Симона Вилар

Тяжесть венца

1

Этот февраль походил на начало весны. В один из дней, словно по волшебству, улеглись бесконечные, непрекращающиеся по полгода ветры Йоркшира, выглянуло солнце и пригрело так, что вскоре сошел снег и лесистые взгорья Литтондейла зазеленели, а пастухи погнали на дальние пастбища овец. Первые цветы запестрели на склонах, порой долетали нежное блеяние ягнят да тонкая песня дрозда.

Однако вода в ручье у подножия склона, на котором белели старые стены монастыря Сент-Мартин ле Гран, все еще оставалась ледяной, и, когда две женщины, что полоскали белье на деревянных мостках, сложили его в тележку, руки у них так ломило, что несколько минут они усиленно растирали их овечьим салом, чтобы кожа не растрескалась до крови.

Одна из двух прачек, полная и румяная, была в черном одеянии монахинь-бенедиктинок, с длинным покрывалом поверх светлого наплечника. Другая, повыше и хрупкая, как подросток, носила темно-коричневый грубый наряд послушницы, перетянутый в талии плетеным ремешком. На голове ее было черное траурное покрывало, плотно охватывающее лицо со сливочно-матовой кожей и удлиненными изумрудно-зелеными, прозрачными, словно виноградины, глазами.

Монахиня украдкой поглядывала на свою спутницу. Та смотрела на противоположный склон, где среди нежной травы сквозь тонкий слой дерна проступали каменистые осыпи, увенчанные скальными обломками. В солнечных лучах они отливали синим и серым. Оттуда долетало пение птиц, и там же, среди камней, бегали и играли несколько ребятишек. Огромный серый пес заливался лаем, гулким эхом разлетавшимся по долине. Он прыгал среди детей, пытаясь отобрать у них большой клубок шерсти, которым они перебрасывались.

Наблюдавшая за ними послушница улыбнулась. Ее нежное лицо под траурной повязкой тотчас приобрело удивительное очарование. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, ослепительно сверкнул ровный ряд белых, как жемчуг, зубов. Монахиня так и застыла, ухватившись за край тележки. Улыбка ее спутницы излучала тепло и доброту. Зеленые глаза лучились, словно августовские звезды. А ведь было время, когда в монастыре Сент-Мартин ле Гран считали, что эта женщина навсегда забыла, что такое улыбка.

– Идемте, леди Анна.

Они принялись толкать вверх по склону тележку, полную мокрого белья. Ее колеса, вырубленные из цельного дерева, жалобно скрипели и то и дело застревали среди плоских камней.

– Не понимаю, – вдруг сказала та, которую звали леди Анна, с трудом переводя дыхание. – Не понимаю, зачем нужно тащить все это наверх, на монастырский двор. Вы ведь согласны, сестра Агата, что если бы мы развесили простыни прямо на берегу ручья, то, обдуваемые ветерком, они просушились бы гораздо быстрей, чем в закоулках между стен.

Толстая монахиня, отдуваясь, продолжала толкать тележку.

– Наказ матушки Евлалии. Вот если бы вы раньше сказали ей это, леди Анна, она бы вас послушала.

Ответа не последовало. Сестра Агата покосилась на свою спутницу. Всем было известно, что настоятельница и слова не смеет сказать наперекор этой прекрасной даме, которая, хоть и носит грубую одежду послушницы, но пользуется покровительством самого герцога Глостера. Впрочем, леди Анна почти никогда не пользуется этой своей властью. Странная дама, более чем странная! Сестра Агата, хоть и знала мирскую жизнь глубже других сестер, поскольку приняла постриг, когда ей едва исполнилось двадцать, тем не менее таких, как эта леди, ни разу не видывала.

Они почти уже достигли стены. Главный вход в обитель находился с другой стороны, у дороги, а к ручью вела маленькая калитка, в которую приходилось протискиваться, сгибаясь едва ли не пополам. Теперь леди Анна шла первой, волоча за собой тележку, да, видно, утомленная подъемом, не рассчитала и крепко ударилась головой о низкий каменный свод. Охнув, она отступила назад и едва не села в тележку с бельем.

Толстая сестра Агата хрюкнула, щеки ее раздулись от едва сдерживаемого смеха, но уже через миг она залилась хохотом, хватаясь за бока и раскачиваясь.

Анна недоуменно уставилась на монахиню. На глаза ее даже слезы навернулись от боли. Однако на круглом красном лице сестры Агаты было написано такое простодушное веселье, а громкий, чуть визгливый смех был столь заразителен, что Анна тоже поневоле засмеялась. Сначала негромко, все еще сдерживая слезы, а потом уже от всей души, привалившись спиной к стене, откидывая назад голову и сверкая влажным жемчугом зубов.

Сестра Агата внезапно умолкла и, все еще тяжело дыша, смотрела на хохочущую перед нею леди. Та же под серьезным взглядом монахини буквально покатывалась от хохота, совсем как девчонка. Ей едва удалось вымолвить сквозь смех:

– Святые угодники! Преподобная сестра, я и не знала, что вас может так развеселить чужое горе!

У нее был слегка хрипловатый грудной смех. И это тоже было удивительно, потому что сестра Агата никогда раньше не слышала, как эта женщина смеется. Да она никогда раньше и не смеялась.

– Вы разве не помните, миледи, как год назад, когда вы точно так же помогали мне полоскать простыни, вы на этом самом месте обзавелись шишкой на лбу?

На лице у толстой монахини было довольно странное выражение. Анна перестала смеяться.

– Нет, не помню, – тихо сказала она. – Я вообще ничего не помню из того, что было со мною год назад.

Они молча вкатили тележку во двор и, не произнося ни слова, стали развешивать простыни на протянутых вдоль задних стен веревках. Сюда из-за крыш монастырских опочивален попадало немного солнца. Уже отслужили sext[1], и вокруг стояла благоговейная тишина. Монахини-бенедиктинки хлопотали по хозяйству. Оставив сестру Агату, Анна прошла на главный двор, где перед статуей святого Мартина озабоченно ворковали голуби. Каменная стена монастыря упиралась в сложенную из местного серого камня церковь. Храм возвышался над другими постройками и имел два этажа, увенчанных ажурной деревянной башенкой с западной стороны. Вокруг всего двора тянулась крытая галерея, кровлю которой поддерживали ажурные резные колонны. Нигде ни души: настоятельница, мать Евлалия, которая всегда так робко-предупредительна с Анной, очень сурова к остальным сестрам. Бенедиктинки, называемые также сестрами Святого Причастия, в свободное время должны особенно строго соблюдать целомудренное молчание. И если откуда-то доносились голоса или сестры вступали в беседу за работой, мать Евлалия отправлялась прямиком туда, сурово повторяя снова и снова слова из устава святого Бенедикта:

– В Писании сказано: «Во многоглаголании не убережешься от греха!»

Сама матушка отнюдь не слыла болтуньей. Может, в этом были повинны и ее недостатки – у настоятельницы были волчья пасть и заячья губа, и, когда мать Евлалия роняла словечко, звук выходил не из самых музыкальных, а губа безобразно раздваивалась. Дочь одного из знатнейших северных семейств, она вряд ли бы где еще смогла достичь положения настоятельницы, если не в этом отдаленном краю Литтондейла, в стороне от замков и дорог, среди болотистых низин и нагорий старых Пеннин.

Анна огляделась. Вокруг царит покой. Светит необычно яркое для февраля солнце. Звенит синица. Разомлев от тепла, топчутся и воркуют голуби. В открытое окошко видны склоненные головы монахинь в ткацкой. В хлеву блеет коза. Кривобокая сестра Геновева, спрятав руки в широкие рукава сутаны, словно тень, прошмыгнула в часовню. Отправилась подливать масло в лампады.

Анна вышла через открытые ворота из стен обители. Возможно, солнце и по-весеннему теплый день были виной тому, что ей вдруг нестерпимо захотелось побродить по округе. Над аркой ворот возвышалась деревянная статуя Девы Марии, потемневшая и растрескавшаяся от времени, покрытая потеками сырости. Анна благоговейно перекрестилась, глядя на нее, потом повернулась и направилась прочь. Здесь, в обители святого Мартина, она могла делать все, что ей заблагорассудится. Эта свобода несколько угнетала ее прежде, потому что душа ее жаждала строгости и лишений; со временем Анна предполагала принять здесь постриг, но испуганное преклонение настоятельницы перед нею сводило на нет все ее попытки выказывать смирение. Раньше она этого не замечала, впрочем, раньше она вообще ничего не замечала…

Анна спустилась по каменистой дороге в долину. Здесь, блестя на солнце, торопливо бежал ручей. Солнце пригревало, но все еще веяло промозглой сыростью. Анну это не пугало. Одежда послушницы из толстой грубой шерсти была достаточно теплой, деревянные башмаки защищали от влаги ступни. Раньше Анна и шагу ступить в такой обуви не умела. Сама не заметила, как привыкла.

Она видела селение в долине. Дома из серого шиферного камня были покрыты тростником. Возле самой деревни на ручье стояла плотина, здесь глухо шумели лопасти колеса водяной мельницы. В ограде были сложены мешки с зерном, раздавался ровный гул жерновов. Анна знала, что мельница принадлежит монастырю и приносит неплохой доход, ибо другой нет во всей округе вплоть до Грассингтонского моста. Но туда добираться добрых восемь миль, и посему местные крестьяне предпочитали платить за помол бенедиктинкам Сент-Мартина.

Спустившись с откоса, тропинка вилась теперь совсем недалеко от селения. Легкий ветерок доносил запах овчарни и кисловатого торфяного дымка. В тишине отчетливо разносилось монотонное постукивание по металлу – трудился кузнец. Слышалось неторопливое поскрипывание колодезного ворота, который вращал низкорослый черный ослик.

Заливистое ржание лошади привлекло внимание Анны. Из болотистой низины к селению легкой рысью приближался всадник. Его кольчуга тускло мерцала при свете солнца. Кажется, он заметил Анну и, заслонясь от солнца, стал смотреть, как она бесцельно бродит у воды. Анна повернулась и пошла прочь. Сама не зная почему, она недолюбливала этого начальника отряда стражи. Когда-то он служил в Нейуорте, но совсем недолго. Потом переметнулся к Глостеру. Обычное дело: наемник часто меняет господина. Однако Анна почему-то стремилась избегать общества этого Джона Дайтона. Мать же Евлалия была только рада тому, что в селении расположились люди герцога. После того как произошел набег с гор и лихие люди угнали несколько принадлежавших монастырю коров, она постоянно испытывала беспокойство, а вооруженные люди наместника Севера возвращали ей уверенность в завтрашнем дне. К тому же Болтонское аббатство, приходу которого принадлежал и Сент-Мартин ле Гран, уж слишком далеко, а аббата более остального волнует, как бы поисправнее получить с сестер-бенедиктинок оговоренное количество шерсти и льна, а вовсе не их безопасность.

Анна обогнула выступ монастырской стены, миновала мостки, где они с сестрой Агатой полоскали белье, и, поднявшись по каменистому склону, оказалась на своем излюбленном месте у ручья. Здесь лежал ствол старого бука, поваленного бурей, его вывороченные корни нависали над водой. Анна любила проводить время здесь, склоняясь над вышиванием или книгой, а порой просто наблюдая, как в водоворотах ручья гибкими тенями мелькает форель. Сейчас она снова глядела на противоположный склон, где среди других крестьянских детей мелькала фигурка ее дочери Кэтрин. Девочка все чаще убегала от матери, и не в силах Анны было удержать ее подле себя. Счастье еще, что прошел тот страх, который мучил ее в первое время настолько, что она вообще не отпускала девочку от себя. Да и теперь, если Кэтрин задерживалась в долине и не являлась к трапезе в монастырь, Анна начинала испытывать тягостное беспокойство. Детей в селении было немного, и далеко они не забредали. Вот и сейчас Кэтрин и ее маленькие приятели, устав дразнить пса, собрались в кружок и что-то разглядывали на земле. Потом веселой стайкой потянулись в сторону зарослей ольхи и тонкоствольных берез. Кэтрин, ведя пса за ошейник, шла одной из последних. Анна проследила за ней взглядом.

Ее дочь, несмотря на живой характер, никогда не была заводилой, как сама она в детстве. Наоборот, Кэтрин была ранима и часто терпела обиды от своих приятелей, которые обращались с девочкой из монастыря, как с равной, и лишь посмеивались, когда она принималась доказывать, что она дочь благородного рыцаря. Кэтрин жаловалась матери, но Анне нечем было ее успокоить. Растрепанная, в темном, напоминающем сутану платьице, немного великоватом и с уже обтрепавшимся подолом, ее дочь ничем не отличалась от сельских ребятишек. Анна сама была такой в детстве, и ей тоже не верили, что она дочь могущественного графа. Впрочем, это вовсе не мешало ей командовать целой ватагой детворы, и она всегда оставалась признанным вождем, хотя бывало и так, что ей приходилось кулаками доказывать свое превосходство.

Кэтрин была слабее. Она огорчалась, когда ей не верили, и сразу бросалась искать утешения у матери. О, эта беспокойная и шумливая Кэт Майсгрейв! Монахини в обители, лишенные радости материнства, просто обожали ее. Она была их баловнем, их бедной сироткой. Особенно в ту пору, когда ее мать, казалось, не замечала ее, пребывая в мрачном забытьи. Монахини пытались защитить Кэт от ее буйных приятелей, и даже толстощекая сестра Агата, не боясь уронить свое достоинство, порой с хворостиной гонялась за малолетними разбойниками. Но дети этого дикого края не признавали над собой ничьей власти, кроме монастыря, и, если Кэтрин важничала и искала защиты у святых сестер, они попросту изгоняли ее на время из своего сообщества. Поскучав день-другой в стенах монастыря, Кэтрин первая шла на мировую.

Анна вздохнула. Она сама не заметила, как вышло, что дочь отдалилась от нее. Всему виной, конечно, то оцепенение, в которое она впала, в одночасье лишившись и мужа, и сына. Она всей душой тянулась к дочери, словно ища в ней опору, но ее несчастье было слишком велико, чтобы взваливать его на хрупкие детские плечи. Кэтрин бежала от горя матери, ей хотелось, чтобы ее любили, забавляли, ласкали. Ей хотелось радоваться тому миру, в котором она жила.

Над головой Анны с писком пролетела болотная ржанка. Ветер шевелил на каменистых россыпях побуревшие прошлогодние листья папоротников. Из расщелин уже пробивались первые цветы, начинали зеленеть побеги цепкой куманики, что, как вуалью, окутывала камни. Шумел ручей, земля пахла сыростью и горечью мха. Удивительный февраль! Анна смотрела вокруг с изумлением. Мир был прекрасен, но пережить такое горе и однажды встать с ощущением, что жизнь продолжается, что можно радоваться этой жизни, казалось невероятным. Неужели она еще сможет жить?..

«У меня есть дочь, – думала Анна. – Я не одна. И я хочу, чтобы девочка не одичала в глуши. И лишь после этого… Тогда я посвящу себя Богу. И тебе, мой Филип…»

Возвращение в мир пугало Анну. Эта захолустная обитель стала ее домом. Здесь она боролась со своим горем, здесь обрела покой, после того как полтора года назад ее, почти бесчувственную, привез сюда брат короля горбун Ричард Глостер. Ей было все равно, что с нею происходит. Она ощутила это еще тогда, когда исчезли вдали старые башни Нейуорта. Анне было безразлично, куда ехать, главное, что с ней была Кэтрин – все, что оставила ей судьба.

И тем не менее, когда на второй день пути они остановились в каком-то неизвестном ей замке, Анна спросила у Глостера голосом, который ей самой показался незнакомым:

– Куда мы едем, милорд? Моя дочь утомлена столь долгими переходами.

Кажется, Ричард рассмеялся.

– Что вы, кузина! Ваша девочка в восторге от путешествия. Мы проследуем в удаленное от людских глаз место, где вы сможете отдохнуть телом и душой. Я имею в виду монастырь Сент-Мартин ле Гран.

Анна прищурилась, припоминая.

– Сент-Мартин ле Гран? Это в Лондоне, если я не ошибаюсь?

– У вас отличная память, леди Анна. Но везти вас в Лондон было бы совершенным безумием. Нет, это маленький монастырь, тезка знаменитой лондонской обители. Там вас никто не побеспокоит.

Анне все это было безразлично. Ей хотелось покоя, а вовсе не долгой скачки с чужими для нее людьми. Чужими, как и весь обступивший ее мир. Даже давний враг Ричард Глостер казался ей незнакомым. Он был добр и внимателен к ней. Неужели она никогда не знала его? Да и был ли он в действительности ее врагом? Ей не хотелось рассуждать об этом. Остаться одной – вот все, что было ей необходимо. Молитва и покой лучше всего врачуют душу.

Так она оказалась в этих безлюдных местах, где, казалось, жизнь остановилась давным-давно и лишь благовест с колокольни старого монастыря святого Мартина, построенного еще во времена первых крестовых походов, нарушал безмолвие холмов. Вокруг простирались пологие склоны Пеннинских гор, где среди известняковых россыпей произрастал хрупкий лиловый вереск, пригодный в пищу лишь овцам да диким оленям, а в низинах отблескивали черными зеркалами воды болот, перемежающихся с изумрудно-зелеными лужайками, готовыми поглотить неосторожного путника. Эти обширные топкие долины отрезали монастырь Сент-Мартин ле Гран от всего остального мира, и не многим были известны тропы в это лежащее поодаль от дорог место. Здесь Анна Невиль смогла наконец безраздельно отдаться своей тоске.

Сент-Мартин ле Гран был небольшой обителью – дюжина стареющих монахинь да две послушницы из ближнего селения, исполняющие, по сути дела, обязанности служанок, ибо в бенедиктинские монастыри по-прежнему продолжали принимать лишь людей, принадлежащих к дворянскому сословию. Незатронутый бурными событиями войны Алой и Белой Роз, монастырь был поистине тихой обителью, и жизнь его обитательниц протекала в покое и мире, молитвах и постах, так что самыми большими несчастьями казались угнанные грабителями коровы либо тихая кончина одной из сестер, а выдающимися событиями, о которых долго потом говорили, – редкие наезды настоятеля Болтонского аббатства, исповедовавшего сестер и служившего мессу. Не было случая, чтобы святой отец не прихватил чего-либо из беззащитной обители сестер-бенедиктинок: то ему приходился по вкусу вышитый алтарный покров, то старинная дарохранительница, то кованая каминная решетка, вся изукрашенная железными цветами. Аббаты из Болтона всегда отличались поразительной жадностью – но монахини зависели от них и покорно отдавали последнее. Когда же шумная сестра Агата однажды осмелилась высказать свое возмущение, мать Евлалия напомнила, что «всякий смиряющийся да возвысится», и заставила непокорную всю ночь простоять на коленях в часовне, моля святого Мартина и Божью Матерь простить ее гордыню.

И вот в монастыре появилась эта женщина с ребенком, в сопровождении самого брата короля, великого наместника Севера Англии Ричарда Глостера. Герцог без колебаний вступил под своды обители, о чем ранее сестры-бенедиктинки и подумать бы устрашились, однако перечить ему не ста-ли. К тому же мать Евлалия, хоть и блюла посты и службы, была светской дамой и получила огромное удовольствие от трапезы и беседы с герцогом и его спутницей. Правда, леди Анна не принимала в ней участия и вскоре покинула застолье, удалившись в часовню.

Несмотря на устав святого Бенедикта и требование соблюдать молчание, сестры не могли отказать себе в удовольствии посудачить на счет вновь прибывшей, едва мать-настоятельница удалилась к себе. Все они были уже в преклонном возрасте, самой молодой, сестре Агате, было за тридцать, но уединение и посты не избавили их от любопытства. Таинственная протеже герцога Глостера вызывала жгучий интерес, более того – страх. Она прибыла из тех краев, где все погрязло в грехах, где на каждом шагу льется кровь, где сам Лукавый бродит среди христиан, ловя заблудшие души. Стоит только взглянуть на эту леди – а то, что она леди, они почувствовали сразу, – чтобы понять, что она познала ад уже здесь, в этой скорбной юдоли. И смиренные сестры, хоть и были полны участия и доброты, сторонились ее, ибо она пережила то, чего они были лишены и боялись. Она познала мир, и мир обратил ее в призрак без чувств и желаний.

Никогда еще монахиням Сент-Мартин ле Гран не приходилось видеть такой душераздирающей скорби, такого безысходного отчаяния. Бледная, безразличная ко всему, даже к своему дитяти, Анна была словно слепая. Естественно, девочка тянулась к монахиням, которые наперебой старались угостить ее незатейливыми лакомствами из монастырской кладовой, расчесать ей волосы, рассказать сказку. От Кэтрин сестры узнали, что прежде все они жили в замке в Пограничье, что на них напали шотландцы, ее отец и маленький брат погибли, а их с матерью увез добрый герцог Ричард.

В том, что герцог покровительствовал леди Анне Майсгрейв, было благо для монастыря. В лице Ричарда Глостера сестры разом получили защиту и от Болтонского аббатства, и от бродячих искателей легкой наживы. Леди Анна жила как мирянка в обители, хотя и носила одежду послушницы и почти не поднималась с колен у алтаря. Там она проводила большую часть своего времени. Лишь изредка ее навещал сам наместник Севера, и она покорно сносила его визиты. В остальном ее жизнь в обители отличалась от монашеской лишь тем, что леди Анна имела отдельное помещение, как и мать Евлалия. Ее дни проходили в посте и молитве, в ночных бдениях, спала она на грубых простынях и соломе, носила власяницу, подвергала себя бичеванию. Послушание, воздержание во всем, молчание. Если бы монахини не слышали, как порой она разговаривает с дочерью, они бы решили, что леди Анна – немая.

Сейчас, сидя у воды и подставляя лицо солнцу, Анна пыталась вспомнить то время. Это было как страшный сон. Она помнила лишь, что ночами подолгу не спала, и если не молилась о муже и сыне, то лежала, вспоминая свою жизнь с Филипом Майсгрейвом начиная с того дня, когда она, одетая мальчишкой, смеясь вошла в покои епископа Йоркского и увидела синие внимательные глаза незнакомого рыцаря, до того момента, когда она в последний раз прижалась к его остывшим губам и тяжелая крышка гроба скрыла его от нее навсегда. Она часто плакала в темноте, а позднее ее стали посещать кошмары. Она кричала и металась на своем ложе, маленькая Кэтрин просыпалась и испуганно плакала. Прибегала мать Евлалия. Ее келья находилась рядом, а спала она на удивление чутко.

– В чем дело, дитя мое? Что тебя мучает?

Анна дрожала, как в лихорадке.

– Я не могу найти его тела, матушка! О Боже! Я брожу с Филипом среди руин Нейуорта и ищу тело своего сына. Вокруг кровь, грязь, смрад. Копошатся на земле отрубленные конечности, поднимают головы трупы. Филип смотрит на меня насмешливо, а я вся трясусь. Пресвятая Дева! Я ищу это крохотное тельце, которое было изувечено взрывом. Мой мальчик! Рядом с отцом покоится лишь шлем, что был на нем в последний час, останки же смешались с плотью тех, кто штурмовал замок, и не в человеческих силах было отыскать его!

Анна рыдала. Мать Евлалия прижимала к груди ее голову, утешала. Слова ее звучали глухо, безобразная раздвоенная губа топорщилась.

– Плачь, дитя мое, плачь. Слезы – благодать Божия. И уповай только на Него. Ибо учит Он нас: призови Меня в день скорби, и Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня.

Когда сестры-монахини после ночного богослужения возвращались в общую опочивальню, Анна оставалась стоять на коленях, не отрывая взгляда от тонкой свечи, что теплилась перед реликварием из чеканного серебра со святыми дарами внутри. Сжав на груди руки, она трепетно повторяла:

– Слава и хвала тебе, Мария Присноблаженная. Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего – Иисус, проливший кровь свою за грехи наши… Пресвятая Дева! Будь заступницей Филипу, ибо все, что ни делал он, он делал ради меня. Господь всемилостивый, будь добр к мужу моему и сыну, невинному и не познавшему еще греха!..

Часто, когда Анна возвращалась в свою келью, она находила ее пустой. Кэтрин убегала в общую опочивальню к добрым монахиням. Она боялась тяжких страданий матери, она уставала и мерзла в одиночестве, когда Анна проводила ночные часы в холодной церкви.

Порой Анна замирала, прижав к себе свое единственное сокровище – дочь Филипа, сестру Дэвида. Ей хотелось соединиться, слиться в одно целое со своей крошкой. Но Кэтрин раздражали эти молчаливые объятия матери. Она начинала ерзать, вырывалась и в конце концов убегала либо на кухню, смотреть, как сестра Геновева печет пирог, либо на стены обители, откуда с завистью наблюдала, как деревенские ребятишки шумной гурьбою рвут плющ и остролист для рождественских украшений. Девочка отчаянно томилась в заточении. Привыкнув к жизни в шумном замке, где она была маленькой госпожой и все счастливы были поиграть с нею, она испытывала глубокое разочарование оттого, что это чудесное путешествие завершилось столь печально. Порой она просила мать вернуться в Нейуорт, но леди Анна всякий раз при одном упоминании о замке заливалась слезами. Когда в Сент-Мартин наведывался герцог Глостер, она просила и его, чтобы он увез ее отсюда. Сэр Ричард в ответ мягко улыбался.

– Ты хочешь оставить маму совсем одну?

И когда Кэтрин начинала отчаянно мотать головой, он прибавлял:

– Будь умницей, Кэт. Ты должна быть поласковее с матерью и пореже напоминать ей о Гнезде Орла. И тогда однажды я возьму тебя с собой в Йорк или в Ноттингем, где по озерам плавают белые лебеди, и ты будешь кататься на белом как снег пони, которого я тебе подарю. Все мальчики и девочки захотят с тобой играть, и это потому, что ты станешь принцессой.

Герцог уезжал, а ее по-прежнему продолжали держать взаперти. Кэтрин снова скучала и преследовала мать Евлалию просьбами отпустить ее в селение. В конце концов настоятельница сама обратилась к леди Анне, но та пришла в неописуемый ужас. Больше всего на свете Анна боялась, что с ее крошкой что-нибудь случится. Именно поэтому ей казалось необходимым держать Кэт подле себя, за толстыми стенами, где ей ничего не угрожает.

В день Богоявления, когда окрестные крестьяне сошлись в монастырскую церковь на праздничную службу, Кэтрин была чрезвычайно оживлена и без устали болтала о чем-то в притворе церкви с деревенским мальчишкой. Однако во время трапезы вдруг стала подозрительно смирной, отказалась от праздничного пирога и необычайно рано ушла спать в общую опочивальню, куда в последнее время окончательно перебралась.

Ближе к вечерней молитве Анну разыскала перепуганная сестра Агата, сообщив, что у девочки жар, лицо ее опухло и покрылось сыпью и она никого не узнает.

Как ни странно, именно это новое горе словно бы пробудило Анну.

Осмотрев дочь, она повернулась к перепуганным монахиням и начала властно и твердо отдавать приказания, будто госпожа в собственном замке. Сестры засуетились, забегали, и даже не терпевшая посягательств на свою власть мать-настоятельница покорно отправилась выполнять ее распоряжения.

Монахини-бенедиктинки, согласно уставу, обязаны были заниматься врачеванием, поэтому в кладовых монастыря нашлось достаточно лечебных трав и снадобий. Сестры удивились, что Анна оказалась столь сведущей в медицине, но еще в большее изумление их привели та твердость и сила духа, что обнаружились в этой, казалось бы, совершенно сломленной женщине.

Как оказалось, в приходе эта болезнь уже расползлась довольно широко, и леди Анна, бодрствовавшая у изголовья дочери двое суток, пока у нее не начал спадать жар и не исчезла сыпь, тотчас отправилась в селение и принялась врачевать детей из долины.

