздушными потоками.

Куда они стремились? Разве можно уйти от настигавшей их стихии? Об этом никто не размышлял. Ветер налетал с севера, на юге была земля, и люди рвались к ней, невидимой, не ощущаемой, но находившейся где-то за призрачным горизонтом.

Между тем тьма сгущалась. Туча росла, затягивая весь небосвод. Матросы с ужасом смотрели на это иссиня-черное, с лиловыми отсветами чудовище. О маячивших где-то впереди королевских каравеллах можно было позабыть. Трудившийся рядом с Майсгрейвом матрос вдруг принялся громко читать молитву, и Филип невольно вторил ему, пока не увидел, как капитан подозвал к себе одного из матросов и что-то сказал ему, указывая на Анну. Матрос немедленно направился к девушке, и Филип услышал слова, которые он прокричал сквозь шум ветра:

– Капитан приказал, чтобы вы спустились под палубу к основанию грот-мачты. Там меньше качает.

Анна стала послушно пробираться к середине корабля, цепляясь за снасти. Налетевшая волна окатила ее, и девушка покачнулась. Филип успел поддержать Анну, совсем рядом он увидел ее лицо с бледными, крепко сжатыми губами. В глазах ее плавал страх. Чтобы подбодрить девушку, Филип улыбнулся:

– Проследите за Кумиром, миледи. Слышите, как он ржет, бедняга? Ему явно не по душе все это светопреставление.

Анна слегка кивнула и, обдаваемая фонтанами соленых брызг, исчезла в открытом люке.

Почти в тот же миг померк последний проблеск солнца. Корабль летел вперед, и верхушки мачт описывали в небе неистовые зигзаги. Море катило длинные пенистые валы, и «Летучий» прыгал с гребня на гребень словно взбесившийся скакун.

Неожиданно ветер стих. Паруса обвисли, воздух замер, и лишь откуда-то из поднебесья доносился низкий глухой гул. За бортом плескалось море, казавшееся сплошь черным, лишь разводы пены белели на его поверхности. Матросы застыли, жадно хватая ртом разреженный воздух.

Сильный голос капитана Джефриса прорезал наступившую тишину:

– Что встали? Буря дала нам передышку, так живее убирайте паруса! Живее, а не то, клянусь раем и адом, нас перевернет первый же шквал!

Матросы вновь засуетились. В непроницаемой тьме слабо мерцал масляный фонарь на носу корабля, и в его свете люди казались бестелесными призраками.

Капитан Пес подозвал Майсгрейва и велел привязать себя к рулю.

– Не все потеряно, пока «Летучий» слушается руля, – проговорил он. – А там – как Господь рассудит.

Он огляделся. Паруса убрали и успели закрепить, наложили на мачты шкало, задраили все люки. Корабль словно бы стал меньше и в удушливой тьме казался облитым смолой.

Внезапно от неба до гребней волн протянулась кривая, ветвящаяся, ослепительная молния. Все вокруг озарилось мертвенным светом, и, едва он погас, грохнул такой гром, что, казалось, его одного достаточно, чтобы расколоть корабль. Люди притихли, крепясь, мороз пробежал у них по коже. Море вздохнуло – и тут же страшный шквал с невиданной силой обрушился на корабль. Вновь загрохотал гром, и потоки дождя, гонимые ветром, смешались с волнами, хлеставшими через борта.

Майсгрейв был сухопутным человеком, и то, что он видел сейчас, вселяло в него такой ужас, какого ему не приходилось ранее изведать. Огромные волны, превосходящие высотою мачты корабля, катились навстречу, били в борта с силой тарана, швыряли судно из стороны в сторону. В ушах стоял неистовый вой ветра. Воздух поистине стал плотнее воды, и люди задыхались. Вокруг были лишь вода и ветер, обрушивавшиеся с невероятной силой, вздымавшие корабль на дыбы и безжалостно швырявшие его в черные пропасти. На глазах у Майсгрейва несколько человек были смыты за борт исполинской волной. Он сам удержался лишь чудом, наглотавшись соленой воды.

И всему этому, казалось, не будет конца. Море бурлило, как кипящий котел, и Филип понял, что стояло за словами капитана, когда он сказал, что преисподняя – это вовсе не пламя.

Порой мысли его возвращались к Анне. Он должен спуститься к ней.

Он пытался сделать это, но потоки воды не позволили ему добраться до люка. Рухнула одна из мачт, перекрыв вход в трюм. Из-под палубы долетело исступленное ржание Кумира.

Уже много часов корабль несся по ветру. Капитан Пес стоял у руля, не ведая, куда ведет корабль, но стараясь удерживать «Летучий» носом к волне. При вспышках молний он видел, что осталось от его некогда великолепной каравеллы. Был начисто снесен фальшборт, море смыло статую Богоматери, ванты были изодраны в клочья. Все три мачты были сломаны и последовали туда же, куда и спасательная шлюпка. От каюты в кормовой надстройке, в которой помещалась Анна, не осталось и следа. Она была разрушена при падении мачты, и гигантские валы слизнули ее вместе со всем убранством, любовно подобранным королем для Элизабет. Несмотря на это, капитан Пес продолжал вести корабль.

– Господи, спаси нас и помилуй! – бормотал капитан между громовыми раскатами. – Даю обет пожертвовать алмаз королевы на богоугодные дела, если…

Неожиданно он закричал, и глаза его расширились от ужаса. Прямо перед кораблем, упираясь в самое поднебесье, поднялся пенный гребень исполинской волны, несшейся с ужасающей скоростью.

– Всем лечь на палубу и держаться!.. – успел прокричать Пес.

И тут же бешеные потоки с невероятной силой обрушились на корабль. Казалось, что его окончательно поглотила пучина. Все погрузилось в холодный, непроницаемый мрак. Когда же наконец жалкая скорлупка каким-то чудом выпрыгнула на поверхность, она была почти пуста. Лишь три человека, вцепившись в обрывки снастей, смогли удержаться на палубе, и одним из них был Майсгрейв.

Он огляделся. Руль, к которому был привязан капитан, был вырван с корнем и унесен. Были смыты почти все палубные надстройки, а мачта, которая завалила трюмный люк, рухнула за борт. Майсгрейв стал пробираться к люку и на ходу с изумлением заметил, что корабль качает уже не столь сильно. И хотя его продолжало бросать с волны на волну, все это не шло ни в какое сравнение с тем, что было часом раньше.

Отодвинув засов, Филип спустился под палубу. В полумраке он не сразу обнаружил Анну. Она стояла на коленях, держась за обвитый вокруг основания мачты канат, и, видимо, пыталась молиться. Ее глаза, казалось, светились во мраке.

– Теперь мы все умрем?..

Филип вдруг улыбнулся. Он был несказанно рад, что остался жив и снова видит Анну. Ему хотелось обнять ее, как-то утешить. «Представляю, каково у нее на душе», – подумал он, вслух же сказал:

– Все в руках Божьих. Но, думаю, Господь смилостивился над нами и буря пошла на убыль.

Он прошел за переборку, откуда слышалось жалобное ржание Кумира. Анна взглянула ему вслед и стала взбираться на тюки с шерстью, пока наконец не достигла люка и не выползла на палубу.

Море продолжало шуметь, но ливень прекратился. Девушку повергла в ужас представшая ее взору картина разрушения. Когда же она поняла, что из всей команды остались двое матросов и Филип, она безудержно разрыдалась.

«Иисусе Христе, ведь он тоже мог погибнуть, а я бы сидела в трюме и ничего не ведала!»

Она вспомнила о том, что ей пришлось пережить, когда ее в подпалубной темноте швыряло из стороны в сторону и она ушибалась о какие-то перегородки и балки, когда она слушала, как ураган, словно подземное чудовище, воет и сносит все на своем пути. Порой ей казалось, что наверху никого не осталось и она единственная, кто выжил. Тогда она принималась кричать и стучать в люк, пока очередная волна не швыряла ее обратно на тюки с шерстью.

Теперь все позади. Филип сказал, что буря близится к концу, и они живы. Они оба уцелели… Какое счастье!.. Захлебываясь слезами, Анна опустилась на колени и возблагодарила Бога.

Однако радоваться было рано. Лишенный мачт, парусов и руля, корабль превратился в игрушку ветров и волн. Его несло неведомо куда, и неведомо сколько это могло продолжаться. Едва успевшие вздохнуть с облегчением после бури, люди на «Летучем» уже приходили в отчаяние от своей беспомощности перед бескрайним океаном и однообразным, вечно пустынным горизонтом.

На четвертый день дрейфа без руля и парусов у них иссякли запасы воды. Дожевывая остатки солонины, они сидели на палубе, до боли в глазах вглядываясь в горизонт в надежде заметить парус или полоску земли. Но вокруг была только водная равнина, корабль качало, и его разболтанный корпус жалобно скрипел.

Анна обхватила руками колени. Она видела Филипа, стоявшего на носу корабля, широко расставив ноги. Ветер развевал его длинные, слипшиеся от соленой воды кудри. За эти несколько дней блуждания по морю были позабыты многие условности. Какая теперь разница, кто ты – графиня, рыцарь или матрос? Они ели одну и ту же солонину, вместе заделывали течи, спали рядом на палубе, и Анна, озябнув во сне, прижималась к Филипу. Он осторожно обнимал девушку, стараясь не разбудить ее, и долго вглядывался в ее усталое, ставшее таким дорогим ему лицо. Порой он ловил себя на мысли, что, пожалуй, именно сейчас он счастлив.

К Филипу приблизился один из матросов, вечно брюзжащий парень с подбитым глазом.

– Ветер гонит нас неведомо куда, и, как на грех, нету звезд, чтобы определиться, – плаксиво протянул он. – Так и до края света доплыть можно, чтобы свалиться прямо к чертям.

Филип, усмехнувшись, взглянул на него через плечо.

– Не торопись в ад, Том. Или ты уже забыл, чем это кончается?

Он указал на заплывший глаз парня. Тот со злостью плюнул при этом напоминании. Не далее как вчера он вдруг поднял страшный шум: указывая рукой на море, он стал вопить, что к ним плывет морское чудовище. Анна, поддавшись панике, вцепилась в руку Майсгрейва так, что у него остались следы на коже. Другой матрос, более пожилой и рассудительный, подошел к борту, какое-то время вглядывался в волны, а затем с размаху влепил Тому такую затрещину, что тот кубарем покатился по палубе.

– Прекрати голосить, щенок! Это всего лишь жалкие обломки каравеллы.

Это и в самом деле был киль носимого по воле волн перевернутого корабля. «Летучий» проплыл совсем рядом, всех охватила безмерная грусть, и лишь суетливый Том был удовлетворен. Ведь если в этих водах погибли еще какие-то бедолаги, значит, их вынесло не к краю земли и надежда еще остается.

…Вечерело. Убаюканная шумом волн и легкой качкой, Анна заснула на палубе, и пожилой матрос накрыл ее своей курткой. Филип лег неподалеку и долго вглядывался в темное, без единой звезды небо, пока и сам не задремал.

Проснулся он от неистового шума. Том бился и вопил как безумный в руках старшего матроса:

– Край света! Я же говорил… Море горит! Господи Иисусе, святые угодники, примите в руки свои грешную душу!

Казалось, он лишился рассудка и готов броситься в океан. Филип вскочил и кинулся к пожилому моряку, чтобы помочь ему удержать бесноватого. Однако при взгляде на воду его самого обуял панический страх. Море светилось, словно охваченное холодным пожаром. Это было голубовато-зеленое, мертвенное свечение, шедшее откуда-то из глубин. Гребни волн искрились так, что глазам было больно глядеть. Даже рыбы в глубине испускали таинственный свет и были видны через толстый слой воды.

– Господь всемогущий, что же это?

Пожилой матрос какое-то время глядел на воду, потом мрачно усмехнулся:

– Я видел такое однажды. Моряки говорят, что море требует жертв… Оно расстилает свой саван.

И, взглянув прямо в глаза рыцарю, он добавил:

– Молитесь, сэр. Снова будет буря.

Том лишь жалобно всхлипывал в его объятиях. Филип невольно сотворил крестное знамение.

– Раны Господни, но ведь «Летучий» больше не выдержит!

– Потому я и сказал – молитесь.

Филип перевел дух и оглянулся. Анна Невиль стояла в двух шагах от них, руки ее безжизненно висели вдоль тела. В фосфорическом свете моря ее фигура казалась объятой пламенем. Когда же рыцарь приблизился к ней, она обреченно спросила:

– И все-таки мы умрем?

Она подняла к нему осунувшееся лицо, глаза на нем при необычном свете были особенно огромными и печальными. Филип попытался улыбнуться.

– Однажды вы уже задавали этот вопрос, миледи. Как видите, провидение было милостиво к нам. Кто знает, может, и на этот раз нам повезет. Где же ваш кураж, мой храбрый мастер Алан, ведь нам приходилось бывать в переделках и похлеще, разве не так?

Улыбка Анны получилась жалобной. Филип взял ее руку.

– Я буду более спокоен, если вы вновь спуститесь под палубу к основанию мачты.

Анна замотала головой:

– Нет, нет. Я останусь с вами.

Филип положил руки ей на плечи.

– Пожалуйста, будьте покладистой. И ради всего святого, не связывайте мне руки своим присутствием, иначе я буду вынужден заботиться только о вас, а не о себе.

Какое-то мгновение Анна глядела на него, а затем покорно спустилась в трюм, захлопнув за собой крышку люка, Филип же отправился посовещаться с матросами о том, что они могут сделать, чтобы хоть как-то укрепить судно перед предстоящей бурей.

Море погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Занялся рассвет, а с ним явился и ветер, пригнавший тяжелые тучи. Начался шторм. И вновь обезображенный корпус судна швыряло и крутило среди волн, пены и вихрей брызг. «Летучий» стонал и, казалось, готов был развалиться при каждом новом порыве ветра. Море ревело, молнии одна за другой секли небо, и при их свете беснующееся водное пространство казалось еще более грозным.

Три человеческих существа на палубе не в силах были что-либо предпринять. Они лишь горячо молились, вверив свою судьбу небесам, да из последних сил цеплялись за обрывки снастей и обломки ограждения.

Филип втиснулся в небольшое углубление у кормы и лишь набирал в легкие побольше воздуху, когда замечал, что очередная волна готовится накрыть корабль. Он пытался успокоить себя тем, что предыдущая буря была куда сильнее, но временами ему казалось, что этому безумию не будет конца, и безмерное отчаяние охватывало его. Вдруг он замер в испуге. У обломанного основания грот-мачты откинулась крышка люка, и оттуда показалась голова Анны.

– Назад! Назад! – изо всех сил закричал Майсгрейв.

В этот момент новый вал обрушился на палубу, и у Филипа все оборвалось внутри. Забыв обо всем на свете, он кинулся по скользкой наклонной палубе туда, где только что была Анна, и прыгнул в люк. Хвала небесам! Она была здесь. Ее оглушило и отбросило назад потоками воды. Филип схватил ее за руки.

– Я же просил вас!..

– Сэр, трюм наполняется водой, – проговорила девушка. – Я не могла больше оставаться здесь, не сообщив вам.

Филип похолодел. Они с Анной стояли на груде тюков шерсти, а внизу плескалась вода. Он медленно спустился и тут же, не устояв, рухнул в воду. Поначалу он погрузился с головой, а когда поднялся, вода достигала его груди. Снаружи в борта с силой пушечных ядер ударяли волны. За переборкой бился Кумир. Когда он на миг притих, рыцарь услышал слабое журчание воды. Он вздрогнул, поняв, что расшатанные качкой доски внутренней обшивки сдали, и вода через множество щелей устремляется в трюм. Значит, он не обманулся, заметив наверху, что корабль как бы осел и накренился в сторону кормы. Так оно и было – они погружались, и любая большая волна могла ускорить их гибель, опрокинув отяжелевшее судно.

Вода прибывала неумолимо. Филип стоял не двигаясь, пока очередной удар в борт не повалил его в воду. За перегородкой снова заметался Кумир. Тогда рыцарь вскарабкался на тюки и, стараясь не глядеть на девушку, заговорил:

– Попробуем что-нибудь сделать. Залатаем пробоины… Надо откачивать воду… Завалим щели тюками с шерстью…

– Но ведь их слишком много, – возразила Анна. – Кругом течь. Я все осмотрела, прежде чем подняться наверх.

Она говорила совершенно спокойно, но голос ее как бы слегка охрип. Филип повернулся к ней – Анна улыбалась.

– Разве теперь не все равно?.. – негромко проговорила она. – Разве я не была счастлива в этой жизни? И разве ты сейчас не со мной?..

Она шагнула к нему и обняла. Они погибали, и все, что имело значение в их земной жизни, не стоило сейчас ровным счетом ничего. Анна прильнула к Филипу всем телом, ее руки ласкали его шею и плечи, блуждали в жестких от соленой воды кудрях.

Филип также обнял ее одной рукой, держась другой за кусок каната, прикрепленный к основанию мачты. Их качало, и он с трудом стоял на ногах и удерживал ее. Зеленые, как у кошки, чуть прикрытые глаза Анны были совсем рядом. В них отражались туман и нежность.

– Я так давно люблю тебя, Фил… – шептали ее губы возле самого его рта. – Я люблю тебя и не хочу умереть, не познав, что такое твоя любовь. До смерти еще остается целая вечность, и я хочу принадлежать тебе. Возьми же меня, люби меня, Фил…

Ее голова откинулась, влажные губы блестели. Филип терял голову. Буря, шторм, течь – все это куда-то ушло, все, кроме этой полной первозданной страсти улыбки, кроме сокрушительной нежности в ее глазах и хрупкого, тесно прильнувшего к нему тела. Потрясенный и околдованный, он склонился и приник к ее теплым сладостным устам, раздвинул их в поцелуе, ощутил, как его язык коснулся ее зубов. На какой-то миг они оба застыли, позабыв обо всем, упиваясь этим долгим, завораживающим поцелуем.

На корабль внезапно обрушился такой удар, что они не устояли на ногах и непременно упали бы с тюков, если бы Филип отпустил канат. Он удержал Анну, перехватив ее талию, и она изогнулась, запрокинув голову. И в этот миг сверху долетел неистовый вопль:

– Земля! Смотрите, земля! Совсем рядом!

Филип резко выпрямился. Нет, он не ослышался. Кричал Том, и его голос перекрывал шум ветра.

– Земля! Это земля!

Филип, встряхнув головой, хотел было броситься наверх, но руки Анны удержали его.

– Не уходи!

– Пустите… Да успокойтесь вы, миледи!..

Он разомкнул обнимавшие его руки и почти отшвырнул девушку на тюки с шерстью. От соленой воды они стали как каменные. Анна слабо застонала, ударившись о них спиной. Филип же, едва не сбитый с ног потоком хлынувшей сверху воды, кое-как выкарабкался на палубу и прикрыл за собой люк.

Сомнений не было. Перед ними была земля – длинная, слегка всхолмленная полоса суши.

– Что это за берег? – спросил он у пожилого матроса.

– Не знаю. Мне ни разу не приходилось бывать здесь.

Их неотвратимо влекло в сторону берега, но – Боже правый – как он был еще далек!

Корабль все сильнее кренился, почти ложась на бок. Филип сообщил матросам, что трюм наполняется водой.

– Я давно догадался, – сказал старший, указывая на осевшую корму и задравшийся нос корабля. – Долго мы не продержимся.

– Но успеем ли дотянуть до суши?

– Вряд ли. Однако небеса явили нам землю как раз вовремя, и мы можем попытаться рискнуть.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Каждый сам за себя!

Выкрикнув это, он прыгнул в воду и, борясь с волнами, размашисто поплыл к берегу. В тот же миг прыгнул в море и Том.

Филип взбежал по наклонной палубе, откинул крышку люка и торопливо спустился в трюм. При свете крохотного фонарика под потолком он увидел, что Анна безучастно сидит там же, где он ее оставил.

– Вы умеете держаться на воде, миледи?

Она молчала, и рыцарь, не дожидаясь ответа, направился туда, где гремел копытами Кумир. Ему с трудом удалось утихомирить коня, затем отвалить боковую лючину и по сходням вывести его на палубу. Измученное качкой животное дрожало всем телом и едва держалось на мокром настиле. Оставив его, Филип вернулся в трюм.

– Следуйте за мной.

Анна словно окаменела. Тогда Филипа вдруг охватила злость. Он сгреб ее за шиворот, заставил сойти в воду и поволок за собой. Анна дважды упала, погрузившись с головой. Это возымело свое действие – девушка начала приходить в себя.

– Вы умеете плавать? – снова спросил Филип.

– Нет.

Тогда он подвел ее к Кумиру и усадил верхом.

– Корабль тонет. Это единственный шанс спастись. Держитесь за гриву коня. Что бы ни случилось, не разжимайте рук. Кумир вынесет вас. А теперь, моя храбрая девочка, вперед!

Анна сцепила зубы и с силой ударила пятками коня. Тот заржал и бросился в море. Рыцарь замер, когда они скрылись в вихре брызг, но вскоре голова Кумира показалась над водой, а рядом прыгала на волнах темная головка Анны. Майсгрейв сбросил куртку и сапоги, проверил, надежно ли закреплен за поясом футляр с письмом, и, зажав зубами цепь с ковчежцем, погрузился в воду.

Он неплохо плавал, но это был навык, приобретенный в тихой воде озер и неторопливых рек Пограничья. Здесь же, среди бешеной пляски зыби, ему приходилось туго. Когда большая волна поднимала его, он успевал увидеть впереди торчащие уши стремящегося к берегу Кумира и Анну, цеплявшуюся за его гриву. Он попытался догнать их, и в конце концов это ему удалось.

– Держитесь, Анна, я с вами! – срывающимся голосом, задыхаясь, сказал он.

Их накрыло волной, но секунду спустя они вновь оказались на поверхности. Девушка выплевывала соленую горечь.

Оглянувшись, Филип краем глаза заметил высоко задранный нос «Летучего», быстро погружающийся в бурлящие воды.

– Ну же, Анна, – уговаривал он девушку. – Держитесь, прошу вас. Смотрите, волны уже меньше, а берег совсем близко.

Волны и в самом деле стали более пологими, подхватывая пловцов, они несли их к суше. Никого из моряков не было видно, но Филипу было не до них. Он видел, что Анна держится из последнего, да и Кумир выбился из сил. Конь глухо стонал, глаза его вылезали из орбит, и он норовил опрокинуться на бок.

– Еще немного, дружище, – молил Филип. – Земля, вот она, совсем рядом!

Но, измученный долгим плаванием, конь вконец обессилел. Проплыв несколько ярдов, он ложился на воду так, что его пятнистое брюхо показывалось из воды. Филип рвал недоуздок, поднимая голову коня.

Вновь их накрыло волной. Когда Майсгрейв вынырнул, то обнаружил рядом одного лишь Кумира. Он неистово закричал и в это мгновение заметил барахтавшуюся неподалеку девушку. Когда он приблизился, Анна уже скрылась под водой. Схватив девушку за волосы, он вытащил ее на поверхность и рванулся к берегу.

Впереди по-прежнему плыл Кумир. Казалось, утрата ноши вернула ему частицу сил.

Хлебнув ледяной соленой воды, Майсгрейв сжал зубами золотую цепь своего талисмана. Он взглянул на Анну – девушка не подавала признаков жизни, и все же он старался поддерживать ее голову над водой. Еще сотня ярдов – и руки начали деревенеть, свело ногу… Он и сам дивился, почему до сих пор не пошел ко дну…

Неожиданно на помощь пришло само море. Рыцарь почувствовал, как могучая волна подхватывает их и с огромной скоростью несет к берегу. Он лишь покрепче прижал к себе Анну…

Когда Филип коснулся ногами земли, он не испытал ничего, кроме невыразимого удивления. Волна мощно толкала его к берегу, но уже в следующее мгновение стала увлекать назад. На какой-то миг он оказался в ее зеленоватой толще и успел зацепиться за подводный выступ скалы. Волна схлынула, и он оказался по пояс в воде. Но тут же новый вал швырнул его к берегу, а когда отступил, рыцарь нашел в себе силы, чтобы сделать несколько шагов, и, задыхаясь, упал на смешанный с водорослями песок.

27. Хижина в ландах

Анна открыла глаза и увидела над собою закоптелый потолок, сложенный из жердей, переплетенных хворостом. Откуда-то доносился гул прибоя. Она заметила, что качка прекратилась, а море шумит где-то в стороне.

Где она? Мысли путались, волнами накатывали дурнота и слабость. С трудом приподняв руку, она стала с изумлением разглядывать ее. Рука была такой исхудавшей, что пальцы казались прозрачными.

Какой-то звук привлек ее внимание, и, повернув голову, Анна едва не вскрикнула. Ей показалось, что она воочию видит ведьму, и, лишь приглядевшись, она поняла, что перед ней обычная старуха, худая, сутулая, с длинным крючковатым носом, помешивающая в стоящем на огне котелке, в котором булькала похлебка. Неожиданно Анна почувствовала, что голодна. В воздухе витал запах разваренной рыбы.

– Я хочу есть.

Она сказала это вслух. Старуха оглянулась. Ее тонкогубый рот расползся в улыбке. Лицо стало мягким.

– Ну, наконец-то. Долго же ты приходила в себя.

– Я болела?

– А как же! С самой Пасхи. Ты, что ли, меня не признаешь?

– Нет. Кто вы?

– Меня зовут Матюрина Ланье. Я ходила за тобой, пока ты лежала в забытьи. Иной раз ты даже глядела на меня.

Анна только теперь поняла, что старуха говорит по-французски, а сама она отвечает на том же языке. Как большинство английской знати, она им владела почти в совершенстве.

– Я голодна, – снова повторила она.

Старуха взбила ей подушки и, усадив поудобнее, стала кормить, ибо Анна была еще так слаба, что не могла справиться сама.

– Тебя принес воин, – рассказывала старуха. – Потом мы узнали, что он не простой солдат, а опоясанный рыцарь, но, когда он тебя принес, мы приняли его за простого наемника. Вы оба были мокрые и полуживые. По его словам выходило, что ваш корабль затонул у наших берегов. Было это аккурат после Пасхи. Я и моя невестка Жискетта раздели тебя и стали растирать, потому что воин сказал, что ты девушка, только в мужском платье. Говорил он по-нашему, но я сразу признала в нем англичанина. В былые годы они здесь хозяйничали, поэтому их выговор я узнаю и спросонок.

– Где это – здесь?

– В Аквитании, дитя. В благословенной провинции Гиень.

Анна вздохнула. Она находилась на земле, которой еще недавно управляли ее предки. Теперь этот край отошел к Франции, но именно это и успокоило ее. Здесь кончалась власть Йорков, а значит, и свора их гончих совершенно бессильна.

Старая Матюрина Ланье продолжала:

– Мой муж рыбак. Троих сыновей забрало море, с нами живут лишь вдова старшего сына и мой внук Жан. Ему тринадцать, и он уже ходит в море со старшими. Но в тот день, когда появились вы, и речи быть не могло, чтобы выйти в море. Буря ревела и стонала, словно раненый дракон. Мы сидели за ужином у очага, когда поблизости заржала лошадь, а затем раздался сильный стук в дверь. Господи помилуй, подумали мы тогда, мало ли на свете лихих людей, а до ближайшего селения далеко. Мой старик прочитал молитву и пошел открывать. Да я уж говорила, как мы увидели этого рыцаря, нагого до пояса, и вас, бесчувственную, у него на руках. Мы с Жискеттой взялись хлопотать над вами, и, Матерь Пресвятая Дева, сколько же вы наглотались воды! Жискетта перекинула вас через колено, давила живот и спину, а вода все шла и шла. Ваш рыцарь все время был рядом и успокоился, лишь когда вы застонали и стало ясно, что все худшее позади. Потом он отправился с моим стариком, чтобы пристроить под навес коня. Ведь с вами был еще и конь.

– Кумир, – улыбнулась Анна.

– Да, так он его звал и заботился о нем, что о малом дитяти. Когда же Жискетта хотела пристроить вас на тюфячке в углу, он заявил, что такой знатной даме, как вы, это не пристало, и мы со стариком уступили вам свое ложе.

Анна заметила, что старуха нет-нет да и поглядывает на ее коротко остриженные волосы. «Она, наверное, решила, что я беглая монахиня, а Филип мой любовник».

И тут ее обдало жаром. Она с ослепительной ясностью вспомнила, как в бредовом смешении страха, любви и отчаяния предложила себя Майсгрейву и как грубо он ее оттолкнул. Дева Мария, уж лучше бы она умерла, чем жить в таком позоре! Леди из лучшего дома Англии, которая, если бы Небу было угодно, могла стать королевой, как простая девка вешается на шею этому грубияну, отшвыривающему ее от себя, словно приставучую собачонку! Как же она, должно быть, ему противна, какой обузой была все это время!

Женщинам редко удается быть последовательными, когда их переполняют чувства. И Анна отказывалась понимать, что Филип в то мгновение думал лишь о том, чтобы спасти их жизни; наоборот, снова и снова она припоминала, как рыцарь избегал ее еще в Англии, сохраняя между ними дистанцию.

Старуха меж тем болтала без удержу:

– К утру у вас начался жар. Вы метались, бредили и стонали. Ваш спутник не отходил от вас и был бледен, как призрак. Когда рассвело, он расспросил, где можно найти лекаря. Но где его взять в нашей глуши, разве что в Бордо? Отец Симон, наш кюре, порой снимает хворь святой водой и молитвой, но этот безбожник послал к черту святого отца и потребовал, чтобы мы указали ему дорогу через ланды к Бордо. И что бы вы думали? К вечеру он явился и привез с собою достойного мэтра Роша. Видели бы вы эту картину!.. Лекарь едва дышал, да и конь был весь в мыле и еле передвигал ноги. Мэтр Роша тотчас велел потеплее укутать вас, а когда выступила испарина, мы с Жискеттой растерли вас водой с уксусом. И так несколько раз кряду. Затем лекарь отправился в ланды за целебными травами, приготовил отвар и велел поить им вас все время. Только после этого мессир рыцарь отвез его в город, а уж потом и отца Симона пригласил. Наш добрый священник согласился уступить вам свои простыни. Мы с Жискеттой настояли, чтобы рыцарь не околачивался возле вас денно и нощно, ежели, как он сам утверждает, вы ему ни жена, ни сестра. Не очень-то он нас и послушал, но, когда отец Симон стал требовать плату за простыни и кур, которых присылал, чтобы мы могли поить вас бульоном, тогда он все же оставил вас, сказав, что уедет на пару дней в Бордо. Э-э, да вы никак спите, сударыня?

Глаза у Анны в самом деле слипались. Она была еще слишком слаба, чтобы переварить столько новостей и совладать с бурей чувств. Поэтому не успела старая рыбачка умолкнуть, как она уже спала.

Когда же она проснулась, в доме никого не было. Дверь была распахнута настежь, впуская достаточно света, чтобы девушка могла оглядеться. Рыбачья хижина была довольно просторной, но бедной. Земляной пол, по стенам развешаны рыбачьи снасти, открытый очаг посередине. В одном углу валялось несколько тюфяков. Единственная деревянная кровать в доме принадлежала ей. Слышалась какая-то возня, и, скосив глаза, Анна увидела за дощатой перегородкой козу. Та смотрела на нее своими желтыми глазами, а крохотный козленок теребил ее вымя.

Анна сбросила толстую овчину, которой была укрыта, и села. На ней была широкая рубаха до пят из беленого холста. Оглядевшись и нигде не обнаружив своей одежды, она завернулась в овчину и, пошатываясь, босиком направилась к двери. В лицо хлестнул сильный порыв ветра, пахнущего морскими водорослями. На камнях перед хижиной сушилась рыбачья сеть, за нею бугрились песчаные дюны, а далее до самого горизонта простирался океан. Серо-зеленые волны были осыпаны хлопьями крикливых чаек. Анна стояла в дверном проеме как зачарованная, глядя на волны. Ветер трепал ее отросшие волосы, на губах был привкус соли.

Послышался топот копыт. Девушка оглянулась. Филип Майсгрейв, соскочив с седла, неторопливо приближался к ней.

– Рад видеть, что вы поправляетесь, леди Анна.

Он стоял перед ней в новом одеянии из черной ткани, в длинном колете из толстой буйволовой кожи, обшитом по плечам и груди металлическими пластинами. Стальная каска и сапоги для верховой езды с голенищами выше колен довершали его наряд. Это была одежда скорее простого латника, чем рыцаря. Зато на поясе у него висели длинный меч с украшенной бирюзой рукоятью и тонкой работы кинжал с позолоченными накладками на ножнах. Анна давно знала, что хорошее оружие – слабость Майсгрейва, но сейчас думала лишь о том, откуда он взял деньги на все это. Ведь когда они покидали Англию, у них не было ни единого пенни.

В его глазах было странное испытующее выражение. Он едва заметно улыбнулся ей, но Анне показалось, что он иронизирует. Она представила, как, должно быть, ужасно она выглядит – бледная, худая словно скелет, остриженная, да еще и закутанная в старую вонючую овчину. Сиятельная графиня Уорвик…

Анна собрала все мужество, чтобы держаться с достоинством.

– Окажите любезность, сэр, отыщите этих простолюдинок. Не могу же я целый день разгуливать в бараньей шкуре.

Голос ее звучал властно и сухо, и этих вельможных ноток Филипу еще не доводилось слышать.

– Хорошо, миледи, – ответил он с почтительным поклоном. – Вся семья рыбака отправилась к мессе в ближайшую церковь, но, если вам угодно, я съезжу и потороплю их.

Он ускакал, а Анна, пошатываясь, побрела к воде. Ее ноги по щиколотку уходили в белесый песок дюн. На берег накатывались волны, вынося ракушки и гирлянды морской травы. Рыбачьи суденышки, распустив косые паруса, удалились в открытое море. Вода отсвечивала, будто снятое молоко.

«Я не дам ему повода насмехаться надо мной, – думала Анна. – Он не найдет во мне прежней восторженной девчонки, млеющей от любого взгляда. Я дам ему сполна ощутить разницу между нами, невзирая на то, что в конце концов обязана ему жизнью».

Сердце глухо толкалось в груди. Из головы не выходил поцелуй во время бури, их единственный поцелуй. Разве мог так целовать ее человек, сердце которого холодно? Анна встряхнула головой.

– Так было и с другими. И с королевой, и с его женой, и с той шлюхой с кастаньетами…

Порой ей начинало казаться, что все это к благу. Что хорошего в том, что он овладел бы ею без любви, а затем отвез к отцу и она предстала бы перед ним опозоренной? Делатель Королей проклял бы ее! И все же душа ее продолжала болеть и томиться, уязвленная гордость жгла раскаленным углем. Ведь она первая, забыв о чести, сделала шаг навстречу, и в ответ получила оплеуху!..

– Лучше бы я умерла! – стонала она, раскачиваясь и пряча лицо в ладонях.

Она довольно долго просидела у моря, пока ее не отыскали старая Матюрина Ланье и ее невестка Жискетта, некрасивая, располневшая женщина, с волосатой, как у мужчины, верхней губой. Говорила она чуть ли не басом, и они со свекровью поминутно ссорились, но, похоже, при всем том души друг в друге не чаяли. Женщины отвели Анну в хижину, где их поджидали старый рыбак, высокий, совершенно лысый и сухой, как зимний куст, и его внук. Мальчик был рослым и хорошо сложенным, но при взгляде на него Анна невольно отвела глаза. Лицо и шея парнишки были изъедены золотухой, покрыты гноящимися рубцами и сине-багровыми пятнами.

Женщины одели Анну в широкую юбку из некрашеной домотканой шерсти и корсаж на шнуровке. Голову покрыли платком, так туго затянув его под подбородком, что лицо девушки стало казаться треугольным. Затем ее угостили сочным печеным крабом, показавшимся Анне невообразимо вкусным.

После еды и сна, когда она сидела на скамье у порога, к ней приблизился Майсгрейв. Смысл его слов сводился к тому, что эта хижина вовсе не подходящее пристанище для знатной леди и было бы лучше перебраться к местному священнику в его добротное каменное жилище, где есть несколько человек прислуги. Но ежели Анна пожелает, они могут воспользоваться гостеприимством местного сеньора. Правда, его замок – довольно неприглядное место, да и хозяин слывет отнюдь не ангелом.

– Я не тронусь отсюда, пока не наберусь сил! – отрезала Анна. – Мне надоело скитаться с места на место, и если я и покину этот кров, то только для того, чтобы следовать к своему отцу.

Она с вызовом глядела на рыцаря, но тот, не добавив ни слова, поклонился и отступил.

Потянулись нестерпимо однообразные дни. Филип нередко уезжал куда-то, возвращаясь с корзинами провизии и дичи. Рыбачки никогда не чаяли в своей хижине подобного изобилия. Конечно, все это предназначалось для постояльцев, однако и на их долю кое-что перепадало. Анна же ела и спала, спала и ела. Она была еще очень слаба, и сон ее был глубок и продолжителен. Когда же она просыпалась, то подолгу лежала в постели, глядя на чадящий в очаге торф, прислушиваясь к жужжанию веретена Жискетты, наблюдала, как ловко вспарывают брюшко рыб старческие узловатые руки Матюрины Ланье.

Порой из своего угла она видела и Филипа. Он сидел в светлой, расстегнутой на груди рубахе у затянутого бычьим пузырем оконца, полируя оружие. Отблески огня озаряли его лицо. Анна украдкой разглядывала его, не в силах понять, что в облике рыцаря изменилось, словно недоставало чего-то, ставшего привычным. Он оставался таким же, как всегда, – широкоплечий, молчаливый, с оружием в руках, но, как казалось Анне, больше походил на простого наемника, нежели на благородного рыцаря. Была ли тому виной его простая одежда или же что-то в ее восприятии изменилось?

Держался Филип изысканно вежливо и предупредительно. Однако его всегдашняя невозмутимость теперь раздражала ее. Он неторопливо ел, уходил, возвращался, при этом явно избегая ее. Анна же, не признаваясь себе, втайне ждала его внимания. Ей хотелось возродить те отношения, какие сложились между ними еще в Англии.

Она злилась, но его присутствие было ей необходимо и вместе с тем несносно. Она совсем извелась и однажды, не выдержав, не обращая внимания на присутствие посторонних, заговорила с ним по-английски:

– Почему вы не уезжаете? Почему не оставите меня здесь и не поспешите доставить моему отцу письмо Эдуарда Йорка? Чего вы ждете? Отправляйтесь! Уезжайте скорей! Скачите к отцу, а когда увидите его, сообщите между прочим о том, что его дочь лежит после болезни в вонючей рыбачьей хижине в ландах под Бордо. Пусть он пришлет за мной. Так вы сможете исполнить наконец свой долг, а заодно и мне окажете услугу. Господи Иисусе! Ведь в Англии вам так не терпелось избавиться от меня, чего же вы ждете теперь?