Тогда-то она и узнала, что начальником отряда, охранявшего ее, является тот самый Джон Дайтон, который одно время служил в Нейуорте.

– Его светлость герцог Глостер приказал мне оберегать вас, когда я поступил к нему на службу, – глухо проговорил Дайтон в ответ на удивленный вопрос Анны Невиль. – Милорд считает, что вам будет спокойнее, если поблизости окажется человек из Гнезда Орла.

Анна была слишком утомлена, чтобы долго расспрашивать его или размышлять над фактом появления нейуортского ратника здесь. Она вернулась в монастырь и, узнав, что ее дочь с аппетитом поела и теперь спокойно почивает, помолилась и отправилась к себе. Она спала так долго и крепко, что впервые за полгода, проведенные в обители, не вышла ни к полунощной, ни к заутрене, а когда после того, как отзвонили nones[2], спустилась в трапезную, по ее спокойному и, как всегда, бледному лицу никак нельзя было предположить, что она начала возвращаться к жизни.

Первым это понял Ричард Глостер. По дороге в замок Скиптон он порой делал крюк, посещая безлюдный приход Сент-Мартин.

– Вы должны были без промедления послать ко мне гонца, кузина, – сказал он, услышав, что Кэтрин серьезно болела. – Ведь здесь, в селении, стоят мои люди, и вы могли отправить любого из них в Йорк. Я добыл бы лучшего из лекарей.

Анна перебирала крохотные посеребренные четки. Они сидели вдвоем в большом покое для гостей монастыря в странноприимном доме, где всегда останавливался Ричард Глостер. В камине под колпаком тлели куски торфа и пылал сухой утесник. За окном уже вторые сутки без устали падал пушистый снег.

– Я благодарна вам за заботу, ваша светлость, – негромко сказала Анна. – Но Господь смилостивился над моей девочкой еще до того, как мне пришло в голову просить вас о помощи. В закромах Сент-Мартина нашлось все, что было необходимо для ее лечения.

Ричард Глостер коротко взглянул на Анну. Ему на миг показалось, что ее голос приобрел былую твердость, исчезла шелестящая вялость интонации, будто Анна делала над собой усилие, роняя каждое слово.

– Милорд, я встретила здесь, в долине, человека по имени Джон Дайтон. Он сказал, что вы наказали ему охранять меня. От кого? Кому может понадобиться вдова нортумберлендского барона, ищущая покоя в старых стенах уединенной обители?

Теперь Ричард знал, что не ошибается. Неделей раньше Анну ничего не волновало и не интересовало. Она возвращается к жизни, а значит, настала пора действовать.

– Вы забываете, Анна, что вы из рода Невилей, а ваш деверь, герцог Кларенс, владеет вашей долей наследства Делателя Королей на незаконном основании. Мой брат когда-то объявил вас мертвой, дабы завладеть вашими землями. Однако Кларенс знает, что, если обман раскроется, он вынужден будет поделиться с сестрой покойной Изабеллы, чего он не желает всеми силами души. Его люди ищут вас по всей Англии, чтобы сделать правдивыми утверждения своего господина.

Анна пожала плечами.

– Сент-Мартин слишком уединенное место, чтобы кто-то мог заподозрить, что здесь скрывается бывшая принцесса Уэльская. Впрочем, если вы не убеждены в надежности Литтондейла, вы можете отправить меня обратно в Нейуорт. Уж там-то меня Кларенс не отыщет, и я буду дома, вблизи могил дорогих мне людей, под охраной преданных слуг.

Ричард задумчиво покусывал нижнюю губу и не отвечал, и в это мгновение Анне впервые пришло в голову, почему Ричард Глостер так стремился увезти ее из Нейуорта и скрыть в своих владениях. Но она не успела заговорить, ибо герцог заговорил сам:

– Господь свидетель, что обитель святого Мартина для вас сейчас куда предпочтительнее, чем замок на скале в Мидл Марчез. Вы не ведаете о том, как обстоят сейчас дела на границе. Битвы, начавшиеся еще в дни падения Нейуорта, не прекращаются и сейчас, и мои люди, и люди Перси без сна и отдыха стерегут рубежи Пограничья. Особенно ухудшилось положение, когда брат мой Эдуард – да продлят небеса его дни – узнал о тайных сношениях Якова Шотландского с Людовиком Валуа и прекратил выплачивать приданое Сесилии Английской. Одним словом, этот край ныне не походит на землю обетованную, и там вовсе не место для Кэтрин Майсгрейв.

Анна уронила четки. Ее лицо, обрамленное траурным покрывалом, стало еще бледнее.

– Нейуорт когда-то был для меня дороже всей старой доброй Англии. И моя дочь – наследница нейуортских Майсгрейвов. Это ее земли.

– Это так. Кэтрин навсегда останется хозяйкой Нейуорта. Однако она могла бы владеть и землями в Йоркшире, Уорвикшире, Ланкастере и других графствах, и, да позволено мне будет сказать, это может сделать ее куда более счастливой, чем суровая, полная борьбы и опасностей жизнь на краю света.

– Эти земли давно не принадлежат мне.

– Но они могут стать вашими, если вы позволите мне объявить, что вы живы.

В камине с сухим треском вспыхнула вязанка утесника, осветив ясным светом лицо Анны. Ричард заметил, как в ее глазах промелькнуло удивленное выражение.

– Милорд Глостер, не хотите ли вы уверить меня, что до сих пор хранили тайну Анны Майсгрейв?

Ричард едва заметно кивнул.

– Я не хотел тревожить вас раньше времени. Вы слишком скорбели и очень нуждались в Боге. Как мог я потревожить вас? Однако я знал, что dies dolorem minuit[3], и ожидал часа, когда вы придете в себя.

– И вы считаете, что это время настало?

Ричард снова кивнул.

Анна медленно поднялась и подошла к окну, за которым сгущались зимние сумерки.

– Поймите, милорд Ричард, – глухо проговорила она, – в тот день, когда Филип Майсгрейв погиб, половина моего сердца умерла вместе с ним.

Глостер не придал значения безысходной печали, звучавшей в ее голосе.

– Зато другая половина вашего сердца живет вместе с Кэтрин. Разве не так? И, думаю, вы не хотите, чтобы ваша дочь когда-либо пережила то, что довелось пережить вам.

Анна вздрогнула, но ничего не ответила. И тогда Ричард поведал ей о событиях в Мидл Марчез. Он говорил негромко, уснащая свою речь живописными подробностями, и коснулся всего – начиная от обычных угонов скота в осенний период и огненных крестов на границе до поджогов хижин с запертыми в них людьми и кровавой резни, которую учинили Хьюмы в землях Флетчеров в отместку за похищение юной Маргарет Хьюм. Анна слушала его, и ей казалось, что она снова дышит напоенным тревогой воздухом той дикой земли, где стоит пограничная крепость Нейуорт. Опасный край, который так любил ее муж, край, с которым сжилась и она, потому что иного пристанища у нее не было. Там она научилась быть счастливой – и все потеряла. Хочет ли она вновь оказаться там вместе с дочерью и вновь испытать непроходящее чувство тревоги? Там тлеет война, а это значит – вытоптанные земли, сожженные селения, полуразложившиеся мертвецы у дорог, которым не суждено дождаться погребения… Ричард Глостер отчетливо дал понять, что ничего иного ей не следует и ожидать.

Когда Анна покидала Нейуорт, его уцелевшие обитатели явили свою любовь и преданность, и она вспоминала о них с теплотой. Оливер, Молли, отец Мартин и многие другие будут рады, если она вернется.

Но как сложится ее жизнь там, где все станет напоминать ей о безвозвратно утраченном счастье? Хватит ли у нее сил выдержать это постоянное напряжение, тем более теперь, когда в ней осталось так мало стремления бороться, и единственное, чего ей хотелось бы, – посвятить себя Богу и воспоминаниям. Однако она понимала, что если откажется от помощи герцога Глостера, то ее дитя вынуждено будет рано или поздно вернуться в Нейуорт, и неизвестно, что случится там, где покоя не ведают и более сильные, чем хрупкая и мечтательная Кэтрин Майсгрейв.

Ричард не торопил Анну с ответом, и она была ему благодарна. Но он посеял в ее душе зерна сомнения, заставил очнуться и начать думать о будущем. Что станется с Кэтрин? Что ее ждет? В известном смысле предложение Ричарда Глостера было заманчиво. Их обоих ждет богатство, могущество, власть. Дочь провинциального барона из Нейуорта могла со временем стать одной из первых леди Англии.

Анна размышляла.

Пришла весна. Ричард Глостер порой заглядывал в Сент-Мартин ле Гран. Герцог редко являлся с пустыми руками, и престарелые сестры Святого Причастия, несмотря на строгость устава, с нетерпением ожидали его визитов. Приволакивая ногу, Ричард входил во двор монастыря, белозубо улыбался, испрашивая у матери-настоятельницы благословения, а с сестрами был почтителен, хотя и умудрялся сказать каждой что-либо приятное – от важной и суровой сестры-ключницы до готовой расхохотаться без всякого повода сестры Агаты. Для монастыря же наезды герцога стали сущим благодеянием. Он не только оградил его от произвола болтонских монахов, но и владения Сент-Мартина увеличились земельными наделами в Литторондейлской долине, в монастырской церкви появилось прекрасное распятие из драгоценного красного дерева, а для сестер были доставлены из Йорка новые ткацкие станки.

Однажды, оставив свою свиту в селении, герцог явился в обитель в сопровождении одного лишь Джона Дайтона, который нес объемистую плетеную корзину. Мать Евлалия охотно впустила на монастырское подворье герцога, на Дайтона же взглянула с растерянностью. Она хорошо его знала, поскольку он нередко приходил слушать проповеди приходского священника в монастырскую церковь. Но впустить мужчину в обитель сестер Святого Причастия… Однако она сделала это, потому что так хотел Ричард Глостер.

Впрочем, этим отступления от устава не ограничились.

Когда Анна Невиль с дочерью спустилась во двор, девочка просияла при виде герцога. Тогда Ричард сбросил с корзины крышку, и оттуда показалась смешная обрубленная морда полуторамесячного щенка дога. Он поскуливал, опираясь на неуклюжие толстые лапы, и озирался вокруг. Глаза его были разного цвета: один голубой, другой аспидно-черный.

– Соломон! – ахнула Анна и невольно улыбнулась. Потом опомнилась и взяла себя в руки. Щенок не был тем самым Соломоном, любимцем ее юности. Он был пепельно-серой масти, но выглядел так забавно, что даже монахини всплеснули руками.

Ричард наклонился и погладил щенка.

– Его зовут иначе, чем вашего прежнего приятеля. Это Пендрагон.

Кэтрин с восторженным визгом уже вытаскивала щенка из корзины.

– Почему Пендрагон? – спросила Анна. – Ведь это имя легендарной династии королей Уэльса.

– Он и куплен в Уэльсе. К тому же Пендрагон на языке древних валлийцев означает «голова дракона». А я полагаю, что это неуклюжее существо вырастет огромным, словно истинный дракон.

Теперь настал его черед улыбаться, глядя в спокойные глаза Анны.

– Давным-давно я обещал подарить вам щенка.

– Вот как? Не помню.

Кэтрин, держа перепуганного Пендрагона за передние лапы, едва не отплясывала перед статуей святого Мартина.

– Пендрагон! Я буду очень любить тебя!

Анна поглядела на несколько растерянную настоятельницу.

– Милорд Ричард, я благодарю вас за подарок. Да и Кэтрин вы доставили истинную радость. Однако он не сможет жить в обители. Это пес для замков, и монахини вряд ли справятся с ним, когда он подрастет.

Ричард, подняв плечо, слегка повернулся к матери Евлалии, и та вдруг заулыбалась и с готовностью закивала, свидетельствуя, что в монастыре, где хозяйство не так велико, вполне хватит места и для еще одной Божьей твари.

И все же Пендрагон изменил жизнь тихой обители. Огромный, нескладный, он весело скакал по клуатрам монастыря, игриво хватая за подолы монахинь, пугал монастырскую живность, топтал грядки и задирал ногу на цоколь статуи святого Мартина. Когда же его посадили на цепь, он двое суток выл так, что монахини не могли читать литании[4], а собаки из селения в долине отвечали ему возбужденным лаем.

– В этого пса наверняка вселился злой дух, – твердила строгая сестра-ключница, торопливо сотворяя крестное знамение.

– Упаси вас святой Мартин так говорить! – сердилась мать Евлалия. – Его подарил сам герцог Глостер! У святой церкви давно не было столь преданного и почтительного сына.

При этом она с удовольствием касалась распятия на груди, поблескивавшего густо-синими сапфирами, которое Ричард преподнес ей, сопроводив замечанием, что настоятельнице такой обители, как Сент-Мартин ле Гран, следует иметь достойный вид. Тем не менее, когда Пендрагон в очередной раз поднял возню, когда благочестивые сестры, выстроившись попарно, направлялись к полунощной службе в церковь, даже она не выдержала и велела окропить пса святой водой.

Щенок нарушил покой обители, и Анна чувствовала, что в этом есть и ее вина. Волей-неволей Пендрагон стал для нее той малостью, которая окончательно вывела ее из оцепенения. Теперь ей часто приходилось брать его с собой, чтобы прогуляться в окрестностях монастыря, и вскоре она привыкла к этим прогулкам и полюбила их. Теперь и Кэтрин получила долгожданную свободу и смогла наконец-то явиться со своим псом перед деревенскими ребятишками, которые приходили в восторг от этого чудовища. Пендрагон был самой крупной собакой, какую им доводилось видеть, и намного превосходил всех псов в деревне, но готов был добродушно облизать любого, кто уделял ему внимание.

Ричард продолжал свои визиты, и Анна стала привыкать к ним. Он не был навязчив и больше не заговаривал о ее наследстве, однако постепенно познакомил Анну с положением при дворе, поведал об изменах и кознях герцога Кларенса. Анна обычно слушала, не делая никаких замечаний, однако, помимо ее желания, Ричард разбудил в ней прежнюю ненависть к Джорджу Йорку. Предатель, насильник, убийца – она редко вспоминала его в прошедшие годы, но сейчас, слушая Ричарда, повествовавшего о признании людей Джорджа в том, что им было приказано отравить ее сестру, тогда как Джордж беспрерывно ссылался на то, как любил его легендарный Делатель Королей и именно его хотел видеть на троне Ланкастеров, она невольно начинала порывисто дышать от гнева, в глазах ее вспыхивала ненависть, и она ловила себя на мысли, что охотно помогла бы Ричарду Глостеру в его борьбе со средним братом. В том, что Ричард ненавидел Джорджа, она не сомневалась, да он и не скрывал этого.

Однажды Анна заметила, что хотела бы со временем принять Христов постриг и обет безбрачия. Ричард как бы не услышал ее слов, но в следующий раз, посещая Сент-Мартин ле Гран, привез ей книгу бенедиктинской отшельницы святой Джулианы из Норича «Откровение». Анна приняла подарок, ибо, кроме устава святого Бенедикта и Часослова, в монастыре не было книг, а она давно тосковала без чтения. Однако, когда Ричард Глостер спустя время заговорил с Анной об «Откровениях», то обнаружил, что, несмотря на то, что она внимательно прочла их, отклика в ее душе они не нашли. Ричард смеялся:

– Do manus[5], милая кузина, что вы еще не вполне готовы примкнуть к сонму Христовых невест. Вам недостает молитвенной сосредоточенности.

Анна смутилась.

– Возможно, вы и правы, милорд Ричард. И все же в миру меня мало что привлекает, и я надеюсь, что со временем укреплюсь в своем намерении настолько, насколько милостив будет ко мне Господь.

Ричард продолжал насмешливо смотреть на нее, и Анна поняла, что означает этот взгляд, лишь прочитав другую привезенную им книгу – «Руководство о грехах», писанную Маннингом и насквозь проникнутую осуждением греховности и алчности священнослужителей.

– Вы не должны были предлагать мне подобное сочинение, – сказала Анна при новой встрече. – Вы знаете мои намерения и подобными писаниями словно хотите поколебать мою твердость в принятом решении.

– Помилуй Бог, леди Анна! У меня и в мыслях не было ничего подобного. Разве я виноват, что вы куда внимательнее прочитали «Руководство о грехах», нежели «Откровение» святой Джулианы?

Анна почувствовала себя девчонкой, пойманной с поличным. Она хотела покоя, но этот странный человек, поступавший как друг, вместе с тем раз за разом ставил ее в тупик, внося смятение в ее душу.

Ричард почувствовал, что ему не следовало так говорить. Поэтому, когда он вновь обратился к Анне, голос его звучал мягко, и книга, которую он оставил, уезжая, оказалась «Исповедью» Августина Аврелия, вполне приличествующей для чтения в тиши монастыря.

Анна сама не заметила, как увлеклась сочинениями Блаженного Августина. Еще подростком ее понуждали читать их в Киркхеймской обители, где она получила воспитание. Как и Кэтрин сейчас, она начинала зевать и коситься в окно, едва мать принималась читать вслух. В то время она находила эту книгу невообразимо сложной и запутанной, отдавая предпочтение любовным стихам Марии де Труа. Теперь же, после бурь, что пронеслись над ее жизнью, она с упоением читала и размышляла над страницами, созданными человеком, как и она, прожившим бурную жизнь и обретшим утешение в Боге. Как остро она осознавала собственное несовершенство и невозможность обрести наконец мир в душе.

Однако, когда Ричард вновь посетил Сент-Мартин, он нашел Анну просветленной. Она все еще была под впечатлением «Исповеди» и тотчас заговорила о ней с герцогом, едва представилась такая возможность. Они остались в ткацкой. Ричард стоял, облокотясь о дубовую станину, Анна же сидела в кресле, и ее руки праздно касались неоконченного полотна. За это время у Анны накопилось немало сомнений, и только Ричард, казалось ей, мог разрешить их. Порой Анну смущала смелость его речей и суждений, но она же и импонировала ей. Так или иначе, она испытывала удовольствие от беседы с равным и не замечала бега времени. Она вздрогнула, когда раздался звук колокола, призывавшего к Angelus[6], и даже на миг почувствовала разочарование, что их прервали. По-видимому, это отразилось у нее на лице, так как Ричард вдруг понимающе улыбнулся и сказал:

– Не смею вас задерживать, однако надеюсь, что мы продолжим нашу беседу несколько позже.

В церкви Анна решила, что ей следует уклониться от встречи с Глостером. Она начала замечать, что все больше подпадает под влияние этого странного человека. Когда-то она считала его врагом и панически боялась. Но тогда шла война, и в образе горбатого Дика для нее воплотилось все зло, исходящее от дома Йорков. Они и были врагами, и однажды Ричард даже попытался силой овладеть ею, но Анне удалось бежать. Как это было давно! Она вспоминала об этом, словно речь шла о другом человеке. А ведь тогда она была так напугана, что решилась уехать из Англии любой ценой. Тем человеком, который ей помог, оказался именно Филип Майсгрейв, и хотел того Ричард Глостер или нет, но именно благодаря ему она встретила своего возлюбленного. И позднее они принадлежали к разным станам. Ричард охотился за ней в Лондоне, а позже держал под замком в замке Хэмбли… Однако он никогда не был с Анной жесток и даже говорил с нею о любви…

Анну передернуло от одного воспоминания об этом. Ричард и любовь – поистине несовместимые вещи. И вовсе не потому, что он калека. Герцогу нельзя отказать в известном обаянии, и при встрече с ним Анна порой даже забывала о его увечьях. Однако скрытый цинизм его шуток и тайная ирония, прятавшаяся за религиозным смирением Ричарда, наводили Анну на мысли о том, что герцог Глостер не способен испытывать искренние душевные порывы. Нет, этот человек не способен любить, скорее она готова поверить в его родственные чувства, в его стремление заполучить ее в качестве союзницы в борьбе с герцогом Кларенсом. Дик Глостер – вельможа и политик до кончиков ногтей, в этом он чем-то напоминает ей отца. Однако, если отцу Анна с готовностью подчинялась, то та странная власть, какую со временем приобрел над нею Глостер, начинала тяготить ее, а его попытки вмешаться в ее жизнь раздражали Анну. Она хотела покоя и уединения, Ричард же, на первый взгляд ничего не предпринимая, лишал ее всего этого.

После службы Анна решила сослаться на недомогание, дабы больше не встречаться с Глостером, и почувствовала огромное облегчение, когда узнала, что тот уехал. Она даже испытала некоторые угрызения совести оттого, что столь скверно думала о нем. Ведь, по сути дела, за исключением той поры, когда люди Ричарда охотились за ней во время побега из Англии, Ричард не выказывал враждебности, и ей не в чем больше подозревать его.

Наступил Иванов день. К ночи, как обычно, крестьяне развели костры, и парни с девушками, взявшись за руки, прыгали через огонь, что, по старинному поверью, очищает и ограждает от козней злых духов. Именно в этот праздничный вечер Анна вдруг ощутила такой приступ душевной боли, что, когда сестры отправились в долину, чтобы благословить первый сноп, затворилась в одиночестве в часовне и, скорчившись на каменном полу, долго рыдала, захлебываясь от слез. Всего лишь год назад… Да, ровно год назад они обменялись последним поцелуем с Филипом… Год назад она отшлепала убежавшего от нее на стену крепости сынишку, и он, обиженный на мать, исчез из детской, и больше она его никогда не видела… Тоска, которую, как она думала, нескончаемая цепь молитв и суровых самоограничений исторгла из ее души, поднималась в ее крови, словно громадный медведь-одиночка, проснувшийся посреди зимней спячки…

– Матушка…

Перед нею стояла испуганная Кэтрин. Глядя сквозь слезы на эту красивую, убранную цветами девочку, на ее черные сверкающие глаза и каскады серебрящихся волос, Анна вдруг улыбнулась и протянула к ней руки, вознося благодарность небесам за то, что она у нее есть.

В этот вечер они с Кэтрин долго беседовали в келье Анны, и, несмотря на то, что боль утраты была еще чересчур сильна, обе с наслаждением погружались в воспоминания и даже порой смеялись, ибо то, о чем и мать и дочь так долго молчали, неожиданно принесло облегчение. И когда Кэтрин уже задремывала, опустив головку на колени матери, она пробормотала сквозь сон:

– Мама, я хочу в Нейуорт. Там могилы отца и Дэвида. Почему мы так долго не возвращаемся туда?

И действительно, почему? Анна тягостно задумалась. Ей и самой показалось вдруг необъяснимым, отчего она так и не побывала на родных могилах. Единственное оправдание, какое она видела, – так пожелал Ричард Глостер. Герцог увез ее, обессиленную от горя, из Нейуорта и спрятал в Сент-Мартин ле Гран, и он же внушил Анне, что ей незачем возвращаться в Гнездо Орла. По сути, все это время она находилась в полном подчинении у наместника Севера. Былые подозрения и неприязнь вновь всколыхнулись в ней, и той же ночью Анна написала Ричарду, сообщив, что желала бы вернуться в Нейуорт.

На следующий день она разыскала Дайтона и велела доставить герцогу послание.

Ричард появился куда скорее, чем она ожидала.

Когда сестры после службы, покинули церковь, Анна осталась помолиться в уединении. Обычно в этих старых стенах царила прохлада, особенно приятная в это жаркое и сухое лето, но сейчас, на закате, воздух, вливавшийся в открытые настежь двери, был полон солнечного тепла и запаха скошенной травы. Свет маленькой лампады перед реликварием казался тусклым, особенно в сравнении с косыми лучами заходящего солнца, лежавшими на старых известняковых плитах пола. Анна стояла, преклонив колени. В тишине лишь изредка потрескивал фитилек лампады да откуда-то извне долетал одинокий голос кукушки. Анна ощущала покой и умиротворение, оканчивая молитву:

– Sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen![7]

Она вздрогнула, когда позади нее раздались торопливые шаги, звон шпор и на плиты легла огромная тень.

Перекрестившись в последний раз, она встала и оглянулась.

Ричард стоял на фоне пламенеющего заката, и Анна видела лишь силуэт. Это он – одного взгляда на эти плечи, одно из которых выше другого, было достаточно.

– Вы никуда отсюда не поедете, миледи Анна!

Анна неторопливо направилась в его сторону, лишь на миг задержавшись у кропильницы, опустив пальцы в чашу со святой водой и осенив себя крестным знамением.

– Повторяю: вы никуда не поедете, миледи!

Голос звучал излишне громко, даже гневно. Они оказались в притворе храма, вокруг по-прежнему не было ни единой души.

Анна щурилась от света, глядя на Ричарда. Он был в костюме для верховой езды, и от него исходили запахи пота, дорожной пыли, седельной кожи. Она на миг испытала отвращение, но не показала этого, надменно откинув голову и напомнив этим Ричарду ту давнюю девочку из аббатства Киркхейм.

– Это приказ, ваша светлость?

Он долго не отвечал, разглядывая ее, но на фоне алеющего закатного неба Анна не могла разглядеть выражения его лица. Когда же Ричард, прихрамывая, прошел в глубь придела и опустился на каменную скамью перед надгробиями первых настоятельниц монастыря, он словно растворился в сумраке и исчез.

– Да, это приказ, – отвечал он, но голос его уже звучал миролюбиво. И не успела Анна что-либо возразить, как герцог продолжил: – В Англии чума, Анна, и не дело женщине с ребенком теперь отправляться в дорогу. Вы не проделаете и двух миль, как наткнетесь на первый же чумной камень[8].

– Чума? – переспросила Анна и растерянно перекрестилась. – Но я не слышала ни о чем подобном!

И тогда Ричард сообщил, что по его приказу охранники гонят из долины чужаков, и Анна вынуждена была ему поверить, поскольку сама заметила, что уже давно в монастырь не обращались нищие и странники с просьбами о приюте, и монастырская богадельня пустовала.

– Так вот как вы оберегаете Анну Майсгрейв!

– Да, миледи. Ваша жизнь драгоценна для меня.

Глаза ее вновь привыкли к мраку, и она увидела, что Ричард неотрывно смотрит на нее.

– Через пару дней я отправлюсь на юг, в Лондон. Король созывает парламент. Я уже сообщил ему, что вы живы и вновь стали Анной Невиль. В палате лордов король будет решать вопрос о вашем наследстве.

Сердце Анны учащенно забилось. Она поняла, что это известие значит куда больше, нежели чумные барьеры. Именно оно преграждает ей путь в Нейуорт. Она не была более вдовой барона Майсгрейва, а вновь становилась наследницей Делателя Королей. Теперь она не вольна поступать, как ей заблагорассудится.

Анна почувствовала слабость в ногах. Медленно сделав несколько шагов, она опустилась на другом конце скамьи.

– Как вы посмели?.. Я не давала вам на это права.

Ричард негромко рассмеялся.

– Разве suppressio veri[9] не равносильно suggestio falsi?[10] Я и без того слишком долго обманывал своего венценосного брата. К тому же, миледи Анна, о своих планах я вам поведал еще полгода назад, когда холмы Литтондейла были покрыты снегом, и с тех пор вы ни словом не обмолвились против.

На это Анне нечего было возразить. Она молчала, тем самым соглашаясь с решением Ричарда. И теперь не было дороги назад.

Ричард заговорил. О, он умел убеждать, и Анна, как всегда, уступала под давлением стройной цепи его доводов. Да, безусловно, Ричард не имеет права скрывать и далее, что дочь и наследница графа Уорвика жива. Она сама дала ему понять, что согласна помочь разделаться с Джорджем Кларенсом. Это ее долг – отомстить за отца и сестру. Долг! Именно этому понятию ее свободолюбивая душа столь долго противилась. Но тогда противовесом зову долга была любовь, и у нее было достаточно сил, чтобы бороться за свое счастье. Теперь все это в прошлом, но долг, как затянувшаяся рана седого воина, не дает о себе забыть. У нее остались обязательства перед отцом, больше того – она сама решила восстановить прежнее положение вещей ради Кэтрин. Значит, Ричард Глостер прав. Она кивнула, выражая свое согласие с ним, и, когда герцог взял ее руку в свои, не отняла ее. Голос Ричарда звучал как орган:

– Я заинтересован в этом не менее вас. Я не скрывал этого с самого начала, и, клянусь всеми святыми, вам не в чем упрекнуть меня. Мы с вами союзники. Вам необходимо воспрянуть, расправить крылья, подняться, леди Анна Невиль, ибо тот, кто встает на ноги, потерпев поражение, становится вдвое сильнее. А вам еще понадобится сила. У вас есть Кэтрин, и ради нее стоит жить, Анна. Вспомните, что говорит Блаженный Августин, который так вам по душе: большой радости всегда предшествует еще большая скорбь. Время скорби скоро кончится, и вы сможете вновь радоваться жизни. И я помогу вам в этом.

– Я ничего не знаю, – тихо проговорила Анна.

Ее голос был покорным, в нем звучала беспомощность. Герцог, казалось, излучал теплоту и дружелюбие, и Анна готова была уступить. Она слабо улыбнулась Ричарду, когда тот умолк, и даже пошла проводить его, когда он сообщил, что без промедления отбывает.

Солнце уже село. Небо словно подернулось серым шелком, а гряды лесистых холмов вокруг погрузились в сумрак. От реки веяло сыростью.

Анна шла рядом с Ричардом. Они спустились к зарослям ольхи, где герцог привязал своего белого скакуна. Почуяв приближение хозяина, конь поднял голову и радостно заржал. Ричард ласково похлопал его по крутой шее, и красавец-скакун, звеня сбруей, ткнулся губами в его плечо.

– У вас замечательный конь, – сказала Анна, разглядывая великолепное животное.

Ричард улыбнулся в ответ.

– Я и забыл, что вы всегда слыли лучшей наездницей Англии.

Он кошачьим движением вскочил в седло. Верхом на скакуне герцог казался ловким и изящным, его увечье становилось незаметным.

Неожиданно Анна подхватила лошадь под уздцы.

– Повремените, Ричард! Вы говорили, что намерены выступить в парламенте в качестве истца от моего имени. Но не вызовет ли у лордов Королевского совета недоумение, почему именно вы стали моим представителем? Разве король не пожелает сам распорядиться судьбой и наследством Анны Невиль?

Бросив поводья на шею коня, Ричард неторопливо накинул капюшон оплечья.

– Я восхищаюсь вашей проницательностью, миледи. Но, клянусь всеблагим небом, мне было бы легче не отвечать на ваш вопрос. И все же не пугайтесь того, что я сейчас скажу.

Он сделал паузу, показавшуюся Анне невообразимо долгой.

– Я собираюсь объявить в парламенте, что вы моя невеста и мы помолвлены.

Анна охнула и отпустила повод. Ричард невозмутимо смотрел на нее.

– Надеюсь, вы понимаете, что другого выхода нет?

Анна судорожно вздохнула.

– Это невозможно, милорд Ричард Глостер. Я никогда не выйду за вас замуж!

– Я знаю, – сказал Ричард, надевая перчатки. – Вы мне дали это понять еще несколько лет назад, и клянусь моим рыцарским поясом, это не самое приятное воспоминание в моей жизни. Поэтому я и не собирался говорить с вами об этом, но вы сами спросили.

– Но как вас тогда понимать?

Конь под Ричардом начал проявлять признаки нетерпения: бил копытом землю и встряхивал гривой так, что звенели удила. Герцог ласково погладил его, успокаивая, и намотал поводья на руку.

– Видит Бог, миледи, у меня и в мыслях не было причинить вам обиду. Но, как любит говаривать мой августейший брат Эдуард, после того как проводит время в Гилдхолле с барышниками из Сити, – это просто-напросто сделка. И пусть это слово не оскорбляет ваш слух. Я и в самом деле предлагаю вам сделку. В качестве вашего жениха я потребую у парламента изъятия у Джорджа вашей доли наследства, я получу результат – и вслед за тем наша помолвка будет расторгнута.

Лицо Анны выражало недоверие.

– Я не знаю, насколько искренни ваши слова… – начала было она, но Ричард вдруг оглушительно расхохотался.

– О, эти дамы! Послушать их, так у мужчин не может быть иных стремлений, кроме того, чтобы завоевать их нежнейшую привязанность.

И, дав шпоры коню, он умчался в сгущающийся сумрак, оставив Анну полной тревог и подозрений.

С его отъездом в Литтондейлской долине повисла сонная и жаркая тишина. Солнце палило так, как не помнили и старожилы, и прозрачные воды бурной речушки Скирфер порядком обмелели. Каждый день приходский священник служил в церкви Сент-Мартин особую мессу о ниспослании дождя. Кроме того, все чаще стали доходить тревожные слухи о чуме. Стражники, оставленные Глостером, выбиваясь из сил, отгоняли от долины чужаков, и Анна сама видела, как они избивали древками пик какого-то бродягу, явившегося в Сент-Мартин в надежде на ночлег.

Анна также старалась как можно реже покидать стены монастыря и держала дочь при себе. Девочку это злило, и она пыталась протестовать тем, что вновь перебралась в общую спальню к монахиням. Пендрагон был посажен на цепь. За это время он сделался ростом с хорошего теленка, а когда лаял, его хриплый бас поднимал всю округу. И тем не менее, несмотря на свою ужасающую внешность, пес продолжал оставаться добряком, и монахини в обители возились с ним с не меньшим удовольствием, чем со своими свиньями, ягнятами и коровами.

Анна пребывала в задумчивости. У нее не шли из головы последние слова Ричарда Глостера о том, что тот представит ее в палате лордов в качестве своей невесты. Он уверял, что это необходимо, и, кроме того, он вовсе не претендует на нее. Но может ли она ему верить? Анна понимала, что никто и ничто не может заставить ее стать женою Ричарда Глостера. Она всегда умела распорядиться своей судьбой, и не Ричарду перекраивать ее будущее. И он не сможет, даже объявив ее своей невестой, сделать впоследствии супругой. Если понадобится, она присягнет на Библии, что никакой помолвки не было. Теперь она не безвестная вдова барона из Пограничья. Она снова Анна Невиль, возлюбленная дочь Делателя Королей. Ричард сам вернул ей имя, а с такими людьми, как она, не поступают, как с мелкопоместными провинциальными леди. Ее судьбою нельзя больше играть, ибо отныне за нее будут готовы заступиться те из рыцарей, кто хранит память о великом Уорвике. И если Ричард захочет воспользоваться… Но захочет ли? На чем основаны ее опасения? На былой вражде? На том, что ей известна его неприглядная тайна? Но Ричард в ту пору сам был мальчишкой, и если однажды он поступил бесчестно, то разве всю последующую жизнь он не вел себя, как и подобает опоясанному рыцарю? Он стал наместником Севера, чемберленом королевства, ближайшим советником короля… Анна терялась в догадках, не зная, верить или не верить Ричарду. Она вновь, как и много лет назад, чувствовала себя слабой и незащищенной. Ричард не был тем человеком, которому она могла бы безоговорочно довериться так, как много лет назад, не задумываясь и не сомневаясь, доверилась Филипу Майсгрейву.

Дни шли, и жара пошла на убыль. Размеренная жизнь обители вновь стала действовать на Анну умиротворяюще. Сидя за ткацким станком, собирая у ручья лекарственные травы, обучая Кэтрин чтению, она как будто впервые ощутила тот благодатный покой, которого лишил ее Ричард Глостер. Порой ей казалось невероятным, что что-то может измениться в ее жизни. В Сент-Мартин ле Гран все сестры обязаны были выполнять те или иные работы, но на Анне не лежали какие-либо определенные обязанности. Мать Евлалия никогда не требовала от нее послушания и ничего не имела против, если Анна оставалась сидеть над книгой или просто одиноко прогуливалась у воды.

Однажды в начале осени Анна вместе с двумя монахинями отправилась в сосновый бор, чтобы собрать со стволов поваленных ветром старых сосен древесный лишайник для изготовления зеленой краски для шерсти. День стоял сухой и ясный, пахло прогретой хвоей, и было так тихо, что три женщины еще издали услыхали лязг железа и дробный топот копыт. Вскоре на тропинке под скалой показался небольшой отряд.

– Кто бы они ни были, надо как можно скорее сообщить стражникам в долине, – пугливо крестясь, сказала сестра Геновева. – В округе чума, и еще неизвестно, что принесет с собою этот визит.

Анна молча поставила свою корзину на плечо и двинулась в сторону монастыря. Она подумала прежде всего о Кэтрин, которая вместе с настоятельницей поехала на мельницу.

Она ушла уже далеко вперед, когда обе монахини, которых, несмотря на страх, любопытство заставило замешкаться, вдруг стали окликать ее, твердя, что это приехал герцог Глостер.

Если Анна и испытывала волнение, то внешне это никак не выражалось. Она продолжала стоять с корзиной на плече, глядя на приближающихся всадников. Вскоре она поняла, почему не сразу узнала герцога. Она привыкла видеть его во главе вооруженной свиты, на копьях которой развевались флажки с эмблемой Белого вепря, восседающим на великолепном, словно мифический единорог, белом скакуне, и как было признать Ричарда в простой запыленной накидке купца, восседающего на неприглядном коренастом муле. На его спутников она и вовсе не обратила внимания, ибо они, как и герцог, были сплошь в пыли, а их мулы выглядели изможденными. И лишь когда они оказались совсем близко, Анну вывел из оцепенения высокий женский голос:

– Помилуй Бог, милорд! Но ведь это она! Клянусь небом, это так же верно, как и то, что я верю в Христа и почитаю его Пречистую Матерь.

Чуть приподняв бровь, Анна с некоторым удивлением всмотрелась в эту сидевшую в седле по-мужски женщину в простой суконной накидке. Та, в свою очередь, не сводила с нее удивленных глаз. Ричард Глостер первым соскочил с седла и, учтиво поклонившись Анне, помог сойти с мула своей спутнице, которая оказалась невысокой немолодой дамой. Она слабо охнула, ступив на землю, и несколько минут покачивалась, разминая ноги после непривычной поездки. Однако вскоре выпрямилась и, сбросив капюшон, шагнула к Анне. Несмотря на усталость и запыленную дорожную одежду, она держалась с достоинством, говорящим, что эта дама принадлежит к высшему кругу. У нее были спокойные зеленые глаза и улыбка, напоминающая Анне кого-то.

– Вы не узнаете меня, милая племянница?

Анна опустила на землю корзину и смущенно извинилась. Женщина продолжала улыбаться.

– Немудрено, что вы не узнали свою тетушку Кэт, милая девочка. Ведь последний раз мы виделись с вами, когда вам было не больше десяти лет, и, видит Бог, я и сама не признала бы вас, если бы вы не были так похожи на моего дорогого брата.

Анна окончательно растерялась, но тут ей на выручку пришел Глостер, представив ей супругу лорда Гастингса Екатерину Невиль. Анна почувствовала себя окончательно сконфуженной. Она начисто забыла о существовании этой своей тетушки. Да и немудрено – ведь после свадьбы с Уильямом Гастингсом та исключительно редко появлялась при дворе. Из воспоминаний Анны явилось некое безликое существо, абсолютно растворяющееся на фоне своего рослого и привлекательного супруга. Мягкий мужской голос отвлек Анну от лицезрения леди Гастингс.

– Надеюсь, что меня вы все-таки вспомните, милая племянница?

Рослый и крепкий воин не спеша сошел с мула. Он тоже был в запыленной бесформенной одежде, но на его лоб падала белоснежная челка, а карие глаза под черными бровями смотрели на Анну с нескрываемой иронией.

Разумеется, Анна узнала его.

– Милорд Томас Стенли? Вот странно, никогда раньше вы не называли меня племянницей, хоть и женаты на другой моей тетушке – Элеонор Невиль.

Стенли молча коснулся губами ее руки. Когда же он выпрямился, Анна заметила, что он очень изменился. Прежде, несмотря на седину, он казался похожим на мальчишку, и ей было легко с ним, как с равным. Сэр Томас был ей другом, и она доверяла ему. Однако человек, который стоял перед нею сейчас, разительно отличался от того Стенли, который когда-то явился за нею в Кентербери и едва не похитил ее, затащив в какой-то кабачок, где они лакомились лососиной. Сэр Томас осунулся, полинял, потерял былую яркость. Его осанка по-прежнему была благородна, а выпуклая широкая грудь свидетельствовала о недюжинной силе, но плечи уже сутулились, и движения стали медлительны и степенны. Между бровей Томаса залегли глубокие борозды, а горькая складка у губ придавала лицу разочарованное выражение.

– Вы изменились, милорд.

– Вы также, моя принцесса. Но вы стали еще обворожительнее. Наверное, только жизнь в святой обители придает женщине такое совершенство.

И тем не менее Анне показалось, что Стенли глядит на нее с состраданием.

– Я не всегда жила здесь, милорд. Было другое время…

– Ради всего святого, миледи!

Ричард выступил вперед и взял ее под руку.

– Мы проделали слишком долгий путь, принцесса, и поэтому будьте милосердны и проводите нас в обитель. Видит Бог, и я, и леди Гастингс, и сэр Томас нуждаемся в отдыхе, к тому же мы так голодны, что, кажется, готовы съесть собственных мулов.

Он говорил без спешки и с улыбкой, но у Анны создалось впечатление, что Ричард просто поторопился прервать ее, дабы его спутники не услышали лишнего. Она убедилась в этом, когда герцог после вечерней службы попросил уделить ему немного внимания. Они прошли в монастырский сад, где между вишневыми деревьями тянулись грядки, на которых трудолюбивые сестры Святого Причастия выращивали капусту, сельдерей и петрушку. Было тихо, лишь в вечернем небе с писком носились ласточки.

Леди Гастингс и Томас Стенли отдыхали в отведенных им покоях, а сопровождающей их страже уделили место в сенном сарае, против чего та вовсе не возражала, в особенности после того как розовощекая сестра Агата отнесла туда гору всяческих закусок и кувшин монастырской настойки.

Герцог объявил Анне, что сэр Стенли и леди Гастингс прибыли, дабы воочию удостовериться в том, что обнаруженная им, Ричардом, дама действительно является младшей дочерью Делателя Королей. Поведал он и о том, в какой гнев впал Джордж Кларенс, как пытался доказать парламенту, что имеет права на свояченицу, как его люди выслеживали их по дороге сюда и как им пришлось прибегнуть к маскараду и изрядно попетлять по дорогам Англии, прежде чем они убедились, что сумели отделаться от шпионов. При этом Ричард с иронией заметил, что леди Кэтрин Невиль, кажется, просто в восторге от подобных приключений, поскольку ее жизнь проходит в полной изоляции в одном из замков сэра Уильяма Гастингса, и даже в Лондон супруг привозит ее крайне редко.

– По-видимому, не вам одной из рода Невилей, леди Анна, присуща страсть к переодеваниям и скачкам в компании мужчин по опасным дорогам.

Он улыбнулся с лукавством, Анна же лишь грустно вздохнула, вспомнив одиссею своей юности.

Они неторопливо шли в густой тени сада. Наконец Ричард остановился и заговорил с необыкновенной серьезностью:

– Вы в смертельной опасности, Анна. Джордж Кларенс никогда не простит вам вашего «воскресения». Его люди днем и ночью рыщут в поисках Анны Невиль. Я уверен, что сейчас они шарят во всех моих замках, во всех монастырях, где, по их мнению, я могу вас скрывать. Литтондейл – уединенное место, но и сюда могут проникнуть его шпионы. Надеюсь, Кларенсу не придет в голову, что бывшая принцесса Уэльская скрывается в такой ничтожной обители, как Сент-Мартин, но тем не менее я бы хотел, чтобы вы были крайне осторожны и как можно реже покидали стены монастыря. Джону Дайтону уже даны необходимые указания. Он верный пес, этот Дайтон, и я ему доверяю. Рядом с ним вы можете быть спокойны.

– Мой муж Филип Майсгрейв погиб, когда этот верный слуга был рядом с ним.

Ричард пристально взглянул на нее.

– А вы недолюбливаете Дайтона, миледи. Впрочем, вас можно понять, клянусь Распятием. Насколько мне известно, этот Джон был последним, кто видел вашего супруга живым. Мне рассказывали, что барон Майсгрейв при взрыве пороха выпал из башенной амбразуры, а внизу на него набросились шотландцы. Дайтон же спасся, потому что его оглушило и отшвырнуло в другую сторону. Не его вина, что небесам было угодно призвать к себе душу вашего супруга.

Анна резко остановилась, из ее груди вырвался отчаянный стон:

– О Господи!..

Она сцепила руки и прижалась к ним лбом, закрыв глаза. Ричард деликатно отступил к ограде сада, а когда вернулся, она уже вполне овладела собой.

– Простите меня, миледи. Я не должен был касаться этого.

Они шли в молчании. Первым заговорил герцог:

– Завтра мы уедем, чтобы никто ничего не заподозрил и люди Кларенса не напали на наш след. У вас будет не так уж много времени, чтобы побеседовать с родственниками. Однако ради всего святого, леди Анна, не открывайте им, что вы были замужем за воином из Пограничья.

Анна ответила не сразу, но по ее взволнованному дыханию Ричард понял, как она возмущена.

– Вы не можете от меня этого требовать, Дик! Мой брак с Филипом Майсгрейвом был освящен законом и церковью, я была леди Майсгрейв, и я горда этим! Я буду говорить то, что сочту нужным.

Ричард встретил эту вспышку гнева с совершенным спокойствием.

– Я прекрасно понимаю вас, кузина. Вы любили этого человека и никогда не откажетесь от своей любви. Однако при дворе о вас ходили самые противоречивые слухи. Поговаривали даже, что вы впали в безумие, что рассудок ваш поврежден, и герцог Кларенс с готовностью поддерживал эти толки, если, конечно, не сам их и распускал. Поэтому, если лорды в совете узнают, что принцесса Уэльская решилась отказаться от титулов и благ высокого рождения и предпочла, чтобы ее сочли мертвой, и все это ради жизни в разбойном Пограничье, нам не удастся объяснить им, что вас вела высокая любовь. Скорее они поверят болтовне о вашем внезапном помешательстве. И тогда мы не только не выиграем тяжбу, но вас и в самом деле сочтут слабоумной и даже могут отдать под опеку Джорджа Кларенса.

Анна судорожно вздохнула.

– Когда-то вдова Генриха V смогла выйти замуж по любви за простого рыцаря из Уэльса Оуэна Тюдора.

– Не самый лучший пример, мадам. Это дело закончилось скандалом, а саму Екатерину Французскую тоже считали, мягко говоря, особой чудаковатой. И ваш тесть, ее сын Генрих IV Ланкастер, послужил наглядным подтверждением ее психического расстройства. В его слабоумии винили лишь ее. Ведь славного Генриха V, который так прославился после того, как завоевал Францию, никто не посмел бы обвинить в слабоумии. Увы, Анна, наша знать не выносит неравных браков. И лучшее, что мы с вами можем сделать, чтобы выиграть дело и поддержать славу легендарной Анны Невиль, любимицы Делателя Королей, – это скрыть ее брак, который не примет двор и аристократия.

Он говорил, как всегда, весомо, однако Анна не желала сдаваться.

– Все это так, Ричард, но ради всего святого, не заставляйте меня отказываться от Филипа. Это будет подлым предательством!

– Я и не заставляю. Однако вовсе не обязательно всем и каждому сообщать о вашем браке. Останьтесь для нашей титулованной знати принцессой Ланкастерского дома. В их глазах в этом больше чести для дочери Уорвика, чем если бы они прослышали, что вы после принца королевской крови стали супругой неведомого барона из Пограничья. К тому же, как это ни прискорбно, многие по сей день считают, что именно Филип Майсгрейв сразил под Барнетом Делателя Королей. И сейчас, когда в Королевском совете так накалены страсти, не самое лучшее время пытаться доказать обратное. В свое время я поверил вашему рассказу о том, что Уорвик был убит арбалетной стрелой. Я хорошо знаю ваш нрав. Не будь так, вы никогда не стали бы супругой убийцы отца. Однако слишком сложно убедить в этом других. Прошло столько лет, и даже в то, что барон Майсгрейв пытался спасти Уорвика, увезя его с поля битвы, тоже не поверят. Все это мы сможем доказать позже, когда вы вновь станете наследницей отца. Пока же, утверждая, что вы были женой признанного убийцы Делателя Королей, вы лишь станете лить воду на мельницу герцога Джорджа.

Анна зябко поежилась, но тут же резко вскинула голову.

– А моя дочь? Как сможем мы скрыть столь очевидный факт?

– Весьма просто. Кэтрин Майсгрейв не похожа на вас. Поэтому я сообщил лордам, что при вас живет ваша воспитанница, сирота из благородного рода, которую вы намерены удочерить.

– Все это ужасно, – тихо проговорила Анна.

Ричард осторожно взял ее руку.

– Обдумайте то, что я вам сказал, кузина. Это не так тяжко, как кажется. Вы должны мне помочь хотя бы на первых порах – пока мы не сумеем рассчитаться с Джорджем и не получим ваше наследство. И пусть все остается в тайне. Увы, миледи, чтобы понять, почему вы стали супругой барона Майсгрейва, надо было бы, подобно мне, увидеть вас в Нейуорте над телом супруга. Человеческие слова не объяснят лордам в Вестминстер-Холле, почему вы предпочли Пограничье всему, что могли по праву иметь в Лондоне.

На другой день Анна ни словом не упомянула о том, как прожила минувшие годы. Она слушала Кэтрин Гастингс, которая, умиленная встречей с племянницей, без устали вспоминала, какой озорной и избалованной была Анна в детстве, не переставая удивляться тому, как изменилась она со временем. Правда, пыл ее несколько угас, когда обнаружилось, как печальна и задумчива некогда столь взбалмошная Энн и как чужды ей родственные восторги леди Гастингс.

С лордом Стенли Анна поговорила, лишь когда посланцы парламента уже отъезжали. Ричард Глостер и леди Гастингс неторопливо ехали впереди, за ними следовал немногочисленный эскорт. Томас Стенли и Анна шли в конце кавалькады, и лорд вел своего мула в поводу.

Анна спросила, как поживает супруга лорда леди Маргарита Бофор. Стенли горько улыбнулся и поблагодарил Анну за внимание к его семье.

– Мне кажется, у вас не все ладно, сэр Томас, – мягко сказала Анна. – Простите мне мое любопытство, но когда-то мы были друзьями, и я радовалась, когда до меня дошли слухи, что вы обвенчались с той, из-за которой готовы были даже взойти на плаху.

Стенли покосился в ее сторону.

– Откуда вам это известно? От герцога Глостера?

– Нет. Ведь я была в Барнете, когда по приказу короля казнили ланкастерцев. И я сама видела вас рядом с палачом.

Стенли кивнул.

– Да, тогда все было по-иному. И мы сами были другими. И вы, и я. Вы называли меня другом, а мне нравилось вас веселить, моя принцесса. Я тогда был влюблен и совершенно счастлив. Когда же моя первая супруга Элеонор Невиль – упокой, Господи, ее душу – почила с миром, я испытал только облегчение, ибо мог наконец воссоединиться с той, кого так любил. Увы, Господь мудрее нас, и он сумел наказать меня за преступное легкомыслие, с каким я воспринял кончину Элеонор.

– Что это значит, сэр Томас?

В воспоминаниях Анны Маргарита Бофор оставалась элегантной дамой, властной и суровой с приближенными и безмерно любящей своего сына Генри Тюдора. Говорили, что долгое время она жила при дворе, оставив сына в Уэльсе у своего деверя Джаспера Тюдора, однако Анна узнала ее, лишь когда леди Маргарита, соединившись с сыном, предстала в образе нежной и заботливой матери и очаровательной молодой вдовы. Они с лордом Стенли были замечательно красивой парой, и, когда стало известно, что они поженились, Анна порадовалась за них. Теперь же, слушая неторопливую речь сэра Томаса, она испытывала глубокое огорчение.

– Еще до брака мы нередко вступали в споры, но это были всего лишь блестящие словесные поединки, которые забавляли нас, как легкое игристое вино. В этом, будь я трижды проклят, была своя прелесть, свой перец. К тому же перепалки чередовались с куртуазными любезностями, которые так модны, но не идут ни в какое сравнение с нашими английскими остротами. Однако уже вскоре после свадьбы эти споры все чаще стали превращаться в ссоры, и моя супруга день ото дня все больше становилась похожа на истекающую ядом и желчью фурию. Ее надменные речи по поводу ее королевского происхождения утомляли меня больше, чем бобовая похлебка во время поста. К тому же все это было сдобрено непомерным религиозным рвением. Каково приходится тому, чья супруга вдруг начинает грезить о крестовых походах или облачается во власяницу и запирает двери своей спальни во все малые и великие праздники, не говоря уже о средах, пятницах и воскресеньях… – Он внезапно умолк, глядя на мраморный профиль шагающей рядом Анны. – Странно, что я все это вам рассказываю… Наверное, мне просто давно хотелось выговориться перед кем-то, кто далек от суеты двора.

Анна повернулась к нему, и тень былой улыбки скользнула по ее лицу.

– Вы забываете, что я невеста герцога Глостера. И однажды могу появиться при дворе.

Стенли лишь пожал плечами.

– Да, это так. Но я позволю себе усомниться, что дело зайдет дальше помолвки. – И, поймав вопросительный взгляд Анны, пояснил: – Когда у женщины такая безысходная печаль в глазах, с трудом верится, что она помышляет о замужестве.

Анна была благодарна Томасу Стенли, но предпочла более не распространяться на эту тему. Она поинтересовалась, как поживает его сын от Элеонор Невиль. Выражение лица барона потеплело, и он сказал с улыбкой, что мальчик очень похож на него, хотя у него и зеленые глаза, как у всех Невилей. Сейчас он в замке Понтефракт, в резиденции Ричарда Глостера, – служит пажом. Анна поинтересовалась, почему не при дворе короля. Стенли, щурясь от солнца, глядел вперед. Ричард, въехав на пригорок, махал ему, чтобы он поторопился. Сэр Томас легко прыгнул в седло.

– Видите ли, миледи, – проговорил он, подбирая поводья, – все дворяне, чьи сыновья находятся в возрасте, предназначенном для службы, стремятся, чтобы они прошли ее у Ричарда Глостера, а отнюдь не у короля. Увы, двор Эдуарда IV, при всем его блеске, известен и своими пороками, в то время как у герцога Ричарда блюдутся старые добрые традиции и юноши при его дворе получают блестящее воспитание, не приобретая при этом скверных привычек. Ричард Глостер крайне строг, и его двор слывет самым благонравным в королевстве.

Анна испытывала смешанное чувство. Восторженным словам о Ричарде монахинь из обители она не слишком доверяла – за ними стояла прямая корысть. Но Стенли был в гуще всех событий, и, уж если он решился доверить сына Глостеру, значит, и она может положиться на горбатого Дика.

После отъезда посланцев парламента Анна, как и велел Ричард, не покидала обители. Да и внезапно испортившаяся погода не располагала к прогулкам. Изо дня в день дул резкий северный ветер, неся тяжелые тучи с дождем, а затем и со снегом. Вздувшаяся речушка в долине бурлила, а земля превратилась в грязное месиво, пока ее не сковало морозом и не затянуло снежной пеленой. Урожай был убран, и монахини вели жизнь затворниц, распределяя свое время между рукоделием и молебствиями. Церковные службы в монастыре посещали лишь арендаторы и монастырские работники из долины, да еще разве что стражники во главе с Джоном Дайтоном. Высокий, сутулый, с длинными мускулистыми руками, в обшитой металлическими пластинами куртке из бычьей кожи, он обычно держался в стороне от кучки прихожан, словно желая оставаться незамеченным. Однако Анна кожей чувствовала его тяжелый взгляд. «Этот человек остался жить вместо Филипа, – думала она. – Господи, я не ропщу, ибо Ты ведаешь, что творишь. Но почему именно он, а не мой муж должен был спастись в ту страшную ночь?»