Она вся дрожала от возбуждения, не сознавая, что кричит во весь голос. Умолкнув, она не могла справиться с бурным дыханием. Майсгрейв глядел на нее не мигая. Его лицо ничего не выражало, и, когда она замолкла, он спокойно продолжил полировать лезвие клинка. Зато семья рыбака уставилась на них во все глаза. Анна не выдержала и, ни слова не говоря, выскочила за дверь.

В последнее время она пристрастилась совершать долгие одинокие прогулки среди дюн и узнала, что если направиться вдоль берега на юг, то вскоре покажется рыбачья деревушка с неуклюжей каменной часовней в центре. Однако Анна старалась не приближаться к ней, так как местные жители, особенно женщины и ребятишки, проявляли чрезмерное любопытство и, едва завидев ее, покидали свои лачуги и приставали с расспросами. Не так-то просто было от них отделаться, и, когда она поворачивалась и уходила, они начинали кричать ей вслед обидные слова и швырять камни и сухой навоз. Если пойти в противоположную сторону, то через две-три мили покажется старый замок, приземистый и неуклюжий, словно вросший в неприветливые седые дюны. Местность вокруг была дикая и пустынная, на дороге к замку попадались вооруженные всадники, подгонявшие древками копий каких-то бедолаг в цепях. Это пришлось Анне не по вкусу, и она решила больше не заходить так далеко.

Оказавшись под открытым небом, Анна двинулась в сторону от моря и вскоре очутилась среди чахлых зарослей тамариска и дрока. Солнце пекло голову, и девушка вскоре пожалела, что не захватила платок. Неумолчно стрекотали цикады. Она уходила все дальше, пока под ногами не зачавкала грязь. В тот же миг она услышала, что ее окликнули. Анна оглянулась. К ней торопливо приближался золотушный парнишка, внук рыбака.

– Не ходите туда, сударыня! Там трясина, скрытая под зеленью, многих это обманывало, и их так и не находили.

Анна невольно попятилась, в то же время держась подальше от Жана. Ее по-прежнему страшило его обезображенное лицо. Впрочем, виделись они не часто, поскольку мальчишка как пришитый ходил за своим дедом, каждый день с рассветом отправлялся с ним в море, а в остальное время либо латал изношенные сети, либо одиноко бродил у воды.

– Почему ты пошел за мной?

– Он сказал.

– Кто это – он?

– Рыцарь. Он сказал, чтобы я охранял тебя.

– Зачем? Много ли от тебя проку?

– Я должен следить, чтобы ты не заблудилась. А однажды я отогнал от тебя деревенских мальчишек.

Оказывается, этот маленький добрый дух охранял ее! Но, Боже правый, до чего же он безобразен!

Анна повернулась и пошла прочь.

– Послушай! – позвал он.

– Чего тебе?

Он раздражал ее. Парнишка почувствовал это и опустил глаза. Какое-то время он молчал, вид у него был такой несчастный, что Анна наконец сжалилась.

– Чего ты хочешь, Жан? – уже мягче спросила она.

Не поднимая глаз, он вытащил из-за пазухи ожерелье из пестрых ракушек.

– Тебе…

Анна растерялась. Чего-чего, а этого от юного уродца она не ожидала.

– Возьми, – сказал Жан. – Я сам сделал. Ты такая грустная… Я думал, это тебя обрадует.

Анна была тронута. Поборов брезгливость, она сделала шаг и погладила его по голове.

– Спасибо. Оно мне действительно нравится. Давай я надену.

Назад они шли вместе. Когда вдали показалась хижина, Жан вдруг заговорил:

– Не злись на него. Он добрый. Давал мне помахать мечом, а когда ты болела, все время смотрел на тебя и дал отцу Симону много денег, чтобы он молился о тебе денно и нощно. Ты бредила и все время твердила: «Филип, Филип!» Это его так зовут? А один раз я видел, как он целовал тебе руки.

Анна остановилась как вкопанная.

– Это правда?

– Зачем мне врать? Я видел. В доме никого не было, но дверь была открыта, а я сидел у порога. Могу поклясться – целовал твои руки и плакал. По крайней мере, на его щеке были следы слез.

– Нет, – сказала Анна. – Он никогда не плачет. Он сделан из железа.

Жан вздохнул.

– Тут был лекарь из Бордо, важный толстый мэтр, и рыцарь сказал, что если он вас не вылечит, то он проделает в нем дырок больше, чем в рыбачьей сети. И я знаю, он так и сделал бы. А потом – он не железный. Вы ведь не знаете, как он о вас печется. Без конца допытывает матушку о том, как вы ели, как спали. Велит, чтобы чаще взбивали тюфяк и меняли простыни, чтобы грели каждый вечер воду…

– Ну, это уж слишком!..

Анна стремительно ушла вперед. Щеки ее горели, она еле сдерживалась, чтоб не расхохотаться.

Возле дома она попросила Жана оставить ее одну, пообещав, что никуда не уйдет, а потом долго бродила среди ближних дюн, собирая сухие цветы и мурлыча что-то под нос. Подумать только, какие-то несколько слов этого уродца сделали ее счастливой! Больше того, ее гордость была удовлетворена. И, ко всему прочему, они наконец-то во Франции и скоро, скоро пустятся в путь. Быть может, через несколько дней она предстанет перед отцом, и тогда наконец все завершится. Простой рыцарь почтет за честь преклонить перед ней колени и поцеловать край ее плаща. Она уже не будет более на его попечении, даже наоборот – станет его покровительницей, а все, что связывало их, обратится в забавное воспоминание. Хочет ли она этого? Пожалуй, хочет. Во всяком случае, должна хотеть! Ее достоинство требует этого.

Она обогнула песчаный гребень и неожиданно увидела Майсгрейва. Он стоял по щиколотку в воде и, прикрывшись ладонью от солнца, глядел на закат. Неподалеку пасся Кумир. Вокруг не было ни души. Море, все в золотой и алой чешуе бликов, ластилось к песчаному берегу.

Анна какое-то время глядела на рыцаря, но, заметив его движение, присела в зарослях. Филип был полуодет. Его рубаха и сапоги валялись на песке, сам он был босиком, в узких, тесно охватывающих ногу штанах с разрезами у щиколотки. С его бедра свисал меч. Рыцарь направился в сторону девушки, и она испугалась, решив, что ее убежище раскрыто. Однако он остановился в отдалении, подставив лицо вечернему бризу. Руки его распахнулись, словно обнимая горизонт, могучие мышцы спины вздулись буграми. Анна не могла отвести взгляда от него. У нее внезапно пропало всякое желание оставаться холодной и надменной, захотелось опять ощутить надежный покров его силы и доброты, окутывавший ее и защищавший на долгом пути.

Затаив дыхание, она наблюдала, как Филип извлек меч и сделал несколько резких выпадов в пустоту. Отразившееся от лезвия меча багровое солнце ослепило девушку. Клинок со свистом рассекал воздух, движения Майсгрейва были безупречны. Анна видела, как перекатываются мышцы под его смуглой гладкой кожей, и испытывала пьянящее желание стать совершенно слабой и беспомощной, довериться мощи этих рук. У нее пересохли губы. Она уже не злилась, потому что наконец-то отчетливо понимала, чего хочет. Это чувство было незнакомо, пугало и притягивало одновременно.

В монастыре бенедиктинок юные воспитанницы порой шептались об этом. Среди них Анна оказалась едва ли не самой искушенной, ведь она знавала разбитных маркитанток, что следовали за войском ее отца, помнила, что проделывали с ними солдаты под телегами и на сеновалах. Она слышала их смех, шепот, томительные стоны, видела странные, ни на что не похожие телодвижения. Ей было ведомо и об изысканных оргиях, которые порой устраивал ее рано овдовевший отец. Иногда она просыпалась среди ночи, бесшумно спускалась вниз и, затаив дыхание, смотрела… Все это безумно волновало ее. Уже тогда она считалась невестой короля Эдуарда и полагала, что придет время, когда и ей придется познать сладкий грех. Но лишь сейчас, когда она окончательно поняла, что вопреки всему и вся любит Филипа Майсгрейва, Анна осознала, что хочет полностью принадлежать лишь ему…

Рядом раздался металлический звук. Анна едва не вскрикнула. Над нею стоял Кумир. Вся во власти грез, девушка не услышала, как он подобрался к ней и теперь дружелюбно кивал, позвякивая мундштуком.

– Уйди, Кумир! Прочь!

Анна вдруг пришла в ужас от мысли, что сейчас Филип увидит ее, скорчившуюся в песчаной ложбине, украдкой подглядывающую за ним.

– Прочь!

Она поползла, пытаясь укрыться за гребнем соседней дюны. Конь не отставал.

Она услышала свист, которым Майсгрейв обычно подзывал Кумира. Тот поднял свою красивую широколобую голову и, поведя ушами, коротко заржал. Филип позвал его вновь. Кумир взглянул на прижавшуюся к земле девушку и, тряхнув гривой, двинулся на зов.

Филип взял коня под уздцы, и они ушли. Анна наконец встала и еще долго бродила по песчаному берегу, стараясь ставить ногу в след Филипа, а затем села у воды, вслушиваясь в плеск волн, словно в их говоре крылся какой-то ответ.

«Если я сейчас вернусь, он все поймет по моему лицу», – подумала девушка. Ей нужно было успокоиться, и поэтому она не спешила, оставаясь на берегу до тех пор, пока красный диск солнца почти полностью не погрузился в воду.

– Пресвятая Дева… – беззвучно шептала Анна. – Помоги мне, научи меня. Я слабая и грешная, я знаю. Но ведомо мне и то, что меня не страшит грех. Верни же меня на путь истинный либо дай насытить любовью измученное сердце…

Где-то вдалеке сонным голосом прокричала водяная птица. Сырой воздух был насыщен запахами растительной гнили, йода и рыбы.

Заслышав шаги, девушка оглянулась. Это снова был Жан. Мальчик нерешительно остановился в отдалении, переминаясь с ноги на ногу.

– Тебя опять послали?

Жан кивнул. В сумерках его обезображенное лицо не было таким отталкивающим. Анна поднялась, отряхнув песок с одежды.

– Идем.

Семья рыбака уже собралась у огня, когда среди дюн показалась Анна с Жаном. Они шли, держась за руки, о чем-то весело болтая. Старая Матюрина даже рот разинула от удивления, увидев своего обычно угрюмого внука таким оживленным.

– Я наловил для тебя крабов, – сообщил, сияя, Жан. Анна еще никогда не видела его улыбки. – Один такой здоровенный, что еле уместился в миске!

В хижине пахло жареной рыбой, козьим пометом, сухой морской травой тюфяков. В очаге разгорался торф. Его свет плясал на лицах людей. Прочитав вечернюю молитву и поужинав, все стали готовиться ко сну.

Филип подошел к Анне.

– Я вижу, вы уже достаточно окрепли, чтобы завтра отправиться в путь.

Анна посмотрела на него и внезапно поняла, чего ей недоставало в обличье рыцаря.

– Сэр Майсгрейв, а где же ваша цепь с ковчежцем? Неужели она пропала во время бури?

– Вы только сейчас это заметили?

Он запустил руку за ворот и извлек крохотную шелковую ладанку на серебряной цепочке.

– Если вы помните, миледи, когда мы покидали Англию, наши кошельки были пусты. Мы ступили на французский берег нищими. Вы были больны, вам требовались лечение и уход. Поэтому я, недолго раздумывая, продал и ковчежец, и цепь. Однако сама святая реликвия, которая, как бесценный талисман, хранила нас в пути, осталась у меня. Зато теперь у нас достаточно средств, и, я думаю, Делателю Королей не придется краснеть за свою дочь.

Анна нахмурилась.

– Мне казалось, что вы дорожите этой наградой.

– Да, она для меня много значила. Но, клянусь Всевышним, неужели вы, миледи, полагаете, что я стал бы колебаться в тот момент, когда ваша жизнь висела на волоске?

Анна будто бы и не слышала его слов.

– Этот ковчежец – символ доблести и победы и, вероятно, значил для вас не меньше, чем святыня, заключенная в нем. Сама королева Англии преподнесла его вам…

Филип лишь пожал плечами.

– Зачем возвращаться к этому? Что сделано, то сделано. Ступайте-ка лучше спать. Мы отправимся еще затемно, и вы должны отдохнуть перед дорогой.

Анна легла, но сон не шел. Она долго глядела в темноту, улыбаясь своим мыслям.

«Сначала кольцо. А теперь и ковчежец… И все это дары прекрасной Элизабет. Господь возвращает мне надежду…»

28. Бордо

Выехав чуть свет, весь следующий день они продвигались через ланды. Унылая равнина была покрыта вереском, зарослями колючего терновника и дрока. Песчаная тропа вилась среди заболоченных низин, кое-где темнели вершины елей. Жилье попадалось редко, только порой на горизонте виднелись лениво вращающиеся крылья мельниц да среди пологих лиловых холмов бродили небольшие стада овец.

Смахивающие на ведьм крестьянки иной раз пересекали им дорогу с корзинами трав или вязанками хвороста, останавливались и долго глядели вслед путникам, заслонившись рукой от солнца. Попадались среди зарослей развалины часовен, столь древних, что стены их покрывал мох и лишь с трудом можно было различить резьбу на их плитах. У одной из таких построек рыцарь и девушка остановились, чтобы немного передохнуть и подкрепиться. Майсгрейв сказал, что большая часть пути позади, и еще до заката они должны прибыть в Бордо.

Анна сидела на крупе Кумира позади Майсгрейва. Она снова была в мужском костюме, лишь сапоги и плащ на ней были новые. Девушка уже успела утомиться, и теперь, когда конь шел ровной, размеренной рысью, ее невольно стало клонить в сон. Было душно, и Анна откинула капюшон, предоставив ветерку гладить ей волосы. Ее глазам наскучило однообразие пейзажа – бесконечные невысокие холмы светлого песчаника, волнуемый ветром вереск, среди которого порой поблескивала вода болот. Держась обеими руками за широкий пояс рыцаря, девушка, прикрыв глаза, вспоминала, как они распрощались с семьей рыбака Ланье. Правда, сам рыбак лишь что-то буркнул в усы и направился к лодке, кликнув внука. Жан покорно пошел следом, но Анна видела, как мальчик несколько раз оглядывался, и помахала ему рукой. Женщины же с любопытством разглядывали Анну в одежде пажа, скользили взглядом по ее обтянутым узкими штанами ногам, по недлинному широкому плащу с большим капюшоном и застежкой на плече. Лица у женщин были унылые. Воистину эти гости были для них благодатью и вряд ли им еще когда-нибудь придется столь сытно питаться. И они долго махали им вслед, пока силуэты рыцаря и его спутницы не исчезли среди дюн.

Под копытами поскрипывал песок, звенели цикады в кустарнике. Анна тряхнула головой, отгоняя сон. Губы ее пересохли, хотелось пить. Ей, уроженке туманной Англии, непривычна была жара. Она расшнуровала ворот и покосилась на Филипа, который словно не замечал солнца.

– Вы не устали, миледи?

– Все в порядке.

Но ее голос был едва внятен, и рыцарь решил не торопить коня. Безразлично, когда они прибудут, а девушка еще не окрепла после болезни.

Внезапно он напрягся. Голова Анны доверчиво склонилась на его плечо – девушка уснула. Качнувшись вперед, она обвила руками его торс, сомкнув их на груди рыцаря. Теперь Филип старался вовсе не шевелиться, опасаясь разбудить девушку.

Слегка повернув голову, он глянул через плечо и улыбнулся. Волна нежности охватила его с такой силой, что по телу прошла дрожь. Филип отвернулся. Он старался думать о дороге, но все мысли заглушал стук сердца Анны, который он ощущал и через дубленую кожу колета.

Анна спала. В том, как она уснула на полуслове, было нечто детское. Но Филип знал, что она вовсе не дитя, а настоящая дочь Евы с горячей кровью. В те дни, когда она металась в бреду между жизнью и смертью, он понял, как бесконечно дорога ему эта девушка, и молил небеса спасти ее. Она твердила его имя в забытьи словно заклинание, как нечто могущественное, что только одно и могло спасти ее, и сердце рыцаря разрывалось от нежности и отчаяния. Прежде ему казалось, что он может оградить ее от всего света, теперь же Майсгрейв проклинал свое бессилие… Да, он любил ее, но между ними всегда непреодолимой стеной стоял долг, и это заставляло его удерживать себя, быть с нею холодным и сторониться ее. Он знал, что это необходимо, и не желал ей зла, понимая, что, поддайся он слабости, и доброе имя Анны может быть погублено. Она принадлежит к слишком высокому роду, и, когда ей придется занять подобающее положение, слишком много глаз не отрываясь будут следить за ней… Нет, он вовсе не хотел сделать ее несчастной и поэтому даже испытал известное удовлетворение, когда заметил, что после той неукротимой вспышки страсти на корабле Анна начала избегать его. Он видел, что ее терзает уязвленная гордость, но было бы еще хуже, если бы между ними что-то произошло и, очнувшись, девушка возненавидела бы его. Нет, им следует оставаться чужими, так будет во всех отношениях лучше… Лучше? Дыхание девушки касалось его волос. Он чувствовал тепло ее тела, и кровь шумела у него в голове.

«Честь и долг прежде всего! Если я хочу Анне добра, то должен держаться подальше. Я знаю это. Вокруг довольно женщин, чтобы забыться. Анна же… Анна еще дитя, длинноногое дерзкое дитя с мальчишескими повадками… и страстным взором. О, в этих изумрудных очах поистине адское пламя. Удивительная девушка! Не будь она дочерью Уорвика, я бы решил, что всему виною колдовские чары, ибо чем, если не колдовством, можно объяснить то, что я не могу отвести взгляда от ее лица, способен думать лишь о ней, а ее стриженая головка и веснушки снятся мне из ночи в ночь и даже во сне я упиваюсь поцелуем, соединившим нас во время бури».

Анна что-то пробормотала во сне. Филип снова оглянулся.

«Лучше бы она не делала этого, клянусь мессой!»

Он осторожно коснулся сомкнутых на его груди рук девушки. Ему хотелось сжать их, причинить боль и в то же время покрыть поцелуями. Сердце билось тяжелыми редкими ударами, а по жилам словно струился расплавленный свинец.

«Святые угодники! Что со мною?!»

Он яростно пришпорил коня. Кумир обиженно заржал и рванулся в сторону. Анна спросонок изо всех сил обхватила грудь рыцаря.

– Я, кажется, спала?..

Филип не отвечал, посылая вперед Кумира. Ему хотелось бежать от нее, от себя, от всего на свете. Конь летел, словно за ними гнался сам сатана.

Анна едва перевела дух, когда он наконец натянул поводья и конь перешел на шаг, тяжело вздымая потемневшие от пота бока.

– Что случилось? – спросила Анна.

Майсгрейв молчал. Скачка отрезвила его. К тому же пустынные пески ланд, где лишь пофыркивание Кумира да стрекотание цикад нарушали тишину, остались позади. В тех местах словно сам Люцифер нашептывал ему отбросить прочь здравый смысл и воспользоваться минутой.

Анна выпрямилась, изумленно глядя по сторонам. Она заснула среди бесплодных песков под мерное покачивание седла и стрекотание цикад. Теперь же перед нею расстилалась совсем иная земля. Это был подлинный юг Франции, золотая Аквитания, земля, за которую триста лет боролись англичане и французы, будучи не в силах отказаться от столь лакомого куска. Это был край вина, солнца и поэзии, край, который прекрасная Элеонора Аквитанская отдала Англии вместе со своей любовью к Генриху Плантагенету и который лишь недавно вернулся под сень французской короны после кровопролитной войны.

Заходящее солнце заливало янтарным светом все вокруг. Привыкшая к туманному климату Альбиона, Анна никогда еще не видела столь глубокого голубого неба, никогда ее не слепило столь яркое солнце. Повсюду на холмах курчавились виноградники, цвели фруктовые деревья. Щебет птиц, заросли маслин и смоковниц вдоль дороги. Здесь и там возносились ввысь зубчатые башни замков, увитые жимолостью и розами. Поднимая пыль, по дороге брело стадо свиней. Смуглые девушки с обнаженными плечами, грациозно покачиваясь, несли на головах корзины с поклажей, сворачивая к белым домикам с островерхими крышами. Гостеприимные аквитанцы приглашали путников спешиться и отведать душистого кларета. Их певучий говор звучал по-особому – это был звучный гиеньский диалект. В воздухе витал дух вина, чеснока и мяты. У пруда дети в широкополых соломенных шляпах пасли гусей, наигрывая на свирели. Они были смуглые и темноглазые, их смех звенел в воздухе.

После размытых дорог Англии, где за каждым кустом подкарауливала опасность, где трупная вонь щекотала обоняние на каждом перекрестке, путники оказались в ином мире. Здесь никто никого не боялся, путники не спешили убраться с дороги, едва завидев вооруженного всадника, а дозорные на башнях не торопились схватиться за оружие. Крестьяне в холщовых одеждах трудились в виноградниках, подрезая лозы, или шли по пашням за плугом, влекомым тучными белыми волами. Пришедшие с кувшинами к придорожному источнику молодые поселянки при их приближении приветливо заулыбались, а близ выбеленных известью монастырских стен толстые розовощекие монахи благословили путников, вовсе не торопясь захлопнуть ворота обители.

Все это казалось необычным и удивительным. Анна пребывала в восторге.

– Поистине небо благоволит к этому краю!

– Здесь больше пятнадцати лет не знают войн, – заметил Майсгрейв.

– А разве в этом дело? Нет, мир стал бы скучен без звона оружия. Все зависит от Божьего благословения, ниспосланного на эту землю. Святая Дева, как глупы были Ланкастеры, упустив этот край!

– Вольно ж вам так говорить, миледи! Или вы забыли, что ваш отец держит руку Ланкастера?

– Я помню. И когда отец избавит Англию от Йорков, я уверена, он захочет вернуть короне золотую Аквитанию!

– Для начала ему придется схлестнуться с Йорками, – нахмурился Майсгрейв. – Они сильны, и Англия признала их.

– Так уж и признала, – язвительно заметила Анна. – А непокорные земли Уорвикшира и Оксфорда? Вспомните Лондонский мост, сэр. И зачем, казалось бы, Йоркам заигрывать с Уорвиком, посылая ему письмо? Не оттого ли, что трон их непрочен и они спешат переманить на свою сторону Делателя Королей?

– Что в этом письме, мне неизвестно, – сухо сказал Майсгрейв, и Анна невольно прикусила язык. – Но я знаю твердо, что, если Йорки кинут в Англии боевой клич, немало найдется честных сердец, которые станут с оружием на сторону государя.

– Законный государь томится в Тауэре! – выпалила Анна.

– Куда, если не ошибаюсь, его упрятал ваш отец, и о котором ни он, ни вы и не вспоминали, пока король не вступил в брак с Элизабет Грэй.

Оба рассерженно замолчали. Сумрачная тень войны Роз преследовала их и в этом благодатном краю. Они принадлежали к разным партиям и сейчас одновременно вспомнили, что судьба, так неожиданно соединившая их, скоро вновь предъявит свои права и разведет их по разные стороны крепостных стен. Им стало грустно.

В роще одиноко куковала кукушка. Над головой свешивались цветущие плети вьющихся растений. Они миновали оливковую рощу на холме, и впереди сверкнула величественная Гаронна, в зеленых водах которой отражались шпили замков и тополя. Прямо перед ними прекрасный, как мираж, среди тучных полей и виноградников высился Бордо – столица края.

Анна сразу же забыла о мимолетной размолвке и восхищенно присвистнула. Город отчетливо вырисовывался на фоне ясного неба, его башни, аккуратные шпили церквей и многочисленные строения полумесяцем разворачивались вдоль берега реки. Черепичные крыши казались в лучах заходящего солнца охваченными пламенем. В воздухе плыл мелодичный звон множества колоколов и легкий аромат печного дыма.

Когда расстояние до Бордо сократилось, стало ясно, что в городе праздник. Толпы хмельного народа весело шумели близ древнего крепостного вала. Тут же происходили петушиные бои, а украшенные цветами девушки, распевая, водили на лугу хороводы.

Филип и Анна подъехали к городским воротам, и подвыпившие стражники лишь дружелюбно помахали им. Одного из них Майсгрейв спросил, что означает все это веселье.

– Вы, сударь, видно, прибыли издалека, – ответствовал тот, – иначе, клянусь святым Андре – добрым покровителем преславного Бордо – вы бы знали, что сегодня в городе празднество в честь прибытия сюда нашего герцога Карла!

– Вашего герцога?

– Да-да! Мы жили и под англичанами, и под королем Людовиком, но теперь, когда его брат Карл Французский приобрел титул герцога Гиеньского и получил наши земли в удел… О, теперь у нас есть господин, который всегда будет с нами, который будет вникать во все наши нужды и чаяния. Недаром отцы города устроили в его честь такой праздник! Вы прибыли слишком поздно и не видели, как встречал Бордо Карла Гиеньского!

Он начал было толковать о роскошной мистерии,[79] в которой участвовало едва ли не полгорода, о тысячах голубей, которые при въезде герцога в город были выпущены с колокольни собора Святого Андре, и еще о чем-то, ибо изрядно выпил и готов был болтать без умолку, но Филип не стал дальше слушать, и они въехали в город.

На улицах царила невероятная толчея, и, хотя заходящее солнце освещало лишь коньки крыш, было светло как днем от многочисленных факелов, пестрых фонариков и костров на перекрестках и площадях, вокруг которых под звуки тамбуринов и кастаньет веселились полчища гуляк. Город еще не прибрали, и улицы были усыпаны увядающими цветами. Повсюду развевались знамена и вымпелы, расшитые лилиями и гербами Бордо. С балконов и из окон свешивались гобелены и ковры. Отовсюду неслись мелодичные звуки лютни и скрипок, звон бубнов, в темных дворах ржали кони.

Анна сразу же прониклась этим весельем. Дух южного города, с его мельканием огней, улыбками, плясками прямо на улицах, винными парами, перемешанными с чадом жаровен, – все это как нельзя больше пришлось ей по душе, глаза ее разгорелись, и она едва ли не приплясывала на крупе коня позади Майсгрейва. Филип уверенно направлял скакуна по узким, похожим на кривые коридоры улочкам. Кумир испуганно косил глазом на множество огней, закидывал голову и фыркал. Анна хохотала.

Они выехали на широкую площадь, где высились величественный собор Святого Андре и городская ратуша. Разряженная толпа пела и плясала, тут же давали представление бродячие лицедеи. Здесь можно было видеть и знатных сеньоров в дорогих парчовых камзолах, предпочитавших, видимо, легкое городское веселье церемонному застолью в покоях герцога Карла, лихо отплясывавших в обнимку с простыми горожанками. Несколько монахов из обители Святого Андре, уже изрядно захмелев, тоже пустились в пляс, не думая о строгой епитимье, которую наложит на них завтра настоятель. В центре площади находился фонтан, бивший вином, и простолюдины запросто черпали и пили из него. Воздух был пропитан запахом разгоряченной плоти и горящей смолы.

Филип услышал, как Анна что-то воскликнула, но из-за шума не разобрал слов. А уже в следующий миг она соскользнула с крупа коня и исчезла в толпе. Рыцарь забеспокоился.

– Миледи… О, черт! Мастер Алан! Где вы?

Но Анна уже пробиралась к фонтану. Какой-то детина в капюшоне зачерпнул и поднес ей ковш вина. И она осушила его до дна, смеясь и блестя глазами. Филип, держа Кумира под уздцы, с трудом пробирался к ней. У него рябило в глазах. Какая-то пьяная девка с хохотом повисла на нем, и он еле от нее отделался. Мимо с визгом и смехом проносились, сцепившись руками в фарандоле, юноши и девушки. Анну едва не увлек этот поток разгоряченных тел, но рыцарь успел поймать ее за руку. Лицо его было рассерженным.

Девушка виновато взглянула на него снизу вверх.

– О, сэр… Здесь так славно! Никогда не видела подобного веселья.

Она говорила по-французски, улыбаясь. Филип кивком велел ей сесть на коня и придержал стремя, пока она садилась. Тут же кто-то протянул ему кружку с вином:

– Пей! Пей за здоровье нашего герцога Карла Гиеньского!

Он отпил глоток и двинулся прочь.

«Прежде всего надо выбраться отсюда. В этом городе все словно обезумели, и Анне это определенно по вкусу».

Он слышал, как она звонко смеется сзади, как подпевает музыкантам. Оглянувшись, он увидел, что в руке у нее снова кружка, а на голове откуда-то появился помятый венок из нарциссов.

Филип против воли рассмеялся.

«Сейчас, с этими цветами она похожа на захмелевшую фею и одновременно на пьяного школяра. Святые угодники, это и есть графиня Уорвик, из-за которой вновь вспыхнула война Роз? Воздух Аквитании окончательно вскружил ей голову».

Он вздохнул облегченно, лишь когда они углубились в лабиринт улочек и шумная толпа осталась позади. Но и здесь чувствовалась близость праздника. Мальчишки бегали с цветными фонариками, молодежь, собравшись группами, напевала и перешучивалась, слышался перезвон струн, женский смех. Горожане явно не торопились расходиться по домам, обсуждая события праздничного дня.

– Мэтр Тибо, вам удалось отведать хоть крошку от тех сахарных зверей, что были выставлены для народа подле ратуши?

– Нет, соседушка. Когда я туда добрался, там уже не на что было взглянуть. Зато я был у ворот Кайо, когда герцог въезжал в Бордо, и смог увидеть вблизи те дары, что отцы города преподнесли его светлости.

Старая женщина, высунувшись из окна лавочки, с сильным гасконским акцентом сообщала соседке напротив:

– Моя невестка, что служит кухаркой в аббатстве Святого Андре, ухитрилась одним глазком взглянуть на пир, который устроили в честь нашего герцога, благослови его Господь! Она говорит, что столы ломились от яств, блюда и сосуды сверкали драгоценными каменьями, а среди гор петрушки и салата на столе возвышались фигуры мифических животных, раскрашенные и позолоченные. Перед самым пиром окна затемнили, зверей подожгли, и они пылали, стреляя петардами и шутихами к великому удовольствию герцога и всей знати.

В этот миг небо над кровлями домов озарилось потешными огнями. Люди весело загалдели, выбегая на открытые места, а Филип наконец-то увидел внушительных размеров оштукатуренный дом с легкими башенками по углам. Подле него виднелся шест с привязанным к нему пучком сена, означавший, что здесь путников ждут отдых и ночлег. Это была одна из лучших городских гостиниц «Белый олень», о чем свидетельствовала вывеска, изображавшая это благородное животное. У входа лежала плита, служившая подножкой для всадников. На нее и соскочила Анна, однако тут ее повело, она качнулась так, что венок слетел с ее головы, и, если бы рыцарь ее не поддержал, она могла бы и растянуться на мостовой. И тут, при свете потешных огней, он увидел ее лицо. Глаза девушки возбужденно блестели, щеки разрумянились, от нее пахло вином. Филип понял, что, выпив вина после длительного пути почти натощак, она изрядно охмелела.

– Эти южные вина, – предостерегающе сказал он, – легки и приятны на вкус, но на деле куда крепче, чем кажутся поначалу. Так что будь осторожна, малышка…

Он осекся, а Анна удивленно уставилась на него. Филип растерялся, досадуя на себя, что посмел так фамильярно обратиться к столь знатной девице. Но тут Анна захохотала, и он, неожиданно для себя, тоже засмеялся. Эта простота в обращении, какую он вдруг себе позволил, словно разрушила незримый барьер меж ними, и обоим от этого стало только легче.

Подбежал слуга, принял у них Кумира, и они ступили в обширный гостиничный двор. В глубине его виднелись служебные постройки и конюшни. Доносился людской гомон – сегодня в «Белом олене» было полно постояльцев. Из дверей гостиницы лился свет и слышалось разухабистое пение. Хозяин, высокий крепкий мужчина с черными, подрезанными скобкой волосами, кланяясь, вышел навстречу вновь прибывшим.

– Добро пожаловать в лучшую гостиницу Бордо! Сегодня у нас полным-полно народу и гостиница гудит, как пчелиный улей, но я уверен, что, если у вас в кошельке найдется несколько серебряных флоринов, вы не пожалеете, что остановились тут.

Поднявшись по ступеням, путники очутились в пропахшем соусами и вином обширном зале гостиницы. В те времена в Европе, а в особенности в Англии, гостиницы и постоялые дворы пользовались дурной славой, и порядочный человек без особой нужды туда не заглядывал. Лишь во Франции картина была иной. Здесь богатый горожанин не чурался посидеть в кабачке, а знатный дворянин – отобедать на постоялом дворе, посидеть с друзьями у камелька, смакуя вино и обмениваясь последними новостями.

Пол в помещении был вымощен черными и белыми плитами, камин облицован красным кирпичом, и над огнем шипело несколько вертелов с тушками цыплят, которые вращала специально обученная рыжая собака. Другие кушанья и вино служанки в накрахмаленных передниках вносили на подносах из двери в глубине зала. Стены были выбелены, вдоль них тянулись полки, уставленные начищенными до блеска медными кувшинами и блюдами. В зале было чисто и светло от огня в камине и от факелов, а запах кушаний говорил сам за себя.

Анна поскорее заняла место за одним из длинных, тянувшихся через весь зал столов. Она слышала, как Филип втолковывал трактирщику:

– Нам нужны по меньшей мере две хорошие комнаты.

Хозяин мялся.

– Помилосердствуйте, сударь. В городе из-за праздника толпы приезжих, мое заведение переполнено. Я могу вам и вашему пажу предложить лишь одну комнату, зато самую лучшую, чистую и круглую, расположенную в одной из башен. Там есть большое окно и широкая удобная кровать с пологом. Даже знатные господа не брезговали переночевать там…

– Меня устроят только две комнаты, – сухо перебил его Филип, подкрепляя слова монетой.

Хозяин повертел ее в руках, и лицо его сделалось умоляющим.

– Сударь, у меня действительно осталась лишь одна незанятая комната. Даже чердак сдан. Конечно, вы можете уехать, но, уверяю вас, сейчас вы вряд ли сможете отыскать сразу две свободные комнаты.

Филип задумался. В словах трактирщика была правда. Они могут до ночи бродить по городу, но так и не снять жилье. Филип поглядел на сидевшую за столом девушку. Везти ее дальше, когда она так голодна и устала… К тому же эта гостиница, как ни посмотри, лучшая в городе.

– Хорошо, мы остаемся.

Он выложил щедрый задаток. Хозяин расплылся в улыбке, принял заказ, тотчас прибежала служанка и поставила перед ними два оловянных кубка и запотевший кувшин. Филип налил и себе, и Анне. Девушка не стала возражать. Отведав вина, она нашла его восхитительным. При каждом глотке по телу разливалось приятное тепло, и, когда подали еду, девушка набросилась на нее с жадностью. Приправленные пряностями цыплята таяли во рту, жареные пирожки аппетитно хрустели. Всевозможная зелень, гарнир из яблок и тыквы – что говорить, кухня в «Белом олене» была выше всяких похвал.

В зале было много важных господ, несколько офицеров, богатые горожане и торговцы. Вблизи от наших путников расположилась группа изрядно подвыпивших купцов в плоских бархатных шапочках и долгополых камзолах. На их поясах, по моде того времени, покачивались богато расшитые кошели. Недолго думая, они предложили Филипу и Анне выпить с ними за здоровье герцога. Девушка тут же подставила бокал, стараясь не замечать укоризненного взгляда Майсгрейва. Ей нравился этот напиток, и она не видела ничего плохого в том, чтобы поддержать веселый тост за здоровье Карла Валуа, герцога Гиеньского.

Анна ела, слушая возбужденную беседу соседей по столу, которая от перипетий заканчивающегося праздника обратилась к персоне самого герцога.

– Я представлял его себе едва ли не великаном из баллад! – воскликнул крепкий молодой купец с лицом скорее воина, нежели торговца. – А он оказался щуплым и малорослым. Да и красавцем его не назовешь. Глаза слезятся, щеки одрябли, а нос висит, словно подгнившая груша.

– Такой нос да при малом росте – вернейший признак, что как мужчине ему цены нет, – хихикнул краснолицый малый в синем камзоле.

– Что верно, то верно, – согласился толстяк с сочными алыми губами. – Говорят, что, несмотря на то что наш герцог вовсе не красавец, баб у него без счету, а его братец – король Людовик – вовсю поощряет слабости брата.

– Зато это выводит из себя Карла Бургундского, – вмешался четвертый, черноглазый молодец, типичный южанин с оливково-смуглой кожей. – Он давно бы переманил на свою сторону Валуа-младшего, женив его на своей наследнице Марии, да боится, что прелестной бургундской принцессе придется постоянно воевать с бесчисленными любовницами Карла.

– А поговаривают, что герцог Карл уже неоднократно к ней сватался.

Черноглазый южанин подался вперед.

– Клянусь распятием, это правда! Я возил свой товар в Дижон, когда он в очередной раз прибыл туда, чтобы просить руки Марии Бургундской. Однако в его свите повсюду следует за ним некая красавица монахиня, по слухам – потрясающе темпераментная особа…

Понизив голос, он сообщил такие немыслимые подробности, что глаза мужчин разгорелись, а щеки сидевшей среди них Анны стали алее розы. Впрочем, они принимали ее за пажа, зато в сторону Филипа девушка боялась даже глянуть.

– Ее прозвали Неистовой Матильдой, – играя глазами, продолжал рассказчик. – Она слыла красавицей, однако стоило на нее глянуть и, клянусь святым Андре, любому становилось ясно, чего ей надобно. Видели бы вы этот не пропускающий ни одного существа мужского пола испытующий пламенный взгляд, эти дрожащие словно от долго сдерживаемой страсти губы, эти пышные бедра! Неудивительно, что герцог Бургундский поклялся, что не видать нашему Карлу его дочери, пока подле него эта блудница. И что б вы думали? Карл Валуа настолько увлекся этой расстриженной монахиней, что отложил свое сватовство до лучших времен и уехал восвояси.

– Да, бывают же такие женщины! – мечтательно протянул торговец в синем камзоле. – Вот когда я ездил на ярмарку в Шампани, довелось мне провести ночь на постоялом дворе в Провене. И там мне попалась красотка, горячая как печка. За ночь она меня измотала вчистую. А когда я уставал, то знаете, как она меня ободрила?..