Анна никогда не заговаривала с Дайтоном. Она понимала, что, поскольку он охраняет ее, она должна испытывать известную благодарность, но не могла преодолеть себя. Этот человек, помимо воли Анны, стал молчаливым напоминанием о гибели ее мужа в Нейуорте.

Долгие часы Анна проводила за чтением. На этот раз Ричард привез ей новую книгу.

– Не знаю, стоит ли это читать женщине, подумывающей о монашеском покрывале, – лукаво улыбаясь, сказал герцог. – Однако сейчас весь Лондон в восторге от «Смерти Артура», и я подумал, что и вам она доставит удовольствие. К тому же написал ее ваш земляк, некий Томас Мэлори. Он из Уорвикшира и был приверженцем вашего отца. Однако вы вряд ли помните его.

Оказалось, что Анна помнила. Томас Мэлори, рыжий пузатый весельчак, отъявленный дебошир и пьяница. Он всегда громогласно чертыхался и раскатисто хохотал, а однажды при всех задрал подол одной из наставниц маленькой Анны и накинул его на ее рогатый чепец, чем привел девочку в неописуемый восторг. Воистину невероятно, что этот человек оказался писателем.

Удивительной была и сама книга. Анна никогда прежде не видела столь изумительно красивого и ровного письма, но Ричард пояснил, что эта книга – одна из первых, выполненных в Вестминстерском аббатстве на печатном стане сэром Уильямом Кэкстоном. Листы «Смерти Артура» были снежно-белыми, иллюстрации поражали красочностью, а каждую страницу окантовывал богатый орнамент.

По вечерам, когда за окном выл ветер, пламя в очаге трепетало и дым клубился под сводами старого монастырского рефектория[11]. Анна читала вслух изумительные истории о том, как юный Артур легко вынул меч из камня и все признали его королем, о том, как маг Мерлин помогал юному королю и сам оказался в любовных сетях прекрасной Девы Озера. Странствия рыцаря Балина, прекрасная дама, убитая возлюбленным за измену, коварство феи Морганы и волшебный плащ, который испепеляет того, на кого он накинут, бесчисленные поединки благородных рыцарей, прекрасные изгнанницы, находящие приют в сумраке лесов, – все это очаровывало слушателей, и старые монахини, проведшие жизнь в тиши и благочестии, замирали с шитьем в руках, как околдованные, слушая чтение Анны. Матери-настоятельнице, возможно, и следовало бы запретить пустую и недостаточно благочестивую книгу, но она первой испытала на себе ее очарование. Она была из знатного рода, неглупа и образованна, и если бы не досадное уродство, как знать, может, и ради нее совершали бы рыцари свои подвиги.

За окном завывал ветер, и этому вою вторил вой посаженного на цепь Пендрагона.

Теперь монахини знали, в чью честь назван огромный дог. В особо ненастные дни сестры пускали его в сени, но пес стремился пробраться поближе к огню. Короткая шерсть не грела, и все массивное тело Пендрагона сотрясала крупная дрожь. Пес растягивался у очага и задремывал, лишь временами недоуменно поглядывая на Анну, когда та, читая Мэлори, вдруг произносила имя короля Пендрагона.

Кэтрин сидела напротив матери и слушала как завороженная. Она очень выросла за этот год, и Анне пришлось перешивать для нее старые монастырские рясы. Кэтрин, как и ее мать в свое время, стала угловатой, худенькой, с длинными руками и ногами, но с лицом ангела. Анна никогда не была так хороша, как ее дочь. У девочки были лилейно-белая кожа, длинные шелковистые ресницы, пышные, рассыпающиеся каскадами волны пепельно-русых волос. Это были волосы Филипа… Его черты проступали и в лице Кэтрин – тонкий нос, прямые, как стрелы, брови над мечтательными темно-карими глазами южанки – матери Филипа. И ничего от Невилей. Маленький, алый, как вишня, рот Кэтрин был очарователен и по-женски слабо очерчен. Все говорило скорее о нежности натуры, чем о силе и цельности матери или твердости отца. Кэтрин казалась хрупким, эфемерным существом, беспомощным эльфом из Ридсдейла, и у Анны сжималось сердце от осознания незащищенности дочери. И лишь присущая девочке живость характера и открытость делали ее не феей, а обычным ребенком, а доброта и врожденное благородство указывали на щедрость натуры.

Этой зимой Анна много времени уделяла Кэтрин, словно стремясь искупить свою вину. Она учила ее всему, что должна уметь благородная дама: вышивать золотом и шелками, прясть, ткать, читать молитвы, грациозно держаться, изящно есть. И хотя Кэтрин по-прежнему не стремилась к матери и предпочитала ночевать в общей монастырской опочивальне, они с Анной наладили вполне сносные отношения. Девочка с жадностью впитывала все, чему учила ее мать. В ее возрасте Анна, с ее своенравным характером, куда больше сопротивлялась обучению. Монахиням в Киркхейме не раз приходилось браться за розги, прежде чем Анна смирялась, но со временем даже стала получать удовольствие от изысканной речи и изящных манер. К ней это пришло вместе с расцветающей женственностью, когда она пожелала стать красивой. Кэтрин же с детства знала, что она хороша, и всегда мечтала стать той прекрасной девой, ради которой ее рыцарь совершит множество подвигов. Поэтому она с таким вниманием слушала истории Томаса Мэлори и с такой охотой обучалась чтению сама. Она была поразительно способной, легко все схватывала и вскоре сама стала читать матери.

Однажды ночью Анна заметила в рефектории свет и, накинув плащ, спустилась вниз. Деревянные ступени лестницы громко скрипели у нее под ногами, однако Кэтрин даже не повернулась на звук ее шагов. Укутавшись в овчинную накидку, поджав под себя ноги, девочка сидела перед раскрытой книгой. Одинокая лампа коптила, бросая на страницы книги тени. Кэтрин беззвучно шевелила губами и, когда мать погладила ее по голове, вздохнула разочарованно.

– Ты погубишь свои красивые глазки, если будешь читать в такой темноте.

Девочка смотрела на мать серьезно и отрешенно. Она вся была во власти истории любви Тристана и Изольды. Анна догадалась об этом, взглянув на миниатюру на пергаменте. Изящные, несколько удлиненные фигуры влюбленных на борту корабля, обращенные лицами к читателю. Длинные белые волосы Изольды спадают до земли из-под зубчатого венца… Золотые кудри Тристана касаются плеч. Он изображен в модном ныне пурпуане[12] с широкими рукавами, в черных штанах-чулках и узких башмаках с длинными носами.

Рука Кэтрин с неровно обкусанными ногтями ласково погладила Тристана.

– Какой красивый, правда? Мама, а племянник короля тоже принц? Я буду просить Пречистую Деву, чтобы она помогла мне стать женой такого же принца.

Анна улыбнулась. Девочка всегда мечтала в один прекрасный день проснуться принцессой. Что ж, если то, что задумал Ричард, сбудется, ее мечта может стать действительностью.

«Смерть Артура» оказывала свое воздействие и на Анну. В отличие от монахинь и маленькой Кэтрин, она ясно видела смешную нереальность и наивность многих коллизий романа. Однако вместе с тем они были полны и чарующего простодушия, и бесхитростного изящества. Замысловатая комбинация древних легенд и модных куртуазных манер. При этом вся книга дышала рассудительностью и житейским практицизмом. Особенно забавно было это отмечать, вспоминая самого автора – пьяницу, блудника и смутьяна. Однако постепенно и Анна увлеклась сюжетом, и ее стали волновать любовные злоключения героев Мэлори.

Они любили, мучились ревностью, страдали, как и они с Филипом. Но их чувствам не понадобились ни чары, ни любовные зелья, ни ворожба. Они полюбили друг друга в скитаниях, как и легендарные девы и рыцари сказаний, но им не повстречались заколдованные замки, на них не нападали таинственные воины и злые волшебники… Хотя… хотя именно так все и было.

Теперь уже Анну не захлестывали волны отчаяния, как раньше. Наоборот, воспоминания приносили ей радость, лицо светлело, а глядящие в прошлое глаза начинали лучиться… За окном завывал ветер, раскачивая монастырский колокол, в рефектории слышалось бормотание молящихся. Анна сидела за прялкой в одиночестве. С кухни доносился запах вареных овощей, Кэтрин возилась в углу с куклой. Ветер… Зима… Тишина действует благотворно, а молитва успокаивает. Не хочется ни о чем думать.

На Рождество, когда в очаге запылало святочное полено[13], Анна вдруг принялась рассказывать, как в Нейуорте укладывали в камин самое большое дерево, какое находили в округе, и никто не покидал зал, пока оно не сгорало, так что челядь, дети, собаки устраивались спать здесь же, на лавках, или прямо на полу. Многие были навеселе, хрип, пение, смех и шутки сливались в сплошной гул. Просто удивительно, как умудрялись засыпать среди подобного шума дети, однако увести их из большого зала в эту ночь не представлялось возможным.

Кэтрин, сидевшая тут же, разомлев от тепла и сытного пудинга, и уже начинавшая дремать, привалившись к боку сестры Агаты, тут же встрепенулась и стала, в свою очередь, вспоминать Рождество в Нейуорте. Анна улыбалась, слушая дочь, и вдруг поймала светлый взгляд матери Евлалии.

– Да будет благословен святой Мартин! Наши мольбы услышаны!

Она улыбнулась и прикрыла ладонью безобразную губу.

– Это значит, что скоро вы покинете нас, миледи Анна!

Анна привыкла к монастырю, и порой ей даже не верилось, что в ее жизни что-то может измениться. Зато Кэтрин буквально трепетала от мысли, что однажды приедет герцог Ричард и увезет их в свой прекрасный замок Понтефракт. О, Кэтрин так рвалась отсюда, ее томила зима, и почти каждый день она допытывалась у матери, когда же они наконец уедут.

– Но разве ты не хочешь вернуться в Нейуорт? – спрашивала Анна.

Кэтрин терялась.

– О да, конечно! Но ведь там я никогда не стану принцессой. А с герцогом Глостером я побываю и в Йорке, и в Понтефракте, и даже в Лондоне. Герцог обещал мне. Он сказал, что я скоро стану сказочно богатой, у меня будет без числа золотых монет и красивых платьев, и все будут величать меня «ваше высочество».

Зимнее ненастье сделало дороги непроходимыми, и Сент-Мартин словно потерялся в глухой долине. Порой Анне не верилось, что сейчас где-то за горизонтом решается ее судьба, кипят страсти и Ричард Глостер, объявив ее своей невестой, ведет яростную тяжбу со своим братом Джорджем Кларенсом.

За ненастьем неожиданно вернулось тепло. Словно по мановению жезла королевы фей, рассеялись тучи, и весна вступила в свои права на месяц раньше отмеренного срока.

Анна по-прежнему продолжала неторопливо читать монахиням книгу Мэлори. Теперь в рефектории растворяли ставни, и теплые лучи заходящего солнца врывались в помещение вместе с запахами весны, перезвоном колокольцев возвращающегося стада, звуками пастушьего рожка.

– «…И вошел Гарет к леди Лионессе, целовал ее без счета, и радости их обоих не было границ…»

Сестра Агата ерзала за прялкой, строгая сестра-ключница сопела, а кривобокая старушка Геновева смахивала слезы умиления краем головного покрывала.

У Анны слегка дрожал голос:

– «…И так они оба сгорали от пылкой любви, что уговорились тайно утолить свое желание. Леди Лионесса наказала сэру Гарету, чтобы он лег на ночь непременно в зале, и обещала перед полуночью к его ложу туда пробраться».

Гулко зазвонил колокол. Мать Евлалия почти тотчас приподнялась.

– Довольно, довольно! Наступил час молитвы.

Она торопливо вышла, и сестры, перебирая четки и стараясь не глядеть друг на друга, поспешили за ней.

Анна в этот вечер не пошла к вечерне. Она осталась стоять на крытой галерее монастырского дворика. Держась руками за две колонны, соединенные вверху аркой, Анна глубоко вдыхала влажный, напоенный запахами травяных и древесных соков вечерний воздух. Ей никак не удавалось унять сердцебиение и смутный гул в крови. И вместе с тем Анна испытывала сладкую слабость во всем теле, кости ее словно истаяли, а голова сделалась невесомой и пустой.

«…И явилась к нему леди Лионесса, закутанная в плащ на горностаевом меху, и легла подле сэра Гарета. Он заключил ее в объятия и стал целовать…»

Неважно, что потом появился незнакомый рыцарь и помешал возлюбленным. Главное, что они любили друг друга и хотели этого.

«Успокойся! – говорила себе Анна. – Успокойся!»

Она старалась отвлечься, вслушиваясь в отдаленный шум воды у мельницы, в гулкий лай Пендрагона, с которым убежала в долину Кэтрин, в тихий пересвист собирающихся на покой птиц. И все это таило в себе какое-то странное очарование. Мир ожил.

Кто знает, как это случилось, но в этом небывалом феврале в недрах ее существа словно что-то пробудилось. Анна вновь стала ощущать свое тело. Она чувствовала, как касается кожи грубая рубаха и от этого твердеют груди и напрягается спина. Когда она по вечерам погружалась в теплую воду, то испытывала необычайно сильное и полузабытое ощущение.

Это было невыносимо. Она злилась на свое волнение, на восстающее против скорбящей души тело, но ни ночные бдения, ни посты, ни исповедь не избавили ее от мучительного томления, поселившегося внутри ее.

И еще – сны. Если днем труд, молитва, занятия с Кэтрин помогали отвлечься, то ночью ею словно овладевал сам Лукавый, ее раздражали прикосновения к телу простыней, она металась и тяжело дышала. А сны… Ей снился Филип, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Просыпаясь, дрожа и всхлипывая, она все еще продолжала чувствовать на теле горячее прикосновение его ладоней, а приходя в себя, еще сильнее страдала от одиночества. Пробуждение тела не принесло радости, оно словно вынуждало ее предать память о том, кого она любила. Что значила ее страдающая одинокая душа перед слепой силой плоти…

– Мы будем молиться за вас, – сказала мать Евлалия, когда Анна в смятении поведала о том, что с ней происходит. – Мы будем молиться, чтобы демоны оставили в покое вашу душу. Впрочем, то, что с вами происходит, миледи, старо как мир. После зимы всегда наступает весна: кровь обновляется, и человек оживает.

Мать Евлалия немного гнусавила, и, несмотря на мягкость ее речей, они нестерпимо раздражали Анну. Не поднимая глаз на ее обезображенное лицо, она отвечала резко, с нетерпением и досадой:

– Но я не хочу этого! Сейчас не весна, за окном февраль – и все в нем ложно!

Мать-настоятельница со вздохом повторила:

– И все же мы будем просить святого Мартина и Пречистую Деву Марию заступиться за вас, Анна…

…И сейчас, сидя на поваленном буке и наблюдая за играми форели в ручье, вдыхая запахи пришедших в движение древесных соков и свежей травы, Анна испытывала наслаждение от покалывающего в груди воздуха, от того, как млело под лучами солнца ее тело. Ей было хорошо здесь. Мыслей не было, но какая-то сила тихо бродила в ней, словно нежный огонь, сковывая медовой истомой.

Анна прищурилась от бликов солнца на воде, встала и, закинув руки за голову, сильно потянулась всем телом, наслаждаясь его молодостью и гибкостью. Ее руки прошлись по нагретым солнцем плечам, груди, скользнули вдоль бедер. Она засмеялась приглушенным грудным смехом.

И внезапно вздрогнула и замерла, оглянувшись.

Прямо над ней, на склоне, загораживая свет солнца, стоял человек, опирающийся на резную трость. Это был Ричард Глостер.

2

Мать Евлалия с восторгом рассматривала Псалтырь, преподнесенный Ричардом Глостером в дар монастырю. Книга была переплетена в малиновый бархат с серебряными застежками и таким же крестом в центре, в который был вделан драгоценный дымчатый топаз в половину голубиного яйца.

Герцог с улыбкой наблюдал, как на обезображенном лице настоятельницы выражение благочестивого восхищения сменяется алчным блеском в глазах. «Все они таковы, эти святоши, – думал он. – Годами носят власяницу, принуждают монахинь к смирению и покорности, а сами готовы бежать хоть к сарацинам за первыми же тридцатью сребрениками, которые им посулят».

– Итак, матушка, я вижу, вам пришлось по душе это скромное подношение. Увы, Сент-Мартин – monasterium sine libris[14], что весьма прискорбно, тем паче, что едва ли не главный из заветов святого Бенедикта – учение.

Мать Евлалия отвела взгляд. Она догадывалась, чего ждет герцог в ответ на свое подношение. Только она была посвящена, кем на самом деле является Анна Майсгрейв, и именно ей сэр Ричард поручил наблюдать за каждым шагом этой благородной дамы. Поэтому, докладывая, ей не раз приходилось преступать тайну исповеди. Мать Евлалия знала, что эта дивная книга на деле – те же иудины сребреники, за которые будет продана доверчивая душа. Ричард еще на первых порах дал понять матери-настоятельнице, чего хочет от нее и какие выгоды для всей обители могут проистечь, если она будет послушной его воле. Мать Евлалия, требующая беспрекословного повиновения от своих сестер и паствы, в свою очередь, не смела перечить могущественному наместнику Севера и неизменно уступала ему. И хотя она испытывала трепет, приходя в ужас от скверны совершаемого греха, в еще больший трепет ее повергал стальной голос смиренного сына церкви герцога Ричарда Глостера. Она была с детства отдана в монастырь, не знала и боялась мира, а властность, с которой вел себя герцог, была воплощением в ее глазах той силы (от Бога или от Сатаны – она терялась, не зная), перед которой старая настоятельница всегда робела.

Мать Евлалия всегда испытывала теплые чувства к леди Анне – несчастной, исстрадавшейся голубке, но как практичная и заботящаяся о своем монастыре настоятельница сознавала, что только благодаря своим уступкам герцогу сможет добиться для обители льгот, которые помогут Сент-Мартину подняться из бездны убожества. В этом она видела свое оправдание. И хотя мать Евлалия едва ли не сразу догадалась, что герцог никогда не позволит леди Анне принять постриг, ибо намерен использовать ее в своих целях, именно благодаря ее пребыванию в обители положение захолустного монастыря значительно поправилось.

– Я слушаю вас, матушка.

Ставший привычным вопрос, но мать Евлалия, как обычно, заупрямилась:

– Вы принуждаете меня совершить неслыханный грех, милорд.

Ее гнусавящий голос казался Ричарду вульгарным, а сама старая монахиня отвратительной. Однако он знал, что через миг она так или иначе заговорит. Ему необходимо знать, что лежит на душе у Анны, и, опираясь на это, искать путь к ее сердцу. Впрочем, порой ему казалось, что он и без того достаточно изучил душу кузины. Она сама помогла ему в этом своей искренностью, своей прямотой. Теперь она вовсе не была той непредсказуемой, строптивой девчонкой, которая обвела его вокруг пальца в Киркхеймском монастыре, нанеся нестерпимое оскорбление. Все возвращается на круги своя. Вновь он явился, чтобы увезти Анну из монастыря, но теперь все зависело только от него. Анна была почти ручной, послушной и доверчивой. Доверчивой? Пожалуй, это не так. В ней еще оставалось нечто, чего Ричард не понимал. И тем не менее он наконец знал, как может на нее влиять. Анна, как и многие женщины, была сострадательна, и это чувство было ахиллесовой пятой в броне фамильной гордости Невилей. Она была упряма, но и здесь Ричард нашел брешь. Анна становилась совершенно беспомощной, встретившись с обычной человеческой добротой. Тогда она делалась мягче шелка, и Ричард вскоре научился пользоваться и этим рычагом. Анна была умна, и Глостер частенько, убеждая ее, обращался к доводам логики, но она оставалась женщиной, и поэтому герцог всегда подкреплял свои речи пылкими уверениями, заставляя Анну сердцем уступить там, где она сумела бы возразить ему рассудком. Он приручал ее, как дикого зверя, без спешки, шаг за шагом. Он был дружелюбен, мягок и настойчив. Он помнил, что прежде ее не испугали ни его угрозы, ни преследования, она никак не реагировала на его любовные речи, но всегда шла навстречу простой дружеской просьбе. «Ее легко мог бы обмануть каждый! Силы небесные, каково бы ей пришлось, если бы ее денно и нощно не оберегал Майсгрейв. Она упряма, решительна, отважна, но в то же время доверчива, как ребенок. И к тому же до глупости отзывчива. Она уверена, что именно я отомстил за ее сына и мужа, разбив под Нейуортом шотландцев, сберег от взятия замок и тем самым сохранил ей дочь. Одно это уже располагает ее ко мне. Есть еще малышка Кэтрин Майсгрейв. Это также веский аргумент, так как девочка привязалась ко мне. Она может стать и той цепью, которой я прикую к себе Анну. Если та заупрямится, конечно…»

– Что вы сказали, матушка?

Настоятельница смиренно перебирала четки.

– Видите ли, сын мой, пастбища на склонах Халтонгильского холма некогда относились к нашему приходу. Но святые братья из Болтонского аббатства отыскали какую-то грамоту, подтверждающую их права на эти угодья. Я всегда готова покориться воле Господа, но нельзя ли было бы похлопотать…

Ричард расхохотался.

– О, преподобная мать, вы умеете торговаться не хуже барышников из Сити, несмотря на ваш сан и, казалось бы, полное пренебрежение земными благами!

– Милорд!

– Истинно так, матушка. Но простите, если я выказал непочтительность. Халтонгильские пастбища, вы говорите? Помилуй Бог, можете считать их своими! Если, конечно, поможете мне и дадите леди Уорвик понять, что брак со мной может оказаться для нее истинным благом.

Настоятельница бросила на Ричарда быстрый взгляд и снова принялась теребить четки.

– Я давно разгадала ваши намерения, сын мой, а вы стали слишком преданным другом Сент-Мартинской обители, чтобы я осмелилась произнести «нет». И если только в моих скромных силах помочь вам, я это сделаю.

Она вздохнула и перекрестилась.

Ричард откинулся в кресле, вытянувшись всем телом. Ноги герцога были сильные, мускулистые, лишь одна немного короче другой.

– А теперь, преподобная мать, я желал бы доподлинно узнать, что сейчас волнует нашу подопечную.

Раздвоенная губа настоятельницы жалко дрогнула, словно она пыталась что-то сказать. Щеки ее внезапно покрылись румянцем.

– Милорд… Видите ли, сын мой, если вы хотите осуществить задуманное, постарайтесь сделать это поскорее, пока стоят такие дни.

Она замялась. Ричард раздраженно переспросил:

– Как вас понимать, матушка?

– Видите ли… Леди Анна жила в миру… То есть она обреталась в монастыре лишь… usus facti… et naturaliter…[15] Ах, милорд, есть вещи, которые мне трудно изъяснить.

Мать Евлалия под взглядом герцога чувствовала себя, словно святой Лаврентий на раскаленных угольях. Однако он вдруг понял ее и, странное дело, тоже покраснел. Как он раньше не догадался? Глупейшее положение – обсуждать подобные вещи с богомольной старой девой!

Когда Ричард, прихрамывая, спустился по ступеням в монастырский дворик, там по-прежнему было тихо, лишь Джон Дайтон с самым угрюмым видом сидел на камнях под сводом галереи. Он неторопливо поднялся, когда герцог приблизился к нему. В своей грубой, окованной металлом куртке со спутанными, пегими от проседи волосами, разящий потом и оружейной смазкой, он казался этаким неуклюжим деревенским увальнем, рейтаром-наемником, и даже подстриженная аккуратным квадратом короткая борода не придавала ему никакого лоска. Особенно это бросалось в глаза, когда он встал рядом с роскошно одетым, благоухающим мускусом и свежестью герцогом.

Дайтон сумрачно оглядел Глостера. На Ричарде был великолепный, ниспадающий до шпор на сапогах, упланд[16], казавшийся издали бархатным, но на самом деле из светло-рыжей кожи, тонкой и шелестящей, и так искусно прошитой золотой нитью, что она словно бы переливалась солнечным блеском. Широкие отвороты рукавов были подбиты черно-серебристым бархатом. Им же были покрыты ножны длинного, не менее фута, кинжала, свисавшего с дорогого пояса, набранного из золоченых медальонов, а также небольшой берет с жесткой тульей, почти сливавшийся с иссиня-черными волосами герцога.

– Вы выглядите словно жених, мой лорд.

Из всех людей Ричарда лишь Дайтону дозволялось быть столь фамильярным. Глостер рассмеялся.

– А я и есть жених. Мой славный Джон, недолго тебе осталось гнить в этой глуши.

Под мышкой у Дайтона был дорогой чеканный ларец, и он неуклюже подал его Ричарду, когда тот властно протянул руку.

– Вы все-таки решили связаться с этой самой дочкой Уорвика, милорд?

Ричард глядел через голову Дайтона на воркующих на черепичном навершии монастырской стены голубей. Он был совершенно спокоен и уверен в себе.

– Я решил это давным-давно. Еще до того, как сделал ее самой богатой невестой в Англии.

– Вот уж этого она не оценит, клянусь обедней. Я тоже не сегодня догадался, что в леди Уорвик бес сидит, а еще тогда, когда, загоняя коней, носился за нею по всему королевству. Как по-моему, так взять ее в жены – все равно что вместо кошки держать в спальне охотничьего леопарда. Никогда не знаешь, чего от такой твари ждать. Зачем вам эта морока?

Ричард снова засмеялся.

– Когда леопард хорошо приручен, от него в охоте большой толк.

Дайтон словно не слышал, думая о своем. Потом негромко проговорил:

– Вы ведь сами сказали, что ее наследство не сыграло такой уж важной роли в том, чтобы разделаться с Джорджем.

– Пожалуй, и так, Джон. По дороге сюда я и сам об этом думал. Однако жребий брошен. Вся Англия знает, что она моя невеста, и я не хочу стать посмешищем в глазах знати, если, после того как я отстаивал в качестве жениха Анны Невиль ее интересы в Вестминстер-Холле, она не пойдет со мной под венец. К тому же Всевышний сказал – плодитесь и размножайтесь, и рано или поздно мне придется жениться, хотя бы ради продолжения рода. Так уж пусть герцогиней Глостер станет самая богатая леди королевства.

Джон задумчиво почесал в затылке.

– Если речь идет только о вашей чести… Стоит Анне Невиль скончаться, и вы сможете избежать скандала…

– И лишиться огромных владений и замков на Севере королевства, которые я, пожалуй, уже считаю своими? За что, любопытно, ты так возненавидел ее, Джон?

Дайтон слегка повел плечом.

– Бог его знает. Однако она порой так поглядывает на меня, словно ей все ведомо о том, что случилось в Нейуорте.

Ричард хмыкнул.

– Клянусь раем и адом, Джон, если бы ей была известна хоть малая толика, она не ограничилась бы одними холодными взглядами. Она дочь своего отца, а Уорвик умел мстить.

– Вот я и говорю, ваше высочество, зря вы хотите сделать ее своей супругой.

– Довольно, Джон! Я уже все решил. Разве тебе не хочется поскорее покинуть Литтондейл?

– Чтобы вернуться в услужение к Джеймсу Тиреллу? Нет, сэр, увольте. Здесь я начальник отряда, а не чей-то конюший.

– Ты служишь мне одному, Джон. Сэр Тирелл в Лондоне, и ты, хоть и считаешься его человеком, всегда состоишь при моей особе. Иначе твое неожиданное возвышение может вызвать подозрение у будущей герцогини Глостер.

Он умолк, увидев спешащих через двор монахинь в черных одеждах и развевающихся покрывалах. Ричард учтиво поклонился им и кивком велел Дайтону следовать за собой.

– Я уж все решил. Сейчас мы попросим настоятельницу привести леди Анну.

– Ее нет в монастыре. Бродит, по обыкновению, будто привидение, у ручья.

Спустя несколько минут Ричард, опираясь на трость и удерживая ларец, осторожно спустился по склону к ручью. Он испытывал возбуждение, сходное с хмелем от легкого светлого вина. За глыбами осыпи он увидел Анну, сидящую у воды.

Она не заметила его приближения, погруженная в свои мысли. Ричард не стал окликать ее издали. Что ж, он сумел добиться ее расположения и доверия, теперь же, когда в его ларце лежит документ, делающий Анну богатой и могущественной, он вправе рассчитывать на благодарность. Пусть знает, что всем этим она обязана только ему. После этого ей куда труднее сказать «нет».

Анна встала, когда он находился совсем рядом. Замерев, Ричард смотрел, как она закинула руки, сцепив пальцы, как сладко потянулась всем телом. Анна не догадывалась, что за ней наблюдают, и в ее движениях было столько томительной медлительности, руки касались тела так сдержанно-страстно, что у Ричарда перехватило дыхание и мгновенно пересохли губы.

Наконец Анна оглянулась. Он увидел ее миндалевидные зеленые глаза с расширенными зрачками, полыхнувшие румянцем щеки. Неожиданно для себя Ричард опустил глаза. Выходило, что он, словно мальчишка, подглядывал за ней. Это было невыносимо унизительно. Он волен сделать с этой женщиной все, что захочет, а вынужден довольствоваться взглядами исподтишка.

Анна опомнилась первой и улыбнулась. Поначалу растерянно, недоуменно, потом, беря себя в руки, все более приветливо.

– Рада видеть вас здесь снова, Дик Глостер. Слава Иисусу Христу!

Возможно, за этим и стояла бравада, но невозмутимый тон ее голоса привел Ричарда в чувство.

– Во веки веков, – отвечал он и, сделав еще несколько шагов, протянул руку, помогая Анне подняться по склону. Когда его сильная, огрубевшая от меча и поводий кисть сжала ее тонкие пальцы, он обрел прежнюю уверенность. Она в его власти, а то, что он испытал, было просто минутной слабостью.

– Как обстоят наши дела, милорд? – спросила Анна.

Она пребывала в добром расположении, и Ричард тут же решил этим воспользоваться.

– Великолепно! Лучше и быть не может. С Божьей помощью мы выиграли. Анна, вы слышите – это победа!

Ричард взмахнул тростью. Заразившись его воодушевлением, Анна улыбнулась, и в глазах ее появилось любопытство.

Ричард откинул крышку ларца и протянул ей тугой свиток, с которого на шелковых шнурах свисало несколько печатей.

– Взгляните, миледи.

Он отошел, сбил тростью головку какого-то цветка, огляделся.

Руки Анны слегка дрожали, когда она читала, и Ричард понимал ее. Перечень титулов, замков, имений был весьма внушителен. Когда же Анна подняла глаза, они были подернуты влагой.

– О, милорд… Благодарю вас…

Ричард сдержанно кивнул. Анна вновь пробегала глазами свиток.

– Господи Иисусе… Шериф-Хаттон! Мы там справляли Рождество, когда я еще была ребенком. Восхитительный замок… А Миддлхем! Это любимое поместье моей матушки. Когда же состоится акт инвестуры?[17] Когда я смогу посетить свои земли?

«Хорошо, что она готова отправиться туда, а не в Нейуорт», – подумал Ричард, вслух же сказал:

– Полагаю, мы обсудим это несколько позднее.

Анна опять обратилась к свитку, но вскоре лицо ее омрачилось.

– А что же Кларенс? Как он воспринял этот поворот судьбы?

Они неторопливо двинулись вдоль берега ручья. Ричард поведал, что Кларенс заточен в Тауэр и ожидает казни – таково решение парламента, и теперь ничто не в силах спасти Джорджа. Анна шла, не произнося ни слова. Ричард засмеялся.

– Раны Христовы! Миледи Анна, что вас обеспокоило? Свершился праведный суд, и вы, как никто, должны быть обрадованы его решением. Вспомните, какую роль сыграл мой беспутный брат в судьбе вашей семьи. Смерть Изабеллы, предательство вашего отца…

Ричард, как всегда, добился желаемого результата. Лицо Анны стало жестким, глаза сверкнули, и даже в том, как она свернула шелестящий пергамент, чувствовалась решительность. Да, она истинная дочь Невилей, не прощающая обид, умеющая мстить и наслаждаться местью. Такой она нравилась Ричарду.

В этот миг с откоса донесся звонкий голос Кэтрин, и они увидели девочку, вприпрыжку бегущую от монастыря.

– Ричард Глостер! Ричард Глостер! – кричала Кэтрин, перепрыгивая с камня на камень и спотыкаясь. Она непременно бы упала, если бы герцог не поддержал ее. В тот же миг она радостно обхватила его шею, и Ричард, отбросив трость, поднял ее на руки.

– Милорд, как только я увидела ваших копейщиков в долине, сразу же бросилась вас искать!

Кэтрин всегда держалась с герцогом весьма вольно, несмотря на явное возмущение матери, и теперь торжествующе поглядывала на нее, болтая в воздухе башмачками.

– Это возмутительно! – Анна казалась не на шутку разгневанной. – Кэтрин! Ведите себя с его сиятельством с должным почтением.

Но Кэтрин и Ричард лишь смеялись. Анне пришлось едва ли не силой оторвать дочь от герцога, и Ричард вступился за нее:

– Будьте милосердны, леди Анна! Вы же знаете, как девочка привязалась ко мне. Я бы и к собственной дочери не относился с большей нежностью.

Выглянув из-за спины Ричарда Глостера, Кэтрин состроила матери рожицу и сейчас же, словно забыв о ее существовании, принялась расспрашивать герцога, когда же он возьмет ее с собою в Понтефракт.

– Думаю, это произойдет весьма скоро, дитя мое. Сдается мне, начиная с сегодняшнего дня многое изменится в вашей жизни, ибо ваша матушка отныне вновь утверждена в своих правах, и теперь у вас будет множество замков, где вас примут с распростертыми объятиями.

– Как чудесно! Милорд Ричард, ваша светлость, многое изменится, сказали вы, разве не так? Неужели моя мама станет вашей женой?

Простодушная догадка дочери в первое мгновение заставила Анну окаменеть. Она не в силах была вымолвить ни слова. Ричард же расхохотался и, подхватив Кэтрин, подбросил ее так высоко, что девочка завизжала.

– Я угадала? Я угадала?!

Первой пришла в себя Анна и твердо велела Кэтрин возвращаться в монастырь. В ее голосе звучали столь суровые ноты, что девочка сникла и вынуждена была повиноваться. Ричард утешил ее:

– Беги к матушке Евлалии, Кэт. Пусть она покажет тебе те подарки, что я привез для тебя. Там есть и платье из дамаска[18], и плащ с золотой бахромой, и остроносые шелковые башмачки, разумеется, не считая коробки с игрушками, открыть которую ты можешь прямо сейчас.

У Анны болезненно сжалось сердце. Кэтрин откровенно тянулась к мужскому теплу и была так же доверчива и непосредственна с Ричардом, как и… как и с отцом. Ее не пугала даже суровость матери.

Когда Кэтрин убежала, Анна в самых холодных и изысканных выражениях принесла свои извинения герцогу.

– Мое дитя совсем одичало в этой глуши. В мечтах видит себя принцессой, но возится с детьми поселян…

– Кэтрин мечтает стать принцессой?.. Впрочем, вам, леди Анна, не стоит беспокоиться. Я люблю детей. При моем дворе в Йорке воспитывается немало отпрысков самых знатных семейств, и я только приветствую это. Их веселые голоса под старыми сводами гонят прочь уныние и напоминают о юности.

Анна улыбнулась.

– Я слыхала об этом. Лорд Стенли поведал мне, что при вашем дворе куда больше молодежи, чем у самого короля.

– Лорд Стенли? Вот как?

В монастыре ударил колокол. Анна сотворила крестное знамение и направилась было к обители, но Ричард ее удержал.

– Могу ли я попросить миледи ради меня пропустить службу? Видите ли, я хотел, чтобы вы посетили вместе со мною селение. Там у меня для вас припасен подарок.

– Подарок? О, милорд, ваше великодушие не знает границ. Вы и без того щедры ко мне сверх всякой меры, – Анна с улыбкой указала на шкатулку, где покоилась грамота.

Ричард пожал плечами.

– Это не подарок, леди Анна, а всего лишь сделка, которая принесла выгоды и вам, и мне. Теперь же я действительно хочу сделать вам подарок.

Они шли по течению ручья. От воды веяло прохладой, однако было душно, и небо, ясное с утра, казалось, выцвело. Парило, словно летом перед грозой. С трудом верилось, что все еще стоит февраль. Издали слышались звуки пастушьей свирели, шумела вода на лопастях мельничного колеса, а из селения, где остановились копейщики эскорта Ричарда, долетали громкие голоса и ржание лошадей.

Когда Ричард с Анной по мосткам перешли ручей и свернули за двухэтажное, сложенное из неотесанного камня здание мельницы, Анна невольно замедлила шаги. На лужайке толпились ратники и крестьяне, образовав просторный круг, внутри которого на длинном корде, удерживаемый одним из людей герцога, рысил снежно-белый конь.

Глаза Анны расширились. Она и не заметила, как машинально передала Ричарду шкатулку.

– Силы небесные! Не может быть…

Она стояла в толпе, не отрывая глаз от сказочно красивого, легкого, как сновидение, и белого, как горный снег, скакуна. Благородная осанка, горящие глаза, белоснежная грива, гибкая шея, напоминающая лебединую, пышный, немного на отлете, хвост – все выказывало в нем редкостную арабскую породу. Анна, узнав коня, по-прежнему не веря глазам, спросила едва слышно:

– Это… это мой Мираж?

Ричард рассмеялся.

– Клянусь гербом предков, миледи, вы дали коню поразительно удачное имя! Это становится особенно очевидным именно сейчас, когда я вижу ваше лицо.

Анна взглянула на Ричарда с признательностью.

– Дик Глостер, как мне вас благодарить? Где вы нашли его?

– В одной из конюшен Миддлхема. После вашего исчезновения леди Изабелла Невиль, да покоится ее душа с миром, взяла его себе. Но, увы, она была не Бог весть какой наездницей, и ваш иноходец большую часть времени проводил в конюшне. А жаль. Какой красавец! Если не ошибаюсь, его подарил вам Рене Анжуйский.

Анна с восторгом следила, как легко, словно паря, Мираж переходил с рыси на шаг.

– Когда-то я едва не загнала его на пути из Венсенна в Клермон…

Она не договорила, глубоко вздохнув.

Ричард велел подвести коня. Анна протянула руку, желая его приласкать, но разгоряченный иноходец прянул ушами, сердито фыркнул и вскинул голову.

– Забыл… А ведь когда-то он начинал призывно ржать, едва заслышав мой голос.

Ричард успокаивающе похлопал коня по холке.

– Ему уже десять лет, но он по-прежнему легок и быстр. Не хотите ли прогуляться, Анна? Полагаю, что лучшая наездница Англии вполне справится со старым знакомцем.

Предложение было более чем заманчивым. Анна почувствовала знакомое волнение перед скачкой: напряжение в ладонях, предвкушающих тепло поводьев, ощущение власти над мощью послушного и разумного животного. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели. Толпа на лугу загудела, перекрывая благовест монастыря.

– Я еду! – решительно заявила она.

– Превосходно! Я знал, что Мираж обрадует вас. Однако я вовсе не желаю, чтобы вы гарцевали на нем в наряде послушницы. И если принцесса не побрезгует подождать несколько минут в доме мельника, ей доставят туда все необходимое.

По тому, как Анна торопливо взбежала по наружной лестнице на второй этаж, было видно ее нетерпение. Здесь ее ожидал еще один сюрприз. Слуги герцога внесли небольшой сундучок, и когда Анна его открыла, то обнаружила вделанное с внутренней стороны крышки зеркало из посеребренного листа меди. Ее тронуло внимание герцога, позаботившегося даже о такой мелочи.

Но через миг она уже не думала о Глостере, не в силах оторвать глаз от своего лица.

Поистине, как должна была заледенеть душа, чтобы столь долго пренебрегать собственной внешностью. Анна словно заново узнавала себя. В монастыре не было зеркал, и если порой она ловила свое искаженное отражение в серебряной чаше монстранца[19] или в тихой воде речной заводи, то вовсе не испытывала желания любоваться им. Но сейчас ей хотелось именно этого. Ясное зеркало отражало ее такой, какой она стала, пройдя через долгие месяцы тоски и одиночества.

– Это не я… – беззвучно прошептала она. – Эта женщина слишком хороша, чтобы быть Анной Невиль.

Лицо ее, прежде сохранявшее почти детскую округлость, теперь стало удлиненным, резче проступили линии скул, а вокруг глаз лежали нежные голубоватые тени, что придавало прозрачным зеленым глазам сумрачное выражение. Длинные шелковистые ресницы затеняли уголки век, и от этого разрез глаз казался еще более необычным. Кожа, вследствие уединенной жизни, приобрела ровную перламутровую прозрачность, и поэтому чувственный рот Анны с полными, нежно очерченными губами казался вызывающе ярким. Она закусила губы, и лицо сразу стало строгим. Но внезапно явилось воспоминание, как когда-то в детстве она строила перед зеркалом рожицы, и Анна улыбнулась, с удивлением отметив, что ни черное покрывало, ни траурная, обрамляющая щеки повязка не могут скрыть ее сияющей юности. Ей было двадцать четыре года – вполне зрелый возраст, и после всего пережитого Анна казалась себе состарившейся и умудренной опытом. Однако эта юная женщина, что смотрела на нее из глубины полированной пластины, словно бросала вызов горю и бедствиям своей цветущей юностью и красотой.

– Ты лжешь, – сказала Анна отражению. – Невозможно цвести, когда сердце мертво. Невозможно радоваться жизни, когда все, что было ее сутью, осталось в прошлом. Можно жить день за днем, но лишь воспоминания принесут мгновения призрачного счастья. Тебе совершенно незачем быть такой красивой.

Однако ее женское тщеславие было удовлетворено. Отбросив черное покрывало, она распустила свои густые и мягкие, как шелк, волосы, цветом напоминающие красное дерево, но более глубокого и благородного оттенка. Когда-то, в знак траура, она обрезала их едва ли не под корень. Теперь они вновь отросли и стали куда пышнее, так что приходилось стягивать их в тяжелый узел на затылке.

И вновь Анна улыбнулась себе, одновременно сердясь на свою суетность. В глубине ее души теплилось ожидание радости.

Откинув скрывавшее содержимое сундучка покрывало, Анна стала вынимать и раскладывать на широкой скамье то, что было привезено Ричардом. В дверь постучали. Явилась толстая мельничиха, чтобы предложить госпоже свои услуги. Но Анна отказалась и даже покраснела, ибо в монастыре отвыкла, что кто-либо может увидеть ее наготу.

Она одевалась медленно, с каким-то поистине острым наслаждением. После грубой шерстяной нижней рубахи батистовое белье и чулки тончайшего полотняного плетения казались невесомыми. Поначалу они холодили тело, затем согрелись и словно срослись с кожей. Пальцы ее перебирали мягкую фланель нижних юбок с шелковой оборкой, не решаясь коснуться самого платья. Оно было великолепным – из прекрасного генуэзского бархата, казавшегося черным на первый взгляд, на деле же необыкновенно глубокого зеленого тона, настолько глубокого, что лишь в складках мерцали и переливались блики цвета мха и изумруда. Когда Анна надела платье, оно показалось ей и простым, и в то же время слишком роскошным для обычной прогулки верхом. Нетрудно было догадаться, что Ричард Глостер намеренно устроил для нее весь этот праздник, давая понять, что ждет ее теперь, но она была благодарна ему за это и едва не приплясывала от нетерпения, застегивая длинные ряды мелких, обтянутых тем же бархатом пуговиц от запястья до локтя и от груди до маленького стоячего воротника. Под грудью платье перехватывал широкий пояс, а ниже оно было собрано во множество трубчатых складок, разлетавшихся веером при каждом движении и переходивших сзади в длинный шлейф, который было принято забрасывать на круп лошади. Покончив с платьем, Анна примерила овальную стеганую шапочку, обрамленную высоким бархатным валиком. Валик обвивала тонкая золотая цепочка, удерживающая также и складки свисающей позади черной креповой вуали.

Когда Анна, изящно подхватив шлейф, спустилась по лестнице, к ней устремилось столько взглядов, что она почувствовала себя стесненно. Солдаты в касках и вытертых куртках буйволовой кожи, крестьяне в дерюге и овчинных безрукавках, немытые и взъерошенные детишки с просвечивающим сквозь лохмотья голым телом – все замерли, не в силах отвести глаза от ослепительной госпожи, Бог весть каким чародейством занесенной в этот дикий край. Они привыкли видеть Анну в монастырской церкви или одиноко прогуливающейся вдоль ручья, теперь же руки сами потянулись к войлочным колпакам.

Ричард приблизился и осторожно поцеловал кончики ее пальцев.

– Подумать только, леди Анна, когда-то я имел дерзость дразнить вас лягушонком!

Анна откинула голову. На губах ее появилась улыбка. Она была немного выше горбатого герцога и глядела на него сверху вниз. Ричард предложил руку, она изящно оперлась на нее, и они прошли туда, где, звеня наборной сбруей, нетерпеливо бил копытом Мираж. На иноходце были дамское седло красной кордовской кожи и шитый галуном чепрак.

Джон Дайтон был единственным, кто никак не реагировал на перемену, происшедшую с Анной. Он невозмутимо подвел к ней коня и придержал стремя. В стороне стоял белый нормандский жеребец Ричарда, а трое копейщиков, которые должны были сопровождать герцога во время прогулки, уже держали под уздцы своих разгоряченных коней.

Ричард стремился к тому, чтобы прогулка выглядела не менее пышно, чем королевский выезд. Но здесь он совершил ошибку. Анна и без того была слишком возбуждена своим превращением из послушницы в знатную даму. Поэтому, едва оказавшись в седле, она испытала сильное и необычайное чувство. Словно шквал пронесся по глади уснувшего озера ее души. И пока Ричард, прихрамывая, шел к своему коню, а копейщики подтягивали подпруги, Анна, отдавшись неукротимому порыву, отпустила повод и, хлестнув коня, ринулась вперед.

– Догоняйте, сэр Ричард!

Герцог Глостер на мгновение застыл, глядя ей вслед. Он видел, как Анна стремительно несется по склону прочь от селения, как легко заставляет коня взять с разбега небольшую изгородь, а затем, рассыпая тысячи сверкающих брызг, вброд пересекает ручей. Здесь всадница задержалась, заставив Миража кружить на месте, словно выбирая дорогу, а затем вновь дала шпоры иноходцу и грациозно, слегка откинувшись в седле, галопом пронеслась у подножия известняковых скал. Темная вуаль плескалась на ветру. Мираж, узнав хозяйку, радостно ржал.

Конь Ричарда фыркнул, дрожь прошла по его коже. Герцог очнулся. Рывком поднялся в седло и, дав знак копейщикам следовать за ним, сжал коленями бока лошади, бросив ее в галоп.

«Дьявол! Мне не следовало забывать, что в Анне сидит семейный бес Невилей и никогда нельзя предсказать, что она может выкинуть в следующую минуту».

Темная фигура Анны маячила далеко впереди. Она неслась, как истинная амазонка, вернувшаяся в родную стихию. Вмиг все навыки верховой езды вернулись к ней. Ричард, приподнявшись на стременах и почти лежа на загривке коня, то и дело пришпоривал его. Все больше отставая, позади скакали охранники.

Ричарду эта бешеная скачка была совершенно ни к чему. Он затевал всего лишь изящную верховую прогулку, которая оживила бы Анну и настроила ее на элегический лад. Возможно, тогда удалось бы заговорить с нею и о главном, взывая одновременно и к чувствам, и к рассудку. Насилие он приберегал на крайний случай, поскольку опыт подсказывал ему – ни к чему хорошему с такой женщиной, как Анна, это не приведет. Правда, прежде у него в руках не было такого козыря, как Кэтрин. И вот теперь эта взбесившаяся амазонка несется так, словно за ней гонятся все демоны преисподней, и, судя по всему, вовсе не расположена вести задушевную беседу с кузеном.

Ричард снова пришпорил коня. Он видел, как Анна на миг придержала иноходца, оглянулась, чтобы убедиться, что герцог скачет следом. До него донесся ее смех, а затем она круто повернула Миража в сторону от проезжей дороги и заставила его взбираться по склону холма к темнеющему на вершине лесу. Ричард выругался сквозь зубы. Он надеялся, что, достигнув края долины, Анна все же остановится у водопада, однако вместо этого она затеяла какую-то нелепую игру. Сейчас герцог уже жалел о том, что поспешил с возвращением Миража, к тому же обнаружилось, что его нормандский жеребец тяжеловат и значительно уступает в скорости арабскому иноходцу, который хоть и много старше коня Ричарда, но все еще не растерял присущую лошадям его породы резвость. Расстояние меж герцогом и Анной продолжало увеличиваться. Ричарду ничего не оставалось, как попытаться догнать ее, срезав путь. Но местность здесь оказалась непригодной для скачки, ему пришлось объезжать покрытые плющом валуны и размытые ложбины, поэтому, когда он достиг края леса, его встретила лишь тишина.

Глостер осадил коня и, сдерживая дыхание, прислушался в надежде различить топот копыт или звон удил. Однако ни звука не донеслось до него. Пуп Вельзевула! Наместник Севера Англии, брат короля, Верховный стюарт королевства вынужден, будто мальчишка, гоняться за этой охмелевшей от скачки вдовушкой. Ричард оглянулся. Отставшие копейщики скакали глубоко в долине. Он решил не дожидаться их, оправил сбившийся от скачки упланд и медленно поехал между замшелых стволов.

– Анна!

Было тихо, лишь хрустел прошлогодний папоротник под копытами коня. Где-то пискнула мышь. Деревья, скрюченные и истерзанные ветром на вершине, становились стройнее и гуще по мере того, как Ричард спускался по склону. Между светлых стволов старых буков там и сям чернел глянцевый остролист. Прямо среди зарослей попадались крупные валуны, окруженные еще голыми кустами самбука и жимолости, плетями куманики и плюща. Анна не могла здесь скакать, как на открытом пространстве, и Ричард снова попытался звать ее, но вскоре оставил эти попытки, потому что понял – никакая это не игра. Просто Анне захотелось побыть в одиночестве. Она, разумеется, признательна ему за все, что он сделал для нее, но они по-прежнему остаются чужими. Так это или нет, но герцог не привык оставлять незаконченным то, что задумал.

Миновав лес, он двинулся по противоположному склону холма. Было так тихо, что казалось, весь мир замер, лишь перестук копыт да звяканье удил нарушают тишину. Под тонким слоем дерна, покрывавшего склон, лежали известняковые породы, и порой копыто коня срывалось и скользило. Когда же Ричард миновал холм, перед ним открылось дикое и пустынное нагорье, где меж каменистыми пригорками и зеленеющими топями попадались отражающие небо озерца, кое-где окруженные плакучими ивами, погружающими свои ветви в стоячую воду. Эти открытые болотистые пространства носили название Мэлхемских пустошей. Ручьи, вытекавшие отсюда, питали большое озеро, вокруг которого лежали богатые дичью угодья, где болтонские монахи имели обыкновение охотиться и удить рыбу. Ричард неплохо знал эти места. С холма видны были мили и мили заболоченных равнин. Порой, когда герцог посещал Болтонское аббатство или заглядывал в замок Скиптон, он также не отказывал себе в удовольствии поохотиться с соколом, но никогда не забирался далеко, так как монахи, изучившие каждую пядь этой земли, не советовали приближаться к топям. Через пустоши вилась едва заметная тропа, выводившая на древний путь через Пеннинские горы, отмеченная каменными крестами, поставленными еще на заре христианства. Некоторые из крестов, позеленевшие от времени и мха, по сей день указывали путь, но многие уже рухнули и ушли в трясину либо лежали поперек тропы. И хотя местные жители хорошо знали эту тропу, чужакам опасно было углубляться в Мэлхемские болота.

Ричард с возвышенности оглядел равнину и вздохнул с облегчением, нигде не обнаружив одинокой всадницы. Развернув коня, он поскакал по гребню холма, а затем начал спускаться с крутого склона, изрезанного овечьими и козьими тропами. Внизу, в узкой извилистой щели, бежал в сторону болот бурный ручей. Здесь наконец Ричард увидел Анну.

Он так резко рванул поводья, что конь под ним взметнулся на дыбы, осел на задние ноги, заскользил по щебню и заржал.

Анна, неторопливой рысцой ехавшая вдоль ручья, оглянулась, заметила Ричарда и также остановила лошадь.

Какое-то время герцог, не отрываясь, глядел на нее. Анна держалась в седле удивительно ловко. Конь переступал под нею с ноги на ногу, и она грациозно покачивалась, положив на колено хлыст. Она помахала ему рукой и что-то крикнула. Слов он не разобрал.

«Крест честной, а ведь из нее и в самом деле выйдет великолепная герцогиня! Анна Невиль, дочь великого Делателя Королей…»

Ему и в голову не приходило, что что-то может ему помешать. Он знал, что так или иначе Анна станет его женой, но сейчас думал только о словах настоятельницы. Весна, солнце, бурлящие соки жизни – и женщина, которая по природе своей… Ричард усмехнулся, оборвав себя. Что ж, это только ему на руку. К тому же Анна так расцвела с этой весной… Эта красавица будет принадлежать ему одному – хромому, горбатому калеке, чьи мысли черны как ночь.

Он тронул поводья. Перебирая ногами и скользя по каменистой осыпи, конь начал спускаться по склону. Анна ждала его у ручья. Выбравшись на более пологий склон, Ричард пришпорил коня, и тот пошел галопом. Когда они оказались рядом, герцог рванул повод так, что брызнула пена.

Анна с улыбкой собиралась что-то сказать, но Ричард не дал ей времени. Бросив поводья, одной рукой он обхватил Анну за талию, второй сжал ее затылок и, притянув к себе, поцеловал. Ее губы были сомкнуты, словно обтянуты шелком, и Ричард испытал удовольствие, заставив их раздвинуться, подчиниться, пока его зубы не стукнулись о ее. Анна даже не сопротивлялась, слишком пораженная, потом вздрогнула и попыталась вырваться, упираясь в его плечо. Кони заволновались, но Ричард продолжал удерживать Анну, вынуждая ее перегнуться в седле, и, лишь когда ощутил резкую боль от укуса, охнул и разжал объятия. Их кони тут же разошлись, и Анна едва удержалась в седле.

Ричард коснулся губ и, прищурясь, посмотрел на Анну. Дыхание его стало тяжелым.

– Зачем же так?

Легкая боль не отрезвила его, а, наоборот, разожгла страсть, воспламенила желание подчинить ее. Герцог пожирал глазами гибкую, грациозную фигурку на белом скакуне.

Анна смотрела на него, дыша глубоко и ровно. Потом демонстративно вытерла рот рукавом. Лицо ее было бледным, зеленые глаза под темным бархатом головного убора казались особенно яркими и сверкали бешенством. Неожиданно она оказалась рядом и, перегнувшись через луку седла, наотмашь ударила Ричарда по щеке.