Далее рассказчик уже и вовсе не стеснялся в выражениях, подкрепляя свои слова жестами.

Филип коснулся плеча Анны:

– Не пора ли вам отдохнуть?

Девушка даже не оглянулась. Пользуясь тем, что ее принимают за паренька, она беспрепятственно слушала то, что не предназначалось для девичьих ушей и достигало их в редких случаях.

Филип с досады залпом осушил кружку. Не мог же он увести ее силой! Затем он вновь тронул Анну за локоть. На этот раз девушка обратила к нему лицо. Слова застыли на губах рыцаря. Он увидел ее глаза, мерцавшие странным туманным светом. Лицо Анны выражало страсть и вместе с тем негодование, губы были плотно сжаты, а ресницы не моргали. Даже на расстоянии чувствовалось, как бурлит ее кровь и напряжена каждая мышца. Филип оторопело усмехнулся и отхлебнул большой глоток.

«Клянусь преисподней, я давал слово епископу Йоркскому, что доставлю Алана Деббича в целости и сохранности во Францию. Но я вовсе не брал обязательства щадить его целомудрие монастырского воспитанника… Бог с ней! Пусть знает!»

За стол подсели двое офицеров. Бравые вояки, узнав, о чем речь, не замедлили принять участие в беседе. По мере того как пустели кувшины и кубки, рассказы становились все непристойнее, а рассказчики все красноречивее.

Внезапно черноглазый южанин, смеясь, указал на Анну:

– Черт возьми, взгляните только, как слушает вас мальчик! Пусть возьмет меня дьявол, но он сейчас вспыхнет огнем!

– Ему не повредит, – заметил один из офицеров. – Если, конечно, он не решил сделаться монахом. Тебе уже ведома эта потеха, малыш? Мессир рыцарь, ваш оруженосец успел-таки, наверно, поваляться на сеновале с пастушкой?

– Могу поручиться, что ничего подобного с ним не случалось, – с лукавой усмешкой отвечал Майсгрейв.

Анна боялась поднять глаза.

– А он у вас красавчик! – посмеиваясь, сказал другой, облаченный в серебристую кольчугу. – Смотрите, мессир, как бы какой-нибудь любитель мальчиков не похитил его у вас. Или вы и сами из тех, кто не прочь позабавиться с зеленоглазым ангелочком?

Грянул смех. Филип не отвечал, Анна же украдкой бросила на него быстрый взгляд. Майсгрейв сидел неподвижно, улыбаясь, подперев щеку рукой и неотрывно глядя на нее. Анна никогда ранее не видела у него такого взгляда. Филип слегка закусил губу, ноздри его вздрагивали. Ей вдруг безумно захотелось сбежать, но в этот миг его рука мягко легла на ее плечо.

– Алан у меня славный парень, – сказал он. – Я к нему крепко привязался и, клянусь честью, никому не позволю его обидеть.

В этот миг молодой торговец поднялся.

– Видит Бог, не вижу я причины и далее торчать здесь. Все притоны Бордо к нашим услугам, и за несколько су мы сможем позволить себе все, что только что здесь живописали.

Толстый торговец засуетился:

– Нет-нет, судари, меня ждет супруга.

Взрыв хохота потряс своды. Толстяк сначала опешил, а потом махнул рукой и тоже засмеялся.

– Провалиться мне на этом месте, если я не отправлюсь с вами. Праздник сегодня или нет?

Анна растерялась. Филип склонился к ней и негромко сказал по-английски:

– Ступайте в комнату, миледи. Или же вы настолько безрассудны, что последуете за нами в притон?

Анна покорно встала. Но, едва ступив на лестницу, словно о чем-то вспомнила и резко повернулась к нему:

– А вы?.. И вы пойдете туда?

Филип лишь усмехнулся в ответ. Лицо девушки исказилось. Казалось, еще миг, и она расплачется. Губы ее дрогнули.

– Не ходите, сэр… Я вас умоляю.

Филип покачал головой. Он видел, как взгляд Анны сверкнул презрением. Она отвернулась и стремглав взбежала по лестнице.

Когда за нею захлопнулась дверь, Филип поднялся и вышел во двор гостиницы. Вся остальная компания уже ушла вперед. Его окликнули. Какое-то время он шел следом, но затем незаметно отстал и, свернув в какой-то переулок, отправился бродить по городу.

Он неспешно шел по улице и, заглядывая в окна, видел ужинающих бордосцев. Праздник кончился, но на улицах еще встречались прохожие. Кто-то брел, держась за стену и пьяно распевая, прошла небольшая процессия с факелами, донеслись смех и гудение рожков. На ступенях одного из домов сидела молодежь. При свете луны белые одеяния девушек, казалось, излучали сияние. Дрогнули струны, чистый юношеский голос запел:

Не в благости ль нежной

любви благодать?

И ангелы любят друг друга…

Зачем же, скажи, от любви нам

бежать,

веленью сердец воспротивившись

туго?

Филип прошел мимо.

«Веленью сердец воспротивившись…» Они с Анной любят друг друга. Это ясно как Божий день. Как там поет этот малый? «Зачем же, скажи, от любви нам бежать…» «Клянусь Всевышним: это неотвратимо – но она принцесса, а я… Я так хочу ее!»

Он остановился, прислонившись спиной к стене темного дома. Прохлада камня была приятна, ибо рыцарь весь горел изнутри. Губы его пересохли, сердце рвалось из груди. Прикосновение ночного воздуха навевало мысль о неге, о страсти. Весь мир казался шепчущим, манящим, расплывающимся… У Филипа Майсгрейва кружилась голова.

– Я выпил лишнего сегодня. Эти, черт их побери, южные вина… Эта южная ночь…

Он поднял голову. Над ним склонилось поразительно красивое, искрящееся миллиардами звезд, небо. Звезды словно касались своими лучами шпилей города, огромная луна лила вниз млечный свет. Кружевные тени от флюгеров и башенок сплетались на мостовой. Благоухала сирень, в садах распевали соловьи.

Майсгрейв стоял не дыша. Северянин из далекого туманного Нортумберленда, он оказался в плену южной ночи. Воин, знавший лишь слепую ярость схватки и кровь, сейчас готов был разрыдаться от окружавшей его красоты.

«Нет, все это со мною уже было, – тряхнув головой, подумал Филип. – Мне случилось любить, и я знаю, как больно бывает потом. Неужели же все сначала?»

Его сердце помнило Элизабет. Не ту надменную венценосную красавицу, а любящую слабую женщину, что тайно искала встреч с ним, ту, что стонала от блаженства в его объятиях. Но это воспоминание прошло стороной, не взволновав его. Зато при одной мысли об Анне его душа словно озарялась вспышкой молнии. Становилось трудно дышать от нежности и безумного влечения. Он вспомнил ее покорность, ее сияющие глаза, ее безудержную страстность во время гибельной бури. «Я люблю тебя, – сказала она тогда. – И хочу познать твою любовь…»

– Моя маленькая искусительница… И я хочу узнать твою любовь. Мой ангел… Мой сорванец… Моя сладостная фея…

Неподалеку он заметил целующуюся в глубине арки парочку. Стараясь не потревожить влюбленных, он осторожно прошел мимо, услышав, как женщина глубоко и страстно вздохнула. Донесся одинокий удар колокола. Надрывая сердце, заливались соловьи в садах.

«Этот город словно напоен любовью», – подумал рыцарь.

Побродив еще немного, он решил вернуться.

«Наверное, она уже спит. Видит Бог, мне следовало бы уйти в тот миг. Я не хочу, чтобы она возненавидела меня».

А ведь не так давно он мог спокойно заснуть рядом с ней при свете костра, и ничто не подсказывало ему, что рядом бьется трепетное женское сердце. Теперь же между ними должен лежать меч – древняя преграда, разделяющая мужчину и женщину, символ, стоящий на страже целомудрия.

Он вошел в гостиницу, поднялся к двери своей комнаты и остановился, не в силах совладать с собой. Кровь снова забурлила, дыхание стало тяжелым и хриплым.

– Только меч, между нами будет меч! – как заклинание твердил он.

Войдя, Филип захлопнул за собой дверь и прислонился к ней. Сердце словно выскакивало из груди.

Анна не спала. Лунный свет, лившийся потоком в раскрытое окно, топил комнату в зеленоватом тумане. Девушка сидела на краю постели, обхватив колени руками и упершись в них подбородком. Фигура ее казалась отлитой из серебра и в то же время такой хрупкой, словно была соткана из воздуха. На глаза Анны падала тень, и они казались темными и огромными. Она повернула голову, на щеках ее явственно виднелись следы слез.

Какой-то миг Анна глядела на него с изумлением и вдруг просияла.

– Так вы вернулись, сэр?

Филип вдруг отчетливо понял, что поспешил, что ему не следовало возвращаться. Он по-прежнему стоял спиной к двери. И, видимо, в его глазах было нечто, что почувствовала девушка. Она перестала улыбаться, замерла, затем отвернулась и принялась торопливо расшнуровывать сапог. Пальцы ее дрожали, она путалась, дергала ремешки.

Филип подошел ближе. Девушка подняла на него растерянные глаза, и тогда рыцарь опустился на колени и стал медленно расшнуровывать ее сапожок. Анна глядела на него сверху вниз. Ладони ее были холодны, а грудь горела. Она глядела на его пышные кудри, казавшиеся пепельными завитками дыма в сиянии луны, и снова нестерпимое желание запустить в них пальцы захлестнуло ее.

Филип отбросил сапожок, и его рука, все еще сжимавшая ступню девушки, скользнула по ее лодыжке, затем голени, коснулась колена… От этой невольной ласки девушку бросило в дрожь. Филип же глухо застонал и припал лицом к ее коленям. Анна на миг окаменела, потом глубоко вздохнула и счастливо прикрыла глаза. В эту минуту ей было так легко, она чувствовала себя такой свободной!..

– Анна… – глухо произнес Филип.

Девушка опустила руку и погрузила пальцы в его волосы. Рыцарь поднял голову. Какое-то мгновение они не отрываясь глядели в глаза друг другу, затем Анна, коротко выдохнув, скользнула в его объятия.

29. Весна

Филип проснулся еще до рассвета. В смутном полумраке проступали очертания комнаты, складки полога, ларь у окна. В углу подавал голос сверчок.

Он повернул голову. Анна безмятежно спала, ее щека доверчиво покоилась у него на плече. Губы ее были слегка приоткрыты, тени ресниц лежали на веках.

Рыцарь улыбнулся краем губ, сладко заныло у него в груди. Взбалмошное дитя – что сталось с ней в эту ночь? Дитя – и сильная, неукротимая, обожаемая женщина.

Он вдруг почувствовал, как сжимается сердце. Приходилось признаться – он страшился ее пробуждения. Праздник окончился, иссяк, как легкое, но такое хмельное вино Аквитании. Еще вчера здешний воздух дышал любовью – не той, о которой поется в куртуазных ронделях и лэ, а жаждущей страстных ласк, поцелуев, заставляющей разгоряченные тела сплетаться в неистовых объятиях… Безумие, безумие…

Филип глядел на Анну. Чистое дитя, не сознающее своего греха, не помышляющее о последствиях. Все это придет потом, когда она вернется к действительности, когда поймет, что она уже не та, что прежде, и осознает тяжесть кары, которая может постигнуть ее. И его тоже ждет расплата – иная. Еще не так давно на побережье, среди дюн, когда Анна устыдилась своего безумного порыва на корабле, между ними было нечто подобное. Словно ледяная стена разделила их, и он помнил этот ненавидящий взгляд, эту горделивую сухость и вельможное высокомерие. Но тогда он не чувствовал за собой вины. О зачем, зачем он вернулся вчера, зачем целовал эти податливые губы?!

В открытое окно лился прохладный предрассветный воздух. Филип осторожно прикрыл обнаженное плечо девушки. Ее волосы пахли сухими травами и морским ветром. Опасаясь разбудить ее, он легко коснулся их губами и вдруг, вопреки всему, подумал – это было прекрасно! Эта их ночь в сиянии луны, среди трелей соловьев и горячего, сбивчивого дыхания… Анна то испуганно сдерживала его, то вдруг страстно льнула сама, и он терял голову от нежности, неистовой страсти и чудесной красоты этой девушки. Любовь была для нее совершенно новой стихией, которая сначала напугала, но потом приняла ее, как птицу небо. Она упивалась лаской, и он видел, как безумно и моляще блестят ее глаза, как все бессильнее запрокидывается голова, как трепещет, покоряясь мужчине, отливающее серебром тело…

Пропел петух. Филип заметил, что проспал не более часа. Слишком упоительна и долгожданна была для них эта ночь, но смутное беспокойство не давало ему покоя. Миг краткого забытья – и он очнулся с ясной головой.

Петухи голосили со всех концов города. Разбуженные звонари ударили в колокола. Медный гул ширился и рос, и Филип невольно прижал к себе девушку, опасаясь, что вся эта кутерьма разбудит ее и счастье кончится, а на смену ему придут слезы и раскаяние. Ясно и так – вскоре пути их разойдутся. Уорвик просватает Анну за ровню, и тогда немало лиц будут желать удостовериться в пятнах крови на ее брачной простыне. И когда все откроется, она будет опозорена, наказана и проклята! Как же должна она будет возненавидеть его, Майсгрейва, свою слабость и эту южную ночь!

Он с осторожностью высвободил занемевшую руку и бесшумно встал.

Анна даже не пошевелилась. Торопливо одевшись, Филип вышел из комнаты. В зале было еще пусто, лишь хозяин с хозяйкой хлопотали у очага. На огне булькали какие-то горшки, и хозяйка помешивала деревянной ложкой в одном из них.

– Ранняя же вы пташка, сударь, – приветствовал его хозяин. – После вчерашнего веселья все спят как убитые.

Затягивая ремни, Филип спустился по лестнице.

– Велите седлать. Завтрак подайте в комнату.

Он вышел на улицу. Утро выдалось прекрасным. Небо сияло, и колокольный звон, казалось, несся из самой его глубины. Горожане распахивали окна, потягиваясь и зевая, выбирались на улицу. Слышалось мычание коров, щелканье пастушеского бича. Где-то истошно ревел осел.

Когда Филип вернулся, хозяйка с завтраком уже поднималась наверх. Спохватившись, он догнал ее и отнял поднос.

– Прошу простить, сударыня. С этим я справлюсь сам.

На подносе дымилась плошка с бульоном, горкой лежали крутые яйца, салат и стоял кувшинчик с сидром. Осторожно приоткрыв дверь, рыцарь вошел в комнату.

Анна сидела на кровати, потягиваясь, как котенок. Филип замер. Она показалась ему чудом. Гладкая кожа цвета сливок, маленькая грудь, нежная и белая, словно чаша, вылепленная гончаром, линии тела казались гладкими, как фарфор, длинные ноги соблазнительны. Поднос задрожал у Филипа у руках. Анна глядела на Филипа с улыбкой. Где же слезы и упреки? Она была прекрасна и чиста в своей любви, и лишь легкие тени у глаз и припухшие губы напоминали о безумной, нескончаемой ночи.

Филип поставил поднос на ларь у окна, подошел к Анне и укутал ее одеялом. Девушка положила руки ему на плечи.

– Фил, ты меня любишь?

Он смотрел на нее. Господь всемогущий, до чего же она беспечна! Неужели она не понимает, что над ними обоими тяготеет страшный грех? В то же время чувство облегчения и радости переполняло его.

– Я хочу пить, – промолвила Анна.

Он подал ей сидр и, пока она пила, обхватив кувшин, сказал:

– Того, что произошло между нами, не должно было случиться…

Анна, оторвавшись от кувшина, зажала ему ладошкой рот.

– Святой отец всегда начинает утро с проповеди?

Он замолчал. Анна сердито взглянула на него, но, заметив его растерянность, улыбнулась. Филип готов был расплакаться, и этого чувства в себе он не понимал.

– Скажите, сэр Майсгрейв, зачем это вам понадобилось истязать себя и меня? Разве не сама судьба, послав столько испытаний, сохранила нас друг для друга? Разве наши души не соединились еще до того, как соединились тела?

Филип глядел на нее с восхищением. Он мог бы привести множество доводов рассудка, но не этого он хотел, не к этому стремился. Он коснулся ее руки, а затем притянул ее к себе.

– Я люблю тебя, Анна. Бог видит, как я люблю тебя!

Через несколько часов они наконец спустились вниз, и лица их были полны блаженства. Они сели в дальнем конце стола, с жадностью ели и улыбались друг другу, словно находясь в полном одиночестве.

Потом они отправились куда глаза глядят. Об отъезде и речи не было – Филип велел расседлать заждавшегося Кумира.

Они бродили по залитым горячим солнцем улицам и площадям Бордо. Город гудел, полный криков водоносов, уличных зазывал, точильщиков ножей. Улочки кишели народом, отовсюду неслось позвякиванье бубенцов осликов и вьючных мулов. Из трактиров, попадавшихся на каждом шагу, плыли запахи горелого оливкового масла, специй, жареной рыбы и прокисшего вина. Через белокаменные ограды садов на улицу свешивались цветущие ветви миндаля и сирени. Стройные девушки с золотистой кожей сходились с кувшинами к фонтанам. Вода струилась из пастей каменных львов. Порой та или иная оглядывалась, призывно улыбаясь, и тогда какой-нибудь смуглый кудрявый южанин, как завороженный, отправлялся следом за красоткой, заговаривал с ней, брал из ее рук кувшин. Любовь не казалась запретным плодом в этом городе солнца. Юноши и девушки расхаживали по улицам, взявшись за руки, собирались на каменных ступенях домов, плясали под звуки бубнов и кастаньет. Многочисленные монахи здешних монастырей, казалось, смотрели на это сквозь пальцы, а порой можно было увидеть и молоденького аббата в надушенной шелковой рясе, неспешно прогуливающегося об руку с красавицей в высоком эннане. И если нарядная дама, облокотясь о перила балкона, с улыбкой выслушивала серенаду своего поклонника, бросив в награду к его ногам цветок, или рыцарь в бархатном камзоле и шляпе с длинным пером сажал к себе в седло хорошенькую девицу, никто не усматривал в этом ничего предосудительного. Дух альбигойцев[80] был здесь еще силен, а с ним и свобода нравов, и любовная романтика. Да и ветер Возрождения уже коснулся этого города.

Филип покупал девушке ломтики сушеной дыни, печенье с сыром, рогалики с изюмом, и она с аппетитом жевала, улыбаясь, а он сгорал от желания ее обнять.

Когда зазвонили к обедне, лицо Анны вдруг стало серьезным.

– Я давно не была в церкви. Мне нужно исповедоваться.

У Филипа дрогнуло сердце. Вот оно, пробил час…

Они вошли в церковь Святого Реми, легкую и ажурную, с устремленной ввысь пятигранной колокольней. Ослепительное сияние полудня в церкви сменилось прохладой и полумраком. Плавали тонкие завитки дыма ладана, величественно гудел орган. Анна напряглась, разом сделавшись меньше ростом, и, оставив Филипа, пробралась почти к самому алтарю. Рыцарь видел ее издали. Это пение, эта ангельская музыка, вся эта атмосфера заставят Анну очнуться, опомниться, раскаяться. Он поднял глаза к церковному своду.

«Господи, не забирай ее у меня! Пусть этот волшебный сон не прервется. Смилуйся, Господи, над грешным рабом твоим!»

Он не мог молиться, но и идти к исповеди не хотел. Его грех был слишком дорог ему. Он вышел на улицу и прождал здесь Анну до самого окончания службы. Прихожане выходили один за другим, но Анна все не появлялась. Наконец вышла и она. Лицо ее было серьезно, глаза опущены. Филип шагнул к девушке, но она молча миновала его. Какое-то время он следовал за ней, пока она, вздохнув, не оглянулась. Заметив его, Анна смущенно улыбнулась.

– Священник слишком легко отпустил мне этот грех. По-моему, в здешних краях подобные прегрешения и в грош не ставят. Тогда я мысленно попросила Пречистую послать мне какой-нибудь знак, если я прогневила ее. Я долго ждала, но знака не было. Наоборот, на душе стало совсем легко.

Майсгрейв, скорбно глядя на девушку, проговорил:

– Я думаю, нам следует сейчас же отправиться в путь. Чем скорее мы преодолеем искушение остаться, тем будет лучше для нас обоих. И отныне между нами всегда будет меч.

– Ах значит, меч?

Анна смертельно побледнела от ярости.

– Поздно вы, сэр, спохватились! О моем целомудрии надо было побеспокоиться прежде, чем оно было утрачено!

– Анна, замолчи!

Он никогда не видел ее в подобном бешенстве.

В пылу они перешли на английский, но в Бордо многие еще слишком хорошо помнили эту речь, и прохожие поглядывали на них с любопытством. Филип хотел отвести Анну в сторону, но она вырвала у него руку. Тогда, убедившись, что сейчас все слова бесполезны, он повернулся и направился прочь. Она следовала за ним, неотступно твердя:

– Я никуда не поеду отсюда, клянусь памятью моих предков! И ты останешься тоже. В конце концов, я приказываю тебе! Мы потеряли так много времени, что задержка в Бордо ничего не изменит. Я хочу быть с тобой и только с тобой… Да ты слушаешь ли меня, Филип Майсгрейв?!

Филип внезапно получил крепкий тумак между лопаток и изумленно оглянулся. Анна сама испугалась того, что сделала. Она попятилась, глядя на него и умоляюще сложив руки. Однако казалось, что в любой момент она готова расхохотаться.

– Ах ты!.. – Филип бросился за ней.

Анна убегала с пронзительным визгом. Юркая, как ящерица, она мелькала меж прохожими, оглядываясь и корча рожицы. Она видела, что он не сердится, и все происходящее только игра.

На углу Майсгрейв зацепил и опрокинул тележку зеленщицы, обрушившей на него поток трескучей гасконской брани. Ему пришлось задержаться, чтобы помочь старухе собрать пучки петрушки и капустные кочаны, раскатившиеся по мостовой.

Анна хохотала как сумасшедшая, пока он наконец не настиг ее в тупике, куда она ненароком свернула. Оба еще тяжело дышали, но уже улыбались друг другу. Он увлек ее в глубокую дверную нишу и стал целовать.

– Ты на меня не сердишься? – прошептала она между поцелуями. – Так забавно было видеть сурового воина Майсгрейва, грозу Чевиотских гор, бегающего как мальчишка по славному городу Бордо…

А через минуту она умоляюще добавила:

– Пожалуйста, давай немного повременим с отъездом. Этот город, и мы с тобой… Останемся ненадолго…

– Останемся.

Филип сжал Анну в объятиях, и тут, как на грех, дверь отворилась и из дому вышел священник. Анна вспыхнула, спряталась за Майсгрейва.

– Стыд и срам! – святой отец даже плюнул от негодования. – Средь бела дня!.. И добро бы с женщиной!

Филип отвел взгляд.

– Пожалуй, стоит вернуться в гостиницу, – предложил он.

Город был пустынен – солнце разогнало пеструю толпу и раскалило мостовые. Все окна были закрыты ставнями. Наступило время сиесты.

Остаток дня они провели у себя в комнате. Когда же вечером спустились перекусить, обнаружили, что хозяин и его жена подозрительно косятся на них и куда менее любезны, чем прежде. Филип оскорбился…

– Завтра же придется съехать отсюда.

Анна же только посмеялась, но добавила:

– И еще купить женскую одежду. Тогда никто не скажет худого слова, если я, одетая горожанкой, захочу поцеловать тебя прямо на улице.

На другой день хозяин «Белого оленя» сам предложил им покинуть гостиницу, указав место, где их примут с радостью, если они пожелают. Как добрый христианин, он не мог одобрить странностей заезжего рыцаря. Не мигая, с жадным любопытством и презрением, он разглядывал этого паренька, вцепившегося в руку воина, словно пытающегося сдержать готовую прорваться ярость. Хозяин невольно попятился и снова покосился на пажа. Сейчас, с откинутыми со лба волосами, он походил на девушку. Припухший, словно запекшийся от поцелуев рот, тени у глаз… А сами глаза зеленые, как луга в окрестностях Бордо, затененные пушистыми ресницами… Не может быть!.. Несомненно, перед ним женщина. Слова застыли у хозяина на языке, а с души словно камень свалился. Это меняет дело. Рыцаря можно понять.

– Впрочем, сударь, я не настаиваю. Можете и оставаться, если угодно. Гостиница принадлежит всем.

Но Филип лишь грубо толкнул его в грудь.

Тот не отставал:

– Я не желаю вам зла, Господь с вами! А если чем и прогневал, могу предложить неплохое жилище неподалеку, рядом с церковью Сен-Элали. Моя тетка Клодина славная женщина, да и домик у нее прехорошенький.

Теперь он жалел, что погорячился и упустил щедрого постояльца…

Небольшой дом в поросшем травою переулке пришелся по вкусу Анне. За оградой располагался крохотный садик: два куста сирени и небольшая пальма. Полная немолодая женщина в накрахмаленном переднике встретила их приветливо и по узкой винтовой лестнице провела во второй этаж, точнее, в мансарду под скатом крыши. Из мебели в комнате оказались только ларь у окошка да кровать, покрытая зеленым фланелевым покрывалом. У затемненного виноградом окна в клетке из ивовых прутьев звонко щебетала славка. Анна пришла в восторг от их нового обиталища. Дышавшая чистотой и покоем, комната казалась ей восхитительной от одной только мысли, что здесь будут жить они с Филипом. И едва за хозяйкой закрылась дверь, как она пустилась в пляс и прыгала до тех пор, пока, запыхавшись, не повисла на шее Филипа, и оба они с хохотом рухнули на постель.

Хотя любовной игрой они занялись лишь недавно, у них уже были свои правила, свои ласки и поцелуи. Они погружались в любовь, как в мечту, как в сладостный сон, дабы вновь очнуться от него лишь друг для друга. Потом, утомленные и счастливые, болтали и смеялись, тесно прижавшись друг к другу.

– Ты хохочешь как мальчишка, – удивлялась Анна. – Никогда раньше я не слышала, чтобы ты так смеялся.

– Я и сам забыл, когда смеялся по-настоящему.

Филип лежал на спине, и девушка, скрестив руки у него на груди, упиралась в них подбородком.

– Ты всегда казался мне суровым воином.

Я вижу тебя на коне, в доспехах и с оружием в руках. Твои сильные руки созданы для битвы, и кто бы мог подумать, что они могут быть так нежны, так ласковы. Скажи, твои женщины крепко любили тебя?

Филип улыбнулся и слегка щелкнул ее по носу. Анна вздохнула, откинулась на подушки и умолкла. Филип, опершись на локоть, с улыбкой смотрел на нее.

– О чем ты думаешь?

– О королеве. Все только и говорят, как она прекрасна. И она любит тебя – недаром она дала тебе свой алмаз… Однажды она уже заняла принадлежавшее мне по праву место.

– Что ж, а ты, в свою очередь, заняла ее место.

Анна несколько мгновений вглядывалась в его лицо.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он молча склонился, чтобы ее поцеловать, но девушка вдруг уперлась в его грудь руками.

– Ты же любил ее? Она прекрасна, она само совершенство. А я?.. Что такое я? Эти веснушки, эти ключицы, эти коленки… Я ненавижу себя, Фил, не смотри на меня так!..

Он же расхохотался и стал обнимать ее. Анна сопротивлялась, пока он не нашел ее губы, сильно прильнул к ним. Его горячее дыхание опалило ее, блаженной слабостью растекаясь по телу. Она затихла, замерла в его властных, но таких нежных, покоряющих руках. А он, приподнявшись на локте, сказал тихим, охрипшим от страсти голосом:

– Знай одно. Я потерял голову, забыл долг и честь из-за пары этих коленок, угловатых плеч и изумрудных глаз!

Его лицо оставалось серьезным все то время, пока на ее устах распускалась улыбка. Точно звезды засияли изумрудные глаза. Гладкая, словно слоновая кость, кожа, казалось, жгла ему руки. С невольным стоном он прижал девушку к себе, его ласкающие губы заскользили по ее плечам, шее, груди. Анна с дрожью задышала, выгнулась, потянулась к нему, как гибкая лоза, отвечая его желанию. И время снова перестало существовать для них…

Лишь на закате, когда колокола отзвонили к вечерне, они спустились вниз. Клодина Сигоне угостила их румяными блинчиками с густыми сливками. Они проголодались и ели с жадностью, но все равно не могли оторвать друг от друга сияющих глаз. Хозяйка не трогала их, молча сидела возле очага за прялкой. Возле ее ног, развалившись, дремал здоровенный белый кот.

На следующий день Анна оделась во все женское. Теперь она выглядела как обычная жительница Бордо – в белой полотняной рубахе с широкими, стянутыми на запястьях рукавами, черном корсаже со шнуровкой и алой юбке с черной полосой по краю. Короткие волосы она спрятала под маленький, плотно облегающий голову чепчик с завязками под подбородком, который мило подчеркивал грациозную посадку ее головы, стройность точеной шеи. Анна отказалась от грубых деревянных сабо и обула изящные темно-малиновые башмачки с узкими носами и завязками, крест-накрест обвивавшими лодыжки.

Когда она, румяная и смущенная, спустилась вниз, Филип лишь прищелкнул пальцами и кивнул. Анна приняла это как знак высшего одобрения, к тому же глаза рыцаря говорили гораздо больше.

Потом они долго гуляли по городу, и Филип теперь мог без опаски взять Анну за руку или обнять за плечи.

По узкой каменной лестнице они спустились к реке. Рыже-зеленые волны Гаронны покачивали длинные шеренги судов, мачты которых возносились выше кровель домов. Множество рыбачьих лодок сновало по широкой излучине реки. Вдоль набережной стеной стояли купеческие дома. В их чердачных окнах виднелись толстые балки с блоками, при помощи которых в верхние этажи поднимали товары, дабы уберечь их от сырости и крыс, этого бича прибрежных кварталов. Богато разодетые важные купцы прохаживались среди тюков с товарами, пирамид бочек и мешков. По сходням сновали грузчики. Прямо на набережной шла бойкая торговля свежей и соленой рыбой, у причала толпились жены рыбаков, которые в ожидании возвращения кормильцев оживленно болтали. Повсюду группами или в одиночку ходили моряки, загорелые, часто с серьгой в ухе, облаченные в широкие пестрые балахоны или суконные куртки до колен. Горячий воздух казался густым, как рыбная похлебка, слышалась разноязычная речь, заключались сделки, зычно вопили зазывалы. Многочисленные витрины лавок вдоль набережной были завалены всевозможным товаром. Тут же вертелись и лоточники, предлагавшие товар вразнос, менялы перекладывали на своих ящиках стопки монет.

Анну и Филипа захватила и зачаровала кипучая жизнь богатого торгового города. Они бродили среди тюков с товарами, отведали прекрасную камбалу, которую жарили здесь же на углях и предлагали всем желающим. У Анны от всего этого изобилия разбегались глаза. Филип купил ей ручное зеркальце в позолоченной оправе, расшитый бисером мешочек с мускусом и резной гребешок из яшмы. Девушка радовалась подаркам как ребенок, смеялась, целовала его в щеку.

Вновь наступило время сиесты, и улицы Бордо, как по мановению жезла чародея, опустели. Из зарешеченных окон, где царил сумрак, веяло прохладой. Порой оттуда доносился женский смех или грубая ругань. Птицы смолкли. Лишь калеки и уроды, покрытые язвами и рубцами, жались в скудной тени соборов и, завидев редких прохожих, ковыляли навстречу, клянча милостыню. Листья платанов бессильно повисли от зноя.

В этот час, казалось, лишь в мастерских да кузницах не замирала работа. Здесь выплавлялась знаменитая бордоская сталь, а рядом ковались славные аквитанские клинки. В пещерной тьме кузниц мелькали в отсветах горнов полуголые тела в длинных, прожженных во многих местах передниках. Они казались существами из преисподней, орудовавшими тяжелыми молотами. Черные от копоти мальчишки-подручные трудились у мехов, раздувая пурпурные угли.

Вечер наступил неожиданно, словно чья-то рука одним махом прибрала дневное светило и осыпала зеленоватое небо пригоршнями звезд. Из-за зубчатых кровель города выплыла луна. Филип и Анна сидели на ступенях, а мадам Клодина, сложив руки на животе, неспешно рассказывала им о своей жизни. Она была одинока, ее дом почти всегда пустовал, и она была довольна, что есть с кем перемолвиться словом. По выговору постояльцев славная женщина сразу признала в них англичан и тут же сообщила, что ее первый супруг был родом из Англии и сражался под знаменем великого Толбота.[81]

Он был хорошим воином, и она жила с ним безбедно, родив ему трех сыновей. Но и супруг, и двое сыновей погибли, когда на эти земли пришли войска короля Карла VII, а третий сын подался в монахи и лишь изредка навещает ее. После ухода из Гиени англичан она вторично вышла замуж. У нее было несколько акров сдаваемой в аренду земли и этот дом, так что претендентов на руку и сердце мадам Клодины хватало. Да только второй муж оказался никчемным человеком и пьяницей, и, когда Господь прибрал его к себе, она лишь перекрестилась да вздохнула с облегчением.

Славная женщина говорила еще и еще, вовсе не задумываясь, слушают ли ее молодые люди или целуются в тени широких листьев пальмы.

На следующее утро звон колоколов и птичьи хоры вновь разбудили влюбленных. Анна распахнула одностворчатое окошко, восхищаясь сиянием нового дня, насыпала славке зерен. Впереди долгий день, и лучше всего его провести в окрестностях Бордо.

Весь мир, казалось, пребывал в весеннем ликовании. В голубой лазури звенели жаворонки, зеленели тучные пастбища, извилистая дорога вилась вокруг холмов, покрытых виноградниками. В садах распускались ранние розы, у реки серебрились оливковые деревья. Среди заросших плющом обломков римских колонн прыгали козы и наигрывал на свирели пастух.

Виноградные лозы касались одежды и лиц Филипа и Анны, в вышине кружил ястреб. Анна болтала без умолку, и Филипу казалось, что за эти несколько дней она рассказала ему всю свою жизнь. Он словно наяву увидел ее красавицу-сестру Изабеллу, заметив про себя, что эта обожаемая Анной леди, по-видимому, весьма властная особа; и одноглазого оруженосца графа Уорвика, в походах нередко заменявшего девочке няньку, – порой, устав от ее причуд, он давал ей глотнуть неразбавленного вина из фляги, чтобы она угомонилась и уснула; и чопорных наставниц маленькой Анны, которых этот бесенок частенько доводил до слез; и даже уродливого карлика Ланселота – давнего шута Невилей, знавшего бездну сказаний и легенд, без чьей сказки маленькая Энни не могла уснуть. Об ее отце был особый разговор. Майсгрейв узнал не грозу Англии, всемогущего Делателя Королей, а нежного и заботливого отца, готового просидеть ночь напролет у изголовья прихворнувшей дочери, способного, отложив в сторону меч и дела государства, возиться с Анной, втолковывая ей азы правописания.

О себе Филип говорил скупо. Но Анне необходимо было знать о нем все, поэтому она беспрестанно теребила его, засыпая множеством вопросов. Постепенно у нее составилось представление об угрюмом, полном враждующих чужаков пограничном крае, о высоком замке на скале, о преданной дружине, нетерпеливом предвкушении схватки и пьянящей радости победы. О да, таким она и представляла себе своего воина, столь же прохладного и отстраненного, как и его земля, и тем изумленнее глядела на него, когда он подсоблял гиеньскому крестьянину поправить покосившуюся изгородь, щелкал для деревенских ребятишек пальцами орехи, влезал на дерево, чтобы вернуть в гнездо выпавшего птенца. Тогда рушилась броня суровости и невозмутимости, его глаза становились мягкими, в улыбке появлялись беспечность и добродушие, никогда прежде не замечаемые ею. Исчезла и глубокая морщина между бровей, залегшая словно годы пережитых невзгод.

К полудню они оказались на опушке леса у выложенного круглыми плоскими камешками источника: хрустальная струя, едва слышно звеня, сбегала в крохотный бассейн. Вода была ледяная, со сладковатым привкусом. Пологий склон холма пестрел полевыми цветами, и Анна долго бродила по нему, сплетая соцветия и стебли в венок. Филип полулежал, облокотясь об упавший ствол, глядел на нее, задумчиво пожевывая соломинку. Плыли многоярусные, похожие на замки облака, где-то далеко в деревне звонил надтреснутый колокол. Вокруг не было ни души, и, казалось, весь мир принадлежит только им двоим.

Филип поднялся и пошел к Анне. Заслышав его шаги, она подняла взгляд. Тень от венка падала на ее лицо, полные губы улыбались. Он обнял ее, и несколько долгих минут они целовались. Кружилась голова – от солнца, от простора, друг от друга… Пахнущий медом огромный букет Анны выпал из ее ослабевших рук. Филип легко подхватил девушку на руки и унес в сумрак и прохладу леса…

Уже начало смеркаться, когда они, усталые и счастливые, неспешно возвращались в город. Неожиданно позади раздались голоса и звуки рожков.

– Дорогу, дорогу! – кричали нарядные всадники, отгоняя в сторону прохожих и груженные поклажей телеги.

К Бордо продвигалась пестроцветная кавалькада всадников на великолепных лошадях. Простолюдины срывали с голов колпаки:

– Карл Гиеньский! Карл Гиеньский, наш славный герцог, возвращается с охоты!

Блестящий кортеж приближался. Шитые золотом одежды, смех, ржание коней, яркие перья на шляпах всадников, длинные шлейфы дам, роскошная сбруя и дорогое оружие – все было ослепительно, все вызывало восхищение. Тщедушный герцог Карл скакал впереди всех на поджаром караковом жеребце, за ним следовала вереница красавиц в замысловатых головных уборах.

Анна невольно подалась вперед.

Ее наряд горожанки, представлявшийся ей таким очаровательным, сейчас настолько померк в ее глазах, что она не могла сдержать невольный возглас досады.

– Нам пора, – сказал Филип и весь оставшийся путь пребывал в задумчивости.

Ночью он проснулся словно от толчка.

– Письмо… – бормотал он. – Письмо!

Поистине он совсем обезумел. Он дал клятву вручить Уорвику письмо короля Эдуарда! Вручая футляр с посланием, брат короля сказал: «Ваш путь будет и опасен, и долог. Всякое может случиться в дороге, и задержки неизбежны, но чем скорее вы доставите письмо графу, тем большую услугу окажете своему королю».

Майсгрейв обхватил руками голову. Послание Эдуарда IV покоится на дне сундука, стоящего у окна… Итак, он погубил в пути лучших из своих людей, совратил юную дочь графа Уорвика и преступил клятву… Этот узел надлежало рассечь одним ударом. Завтра же в путь!