Увы, Ричард не слишком высоко ставил свою куртуазность. К тому же Анна задела прокушенную губу, и теперь он ощутил боль по-настоящему. В следующий миг он отвесил ей такой ответный удар, что Анна слабо вскрикнула и, наверное, упала бы на землю, если бы не успела упереться рукой в круп Миража. Какой-то миг оба смотрели друг на друга молча, сдерживая лошадей, которые приседали и рвались в стороны. Потом Анна намотала поводья на кулак и, с силой хлестнув коня, заставила его с места в карьер ринуться вдоль лощины.

– Чертова шлюха!

Ричард не тронулся с места, не оглянулся. Все-таки крепко она его ударила, даже и сейчас он чувствовал привкус крови во рту. Ну нет! Ей следует забыть их первую встречу в аббатстве Киркхейм. Он уже далеко не тот мальчишка, которого ей удалось обвести вокруг пальца.

Внезапно он стремительно оглянулся. Топот копыт Миража раздавался где-то в конце лощины, там, где над ней нависали крутые скалы и откуда была лишь одна дорога – на Мэлхемские болота. В тот же миг Ричард повернул коня и, подгоняя его шпорами и поводьями, галопом понесся следом.

Он увидел ее, лишь когда проскакал под скалами и выехал на пустошь. Переведя коня на рысь, Анна старательно объезжая болото, пересекала открытые заводи и заросли осоки и камыша.

– Анна! – закричал Ричард. – Анна, остановитесь немедленно! Там топи!

Но, казалось, звук его голоса только убыстрил ход ее коня.

– Упряма и безумна!

Он остановился и какое-то время наблюдал, как Анна, разбрызгивая воду, пересекает небольшую заводь. Затем она выехала на холм, миновала островок, заросший ольхой, и направилась в ту сторону, где виднелся уже начавший зеленеть тополь, у подножия которого высокий каменный крест указывал начало тропы через болота. Ричард знал, что именно такие кресты указывают положение самых опасных трясин.

«А ведь может статься, что это перст судьбы», – подумал он, вспомнив, как Джон Дайтон сказал: если Анна Невиль умрет… Да, тогда ему незачем будет связывать себя браком с непредсказуемой и своенравной женщиной. Он сможет найти куда более покладистую и покорную супругу, которая нарожает ему кучу детей.

«А как же Миддлхем, Рочестер, Уэнслидейл, Шериф-Хаттон? Все эти земельные угодья, что лежат посреди моих земель и могут сделать меня самым богатым ленд-лордом королевства? А слава Уорвика, которая так долго осеняла Кларенса, даря ему любовь народа и популярность, с которой ничего не могли поделать ни я, ни сам король? К тому же она мне невыносимо нравится».

До него донесся всплеск и отчаянный крик Анны.

– Силы Господни!

Он поскакал по гати, свернул в ольшаник, пересек заводь, двигаясь тем же путем, что и Анна. Конь испуганно ржал, прыгая через рытвины, врезаясь грудью в заросли камыша.

Когда Ричард приблизился, Анне почти удалось вывести Миража на пригорок, но конь снова поскользнулся и почти по брюхо ушел задними ногами в укрытую одеялом ряски топь. Анна вновь закричала. Мираж перепуганно ржал и бился, пытаясь опереться передними ногами на кочки, но они, одна за другой, погружались в болотную жижу.

Ричард спрыгнул с коня, ухватился за ствол тонкой осины и, нагнув его, двинулся к цепляющейся изо всех сил за гриву Миража Анне. Проваливаясь в топь выше голенищ сапог, он сделал шаг, другой, не решаясь подойти ближе из-за судорожных движений коня.

– Руку! – закричал он, наклоняясь вперед. – Прыгай с коня! Прыгай и хватайся за мою руку!

С широко открытыми глазами, не отпуская гривы, Анна трясла толовой.

– Прыгай, говорю тебе! Он погибнет, и ты вместе с ним!

– Нет!

– Безумная! Прыгай!

Наконец она разжала мертвую хватку пальцев и рванулась вперед, прямо в болотную жижу, и сейчас же провалилась до бедер. Ричард поймал ее и выволок на твердую землю. Анна тяжело дышала, ее била дрожь. Наконец она оглянулась.

– А Мираж?

Ричард взглянул на нее с бешенством.

– Не я загнал его в трясину!

Анна едва не бросилась назад.

– Мираж!

После того как она спрыгнула с седла, конь сумел повернуться, и теперь, прижав уши, смотрел в их сторону, издавая время от времени жалобное ржание, словно смирившись с неизбежным.

– О нет!

Анна всхлипнула. Расширенные, налившиеся кровью глаза коня смотрели на людей с невыразимым ужасом.

Внезапно Анна повернулась.

– Я так не могу. Ричард, что можно сделать?

– Мы даже не можем его пристрелить, чтобы избавить от мучений…

Голос его звучал сухо, но спокойно. Он с сожалением смотрел на погибающее животное.

Анна бросилась к зарослям кривых берез и ольхи и принялась ломать ветви, обдирая в кровь руки и лицо.

– Что вы делаете?

– Я не могу безучастно смотреть, как он гибнет по моей вине. Я попытаюсь…

«Дьявол! В этой душе нет и тени смирения! Чтобы смириться, ей надо расшибить лоб о стену».

Ричард грубо оттолкнул ее, выхватил кинжал и стал рубить тонкие стволы деревьев.

– Приведите моего коня!

Анна бегом кинулась выполнять приказ. О, если бы она всегда так беспрекословно ему повиновалась!

Увидев приближающегося с охапкой сучьев человека, Мираж вновь начал метаться и, лишь когда Ричард прикрикнул на него, приутих, испуганно прижимая уши и всхрапывая. Ричард бросил на колышущуюся топь срезанные деревца, образовав какое-то подобие хрупкого настила, и, осторожно ступая, начал приближаться к наполовину погрузившемуся в трясину иноходцу. Анна, держа под уздцы жеребца герцога, встала у самой кромки островка.

Ричарду наконец удалось подхватить длинный повод иноходца, и он жестом попросил Анну подать ему повод его коня. Намотав его на руку, он велел Анне сесть в седло. Та молча повиновалась, поняв, что от нее требуется.

– Моли Господа, чтобы ремень выдержал, – пробормотал он сквозь зубы.

Анна, направляя нормандского жеребца герцога коленями и корпусом, постепенно развернула его и, дав шенкеля, заставила двинуться прочь от топи. Конь недоуменно ржал и рвался.

Ричард, вцепившись в повод Миража, пятился, увлекаемый в свою очередь другим конем. На висках у него от напряжения вздулись вены, сучья под ногами уходили в илистую грязь. Он сделал шаг, другой. Голова Миража задралась, он скалился и хрипел.

«Если ему не удастся вытащить из трясины передние ноги, больше ничем мы ему не сможем помочь», – думал Ричард, уже почти не веря, что из его затеи что-либо выйдет.

Анна понукала коня герцога, пока тот наконец не прянул вперед. Ричард вскрикнул и едва не упал, но Мираж вырвал передние ноги и, подавшись всем телом, обрушил копыта на гать. Ричард оказался на суше, а Мираж, вздымая илистые фонтаны и ломая тонкие деревца настила, вздыбился, словно бронзовое изваяние, рванулся еще раз и, весь покрытый вонючей грязью и зеленью ряски, оказался на суше.

Ричард устало опустился на землю и обхватил колени. Теперь его левое плечо стало казаться еще выше, чем обычно. Стащив размокшие перчатки, он обнаружил, что запястья исполосованы багровыми вздутыми рубцами. Мышцы рук и спины нестерпимо ныли. Он слышал, как Анна ласково успокаивает все еще дрожащего и фыркающего иноходца. Наконец она приблизилась к Ричарду. Роскошный бархат ее платья, казалось, изменил цвет, а длинный шлейф висел лохмотьями.

– Милорд… Ваша светлость…

Она опустилась на землю подле него. И внезапно, прежде чем он опомнился, поймала и поцеловала его все еще мокрую руку.

Глостер взглянул на нее с недоумением и еле сдержал себя, чтобы не расхохотаться.

– Кровь Христова! Леди Анна! Сначала вы отвесили мне оплеуху, а теперь выказываете знаки высшей благодарности!

Анна на мгновение растерялась. Потом осторожно потрогала свою скулу, висок.

– Но ведь и вы меня ударили, милорд Глостер. Это как-то не вяжется с честью рыцаря, носящего цепь и шпоры. А потом… Я была слишком зла. Теперь же примите мою сердечную благодарность. Вы спасли мне жизнь…

Ричард криво усмехнулся.

– Это пустяки! К тому же я и коня вашего спас.

Улыбка тронула губы Анны.

– Разумеется, и коня. Благодарю вас, Дик. Ни один человек столько не сделал для меня в это тяжелое время. Для меня и для Кэт. Она жива и со мной – тоже благодаря вам. Признаюсь, были дни, когда я ненавидела вас, но, Господь свидетель, ни в одном человеке я еще так не ошибалась. И я рада, что это так.

В ее голосе звучала нежность.

Ричард отвел взгляд. Было удивительно тихо, лишь в отдалении пробовали голоса лягушки. Над болотами висело душно-белесое марево, словно перед грозой. Дальше холмы подернулись сероватой дымкой.

«Пора», – подумал Ричард.

В его голове пестрой кавалькадой промелькнули давно заготовленные для этого случая фразы, но он не стал их произносить. Он повернулся к ней и глухо проговорил:

– Будьте моей женой, Анна.

Теплый свет в глазах Анны потух. Она молчала, глядя на него растерянно и недоуменно. Потом опустила взгляд.

– Признаюсь, я подозревала, что за нашей, как вы выразились, сделкой стоит нечто иное. И речи о помолвке – не пустой звук. Вы ведь ничего не говорите и не делаете без цели, Дик Глостер, не так ли?

Она поднялась было с колен, но Ричард схватил ее руку и удержал Анну подле себя. Не поднимая на нее глаз, он медленно и отчетливо произнес:

– Я давно люблю вас, Анна. И не моя вина, что, несмотря на все мои усилия быть для вас просто другом, я не сумел побороть это чувство.

Ричард остался доволен тем, как сказал это. В голосе звучала подлинная страсть, каждое слово давалось с трудом. Он знал, что Анна останется равнодушной к его признанию, но она слишком сострадательна, чтобы пренебречь душевной мукой того, кого только что благодарила.

И он не ошибся. Ее пальцы чуть дрогнули, но она не отняла руки.

И тогда Ричард заговорил:

– Всякий смертный под этими небесами должен с готовностью нести бремя своего креста. И я готов смириться с тем, что ваше сердце глухо ко мне, и больше того – полно неприязни. Молчите! Не стоит возражать. Я знаю, что никогда не был в ваших глазах образцом рыцарственного благородства. Увы, до вас дошло слишком много неблаговидного и даже позорного обо мне. События в замке Сендель – страшный рубец в моем сердце, наша с вами стычка в Киркхеймском монастыре, ваш побег от меня под Барнетом… Вам всегда удавалось одержать надо мною верх, Анна. Но именно это и таило очарование. Я не из тех людей, что поспешно говорят «аминь» и смиряются. Вы – такая же. Я чувствовал в вас родственную душу и восхищался вами, и именно поэтому не мог вас позабыть все эти годы, когда вас считали умершей. Я понимал, что другой такой, подобной Анне Невиль, мне не встретить.

– Не стоит, ваша светлость…

Анна высвободила руку, но по-прежнему стояла рядом.

Ричард не дал прервать себя:

– Когда я обнаружил вас в Мидл Марчез, я был ошеломлен, но, наверное, и счастлив. Вы оказались живы, и Бог дал нам снова встретиться. Но я запретил себе радоваться, когда та, кого я любил, пребывает в столь глубокой печали. Я решил не смущать ваш покой, но помогать вам, стать для вас опорой, другом, братом… Говорить же о своих чувствах мне казалось святотатством. Вы были словно птица с обожженными крыльями, вы любили и продолжали любить другого. И я смирился с тем, что, если я хочу видеть вас, разговаривать с вами беспрепятственно, любоваться вами, я должен молчать о том, что таится в моем сердце, и наслаждаться лишь вашим доверием. Но сегодня… Вы были так великолепны верхом, так полны жизни и ослепительно красивы, что я просто потерял голову. Простите мне этот поцелуй. Я воин и привык брать, что захочу. Но я вовсе не желал вас оскорбить… Это так же верно, как то, что все мы нуждаемся в милосердии небес. Я не сознавал, что делаю. Все созданное Богом слабеет и уступает там, где разумом овладевает языческая Афродита.

«Афродита – это, пожалуй, излишне. Попахивает куртуазией, а Анна отлично знает, что я не любитель этих модных манер».

Не давая ей опомниться, он встал так, что их лица оказались совсем близко.

– Прошу вас… Во имя Божие, скажите «да», Анна.

Она медленно и печально покачала головой.

– Нет, Ричард Глостер, это невозможно. Я не стану вашей супругой.

Ричард резко отступил, словно обжегшись. Ему необходимо взять себя в руки. Еще не все потеряно. Кроме любовных признаний, есть и другие способы принудить Анну. Главное, чтобы сейчас она не заметила бешенства в его глазах. Еще рано отказываться от роли влюбленного, потерявшего голову. Она должна остаться в уверенности, что для него сейчас нет ничего важнее ее. Женщин это пленяет.

Анна заговорила, и ее голос звучал ровно, может, лишь чуть подавленно.

– Вероятно, я давно ожидала от вас предложения руки и сердца. Но уж никак не признания в любви. Я считала, что вы блюдете свои интересы, отстаивая мое наследство, ибо, насколько я вас знаю, Дик, вы отнюдь не праздный воздыхатель и всегда рассчитываете каждый шаг. Простите, но обсуждение условий сделки куда больше пристало вам, чем любовные речи. Уже когда вы сказали, что объявите в парламенте Анну Невиль своей невестой, я заподозрила, что все это неспроста. Теперь же расторжение нашей мнимой помолвки будет выглядеть довольно странно в глазах английской знати. Злым языкам будет на чем проверить свою остроту.

«Дьяволица! – Ричард был близок к взрыву. – За всеми моими признаниями она отлично разглядела суть».

– Миледи Анна, вы гоните меня в мои же силки. Но вы упускаете из виду, что, стремясь отнять ваши земли у Кларенса, я хотел доставить вам радость и восстановить справедливость. Я достиг этого – и считал себя почти удовлетворенным. Я говорю «почти», потому что человек несовершенен, и все, что он получает по милости небес, кажется ему недостаточным. Я пожелал получить в награду и вас – и это потому, что теперь вы уже вовсе не похожи на раненую птицу. Вы великолепны, как сама жизнь и весна, и я это понял, когда увидел вас сегодня наслаждающейся солнцем у ручья…

Анна отвернулась, и Ричард поспешил прикусить язык.

– Простите меня, но мы с вами не дети, Анна. И вы знаете, что, говоря о любви, я вовсе не собираюсь петь под вашим окном рондели и приносить обеты не погружаться в ванну до тех пор, пока дама моего сердца не сменит гнев на милость.

Он добился, чего хотел. Анна не могла сдержать улыбку. Теперь ему нужна была жалость. Следовало показать, что, хотя ей и весело, он страдает. У женщин от жалости до нежности один короткий шаг.

– Ответьте мне, Анна, – обратился он к ней, и голос его зазвенел от напряжения. – Ответьте мне – вы отвергаете меня столь решительно не потому ли, что…

Он сделал паузу.

– Не потому ли, что я калека?

Теперь Ричард и в самом деле испытывал волнение. Его оливково-смуглая кожа приобрела пепельный оттенок. Поистине, этот вопрос всегда оставался для него болезненным.

Анна повернулась так стремительно, что ее вуаль взвилась и опустилась на плечо.

– Клянусь Крестом – это не так! Ради всего святого, Ричард, зачем вы это говорите? Вам известно, что от той девчонки, что оскорбила вас в Киркхейме, не осталось и памяти. И я… Вы благородный и блистательный вельможа, сэр Ричард Глостер, и мне давно нет дела до ваших телесных недостатков. И пусть судит меня Господь, если я не в силах ответить на ваше чувство. Я все еще люблю своего мужа, Филипа Майсгрейва, и не могу даже вообразить, что моим супругом станет другой.

Ричард горько усмехнулся.

– Вы странная женщина, Анна. Хранить верность мертвому…

Анна вскинула голову.

– Я благодарна судьбе, что стала его женой и познала в этой жизни столько счастья, что воспоминаний о нем хватит мне до могилы. Я хочу одного: провести остаток дней, посвятив себя дочери Филипа и его владениям.

Ричард больше не скрывал иронии.

– Мне нелегко понять, зачем тогда вы вновь стали графиней, миледи.

Анна растерянно подняла глаза. Герцог расхохотался.

– Увы, кузина, не сочтите меня невежей, если я скажу, что не могу поверить вам.

– Но, милорд Ричард, – возразила Анна, – вы прекрасно знаете, почему я вновь стала леди Уорвик. Вы сами в свое время приводили столько доводов в пользу этого, что не мне объяснять вам, почему я согласилась.

Теперь Ричард не улыбался.

– Анна, вы умны и рассудительны, и старое горе не должно лишать вас здравого смысла. Вы самое жизнелюбивое создание из всех, кого я знаю. Вы молоды, безумно хороши собой, богаты. Будущее лежит у ваших ног. Но невозможно прожить одними воспоминаниями. Невозможно любить того, кого не видишь, того, кого нет больше на этой земле.

– Любви всегда недостает здравого смысла, ваша светлость. И разве вы не противоречите сами себе? Ведь совсем недавно вы утверждали, что помнили обо мне все эти годы, хотя и считали мертвой.

Ричарду нечего было возразить. Наконец он усмехнулся.

– Клянусь верой, правы те, кто говорит, что тот, кто не убоится языка женщины, того не испугаешь ничем на свете. Утешением, пусть и слабым, мне послужит то, что теперь вы знаете о моей любви. Хотя, возможно, мне и не следовало бы говорить о ней.

– Возможно, это и так… О, простите, ради всего святого, простите!..

Она шагнула к нему и взяла его руку в свои.

– Дик, простите меня. Вы сильный человек, а кроме того – вы принц и самый могущественный лорд в королевстве. Любая леди или заморская принцесса сочтет за честь стать супругой герцога Глостера… Вы не должны от меня ничего ожидать. Это невозможно. Я не могу предать память Филипа.

Ричард мучительно размышлял, как должен вести себя человек, получивший столь определенный отказ. Но в голове билась только одна мысль: «Зачем я упражняюсь в красноречии, уламывая эту гордячку? В любом случае она станет моей женой, даже если я за волосы приволоку ее к алтарю, а потом всю жизнь продержу в заточении, как Генрих Плантагенет Элинор Аквитанскую». Однако он понимал, что это последнее средство. Герцогиня Глостер должна быть столь же хороша, как Анна, чтобы он мог с гордостью восседать рядом с нею за пиршественным столом или выезжать во главе пышного кортежа. Она должна стать драгоценным украшением его двора, его замков и имений. Больше того – он нуждается в славе и популярности столь почитаемого Уорвика, которые унаследует его дочь. Владычице Севера придется противостоять стареющей и малородовитой королеве. Именно поэтому он не хотел действовать силой. Вражда в семье подорвала бы авторитет Ричарда, а если станет известно, что он скверно обошелся с дочерью Делателя Королей, – это настроит против него немало старой знати. Конечно, уже сейчас он мог бы принудить Анну, припугнув ее расправой над Кэтрин. Это наиболее надежный способ заставить ее подчиниться. Однако Ричард не хотел иметь за спиной столь умного врага, ибо для Анны в этом мире не было ничего дороже дочери, и она никогда не простила бы ему, посмей он хоть волос тронуть на ее голове. Нет, ему следует запастись терпением, чтобы убедить ее. Терпением, подобным терпению хищника, поджидающего жертву в засаде.

Где-то хрипло заверещала, взбивая крыльями воду, болотная птица. Ричард лишь сейчас заметил, как оглушительно расквакались лягушки. Но это только подчеркивало окружающую тишину. Над болотом висело душное белесое марево. Было совершенно безветренно. «Будет дождь», – подумал Ричард. Он вдруг заметил, как холодны сжимающие его руку пальцы Анны. Да и сама она, несмотря на духоту, дрожала в промокшей одежде.

– Вы совсем замерзли, Анна, – мягко сказал он. – Я плохой кавалер. Думаю, нам давно пора возвращаться.

Он направился туда, где под одиноким тополем пощипывали осоку их кони. Мираж все еще нервничал, и Ричард не сразу поймал его повод.

– Сможете справиться с ним?

Анна утвердительно кивнула, и он помог ей подняться в седло.

Они медленно ехали через болота. Кони осторожно ставили копыта на осклизлые кочки, шлепали по мелководью у корней. Мираж закидывал голову и тихо ржал, но Анна сдерживала его поводьями, ласково приговаривая. Конь фыркал и, подчиняясь ей, шел за жеребцом Глостера. Пахло тиной и камышами, серой из потревоженной топи, глухо били в мягкую землю конские копыта.

Ричард обдумывал положение. Он слышал, что Анна едет шаг в шаг за ним, опасаясь отстать хоть на пядь, и, лишь когда они вступили на более твердую дорогу, поравнялась с его конем.

– Ричард…

– Я к вашим услугам.

– Ричард, я не хочу, чтобы вы сердились на меня. Я хочу, чтобы мы остались друзьями.

– Друзьями вы можете оставаться с лордом Стенли. Чего хочу я – вы знаете.

Анна промолчала. Ричард выдержал паузу и заговорил:

– Пожалуй, мы могли бы быть и друзьями. Но в браке. Вы, видимо, полагаете, что я рано или поздно откажусь от своей мысли. Но я терпелив. Я буду вас ждать, как ждал все эти годы. Мы с вами родственные натуры, миледи, мы оба горды и упрямы, оба презираем условности и в конце концов добиваемся своего. Мы бы отлично поладили. Мне нужна именно такая жена, как вы. Гордая и прекрасная, настоящая герцогиня. Вы не хотите, чтобы я говорил с вами о любви? Извольте. Я буду говорить о нашем союзе, как, опять же, о сделке. Я предлагаю вам дружбу, имя, уважение и защиту. Увы, этот мир жесток, и Господь установил так, что женщина всегда нуждается в покровительстве. Теперь, когда вы стали первой невестой Англии, вас, разумеется, не оставят в покое. Никто не поймет вашей скорби и верности. Вы можете стать lapis offensionis et petra scandali[20] для нашей знати, и тогда сам король решит распорядиться вашей судьбой по-своему. Опасаюсь, что вы будете вынуждены подчиниться. Даже моя дружба не сможет вас оградить от этого, ибо после того как вы твердо отказались стать моей невестой, я не смогу вновь защитить ваши права. Если же вы вступите со мной в брак, я сделаю все, чтобы этот союз не стал для вас обременительным. Я не ставлю никаких условий. Пускай не будет ответного чувства – я не стану вас ревновать к тому, кто умер. Более того, я позволю вам чтить память о нем, как и раньше. Вы говорите, что новый брак окажется изменой по отношению к Филипу Майсгрейву… Это даже смешно. Он всегда пребудет с вами. Стоит только подумать о нем, и его образ воскреснет в вашем сердце. Независимо от того, будете вы замужем или нет.

Впереди показались тростниковые крыши хижин болотных обитателей и осыпающиеся стены древней часовни.

Ричард повернулся к Анне.

– И еще. Маленькая Кэтрин. Я не знаю, как сложится ваша судьба, кузина, но знайте, что я всем сердцем полюбил эту девочку. Да и она, видит Бог, привязалась ко мне. Я мог бы стать ей отцом и вознести ее так высоко, как только возможно на этой земле. У Кэтрин снова была бы семья. И она стала бы истинной принцессой. Ей ведь так этого хочется, – добавил он полушутливо.

Крохотные хижины на сваях с полусгнившими тростниковыми крышами стояли у самого края трясины. Близ часовни были привязаны два мула, вокруг которых хлопотали монахи в светлых цистерианских рясах. Они с изумлением воззрились на выезжающих из болот перепачканных тиной всадников. Потом, видимо, узнав герцога, засуетились, но Ричард лишь пришпорил коня.

Анна почти не заметила селения, которое скоро осталось позади. Только ее слух резанул визгливый женский голос, подзывавший ребенка. Голос доносился из темноты закопченного дверного проема.

Далее дорога улучшилась. Они ехали по холмистой равнине с многочисленными озерцами. Там и тут светлели, словно голая кость, известняковые отложения. Вскоре начался подъем, под копытами коней загремели камни. Впереди лежала возвышенность, поросшая колючками и желтым утесником. Всадники миновали небольшое овечье стадо, и овчарки с неистовым лаем кинулись им вслед. Мираж снова захрапел, но, подстегнутый ударом хлыста, ускорил бег, обгоняя коня Ричарда.

Наконец собаки отстали. Потянулись заросли куманики и боярышника, среди которых изредка вздымались известняковые утесы. Почва под ногами стала неровной. Анна придержала коня, и Ричард нагнал ее.

Анна оглянулась. Ей казалось, что душа ее, крохотная и замерзшая, падает в какую-то бездну, все ниже и ниже, и нет конца этому смертельному полету. Но лицо ее при этом оставалось спокойным.

– Вы не должны торопить меня с ответом, милорд Глостер. Мне необходимо все обдумать.

Ричард отвел взгляд, опасаясь, что она заметит нестерпимую радость на его лице. Если она поколебалась там, где стояла так твердо, значит, он почти сломил ее. Возможно, и стоило поднажать чуть сильнее именно сейчас, но он опасался все испортить. И все же не смог удержаться:

– Воля ваша, Анна. Я готов ждать, сколько вы прикажете. Однако, каково бы ни было ваше решение, знайте: если когда-либо вам понадобится друг и заступник, который ради вас пронес бы голыми руками раскаленное железо через всю Англию… Он перед вами, миледи.

И, пришпорив коня, он тяжелой рысью проскакал мимо Анны, глаза которой были до краев полны отчаяния.

До самого монастыря они больше не обменялись ни единым словом.

3

Когда Анна вернулась в монастырь, колокол звонил к вечерне.

Анна оставила Ричарда возле странноприимного дома и прошла во внутренний клуатр Сент-Мартина. Монахини попарно шли через дворик мимо нее, направляясь в церковь. Они перебирали четки и негромко напевали: «Прииди, Создатель…» Из-под опущенных покрывал Анна ловила на себе удивленные взгляды. Ей стало не по себе: вся в бархате, перепачканная тиной, с забрызганным шлейфом и изорванной вуалью, она представляла собой поистине странное зрелище. Поэтому она поторопилась отступить в сторону, укрывшись под сенью галереи. Да, не в ее состоянии было торопиться к началу службы.

Когда монахини скрылись, Анна увидела скользящую по двору тень сестры Геновевы. Старушка шла, опустив голову и спрятав руки в рукава сутаны. Она вздрогнула, едва не натолкнувшись на Анну.

– Пречистая Дева! Анна, дитя мое, вы не в церкви?

– Нет. Я только что приехала.

Казалось, монахиня только сейчас заметила, в каком виде молодая женщина. Какое-то время она с детским любопытством разглядывала ее, потом, словно опомнившись, воскликнула:

– Боже правый, ступайте скорее на кухню! Вы, верно, голодны, да и обсушиться у огня вам не помешало бы.

Кухня была владением сестры Геновевы. Плетеные корзины с овощами, медные котлы, запах хранящихся в соседней кладовой провизии и сухих трав. В печи под пеплом слабо тлел потайной мох[21], который монахиня торопливо раздула ручным мехом, подбросив куски сухого торфа и смолистых шишек, сразу же с треском разгоревшихся. Она дала Анне тарелку каши, ломоть хлеба и кружку подогретого пива, а сама, пользуясь тем, что рядом не было настоятельницы, строго следившей за сестрами, принялась болтать о том, как только что побывала в соседней долине, собирая пожертвования.