Он посмотрел на Анну. Она спала, уткнувшись в подушку, и по ее спине скользил лунный луч. У Филипа дрогнуло сердце. Всему конец. В его жизни больше не будет счастья. Долг и любовь боролись в его душе. Где взять мужества, чтобы обречь себя на вечную разлуку с той, которую даровал ему по милости своей Господь?

Он долго лежал, глядя в пустоту и мрак. Но даже и тогда, когда его поглотил сон, не пришло успокоение. Ему снились вооруженные всадники, несущиеся на него. Он пятился, прижимая к себе письмо короля, пытался нащупать меч, но не мог, так как был наг. Всадники все надвигались, вырастая как башни, от топота их коней сотрясалась земля. «Письмо! – вопили они. – Письмо!» Он хотел бежать, но не было сил, ноги не слушались. Всадники же проносились мимо, хохоча и почему-то выкрикивая: «Хватайте короля! Письмо у него!» – «Оно у меня!» – хотел крикнуть Филип, но язык не повиновался ему.

Наконец возник воин на коне, покрытом клетчатой попоной. «Бери девчонку, но отдай письмо!» Его шлем треснул, под ним оказалось лицо горбатого Глостера. Филип бросился прочь, волоча за собой Анну. Он оказался в толпе, пробился в первые ряды и увидел, как палач заносит топор над головой короля Эдуарда. «Ты получил девчонку!» – хохотал Глостер, и Филип вдруг понял, что с ним не Анна, а Элизабет. «Отвези письмо! – молила она. – Я буду ждать тебя всю жизнь. Одного…» Топор сверкнул, начав опускаться. «Остановите казнь!» – молил Филип. Но ему уже протягивали окровавленную голову, которая улыбалась и подмигивала ему. Он глухо, по-звериному, закричал. Перед ним было лицо Анны. Она повторяла:

– Филип! Филип! Что с тобой? Очнись!

Он проснулся. В окно вливался утренний свет. Анна, уже почти одетая, трясла его за плечо.

– Филип, Филип, милый! Ты так кричал во сне!

Он обнял ее и притянул к себе.

– Ты! Я так боялся за тебя!

Она гладила его по голове, по плечам. В ее руках была сила, от которой уходила тоска.

– Все хорошо, я с тобой.

Он посмотрел ей в лицо.

– Нам надо ехать.

Анна нахмурилась, а потом улыбнулась краем губ:

– Мы и поедем. Поспи немного. И не спускайся, пока я тебя не позову.

Напевая, она убежала, а Филип долго лежал, уставившись в потолок. Он слышал голоса внизу, слышал звенящий смех Анны. Она была беспечна, как всегда, но он уже не мог оставаться таким. Он думал о странном сне и о королевском письме. Пока они наслаждаются любовью, Уорвик может отплыть в Англию и развязать там новую войну. И тогда им снова придется гоняться за ним, и неизвестно, сыграет ли свою роль это послание.

Его окликнула снизу Анна.

Он оделся и спустился. Анна усадила его за стол, поставила перед ним тарелку с медовыми ячменными пирожками, зажаренными в масле.

– Я сама приготовила это для тебя!

Филип был растроган.

– Разве стоило утруждать себя, моя принцесса?

Анна скорчила гримаску.

– Припоминаю, что в те времена, когда я была Аланом, меня заставляли и коня чистить, и караульную службу нести.

Она смотрела, как он ест, вся светясь, и Филип не знал, как снова заговорить с ней об отъезде.

В полдень они отправились к мессе. Анна, как всегда, стала пробираться к алтарю. Неожиданно дюжий слуга в шитой галуном ливрее грубо оттолкнул ее.

– В сторону! Честь и место графу и графине Коменж!

Тучный сеньор и его супруга важно проследовали к алтарю, а их слуга, пятясь, вновь задел Анну. У Филипа вспухли бугры желваков на скулах. Он шагнул было вперед, но Анна успела схватить его за руку:

– Мы в храме, Филип!

– Этот пес не смеет коснуться тебя!

– Нет, Фил, не права я. Граф Коменж – могущественный человек в Гиени, и, говорят, сам Карл Валуа прислушивается к его советам.

Филип упрямо мотнул головой:

– А ты принцесса из дома Невилей, достойная общества венценосных особ. В твоих жилах течет кровь правителей Англии.

– Молчи. Не забывай, что сейчас я всего лишь простая мещаночка из Бордо.

– Беру Бога в свидетели, что скоро это недоразумение кончится и граф Коменж вынужден будет с почтением относиться к благороднейшей леди английского королевства.

Анна ничего не ответила и отвернулась. В оставшееся время службы они украдкой наблюдали друг за другом, опасаясь встретиться глазами. Из церкви они вышли в числе первых. Филип видел, что Анна хмурится и готова вспылить в любой миг. Внезапно он вспомнил, каким пинком его наградила первая леди, когда он впервые сказал, что надо ехать, и невольно рассмеялся. Анна оттаяла и прильнула к нему, а Филип внезапно понял, как следует действовать.

Он повел ее к лошадиному барышнику. Уяснив, в чем дело, Анна удивленно взглянула на него. Опережая вопрос, он сказал:

– Перед отцом ты должна предстать достойно. Ты выберешь лошадь, которая придется тебе по душе.

Он знал, как она любит коней, и надеялся, что подарок окончательно вернет ей доброе расположение духа. Однако ошибся. Девушка никак не отреагировала на его слова и оставалась молчалива и задумчива.

Даже когда они пришли к торговцу, где в стойлах находилось множество прекрасных животных, рассеянность ее не оставила.

– Так как? Ты выбрала? – спросил Филип.

Анна, словно очнувшись, указала на ближайшую лошадь.

– Да. Вот эта.

Перед нею стояла пегая кобыла, в белых и черных пятнах, рослая, сильная, с крепким костяком, длинной гривой и касающимся земли хвостом.

– Что ж, неплохой выбор, – проговорил Филип. – Но, признаюсь, я не любитель коней этой коровьей масти.

– Мне она нравится! – упрямо заявила Анна, и он почувствовал в ее словах вызов. Она злится, решил Филип, и не стоит ей перечить. Немного поторговавшись, он купил лошадь.

Анна ждала его у входа и не выказала никакой радости, когда он с улыбкой протянул ей повод. Когда они возвратились домой, Филип попытался было ее развеселить, но Анна, сославшись на недомогание, предпочла пораньше лечь в постель.

Сидя у окна, рыцарь смотрел на нее. Он не знал, спит ли Анна или просто затаилась, размышляя о близости расставания. Ему ли не знать, как она горда! И, разумеется, она страдает оттого, что он так настойчиво торопит с отъездом. Впереди только то, что разведет их навсегда. Но разве и его душа не разрывается от мысли, что чудо больше невозможно? Однако поступить иначе он не мог. Осознание неисполненного долга терзало его, как тяжелая болезнь.

Филип достал со дна сундука завернутый в пожелтевший лоскут парусины плоский футляр. Открыв его, он извлек послание. Оно помялось и истерлось по краям свитка, на нем виднелись пятна от соленой воды и даже следы крови. Печать местами раскрошилась. Он присмотрелся к ней – и замер, словно пораженный громом. Легкий, едва различимый надрез подсекал печать, словно письмо уже вскрывали. След был так тонок, что заметить его можно было, лишь пристально вглядевшись. На лбу Филипа выступила испарина. Послание, которое вверено ему, тайному гонцу, было кем-то прочитано. Но кем? И когда? Он никогда не расставался с ним, если не считать… Он вспомнил события в большом зале Уорвик-Кастл, когда передал футляр Анне. Наместник Фокенберг так жаждал узнать, что содержится в письме… Неужели же Анна могла уступить ему? Это исключено. Тогда кто же? Она сама? Женское любопытство…

Он растормошил Анну, взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Анна, мне необходимо это знать. Письмо короля попало к тебе в Уорвик-Кастл. Ты вскрывала его?

– Оставь меня. Что за чушь? Я хочу спать.

– Ответь, дитя, неужели ты осмелилась прочесть тайное послание короля Англии?

В его голосе зазвучал металл. Такой поступок не мог быть оправдан. Филип почувствовал, как в нем закипает ярость. Эта девушка слишком легкомысленна и своенравна, она готова ради каприза преступить закон и честь! Он с силой тряхнул ее за плечи.

– Говори же!

Анна уперлась в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он лишь сильнее сжал ее пальцы. Девушка вскрикнула.

– Мне больно! Оставь меня! Я не касалась письма, слышишь?!

Он сразу поверил. Он хотел в это верить. Ведь и в самом деле – на их пути было столько передряг, и мало ли как могла образоваться эта волосяная трещинка на печати.

– А теперь уходи, – глухо сказала Анна.

Он чувствовал себя виноватым и поэтому молча покорился.

Когда он ушел, Анна зарылась лицом в подушку, содрогаясь от рыданий.

«Он был готов убить меня из-за этого письма! А я даже не могла сказать, что в нем едва ли не его смертный приговор. Отец бы зарубил его в приступе гнева. И, вскрыв печать, я спасла его от участи, что уготовил ему тот венценосец, которому он так предан!»

Она задыхалась от горечи, от незаслуженной обиды, от того, что он остается так слепо верен своей вассальной клятве, что даже любовь не в состоянии заставить его усомниться.

Когда она наконец спустилась вниз, то застала Филипа сидящим на крыльце под сенью пальмы. Белый кот хозяйки спал у него на коленях. Рыцарь поднялся ей навстречу.

– Прогуляемся, – сказала она. – Я хочу проститься с Бордо.

Звонили к вечерне. На оранжевом полотне заката шпили собора Святого Андре казались черными. Навстречу по улице поднимался водовоз с осликом, обвешанным кувшинами.

– Купите воды, судари, всего два су! А какая вода! Легкая, сладкая. Я беру ее в источнике Святого Дени, и равной ей вы не найдете во всей Гиени.

Филип и Анна пили, улыбаясь друг другу. Воздух Бордо, чудесная вода пьянили как вино. Они позабыли свои невзгоды, отбросили мысли о скорой разлуке и в сумраке ближайшей арки обменялись таким поцелуем, что у обоих захватило дух.

Бордосцы еще не завершили дневные дела и торопливо пробегали мимо или, стоя у порогов домов, переговаривались через улицу. По реке скользили длинные лодки, освещенные фонарями, в них восседали красавицы в шелковых платьях и кавалеры с лютнями в руках. Из таверн, расположенных вдоль набережной доносилось дьявольское гудение рожков и бряцание тамбуринов.

У развалин римского амфитеатра они долго слушали бродячего певца, потом, держась за руки, брели по узким затемненным улочкам. За решетками, где помещались статуи святых, горели факелы, освещая грубую мостовую, кучи рыбьих костей и мусора. Анна споткнулась. Филип бережно подхватил ее на руки и нес до самого дома.

– Ты не устал? – улыбаясь, спросила она.

– Я бы и не опускал тебя на землю.

– Лжец…

Она хотела еще что-то добавить, но он остановил ее. Не стоило говорить о печальном. Сегодня их последний вечер в этом городе.

Дома Анна долго стояла у распахнутого окна, вглядываясь в мерцающее небо над крышами домов. Она слышала, как Филип расхаживает за ее спиной. В клетке сонно пискнула птица. Анна вздохнула.

– Я никогда не забуду Бордо. Наверное, на всей земле нет лучше места…

Филип лег. Она слышала, как подалась под ним постель. И тогда наконец решилась.

– Фил, – она села совсем близко. Глаза ее светились в темноте, как у кошки. – Давай не расставаться.

Он хотел что-то сказать, но она сделала протестующий жест.

– Я очень люблю тебя, мой Филип. Ты знаешь это, однако и ты не можешь представить всей глубины моего чувства. Когда я думаю, что впереди только разлука, мне хочется одного – умереть. Без тебя я лишусь всего, с тобой же получу целый мир. Имя, титул, честолюбие – чего они стоят без твоей любви. Отвези это письмо, Фил, если иначе не можешь, если честь требует довести начатое до конца, но потом возвращайся. Я буду ждать тебя здесь, у тетушки Клодины. Никто не знает, что я здесь. Наши пути могли разойтись еще в Англии, и тебя никто не упрекнет. Зато потом мы сможем быть вместе всегда. Мир так велик, Филип! Разве не найдется в нем места для нас? Зачем же в таком случае судьба сберегла нас двоих среди стольких смертей, забросила в такую даль? Нашу любовь благословило само небо. Когда мы оказались в Эрингтон-Хауз, Джудит Селден сказала мне, что наступит момент, когда мне придется сделать свой выбор. Видит Бог, время пришло. Больше всего на свете я хочу быть с тобой. Поэтому, Фил, заклинаю тебя именем, доставшимся тебе от предков: давай уедем туда, где нас никто не разыщет. В мире достаточно королевств и княжеств, где можно поселиться, чтобы жить друг для друга. Ты воин, ты поступишь на службу к новому сюзерену, и мы не будем знать нужды, я же сменю имя и стану твоей женой, у нас будут дети. Много детей, Филип!..

Лицо ее озарилось, словно она наяву видела картину грядущего блаженства. Майсгрейв, приподнявшись на ложе, неотрывно глядел на нее. Поначалу, когда она заговорила, он испытал легкий укол раздражения. Что за странная непонятливость и упрямство! Но, по мере того как она продолжала, в его груди закипали, смешиваясь, счастье и боль. Он был потрясен. Анна была безрассудна и мудра одновременно. В ней было неистовство первых людей, отвергших рай ради любви и познания. Он чувствовал себя несказанно гордым и счастливым, потому что его полюбила такая девушка, и вместе с тем его душило отчаяние от несбыточности того, что она предлагала. Его жизнь была полна разочарований и бед, а душа не так легко окрылялась.

– Бедная девочка, – печально сказал он.

Анна вздрогнула и взглянула на него. Ей показалось, что у Филипа в глазах блестят слезы.

Он порывисто сел, обнял Анну и взял ее лицо в ладони.

– Я очень люблю тебя, Энни, я буду любить тебя всегда, даже тогда, когда ты среди блеска и суеты забудешь того, кто первым ласкал тебя. То, что ты сказала сейчас, я сохраню в глубине сердца.

– Не надо так, Фил! Все еще можно исправить…

– Увы! Ты еще очень молода и не в состоянии всего понять. В твоих словах смешались грех и безрассудство. И все же я благословляю тебя за это. Мир держится на устоях, на которые нельзя посягать. И горе безумцу, который отважится на это. Не один еще раз все переменится вокруг тебя, переменишься и ты сама. Если же мы поступим так, как предлагаешь ты сейчас, ты никогда не сможешь убежать от угрызений совести, которые рано или поздно настигнут тебя и станут терзать. Со временем хмель любви пройдет, заговорит кровь, ты вспомнишь, кто ты и для какой участи рождена. Я никогда не смогу тебе этого дать, даже если посвящу тебе жизнь и отдам всю кровь. Не будет и мне покоя. Вспомни, как в церкви тебя оттолкнул лакей…

Он осекся.

– Но я осталась спокойна.

– Настанет миг, когда ты не сможешь сохранить хладнокровие. Я видел, как ты смотрела на нарядных дам из свиты герцога Карла. Ведь тебе хотелось оказаться среди них?

– Нет. Я научусь смирению. Леди Джудит Селден ровня мне, но счастлива с простым рыцарем.

– Но ты не Джудит Селден. Ты иная.

– Я буду любить тебя всегда. Тебя одного.

Он вздрогнул, вспомнив Элизабет Вудвиль. Когда-то эти же слова произнесла и она. Все так и было, пока блеск славы и золота не умертвил ее любовь. Теперь Анна.

И тогда он впервые заговорил с нею об Элизабет, поведав историю их любви. Ему стоило немалых усилий, обуздав гордость, говорить об этом. Молчаливый по натуре, он принудил себя быть красноречивым, порой с трудом подыскивая нужные слова. Ему было необходимо убедить Анну в том, что речь идет не только о любви, но и о долге перед отцом, перед людьми, с которыми она связана. Он взывал к ней, твердя, что чистота крови, что течет в ее жилах, важнее любых сердечных привязанностей.

Он не видел лица девушки. Она сидела отвернувшись от него, глядя в окно. Лицо Анны было неподвижно, словно изваянное из алебастра. Из широко распахнутых глаз медленно струились тяжелые слезы. И столько горечи было в безвольном изломе ее губ, в пустом, отрешенном взгляде, что у Филипа все оборвалось внутри.

– У нас есть любовь, Фил. С нею мы сильны.

Ему не удалось разубедить ее, но голос Анны был слаб. Она поняла, что не в ее власти изменить его решение. Едва шевеля губами, она шепнула, почти выдохнула:

– Решайся, Фил. Умоляю тебя…

– Нет, моя родная. Не надо. Вспомни, что ты одна из Невилей, а они никогда ни о чем не просят.

Тень скользнула по лицу Анны. Губы плотно сжались, слезы высохли.

– Вспомни о том, что я обязан вернуться в Нейуорт, потому что отвечаю за землю своих предков. Больше того, я женат и не могу, не совершив смертного греха, вступить в новый брак. Я оставил Мод в тягости, и наш с нею ребенок уже должен был появиться на свет.

Анна облизала губы и хрипло сказала:

– Ах да… Мод Перси. Я и позабыла о ней.

Она тряхнула головой, словно отгоняя все прочь, словно смиряясь. Но смиряясь строптиво. Отросшие волосы упали ей на глаза. Она рывком головы откинула их, затем сладко потянулась и уже в следующий миг прильнула к Филипу, ловя его губы.

Этой ночью она была как никогда жадной до его ласк, словно ее жег изнутри огонь. Раскованная и страстная, нежная и податливая, она трепетала в его руках – то бурная, словно море, то как ослабевшая волна. Но силы вновь и вновь возвращались к Анне, она тянулась к нему, глаза ее лихорадочно блестели, по телу пробегала дрожь нетерпения, горячие руки обвивали его шею, скользили по спине. Порой она словно ожесточалась, как дикое животное, а порой превращалась в сплошную ласку и нежность. Сжимая ее в объятиях, Филип заснул лишь на рассвете. Сквозь дремоту он слышал, как она что-то ласково шепчет ему, перебирая его кудри, прижимается щекой к его руке… Потом он погрузился в сон, но и во сне его руки искали ее.

Он резко вскочил. Место рядом с ним пустовало. Подушка была холодна – видимо, Анна поднялась уже давно. Филип окликнул ее и стал торопливо одеваться. В нем нарастала тревога, но он гнал ее прочь. Сейчас он спустится вниз, увидит, как она шепчется с мадам Клодиной или играет с ее котом.

Когда он натягивал рубаху, взгляд его упал на ларь у окна. Там лежала аккуратно сложенная стопкой женская одежда Анны. Два узких малиновых башмачка сиротливо стояли на полу.

Это еще ничего не значит! Мало ли для чего ей понадобилось вырядиться мальчишкой!

Он торопливо сбежал по ступеням. Хозяйка возилась у очага. Заслышав его шаги, мадам Клодина обернулась.

– Где она? – вскричал Майсгрейв.

Клодина Сигоне неспешно отведала из котелка.

– Уехала еще на рассвете. Велела передать, что вынуждена взять с собой немного денег.

– Куда?.. Куда она направилась? Ради самого неба, отвечайте!..

Женщина глядела на него с любопытством. Сегодня утром, когда эта юная англичанка предстала перед ней в одежде мальчишки, она было решила, что это очередная шутка. Девушка держалась удивительно непринужденно, однако была бледна. Выпила чашку бульона, натянула перчатки, прихватила хлыст. Однако постоялец, слушая мадам Клодину, менялся на глазах.

– Что с вами, сударь? Уж не дурно ли вам? Крест честной! Не ограбила ли вас ваша подружка?

Филип присел на ступеньку и провел ладонью по лицу. Все было кончено. Этой ночью Анна простилась с ним. Ее гордость не могла позволить, чтобы после того, что произошло накануне, все оставалось по-прежнему. В глубине души он понимал ее, однако боль, что пронзила его, была нестерпима. Не видеть ее, не слышать ее смеха, не касаться ее… Боль давила, росла, заполняя весь мир. Он глухо застонал. Когда он думал о том, что пути их непременно разойдутся, он полагал, что это произойдет гораздо позже и у них еще будет достаточно времени друг для друга. Перед ними расстилался путь через всю Францию. Они бы еще долго могли быть вместе, скакать рядом, ночевать в придорожных гостиницах… Но гордая душа Анны Невиль не вынесла поражения. Ей не нужны были крохи, не нужна его снисходительность. Ей нужно было все – или ничего…

Нет, он не может позволить, чтобы в один миг развеялось словно наваждение их счастье! Как жить без Анны? Он догонит ее, он скажет… Что, впрочем, он скажет? Да не все ли равно! Главное – вновь обрести ее, прижать к сердцу, ощутить ее податливую хрупкость.

Он вскочил, расплатился с хозяйкой и без промедления отправился в путь.

В Бордо было шестнадцать ворот. Филип объехал половину, расспрашивая стражников, дабы выяснить, какую дорогу выбрала Анна. Разумеется, она выехала гораздо раньше, но вскоре обязательно сделает остановку. Главное – догнать. Он догадывался, какая дорога привлекала Анну больше других – в Берри, туда, где сейчас находятся Уорвик с королевой Маргаритой.

Ему не сразу удалось напасть на след. Наконец он наткнулся на странников, которые заявили, что, действительно, паренек на пегой кобыле, едва только они отворили ворота, покинул Бордо. Не мешкая, Майсгрейв пустился в путь. Он торопился, беспрестанно подгоняя Кумира и продолжая расспросы на всех заставах и переправах. В его душе зашевелилась надежда. Зеленоглазого паренька на пегой лошади тут действительно приметили. Что ж, видимо, она на самом деле движется в сторону Ангулема и Пуату.

Однако где-то в Сетонже след исчез. Филип заглядывал во все постоялые дворы, допытывался в замках, монастырях, обшаривал даже придорожные хижины. Казалось, что после переправы через Шаранту Анна Невиль чудесным образом испарилась. Тогда, отчаявшись, он решил направиться в Берри, куда рано или поздно она должна была прибыть.

Теперь он вновь торопил коня, стремясь добраться туда раньше, чтобы встретиться с нею до того, как она вновь окажется недосягаемой, и тогда он утратит ее навсегда.

Филип твердо решил: больше он не уступит. Прекрасная Элизабет исчезла из его жизни. Теперь же судьба даровала ему Анну, дала силы вновь полюбить… Отчаяние помогло ему взглянуть на все обстоятельства другими глазами.

Он ехал до сумерек и в последующие два дня не прекращал гонку. Теперь вокруг тянулись болотистые леса Пуату. Могучие дубы и вязы окружали его, невольно напоминая об Англии. Вдобавок заморосил дождь. Местность была пустынная, и однажды Майсгрейву пришлось вступить в настоящую схватку с разбойниками. Он не находил себе места. Анна! Хрупкая, в мужской одежде, беззащитная, в полном одиночестве, с одним лишь кинжалом у пояса. О, хоть бы в дороге она прибилась к купеческому обозу!..

Когда он прибыл в графство Берри, его как громом поразило известие: ни королевы Маргариты, ни Уорвика там не было. Сиятельные особы отбыли в Париж на праздник в ознаменование рождения наследника престола.

Едва успев отдышаться, Майсгрейв снова пустился в путь по размытым дождем дорогам. Ближе к вечеру его уже качало в седле от усталости, странная слабость разливалась по телу. Было больно дышать, дорога дыбилась перед глазами. Пришлось сделать привал в захудалой придорожной харчевне. Он едва притронулся к пище и тотчас ушел в свою комнату.

Поутру служанка отправилась будить его, но вскоре вернулась и доложила хозяйке:

– Сударыня, господин, что приехал вчера под вечер, не может встать. Он не приходит в себя, и у него, по-моему, сильный жар.

30. Париж

Людовик XI Французский был необычайно скуп. Эта скупость давно вошла в поговорку. Однако даже Франциск Бретонский[82] и Карл Бургундский, известные тем, что разбрасывали золото направо и налево, опешили, узнав, что Людовик Валуа сразу после шумных торжеств по случаю рождения наследного принца Карла готовится пышно отпраздновать бракосочетание своей сестры Боны и герцога Бурбонского.

Больше всего разговоров об этом было среди парижских буржуа. Мало того, что им пришлось раскошелиться на празднества по случаю рождения принца, на подарки к крестинам королевского отпрыска да на пиры, что король устроил в честь появления на свет столь долгожданного наследника, – как снег на голову свалилась эта скоропалительная свадьба. Поборы и налоги, без числа и без меры. Еще одно-два таких празднества, и казна опустеет. Одна лишь чернь ликует, солидные же люди знай себе развязывают кошели. Не похоже это на Людовика, того короля, что так печется о подданных и дал торговцам и ремесленным цехам особые привилегии, чтобы они беспрепятственно богатели, а с ними богатела и Франция.

Впрочем, вся эта оргия расточительности была частью продуманного заранее плана. Всего два месяца назад король созвал в Туре Генеральные штаты, чего никогда не делал ранее, и там герцогу Бургундскому были предъявлены обвинения в нанесении ущерба короне. Карл Смелый был настолько взбешен политикой своего сюзерена, что стране угрожала война, и Людовик спешил как можно скорее заручиться – с помощью подкупа, шантажа или милостей – поддержкой возможно большего числа сторонников, в особенности из окружения Карла Смелого. На устроенные в Париже празднества стеклось великое множество знати, и король со своими советниками не покладая рук плели сети интриг, расставляли ловушки и вербовали все новых и новых приверженцев. Говорят, именно тогда Людовику и удалось подкупить Кампобассо,[83] любимца Карла Смелого, что впоследствии и стало причиной гибели великого герцога Бургундского. В суматохе пиров король поладил и с Жаном Бурбонским, посулив ему в жены младшую из своих сестер – Бону Французскую, которая до этого считалась невестой Эдуарда Ланкастера, сына королевы Маргариты Анжуйской. Разумеется, он рисковал испортить отношения с могущественным Анжуйским домом, но случай помог Людовику, и юному английскому принцу без промедления подыскали новую невесту, брак с которой устраивал и англичан, и анжуйцев.

Тем временем в Париже шли приготовления к свадьбе. Улицы украсились пестрыми гербами родовитейшей знати, наводнившей столицу. Людовик послал приглашение даже своему заклятому врагу Карлу Смелому, но бургундец направил вместо себя небольшое посольство, не рискнув после событий в Перроне, где он держал короля Франции под арестом, сунуться прямо в лапы хитроумному Людовику Валуа. Отсутствовал также и брат короля Карл Гиеньский. Властитель Бургундии переманил-таки его на свою сторону, клятвенно заверив, что в ближайшие недели тот предстанет перед алтарем вместе с его наследницей, Марией Бургундской.

Накануне по улицам Парижа проехали герольды, возвещая во всеуслышание под звуки фанфар, что завтра в соборе Нотр-Дам состоится венчание принцессы Боны и герцога Бурбонского, а затем – торжественная месса, мистерии и празднества, и так несколько дней кряду без остановки: пиры, маскарады, карусели для черни. Завершится же все грандиозным турниром.

Моросил мелкий дождь, размывая раскрашенные полотнища, но улицы были полны народу, понаехавшего ради праздника из ближних провинций и графств. Было здесь без счета мелкопоместных дворян, явившихся со своими чадами и домочадцами, немало духовенства, начиная от тучных аббатов в подбитых куницей сутанах и кончая шлепавшими по грязи босиком нищенствующими монахами – торговцами индульгенциями. Во все парижские ворота текли сотни лоточников, бродячих артистов, поводырей медведей, нищих, продажных девок и просто оборванных бродяг. У каждой заставы скапливались толпы, и поэтому, когда Филип Майсгрейв оказался у ворот Сен-Жак, ему пришлось терпеливо дожидаться своей очереди, прежде чем попасть в город.

Дождь улегся, но прямо посреди улицы текли мутные ручейки жидкой грязи. Воздух был тяжел и влажен, порывы ветра раскачивали вывески над лавками. Под ногами людей и копытами животных хлюпала жижа.

Филип миновал возвышавшееся на холме аббатство Святой Женевьевы и по улице Сен-Жак спустился к набережной Сены. Вокруг теснились каменные строения с островерхими крышами, украшенными резными коньками. Верхние этажи нависали над нижними, водостоки завершались мордами ухмыляющихся химер.

Вокруг кипела причудливая жизнь: расхваливали свой товар лавочники, фигляры на перекрестках давали представления, предлагали свои услуги бродячие писцы с чернильницами за поясом, тузили друг друга неугомонные студенты, для которых квартал Университета был родным домом. Трое таких школяров, обнявшись, шли по мостовой, перегораживая улицу, и распевали во всю глотку:

От монарха самого

До бездомной голи —

Люди мы, и оттого

Все достойны воли!..

Филип, усмехнувшись, подумал, что вот уже второй раз он попадает ad limine[84] на пир. Правда, здесь не было той легкой и ликующей атмосферы, как в праздничном Бордо. И виной тому не только серый сумрак, грязь на улицах и снующие повсюду в великом множестве нищие и калеки, но и то, что творилось в душе рыцаря.

Он ехал, угрюмо озираясь по сторонам, пока перед ним не предстала громада Сорбонны – полушколы-полумонастыря, прогремевшего на всю Европу своим богословским факультетом. Над крышами взмывали ввысь шпили, откуда лениво стекал звон колоколов.

Порой Филип останавливался у постоялых дворов и гостиниц, справляясь, нельзя ли переночевать, но оказалось, что найти комнату здесь не так-то просто. Он миновал квартал Университета, Малый мост и выехал на остров Ситэ – древнейшую часть Парижа, помнящую еще правление Меровингов[85] и даже римское владычество. Здесь ему наконец-то повезло – хозяин постоялого двора сказал, что за дополнительную плату сможет устроить его в тесной каморке под самой крышей. Поначалу он был не слишком-то любезен, но, разглядев дорогое оружие всадника и придя в восторг от красавца Кумира, сообразил, что перед ним человек не простой, и сразу стал учтивее. Велев слуге отвести Кумиру хорошее стойло и задать полную меру сена с отрубями, он провел рыцаря в тесноватый зал, где мальчик-слуга крутил над очагом вертел с аппетитно подрумянившимися куропатками, где пахло вином и дымом буковых дров.

Филип занял стол в дальнем углу и не спеша принялся за жаркое. Покончив с ним, он долго сидел перед оловянной кружкой с вином, облокотившись о стол и глядя в огонь застывшим взглядом.

«Завтра первым делом я отправлюсь к графу Уорвику, и да поможет мне Святой Георгий, ибо сейчас, когда вся знать занята празднествами, увидеться с ним будет не так-то просто. По-видимому, Анна где-нибудь рядом с ним».

При мысли об Анне заныло сердце. Он знал, что она умеет настоять на своем, и поэтому, когда несколько дней назад прослышал, что к английскому графу Уорвику прибыла в Париж его дочь, только кивнул. Шесть дней, что он провалялся, трясясь от озноба и обливаясь потом, в жалкой придорожной харчевне близ Орлеана, изрядно задержали его в пути.

Мысль о внезапной болезни не давала ему покоя. Пока он без устали скакал из Гиени в Париж, в нем теплилась надежда, что он сможет перехватить Анну в пути. Но этот недуг… Господь всемогущий, ты знаешь, что творишь! Ни разу с детских лет он не хворал, и теперь, когда капля за каплей таяли его силы, он чувствовал себя беспомощным. Если бы не заботы доброй женщины, содержательницы харчевни, его дни пресеклись бы в этой безвестной глуши.

Несколько дней болезни словно горный хребет отделили его от Анны. Он понимал это, хотя и не мог смириться. Едва Филип окреп настолько, чтобы держаться в седле, он сейчас же пустился в путь и к вечеру прибыл в Орлеан. Тут он и услышал новость о прибытии к графу Уорвику ето дочери. Им овладела полнейшая апатия, и несколько дней он провалялся в постели на грязном постоялом дворе, бессмысленно разглядывая закоптелый потолок. Однако письмо короля все еще было при нем и вынуждало действовать, толкало в дорогу. Очнувшись от транса, на следующий день он уже въезжал в Париж.

Филип отпил из кружки – вино горчило и отдавало прелью. Внезапно в комнате явственно прозвучало имя Анны Невиль. Филип напряг слух.

Трое зажиточных буржуа, по-видимому, цеховые старшины, сидели у камина и негромко беседовали, коротая вечер.

– А правда ли, мэтр Гийом, что дочь английского графа явилась к нему переодетая в костюм пажа?

Тучный мужчина в камзоле с бобровым воротником вальяжно кивнул:

– Истинный крест! Я видел это собственными глазами. Граф Уорвик с принцем Уэльским остановились у моей оружейной лавки, что на Еврейской улице, перебирая шпоры, налокотники и клинки. Мимо как раз проносился королевский курьер с сопровождающими. И вижу я – один из них осаживает свою лошадь так, что она приседает на задние ноги, спрыгивает с нее, едва ли не на плечи графу и кричит во весь голос: «Отец! Отец!» Тот поначалу опешил, а потом сорвал с верхового шапку и, признав дочь, схватил ее в объятия так, что у бедняжки наверняка косточки затрещали. На улице сразу собрались горожане, стоят разинув рот и улыбаются. А уж как на нее принц Эдуард уставился! Даже забыл клинок, за который уже было уплачено.

Длинноносый мужчина в плоском бархатном берете весело хмыкнул:

– Это уж точно! Только и разговору, что юный английский принц чуть не с первого взгляда голову потерял. Говорят, появись она раньше, не было бы и свадьбы Жана Бурбона с сестрой короля.

– Воистину так, – поддержал разговор третий, с окладистой черной бородой. – Ведь принцесса Бона как будто была помолвлена с Эдуардом Ланкастером, и поговаривают, что она влюблена в этого красавчика по уши. А наш добрый король – да благословит Господь священную особу его величества – сам намеревался обвенчать их. И тогда, с помощью Божьей, она могла бы стать королевой Англии. Однако дела королевства важнее событий за морем, а Жан Бурбонский – из первых козырей в колоде правителя Бургундии. Так что не далее как завтра бывшую невесту принца Уэльского Господь соединит с другим.

Толстый оружейник отхлебнул вина и заметил:

– По слухам, Анжуйский клан страшно разгневан.

– О да! Заполучив Бурбона, король рисковал поддержкой одного из самых могущественных домов Франции. Но недаром Людовик построил прекрасную базилику при монастыре Святой Женевьевы, пожертвовал тысячу ливров в казну аббатства Сен-Жермен-де-Пре, а аббатству Богоматери Амброзийской отдал доход с графства Булонь. Небеса оказались благосклонны к нему и вовремя послали во Францию эту зеленоглазую английскую графиню. Ее помолвка с Эдуардом Уэльским пришлась по вкусу всем: и королю, так как теперь анжуйцы успокоятся, и английской государыне, ибо отныне она может быть уверена, что граф Уорвик останется предан ее делу до конца. Да и сам Делатель Королей, когда Анна Невиль пойдет под венец с наследником Ланкастеров, сделает все, чтобы вернуть им престол, и тогда голову его дочери в некий погожий день увенчает корона Англии. Я не говорю уже о самих молодых людях, которые буквально неразлучны, ибо пришлись по сердцу друг другу. Король же Людовик, дабы загладить вину перед Маргаритой Анжуйской, оказывает ей всевозможные почести и на время празднеств в Париже отдал в ее распоряжение Нельский отель. Как ни посмотри, а это – бывшая резиденция королей Франции. Она расположилась там вместе с сыном, а также с сиятельным графом Уорвиком и его прелестной дочерью. Говорят, Анна Невиль так очаровала двор, что знатнейшие вельможи добиваются ее благосклонности, а придворные красавицы стремятся ей во всем подражать. Она ввела моду на изумрудный шелк, который так идет к ее глазам, и многие дамы подобно мадемуазель Невиль стали носить шлейф, перекинув его через руку, что и изящнее, и удобнее, и избавляет от необходимости держать при себе пажа.

Толстый оружейник иронически хмыкнул:

– Об этой англичанке ходит слишком много толков, а о ее бегстве из Англии рассказывают неправдоподобные вещи. Однако я видел, с кем и как она приехала. Может, если небу будет угодно, она и станет королевой, но, клянусь добрым клинком из Толедо, не хотел бы я, чтобы моя государыня разгуливала в столь узких штанах, что любой проходимец мог видеть ее колени и бедра.

Сидевший за соседним столом воин вдруг грохнул тяжелой кружкой о столешницу. Буржуа разом оглянулись, но, встретив полный бешенства взгляд, обратили лица к хозяину. Майсгрейв, ни слова не говоря, вышел на улицу.

– Эт-то кто такой? – запнулся бородатый торговец.

– Новый постоялец. Бог знает, откуда он. Судя по всему, иноземец, вероятно, англичанин.

Буржуа переглянулись и, торопливо расплатившись, поспешили удалиться.

Филип же как неприкаянный шатался по закоулкам Ситэ. Уже отзвонили к вечерне, прихожане торопливо расходились по домам. Служилый люд, селившийся вокруг Дворца Правосудия, ремесленники и их подмастерья, окончив дела, поспешали кто в кабачок, кто под родной кров, лавочники закрывали ставни. Проехал дозор конной стражи.

Вскоре рыцарь оказался на набережной. На противоположном берегу реки виднелась стройная колокольня Сен-Жермен л'Оксерруа, а далее – Луврский замок. Построенный еще во времена короля Филиппа II Августа, он представлял собой величественное, но беспорядочное нагромождение множества тяжелых башен с узкими окнами, крепостными рвами, могучими контрфорсами и решетками. Обычно двор размещался в более изысканном и просторном дворце Сен-Поль, но сейчас, когда страна оказалась на грани войны, Людовик Валуа предпочитал укрепленный Лувр, подъемные мосты которого гарантировали безопасность.

Майсгрейв зашагал вдоль Сены, где еще слышался гвалт прачек и перестук вальков. По реке сновали легкие лодки и баржи. Вели на водопой коней, и те громко фыркали и ржали от удовольствия. Рыцарь обошел остров Ситэ, бросив беглый взгляд на крохотный островок Коровий перевоз, где светился костер. На левом берегу Сены напротив Луврского замка темнела громада еще какого-то особняка, за зубчатыми стенами которого начинался городской ров и любимые парижскими студентами зеленые лужайки Пре-о-Клер. У самой воды стояла круглая старинная башня, закрывавшая своими мощными очертаниями изящные постройки, украшенные многочисленными флюгерами и башенками. В высоких стрельчатых окнах горел теплый свет, падающий на кудрявые кущи сада.