Анна почти ее не слушала, с жадностью поглощая еду. После долгой верховой прогулки и пережитых волнений аппетит у нее был волчий. От ее шлейфа валил пар, однако вскоре он просох, и Анна согрелась. Начали тихо ныть мышцы ног, бедер, спины. Она давно отвыкла от таких упражнений, как езда верхом, и теперь это давало о себе знать, напоминая о событиях на Мэлхемских болотах.

– Сестра Геновева, а где моя дочь?

Монахиня заулыбалась:

– О, Кэтрин убежала в селение. Она такая нарядная в этом зеленом бархатном плаще, что ей не терпелось похвастать своим нарядом перед приятелями. О, не волнуйтесь ради Бога, миледи, она с Пендрагоном, и ее никто не осмелится тронуть. К тому же в деревне люди его светлости, а им известно, как печется герцог о маленькой леди. Она под надежной защитой.

Защита! Анна прикрыла глаза. Это именно то, что ей так необходимо для возвращения в мир. О, она помнит время, когда была совершенно одна, а все, кому она когда-либо верила, отвернулись от нее. Ужасающее чувство – ощущение одиночества перед надвигающимися со всех сторон бедами и безысходный страх. Наверное, именно с той поры она так страшится грядущего. Создана ли женщина для того, чтобы изо дня в день вступать в бой с миром, где правят мужчины? Раньше ей удавалось это. Однако у нее была опора – сначала отец, потом Филип. И теперь ей снова предстоит постоять за себя. У нее есть дочь, и поэтому ее сил должно хватить на двоих. Что ж, ныне она вновь обрела имя, стала Анной Невиль, графиней Уорвик и Солсбери. Как тут не вспомнить ее неукротимую свекровь – Маргариту Анжуйскую, сжегшую жизнь в пламени яростной борьбы!

О Небо! Ей придется выступить против воли короля и неисчислимых происков честолюбцев и интриганов, когда она вернется в столицу. Но она вернется, чтобы сделать Кэтрин принцессой.

«Вам нужен защитник, Анна», – сказал герцог Глостер. Положа руку на сердце, Анна должна была признать, что давно находится под его защитой. Теперь же он потребовал от нее плату. И хотя Ричард предоставил ей возможность выбирать, вместе с тем он дал понять, насколько это для нее необходимо.

Анна очнулась, увидев стоящую перед нею сестру Геновеву. Та держала в руках дымящуюся кружку.

– Я говорю, не выпьете ли еще подогретого пива? У вас утомленный вид.

Анна поблагодарила, но отказалась. Покончив с ужином, направилась к выходу, но у порога оглянулась. Добрая старушка мыла в чане посуду, напевая псалом. Глядя на ее кроткое лицо, на уютную кухню под старыми сводами, на теплые блики огня, пляшущие на развешанных по стенам сковородах и блюдах, Анна вдруг почувствовала, что ей будет недоставать размеренной монастырской жизни.

«Именно здесь, – подумала она. – Здесь мне следовало схорониться от мира и его тревог. Тут я в безопасности».

Но тотчас вспомнила об обитателях Литтондейла, о женщинах, которые старели, не успев расцвести, об их нечесаных, немытых детях, облаченных в лохмотья, и мысленно сравнила их с мечтательной, влюбленной в Тристана Кэтрин.

«Нет! Я не должна оставаться здесь. Ради дочери я обязана вернуться в мир».

Она вышла в монастырский двор. Было безветренно и душно. Вдали погромыхивал гром. Гроза в конце февраля… После сырой ветреной зимы и неожиданного тепла долину Литтондейла скрыло свинцовое грозовое облако.

Налетел порыв ветра, зашумел в ветвях, заплясал язычок пламени в лампаде перед статуей святого Мартина посреди двора. Потом вновь все затихло, и Анна услышала, как в церкви монахини поют «Magnificat»[22].

Анна подумала, что и ей, пережившей такую бурю чувств, тоже надлежит возблагодарить Господа и святого Мартина, сохранивших ей жизнь сегодня.

Со стороны монастыря в церковь вел отдельный вход. Миновав его, Анна через ризницу прошла в боковой неф на женской половине.

В церкви было полутемно, горел лишь один светильник на высокой бронзовой треноге, да на пюпитрах монахинь едва теплились крошечные фитильки. Прихожан было немного, и их тени сливались с окутывающим церковь мраком. Запах ладана, оставшийся после дневного богослужения, смешивался с запахом сырого камня.

Близ престола перед раскрытым Писанием стоял священник, сухонький, вечно всем недовольный отец Беренгар. Он служил в монастырской церкви, исповедовал и отпускал грехи, но был столь желчен и сварлив, что монахини старались обращаться к нему как можно реже. Впрочем, для живущего в такой глуши священнослужителя он был довольно образован и неплохо справлялся с обязанностями.

Анна услышала, как он читает:

– O, vos jmnes, qui transitis per viam, attendite videte, si est dolor sicut dolor meus[23].

Когда прежде Анна слышала эти слова, ее охватывала такая грусть, что она не могла сдержать слез. Теперь же, погруженная в свои мысли, она осталась спокойной. Опустившись на колени и молитвенно сложа руки, она попыталась молиться. Молитва всегда успокаивала ее, обращала душу к возвышенному созерцанию и умеряла смятение. Однако – виной тому были события дня или мучительное напряжение из-за необходимости принять важное решение – она не могла сосредоточиться на словах, которые шептали губы. Она твердила молитвы одну за другой, но души ее они не касались.

Священник захлопнул книгу и стал негромко что-то говорить, так что Анна не могла разобрать слов. Но она и не слушала, ибо внезапно увидела на мужской половине коленопреклоненного герцога Глостера. Он молился, не поднимая головы, и Анна, которая корила себя за свое неумение сосредоточиться, ощутила укол совести от того, что ей, несмотря на время, проведенное в монастыре, недостает благочестия, дабы именно сейчас погрузиться в молитву.

Не отрываясь, она смотрела на герцога.

«Он спас меня сегодня, – вдруг внятно произнес голос внутри нее. – Он спас мне жизнь, а я отвергла его. Он оберегал и защищал меня во все это тяжелое время, а я отринула его. Он явился в минуту, страшнее которой не бывает, предложил мне помощь и покровительство, но вновь получил отказ. Что же такого в этом имени – Ричард Глостер, что я готова вновь и вновь говорить «нет»?»

Она вспомнила то, что случилось семь лет назад в Киркхеймском монастыре. Учтивый и галантный вельможа у нее на глазах превратился в обезображенного яростью насильника. Вот оно! Это та точка, откуда берет начало ее недоверие к герцогу. Как избавиться от ощущения, что в глубине души он остается таким же чудовищем, каким она его увидела тогда? Все достойные рыцари, которых она знала, недолюбливали его. Ее отец был свидетелем тягчайшего преступления, какое может совершить благородный человек, – и его совершил Ричард.

«Господь всеблагий и правый! Пречистая Дева Мария! На вашу милость уповаю! Научите меня, как быть. Я не хочу изменять тому, кого по милости вашей встретила на своем пути и звала своим мужем и господином. Однако женщина слаба и не может жить одна в этом мире. Она нуждается в покровителе и защитнике. Но хватит ли моих сил, чтобы и впредь не поддаться житейским соблазнам? Моя дочь, о Господи, не должна ли я ради нее, ради ее блага сказать «да» человеку, который предложил мне свое покровительство?»

Теперь она уже не смотрела на Глостера и не сводила глаз с Распятия, словно надеясь получить спасительный знак.

Монахини на клиросе затянули псалом, и их высокие голоса удивительно стройно звучали под романскими сводами:

Te lucis ante terminum rerum Creator poseimus ut pro tuaclementia sus presul et custodia[24].

Анна вновь посмотрела на Ричарда. В странной игре света и теней его тело показалось ей еще более согбенным. Коленопреклоненный калека, увечный принц, который стал одним из самых влиятельных людей королевства, переступив через убогость своего тела и заставив склониться перед собой его непокорных недругов, – что за человек он был? Урод и воин, хромой горбун – и пэр Англии. Возможно, та жестокость, зарево которой она когда-то увидела на его лице, всего лишь знак одиночества озлобленной души.

Анна подспудно ощутила жалость к горбуну Ричарду. Его жизнь была беспрестанной борьбой, и он нес свою ношу так же, как и горб на спине.

Служба завершилась. Анна видела, как, осенив себя крестом, поднялся с колен Ричард Глостер, и невольно отступила за колонну. Сейчас она не может с ним видеться, потому что у нее нет для него ответа. На мгновение она задержалась на галерее, опоясывающей внутренний дворик, постояла, наблюдая, как при вспышках молний темная туча наползает на долину. Ощущение тупой ноющей боли в висках смешивалось с мыслью о том, что необходимо дать ответ – и окончательный… – Ричарду.

Анна прошла к себе в келью. Голые стены, узкая кровать, скамья у стены, простой сундук, на котором стоял умывальный таз с кувшином. Над кроватью висело деревянное Распятие. За него была заложена веточка кипариса и ветхий листок с начертанной латинской молитвой. Сколько печальных дней и ночей провела она здесь, сколько слез пролила, сколько чудовищных видений явилось ей в полусне. Теперь она уедет отсюда. Хочет ли она этого? Оставить тихое пристанище, чтобы лицом к лицу встретить жестокую действительность? Пожалуй, хочет.

– Я люблю эту жизнь! – сказала она с вызовом Распятию. – Мне всегда недоставало смирения. Зачем ты создал меня такой, какая я есть?

И тотчас испугалась дерзости своих слов. Она узнавала в себе прежнюю Анну Невиль – строптивую и упрямую. Даже боль утраты не смогла изменить ее.

Анна отвела створку маленького окошка, прятавшегося в глубокой нише. Оно выходило в монастырский садик, и прямо под ним росло дерево груши. Одна за другой полыхали зарницы, озаряя нижний край тучи, нависшей над монастырем. При их вспышках Анна видела крытую черепицей верхушку стены сада, а за нею кровли и крыши первого монастырского двора, резную колоколенку церкви и покатые кровли странноприимного дома, где остановился Ричард.

Вновь раскатился гром. Анна сжала пальцами виски.

– Это невыносимо! Пречистая, как мне быть?

Она вновь стала молиться:

– Иисус Христос и все святые, помогите мне!

Немного успокоившись после молитвы, Анна поднялась с колен и стала переодеваться. Мысли ее вновь обратились к Ричарду.

Что же предлагал ей Глостер в обмен на согласие вступить в брак? Уважение, защиту, высокое положение? И, разумеется, любовь?

Изувеченный, жалкий – и очень сильный. Анна не могла не признать, что восхищается им и в то же время побаивается его.

– Но я не хочу этого! – внезапно крикнула она в темноту.

Стремительно поднявшись, она прошлась по келье.

«Пусть я буду одна. Разве не смогу я сама постоять за себя? Я дочь Уорвика! Мне пришлось многое испытать, но я устояла! Ричард когда-то сам сказал, что тот, кто выпрямился, становится вдвое сильнее. И я не беззащитна. К тому же теперь у меня есть мои земли, мои крепости, мои вассалы, наконец. Я смогу, если понадобится, противостоять даже королю!»

Но печальный голос в глубине ее души трезво повторял, что она не может уже оставаться той упрямой и своевольной девчонкой, которая однажды перемахнула через забор и удрала куда глаза глядят. У нее есть дочь, и она последняя, кто впрямую наследует Невилям.

– О нет! – вдруг воскликнула Анна. – Я хочу лишь одного – оказаться в Нейуорте!

Эта головная боль! Она сжала виски и едва не разрыдалась. Увы, она отчетливо сознавала, что назад дороги нет.

Воля короля! В годы войны Роз, в которой сложили головы столько могущественных лордов, совершенно отчетливо обнажилось, что значит противиться его воле. Эдуард в качестве сюзерена вершил судьбы своих вассалов. Так было, когда он решился выдать за Джона Вудвиля, младшего брата своей жены, родовитую герцогиню Норфолк, хотя той и было за восемьдесят и она рыдала от позора, умоляя дать ей спокойно умереть. Маркиз Дорсет, молодой повеса, получил в жены дочь герцога Экзетера, которую ради этого забрали из монастыря, где она уже приняла постриг. А разве герцога Бэкингема не вынудили обвенчаться с Кэтрин Вудвиль, хотя он и был первым лордом Уэльса и потомком королей?

Вспыхнула молния. Гром пророкотал совсем близко. Резкий порыв ветра захлопнул ставень. Сразу стало темно и душно. Анна ощущала такое напряжение, какого не испытывала уже давно.

«Я предлагаю вам дружбу, – говорил Ричард. – Если вам понадобится человек, готовый понести раскаленное железо…»

Эта последняя фраза особенно запомнилась Анне. Когда Ричард ее произнес, у нее невольно сжалось сердце.

«Филип Майсгрейв будет там, где будете вы. Стоит только подумать о нем, как он будет с вами».

При мысли о Филипе на глаза навернулись слезы. Она вынула одну за другой шпильки из волос и, когда они тяжелой копной упали на спину, встряхнула головой.

…Такая привычная, но уже непереносимая боль в груди. Одинокая слеза скатилась по щеке.

– Ты оставил меня, – шептала она. – Что мне теперь делать? Без тебя я всегда была беспомощной…

Ветер вновь качнул ставень так резко, что Анна вздрогнула. Она слышала, как тяжело упали первые капли, потом еще и еще, а мгновение спустя ливень хлынул, забарабанил по кровлям, словно созывая к битве.

Анна вернулась к окну. Там была непроглядная тьма, но она казалась живой и осязаемой из-за потоков воды, заполнивших весь мир. Сквозь эту муть маячил слабый отсвет.

Порыв ветра обдал Анну мириадами брызг. Она ахнула, но не отошла. Мощь стихии всегда завораживала ее.

Ослепительно сверкнула молния. Анна увидела корявые ветви груши, сплошную стену рушащейся воды, за которой едва проступали очертания построек. Где-то там бодрствовал Ричард Глостер.

«Я знаю его самую сокровенную тайну, знаю, что когда-то давным-давно он струсил и предал своего младшего брата Эдмунда. Отец презирал Ричарда за это, и я поступала так же. Он был уродлив, я его не любила, и мне было отрадно смеяться над ним. Господи, как я ненавидела его тогда! Как же вышло, что теперь все изменилось, и человек, которого я считала последним негодяем, стал для меня поддержкой и опорой? И вот теперь, вместо того, чтобы ответить на его притязания решительным отказом, я мучаю себя и колеблюсь».

Сверкнула молния. Дождь полил еще сильнее, хотя это и казалось уже невозможным.

– Филип, – задыхаясь, прошептала Анна навстречу ветру и дождю, – Филип, что мне делать? Разумом я понимаю, что так и следует поступить, но сердце мое противится. Я люблю тебя, Фил!

Глухо и раскатисто прогрохотал гром. Потом вновь кривая молния расколола непроглядный свинцовый мрак.

Анна подставила лицо ветру, сама не зная, что она ищет в этой ночи, о чем вопрошает ее?

– Твоя душа знает о моих сомнениях, и неужели ты не подашь мне знак? Ты всегда помогал мне, возлюбленный мой, что мне делать? Ответь!

От оглушительного удара грома небо словно раскололось. Анна невольно отшатнулась от окна.

Началось настоящее светопреставление. Несколько минут подряд яростные вспышки молний прорезали мрак, рассекали небо, а гром грохотал без умолку, словно весь гнев небес обрушился на бренную землю.

Анна, трепеща, осенила себя крестным знамением.

– Святая Дева! Что это значит?

Внезапно среди раскатов грома и слитного шума дождя она услышала тонкий вскрик:

– Мама!

Не помня себя, Анна выскочила из комнаты и при вспышке молнии увидела бегущую к ней по галерее девочку. Она подхватила ее и прижала к себе.

Дождь шумел, словно река.

Анна подняла Кэтрин на руки и внесла в келью.

– Дитя мое, как ты меня напугала!

Она стащила с нее платье и растерла ледяные ступни.

– Мне было так страшно, мама! Я проснулась, а все смотрят в окно. Сестра Геновева молится, и тебя нет. Я боялась, что гром убьет тебя.

Анна укутала девочку в одеяло и стала баюкать.

В дверях показалась перепуганная сестра Агата.

– Святой Мартин! Кэтрин здесь?

– Да, матушка. Она сегодня останется со мной.

Когда монахиня ушла, они вдвоем устроились на лежанке. Прижимая к себе дочь, Анна вновь почувствовала себя сильной и решительной. Иначе и быть не могло, если с нею ее девочка. Кэтрин сонно пробормотала:

– Только что мне приснился отец. Он что-то говорил мне, но из-за грома я не разобрала слов. А потом проснулась, и мне стало страшно за тебя.

У Анны гулко забилось сердце. Не это ли тот знак, которого она просила?

– Кэт, постарайся припомнить, что говорил отец?

В темноте Кэтрин сосредоточенно сопела. Потом Анна почувствовала, что девочка недоуменно пожимает плечами.

– Он говорил о тебе. Мне так кажется. Ведь недаром я побежала сюда. Я испугалась, что гром убьет тебя и ты уйдешь туда, куда ушел папа. Что тогда мне делать? Ведь без тебя я совсем одна, если не считать его светлости, конечно…

Последние слова дочери поразили Анну.

– Почему ты считаешь, что что-то значишь для герцога Глостера?

Голос у Анны сел, и слова она произносила через силу. Вот оно – выпавшее звено в цепи ее рассуждений. Все это время она принуждала себя не помышлять о привязанности Кэтрин к Ричарду.

«Ваша дочь станет принцессой», – сказал он.

Кэтрин завозилась и уткнулась головой в скулу Анны. Она невольно охнула. Ричард, однако, довольно чувствительно ее ударил. Анна вдруг вспылила. Как он смел! Он повел себя, как обычный мужлан, сбросивший маску куртуазной воспитанности. Только Филип был другим.

– Матушка, вы станете супругой Ричарда Глостера?

Что же сказал Филип дочери такого, что она во тьме кинулась к матери?

– Матушка, станете ли вы женой доброго герцога Ричарда?

«Я просила, чтобы мне был дан знак. И вот – пришла Кэтрин».

– Матушка, почему вы молчите?

– Тебе хочется этого, дитя мое?

– Да! О да! Я так давно мечтала, чтобы это произошло!

– Разве ты уже забыла отца, Кэтрин, что хочешь назваться дочерью герцога?

– Матушка! Что вы такое говорите?

Кэтрин едва не вскочила от возмущения.

– Мой отец был самым сильным и прекрасным рыцарем во всем христианском мире, и я каждое утро и вечер поминаю его в своих молитвах, так же, как и братца Дэвида. Да покоятся они с миром. Но, матушка, вы не должны дурно думать обо мне. Ведь даже мать Евлалия говорила, что если вы не примете здесь постриг, то самое лучшее для вас – стать супругой милорда герцога.

«Все это очень странно. Настоятельница знает, что я хочу стать монахиней, и должна быть заинтересована в этом, ибо понимает, что вместе со мной монастырь получит хороший вклад. Почему же теперь она думает иначе?»

– Спи, дитя мое.

– Но вы не ответили мне!

Анна вздохнула.

«Вы знаете, как мы с девочкой привязались друг к другу, – вспомнила она слова Ричарда. – Я бы и к собственной дочери не испытывал большей нежности».

– Да, дитя мое. Возможно, так и будет.

Она почувствовала, как Кэт поймала в темноте ее руку и поцеловала.

– Благослови вас Господь, мама!

Анна ощутила невыносимую горечь. Но вместе с тем, приняв решение, внезапно испытала облегчение.

«Все будет так, как решили вы с Кэтрин», – мысленно произнесла она в темноту. Она почти не слушала лепет дочери о том, как будет хорошо, когда герцог Глостер заберет их обеих в Понтефракт. Анна наперечет знала все ее мечты: белый пони, обезьянка, которая умеет танцевать павану, ларчик для одежды, который начинает наигрывать музыку, едва откроешь крышку; и даже огромная чудная рыба дельфин, которую держат в бассейне и которая умеет стоять на хвосте.

Кэтрин вскоре умолкла, прижалась к матери, и по ее ровному дыханию Анна поняла, что девочка уснула.

Гром прогрохотал где-то вдалеке и рассыпался, затихая. Анна тихонько коснулась губами щеки дочери.

«Она нуждается в человеке, который заменил бы ей отца, и она сама выбрала для этого герцога Ричарда».

Стараясь не разбудить дочь, она высвободилась из сонных детских объятий и, укрыв ее, вышла из кельи на галерею. Было тихо, лишь шелестел дождь, да порой позвякивал цепью под навесом Пендрагон. Анна принялась бесцельно прохаживаться из конца в конец галереи. В бледном свете зарниц видны были косые струи дождя да пузырящиеся лужи у статуи святого Мартина.

«Еще не поздно все изменить. Это ведь не окончательное решение».

Однако она знала, что не лгала Кэтрин, говоря, что согласна стать супругой Ричарда Глостера.

«Поистине брак не имеет ничего общего с любовью, – размышляла Анна, невольно ломая руки. – И Ричард прав, когда говорит о нем, как о сделке. Супружество всего лишь одна из сторон жизни, любовь – другая. И если однажды я соединилась перед алтарем с тем, кого любила, то я должна лишь благодарить Бога и всех святых за счастливые дни, что были мне дарованы, и не ропща нести далее свой крест».

Она вновь и вновь убеждала себя в своей правоте, но вместе с тем чувствовала себя смертельно усталой и разбитой.

Дождь внезапно кончился, лишь из водостоков с журчанием бежала вода. Анна различила приближающийся топот копыт на каменистой тропе, что вела из долины к монастырю. Ее это не удивило. К Ричарду часто являлись гонцы, и порой он даже среди ночи покидал Сент-Мартин. Сейчас она подумала лишь о том, что гонцу довелось совершить не самое приятное путешествие. Впрочем, верховые Ричарда – люди чаще всего грубые и выносливые. Им нипочем любое ненастье, у них хорошие кони, которых они меняют на всех постоялых дворах. Теперь они чаще всего пускаются в путь в одиночку. Наместник Севера извел под корень несколько разбойничьих отрядов, и дороги стали куда спокойнее. Сейчас гонцов не подстерегают опасности наподобие тех, с которыми пришлось столкнуться на пути в Англию рыцарю Майсгрейву и его людям.

Анна услышала, как стук копыт затих у ворот Сент-Мартина, потом раздались громкие удары дверного молота. Анна как раз стояла у того конца галереи, откуда через черепичное навершие стены был виден внешний двор, фасад странноприимного дома, узкие оконца церкви и тяжелые внешние ворота, за которыми все еще находился одинокий путник. Из темноты выступали лишь едва различимые контуры строений, слабо озаренные висящим под аркой ворот бронзовым фонарем, в котором мерцал огонек свечи.

Бог знает, почему Анна задержалась здесь. Ее мысли были заняты совсем другим, тем не менее какое-то безотчетное чувство удержало ее здесь. Она видела, как из сторожки проковылял согнутый ревматизмом старик привратник и завозился у ворот, вглядываясь в зарешеченное оконце калитки. Наконец скрипнули петли и появился силуэт гонца, ведшего в поводу лошадь. Старик принял поводья, что-то сказал, и гонец легкой, пружинящей походкой направился в сторону странноприимного дома. Анна видела его лишь несколько секунд, пока он не растворился во мраке, сопровождаемый скрипом деревянных ступеней, но так и застыла, вглядываясь во тьму. Сердце билось так, что, казалось, грудь сейчас разорвется.

– Не может быть…

Она заставила себя опомниться.

«Нет-нет, это уж слишком! Что за ночь? Разум отказывается служить мне».

Она порывалась уйти, но вместо этого лишь вцепилась в шершавый край стены. В ладони врезались острые изломы старой черепицы. Это немного привело ее в чувство, но сердце по-прежнему билось, как испуганная птица.

Анна смотрела туда, где у ворот мерцал неровный круг света.

Пришелец был высок, у него знакомый мощный разворот плеч. На голову накинут капюшон, лица не видно, но дорожная, до колен, пелерина распахнута, и она успела заметить обшитую бляхами куртку, длинные сильные ноги в высоких сапогах. И походка – странно видеть такую легкость у высокого, атлетически сложенного мужчины. Анна знала лишь одного человека, в котором несокрушимая мощь сочеталась с мягкой грацией. Этим человеком был Филип Майсгрейв. Но этого не может быть.

Она постаралась урезонить себя, заставила вспомнить восковое лицо Филипа на смертном одре, неестественную твердость руки, которую она судорожно сжимала, не желая расставаться с ним, холод неподвижных губ.

Она не могла оторвать глаз от светлого пятна, где только что возник ее возлюбленный. Это, конечно, наваждение.

Но в следующий миг она уже бежала со всех ног, чтобы удостовериться самой…

Она не заметила, как миновала один за другим дворы, как оказалась в темных сенях странноприимного дома. И лишь когда едва не наскочила на Джона Дайтона, немного пришла в себя.

– Пропустите меня, Джон!

Он смотрел на нее с удивлением, но, казалось, и не собирался подчиниться. Анна схватила его за ремни, скрещенные на груди, и встряхнула с неожиданной силой.

– Где мой супруг? Где Филип Майсгрейв? Я только что видела его!

Челюсть Дайтона медленно и тяжело отвисла. Потом он глубоко задышал и стал мелко креститься. Однако, когда Анна снова попыталась обойти его, удержал ее.

– Прошу простить меня. У герцога гонец из Лондона.

– Разрази вас гром, Джон Дайтон! Я должна его видеть. Убирайтесь!

И, как когда-то в детстве, почти не сознавая, что делает, сорвала каску с его головы и отшвырнула далеко в сторону; когда же Дайтон невольно обернулся на грохот, проскочила за его спиной и толкнула тяжелую дверь.

Перед ней была знакомая комната Ричарда с выбеленными стенами и темными дубовыми консолями, поддерживающими потолок. На стенах шевелились тени от огня, блики пламени отражались от оловянных кубков, стоявших на столе. За столом вполоборота к двери сидел Ричард. Беседуя, он наливал из кувшина вино, но так и застыл на полуслове, устремив взгляд на Анну. Она же, словно не заметив его, во все глаза смотрела на человека у камина. Он сбросил пелерину, от которой поднимался пар, и развешивал ее для просушки на сплетенном из ивовых прутьев экране перед огнем. На звук открываемой двери он оглянулся.

Анна едва сдержала возглас разочарования.

Немыслимо было спутать этого человека с Филипом. Он был высок и строен, но на этом сходство и заканчивалось.

– Дорогая моя, чему обязан чести видеть вас в столь позднее время?

Кажется, это проговорил Глостер. Анна перевела взгляд и, не отвечая, вновь посмотрела на незнакомца.

«О небо! Как я могла так ошибиться?»

Резко высеченное лицо, тяжелый, несколько выдающийся вперед подбородок, короткий прямой нос, выступающие над впалыми щеками скулы. Коротко остриженные темные волосы подчеркивали правильную форму головы и обнажали массивную, как столб, шею.

«Он безобразен! Как я могла сравнить их…»

Она даже не подозревала, какое безграничное разочарование написано на ее лице.

Незнакомец смотрел на нее. Его глубоко сидящие под темными бровями глаза цвета патоки казались печальными. Но стоявшую перед ним женщину он разглядывал с интересом и некоторым удивлением. Постепенно Анна пришла в себя. Она поняла, что уже целую минуту неотрывно смотрит на этого человека. С трудом подавив вздох, она перевела взгляд на языки пламени в камине.