Филип, погруженный в свои мысли, лишь мельком взглянул на этот особняк. Лодочник, сидевший в своем ялике у песчаной отмели, окликнул его:

– Не желаете ли, сударь, прокатиться? Всего несколько су, и я вмиг домчу вас к Нельскому отелю, или к Лувру, или к башне Турнель.

– Нельский отель? – переспросил рыцарь.

– Да, – лодочник кивнул на особняк с башней на левом берегу Сены. – Согласны, сударь?

Майсгрейв не отвечал. Как зачарованный, он глядел на высокие кровли Нельской резиденции, на ее старинную башню.

Лодочник, не дождавшись, отчалил, а Майсгрейв опустился на песчаный откос и долго сидел, созерцая Нельский отель.

«Все вернулось на круги своя, возлюбленная. Так и должно было случиться, но отчего такая тоска грызет сердце? Неужели безумные слова о том, что ты готова отказаться от всего этого ради меня, так глубоко проникли в мое сердце? Но ведь я никогда в это не верил… А теперь? О да, теперь я убежден, что все могло быть иначе, ибо есть в тебе великая сила все перевернуть по-своему».

Он вспомнил ее веру, вспомнил ее застывший, полный горечи взгляд, когда он произнес свое «нет». Мысль о том, что Анна теперь невеста Эдуарда Ланкастера, причиняла ему физическую боль. Филип тряхнул головой.

«Видит Бог, этого греха я избежал. Я был прав – она легкомысленная девчонка и готова влюбиться в первого же, кто окажется рядом… Нет-нет, надо опомниться, оглянуться, взять себя в руки, иначе останется только презирать себя, как в ту пору, когда я, будто на привязи, кружил у трона Элизабет. Что ж, любовь потеряна, попытаемся сохранить достоинство».

Спустилась ночь, и величественный город замер. У ног рыцаря тихо плескалась Сена, из-за реки долетал лай собак. С башен города подали сигнал тушить огни, и Филип видел, как одно за другим гасли окна в Нельском отеле. И лишь в старой башне у реки в узком оконце осталась полоска света. Бог весть, почему Филип решил, что именно там покои Анны.

Неожиданно ему пришла мысль, что в помолвке Анны и Эдуарда чувства девушки сыграли второстепенную роль. Граф Уорвик рассудил как политик, а Анна как примерная дочь покорилась его воле. От этой мысли стало легче, но уже в следующее мгновение он вспомнил, что граф выдал старшую дочь за Кларенса по страстной любви, отвергнув более выгодную партию с Эдуардом Йорком. Так мог ли он, боготворящий младшую дочь, не посчитаться с ее чувствами, объявив ее невестой Эдуарда Ланкастера? Нет, безусловно, Анна сказала «да».

«Быть может, Анна, – думал он, пожирая глазами огонек в далеком окне, – я стану твоим злейшим врагом, и за эти ночи в Бордо тебя ждет расплата. Как же я был глуп и жесток! Погубив твою честь, я обязан был увезти тебя и сделать все, что в моих силах, чтобы ты улыбалась, несмотря ни на что. Но что сделано, то сделано, и твое доброе имя в любой час может подвергнуться поруганию. Ланкастеры щепетильны и горды… Как убедить Уорвика, чтобы он не торопился с этим браком?»

Свет в башне погас. Филип размышлял о том, что такой честолюбец, как Уорвик, никогда не откажется от надежды с помощью Ланкастеров возвести свою дочь на английский трон, а Маргарита Анжуйская предпочтет молчать, чтобы не ссориться с могущественным Делателем Королей. Эдуард?.. Ведь он, как говорят, без ума от Анны Невиль, и не раз бывало, что влюбленный мужчина щадил доброе имя своей супруги. К тому же он сын Маргариты, и, ежели ему передалась хоть унция ее ума, он будет желать сохранения союза с Уорвиком, а значит, не станет подымать шума.

Немного успокоившись, он обдумал, как ему разыскать Делателя Королей. Из-за праздничной суматохи это будет нелегко, и лучшее, что он может сделать, это дождаться утреннего выезда графа из Нельского отеля.

Часы на башне Консьержери гулко пробили двенадцать. Луны не было, и в разрывах облаков мерцали редкие звезды. Филип поднялся и, стряхнув налипший песок, двинулся в глубь ближайшей улицы. Незнакомый город, мрак, кое-где разрываемый отблесками факелов за решетками ворот. Он смутно помнил, что гостиница расположена близ собора Нотр-Дам. На фоне темного неба едва проступала двухбашенная громада собора, и Филип свернул в эту сторону.

Оказавшись в зловонном лабиринте переулков, он тотчас почувствовал, что город вовсе не так пуст, как показалось вначале. Здесь и там в кромешной тьме мелькали тени, доносился шепот, хлюпала грязь под чьим-то сапогом. Все окна и двери домов были наглухо заперты. Под порывами ночного ветра поскрипывали ржавые флюгера.

Майсгрейв споткнулся о цепь, которой на ночь перегораживали улицу, и выругался. Тотчас перед ним словно из-под земли вынырнула какая-то фигура.

– Подайте Христа ради, добрый господин! – прогнусавил пропитой голос.

Филип был не настолько рассеян, чтобы доставать кошелек на ночной улице. Толпы бродяг с наступлением темноты вышли на свой дьявольский промысел, и поэтому он лишь грубо оттолкнул нищего и продолжил путь.

– Где же ваше христианское милосердие, сударь? – раздался позади тот же голос, в котором звучала неприкрытая угроза.

Не оборачиваясь, Майсгрейв шел своим путем. Он ясно различал за собой шаги и вскоре понял, что нищий уже не один. Рядом раздался злобный смешок.

– Куда же вы так торопитесь, сударь? Или вы отказываетесь заплатить пошлину за ночную прогулку по Ситэ? Кошелек, сударь! Вы слышите – кошелек!

Шаги стремительно приблизились. Филип, обернувшись, в мгновение ока выхватил меч. Заслышав звон стали, грабители попятились. Он начал медленно отступать туда, где в конце темной улицы маячил красноватый отблеск пламени. Грабители, держась на почтительном расстоянии, двигались за ним. В конце концов он оказался на перекрестке. Здесь возвышалось каменное изваяние Иисуса, у ног которого горела масляная плошка. У постамента, скорчившись, сидел колченогий калека, походивший издали на широченную колоду мясника, облаченную в отрепье. Еще издали калека завел нудную жалобу, словно не замечая того, что происходит.

Филип продолжал двигаться, внимательно следя за грабителями. «Всего четверо, – отметил он. – К тому же один на костыле». Они держались на безопасном расстоянии, поглядывая на шевелящегося в сумраке калеку. Один из нападавших что-то сказал на непонятном Майсгрейву языке, а затем пронзительно свистнул. Тотчас откуда-то из темноты прозвучал отклик. Все это очень не понравилось Филипу. И тут у ног его раздалось:

– Кошелек, сударь. Кошелек или прощайтесь с жизнью!

Майсгрейв опоздал. Калека оттолкнулся и, высоко подбросив свое тело, оказался у него на спине. Рыцарю показалось, что на него обрушилась скала. Он едва устоял, могучие руки кольцом сжали его плечи, а к горлу подбирались железные пальцы. Филип рванулся, но не сумел сбросить калеку. Остальные грабители, размахивая тесаками, ринулись на него. Он отбил первые выпады, качнулся в сторону, пытаясь избавиться от страшной ноши, и краем глаза заметил, как из переулка выскакивают все новые вооруженные люди.

Тогда Майсгрейв изо всей силы ударил спиной о стену дома. Висевший на нем калека слабо охнул, но удержался и уже в следующий миг сжал горло Филипа так, что перед глазами рыцаря заплясали огненные языки. Каким-то чудом он отбил направленный ему в грудь клинок, но от удара сбоку не успел уклониться. Острая боль обожгла плечо.

«Если я сейчас не избавлюсь от калеки – я погиб».

Он вновь ударился об угол дома. Безногий глухо застонал и ослабил хватку. Филип ударил локтем. Плечо обожгло словно каленым железом, и он едва не взвыл, но в тот же миг ощутил, что свободен.

Разбойники наседали, и его выручал только длинный меч. Он описал им сверкающую дугу, и нападающие попятились, однако тот, который опирался на костыль, не был столь проворен. Острие меча чиркнуло по его груди. Хромой закричал, и тотчас Филип, схватив его поперек туловища, швырнул под ноги готовящимся к новой атаке противникам. Воспользовавшись их замешательством, он подхватил выпавший было меч и одним ударом снес голову вновь подбиравшемуся к нему безногому. Кровь ударила фонтаном, забрызгав Филипу лицо.

– Он убил Раймона Паука! Он убил предводителя! – вскричали бродяги, с ожесточением бросаясь на рыцаря.

Прижавшись к стене дома, Филип отчаянно оборонялся. У него не было щита, однако его противники не были слишком искусными фехтовальщиками, и вскоре трое или четверо из них бились в предсмертных судорогах на мостовой. Однако, к своему ужасу, Филип заметил, что число нападавших не уменьшалось, наоборот – все новые и новые бродяги стекались к перекрестку и, узнав о смерти Раймона Паука, хватались за ножи.

У Филипа стала неметь рука. Плечо ныло, он терял много крови. Чувствуя, что слабеет, он с отчаянием обратил взор на обступавшие его дома. Глухие стены, плотно затворенные ставни, дубовые двери. Обитатели Ситэ за все блага мира не пришли бы сейчас к нему на помощь, зная, как кровожаден и злопамятен ночной мир Парижа. Они отсиживались за своими запорами, прислушиваясь к шуму схватки, и молили небеса, чтобы беда прошла стороной. Лишь каменный Спаситель равнодушно глядел на отчаянно отбивавшегося от своры убийц одинокого воина.

Помощь явилась так неожиданно, что ни Филип, ни бродяги не успели опомниться. На соседней улице раздался топот копыт и замелькал свет факелов.

– Сюда! – кричал чей-то голос. – Сюда! Скорее, тут настоящая битва!

Часть бродяг без промедления кинулась врассыпную. Однако множество закованных в доспехи всадников преградили им путь. Заблестели клинки, раздались вопли, мольбы о пощаде. Филип в изнеможении привалился к сырому камню и возблагодарил Бога, а затем шагнул навстречу своим спасителям.

Большинство из них оказались лучниками короля с лилиями на туниках, наброшенных поверх доспехов, но были здесь и бургундские воины с эмблемой креста Святого Андре. Среди них выделялся рыцарь на прекрасном вороном жеребце и в богатом плаще. Из-под его бархатного берета выбивались темные с проседью пряди. Что-то в его облике показалось Филипу знакомым, но при зыбком свете факелов нельзя было судить наверняка. Зычный голос произнес:

– Черт побери! Господин Тристан,[86] взгляните! Этот молодец уложил не меньше дюжины мерзавцев.

Память Майсгрейва озарилась. С этим человеком он сражался на турнире в Йорке, с ним же позднее сидел на пиру, поднимая чашу за его здоровье.

Этот рыцарь отказался биться с ним на секирах во время состязаний, но, когда им удалось остаться с глазу на глаз, они удалились в ближний лес, чтобы там испытать себя в этом виде оружия. Они изнемогли в яростной сече, но ни один не уступил. В ближнем кабачке было выпито немало вина, и расстались они лучшими друзьями. И вот теперь этот рыцарь спас его от озверелой черни!

– Ваша светлость! Граф! Вы не узнаете меня?

Граф де Кревкер выхватил из рук ближайшего всадника факел и осветил лицо стоявшего перед ним забрызганного кровью воина.

– Страсти Господни! Майсгрейв! Клянусь гербом предков, такие встречи подстраивает судьба!

Он спрыгнул с коня и схватил Филипа в объятия. Тот глухо застонал.

– Что с вами? Вы ранены?

– Да. Но легко.

Граф повернулся к возглавлявшему королевских лучников воину:

– Мессир Тристан, пусть кто-нибудь из ваших людей уступит коня рыцарю.

Спустя час Филип оказался у камина в одном из покоев Бургундского отеля. На его плечо наложили тугую повязку с лечебным бальзамом, в высоком бокале плескалось подогретое французское вино, и чувствовал он себя совсем неплохо. Граф де Кревкер в просторном домашнем одеянии, заложив руки за спину, мерил шагами покой, ведя неторопливую беседу.

– Поначалу мой герцог наотрез отказался присутствовать на бракосочетании. И я его понимаю, ибо в Туре король Людовик нанес ему нешуточное оскорбление. К тому же союз герцога Бурбона с королем невыгоден для Бургундии. Однако сейчас все принесено в жертву, лишь бы не допустить новой войны. Людовик же слал гонца за гонцом, всячески подчеркивая свое дружеское расположение, и поэтому, когда герцог Карл немного поостыл, мы с Филиппом де Коммином уговорили его отправить в Париж посольство в знак почтения к сюзерену. Волей-неволей эта миссия была возложена на меня. Однако герцог долго колебался, посольство отправилось слишком поздно, и, если бы нам навстречу не был выслан Тристан Отшельник со свежими лошадьми, опоздание было бы неминуемо. Мы скакали до поздней ночи и прибыли в столицу как раз вовремя – вы в этом убедились. Боюсь, если бы не эта спешка, пришлось бы первому рыцарю Англии пасть от ножей ночных грабителей.

Граф опустился в кресло напротив.

– Я испытал немалое удивление, сэр рыцарь, встретив вас в Париже. И хотя сейчас во Франции достаточно англичан-ланкастерцев, но все же, насколько я помню, вы всегда сражались за Белую Розу. Что же заставило вас покинуть остров и явиться во французскую столицу?

Филип секунду глядел на Кревкера поверх бокала.

– От вас я не стану этого скрывать, ибо вы бургундец и сторонник моего короля. Дело в том, что Эдуард Йорк направил меня с тайным письмом к Ричарду Невилю, графу Уорвику.

– Вас?

– Да. Мне неведомо, что в этом письме и почему король решил отправить его не с обычным гонцом. Но я здесь, хотя, признаюсь, путь мой оказался куда более трудным, нежели я предполагал. Сложность моей миссии состоит еще и в том, чтобы сохранить ее в тайне, но раз уж само провидение позаботилось о нашей встрече, смею ли я просить вас, милорд, замолвить за меня слово перед Делателем Королей, чтобы он принял меня в качестве тайного гонца?

Кревкер в задумчивости потер подбородок.

– Для начала замечу, что вы весьма неосторожны и вовсе не политик, ибо подобная искренность – наименьшая из государственных добродетелей.

– Гром и молния! Но ведь вы только что спасли мне жизнь! Не мог же я вам солгать?

– Вас спас не только я, но и люди господина Тристана…

Он взглянул на рыцаря.

– Вы мне по душе, сэр Майсгрейв, и я помогу вам, хотя все это выглядит очень странно. Я имею в виду хотя бы то, что король Эдуард пожелал поддерживать связь с мятежным Уорвиком через тайного гонца, в сущности через частное лицо. Я опасаюсь подобной скрытности, так как за нею часто кроются недобрые дела и намерения. Однако, как я уже сказал, я помогу вам. Завтра на пиру я встречусь с графом и поговорю о вас. Сейчас, я полагаю, всем нам следует отдохнуть. Итак, доброй ночи, сэр Майсгрейв, и всецело положитесь на меня.

31. Свадьба сестры короля

Проглянувшее наконец сквозь разрывы в тучах солнце осветило шпили многочисленных монастырей и церквей Парижа, скопища домов, широкую ленту Сены, в которой отражались шиферные крыши и стройные колонны особняков. Улицы украсились флагами, коврами и яркими полотнищами. Весело звонили колокола Сен-Жермен-де-Пре, аббатства Сен-Мартен, Святой Женевьевы, церкви Благовещения, и даже тяжелые колокола Бастилии гудели сегодня празднично. Тысячи вспугнутых шумом голубей взвились в воздух и теперь кружили в поднебесье над городом, который сегодня отдавал свою принцессу в супруги герцогу Жану II Бурбонскому.

На площадь в Ситэ падала тень от величественного собора Богоматери. Здесь с самого утра собралась толпа желающих поглазеть на свадебный кортеж. Тут были разряженные буржуа с супругами и выводками ребятишек, подмастерья, веселые студенты, улизнувшие ради такого дня с лекций и диспутов, солдаты, монахи, нищие, калеки. В толпе сновали торговки с корзинами на головах, предлагали свой товар бродячие продавцы индульгенций, покачивая бедрами, прогуливались уличные девки. Из окрестных улочек текли новые потоки любопытных, а окна домов на площади, вплоть до чердачных, заполнились зрителями. Нашлись смельчаки, которые взгромоздились на крыши и даже вскарабкались на лепные украшения Нотр-Дам.

Филип Майсгрейв оказался на площади, когда там уже некуда было яблоку упасть. До семи вечера, когда они договорились встретиться с Кревкером, он был свободен и решил, как и все, поглазеть на бракосочетание, хотя прежде всего его влекла сюда надежда увидеть Анну.

Ближе к полудню на площади появился отряд алебардщиков в королевских мундирах и внушительный наряд городской стражи. Они бесцеремонно раздвинули толпу, образовав посередине широкий проход. Слуги покрыли его алым сукном до самого входа в собор. Невзирая на то что никто из знатных особ не показывался, толпа так напирала, что стражникам пришлось развернуться в цепь и усердно поработать древками пик и алебард. Филип, не обращая внимания на раненое плечо и летевшую со всех сторон брань, протолкался поближе к паперти и оказался в первых рядах зрителей.

Наконец со стороны Луврского замка раздался пушечный залп. Толпа загудела.

– Началось! Сейчас они выезжают и вскоре будут здесь.

Стражники продолжали сдерживать толпу. Появился еще один отряд копьеносцев в начищенных до блеска стальных шлемах. На высоких древках их копий развевались флажки с эмблемами знатнейших домов Франции. Гул нарастал, и вдруг донеслись пронзительные крики:

– Едут! Едут! Вон они!

Кортеж золоченых портшезов и великое множество всадников в сопровождении охраны показались в конце улицы Сен-Пьер-о-Беф. С крыш домов как снег посыпались цветы, грянула музыка. Парижане с восторгом глазели на знать, на лучшую кровь королевства, на роскошь и блеск, атлас и бархат, на прозрачные вуали дам, на драгоценные каменья, сверкавшие как звезды, на дорогие попоны, касавшиеся золотой оторочкой или меховой опушкой уличной грязи.

– Король! – кричала толпа. – Смотрите, король! Да здравствует наш добрый государь Людовик XI!

Женщины махали платками, мужчины подбрасывали вверх колпаки. Не обходилось и без слез умиления при виде монарха.

Филипу Майсгрейву был хорошо виден Людовик Валуа. Рядом с Эдуардом Английским этот монарх показался бы особенно неказистым. Он был невелик ростом, кривоног и сутул, лицо короля имело землисто-зеленоватый оттенок, а черты его были чересчур резки. Обычно Людовик одевался просто, но сейчас был облачен в алые турские шелка. Король шел, едва заметно улыбаясь и ни на кого не глядя, вел за руки жениха и невесту. Его младшей сестре Боне уже исполнилось двадцать четыре. Ни одна из принцесс августейшего дома не засиживалась так долго в девицах; эта же, постоянно будучи чьей-то невестой, до сих пор так и не предстала перед алтарем ни с кем из претендовавших на ее руку вельмож. Сегодня был ее день, однако бледное личико принцессы от этого отнюдь не выглядело счастливее. Оно сохраняло печальное выражение, хотя принцесса и шла с гордо откинутой головой. Бона не была хороша собой – крупный, далеко выступавший вперед, как и у ее царственного брата, нос отнюдь не красил. Однако осанка ее была поистине королевской, фигура, насколько можно было различить под складками парчи и шелка, отличалась изяществом.

Филип услышал, как кто-то за его спиной проговорил:

– Говорят, бедняжка проплакала ночь напролет. Зачем ей этот Бурбон, если она мечтала обвенчаться с красавцем Эдуардом Уэльским?

– Глупа, как и все женщины. Жан Бурбонский несметно богат, и на его владения никто не зарится. А принц Эдуард живет чужой милостью, и одному Господу известно, когда он нацепит свою корону, если нацепит ее вообще.

Герцог Жан шествовал по левую руку от короля. Он казался гораздо старше своей невесты и уже начинал толстеть. Его волосы были тщательно завиты и уложены так, чтобы прикрыть намечающуюся лысину. Чело жениха было омрачено – видимо, мысль о том, что ему пришлось пойти наперекор воле своего давнего друга и союзника Карла Смелого, не давала ему покоя.

Рядом с Бурбоном величественно выступал его брат – кардинал Карл Бурбонский, которому сегодня предстояло обвенчать молодых. В отличие от герцога он казался довольным. Он всегда пребывал в веселом и благостном расположении духа, этот толстый кардинал, и ему были по вкусу пышные церемонии, роскошь и блеск. Его пурпурная мантия развевалась, а на пухлых пальцах сверкали каменья, каких не было и у короля.

Плыл нескончаемый колокольный звон, толпа возбужденно гудела, пожирая глазами длинную процессию знати и духовенства. Парижане обожали зрелища и пользовались возможностью посудачить о каждом из проходивших мимо.

– Взгляните, вот и королева Шарлотта! Уже оправилась после родов, однако все еще бледна.

– Добрую государыню даровал нам Господь!

– А какого наследника она принесла Франции! Девять с половиной фунтов, не меньше, говорят.

Рядом с королевой вели двух нарядных девочек, ее дочерей – румяную резвушку Анну, будущую правительницу Франции, и некрасивую, чуть прихрамывающую принцессу Жанну, которой суждено было окончить свои дни в одном из монастырей.

– Глядите-ка, приехала даже Иоланта Французская, старшая сестра Боны, и супруг ее, Амедей Савойский. Но до чего же она изменилась! А ведь это была самая хорошенькая из французских принцесс! Сейчас же что кусок мяса – ни дать ни взять.

– А что это за расфуфыренный мальчонка в белом шелке? Паж этой красивой дамы?

– Да что вы, сударь! Эта дама – вдовствующая герцогиня Орлеанская, а мальчик – ее десятилетний сын. Кудряв, как ангелочек! Говорят, уже сейчас от него служанкам проходу нет. То ли будет, когда он подрастет!

Так толковали зеваки о том, кому со временем предстояло взойти на престол Франции под именем Людовика XII. Обожание, злословие и фамильярность смешивались в болтовне парижан в равных пропорциях. Они обсуждали принцев крови и первых вельмож с такой же бесцеремонностью, как соседей по кварталу, но богатство и блеск знати вызывали в их простых душах еще и волну преклонения, ибо все эти сановные господа были существами иного порядка, существами, от чьих прихотей и страстей зависели подчас судьбы страны и трона.

– А вот идет достойный граф де Кревкер, который представляет здесь своего герцога. Потому-то он и держится так надменно.

– Он всегда таков. Рядом с ним любимчик Карла Смелого Кампобассо выглядит как лакей, хотя и разряжен в золотую парчу с ног до головы.

Прибывали и спешивались все новые вельможи. Они горделиво проходили среди толпы, величаво поднимались по ступеням собора и исчезали в широких готических вратах.

Появился герцог Рене Анжуйский, престарелый трубадур, именовавший себя также королем Сицилии и Иерусалима. В толпе послышался изумленный ропот. До чего легкомыслен этот король-поэт, до чего самоуверен! Мало того, что в свои преклонные годы он обрядился в куцый камзол и узкие двухцветные штаны, но еще и прихватил с собой свою худородную супругу. Разумеется, эта Жанна де Лаваль прехорошенькая, но ведь в ней нет и унции благородной крови. Обольстительная мелкопоместная дворяночка, вскружившая голову старику и затесавшаяся в королевскую семью при помощи постельных интриг. Хотя что там говорить! В Англии король выкинул коленце похлеще – столь же неродовитую даму возвел на престол, и, представьте, народ не взбунтовался и даже охотно признал эту Елизавету Вудвиль своей королевой. Нет, видно, Господь окончательно помрачил разум островитян, если их настоящая государыня томится в изгнании, а они склоняются Бог весть перед кем. Маргарита Анжуйская – вот в ком течет чистейшая королевская кровь. Ничего не скажешь – монархиня от подошв до кончиков волос.

Когда в толпе заговорили о королеве Маргарите, Филип отыскал ее взглядом. Он был наслышан о ней. В Англии эта женщина стала легендой, и враги и друзья почитали ее в равной мере. Теперь ему предстояло увидеть ее воочию.

Маргарита Анжуйская легко ступала вслед за своим отцом, королем Рене. Она резко выделялась среди пестрой толпы своим черным траурным одеянием. Единственным ее украшением служила золотая цепь на груди. С ее эннана едва не до земли спускалась черная креповая вуаль. Лицо королевы, некогда прекрасное, постарело до поры – сказались тяготы скитаний и изгнанничества. Бархатные черные глаза Маргариты равнодушно смотрели вокруг. Это был не ее триумф, она оставалась всего лишь гостьей, равной среди равных, а это не соответствовало ее сану, ибо она была помазана миром, была королевой, дело которой – повелевать, а не просить милостей у кузена. Казалось, сознание этого унижает ее, и выражение мрачной сосредоточенности не покидало ее чела.

Маргарита была невысока, но держалась прямо и горделиво. Ее голова была откинута с непередаваемым достоинством. И даже Майсгрейв не мог не признать, что более гордой осанки, большего презрительного высокомерия ему не доводилось видеть. И как ни хороша собой Элизабет Грэй, но ей никогда не стать столь достойной государыней.

В толпе судачили:

– Она снова в черном. Говорят, она дала обет не снимать траура до тех пор, пока ее супруг, король Генрих, не выйдет из Тауэра.

За Маргаритой следовал ее сын Эдуард в оранжевом атласном камзоле до бедер, на котором были нашиты черные бархатные львы с глазами и когтями из изумрудов. Голову его увенчивала шляпа наподобие широкого валика, охватывающего голову, с ниспадавшей на плечи массой пестрой ткани. Эдуард Уэльский разительно не походил на свою мать, однако он был настоящим Ланкастером, белокурым и сероглазым, как и все мужчины в этом семействе. Филип пригляделся к принцу – вот тот человек, что отныне занял его место в сердце Анны. Он нашел, что принц недурно сложен, но лицо его показалось Майсгрейву капризным и слащавым. Впрочем, парижские мещанки были просто в восторге от юного Ланкастера.

– Ах, принц Эд! Как хорош! Какой персиковый румянец, какие ямочки на щеках, какая улыбка!..

Эдуард оказался совсем близко, и рыцарь видел, насколько тот похож на своего отца, Генриха VI. Тот же прозрачный отсутствующий взгляд и безвольная складка у губ. Наверное, Маргарита хотела бы видеть в этом улыбчивом принце больше твердости и мужества, но, как бы там ни было, принц – наследник Ланкастеров и ее надежда на престол.

В то же мгновение Филип увидел и Уорвика. Еще в Англии ему доводилось встречать Делателя Королей, и сейчас он тотчас узнал эту высокую прямую фигуру, эту горделиво посаженную голову, эти светло-зеленые миндалевидные глаза. Сейчас взгляд графа был спокоен и благожелателен, как у льва, отдыхающего после охоты. Высокий лоб и горделивые дуги бровей – все как у Анны. У Филипа невольно дрогнуло сердце при мысли, как похожи отец и дочь. Правда, лицо девушки было лишено отметин сильных пагубных страстей, отмеченных на лице графа. Высокий, поджарый, мускулистый, двигавшийся легко и непринужденно, Уорвик, казалось, прожил жизнь не среди бурь и трагедий, когда вокруг лилась кровь, гибли соратники, предательства и измены сменяли друг друга, а в сельском уединении. Его достигавший колен камзол из серебристо-серой узорчатой парчи, отделанный соболем, был перехвачен широким поясом, с которого свисала шпага с дорогой рукоятью, пышные рукава были разрезаны от предплечья до кисти, позволяя видеть узкие шелковые рукава нижней одежды. На груди Уорвика сверкала цепь, украшенная крупным жемчугом, а на голове был берет из мягкого бархата, с которого, по моде того времени, ниспадал черный шелковый шарф, переброшенный через плечо.

Граф поддерживал под руку изысканную красавицу. Филип не сразу разглядел ее, но когда она оказалась ближе, у него упало и гулко забилось сердце. Анна Невиль… И тем не менее он не узнавал ее. Боже правый! Неужели эта холодная как мрамор принцесса и есть та взбалмошная девочка, которая сгоряча бросилась в его объятия, та, что глядела на него преданными глазами?

Сзади гомонили:

– Ага, вон показалась и невеста Эдуарда Ланкастера!

– До чего же хороша! Ходят слухи, что она приехала в Париж в одежде простого стрелка, преодолев по пути неисчислимые препятствия и опасности.

– Да полно, кума! Взгляни, да разве такая принцесса опустится до того, чтобы гарцевать по-мужски по глухим дорогам?

Филип жадно смотрел на Анну. Тысячи картин всплывали в его памяти: Анна, остриженная как мальчишка, хохочет над скатившимся с лестницы монахом; Анна, рывком, без стремян, прыгающая в седло; Анна, утешающая Оливера… Анна с запрокинутой головой и полуопущенными веками, трепетно замершая у него на груди… Было ли это? Даже в Уорвик-Кастл она оставалась самой собой. Но сейчас… Он не узнавал ее. Замерев, пораженный и растерянный, Филип не сводил с нее горящего взгляда, ловя каждую черточку ее лица.

Она казалась старше. Были ли виной тому белила и румяна, скрывавшие смешные веснушки, или то, что брови ее были выщипаны и подведены китайской тушью, или само лицо, на котором утвердилось выражение чуть изумленного высокомерия? Еще не отросшие волосы девушки были тщательно скрыты под головным убором в виде высокого раздвоенного посередине каркаса из серебряной проволоки, обтянутого тонкой, расшитой золотыми узорами тканью, спускающейся на спине немного ниже плеч и унизанной по краям рядами мелкого жемчуга. Длинная, как стебель, шея изящно несла горделивую головку.

Анна прошла. Отороченный мехом шлейф ее зеленого с золотыми цветами платья несли два пажа. Мимо Филипа проходили еще какие-то люди, но он стоял, ничего не замечая, глядя ей вслед. Могло ли быть у него что-либо общее с этой высокородной леди? Разве мог он ожидать, что обнаружит в ней столь разительную перемену? Когда-то он сказал: «Я мечтаю увидеть вас, Анна, в окружении блеска и величия». Так и случилось. Отчего же теперь так больно?

«Она не могла так измениться за несколько дней. Значит, все это было всегда, а я – жалкий слепец. А любовь? Просто игра молодого зверька, пробующего свои силы?»

Но какой-то иной голос в нем говорил: «Нет, неправда. Ее всю жизнь готовили к трону. И теперь она просто вспомнила все, чему ее учили».

Рыцарь, сдерживая обуревавшие его чувства, глядел перед собой невидящим взором. Тем временем мимо проплывали курящиеся ладаном сонмы духовенства с крестами и реликвиями, советники парламента, члены университета, купеческий прево и муниципальные советники. Все они казались Майсгрейву призраками. Толпа вокруг тоже приутихла. Жадное любопытство отчасти насытилось, и теперь ждали лишь одного: когда немногим желающим будет дозволено проникнуть в собор, дабы лицезреть венчание. Дерзкие школяры и оборванцы уже занимали места около собора, карабкались на карнизы, чтобы оттуда все рассмотреть подробно.

Его толкали, но Филип не замечал этого. Внезапно толпа ринулась вперед, увлекая его за собой. Его буквально внесли под высокий портал Нотр-Дам. Раненое плечо нестерпимо заныло, и Филип едва не вскрикнул от боли. Но тут несший его людской поток остановился, удерживаемый королевскими гвардейцами, выставившими пики. Филип, однако, оказался внутри собора, в золотисто-розовом свете, проникавшем сквозь цветные витражи. Воздух дрожал от мерцания свечей. Стройные ряды колонн поддерживали аркады верхних галерей, тянувшихся вдоль всего центрального нефа. Далеко впереди сиял алтарь, а перед ним – две коленопреклоненные фигуры, над которыми возвышалась могучая фигура кардинала Бурбонского, увенчанная митрой.

Однако Майсгрейва это не занимало. Он искал глазами Анну и наконец увидел ее. Она стояла на хорах центрального нефа; вливавшийся в окно свет окутывал ее нежным сиянием. Руки Анны были сложены на груди. Кисти обвивало золотистое кружево. Лицо ее было сосредоточенным и одухотворенным, оно дышало целомудрием, словно никогда – ни в помыслах, ни в сердце – не рождался у нее дерзновенный план отринуть богатство и знатность и бежать на край света с простым рыцарем.

В этот миг кардинал провозгласил венчающихся мужем и женой. По толпе пронесся вздох. Началась торжественная месса. Сквозь клубы ладана многоголосый хор певчих звучал мощно и величественно. Пробравшись в боковой неф, Филип отчетливо видел, как Анна поднялась с колен, опершись на руку принца, ее лицо, обращенное к Эдуарду, улыбалось, глаза сияли. Что ж, для него, Филипа, все кончено. На какое чудо он, собственно, надеялся до последней минуты? Пробравшись сквозь толпу, он покинул Нотр-Дам и побрел прочь.

Несколько часов минули как в тумане. Майсгрейв стремился оказаться подальше от празднества, от всех этих нескончаемых пантомим, пасторалей и состязаний, что развернулись в городе. Он зашел в скромную церквушку близ Сент-Антуанских ворот и долго молился, пока не почувствовал некоторого облегчения. К семи вечера Филип оказался у все еще украшенного коврами моста перед Лувром. Здесь толпилось множество горожан, глазевших на окна дворца, откуда доносилась музыка. Не прошло и нескольких минут, как подле него появился паж в ливрее дома де Кревкеров.

– Рыцарь Филип Майсгрейв? Прошу вас следовать за мной.

Видимо, граф сдержал слово и подготовил встречу с Уорвиком.

Поспешая за пажом, Майсгрейв миновал подъемные мосты и внутренние дворы Лувра. В одном из них толпились шотландские стрелки короля Людовика – его личная гвардия. Рыцарь приметил их еще утром на площади перед Нотр-Дам, где они двигались шеренгами по обе стороны блистательной процессии. Их отличали круглые шапочки горцев, увенчанные пучками перьев, и широкие, расшитые королевскими лилиями камзолы поверх доспехов. Шла смена караула, движения стрелков были точны и красивы, а лица исполнены чувства собственного достоинства.

Филип угрюмо глядел на шотландцев. Он слышал их говор и невольно хмурился. Для него, жителя Пограничья, они и здесь оставались врагами, ибо с молоком матери он впитал убеждение, что где шотландцы – там опасность.

Однако этим явно не было до него никакого дела. Они лишь мельком оглядели просто одетого воина с дорогим мечом, спешившего за бургундским пажом, и принялись что-то оживленно обсуждать. Филип вместе со своим юным провожатым вошел в узкую дверь, за которой оказалась винтовая лестница. Еще несколько стрелков повстречались ему на пути, и он опустил глаза, чтобы взглядом не выдать себя. Внезапно на повороте лестницы один из них преградил ему дорогу. Филип видел лишь ноги в стальных поножах и набедренниках. Скрипнув зубами, он вынужден был посторониться, ибо сознавал, что если столкнется с шотландцем, то по укоренившейся привычке немедленно схватится за меч.

Шотландец не спеша обошел его, спустился на несколько ступеней и остановился. Филип готов был поклясться, что ощущает, как тот буравит его взглядом, но не оглянулся. Он прошел через анфиладу высоких покоев с мозаичными полами и узкими, забранными решетками окнами. В простенках пылали канделябры, всюду сновали толпы слуг, несших кувшины с винами и блюда, на которых, словно живые, покоились фазаны и бекасы, молочные поросята, обложенные зеленью и жареными каштанами, огромные рыбины, из пастей которых торчали завитки салата. По замковым переходам разгуливали рослые псы. Где-то открылась дверь, донеслись звуки музыки и взрывы смеха. Паж вел Филипа все дальше. Они миновали длинную галерею, и в обширном пустынном покое паж попросил рыцаря подождать.

Майсгрейв огляделся. В нише окна укрылись, хихикая, две молоденькие фрейлины в остроконечных колпачках. Они с любопытством разглядывали этого красивого воина и перешептывались. В дальнем конце покоя помещался выложенный мрамором бассейн, и рыцарь подошел к нему. Бассейн был овальной формы, неглубок, дно его покрывали водные растения, среди которых скользили красные длиннохвостые рыбки. Из пасти каменной химеры с тихим журчанием сбегала струйка воды.

Внезапно за его спиной раздались быстрые шаги и бряцание доспехов. Рыцарь оглянулся – вошедший оказался шотландским стрелком в голубом камзоле. Брови Филипа удивленно приподнялись. Он выпрямился.

– Так ты узнаешь меня! – язвительно сказал шотландец. – Значит, и я не ошибся. Бог свидетель, я признал тебя тотчас, хотя никак не ожидал встретить тебя здесь, английский пес, при дворе Людовика Французского!

Перед ним был Делорен, давний враг Майсгрейва, из рода Баклю, с отрядами которого Филип часто и жестоко бился у себя в Чевиотских горах.

– Ты помнишь наш последний поединок, Бурый Орел? – спросил Делорен, и недобрая улыбка змеей скользнула по его губам.

– Не забыл. Ты с людьми лорда Баклю пытался угнать мой скот.

– А ты перед этим сжег наши деревни.

– Если мы и дальше будем обмениваться долговыми расписками, то просидим до утра.

– Я не болтать с тобой пришел, а биться. Ведь это из-за тебя я стал изгоем и вынужден был скитаться, пока не поступил на службу к королю Людовику.

– Что ж, ты, видно, обрел наконец теплое местечко. Ты выглядишь франтом, а не голодранцем, как тогда, когда угождал Баклю.

Делорен хищно улыбнулся. Его рыжеватые усы свисали до подбородка, из-под низкой челки светились светло-серые, налитые ненавистью глаза.

– Ты, наверное, думал, что в том поединке уложил меня?

– Да, но теперь сомневаюсь.

– Что ж, я все-таки выжил. Монахи Мелрозского аббатства выходили меня. Но я поклялся отомстить.

– Видимо, для этого ты и забрался так далеко. Надо думать, в стенах Мелроза тебе было откровение, что когда-нибудь попутный ветер занесет меня под своды Лувра.

Лицо Делорена исказила гримаса ярости.

– Хватит болтать! Я сказал, что хочу биться!

Шотландец выхватил меч. Его атака была молниеносной, и Филип едва успел уклониться.

– Ты спятил, Делорен. Мы в королевском дворце!

Его голос звучал ровно, и это окончательно взбесило шотландца.

– Защищайся, ублюдок, и пусть черти вздернут тебя на кишках твоей матери!

Теперь и глаза Майсгрейва сверкнули, и, когда Делорен сделал новый выпад, он обнажил и свой клинок.

Фрейлины у окна завизжали и кинулись прочь. Эти двое наверняка обезумели, если в королевских покоях схватились за мечи!

Делорен был недюжинным бойцом, и Филип знал это уже давно. В прежние времена им не раз приходилось скрещивать мечи среди холмов и болотистых низин Чевиота. Он уважал этого шотландца как достойного противника и ненавидел как злейшего врага. Он действительно имел основания считать, что убил Делорена в схватке, однако вскоре до него стали доходить слухи, что тот не только выжил, но даже пытался вновь вернуться на службу к лорду Баклю. Впрочем, последний на сей раз отказался от его услуг, и с тех пор о шотландском рыцаре не было никаких известий.

Делорен беспрерывно атаковал. Филип вновь почувствовал, какой это мастер меча. Удары сыпались за ударами, и Майсгрейв едва поспевал парировать их. К тому же раненое плечо мучительно ныло. Он увернулся от нацеленного в его голову удара, отразил второй выпад и едва не застонал от боли. Приходилось обороняться и отступать. Отбивая неистовые атаки, он шагнул в оставленную фрейлинами открытой дверь. Он не видел того, что творилось вокруг, сосредоточив все внимание на действиях шотландца. Заметались, забегали какие-то фигуры. Меч Делорена отразил пламя светильников и с размаху перерубил какие-то пестрые драпировки. Филип, улучив момент, сделал выпад. Противник уклонился, воспользовавшись резным поставцом, который тут же был искрошен в щепы мечом Майсгрейва. Слышался звон поваленных треножников со свечами, грохот тяжелой мебели. С высоких колонн сыпались осколки мрамора. Продолжая сражаться, воины оказались в новом покое. Внезапно рядом с ними раздался громовой голос:

– Именем короля, остановитесь!

Все еще тяжело дыша, они опустили мечи. Их окружила вооруженная стража. Тяжело ступая, вперед вышел закованный в латы воин.

– Сэр Тристан, – шагнул к нему Делорен. – Этот человек – шпион Эдуарда Английского и бургундцев. Я сам видел, как паж в ливрее графа де Кревкера привел его во дворец через боковой вход.

– Это ложь! И вы, господин Тристан, это знаете, так как сами проводили меня вчера ночью в Бургундский отель.

Мрачное лицо Тристана Отшельника с тяжелой челюстью и сумрачными глазами оставалось безучастным.

– Мне безразлично, кто есть кто. Вы посмели обнажить оружие в Луврском замке во время королевского празднества. Взять обоих!

Королевские гвардейцы приблизились. Майсгрейв, поразмыслив минуту, нехотя протянул свой меч. Сейчас ему могло помочь только вмешательство де Кревкера, и он с надеждой поискал его глазами. В зал стеклось немало нарядных гостей, привлеченных шумом, но рослой фигуры бургундца нигде не было видно.

Между тем Делорен отступил на пару шагов и с вызывающим видом швырнул меч в ножны.

– Вы забываетесь, господин Тристан. Или вы запамятовали, что шотландцы его величества обладают особыми привилегиями и отдавать приказы об их аресте может лишь сам государь?

– Меч! – рявкнул Тристан Отшельник. – Я отведу тебя к королю, и пусть он сам судит стрелка, который, вместо того чтобы охранять своего монарха, устраивает бесчинства во дворце.

– Минуту, куманек, – раздался из-за его плеча негромкий хрипловатый голос.

Придворные расступились, и появился сам Людовик Валуа.

Заложив большие пальцы за широкий пояс, он неторопливо приблизился. Рядом с невысоким, но широким в плечах Тристаном и рослыми воинами он казался особенно тщедушным. Он уже сбросил шелковую мантию, на голове его была простая войлочная шляпа, украшенная спереди незатейливой серебряной пряжкой. Пронзительные черные глаза не мигая смотрели в лицо Майсгрейву. Какое-то время и рыцарь не отрываясь глядел на короля, затем опомнился и отвесил ему глубокий поклон. Людовик повернулся к шотландцу:

– Так ты, мой славный Делорен, утверждаешь, что этот человек – шпион короля Эдуарда Английского?

Шотландец кивнул:

– Я хорошо его знаю. Он как собака предан Йоркам. И ежели он покинул Англию и прибыл в Париж, то только по их наущению.

– Что скажете на это, молодой человек?

Филип молчал. На какой-то миг он растерялся. Он проник в Луврский замок, но не мог прямо ответить – зачем. Письмо Эдуарда Йорка все еще было при нем, но он не мог в присутствии короля Франции и стольких свидетелей объявить об этом. Поэтому он молчал, видя, как все ярче разгораются недобрые огоньки в глазах Людовика.

– Видимо, ты прав, Делорен. Возьмите этого человека!

Но в этот миг, расталкивая гостей, появился граф де Кревкер.

– Одну минуту, государь! Этот человек ни в чем не виновен. Он мой гость, и мой слуга проводил его в Лувр.

– Зачем?

Кревкер взглянул на Майсгрейва. Он помнил их ночной разговор, однако король ждал ответа. И граф, не только воин, но и искушенный дипломат, нашел выход.

– Ваше величество, этот человек, сэр Филип Майсгрейв – тот англичанин, с которым я имел честь сразиться на Йоркском турнире и который победил не только меня, но и всех тех великолепных бойцов, что прибыли со мною из Бургундии. Он редкостный мастер боя, и я хотел представить его вам, чтобы вы внесли его в список участников турнира, что должен вашей милостью состояться через несколько дней. Поверьте, сир, вы получите истинное наслаждение.

В продолжение всей этой речи Людовик не сводил подозрительного взгляда с лица Майсгрейва. Когда же граф умолк, он лишь с сомнением проворчал:

– Хороший боец… Да еще и йоркист. Однако… Мы ничего не имеем против.

И тут же, словно у него мелькнула новая идея, он повернулся к Делорену:

– Ты ведь не любишь этого человека, шотландец?

– Этот человек – мой злейший враг.

– И ты бы хотел сразиться с ним?

– О, государь! – Глаза шотландца выразительно сверкнули.

– Что ж, у тебя будет такая возможность. Вас обоих внесут в список участников турнира и позволят сразиться друг с другом. Но это будет не обычная рыцарская забава. Придется биться насмерть. Это придаст пряный привкус нашему турниру и позабавит гостей. Вы довольны, граф Кревкер? Ваш протеже будет участвовать.

– Я благодарен вам, ваше величество. Остается только посочувствовать этому шотландцу.

– Клянусь преблагой Девой Клерийской, вы можете не волноваться! Я уже имел возможность убедиться, на что способен мой Делорен. И я ставлю на него. Выходит, интересы Франции и Бургундии вновь не сходятся: ведь вы-то, несомненно, будете стоять за своего йоркиста?

С этими словами король удалился.

32. Граф Уорвик

В тот вечер не могло быть и речи о свидании с Ричардом Невилем. Майсгрейв сразу стал настолько заметной фигурой, что даже Кревкер не рискнул бы их свести сейчас. Однако граф уговорил Делателя Королей втайне принять английского рыцаря завтра в назначенный после полудня час у себя в Нельской башне.

Празднество между тем шло своим чередом. На другой день с утра у монастыря Святой Троицы разыгрывали мистерию, которую отправился смотреть едва ли не весь Париж. В грандиозном представлении участвовали более двухсот профессиональных актеров, и все это встало городу в копеечку.

Хотя и знать, и простолюдины толпами стекались на представление, ни граф Уорвик, ни королева Маргарита не присутствовали на мистерии. Анна же и молодой Ланкастер повсюду появлялись вместе, радуя взоры своей юностью и красотой, а также согласием, какое царило между ними. Филип, пребывавший теперь в свите графа Кревкера, не спускал с них глаз, и каждый взгляд, каждая улыбка, которую Анна дарила юному претенденту на престол, ранила его сердце, как лезвие.

У расположившихся неподалеку от бургундцев принца и его невесты была значительная свита, состоявшая из эмигрантов-ланкастерцев. Майсгрейв узнавал многих из них. Это были представители аристократических родов, феодалы из древнейших фамилий, все еще надменные, однако уже лишившиеся былого лоска, неважно одетые, озлобленные и раздраженные. Эти изгои плотным кольцом окружали принца Уэльского и Анну Невиль. Грядущий союз этих молодых людей обнадеживал их, они видели в нем залог скорого возвращения на родину, в вотчины, коих лишил их король-узурпатор.

Анна сидела на небольшом возвышении, так что шлейф ее ослепительно зеленого платья волнами струился по помосту. Принц Эдуард устроился у ее ног и, посмеиваясь, обменивался репликами с невестой по поводу представления. Девушка казалась спокойной: она отвечала Эдуарду, смеялась вместе с ним, но чаще всматривалась в толпу, порой склоняя голову. Филип не видел ее лица, но, когда ветер относил в сторону легкое белое покрывало, он мог разглядеть ее поникшие плечи, открытую спину, тонкую склоненную шею. Ему пришло в голову, что, несмотря на величие, окружающее ее, она кажется хрупкой, одинокой и беззащитной.

Анна оглянулась. Филипу показалось на какой-то миг, что она заметила его, но взгляд ее скользнул мимо, она что-то сказала, склонившись к Эдуарду, а через минуту уже хохотала, и ее звонкий мальчишеский смех долетал до рыцаря. Филип вздохнул. Ему нестерпимо хотелось, чтобы она оглянулась вновь, чтобы он мог подать ей какой-либо знак. Но девушка, казалось, вся ушла в созерцание мистерии и не отводила глаз от гигантского помоста, на котором были представлены сцены из произведений Гомера, ставших необычайно популярными в то время при дворе.

Перед восхищенными зрителями разыгрывалось похищение Елены Прекрасной. Прямо по площади плыл корабль Париса, из помоста вырастали стены Трои, актеры в странных костюмах, в каких, по мнению постановщиков пятнадцатого столетия, должны были щеголять древние греки, яростно сражались, обагряясь клюквенным соком; из ворот монастыря выкатывался огромный, величиною с дом, троянский конь, из которого высыпали воины-ахейцы. Зрители восторженно рукоплескали. Филип снова глядел на Анну.

Девушка сидела, немного подавшись вперед, и, казалось, кроме развертывающегося перед нею действа, ничего не замечала. Больше она ни разу не оглянулась.

По окончании грандиозного зрелища, когда знать разъехалась передохнуть и приготовиться к следующему увеселению, Майсгрейв отправлялся в Нельский отель, чтобы наконец-то довести до завершения возложенную на него миссию. Слуга, заранее предупрежденный о его визите, повел рыцаря через многочисленные дворы, садики и галереи в сторону старой Нельской башни. В переходах сновали лакеи, дворецкие, слышалась английская речь, раздавался женский смех.

Филип не ошибся, решив, что Уорвик изберет для жительства Нельскую башню. Эта твердыня, большей частью пустовавшая, имела громкую недобрую славу. Когда-то тут обитала развратная французская королева Маргарита Бургундская, принимавшая здесь любовников, коим было несть числа. Говорят, эта королева так боялась, что ее тайна откроется, что ни один из тех, кто познал ее ласки, не оставался в живых, и их изрубленные тела порой находили в волнах Сены. Однако Делатель Королей своей резиденцией избрал именно эту башню.

Когда Филипа ввели, рыцарь не сразу обнаружил Уорвика в полутемном покое. Он огляделся. Стены были сложены из крупных, грубо отесанных камней, на которых кое-где висели охотничьи трофеи да начищенное до блеска оружие. Над головой нависал темный свод, в центре которого скалила зубы каменная химера. Вдоль стен были расставлены тяжелая дубовая мебель и покрытые коврами сундуки. Свет проникал только сквозь узкие словно щели окна, и в нише одного из них Майсгрейв различил самого Делателя Королей. Рыцарь приблизился, однако поначалу Уорвик даже не взглянул на него. Восседая в огромном резном кресле, граф держал на руке крупного миланского сокола. Перед ним стоял слуга с подносом, полным кусочков нарезанного мяса. Граф гладил и кормил птицу, ласково приговаривая. Сокол время от времени расправлял крылья и жадно глотал угощение.

– Ах, красавец! Ах, удалец! – негромко бормотал Уорвик.

Майсгрейв терпеливо ждал. Вблизи Ричард Невиль показался ему гораздо старше, чем вчера у собора Нотр-Дам, облаченный в роскошное одеяние. Филип заметил седину на его висках, темные круги у глаз и глубокие, как шрамы, морщины у рта. Нос у графа был небольшой, хищный, с легкой горбинкой. Темно-каштановые гладкие волосы были зачесаны назад, так что обнажались глубокие залысины, делавшие его чело выше. Неожиданно Филип встретился с внимательным, изучающим взглядом светло-зеленых глаз и склонился в поклоне. Затем выпрямился, гордо вскинув голову. Уорвик передал сокола слуге, вытер руки салфеткой и жестом отослал слугу. Они остались одни.

– Итак, – небрежно бросил Уорвик спустя минуту, – кого вы сейчас перед собой видите, сэр рыцарь, – врага вашей партии или отца спасенной вами графини?

– Я вижу человека, которому мне поручено передать послание.

Граф кивнул.

– Разумеется. Вы истинный йоркист. Что и требовалось доказать.

Он оглядел Майсгрейва с головы до ног.

– Нетрудно сообразить, что вы не обычный посланник. Гонец упал бы на колено и оставался бы так, протягивая мне письмо.

Майсгрейв неспешно извлек из-за пояса помятый футляр и, сделав пару шагов вперед, передал его графу. Тот принял его, но читать не стал, продолжая спокойно разглядывать рыцаря.

– Я много слышал о вас, сэр Майсгрейв, – негромко проговорил он. – Моя дочь уши прожужжала мне о вашем бегстве из Англии. Теперь я знаю, какой вы непревзойденный воин, верный друг и преданный йоркист, в чем, право, я имел глупость еще недавно сомневаться, памятуя о том, как Нэд Йорк увел у вас невесту.

Филип молчал, лишь губы его плотнее сжались. Зеленые глаза Уорвика изучающе ощупывали его лицо.

– Тем не менее, – продолжил он, – вы доставили во Францию мою дочь.

– Меня просил об этом епископ Йоркский.

Уорвик снова кивнул.

– Да, но тогда она носила имя Алана Деббича. Ну а позже, когда вы уже узнали, кто она в действительности? Вы ведь не переменили своих намерений?

– Леди Анна помогла нам покинуть Уорвик-Кастл.

– Да-да, я знаю. И все же, как вышло, что вы, преданный йоркист, не отдали ее в руки герцога Глостера?

По-видимому, Уорвик был неплохо осведомлен о подробностях их путешествия.

– Ваша дочь, милорд, стала нашим верным товарищем. Конечно, это звучит странно, но тем не менее это так. Она помогла нам, мы были в долгу перед нею, и я не мог ответить неблагодарностью и предательством.

Губы графа дрогнули.

– Nos erat in fotis.[87] Но скажите, отчего ваши пути разошлись во Франции?

– Вы знаете леди Анну, милорд. Для нее не существует преград, и она поступает лишь так, как угодно ее душе. Поэтому не требуйте у меня ответа на этот вопрос.

Уорвик наконец улыбнулся.

– Верно. Мне же она сказала только, что вы расстались на полпути. Это так?

– Леди Анна покинула меня без моего ведома. Возможно, я, простой солдат, чем-то разгневал ее, и она, не удостаивая меня объяснением, решила продолжить путь в одиночестве.

Майсгрейву казалось, что взгляд Уорвика пронзает его насквозь, что он читает в его мозгу и сердце, как в книге. Не выдержав, рыцарь отвел глаза.

Уорвик поднялся и заходил по покою. Двигался он мягко и бесшумно, как крупное хищное животное, и столь же мягким оставался его голос. Между тем Майсгрейв был наслышан о графе как о человеке крайне импульсивном, резком и вспыльчивом.

– Как бы там ни было, – негромко проговорил Уорвик, – я весьма признателен вам за то, что вы вырвали Анну из когтей Йорков. Вы можете просить обо всем, чего ни пожелаете, и я исполню все, что в моих силах.

– Прежде всего, ваша светлость, я просил бы вас прочитать послание моего государя, чтобы я мог считать свою миссию завершенной.

– А вы уверены, что вам стоит возвращаться? Вы ведь отлично понимаете, что ожидает вас в Англии за похищение Анны Невиль?

– Милорд, что бы ни случилось, я присягал на верность королю Эдуарду, и ничто не заставит меня нарушить клятву.

Бровь Уорвика поползла вверх.

– Что ж, такая преданность похвальна. Однако необходимо, чтобы и ваш государь был ее достоин. Верите ли вы в то, что Эдуард Йорк не предаст вас, как в свое время предал меня?

– Он мой король, милорд.

– Но трон для этого короля добыл я, наградой же мне послужило изгнание.

Он усмехнулся:

– Как говорил Теренций, hoc pretium ob stultitiam fero.[88]

Майсгрейв пожал плечами:

– Я не силен в латыни, милорд.

Какой-то миг Уорвик глядел на рыцаря, затем сказал:

– Ответьте прямо. Вы друг моей семьи или всего лишь слуга Эдуарда Йорка?

Филип поднял голову:

– Я слуга короля Эдуарда IV. Все остальное в руках Божьих, и не я, а само провидение сослужило вам эту службу, милорд!

Уорвик грустно кивнул:

– Я так и предполагал. Жаль…

С этими словами он извлек свиток из футляра.

– Ого, я вижу, это письмо побывало в переделках! Здесь следы крови, чернила кое-где размыты…

Неожиданно он умолк, глядя через плечо Майсгрейва. Рыцарь оглянулся – в дверях стояла Анна Невиль. Как сквозь сон, он слышал шелест ее шелкового платья. Но Анна ли это? Этот холодный, небрежно скользящий взгляд, это спокойствие, эти изысканные манеры…

Она подошла, приветствуя отца, а затем и рыцаря. Повеяло ароматом розового масла.

– Рада видеть вас вновь, сэр спаситель.

Он попытался ответить, но из его горла вырвались лишь нечленораздельные звуки. На мгновение он забыл об учтивости. И тогда Анна улыбнулась.

– Что с вами, сэр? Вам трудно привыкнуть к тому, что я уже больше не мальчишка Алан?

– Я уже позабыл о его существовании, – хрипло ответил Филип.

Улыбка исчезла из ее глаз, лишь губы по-прежнему улыбались. Она казалась поразительно спокойной. Ни малейшего замешательства – знатная леди беседует с человеком, которому благоволит. Филип восхитился ее самообладанием. Не отрываясь, он глядел в это юное невинное лицо, скрывавшее так много.

– Я прибыла гораздо раньше вас, сэр. Что задержало вас в пути?

– Болезнь.

– Вот как? Никогда бы не подумала. Вы всегда казались неуязвимым словно скала. Я же столкнулась с королевским курьером на переправе через Шаранту и упросила его взять меня с собой. Правда, потом временами жалела об этом. Мы ехали несколько дней подряд, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Остановки были коротки, и, хотя еще в Англии с вашей помощью, сэр, я приобрела кое-какие навыки, все же езда королевских курьеров во Франции не по мне. Пришлось двое суток отсыпаться после этой скачки. Нет, сэр Филип, ехать с тайным гонцом все же не так тяжело. К тому же, когда я сейчас начинаю вспоминать все те приключения!.. Видит Бог, я до конца своих дней не забуду нашу удивительную одиссею.

– Да. Уж приключений было достаточно.

Анна глядела на него незамутненными глазами.

– Сэр, я не забыла, чем обязана вам и вашим людям, сложившим головы в пути. Да будет вам ведомо, я уже заказала по три молебна за упокой души каждого из них. Да прибудет с ними милость Всевышнего и Девы Марии.

– Господь наградит вас за доброе сердце.

Все это становилось нестерпимым. Оба вели какую-то странную игру, в то время как граф Уорвик внимательно вслушивался в их разговор. Дочь обернулась к нему:

– Отец, я обещала моему спасителю и другу, что отблагодарю его за все, что он для меня сделал.

– Этот рыцарь всегда будет дорогим гостем в доме Невилей. И я рад бы осыпать его благодеяниями, но здесь, во Франции, я всего лишь гость, как и многие. Если же небо окажется благосклонным и я вновь окажусь в Англии… Как бы ни сложились наши судьбы, в моем лице вы, сэр, всегда найдете покровителя.

Филип перевел взгляд с Уорвика на его дочь.

– Я ни в чем не нуждаюсь. Все, о чем может мечтать смертный, я уже получил.

Глядя на девушку, он увидел, как бледность заливает ее щеки. Оказывается, броня Анны не столь уж несокрушима. Чтобы приободрить ее, Филип сдержанно улыбнулся.

– Еще в Англии я говорил, миледи, что величайшей наградой для меня будет снова увидеть вас во всем блеске величия и славы.

Ресницы Анны дрогнули.

– Вы бескорыстны, как всегда, сэр Майсгрейв, – сухо сказала она, отходя к окну.

Филип видел, как граф небрежно, почти не глядя, сломал печать на послании. Свиток зашуршал в его руках. Лицо Анны напряглось, резче обозначились скулы. Она видела, как на лбу отца взбухает, пульсируя, темная вена по мере того, как он пробегает глазами строки. Внезапно граф глухо зарычал и швырнул свиток на пол. Филип с недоумением глядел на него. Глаза Делателя Королей сверкали всесокрушающей яростью.

– Пес! – взревел, захлебываясь, Уорвик. – И ты смеешь с подобным письмом являться ко мне?!

Он бросился к стене, сорвал одно из висевших там копий и метнул его в Майсгрейва. Рыцарь лишь чудом успел уклониться, копье пробило сундук позади него и застыло, мелко дрожа. А граф уже тянулся за новым оружием.

Анна стремительно метнулась к отцу и повисла на нем.

– Нет, отец, нет! Вспомни – минуту назад ты благодарил этого человека. Он был мне защитой и опорой все это время!

Рука графа, уже занесенная, замерла.

– Оставь меня! Этот человек только что заявил, что он верный слуга Йорков, а отныне я стану предавать смерти любого, кто им служит. Они хотели уничтожить мою дочь, сделать из нее заложницу, чтобы сломить меня! Раны Господни, какое грязное коварство! Нет, клянусь святым именем Спасителя, всякий из них заслуживает немедленной смерти!

– Отец! Ради меня этот рыцарь пошел против воли Йорков. Я жива и свободна лишь потому, что именно он оберегал меня от злых умышлений.

Лицо Анны пылало, она вся дрожала, но голос ее звенел как сталь.

– Я заклинаю вас!..

Она рухнула перед ним на колени.

– Ради меня… Ради всего святого, отец!

Уорвик рывком поднял ее.

– Встань! Невили не ползают на коленях, – он бросил на Майсгрейва суровый взгляд. – У вас сильная заступница, сэр рыцарь. С вашей помощью Эдуард Йорк, которому вы служите, нанес мне тягчайшее оскорбление из тех, какое может нанести смертный…

Уорвик умолк и отвернулся. Филип стоял неподвижно, стараясь собраться с мыслями.

Граф внезапно наклонился и поднял письмо. Анна сжала руки, увидев, как отец вновь внимательно вчитывается в него… И вдруг он рассмеялся, а спустя минуту хохотал как безумный, вытирая выступившие от смеха слезы.

– Клянусь вечным спасением, ничего более забавного мне не доводилось читать! Мне отправляют письмо, в котором содержится едва ли не смертный приговор моей дочери, и вместе с ним доставляют ее саму. Какая ирония! Этот рыцарь готов до последнего удара сердца служить Эдуарду Йорку, но поворачивает дело так, чтобы имя его короля было втоптано в грязь всем христианским миром.

Он внезапно умолк, лицо его стало злым, глаза холодно сверкнули.

– С вашей помощью, сэр, обладая этим письмом, я погублю того, кого сам возвел на трон. Я предам дело огласке, и ни один из рыцарей, кои чтут кодекс чести, не пожелает служить мечом дому Белой Розы. Я отправлю это письмо в Рим и добьюсь отлучения этого грязного ублюдка от церкви. Имя Йорков будет проклято в веках!

Он перевел дыхание.

– Эдуард Йорк, мой ничтожный кузен, мальчишка, на которого я надел корону, вонючий пьяница и убогий развратник, дерьмо на троне…

Майсгрейв вскинул голову.

– Милорд, тот, кого вы так черните, все еще мой король, и ни один подданный не должен слушать этого, не имея возможности наказать обидчика!

Уорвик по-кошачьи прищурился.

– Что же, рыцарь Майсгрейв, мешает вам взяться за меч?

– Леди Анна.

Уорвик криво усмехнулся.

– О да! Быть отцом этой девочки для меня великое счастье. Итак, вы, сэр, чтите меня как ее родителя, но не можете мне позволить говорить то, что я думаю об Эдуарде Йоркском?

– Он мой король, сэр.

Лицо Уорвика разгладилось. Он опустился в кресло и устремил на Филипа Майсгрейва суровый взгляд.

– Счастлив монарх, имеющий столь верных слуг. Однако, сэр, разве слепая преданность не безумна? Ведь, отправляя вас с таким письмом, Эдуард заведомо знал, что в ярости я уничтожу вас.

Майсгрейв горестно кивнул.

– Увы, это так, милорд. Мой король не питает добрых чувств ко мне. Но я полагаю, что не имею права на личную обиду в том случае, когда речь идет о благе королевства. Для Англии же, несомненно, будет благом, если на престоле останется молодой и полный сил Эдуард Йорк, нежели слабоумный Ланкастер, его изнеженный сын, и алчная королева-француженка. К тому же, милорд, я, как и вы когда-то, с самого начала принял сторону Белой Розы. И не за Эдуарда Йорка я стою, а за партию, которая, как я считаю, имеет больше прав на престол. Великий и благородный Ричард Йоркский всегда был благосклонен ко мне, и его память я чту. Ежели с помощью этой бумаги вы запятнаете его имя, наследие Ричарда будет смешано с грязью. Видит небо, милорд, я понимаю причины той войны, которую вы объявили моему королю… Но действовать таким образом недостойно Делателя Королей, человека, которым так гордится Англия!

Филип говорил с необычайным пылом. Глаза его сверкали, он не сводил с Уорвика гневного взгляда. Анна невольно подалась вперед, опасаясь новой вспышки отца. Но, вопреки ее опасениям, граф постепенно успокоился. Какое-то время он сидел, глядя прямо перед собой невидящим взором, потом утомленно произнес:

– Вы, видимо, правы, сэр рыцарь, и я благодарен вам за то, что вы остановили меня. Мальчишка Нэд, разумеется, не стоит того, чтобы из-за его подлой выходки поколебалась честь дома его отца, человека, вместе с которым я познал столько побед и поражений. Моя тетка была его супругой, служению ему я посвятил свою жизнь, и, видит Бог, мне не доводилось встречать человека более достойного и благородного, чем Ричард Йорк-старший. Разве его вина, что в жилах его детей течет гнилая кровь? Нет, сэр, вы правы хотя бы в том, что, если я и должен наказать Эдуарда, это следует сделать лишь в открытом бою – так, как всегда поступал его отец и мой благородный друг… – Голос Уорвика на миг пресекся, но затем он упрямо вскинул голову и вполголоса добавил: – Ради тебя, старина Дик, я отказываюсь сегодня от самой заманчивой из интриг и щажу твоего беспутного сына.

Он повернулся к Майсгрейву:

– Я говорил, что спасение моей дочери делает меня вашим должником, сэр, а вместо этого едва не лишил вас жизни. Что ж, я заглажу свою вину. Вы вернетесь в Англию и получите прощение за похищение Анны Невиль. И порукой тому послужит вот это.

Он протянул Майсгрейву злополучное письмо короля Эдуарда.

– Да-да. Вы возвратите сопляку Нэду его послание. Бедняга наверняка ночей не спит от мыслей о последствиях. Славную же шутку вы с ним сыграли, сэр Майсгрейв. Полагаю, что того страха, которого он натерпелся за это время, вполне достаточно в качестве наказания, это остережет его впредь действовать подобным образом. Итак, сэр, вот ваше прощение, но при этом я по-прежнему остаюсь в долгу перед вами. Возможно, когда мы встретимся в Англии, мы окажемся противниками, но здесь, в Париже, я прошу вас быть моим гостем.

Филип взял письмо и поклонился.

– Благодарю, милорд, но, к сожалению, вынужден отказаться от вашего гостеприимства. Не сочтите это за выражение неучтивости, неприязни или, Боже упаси, за оскорбление с моей стороны, но дело в том, что я уже дал согласие быть гостем бургундского графа де Кревкера.

– Что ж… В таком случае не смею вас более задерживать.

Филип вложил в футляр письмо короля, размышляя о том, что его поездка оказалась в сущности бесплодной. Послание, на которое, судя по всему, полагался король, ничего не изменило. И слава Богу, если суть его такова, как говорит Уорвик.

Филип взглянул на графа. Лицо Делателя Королей было печальным. Внезапно Майсгрейву пришло в голову, что служить этому человеку было бы счастьем для настоящего воина. Но над ним тяготела присяга… Казалось, Уорвику передалась его мысль.

– Cuique suum,[89] сэр рыцарь. У каждого в этом мире свой путь. Если вас не прикончит этот головорез Делорен, я буду знать, что в Англии у меня есть враг, которого я искренне уважаю.

Казалось, он хочет загладить свою недавнюю резкость, но от этого Майсгрейву стало еще тяжелее на душе. Он медлил.

Анна стояла, отвернувшись к окну, словно ее не занимал его уход. Но именно нарочитое безразличие после столь бурного всплеска чувств, когда она в отчаянии молила отца пощадить его, подсказало Филипу, что это вовсе не так. Поколебавшись мгновение, рыцарь решился:

– Ваша светлость, милорд! Не сочтите мои слова за дерзость, но ваша дочь, моя отважная спутница…

Он сделал паузу и увидел, что Анна растерянно оглянулась. Тогда он разрешил себе улыбнуться.

– Простите меня, миледи! Наши дороги отныне расходятся, и в знак моего глубокого преклонения перед вами я прошу вас принять этот дар от простого рыцаря с северного Нортумберленда.

Он подошел к Анне и, опустившись на одно колено, почтительно протянул ей вышитую шелком и серебром ладанку.

– Вы знаете, что здесь частица Креста, на котором страдал Спаситель. Долгое время она была моей единственной святыней, моим талисманом. Отныне же пусть она хранит вас, ибо вы более меня достойны владеть ею.

Он внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь обнаружить в нем хотя бы слабую тень того чувства, которое еще недавно озаряло его. Но девушка оставалась бесстрастной, несмотря на бледность. Когда же она заговорила, голос ее звучал мирно и спокойно:

– Примите мою сердечную благодарность, сэр. Это дар, достойный королей. Однако, как вы сказали, эта реликвия хранила вас, а вам предстоит опасная схватка с шотландским телохранителем короля Людовика. Именно поэтому я не могу принять ваш неоценимый дар.

Лицо рыцаря затуманилось. Во взгляде его читался укор.

– Ради всего святого, миледи, не отказывайте мне. Ведь это все, что я в состоянии предложить вам.

Последние слова он произнес медленно и печально. Анне никогда не приходилось видеть его таким. Губы ее дрогнули, и Майсгрейву на какой-то миг показалось, что на сейчас расплачется. Вместо этого она улыбнулась.

– Хорошо, я принимаю ваш дар, сэр Майсгрейв. И, клянусь своей христианской верой, небеса не слышали молитв горячее, чем те, что я вознесу за вас над этой реликвией.

Она глядела ему прямо в глаза, продолжая улыбаться, лишь рука, когда она брала ладанку, предательски дрогнула.

– Я не расстанусь с нею никогда, верьте мне, сэр рыцарь.

Затем торопливо, словно убегая от чего-то, Анна покинула покой…

Майсгрейв вернулся в Бургундский отель и начал усиленно готовиться к предстоящему поединку. Кревкер советовал ему немного повременить, пока не затянется рана на плече, однако Майсгрейв не придал значения словам бургундца. Ему необходимо было до отказа заполнить свое время, чтобы избавиться от неотвязных мыслей об Анне Невиль. Все его помыслы были о назначенном поединке, весть о котором всколыхнула весь Париж.

Впереди у Филипа было несколько дней, и все это время он проводил в фехтовальном зале. Он знал, что король и двор на стороне шотландца, ему же приходилось теперь отстаивать честь Бургундии – недаром граф Кревкер взялся снабдить его всем необходимым для турнира. Бургундец тоже собирался принять участие в пышных рыцарских игрищах и даже намеревался овладеть главной наградой, но без конца возился с Филипом. Он-то и сообщил ему, какое возбуждение вызвала в Париже новость о смертельном поединке на турнире. Заключались бесчисленные пари, наперебой велись нескончаемые споры. В сущности, парижанам было безразлично, кто возьмет верх, ведь оба бойца были иноземцами – все упиралось в вопрос, на кого поставить свою медь либо золото. Делорен был заметной фигурой в гвардии, и многие знали, что сам король выделял его за редкостное мастерство воина. Англичанин же, говорили, победил на турнире в Йорке самого Кревкера, притом он хорош собой да не больно-то любезен. Немало дам и девиц хотели встретиться с ним и засыпали его записками, которые этот английский варвар даже не удостаивал ответа. Казалось, он всячески стремится подчеркнуть свое безразличие к прекрасной половине человечества, но это еще более интриговало и возбуждало любопытство. Нет, безусловно, французские красавицы желали победы английскому рыцарю, а не пьянице и бахвалу Делорену.

Филип же готовился к турниру с таким упорством, что даже Кревкер был поражен.

– Дорогой друг, я не спорю, что Делорен прекрасный воин и нельзя пренебрегать всей серьезностью положения. Однако все в руках Божьих, и незачем доводить себя до полного изнеможения.

За два дня до турнира Майсгрейва навестил Уорвик со своим будущим зятем. Филип как раз обсуждал с Кревкером некий хитроумный удар боевой цепью.

– Вам будет предоставлено три вида оружия – копье, меч и тяжелая тройная цепь с шиповатыми ядрами, – наставительно говорил граф. – В Англии ею не так часто пользуются, как здесь, на континенте. Делорен же отлично научился с нею управляться…

Он неожиданно умолк, глядя через плечо рыцаря. Филип обернулся – к ним приближался Делатель Королей с юным Эдуардом Уэльским. Сегодня Уорвик казался менее суровым и держался дружелюбно. Он любезно приветствовал графа Кревкера, а затем обратился к Филипу со словами, что, хотя Майсгрейв и выступает как сторонник Бургундии, они с принцем желают ему победы, ибо он так или иначе остается англичанином, сражающимся против шотландца. Затем Уорвик напомнил, что по-прежнему в долгу у рыцаря и поэтому просит последнего принять от него небольшой знак признательности.

Он хлопнул в ладоши, и слуги внесли роскошные боевые доспехи. Это была миланская броня, сияющая светлой сталью и украшенная золотой насечкой. В центре нагрудного панциря парил золотой орел с рубиновыми глазами.

– Милорд, – вскричал Филип, – это же целое состояние! Я не могу принять от врага моего короля такое сокровище!

– Не стоит быть столь щепетильным, сэр рыцарь. Напомню вам, что, оставаясь моим врагом, вы сделали для меня то, на что решился бы не всякий друг.

Слышавшие эту беседу граф Кревкер и Эдуард Ланкастер недоуменно переглянулись. Для них оставалось тайной, о чем идет речь, да и роскошь подарка поражала. Однако минуту спустя Кревкер, придя в восторг от нововведений в доспехах, потребовал, чтобы Майсгрейв немедленно облачился в них и продемонстрировал их достоинства. Принц Эдуард заявил, что наслышан о доблести английского рыцаря и хотел бы немного пофехтовать с ним прямо сейчас в надежде перенять какой-нибудь особый прием. Филип скупо усмехнулся.

– Для меня большая честь скрестить меч с принцем крови.

– О, не говорите так! Вы ведь йоркист, и для вас я всего лишь один из противников. Забудьте на миг, что Ланкастеры были на троне, и сразитесь со мной.

Когда Эдуард улыбался, на его щеках играли детские ямочки, глаза, осененные длинными ресницами, глядели весело и дружелюбно. Филип почувствовал, что невольно поддается обаянию этого юного Ланкастера. Что же тогда говорить об Анне, которая все время проводит в его обществе, видит это красивое лицо, эти изысканные манеры, ощущает очарование принца и сознает, что в Париже нет ни одной дамы или девицы, которая не позавидовала бы ей? Может ли он, простой воин, соперничать с этим высокородным, утонченным вельможей, который в состоянии сделать Анну королевой Англии?

Филип тряхнул головой.

– Мне трудно отказать вам, ваше высочество.

– Вот и славно!

И Эдуард отправился облачаться в предложенный ему на сей случай Кревкером панцирь. Слуга помог Филипу затянуть ремни доспехов, и рыцарь испытал странное чувство – удовлетворение, смешанное со злостью. Советовался ли Уорвик с дочерью, собираясь сделать сей королевский подарок? По крайней мере, Анна знала, как он неравнодушен к хорошему вооружению.

Вскоре в зал вступил Эдуард Уэльский. Филип оглядел его: на левом налокотнике принца развевался легкий шарф – зеленый с золотом – цвета Анны!

«Мальчишка! – сумрачно подумал Майсгрейв. – Это же не турнир, чтобы во всеуслышание заявлять о благосклонности дамы!»

Им обоим вручили тяжелые двуручные мечи, и они принялись за дело. Филип сразу же потеснил Эдуарда, но вскоре ему неожиданно пришлось отступить под градом искусных ударов принца. Рыцарь был поражен мастерством и силой юного Ланкастера. Он парировал его удары и не спешил атаковать, выжидая, пока юноша выдохнется. Краем глаза он видел Кревкера и Уорвика, наблюдавших за ними. На устах Делателя Королей играла ироническая улыбка. И это вдруг привело Майсгрейва в ярость. Едва сдерживаемая его неприязнь к Эдуарду прорвалась наружу. Он резко уклонился от очередного выпада принца, так что тот потерял равновесие, и, обождав, когда он повернулся в его сторону, сам накинулся на него. Он решил, что не стоит больше церемониться с соперником.

«Ты полагал, что прекрасно фехтуешь? Ведь ты хотел похвастать своим умением перед лучшим воином Йорков? А это придется тебе по вкусу?»

Он ударил с такой силой, что пригвоздил меч Эдуарда к земле и несколько мгновений не позволял ему высвободить его из-под своего клинка.

«Ты берешь уроки воинского искусства у самого Уорвика? Ты мечтаешь завладеть Англией и разбить Эдуарда Йорка? Отведай вот этого!»

Принц теперь едва успевал отражать градом сыпавшиеся на него стремительные удары.

«Ты заполучил лучшую девушку королевства и теперь похваляешься этим? Что ж, для этого тебе не понадобилось как следует владеть мечом…»

Он так яростно атаковал принца, что тот испугался и начал отступать, едва успевая отбивать бесчисленные удары рыцаря. Он утратил всякое представление о том, учебная ли это схватка или настоящий кровавый бой. Он пятился от этого неукротимого воина в сверкающих латах, бормоча слова молитвы.

Неожиданно меж ними встал Уорвик. Схватив со стены фехтовального зала короткий меч, он парировал один из ударов Майсгрейва. Филип увидел перед собой смеющееся лицо отца Анны и тут же опомнился. Ему стало стыдно за свою вспышку.

Уорвик смеялся.

– Вы страшный человек, сэр Майсгрейв. Во время схватки вы впадаете в бешенство, не так ли? Говорят, среди викингов были воины-берсеркеры, которые теряли разум в разгар боя, и я готов поклясться, что в ваших жилах течет не одна унция крови этих свирепых бойцов.

Филип внезапно заметил, что граф пьян. Лицо его было бледно, от него пахло вином, глаза неестественно блестели. Это настолько поразило Майсгрейва, что он растерялся. Граф же казался безумно веселым и язвительно подтрунивал над Эдуардом. Юноша уже освободился от шлема. Его взмокшие светлые волосы прилипли ко лбу, он все еще тяжело дышал, странно поглядывая на Майсгрейва.

Филипу пришлось принести извинения. Его голос глухо прозвучал из-под забрала. Принц промолчал в ответ и, передав слуге шлем, направился прочь. Уорвик, подмигнув Майсгрейву и размягченно посмеиваясь, зашагал следом.

33. Схватка

Наконец наступил день турнира. Расцвеченное флагами и вымпелами ристалище было устроено за воротами Сент-Антуан. Высокие помосты для зрителей располагались по обеим его сторонам, а вокруг бурлила ярмарка. Однако, прибыв на турнир, король Людовик выглядел чрезвычайно озабоченным. Он косился на пестрые гербы и полотнища, блистающие золотыми королевскими лилиями, неодобрительно рассматривал замысловатую резьбу на галереях для дам, расшитые серебром плащи гвардейцев, стоявших с копьями вокруг арены, пушистые ковры, устилавшие лестницы, но ни разу не взглянул в сторону блиставших вооружением рыцарей. Губы короля беззвучно шевелились.

Со стороны казалось, что Людовик молится, однако на самом деле он прикидывал расходы, на которые пришлось пойти ради устройства этого турнира:

– Сукно золотое для королевской ложи – двадцать пять ливров, сукно голубое для шатра – двенадцать ливров, золотой галун – пятнадцать… Нет, решительно я разорен. Это катастрофа… Боком вышла вся эта пустая затея…

Сутулый, невзрачный, с брюзгливым лицом, он поднялся в ложу, огляделся – и глаза его невольно потеплели. Этот ослепительный солнечный день, это море голов, эти тысячи глаз, с восторгом глядевших на него, и тысячи глоток, орущих: «Слава королю Людовику!» – все это было как целительный бальзам для сердца. Он соблаговолил слегка улыбнуться и подал сигнал к открытию парада.

Турнирные ристалища на континенте не многим отличались от тех же забав в Англии. Филип Майсгрейв стоял неподалеку от ворот, через которые на арену выезжали рыцари, и не мог не сравнивать. Те же тяжелые турнирные доспехи, богато убранные кони, колышущиеся на ветру вымпелы и перья, те же громкие девизы. Филип не спешил облачиться в латы, так как было объявлено, что его схватка с шотландцем состоится в заключение рыцарских состязаний, когда острое зрелище сможет вновь подогреть любопытство толпы. На несколько минут к нему приблизился граф Уорвик. От него снова пахло вином, но он не был так тяжко пьян, как в их прошлую встречу. Не глядя рыцарю в глаза, он отпустил пару вежливых замечаний и дал несколько советов по поводу предстоящего поединка. Держался он вполне дружелюбно, но Филипу показалось, что граф чем-то взволнован. По взгляду, искоса брошенному им на трибуну, рыцарь догадался о причине его беспокойства: прямо против них, в одной из роскошных лож, вся в черном, расположилась Маргарита Анжуйская. Она не сводила с Делателя Королей пристального взгляда. Бог весть, о чем думала эта женщина, глядя на то, как приветлив и обходителен Уорвик с этим йоркистом. Так или иначе, но вскоре граф поспешил удалиться, а Филип еще долго ощущал на себе взгляд королевы-изгнанницы.

Над толпой витал возбужденный гул. Гремела и завывала музыка, сновали пажи, выполняя поручения своих господ, пока те располагались в ложах, со знанием дела обсуждая доспехи и вооружение участников турнира. Простолюдины облепили арену, как осы медовые соты, некоторые даже взгромоздились на скаты кровли соседней церкви, чтобы получше разглядеть, что происходит на ристалище. На поле один за другим появлялись благородные рыцари в прекрасных доспехах, на отборных боевых конях, и каждый был окружен едва ли не дюжиной соратников и оруженосцев, вздымавших копья со множеством ярких стягов. Нарядные дамы с верхних ярусов благосклонно взирали на это великолепие, некоторые же делали знаки рыцарям-избранникам, прикрепившим к своему шлему, плечу или налокотнику перчатку, платок либо шарф той, с чьим именем на устах он будет стремиться к победе и благосклонность которой будет оберегать его во время схваток.

Сегодня Майсгрейв уже дважды видел своего противника. Шотландец держался вызывающе, ходил окруженный взбудораженной толпой своих соплеменников и веселых, разнаряженных девиц. Впрочем, на минуту вся эта пестрая свита как бы отхлынула, когда к шотландскому рыцарю приблизилась невысокая бледная дама. Делорен мгновенно стал серьезен, опустился на одно колено и бережно поцеловал край ее плаща. Кто-то из приставленных к Филипу оруженосцев прищелкнул языком.

– А ваш шотландец не так-то и прост, сударь! Видите, ему покровительствует сама Жанна Дюнуа, дочь великого Орлеанского бастарда. О, смотрите, смотрите, она подает ему свой шарф! Ее цвета темно-синий и серый. А вы, сударь, отчего отказались выступить со значками одной из тех дам, что так рвались выказать вам свое внимание?

Филип не отвечал. Он видел, как Делорен взглянул в его сторону, принимая от своей дамы талисман на счастье, однако все это казалось ему сейчас пустой суетой и было безразлично. Он прохаживался, разглядывая дорогое вооружение французских рыцарей, которые выстраивались в два больших отряда, готовые сразиться друг с другом, и его не покидало чувство пустоты и бессмысленности происходящего. Его не занимало, будет ли он сегодня убит Делореном или нет, и ожидание предстоящей схватки вовсе не горячило его кровь. С утра он исповедовался, и никаких иных дел больше у него не оставалось.

Филип прислонился к ограде ристалища и до тех пор обводил взглядом верхние ярусы трибун, пока не обнаружил в одной из лож Анну Невиль. Вот она, причина его опустошенности… Эта зеленоглазая девушка в расшитом золотом головном уборе, богатая, нарядная и оживленная, сидящая подле графа Уорвика и беспечно переговаривающаяся с окружающими ее фрейлинами… Филип думал о том, что за время, предшествовавшее его схватке с Делореном, Анна ни разу не прислала весточку, ни разу не изъявила желания встретиться с ним. Она была всецело поглощена своим женихом, и сейчас Филип видел, как она подалась вперед, едва к ее ложе подъехал принц Эдуард. Он был облачен в доспехи, так как собирался принять участие в турнире, на его щите красовались Алая Роза Ланкастеров и три английских льва.

– Мессир рыцарь, что вы так невеселы? – воскликнул его оруженосец. – Это дурной знак! Берите пример с шотландца – любезен с дамами, шутит и, кажется, вполне уверен в своей победе!

Между тем оба рыцарских отряда выстроились друг против друга. Один возглавлял граф де Кревкер, а другой – Луи Люксембургский.[90]

Глашатаи выкрикивали правила, следуя которым должны были сражаться воины, а затем наконец прозвучал такой долгожданный сигнал: «Рубите канат!»

Из-за того, что король Людовик не был ярым любителем турниров, эти шумные рыцарские увеселения уже не имели во Франции такого распространения, как в былые годы. И тем не менее эти состязания не теряли своей популярности и еще долго оставались заметными событиями, о которых велись толки и в замках, и в лачугах. Так что теперь, когда тысячи и тысячи людей с замиранием сердца следили, как по знаку маршалов рыцари тронули коней, как медленно и грозно они опускают длинные копья, как развеваются по ветру разноцветные плюмажи на их шлемах, гудит под копытами тяжелых коней земля и наконец происходит яростная схватка, не было вокруг ни единой души, которая бы не ликовала оттого, что является свидетелем столь грандиозного зрелища.

Филип Майсгрейв на время тоже отвлекся от своих горестных размышлений. Подавшись вперед, он горящими глазами следил, как при первой же стычке несколько закованных в тяжелые турнирные доспехи воинов вылетели из седел и беспомощно распростерлись на земле, в то время как те, что остались в седлах, выхватив клинки, сцепились в поединках, тесня и давя друг друга. Оруженосцы павших спешно уносили с поля своих хозяев. Над ристалищем стоял грохот, ржали кони, мелькали взлетающие вверх палицы и мечи, клубилась рыжая пыль. Со стороны все это напоминало настоящий бой, однако при этом все знали, что мечи и копья затуплены, палицы облегчены, и противники могут биться лишь по правилам, стремясь показать воинское искусство, но никак не поразить противника всерьез. Стоило кому-нибудь из них под натиском противника коснуться ограды или потерять стремя, как маршалы турнира тотчас объявляли их побежденными и требовали покинуть арену.

Однако спустя час после начала боя, когда кони в прах истоптали арену ристалища и пыль, словно завеса, скрыла от судей сражающихся, зрители заметили, как замертво рухнула лошадь под одним из всадников, как, оказавшись на земле, продолжали ожесточенно биться двое других рыцарей, а выбитый из седла молодой бургундец в отчаянии кинулся с палицей на оставшегося в седле противника. Немедленно был подан сигнал об окончании турнира, взревели фанфары, и оставшиеся непобежденными рыцари, опустив оружие, повернули коней к ложе короля и скамьям судей.

Теперь они являли собой далеко не такое блистательное зрелище, как прежде: запыленные доспехи, превратившиеся в лохмотья попоны, обрывки плюмажей на смятых шлемах. Из пятидесяти рыцарей, принявших участие в схватке, на поле осталось всего шестнадцать. Гордый граф Кревкер, коннетабль Люксембургский и молодой Эдуард Ланкастер были среди них.

Филип во время боя неотрывно следил за последним. Юноша неплохо сражался, и Филип вновь невольно почувствовал уважение к нему. В конце концов, он был англичанином, и Майсгрейву доставляло удовольствие видеть, как принц сходился с французскими и бургундскими рыцарями, неизменно оказываясь победителем во всех поединках. Однако это чувство испарилось, когда он увидел, как к Эдуарду сквозь толпу пробралась его невеста и, улыбаясь, заговорила с ним, положив руку на холку разгоряченного коня. Принц снял шлем и склонился в седле.

В этот момент Филипа тронул за плечо один из распорядителей турнира:

– Мессир рыцарь, вам пора.

Для него и для Делорена были разбиты палатки из черного сукна. Это не пришлось Филипу по вкусу. Под таким пологом чувствуешь себя заживо похороненным. Поэтому, едва облачившись в доспехи, он сразу же поспешил покинуть сумрачный свод. Возле палатки стоял его турнирный конь – могучий нормандский жеребец темно-бурой масти. Холка, грудь и морда животного были закованы в сталь, а на стальной пластине, защищавшей его голову, возвышался острый рог.

Филип ласково погладил коня и угостил его с ладони подсоленным хлебом. Он мог видеть, как из соседней палатки вышел Делорен в темно-серых, украшенных филигранью латах. На его шлеме развевался сине-серый шарф Жанны Дюнуа. Шотландец тоже направился к своему коню. Теперь он уже не был весел – лицо его под поднятым забралом было бледным и осунувшимся. Казалось, лишь теперь эти двое осознали, что один из них вскоре предстанет перед Творцом. Смерть была обязательным условием их поединка, и внезапно Филип подумал, что все это никак не соотносится с тем, что заповедовал Христос. Разумеется, Делорен оставался его врагом и он первым напал на него в Луврском замке, а все-таки ему не хотелось убивать шотландца ради потехи разряженной толпы иноземцев. Эта схватка была их личным делом.

Делорен вдруг кивнул Майсгрейву и, взяв свою лошадь под уздцы, отошел в сторону. Позади Филипа зашелестел шелк и повеяло нежным ароматом розового масла. Он оглянулся.

Анна Невиль, бледная, с напряженно сжатыми губами, стояла перед ним. Длинный шлейф ее сине-зеленого, расшитого золотыми узорами платья держала молоденькая фрейлина. Анна сделала шаг навстречу рыцарю и улыбнулась.

– Вы великолепно выглядите в этой броне, сэр.

Филип молчал. В глубине его души поднялась теплая волна. Анна покинула своего жениха именно тогда, когда ему вручают награды, когда множество благородных девиц оставили свои ложи, чтобы поздравить победителей.

Анна все еще улыбалась ему, но в ее потемневших глазах читалась тревога. Она заговорила с ним по-английски, задав несколько ничего не значащих вопросов о его коне, о вооружении, с пониманием кивнула, выслушав ответ, и вдруг сказала:

– Когда я узнала об условиях этого поединка, я…

Она облизнула пересохшие губы.

– Это безбожно и нелепо. Зачем вы согласились? Святая Дева, кому это понадобилось? Я пыталась добиться отмены поединка и пробовала сделать это с помощью церкви. Если бы вы знали, со сколькими прелатами в Париже я встречалась в эти дни! И каждому я твердила, что это великий грех, если в христианской стране устраивают такие бои, как во времена языческого Рима. Кое-кто соглашался со мной, но большинство твердили, что здесь имеет место Божий суд[91] и вы сами настояли на этом. Однако я не верила никому из них. Я ведь видела, что им самим до смерти не терпится поглазеть на этот смертный бой!..

– Леди Анна…

Но она не слышала.

– Они хотели всего лишь развлечься, все они – и мой отец, и даже ваш покровитель де Кревкер. А мне страшно. Мне страшно как никогда.

Он шагнул к ней, но девушка отпрянула, гордо вскинув голову.

– Я, конечно, лучше других знаю, какой вы воин, сэр Майсгрейв… Но, Пресвятая Дева, я вовсе не хочу, чтобы этот шотландец случайно убил вас.

Майсгрейв мягко улыбнулся.

– В этом наши желания совпадают, миледи.

Девушка не мигая смотрела на него.

– Зачем вы согласились на этот поединок? Говорят, Делорен сражается как дьявол.

– Но раньше мне уже удавалось справиться с этим дьяволом.

Анна коротко втянула воздух.

– Я каждый вечер молилась о вас. Я молилась, наверное, как никогда в жизни. Но если Господь не услышал меня…

Она не договорила – горло ей сдавил ком. У Филипа же внезапно стало легко на душе. С его глаз словно упала пелена. Он был глуп, как мальчишка, он совсем ослеп от ревности! Анна вела себя именно так, как должна была вести. Как он мог так ошибаться в ней, он, который так хорошо ее знал!

– Анна, послушай…

Но в этот миг грянули трубы, прибежал герольд, крича, что рыцарю пора на арену. Анна обратила к Филипу бледное лицо и сказала почти бесстрастно:

– Говорят, сэр рыцарь, что вы отказались принять платок от леди Жаклин де Круа, а также перчатку от красавицы Сеннак? Не подойдет ли вам мой шарф? Кто знает, может, именно он и принесет вам удачу…

Ни слова не говоря, Филип опустился на колено, и Анна повязала ему на руку легкую зеленую ткань с золотой каймой. Затем она круто повернулась и пошла прочь так быстро, что фрейлина со шлейфом едва поспевала за ней.

Филип сел в седло и кивнул оруженосцам. Он чувствовал, как учащенно бьется сердце, видел, как повыше левого налокотника плещется легкий шарф Анны Невиль. К тому моменту, когда он приблизился к ристалищу, он был готов сразиться не только с Делореном, но и с дюжиной великанов в придачу.

Между тем арену полили водой, убрали с нее обломки копий и клочья попон и плюмажей. Герольды протрубили, требуя тишины, и, когда она водворилась, главный среди них возвестил, что сейчас на глазах зрителей состоится схватка двух рыцарей, из которых один непременно должен лишить жизни другого. Биться они будут боевым оружием – копьями, мечами и тройными боевыми цепями с утыканными шипами ядрами, при этом им запрещено менять поврежденное оружие. В заключение герольд заявил, что все желающие могут делать ставки, сейчас же они должны приветствовать обоих воинов рукоплесканиями, дабы те уверовали, что схватка их окажется славной и о ней долго будут помнить и рассказывать.

Раздались громовые аплодисменты, и оба рыцаря ступили на ристалище. Они продефилировали перед королевской ложей, подняв в знак приветствия копья, а затем разъехались в противоположные концы арены. Здесь оруженосцы еще раз проверили их доспехи и оружие, и наконец был дан сигнал к бою.

При первом звуке фанфарной меди соперники опустили забрала, при втором взяли копья наперевес, и над полем повисла такая напряженная тишина, что стало слышно, как фыркают лошади и скрипит песок под копытами. Зрители словно только сейчас вспомнили, что эти двое находятся здесь не затем, чтобы похваляться воинской выучкой. Некоторые стали креститься, шепча молитвы. Но вот отзвучал третий глас фанфар, и противники пустили коней навстречу друг другу.

Арена была достаточно просторной, чтобы воины могли набрать нужную скорость. Поэтому, едва они сшиблись, дружный вопль потряс трибуны. При столкновении копье Майсгрейва пробило щит шотландца и преломилось, причем обломок так и остался торчать в середине щита. Сам Майсгрейв удачно принял удар Делорена, но сила этого удара была такова, что лопнула седельная подпруга и рыцарь вместе с седлом отлетел шагов на десять, с силой грянувши оземь. На какой-то миг у него остановилось дыхание и все поплыло вокруг. С трудом перевернувшись, он начал тяжело подниматься. Как из тумана, до него долетел гомон трибун, и он понял, что противник уже рядом. Земля загудела от топота лошади шотландца. Делорен был столь близко и несся так стремительно, что Майсгрейв только и успел, что прикрыться щитом, но увернуться времени не хватило. Страшный удар отшвырнул его в сторону. Опять все кругом поплыло, но он поднялся. Дышать стало тяжело, во рту ощущался привкус крови. Щит его раскололся, из кирасы, напротив сердца, торчал обломок копья шотландца, прошивший доспех и упершийся острием в нижнюю кольчугу.

А шотландец уже успел развернуть лошадь и снова несся на едва державшегося на ногах Майсгрейва. Толпа выла. Те, кто ставил на Делорена, ликовали, считая, что выигрыш у них в кармане.

У Майсгрейва не было щита, ноги казались ватными. Собрав все свое мужество, он ждал несущегося на него Делорена, который на ходу извлек боевую цепь и размахивал ею в воздухе. Из его щита на добрых три фута торчал обломок копья Майсгрейва. Это и привлекло внимание рыцаря. Когда всадник был почти рядом, он шагнул в сторону, так что тот был вынужден придержать коня. Замахнувшись, шотландец обрушил цепь на Майсгрейва. Шлем выдержал, а Филип обеими руками ухватился за обломок, торчавший из щита, и с силой рванул его в сторону. Новый удар опрокинул рыцаря, но древка он не выпустил. Шотландец не успел высвободить руку из крепления щита, лошадь под ним продолжала нестись вперед, и рывок острой болью отдался в локте и плече всадника. Делорен невольно вскрикнул, теряя равновесие, и стал сползать с лошади. Он пытался удержаться в седле, но не смог и, перевернувшись через голову, рухнул на песок. Невыносимая боль в плече, на которое он упал, вновь заставила его закричать, а когда он поднялся, многие увидели, что левая рука шотландца бессильно свисает вдоль туловища.

Теперь противники стояли друг перед другом. В руке Делорена по-прежнему была цепь, а Майсгрейв выхватил меч. От первого удара шотландец успел увернуться и сам сделал столь ловкий выпад, что цепь с гирями обвилась вокруг лезвия меча противника. Стремительным движением он вырвал его из рук Майсгрейва. Клинок, звеня, отлетел прочь. В первое мгновение Майсгрейв был обескуражен – так легко лишиться оружия! Это дало шотландцу возможность нанести рыцарю новый страшный удар. Майсгрейв отшатнулся и стал, в свою очередь, нащупывать цепь, но на миг замешкался, зацепившись шипом за одно из креплений доспехов. Делорен тут же воспользовался заминкой, чтобы вновь обрушить на рыцаря удар тройной цепью. Две гири скользнули по шлему, а третья вместе с цепью обвилась вокруг его шеи. Шотландец тотчас заметил это и рванул цепь на себя. Майсгрейв упал на колени, оказавшись при этом так близко от противника, что смог обхватить его вокруг туловища. Он поднял Делорена в воздух и отшвырнул его прочь, однако при этом сам потерял равновесие и рухнул лицом вниз, вгоняя в тело обломок копья, торчавший из кирасы. Адская боль заставила его вскрикнуть. Наконечник, прорвав кольчугу, вонзился в грудь и, раздирая мышцы, скользнул вдоль ребер. Вместе с тем так мешавший рыцарю обломок древка остался на земле. Пошатываясь, Филип стал подниматься, видя сквозь красный туман, как Делорен, размахивая цепью, направляется к нему. Филип увернулся от нового удара, но тут же споткнулся о свое седло и едва не упал снова. Делорен замахнулся, но Филип подхватил седло, прикрываясь им как щитом. Окованное сталью, оно выдержало удар. Филип поискал глазами свой меч. Оказалось, он лежит поблизости, но Делорен и не думал давать Майсгрейву ни малейшей передышки. Левая рука шотландца по-прежнему бессильно висела, зато правой он орудовал, как молотобоец в кузне. Седло, которым прикрывался Майсгрейв, треснуло, но и рыцарь, в свою очередь, нанес противнику цепью несколько ударов, заставив шотландца попятиться. В следующий миг их цепи переплелись, и Майсгрейв вырвал оружие из рук соперника.

Делорен отскочил на несколько шагов. Выхватив меч, он описал им широкую сверкающую дугу и нанес Майсгрейву сильнейший удар. Рыцарь вновь успел подставить седло, которое на сей раз было разрублено едва ли не пополам. Памятуя, как ловко Делорен лишил его меча, Филип попытался повторить тот же прием, но не добился успеха и смог лишь задержать удар противника. При второй попытке его вновь постигла неудача. Рыцарь стал отступать, приближаясь к своему мечу и ловко уклоняясь от наносимых шотландцем ударов.

На трибунах стоял рев. Зрители оценивали каждый выпад, склоняясь на сторону то Делорена, то Майсгрейва. Глаза их лихорадочно блестели, многие вскакивали на скамьи, чтобы лучше видеть, старые рубаки восхищались великолепным боем, дамы бледнели и ахали. Даже король подался вперед, с жадностью наблюдая за происходящим на поле.

Граф Уорвик, неотрывно следивший за поединком, негромко сказал:

– Клянусь Святым Иоанном Беверлийским, этот Майсгрейв серьезно ранен, но держится молодцом. Я думал было, что Делорен легко расправится с ним, однако сейчас я отнюдь не уверен в этом.

Он взглянул на дочь. Анна сидела без кровинки в лице, прижимая к груди подаренную Майсгрейвом ладанку.

– Анна, – обратился к ней отец.

Девушка не ответила. Она не слышала и не замечала ничего вокруг, словно окаменев. Лишь глаза жили на ее лице.

– Анна, – вновь повторил Уорвик и коснулся плеча дочери. – Будь спокойна. С помощью Божией твой рыцарь выйдет победителем.

Анна не шелохнулась, зато сидевшая по другую сторону от Уорвика королева Маргарита повернула к графу гневное лицо:

– Вольно же вам так говорить, милорд! Складывается впечатление, что более всего остального вам и вашей дочери дорога Белая Роза.

По лицу Уорвика скользнула тень раздражения.

– Он англичанин, моя госпожа, и ничто не заставит меня сочувствовать шотландцу и желать гибели своему соотечественнику. Вы же в душе остались француженкой, мадам, и вам не дано понять, какие чувства бродят в крови англичан по отношению к жителям Каледонии.

Королева поморщилась.

– Для меня он всего лишь йоркист, человек, принадлежащий к партии, лишившей меня трона.

В этот миг Анна Невиль стремительно подалась вперед.

– Меч! Он поднял-таки меч!

– Ну и что?

Анна облегченно вздохнула.

– Когда Майсгрейв с мечом, одолеть его может только Бог!

И, словно в подтверждение слов девушки, Майсгрейв ринулся в наступление. Меч блистал в его руках будто молния. Он отбросил ставшее теперь бесполезным седло и яростно атаковал шотландца. Делорен по-прежнему парировал удары, но былой уверенности в нем уже не было. Ему пришлось отступить. Раз, затем еще раз он не смог ответить на удар, и Майсгрейв рассек его наплечник, оглушил ударом по шлему. Теперь Филипом овладела спокойная уверенность, и он действовал с молниеносной быстротой. Казалось, любимое оружие влило в него новые силы. С этого момента исход поединка стал казаться предрешенным. Трибуны рокотали, словно бурное море: кто пытался подбодрить отступавшего шотландца, кто ликовал, видя превосходство английского рыцаря. Он же, словно забыв о ране, разил, рубил, колол. Дыхание стало хриплым, а от ударов его меча толедская сталь доспехов шотландца казалась измятым пергаментом и утратила блеск. К тому же удар по шлему прогнул забрало, и это сузило поле зрения Делорена. Он дважды промахнулся, и Филип воспользовался этим, чтобы нанести противнику такой удар, что шлем его раскололся будто орех, а сам шотландец зашатался и как подкошенный рухнул к ногам Майсгрейва.

Трибуны замерли. Падая, Делорен сбил с ног и английского рыцаря. На какой-то миг он оказался сверху. Это был его последний шанс. Отчаянно крича, он нанес Майсгрейву удар, в который вложил остаток сил. Лишь чудом Филип успел подставить меч, но тот переломился, и удар, уже вскользь, все же пришелся по забралу рыцаря. Лежа на спине, Майсгрейв мог видеть лишь верхнюю часть лица противника, его бешеные, налитые кровью глаза. Чутьем угадав, что второй удар последует незамедлительно, рыцарь высвободил руку и с силой погрузил обломок меча прямо в этот светлый, пылающий ненавистью глаз по самую рукоять. Хрустнула кость, конец обломка вышел из затылка Делорена, и сквозь прорези в забрале на лицо Майсгрейва хлынула теплая алая кровь. Противник обмяк, Майсгрейву стало трудно дышать, и он невольно глотнул заливавшей ему лицо крови. С трудом сбросив с себя тело противника, Филип поднял забрало и вдохнул чистый прохладный воздух. К нему уже спешили оруженосцы. Он стоял пошатываясь, с залитым кровью лицом и ошеломленно озирался. Он видел ликующие трибуны: дамы махали платками, на поле дождем летели цветы. Гремели трубы, глашатаи прославляли его имя.

Филип опустился на колено возле поверженного противника и взялся за обломок клинка. Он потянул рукоять – и густеющая кровь волной выхлестнулась из страшной, зияющей раны. Рыцарь снял перчатку и опустил веко на уцелевшем глазу воина.

– Прости, шотландец, – глухо сказал он. – Мы давние враги, а потерять старого врага порой столь же тяжело, как и друга. Я не хотел убивать тебя на потеху зрителям. Какое дело всем этим иноземцам до корней нашей вражды, и сегодня мы, играя со смертью, лишь повеселили их. Такова наша участь. Прощай, Делорен.

Филип встал. Его вдруг охватила безмерная слабость. Вокруг толпились какие-то люди, смеялись, что-то кричали ему. Но невнятный гул их голосов слабел, стал удаляться и сделался совсем неразличим. Багровая пелена заволокла свет. Покачнувшись, он рухнул на землю.

34. Охота в Венсенском лесу

Когда Филип Майсгрейв вернулся к действительности, то не сразу понял, где находится. Из глубины сознания всплывали картины схватки, лязг мечей, маячило залитое кровью лицо Делорена. Потом мысли стали проясняться, он осознал, что лежит на широкой постели, покрытой тонкими, пахнущими лавандой простынями. Над головой был богатый полог, а подле кровати на столике – небольшая, оправленная в серебро лампа. При ее мерцающем свете он убедился, что находится в узкой комнате с единственным стрельчатым окном, сквозь которое видно темное, усыпанное звездами небо.

«Уже ночь, – отметил рыцарь. – Но где же я? Ведь это вовсе не та комната, в какой я останавливался в Бургундском отеле».

Во всем теле он ощущал страшную слабость. Туго перетянутая грудь мучительно ныла, хотя резкой боли уже не было. Руки и ноги ломило, а во рту все еще стоял вкус крови. Филип лежал, пытаясь вспомнить, что же произошло. Он знал, что серьезно ранен, а соперник его погиб, потом на какое-то время сознание оставило его. Итак, где же он теперь?

Звук, донесшийся справа, привлек его внимание. Он повернул голову и увидел, что в изголовье его кровати стоит кресло, в котором мирно похрапывает упитанная монахиня.

Филип окликнул ее, но оказалось, что разбудить святую сестру не так-то просто. Ему пришлось трижды позвать ее, прежде чем она зашевелилась и сонно захлопала припухшими веками. Однако, окончательно пробудившись, она улыбнулась, отчего ее круглое лицо расплылось и стало похожим на лунный диск.

– Святая Дева! Вы очнулись! Как вы себя чувствуете?

– Превосходно, – солгал Филип. – Где это я?

– Вы в Нельском отеле. Его светлость граф Уорвик сразу же после турнира велел доставить вас сюда.

– Но ведь я остановился у графа Кревкера…

– Бургундец уехал в тот же день, и Делатель Королей вызвался позаботиться о вас и проследил, чтобы вас устроили в Нельском отеле. Он пригласил одного из лучших лекарей – мэтра Ришара, а также нанял меня и сестру Летицию для ухода за вами.

– А леди Анна? – вдруг спросил Майсгрейв.

– Что леди Анна? Ах да. Юная графиня уже дважды присылала справиться о вашем здоровье, но после того, как мэтр Ришар заявил, что вашей жизни ничего не угрожает, она успокоилась. Впрочем, ей не до того, ведь через две недели ее свадьба!

– Через две недели? Я слыхал, что это произойдет не раньше августа, когда будет готово приданое.

– Нет-нет, свадьбу решено перенести. Однако теперь позвольте мне осмотреть ваши повязки, и, если вы не против, я напою вас бульоном. Вы больше суток были без сознания, потеряли много крови, и теперь вам следует набираться сил.

Она говорила еще что-то, но Филип уже не слушал. Он был оглушен известием о скорой свадьбе Анны. Пока девушка еще не принадлежала Эдуарду Уэльскому, он, вольно или невольно, продолжал считать ее своей возлюбленной и не мог примириться с мыслью, что она утеряна для него навсегда. Ведь она пришла к нему перед самой схваткой, и он понял, что она по-прежнему любит его. Но эта свадьба…

– Скажите, сестра, насколько серьезна моя рана? Смогу ли я уехать до того, как состоится венчание?

Монахиня скользнула взглядом по могучим плечам рыцаря и отвела глаза.

– Лекарь сказал, что при хорошем уходе вы скоро поправитесь. Однако зачем вам спешить? Граф Уорвик явно благоволит к вам, и вы вполне могли бы быть его гостем на свадебном пиру.

Филип сжал губы. Впрочем, болтливую монахиню это не смутило. Она поведала ему о том, какие приготовления ведутся к свадьбе, где и когда состоится венчание, кто будет присутствовать, и вконец утомила Филипа своей болтовней. К счастью, утром ее сменила сестра Летиция, сухая, суровая и настолько немногословная, насколько толстая сестра Урсула была болтлива. Она мастерски сделала перевязку, односложно ответила на его вопросы и неподвижно застыла в кресле, уставившись перед собой и неторопливо перебирая четки.

После полудня Майсгрейва навестил граф Уорвик. Был он в приподнятом настроении, все время шутил и принес бутылку превосходного бургундского вина.

– Я не люблю бургундцев, – весело говорил он, – однако, клянусь преисподней, их вина божественны. Как вы думаете, сестра, немного этого небесного напитка не повредит нашему рыцарю?

Однако сестра позволила Филипу лишь слегка пригубить бокал, и графу пришлось управляться с остальным самому. Чем больше он пил, тем веселее становился, лицо его было бледно, но глаза весело и возбужденно блестели. Они обсудили поединок с Делореном, затем граф сообщил, что король Людовик поначалу изрядно сокрушался по поводу гибели лучшего воина его гвардии, но затем пожелал предложить Майсгрейву занять освободившееся место.

– Я взял на себя смелость заявить ему, что англичанин, а тем более нортумберлендец, никогда не станет служить с шотландцами. Я также напомнил его величеству, что вы преданный йоркист. Кстати, через десять дней состоится большая королевская охота в Венсенском лесу. Людовик намеревается развлечь своих новых друзей из Швейцарского союза. Там будут и другие приглашенные, и король осведомился, не оправитесь ли вы к тому времени настолько, чтобы принять в ней участие. Вы, однако, приглянулись властителю Франции. Впрочем, я сказал, что состояние вашего здоровья…

– Я уеду завтра же, – внезапно сказал Майсгрейв. – Я могу передвигаться на носилках.

Уорвик короткими глотками допил вино и, иронично поглядывая на рыцаря, сказал:

– Конечно, можете, если вам угодно, чтобы ваши раны открылись, началось воспаление и вы отдали Богу душу от лихорадки где-нибудь в придорожной гостинице.

Филип закрыл глаза.

– Вы правы, милорд. Ехать сейчас было бы полным безрассудством. Однако, клянусь Святым Юлианом, едва я наберусь сил, без промедления уеду. Думаю, это произойдет не позже чем через неделю. Лекарь Ришар сказал, что моей жизни ничего не угрожает, и я полагаю, что с Божьей помощью я скоро встану.

– Аминь. Меня восхищает ваше самообладание. Подумаешь, грудь – в котлету, чудом не задето легкое, потеряно много крови и сломаны четыре ребра! Хотел бы я знать, что заставляет вас так спешить в Англию? Если не угодно – не отвечайте.

Он вновь налил себе вина и взглянул на рыцаря.

– Вы уже слышали о скорой свадьбе моей дочери? Жаль, если вы не сможете на ней присутствовать. Она, конечно, не будет столь пышной, как хотелось бы, однако и я, и родня принца сделаем так, чтобы все было в наилучшем виде и ex more.[92] Но известно ли вам, сэр рыцарь, что именно вы виной тому, что перенесен день свадьбы Эдуарда и Анны?

Филип вопросительно взглянул на Уорвика. Тот залпом осушил бокал и вдруг поморщился, словно вино изменило вкус.

– Уж эти мне Ланкастеры! – пробормотал он, а затем взглянул на Филипа и подмигнул. – Королеве Маргарите мерещится, что я только и жду, как бы вновь завязать отношения с Эдуардом Йорком. Она неглупая женщина, эта королева Алой Розы, однако, клянусь Страшным судом, ей повсюду мерещатся измены. Она так и не поверила в искренность Кларенса, считая, что он втайне поддерживает не нас, а старшего брата. Впрочем, она болезненно относится ко всему, что имеет отношение к Белой Розе. Одним словом, после турнира она поставила условие – если йоркист окажется в Нельском отеле, Анна и Эдуард должны обвенчаться незамедлительно. Надо сказать, мы недолго раздумывали. И я, и моя дочь давно хотели этого брака, а Маргариту необходимо было успокоить. Так вот и обстоят дела.

Филип вновь прикрыл глаза. Ныла грудь, тупо стучало сердце. Более нелепого стечения обстоятельств он и представить не мог. Он глухо повторил:

– Я уеду, как только смогу.

Уорвик пожал плечами. Он допил вино и, пожелав Майсгрейву скорейшего выздоровления, удалился.

Потянулись нескончаемо однообразные дни. Филип лежал, вслушиваясь в шумы большого замка. Возле него дежурила молчаливая сестра Летиция, приходил сухонький, преисполненный важности лекарь Ришар. Филип был покорным больным, он выполнял все, что от него требовали, лишь бы скорее встать на ноги. По вечерам сиделки менялись, и от сестры Урсулы он узнавал новости. Анна не приходила ни разу. В глубине души рыцарь и не желал ее прихода – зачем терзать себя, когда все предрешено?

На седьмой день Филип поднялся. Опираясь на плечо сестры Урсулы, он спустился в сад.

В тот же вечер его вновь посетил Уорвик. Но в этот раз он был не в духе. Сухо осведомился о его здоровье и удалился. Сестра Урсула тут же сообщила, что поговаривают, будто король Людовик настолько занят швейцарским посольством, что перестал принимать английского графа, к тому же и отношения между Маргаритой Анжуйской и Уорвиком оставляют желать лучшего. Добрая женщина не подозревала, что выбалтывает сведения, заведомо не предназначавшиеся для ушей сторонника Йорков. Хотя ей-то что до войны в Англии?

Спустя два дня Нельский отель опустел. Граф, его дочь и будущий зять в сопровождении пышной свиты отправились в Венсен, чтобы на следующее утро принять участие в большой королевской охоте. Филип уже крепче держался на ногах и в тот же день уладил дело с продажей доставшихся ему по праву победителя доспехов и коня Делорена, проведал Кумира, а на обратном пути решил прогуляться по садам Нельского отеля.

Здесь, на затененной аллее, он и столкнулся с Маргаритой Анжуйской. Рыцарь учтиво поклонился, но королева презрительно отвернулась.

– Никогда не предполагала, что под моим кровом снова будет смердеть Йорками, – с отвращением бросила она.

– Ваше высочество могут быть спокойны. Завтра я покидаю Париж.

– Отрадно слышать, – оборвав разговор, королева проследовала своей дорогой.

На другой день, едва отворили Сент-Антуанские ворота, Филип отправился в Венсен. В ветвях придорожных деревьев щебетали птицы.

Утро было свежее и прохладное. Застоявшийся Кумир то и дело порывался в галоп, но рыцарь сдерживал его, не чувствуя себя достаточно окрепшим для быстрой езды. Когда же над верхушками лип в предрассветной дымке возникли тяжелые величественные башни Венсенского замка, он и вовсе пустил коня шагом.

Майсгрейв не мог уехать, не простившись с графом, но и не мог более дожидаться его возвращения в Нельском отеле. Это и заставило его принять решение заглянуть в Венсен, поблагодарить Уорвика и справиться, не надо ли передать что-либо королю Эдуарду. Стремился ли он увидеть Анну? Нет, отвечал он себе, хотя, пожалуй, это и было подлинной причиной его поездки в Венсен.

На широком замковом дворе, несмотря на ранний час, уже было шумно. Лаяли и скулили собаки, суетились сокольничии, фыркали и ржали кони. Филипа пропустили во внутренний двор не сразу – охрана замка была многочисленна и дотошна. Однако победителя шотландца Делорена в конце концов признали, и далее ему служило пропуском имя графа Уорвика. Впрочем, ни граф, ни иные знатные особы, принимавшие участие в охоте, еще не выходили, и Филип стал ожидать, стоя в стороне и успокаивая Кумира, взбудораженного суетой.

Конюхи вывели лошадей – холеных, в богатой, блистающей драгоценными каменьями упряжи, с расшитыми чепраками и удилами, с которых свисали шелковые кисти или мелодично перезванивающиеся колокольчики. Несколько слуг столпились возле одной лошади. Это был поразительной красоты арабский иноходец – белый, без единой отметины, с горящими глазами, сухой, изящно посаженной головой, тонкими ногами и пышным серебристым хвостом. Конь нетерпеливо грыз удила, роняя на грудь клочья пены, бил копытом и сердито фыркал. Два конюха удерживали его, ласково оглаживая. На иноходце было обшитое галуном дамское седло с серебряными стременами. Передав повод Кумира одному из конюших, Майсгрейв приблизился к белому скакуну, вслушиваясь в речи окружающих.

– Он горяч, сверх меры горяч. Не даме ладить с ним.

– Говорят, эта англичанка родилась в седле и шутя справится с любым необъезженным жеребцом.

Филип выступил вперед.

– Кому принадлежит этот конь?

– Да ведь это же свадебный подарок короля Рене Анжуйского невесте его внука! Поистине королевский дар! Но видели бы вы эту юную даму верхом! Клянусь святым Губертом, покровителем охоты, никогда еще не доводилось мне видеть более отчаянной наездницы!

В этот миг во дворе все пришло в движение, большая двустворчатая дверь распахнулась, и по широкой лестнице, облаченный в охотничий костюм, спустился Людовик Французский. За ним следовали светлобородые швейцарцы, ради которых и устраивалась эта охота, и пестрый рой рыцарей и дам.

Филип отступил в сторону, но король уже выхватил его из толпы цепким взглядом.

– Да вы уже оправились, сударь! Воистину вы выкованы из стали. Хотел бы я, чтобы мое войско состояло из таких же храбрых и выносливых воинов.

Филип молча поклонился. С ним уже говорил Уорвик, и рыцарь недоумевал, зачем король вновь возвращается к этой теме. Людовик еще какой-то миг смотрел на безмолвствовавшего Майсгрейва, а затем резко отвернулся и двинулся прочь. Казалось, он тут же забыл об английском рыцаре, занявшись разговором с псарями.

– Не правда ли, великолепная свора? – спросил он, обращаясь к одному из швейцарцев, по-видимому, возглавлявшему посольство. – Клянусь Пасхой, даже у Карла Смелого нет такой. Я человек непритязательный, но и у меня есть маленькие слабости. Эти псы – одна из них. Кстати, вот эта черная с подпалинами борзая обошлась мне в добрых пятнадцать ливров. Зато нюх у нее, как у ищейки, и она еще ни разу не теряла след. А эта пара догов прислана мне с острова Родос, и в прыжке они играючи опрокидывают вепря.

Среди свиты рыцарь заметил Уорвика. В тонком изгибе губ графа читались озабоченность и раздражение, между бровей залегла глубокая складка. На хлопочущего с собаками короля он глядел едва ли не с презрением. Среди англичан-ланкастерцев, которые тоже оказались в числе приглашенных, Майсгрейв заметил и графа Оксфорда, и канцлера королевы Фортескью, и обоих Сомерсетов. Все они также выглядели раздраженными и держались поближе к Делателю Королей, в стороне от остальных вельмож.

Что-то явно не ладилось между властителем Франции и Ричардом Невилем. Из слов болтушки сестры Урсулы Филип понял, что Уорвик настаивает на выполнении королем обязательств в отношении Ланкастеров, а Людовик, хитря и лукавя, под разными предлогами оттягивает выступление, опасаясь обострять отношения с Бургундией, союзницей Йорков.

Оглянувшись, король встретился взглядом с Уорвиком.

– Вам не нравятся мои псы, граф?

– Как можно, сир! – голос Уорвика был бесцветен и тих. – Дело в том, что, наблюдая за ними, я вспомнил свою свору белых аланов, что осталась в Англии. Только они и не уступят вашим. И, клянусь всем святым, когда я вновь вернусь хозяином на свои земли, я непременно пришлю вам пару.

Намек достиг цели. Выдержав паузу, король вернулся к собакам, небрежно бросив через плечо:

– Видит Бог, так и будет, мессир граф.

В этот миг Филип увидел Анну. В охоте принимали участие не более семи дам, и Анна была в их числе. Ее белое платье скрывал темно-зеленый бархатный плащ с меховой опушкой. Короткая белоснежная вуаль мягко ниспадала с невысокого, в форме усеченного конуса, головного убора. Оживленная и разрумянившаяся, она поглядывала по сторонам и, казалось, не могла не заметить Майсгрейва, однако, окруженная блестящими молодыми людьми, Анна весело болтала, не подавая виду.

Тем временем королевский егермейстер направился к Людовику и доложил, что все готово для охоты. Ловко вскочив на коня, король подал сигнал начинать. Тотчас запели трубы, и во дворе замка все пришло в движение. Филип увидел, как у стремени белого иноходца опустился на колено принц Эдуард, и Анна Невиль, опершись башмачком на его руки, взвилась в седло. Горячий жеребец всхрапнул и метнулся было в сторону, но маленькая крепкая рука девушки натянула поводья, заставив его смириться. Анна посмеивалась, ласково похлопывая его по холке и по-прежнему не замечая Майсгрейва. Эдуард Уэльский, его кузен Рене Лотарингский, юный Жан Оранский и другие молодые аристократы окружали ее, наперебой выказывая знаки внимания.

Тем временем охотничий кортеж, окруженный конными егерями, начал втягиваться в ворота. Рядом с ним двигались пешие псари, ведя на сворках по пять-шесть возбужденно лающих охотничьих псов. Сокольничии несли соколов в клобучках – на случай, если король не удовлетворится обычной травлей и пожелает поохотиться с птицами.

Филип сел в седло и увидел, что Уорвик делает ему знаки приблизиться. Он поехал рядом с графом, но, не удержавшись, оглянулся в поисках Анны.

– Моя дочь выехала в числе первых, – сказал Уорвик.

Филип уловил в его голосе странную интонацию – в нем звучало сочувствие. Он опустил голову. Вскоре ему предстоит уехать, а значит, они больше не увидятся. Несколько минут он ехал молча, чтобы привести мысли в порядок. Это удалось не сразу, но, когда он смог взглянуть в глаза Уорвику, лицо его было бесстрастным.

– Я покидаю вас, сэр. Разумеется, я сожалею, что мне не удалось проститься с моей отважной спутницей, но это, видимо, и к лучшему. Прошу вас передать ей мои извинения и пожелания счастья.

Уорвик кивнул. Они выехали на лесную тропу и пришпорили коней.

– Мне не стоит следовать за охотой, – сказал Филип. – А следовательно, я распрощаюсь с вами прямо сейчас.

Граф свернул в сторону, и они оказались на едва заметной боковой тропинке. Шумная кавалькада тянулась стороной, сопровождаемая ревом охотничьих рогов.

– Вы уверены, что вполне в состоянии выдержать дорогу? – спросил граф.

Его гнедой берберийский жеребец плясал и порывался вслед за проносившимися мимо лошадьми. Сдерживая его, Уорвик кружил на месте.

– Что я должен передать моему королю? – спросил Филип.

– Ничего. Хотя, пожалуй, передайте, что о его письме мы побеседуем, когда я вернусь в Англию. А произойдет это, клянусь вечным спасением, довольно скоро!

При этом граф улыбнулся, и улыбка у него вышла такой, что Филип невольно посочувствовал своему королю. В этом человеке была несокрушимая вера в победу, и Майсгрейв невольно проникся ею.

– Прощайте, милорд, – сказал он.

– Прощайте и вы, сэр рыцарь. Да хранит вас Господь. И знайте, что ни я, ни Анна никогда не забудем того, что вы для нас сделали.

С этими словами он повернул коня и галопом понесся в ту сторону, откуда доносились звуки охоты.

В этот день ловчие подняли для короля великолепного ветвисторогого оленя-десятилетка. Людовик азартно несся впереди кавалькады, трубя в рог и легко преодолевая рытвины и заросли кустарника. За ним поспешали остальные охотники, однако, как обычно бывает в таких случаях, некоторые постепенно отставали и, собираясь группами, съезжались на лужайке у раскидистого дуба, прозванного королевским, – его, по преданию, посадил еще Людовик Святой.

Охота же продвигалась своим чередом, и группа самых ярых любителей травли продолжала скакать за королем, трубя в рога и лавируя между загонщиками, вооруженными трещотками и барабанами, которые не позволяли зверю уйти в сторону.

Король с веселым гиканьем мчался впереди. Охотничий запал превратил его в разгоряченного мальчишку, и, когда ему доводилось заметить мелькавшую впереди темную от пота спину оленя и стелившийся за ним пестрый ковер борзых, он пришпоривал коня, размахивая серебряным чеканным рогом.

Внезапно увлеченные погоней швейцарцы стали обходить его и с боевым кличем, до крови терзая шпорами бока лошадей, вырвались вперед.

«Как могли не поставить в известность этих олухов, что на королевской охоте главная добыча принадлежит королю? Хорош же я буду, если они отнимут у меня этого могучего красавца оленя. Прав, однако, кузен Карл, считая их неотесанными пастухами».

Рядом с королем коротко заржала чья-то лошадь, и, покосившись, Людовик увидел, как всадница на белом иноходце отчаянным прыжком преодолела глубокий ров.

«Час от часу не легче! Сначала пастухи, теперь эта девчонка, которой еще впору в куклы играть! Где же Дюнуа, где де Бон, где Бушаж, где все эти испытанные охотники?»

Король что есть силы протрубил в рог, призывая отставших охотников. Из-за грохота копыт он не слышал, отозвался ли кто-нибудь. Пока же впереди, улюлюкая, неслись швейцарцы, за ними король и, отставая от него на полкорпуса, – Анна Невиль.

Только случайность помогла королю. Спасаясь от преследователей, олень продрался сквозь чащу и понесся краем болота. Мгновение – и он скрылся в зарослях тростника. Король выехал на пригорок, откуда были видны кружащие по колено в жидкой грязи швейцарские всадники, и внезапно заметил, как у самой воды мелькнула рыжая лисья спина. Тотчас вся свора, сбитая со следа, повернула и понеслась за лисицей, теряясь в лесу. Швейцарцы потянулись за собаками.

Людовик даже крякнул от удовольствия, начисто забыв о девушке. С высоты он видел перебирающегося через болото оленя, позади которого барахталась в жиже черная борзая – та, что никогда не теряла следа.

Анна тоже заметила оленя и, забывая в пылу о короле, взвела пружину арбалета. Щелчок привел Людовика в чувство, он угрюмо взглянул на девушку, но, не сказав ни слова, вновь затрубил в рог и поскакал в обход болотца, туда, где должен был показаться красавец-десятилеток. Одинокий лай безошибочно вывел его к тому месту, где олень, переплыв заводь, обессиленно вышел из воды и уже готов был кинуться в заросли, но борзая, хрипя и рыча, преградила ему путь.

Могучий самец привалился к сухому стволу, выставив кустистые рога навстречу опасности.

В этот миг подоспел король. Спрыгивая с коня, он уже не сомневался в успехе. Неторопливо вынув длинный охотничий нож, он направился к жертве, но затравленное животное, отчаянно обороняясь, стремительным рывком зацепило борзую рогом и отшвырнуло прочь. Перевернувшись в воздухе, пес с визгом отлетел на десяток футов, упал на спину и, скуля, попытался встать. Из его распоротого живота вываливались розовато-фиолетовые внутренности.

Король испустил короткое проклятие и, сжимая нож, шагнул вперед. Дальнейшее произошло мгновенно. Людовик был смят и едва увернулся от прямого удара рогов, но острые копыта животного уже дробили его голени. Внезапно обезумевший зверь покачнулся и рухнул, забившись в предсмертных судорогах, из глаз у него потекли слезы. Король с трудом выбрался из-под туши и, покачиваясь, встал на ноги. Из-за уха оленя торчала толстая оперенная стрела. Он оглянулся – позади стояла дочь графа Уорвика с разряженным арбалетом в руках.

Ни слова не говоря, король наклонился, перевернул на спину еще дышащего гиганта, придавил его шею коленом и коротко полоснул ножом. Лезвие вошло так глубоко, что фонтан крови залил лицо и руки короля. Затем Людовик отломил и отбросил в сторону древко стрелы и проследил, чтобы кровь скрыла крохотную ранку за ухом. И только покончив с этим, он взглянул на девушку.

– Так будет лучше, сударыня…

Он умолк, обдумывая, каким образом повернуть дело так, чтобы инцидент не получил огласки. Он подыскивал слова и медлил.

– Я понимаю, ваше величество, – негромко сказала девушка и, тронув коня, поспешила скрыться в зарослях, так как совсем неподалеку раздался топот копыт.

На лице Людовика промелькнуло выражение, отдаленно напоминающее восхищение. Черт побери, кто бы мог подумать, что эта малышка так сообразительна!

Людовик XI издавна весьма пренебрежительно относился к женщинам, не без основания считая их существами корыстными и ничтожными. Это мнение сложилось во времена фаворитки его отца Агнесы Сорель, и ничто не могло его поколебать. И если на миг он восхитился благородством и ясным умом юной англичанки, то в следующее мгновение он размышлял лишь о том, что не далее как завтра при дворе поползет слушок, что король Франции обязан жизнью девчонке. О, женский язык! Выход только в том, чтобы как можно скорее удалить ее от двора, а еще лучше – из Франции. Это возможно лишь в одном случае – удовлетворить как можно скорее все требования графа Уорвика.

Размышления короля были прерваны подоспевшими всадниками.

– Помилуй Бог, что за олень! – вскричал один из них. – Клянусь обедней, удача улыбнулась вам, государь! Но что это? Силы небесные! Вы хромаете, ваше величество, камзол ваш порван и весь в грязи! Неужели…

– Да, эта тварь в последний миг дерзнула броситься на меня. Бывают же такие исчадия! Я едва справился с ним. Моя борзая!..

Он подошел к собаке, которая жалобно скулила и, когда он погладил ее, стала лизать королю руки. На какой-то миг Людовику сделалось не по себе. Не окажись поблизости эта Анна Невиль или не владей она в совершенстве арбалетом…

Он поднял голову и увидел графа Уорвика, подъехавшего с отставшими охотниками. Тот, как и все, не преминул поздравить короля с удачной охотой и подошел к неподвижному рогачу. Король неотступно буравил его взглядом. «Сегодня же следует принять графа и обсудить все условия», – решил он.

Между тем охота собралась. Ловчие скликали собак. Все вокруг были сверх меры оживлены. Прибыли и швейцарцы, но король даже не удостоил их взглядом. Он старался держаться так, чтобы не показать, что ушиблен оленем, однако его изорванная и перепачканная одежда привлекала всеобщее внимание. Обычно Людовик гордился этими знаками мужества, однако сейчас, памятуя, что отнюдь не ему принадлежит победа над ветвисторогим самцом, заторопился, даже не дав охотникам насладиться зрелищем, как собаки пожирают оленьи внутренности. Ему подвели коня.

Анна пристала к охотничьему кортежу одной из последних. Она заметила отца рядом с королем и украдкой улыбнулась. Однако теперь, когда возбуждение улеглось, ее занимали совсем другие мысли. Придерживая своего иноходца, она скользила взглядом по лицам охотников. Нет, она не могла ошибиться! Сегодня, выезжая из Венсенского замка, она видела в толпе лицо Филипа Майсгрейва. Она знала, что рыцарь зван королем на охоту, и, увидав его, несказанно обрадовалась. Одна мысль о том, что он где-то рядом, доставляла ей облегчение.

Впереди показались массивные башни Венсена; весь кортеж был уже в сборе. Но где же Филип? Ведь он еще недостаточно окреп после ранения, и, вероятно, ему вовсе не следовало приезжать сюда. Мэтр Ришар говорил ей, что он потерял много крови и крайне слаб.

– Что случилось, Энн? – спросил Эдуард Ланкастер. – Ты чем-то огорчена?

– Нет-нет. Пустяки. Я просто немного устала.

– Ты кого-то ищешь?

– Нет. Мне показалось, что с нами на охоту отправился этот йоркист, Майсгрейв.

Эдуард беспечно рассмеялся.

– Ах, вот что тебя взволновало! Да, я тоже видел его сегодня рядом с твоим отцом. Впрочем, даю голову на отсечение, он отстал от охоты, едва она началась, и скорее всего вернулся в замок. Он наверняка еще не оправился от ран, и удивительно, почему он вообще решился встать с постели. Кстати, тебе не кажется, что после охоты король уже не столь любезен с швейцарцами? Что там произошло? Я отстал от тебя возле источника с каменным ангелом – моему жеребцу не по силам угнаться за твоим иноходцем.

Анна рассеянно улыбнулась вместо ответа. Сказать по чести, в последнее время принц стал ее утомлять. Она всячески старалась не показать этого, но порой, глядя на нежное словно персик лицо жениха, она испытывала такую безысходную тоску, что готова была расплакаться. Она пыталась уйти с головой в предсвадебные хлопоты, чтобы наконец окончательно порвать с былым, бегала к исповеди, не пропускала ни одной мессы. Но едва опускался вечер и служанки оставляли ее одну в огромном темном покое, Анну охватывало подлинное отчаяние, и она зарывалась лицом в подушку, опасаясь, как бы кто не дознался об этих приступах меланхолии. Никто не подозревал, во что обходились ей веселье и живость. Филип твердо дал ей понять, что их жизненные пути никогда не сойдутся, и она должна доказать ему, что способна выжить в одиночестве. Что ж, он требовал от нее, чтобы она вспомнила, что она – побег на гордом дереве Невилей, и она так и поступила. Когда же отец заговорил с нею о браке с Эдуардом Ланкастером, она поначалу даже обрадовалась. Став супругой принца Уэльского, она наконец забудет Филипа Майсгрейва… Пустой самообман! Одному Богу известно, сколько понадобилось сил, чтобы скрыть свою любовь от чужих глаз… Никто ничего не заподозрил, вот только отец… Еще когда она взахлеб рассказывала ему о своих приключениях в дороге, он странно на нее поглядывал и дотошно расспрашивал о Филипе. И, разумеется, ей пришлось лгать.

Кавалькада вступила во двор замка, в котором уже суетились пажи, а конюшие принимали лошадей. Но Анна не торопилась спешиться. С высоты седла она оглядывала двор. О, если бы только он оказался здесь! Но Филипа Майсгрейва не было нигде.

– Энн, ты разве не слышишь меня? – окликнул ее Эдуард, придержав девушке стремя. – Да что с тобой? Поторопись, все уже ушли.

Анна взглянула на него едва ли не с неприязнью, однако появился Уорвик, и Эдуарду пришлось посторониться.

– Странные вещи происходят, – задумчиво поглаживая крутую шею иноходца, заметил граф. – Еще утром король сторонился меня, избегая разговора о наемном войске. Теперь же он сам коснулся этой темы, причем очень сосредоточенно и серьезно, и я решил, что, возможно, уже в этом году мы переправимся через Ла-Манш и разгромим Йорков. Король даже пригласил меня отужинать с ним, сказав, что за трапезой мы и обсудим все детали. Больше того, он расспрашивал меня о твоей свадьбе и даже обещал присутствовать на ней. Гордись, дитя мое!

Анна внезапно словно наяву увидела, как ветвисторогий олень подмял короля Франции. Не окажись ее там, и судьба целого королевства могла круто измениться. Она поглядела на отца. Когда-нибудь она расскажет ему об этом. Но не сейчас. Они поднялись по каменным ступеням на крыльцо, и Анна остановилась. Где же Фил? Его не было на охоте, его нет в Венсене. Он не оправился от ран, и ему могло стать хуже во время охоты.

– В чем дело, Энни?

Все еще блуждая взглядом по толпе, она спросила:

– Отец, а где сэр Майсгрейв? Мне показалось, что я видела его с тобой.

– Зачем он понадобился тебе?

Уорвик не глядел на дочь, но лицо его стало пасмурным.

– Ты же знаешь, что охота могла оказаться для него чрезмерным усилием.

– Не беспокойся. Он уже достаточно окреп, чтобы держаться на коне. Филип Майсгрейв сегодня утром отбыл.

Сердце замерло. Анне показалось, что какой-то миг она вовсе не жила. Голоса, гомон птиц, цоканье подков по плитам двора – все куда-то исчезло. Она стояла, облокотясь о парапет и глядя прямо перед собой.

– Уехал…

Она судорожно глотнула.

– Странно. Он бы никогда не позволил себе уехать, не простившись со мною.

Огромным усилием воли она взяла себя в руки и взглянула в глаза отцу. Неведомо, что прочел на лице дочери Уорвик, но взгляд его смягчился.

– Так лучше, дитя. Он и сам это знал. Будь тверда и постарайся забыть обо всем. Через три дня ты станешь принцессой Уэльской…

– Нет!

– Что значит – нет?

Уорвик сделал стремительный шаг и сжал ее руку.

– Очнись! – негромко, но с сокрушительной силой произнес он, приблизив к ней лицо. – Ты из рода Невилей, никогда не забывай этого!

– Нет!

– Ради самого неба, опомнись!

Анна вырвала у него руку и, прежде чем граф успел вымолвить слово, опрометью кинулась вниз по ступеням. Она не думала ни о чем. То, что владело ею, было сильнее ее, и она хотела лишь одного: увидеть Филипа, обнять его, забыть обо всем на свете у него на груди!..

«Он не мог отъехать далеко! Он еще слаб, и я догоню его. Неужели Фил не понимает, что без него я никогда не узнаю счастья?»

Расталкивая слуг, она вырвала у грума повод иноходца и взвилась в седло. От неожиданности конь поднялся на дыбы, но Анна хлыстом и шпорами привела его к повиновению и направила к воротам. Лишь мельком она взглянула на отца. Граф торопливо спускался по лестнице, отдавая какие-то распоряжения гвардейцам. В следующий миг она была уже во втором дворе и, преодолев мост, понеслась прочь.

Девушка лихорадочно прикидывала, по какой дороге направился Филип и куда. Скорее всего, его путь ведет в Кале. Англичанину легче всего оттуда попасть на родину.

Она не сразу напала на его след и металась от заставы к заставе. Ей и в голову не приходило, что еще недавно так же разыскивал ее и Филип, когда она тайно покинула его в Бордо. Близ Сен-Дени она узнала, что рыцарь свернул на Клермонскую дорогу. Пришпорив коня, девушка галопом пустилась следом.

Вокруг мягко зеленели холмы Иль-де-Франса с белеющими поодаль колокольнями церквушек и покатыми соломенными крышами сельских домов. Прохожие с удивлением глядели на несущуюся во весь опор одинокую всадницу на дивном белом коне. Ни свиты, ни охраны, а между тем вид у нее, как у знатной дамы, несмотря на то что от скачки плащ ее сбился в сторону, а волосы растрепались.

Анна скакала, захлебываясь ветром, нещадно нахлестывая коня. Но душа ее летела быстрее, так что утомленный охотой конь не поспевал за нею. За час она преодолела больше десяти лье. Ноги иноходца стали дрожать, он взмылился, и пена хлопьями летела с него. Девушка приходила в отчаяние – Филип был неуловим, хотя дважды прохожие утверждали, что видели такого всадника. Как она жалела теперь, что не решилась говорить с ним, когда Филип был в Париже! И лишь перед схваткой с шотландцем она не смогла справиться с собой. О, есть ли такая мука в аду, чтобы достойно покарать ее за гордыню! Он лежал изрубленный, обескровленный, а она ни разу не пришла к нему, хотя и находилась под одной с ним крышей… Чудовищно! Она не имела права так поступать, хотя бы из благодарности за то, что он сделал для нее. Чего же она хотела тогда?

Почему так ликовала, узнав о своей скорой свадьбе? Она до крови закусила губу. Да, снова эта неистребимая гордыня! Она стремилась наказать Филипа, наказать его за свою слабость, но в результате причинила боль лишь себе. Как жить без него? Даже отец, с его честолюбивыми стремлениями, видящий в дочери лишь поруку успешной сделки с Ланкастерами, не мог сделать ее столь счастливой, пусть даже и возведя ее на трон. Ах, она не создана для власти, величие не опьяняет ее, и она уже предчувствует одиночество, которое неотвратимо ожидает ее, когда она станет женой Ланкастера. Ее настоящее место – рядом с Майсгрейвом, ведь только с ним она может оставаться самой собой.

Девушка вихрем взлетела на холм и резко осадила иноходца. Конь захрапел, взбрыкнул передними ногами и попятился. Он был весь в мыле, ноздри его рдели, а подол платья Анны облепили клочья пены. Замерев, девушка смотрела вперед. В лучах послеполуденного солнца она видела красно-коричневые стены замка Клермон и сверкавшие среди плакучих ив излучины тихой Уазы. Через реку был перекинут арочный мост, у которого толпились несколько проезжих, уплачивающих пошлину. Анна едва не разрыдалась – среди них был и Филип.

Она хотела крикнуть, но что-то удержало ее. Позднее она часто размышляла о том, что же случилось с нею на холме близ Клермона. Скорее всего, после бурного отчаяния и взлета всех чувств наступил упадок душевных сил. Анна с испугом подумала: что же она сейчас скажет Филипу? Что любит его, что ей никто не нужен, кроме него, и пусть он возьмет ее с собой? Что же, Филип лишь еще раз напомнит ей о долге, о том, что он женат, что их связь греховна перед Богом и беззаконна перед людьми. Да и бежать им не удастся. Их найдут, схватят рано или поздно, и имя Невилей будет покрыто позором. Нет, побег немыслим. Тогда куда же она так мчалась, что за сила толкала ее?..

Анна вдруг заметила, что лицо ее залито слезами. Непокорная прядь волос падала ей на глаза. Ее волосы… Скоро они отрастут, и тогда окончательно исчезнет образ веселого Алана Деббича, скакавшего бок о бок с рыцарем Майсгрейвом по опасным дорогам Англии.

Анна видела, как Филип бросил стражнику монету, как неторопливо сел в седло, и у нее сжалось сердце. Он еще слишком слаб, но спешит уехать, чтобы не оказаться свидетелем ее бракосочетания. Ох, как она пыталась заставить себя уверовать, что готова соединить свою судьбу с Эдуардом Уэльским! Теперь-то она понимала, что ею двигали лишь уязвленная гордость да чувство дочернего долга. Что делать, если сердце ее без остатка отдано этому одинокому всаднику на высоком сером в яблоках коне, который мерной рысью движется через мост? Анна всхлипнула. Она не могла оторвать глаз от его плавно покачивающихся плеч, от сверкающего на солнце шлема. Воспоминания захлестнули ее. Давным-давно незнакомый рыцарь с кудрями до плеч ласково потрепал ее по щеке в покоях епископа Йоркского… Именно с этого момента что-то случилось в ее душе, она поняла, что значит оказаться под его покровительством. И вот все это минуло. Так зачем же она неслась следом? Почему теперь не бросится к нему, не скажет прощальных слов, не припадет, замирая, к его груди?

– Оглянись! – шептала Анна. – Оглянись, и я все брошу и последую за тобой. Если будет так, значит, я нужна тебе, значит, мы еще будем счастливы, несмотря ни на что!

Безумные, слепые слова! Ее рассудок, отчаянно споря с сердцем, твердил, что она погубит и себя, и Филипа, но сердце не хотело отказаться от надежды. Анна словно наяву слышала собственный голос, повторяющий: «У нас ведь есть любовь, Фил. Это могучая сила, и она нам поможет».

Дорога, круто изгибаясь, исчезала в зарослях. Филип продолжал путь. Анна сжала поводья в кулаке и рванула так, что конь вскинул голову и попятился. Но она не заметила этого. Рыцарь достиг опушки и на мгновение замешкался. Анна едва не вонзила шпоры в бока скакуна. Оглянись!

Майсгрейв снова тронул Кумира и спустя минуту скрылся среди стволов дубравы. Все было кончено. Надежда погасла. Упав на холку коня, Анна разрыдалась, как осиротевшее дитя.

Она плакала, не видя ничего вокруг, и, лишь когда рядом раздались топот копыт и бряцание железа, заставила себя смахнуть слезы и выпрямиться. Несколько королевских гвардейцев на взмыленных лошадях окружили ее. Один из них с недоумением заглянул в опухшее от слез лицо девушки и сказал:

– Мы давно скачем за вами, сударыня. Граф Уорвик приказал догнать вас и вернуть в Венсен.

Анна бессильно кивнула, машинально поправила плащ и пригладила растрепавшиеся волосы. Потом на мгновение замерла, глядя туда, где скрылся рыцарь.

«Так куда же я рвалась? Ведь уже ничего нельзя было изменить. И на что было надеяться? У нас разные судьбы, и как с этим спорить…»

Перед нею пронесся образ Джудит Селден, и острая тоска о невозможности чуда в ее жизни пронзила ей грудь. Причудливый поворот ее судьбы остался позади, все вернулось на круги своя.

Анна бросила небрежный взгляд на почтительно поджидавших ее всадников и, гордо откинув голову, поскакала назад. Сейчас она думала только о предстоящем венчании с Эдуардом Уэльским и о том, что сделает все, чтобы полюбить этого человека и стать ему доброй супругой.

Этой зимой ей исполнилось пятнадцать, но в эпоху, когда в двадцать пять лет человек достигал зрелости, Анна могла считаться взрослой женщиной. Ее яркие глаза имели куда более серьезное и умудренное выражение, чем у большинства ее сверстниц, и о будущем она думала трезво и холодно. Прошлое мертво, и о нем не стоит вспоминать. Она ехала легкой рысью, и ветер сушил следы слез на ее щеках…

Примечания

1

Лолларды– участники крестьянского движения, принявшего антикатолический характер. Подвергались жестоким гонениям как еретики.

2

И тому подобном (лат.).

3

Донжон – главная, обитаемая башня в замке, стоявшая обычно несколько в стороне от основных построек, возвышаясь над ними.

4

Лев – одно из геральдических изображений в английском гербе.

5

Месяц и Звезда – геральдический символ шотландского воинства.

6

Ничтожное средство (лат.).

7

Прежде всего (лат.).

8

В то время основной партнер Англии в торговле шерстью.

9

Иммигрантские торгово-ростовщические сообщества, выходцы из Италии.

10

Во-первых (лат.).

11

Во-вторых (лат.).

12

Площадь близ Лондона, где совершались публичные казни.

13

Столь драгоценную голову (лат.).

14

В настоящее время (лат.).

15

Поистине так (лат.).

16

Частное лицо (лат.).

17

Справедливый и твердый в испытании (лат.).

18

Выскочка (лат.).

19

В гербе Уорвика были медведь и суковатая палка.

20

Конец венчает дело (лат.).

21

Иоанн Безземельный, король Англии (1199–1216), своей политикой вызвал недовольство всех слоев общества. Против него выступили бароны, к которым присоединились духовенство, рыцарство, горожане, крестьянство. Король вынужден был сдаться и по приказу восставших подписать Великую хартию вольностей – первую конституцию феодальной монархии. Эдуард II, король Англии (1307–1327), был свергнут с престола в результате восстания, во главе которого стояли его жена Изабелла Французская и лорд Мортимер. Был заточен и убит в замке Беркли.

22

В путь! (лат.).

23

Благословляю вас, благословляю вас! (лат.)

24

Для примера (лат.).

25

Довольствуюсь малым (лат.).

26

Изменчива и строптива (лат.).

27

Генрих II Плантагенет (1154–1189) – английский король. Приказал убить архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, что вызвало осуждение общественного мнения, а папа римский пригрозил королю отлучением от церкви. Генриху пришлось принести публичное покаяние у гроба Бекета и подвергнуться бичеванию.

28

Злого умысла (лат.).

29

Без промедления (лат.).

30

Подобно тому, как цветок расцветает в садах за оградой (лат.).

31

На гербе Йорков было изображено восходящее солнце.

32

Как дым (лат.).

33

Непременно! (лат.).

34

Приветствую во имя Божье (лат.).

35

Приветствую и вас (лат.).

36

Без свидетелей (лат.).

37

Брат короля (лат.).

38

По долгу (лат.).

39

Да ниспошлет Господь благословение вашей милости (лат.).

40

Во веки веков (лат.).

41

Каюсь (лат.).

42

Титулование мальчика из благородной семьи.

43

Элеонора Невиль – жена лорда Стенли, придворная дама королевы Элизабет.

44

Что означает сие? (лат.).

45

Йомен – независимый землевладелец в средневековой Англии.

46

Даруй вечный покой, Господи. И да воссияет вечный свет (лат.).

47

Куртина – участок укрепленной стены между двумя замковыми башнями.

48

Барбакан – выдвинутое вперед сооружение для защиты крепостной стены или подъемного моста.

49

Эннан – высокий головной убор знатной дамы. Имел конусообразную, округлую, раздвоенную посредине форму. Был широко распространен в XV в.

50

До середины дней своих (лат.).

51

Уменьшительное от имени Анна.

52

Лимбурги – французские художники-миниатюристы начала XV в.

53

Манор – феодальная наследственная вотчина в средневековой Англии.

54

Дормез – большая дорожная карета.

55

Примас – почетный титул главнейших епископов.

56

Во имя отца… сына… святого… (лат.)

57

Мир вам (лат.).

58

Вино первоклассное (лат.).

59

Нет ничего превыше истины, и она восторжествует (лат.).

60

Отрицаю (лат.).

61

Вилунд – легендарный кузнец-невидимка англо-скандинавского эпоса; Максим Великий – римский военачальник, в IV в. провозгласивший себя императором Британии; Мерлин – волшебник и мудрец, персонаж легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола.

62

Джон Гонт – третий сын английского короля Эдуарда III Плантагенета.

63

Все святые, молитесь за меня, грешного (лат.).

64

Не вводи во искушение. Изыди, сатана! (лат.)

65

Ладно (лат.).

66

Время никого не ждет (лат.).

67

Разреши узы виновным, дай свет слепым… (лат.)

68

Уменьшительное от Оливер.

69

Анже – столица провинции и графства Анжу во Франции.

70

Изабелла Лотарингская – мать английской королевы Маргариты Анжуйской, супруга герцога Рене Анжуйского, титулярного короля Иерусалима, Неаполя и Сицилии.

71

Лэ – жанр средневековой куртуазной поэзии, обычно небольшая стихотворная новелла, излагающая какое-нибудь предание или происшествие.

72

Вильгельм Завоеватель – нормандский герцог. Основываясь на завещании последнего англосаксонского короля Эдуарда Исповедника, он в 1066 г. высадился в Англии и, разгромив силы англосаксов, основал новую династию.

73

Ательстан – англосаксонский король (X в.).

74

Уйми слезы (лат.).

75

С вами Господь! (лат.)

76

Праздность – мать порока (лат.).

77

Молчи и надейся. Аминь (лат.).

78

Праздность – мать порока! (лат.)

79

Мистерии – сценические, обычно стихотворные действа на библейские сюжеты, разыгрывавшиеся в праздничные дни на площадях.

80

Альбигойцы – религиозное течение на юге Франции и севере Италии в XI–XIII вв., признанное ортодоксальным католицизмом зловредной ересью. В среде альбигойцев высокое развитие получили науки и искусства, в частности поэзия.

81

Толбот, Джон, граф Шрусбери (ок. 1388–1453), английский полководец, участник Столетней войны.

82

Франциск II, герцог Бретонский (1458–1488) – политический соперник Людовика XI, неоднократно выступавший против него в союзе с другими крупными феодалами.

83

Кампобассо, Никола – итальянский кондотьер XV в., служивший Карлу Смелому. В разгар битвы со швейцарцами у Нанси (1477) покинул Карла, что привело к поражению его войск и гибели самого герцога.

84

С порога (лат.).

85

Меровинги – династия франкских королей (ок. V в. – 751 г.).

86

Тристан Отшельник, или Луи Тристан (нач. XV в. – 1477) – начальник королевской полиции, доверенное лицо короля Людовика XI.

87

Так было суждено (лат.).

88

Эту кару я несу за свою глупость (лат.).

89

Каждому свое (лат.).

90

Луи Люксембургский, граф де Сен-Поль – в 1465 г. пожалован званием коннетабля, но продолжал тайно интриговать против Людовика XI, пока не был осужден парижским парламентом и казнен в 1475 г.

91

Божий суд – в средние века для разрешения спорных вопросов нередко прибегали к различным испытаниям, в том числе и к поединкам, в которых оправданным считался тот, кто побеждал.

92

Согласно обычаю (лат.).

Content

Симона Вилар
Обрученная с розой

Увертюра

1. Рыцарский турнир

2. Королева вспоминает

3. Братья

4. Сватовство

5. Досточтимый Ингильрам

6. Епископ принимает решение

7. Рыцарь у камина

8. Поздним вечером

9. В путь

10. Неизвестный всадник

11. Нападение

12. Ревность

13. Пожар

14. Дорога

15. Фарнем

16. Схватка на болоте

17. Уорвикшир

18. Дама в белом

19. Ричард Глостер

20. Побег

21. Арденский лес

22. Саймон Селден

23. Замок Счастья

24. Лондон

25. Дорога на Грэйс-Таррок

26. В море

27. Хижина в ландах

28. Бордо

29. Весна

30. Париж

31. Свадьба сестры короля

32. Граф Уорвик

33. Схватка

34. Охота в Венсенском лесу

Примечания