«Оттуда никто не возвращался. Как все это глупо…»

Она боялась, что сейчас разрыдается, но усилием воли взяла себя в руки.

– Милорд Ричард…

Она не знала, что скажет сейчас. Герцог глядел на нее озадаченно.

– Ваша милость!..

Только сейчас Анна заметила возникшего рядом Джона Дайтона.

– Ваша милость, я не хотел ее пускать. Но леди была словно… одержимая…

– Помолчите, Дайтон! И выбирайте выражения, говоря о графине.

Он шагнул к Анне.

– Что с вами, моя дорогая? Успокойтесь. Прошу вас, присядьте. Выпейте немного вина. Дозвольте вам представить моего поверенного в Лондоне сэра Джеймса Тирелла. Кажется, он вас заинтересовал?

– Нет, – отвечала Анна.

Только теперь она поняла, сколь нелепо себя повела, ворвавшись среди ночи в покои Ричарда Глостера. Эти трое мужчин ожидали разъяснений, и ей следовало как-то оправдаться. Однако теперь, когда она разглядела поверенного герцога, она скорее бы язык себе откусила, чем созналась, что приняла его за Филипа Майсгрейва.

– Леди что-то говорила о своем муже, – неожиданно произнес Дайтон. – Якобы она видела его.

– Что?!

Анна увидела, как рука Ричарда потянулась к нагрудному кресту.

– Творец всемогущий! Что это означает, Анна?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Она поставила на стол бокал, который машинально вертела в руках.

Сейчас, после пережитого всплеска чувств и разочарования ей было все равно, что ее ждет. Если Фила не вернуть, не все ли теперь равно, кто станет ее супругом.

– Я пришла сказать, Ричард, что согласна быть вашей женой.

Она не смотрела на него. Лишь на огонь, на пляшущие языки пламени и шевелящиеся тени вокруг.

Ричард приблизился, взял ее руку, припал к ней долгим поцелуем.

– Мне остается лишь возблагодарить Господа и Пресвятую Деву за счастье, на которое не смел и надеяться.

«Почему? Почему не смел? Ведь он знал, что я соглашусь».

Анна не могла объяснить, почему так в этом уверена. Но ее охватила полнейшая апатия. Она слышала, как Ричард приказал Дайтону будить священника и мать-настоятельницу, чтобы подготовить все к венчанию.

«Неужели прямо сейчас? Но не все ли равно, сейчас или позже. Я дала согласие, а дальнейшее – в руках Господних!» Она вновь поймала на себе взгляд Джеймса Тирелла, и ей показалось, что он полон сострадания. Но нет, лицо его оставалось неподвижным, как маска. Тирелл предложил ей руку. Значит, именно он намерен вести ее к алтарю? Кто он ей? Однако она покорно вложила свои пальцы в его ладонь. В отличие от глаз, его рука была теплой.

И вновь она оказалась в церкви Сент-Мартина. Но теперь она уже не пряталась за колонной от глаз Ричарда. Она стояла рядом с ним, и ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Еще недавно не желавшая и слышать об этом браке, она безропотно согласилась соединить свою судьбу с герцогом Глостером. Жестоким горбуном, которого когда-то ненавидела и боялась до дрожи. Почему она это сделала?

Сейчас, после грозы, в церкви стало пронзительно холодно. Ночь, мрак, стужа – ведь на дворе еще февраль. С губ Анны слетал пар, и на ее плечи накинули плащ с меховой опушкой. Она оглянулась и увидела Джеймса Тирелла, который молча ей поклонился и отступил в тень, туда, где на мужской половине находился еще и Дайтон. По другую сторону нефа стояла мать Евлалия, улыбаясь ей своей раздвоенной губой.

Священник возжег лампаду над алтарем, затем спросил у Анны и, когда она ответила, торопливо принял ее исповедь и так же поспешно отпустил грехи. Затем наступил черед Ричарда Глостера.

В церкви царил полумрак. О торжественности момента говорили лишь извлеченные из хранилища настоятельницей богатые церковные сосуды.

«Ричард всегда тяготел к пышным, внушительным церемониям, – подумала Анна. – Отчего же сейчас он так спешит? Ведь если я дала слово, ему нечего опасаться, что я изменю решение».

В следующую минуту она спросила его об этом.

Ричард круто повернулся к ней.

– Это выглядит странным и в высшей степени неразумным, когда невеста у самого алтаря вдруг начинает колебаться.

Его скулы напряглись, перекатывая желваки. Однако, увидев растерянное лицо Анны, герцог пояснил, смягчив тон:

– Вам незачем унижать меня недоверием, Анна. Вы, как никто другой, знаете, сколь долго и томительно я ждал этого момента. И я более не намерен откладывать наше венчание.

Словно сквозь мутную пелену смысл его слов достиг сознания Анны. Лицо ее застыло, но она вся дрожала, когда пришлось положить руку на сжатый кулак Ричарда и последовать к алтарю, где оба они опустились на колени.

Словно со стороны, она наблюдала, как совершается обряд. Ее мысли находились страшно далеко отсюда.

«А ведь все это уже было со мной», – подумалось ей.

Маленькая церковь, одинокая свеча, священник, произносящий слова обряда… Это все уже было с нею. Тогда она вся сияла, не сводя глаз с Филипа. Отец Гудвин обвенчал их в церкви святого Катберта – древнейшего святого Пограничного края. В прошлый раз, как и сейчас, она не могла сосредоточиться на обряде. Филип порой взглядывал на нее, нежно, но вместе с тем и строго, как на ребенка. И она старалась сделать все, что в ее силах, чтобы вызвать в душе торжественное и гордое чувство. Одинокая свеча сияла, как Вифлеемская звезда, и Анне от переполнявшей ее радости хотелось рассмеяться, броситься на шею Филипу или заговорщически подмигнуть маленькому священнику с серебряным, наподобие нимба, венчиком волос вокруг тонзуры, который навсегда соединил ее с тем, кого она любила больше жизни…

…Чья-то тень закрыла от нее мерцающую звезду. Она очнулась, вновь ощутила промозглый холод старой церкви, услышала сухо дребезжащий голос отца Беренгара.

Сейчас закричать бы от тоски, но вместо этого она стала покорно произносить положенные ей по обряду слова.

Она чувствовала, что Ричард не сводит с нее глаз.

«Он спас меня сегодня», – напомнила себе Анна, и ее голос, который от захлестнувшего ее отчаяния превратился почти в шепот, вновь окреп.

– …В болезни и в здравии, в горе и радости, отныне и навсегда, покуда нас не разлучит… смерть.

Она не смогла удержать протяжного вздоха перед последним словом.

После этого ей стало окончательно безразлично, что с нею происходит, и, лишь когда священник подал кольца на подносе, испытала легкое недоумение, не понимая, как Ричард в такой глуши и так скоро сумел отыскать обручальные кольца.

– Соедините ваши руки, – раздался голос священника.

Анна стояла покорная и печальная, в тяжелом меховом плаще поверх платья послушницы, с распущенными волосами, ниспадающими вдоль бледных щек.

Ричард глядел на нее, и глаза его казались черными провалами.

– Во имя Отца, – медленно произнес Ричард, коснувшись перстнем ее большого пальца. Потом он проделал то же с ее указательным и средним пальцами. – Во имя Сына и Святого Духа…

Кольцо скользнуло на ее безымянный палец.

– Аминь!

Присутствующие стали креститься.

Внезапно Анна взглянула в сторону нефа на мужской стороне.

«Это невыносимо! Один раз я уже обманулась. Он не вернется, чтобы не отдать меня Ричарду Глостеру».

И тем не менее она не могла отделаться от ощущения, что Филип Майсгрейв присутствует здесь, и это ощущение было столь сильным, что на протяжении всей мессы она невольно оглядывалась, словно все еще не теряя надежды, что из тьмы возникнет силуэт высокого голубоглазого воина.

После мессы новобрачные и свидетели направились в ризницу, чтобы расписаться в церковной книге. Анна по-прежнему пребывала как бы во сне. Она хотела было поставить родовое имя своего второго мужа, но Ричард шепнул ей на ухо: «Невиль, Невиль», – и она машинально вычертила фамилию отца. Затем подошли расписаться остальные присутствующие. Последним поставил свой крест Джон Дайтон. При этом Анне показалось, что он взглянул в ее сторону с мстительной улыбкой.

Мать Евлалия устремилась поздравить Анну, но у той был столь отрешенный вид, что она запнулась и, смутившись, отошла. Джеймс Тирелл молча опустился на колено и поднес к губам край ее плаща. Так же поступил и Дайтон.

Анна услышала, что он обращается к ней:

– Моя госпожа…

«Странно, почему на нем золоченый пояс и шпоры? Он ведь наемник, и я не припоминаю, чтобы его когда-либо посвящали в рыцари».

Но через миг она забыла об этом, завидев неверно колеблющийся силуэт мужа.

Как и перед венчанием, он протянул ей сжатую в кулак руку. Герцог глядел на нее немного снизу, но выражение его лица было столь жестким, что Анна почувствовала себя растерянной и беспомощной. Ричард вдруг словно бы исчез, смешавшись с мраком, и она видела лишь его огромную, достигающую арок церковного нефа тень.

– Вашу руку, герцогиня!

Она опустила свою ладонь на его сжатый кулак. С протяжным скрипом за ними закрылись врата церкви святого Мартина. Герцог и герцогиня Глостер отправились в странноприимный дом старого монастыря, где им предстояло провести первую брачную ночь.

«Боже, что я наделала?!» – пронеслось в мозгу Анны, когда они оказались в спальне Ричарда.

На плоской крышке сундука горела одинокая свеча. Кровать под простым саржевым пологом была довольно широка, и Анна, глядя на нее, вдруг ощутила себя девочкой, которой никогда не касался мужчина. А ведь еще совсем недавно ее ночи были полны страстных видений. Теперь же ее приводила в ужас сама мысль о том, что отныне она принадлежит горбатому калеке. Даже первая брачная ночь с Эдуардом Ланкастером так не страшила ее, хотя она и знала, что за нею последуют позор и бесчестье.

У стен в расставленных жаровнях рдели багряным светом уголья. Она видела, как Ричард высыпал на них из шелкового мешочка благовония. Затхлость старого помещения сразу отступила перед сильным духом амбры, смешанным с благоуханием жасминовых лепестков. У Анны от этих крепких ароматов вновь заболела голова. Она закрыла глаза и потерла виски. Однако именно эта боль привела ее в чувство, вызвала в ней некое глухое раздражение.

Она повернулась к Ричарду.

Герцог смотрел на нее, приподняв плечо. Резким движением Анна сбросила с плеч плащ и начала распускать шнуровку на груди. «В конце концов, я сама дала согласие, меня никто не принуждал».

Глостер вдруг хмыкнул. Приблизившись, он взял ее за подбородок и резко повернул к себе ее голову.

– Теперь вы принадлежите мне, Анна Невиль!

– Да, мой господин.

Ее слова выражали полную покорность, но в голосе звучал такой вызов, что Ричард на мгновение опешил.

– Я могу с вами сделать все, что захочу!

– Что же, если вас утешает подобная мысль, – Бог вам судья.

Тогда герцог улыбнулся. В его улыбке промелькнуло нечто хищное, но Анна вдруг с удивлением отметила, что сейчас Ричард в чем-то напоминает ее отца.

– Из вас выйдет прекрасная супруга, – сказал он.

Она дернула головой. Волосы упали на глаза, и Анна перестала видеть лицо Ричарда, но почувствовала, что его рука скользнула по плечу, груди, сжала ее так, что ей стало больно.

Герцог вдруг резко отстранился и задул свечу.

– Я не хочу оскорблять ваше целомудрие, миледи.

В полумраке слабо рдели уголья в жаровне. Анна отвернулась, слыша, как за ее спиной сбрасывает одежду Глостер. Бог мой! Она неожиданно поняла, что он стесняется ее, не хочет, чтобы она видела его увечное тело. Смутная жалость погасила раздражение. Она молча разделась и легла.

Он взял ее сразу. Она покорилась молча, беспрекословно снеся все, и лишь глаза ее оставались все время открытыми, а руки покорно лежали вдоль тела. Однако, когда все кончилось, и Ричард, взбив подушку, отвернулся от нее и уснул, она, как ни кусала губы, не могла подавить невольных всхлипов, и через минуту-другую уже задыхалась от рыданий.

Это было чудовищно! Она испытывала отвращение и боль. Даже Эд Ланкастер не был с нею так груб. Она чувствовала себя оскверненной, словно ее тело подвергли поруганию. При одной мысли, что так будет всегда, ее охватывал ужас.

Ей не сразу удалось успокоиться. Она взглянула на лежавшего рядом с нею мужчину, чья голова с разметавшимися черными волосами отчетливо выделялась на светлой подушке. Анна услышала его ровное дыхание и испытала некоторое облегчение. Ей не хотелось, чтобы Ричард знал об этих слезах.

«Зачем он твердил, что любит меня?» – подумала она. Сейчас ей казалось невероятным, что этот человек, который взял ее, словно шлюху с панели, и тут же позабыл о ее существовании, мог испытывать к ней какие-либо чувства.

Она долго лежала без сна, вглядываясь в еле различимый в багровом сумраке жаровен полог над головой. Где-то в углу завел свою песнь сверчок, и его трели подействовали на нее умиротворяюще. В конце концов она решила, что, пожалуй, готова смириться с тем, что произошло. Меж ними не было любви, не было и нежности, и страсти. Оставались лишь супружеские обязанности. Что ж, по крайней мере, даже принадлежа другому, она может сознавать, что не изменила Филипу.

О, Филип!

Она так отчетливо видела его синие глаза, слегка ироничную улыбку, его сильные руки, нежную прохладную кожу. Она начинала терять разум, едва он ее касался. Порой ее охватывало возбуждение даже тогда, когда она просто наблюдала за ним – как он фехтует, купает коня у излучины ручья или просто легко сбегает по ступеням крепостной стены. Он сразу чувствовал, когда она на него так смотрела, тотчас ловил ее взгляд, глаза его начинали смеяться, он закусывал губу, отворачивался, но через миг снова искал ее глаза. Она знала, что в ее власти даже на расстоянии повелеть ему приблизиться и увести ото всех.

Словно забыв о Ричарде, Анна улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Она вспомнила один из их первых визитов в Олнвик к графу Нортумберленду, когда она впервые заметила, что Мод Перси кокетничает с ее мужем. Отвергая знаки внимания капризной графини, Филип смотрел на жену растерянным взглядом. Эта его беспомощность перед куртуазным жеманничаньем Мод Перси показалась Анне прекрасной. Она испытывала невыразимое блаженство оттого, что этот мужчина принадлежит ей безраздельно. И снова одной лишь улыбкой она выманила Филипа из людных покоев, затащила в какой-то закоулок, и вскоре их смех сменился поцелуями, прерывистым дыханием, и она уже ничего не имела против, если пострадает ее бархатное платье.

Она помнила также и маленькое озерцо в лесистых горах, куда Филип любил ходить купаться. Она обычно оставалась на берегу, наблюдая, как он, сильными взмахами рассекая воду, переплывает его или задерживается на середине, ныряет или кружит на месте. Филип любил плавать, а вот ее так и не смог научить. Она боялась воды, ее пугали колючие водоросли, касавшиеся ее обнаженной кожи, темная глубина. Филип тащил ее подальше от берега, но она визжала и цеплялась за него, а если он отходил, звала его, пока он вновь не возвращался к ней. Однажды, когда она вдруг не на шутку рассердилась на него за все эти шутки, он обнял ее сзади и держал так, пока она не прекратила браниться и неожиданно замерла, пораженная контрастом между ледяной водой и пылающим телом мужа. Едва она притихла и откинула назад голову, он поднял ее на руки, вынес из воды и уложил среди густых папоротников на берегу. У него были теплые мягкие губы. Он касался ее всегда очень нежно, однако бывали минуты, когда она чувствовала себя столь слабой, растворяющейся в его силе, что ей даже хотелось, чтобы он причинил ей боль. И она подчинилась ему, закинула руки ему на плечи, обвила его, вся подавшись навстречу его мощи, чувствуя, как в ней начинает разгораться столь знакомое тепло, пламенеющий цветок, который становился все жарче и жарче, опаляя ее блаженным ослепительным светом, столь зрячей волной, что она была не в силах подавить невольный стон, всхлип, вскрик…

…Открыв глаза, Анна увидела в сероватом предрассветном сумраке незнакомое лицо склонившегося над нею мужчины. Он наблюдал за ней с интересом и каким-то насмешливым торжеством. Смуглое лицо было покрыто бисеринками пота, черные волосы свисали вдоль щек. Тело, лежавшее на ней, было тяжелым, а под своими руками, обнимавшими его, Анна ощущала сильные мышцы и выпирающий горб.

Ей показалось, что она кричит, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она смотрела на Ричарда широко распахнутыми глазами, пока он не отпустил ее и сел на кровати, все еще разглядывая ее с унизительным любопытством, словно экзотическое животное. Она тотчас натянула до горла одеяло, отодвинулась, прижалась спиной к спинке ложа. Она вся пылала, но еще более унизительным было то, что и Ричард тоже отпрянул, словно испытывая стыд от того, что произошло, отвернулся с такой поспешностью, будто увидел нечто отвратительное. Спустя мгновение он встал и, торопливо опустив за собою полог, начал одеваться.

Анна, сцепив зубы, чтобы не застонать, спрятала лицо в ладони. Ей хотелось выскочить из собственной кожи. Это было нестерпимо. Ей казалось, что Ричард подглядел ее самую сокровенную тайну, и эта тайна вызвала у него лишь омерзение.

Однако, когда он, уже завершив туалет, оттянул полог, лицо его было почти спокойным. Впрочем, это было не так, ибо ей показалось, что герцог еле сдерживается, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

– Доброе утро, моя герцогиня!

Он снова стал прежним Ричардом Глостером. От этого Анне, пожалуй, стало немного легче, однако, все еще потрясенная своей капитуляцией, она нашла в себе силы лишь слабо кивнуть.

Ричард заговорил спокойно, машинально поправляя складки упланда:

– Боюсь, мадам, что я не смогу долго наслаждаться вашим обществом. Долг вынуждает меня уже сегодня покинуть вас и отбыть в Лондон.

– Упаси меня Бог, милорд, встать между вами и вашим долгом, – тихо ответила Анна.

Ричард кивнул.

– Вчера, моя дорогая, я был слишком обрадован вашим согласием. Да простит мне Господь, я его слишком долго ждал.

Анна совсем сникла, но Ричард заговорил, не глядя на нее:

– Однако, возможно, я заслужил осуждение, ибо несколько поторопился, поведя вас под венец именно тогда, когда до меня дошла весть о кончине брата. Увы, это правда. В тот миг, когда вы вступили в мою опочивальню, сэр Джеймс Тирелл докладывал мне о трагической гибели Джорджа Кларенса.

Откинув рукой полог, Анна взглянула на Ричарда.

Он стоял у стола, невозмутимо наполняя вином кубок.

Анна медленно перекрестилась.

– Он казнен?

– Нет. Джордж погиб по собственному неразумию, и в этом я вижу перст Господа, наказующего гордыню.

Герцог смотрел на нее поверх поднесенного к губам кубка.

– Герцог Кларенс, будучи во хмелю, оступился и утонул в бочке с мальвазийским вином в Тауэре. Бедняга Джордж. Он всегда отдавал предпочтение сладким винам. Да сопутствует Бог его душе в самых дальних закоулках преисподней.

Ричард сделал несколько глотков.

У Анны не было оснований жалеть Джорджа Кларенса, однако полное равнодушие Ричарда поразило ее. Одно дело ненавидеть сильного врага, другое – продолжать видеть врага в том, кто оставил земную юдоль.

– Ричард, вы поразительно невозмутимы для человека, чей родной брат погиб столь странной и позорной смертью.

Глостер повел плечом.

– Джордж не утрата для семьи и не приобретение для Господа. Однако вы, Анна, меньше, чем кто бы то ни было, должны сожалеть о его кончине.

– Это так, – сказала Анна. – Но теперь, когда он мертв… Упокой, Господи, его мятежную душу, – я говорю от чистого сердца.

Ричард вдруг расхохотался так оглушительно, что она вздрогнула.

– Вы лицемерите! Неужели вы полагаете, Анна, что я забыл, какое торжество сияло в ваших глазах еще вчера, когда вы узнали, что Джорджа должны казнить. Что ж, если вам его так жаль, можете заказать мессу.

– Ричард, похоже, что вы не умеете прощать врагов.

Он опустился на постель.

– О да, это так. Милосердие – удел слабых. Удел же сильных – вершить правосудие, карать или миловать. Поскольку Джордж покинул сей мир до исполнения приговора, к тому же, как вы верно заметили, позорной смертью, dum vinum potamus[25], я рад, что так вышло, и мы с Эдуардом с чистой совестью и незамутненным сердцем можем сказать «аминь» над непутевым Джорджем.

Ричард встал, галантно подал ей одежду и, задернув полог, отошел к жаровням, чтобы расшевелить тлеющие под пеплом уголья и добыть хоть немного тепла.

После паузы он вновь заговорил – неспешно, взвешивая каждое слово. Да, ему необходимо уехать, и как можно скорее, чтобы поспеть в Лондон к похоронам герцога Кларенса. Анне на время придется остаться в монастыре, пока от него не поступят соответствующие распоряжения. Затем в Литтондейл прибудет эскорт, дабы она могла возвратиться в мир во всем блеске и великолепии своего нового положения.

Анна слушала супруга с равнодушием. Возможно, ее и устраивало то, что он принял все ее заботы на себя. И лишь когда Ричард заговорил о Кэтрин, насторожилась.

– Думаю, девочке незачем больше оставаться в монастыре, и я наконец смогу выполнить свое обещание и увезти ее в Понтефракт, куда собираюсь заглянуть по дороге в Лондон.

Анна рванула складки полога.

– Не вижу никакой необходимости. Моя дочь останется со мной.

И тут Ричард впервые за утро заговорил с нею мягко, сел рядом, подал бокал с вином и вазу со сладостями. Кэтрин давно ждет этой поездки, и, помимо того, что он, Ричард, выполнит свое обещание, девочка окажется при дворе, где много молодежи и, разумеется, найдутся прекрасные воспитатели для нее, ибо в этой глуши она совершенно одичала. Дочери герцогини Глостер необходимо иметь должные манеры. И потом – Анна сама может спросить у дочери, как она смотрит на подобное предложение.

Анне незачем было спрашивать Кэтрин. Она и без этого знала, что ее дочь мечтает лишь о дне, когда она покинет Литтондейл. И хотя Анна не видела веской причины, почему это должно произойти именно сейчас, а не позднее, она понимала, что ничто так не обрадует Кэтрин, как весть о скором отъезде. К тому же в речах Ричарда была своя правда. Если она не хочет, чтобы юная Кэтрин Майсгрейв служила объектом насмешек при дворе, ей следует позволить Ричарду найти для нее воспитателей.

Новая печаль – видеть свою девочку, такую счастливую и нарядную, сидящей в седле перед герцогом Ричардом. Золотистая бахрома ее плаща, словно челка, лежит на лбу Кэтрин, а сама она держится с важностью принцессы, отправляющейся в сказочное путешествие.

«Я не должна ее винить. Я сама в детстве любила всяческие поездки, а Кэтрин ждала этого дня полтора года».

– Неужели, Кэт, ты так счастлива, что покидаешь меня?

Наверное, она не должна была омрачать этот день своей обидой, ибо сияющее задорное личико девочки тотчас приняло растерянное и смущенное выражение.

– Матушка, но ведь это же ненадолго! И я так рада, что еду вместе с добрым герцогом Ричардом.

Она весело улыбнулась, глядя на Ричарда снизу вверх.

Глостер словно и не заметил этого, отдавая распоряжения своим людям.

Утро после грозовой ночи выдалось туманное, старые холмы Литтондейла растворились в белесой дымке. Вокруг суетились ратники, звенел металл, фыркали и ржали оседланные кони, чуя предстоящую дорогу.

На глаза ей попался Джон Дайтон, он выглядел угрюмым, и Анна чувствовала, что он вконец взбешен тем, что его и на этот раз оставляют здесь. Теперь он был без золотых шпор и пояса, и Анна подумала, что, видимо, ей померещилось вчера, что этот наемник, который когда-то простым ратником явился в Нейуорт проситься на службу, посвящен в рыцарское звание.

Ричард сказал ей сегодня, что он служит конюшим у Джеймса Тирелла, но Анне бросилось в глаза, что Дайтон не обменялся ни единым словом с сэром Джеймсом, и даже они как бы сторонились друг друга.

Лениво ударил колокол. Звонили к Prime[26]. Анна увидела, как Кэтрин набожно перекрестилась и тотчас улыбнулась матери и послала ей воздушный поцелуй. Ричард взглянул на жену, слегка кивнув ей. Сейчас он меньше всего походил на пылкого влюбленного, который вчера объяснился в своих чувствах на болотах Мэлхема. И снова Анна ощутила холодок недоверия в глубине души, а вместе с ним и страх. Ей стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не кинуться к герцогу и не забрать дочь.

Ричард махнул перчаткой и вместе с девочкой скрылся в пелене тумана. Следом двинулся Джеймс Тирелл в развевающейся черной накидке, затем лучники и копейщики герцога в длинных коттах[27], на темном фоне которых отчетливо выделялся вышитый Белый вепрь. Они пронеслись мимо, все убыстряя ход коней, пока окончательно не растворились в долине.

Пендрагон тоже попытался последовать за ними, и Анне понадобилось немало усилий, чтобы удержать скулящего и рвущегося дога. Он недоуменно глядел на Анну своими разными глазами, словно недоумевая, почему его не пустили к маленькой хозяйке. И от этого беспомощного взгляда Анне стало совсем худо.

Колокол все звонил в тумане. Анна увидела поднимавшегося по склону к церкви Дайтона, но почувствовала, что сейчас не в силах идти в монастырь.

Держа Пендрагона за ошейник, она направилась прочь от обители по течению ручья. Ближайшие стволы деревьев казались черными, как уголь, капли влаги бусинами висели на каждой ветке. От земли, где уже начинали зацветать фиалки, исходил сильный свежий аромат. Утро занималось тихое-тихое, туман сизыми волокнами стелился над ручьем, растворяясь в первых лучах восходящего солнца.

Анна отпустила пса и, когда тот метнулся было к Сент-Мартину, свистом подозвала его обратно. Улыбнулась, вспомнив, сколько сил потратила Кэтрин, чтобы научиться свистеть, как мать. Ничего у нее не вышло.

Вот и поваленное дерево, где вчера нашел ее Ричард Глостер. Вчера… Ей показалось, что прошла вечность после того, как она грелась на солнце, наблюдая за играющей на противоположном склоне дочерью. Эта ночь, гроза, призрак Филипа, венчание с Глостером – все это лишь чудовищное наваждение, дурной сон, который развеется с первыми лучами дневного светила.

Зашуршал папоротник, и Анна увидела по грудь скрытого в дымке Пендрагона. Подбежав к ней, дог уселся рядом. Непривычно было видеть его одного, без маленькой хозяйки. И только теперь Анна вполне ощутила, какие перемены произошли в ее жизни.

Сердце ее наполнилось ужасом и стыдом, рыдания сдавили горло. Мир расплылся в пелене слез, и высокородная герцогиня Глостер, одинокая и беспомощная, заплакала тихо и горько, как ребенок, который даже не решается дать волю своему страху и обиде.

4

– Мое имя Матильда Харрингтон, – проговорила дама, склоняясь в низком реверансе. – Однако в девичестве я носила имя Невиль и, по сути, прихожусь вам троюродной теткой, моя герцогиня.

Анна сидела в горнице странноприимного дома Сент-Мартина и несколько растерянно взирала на эту важную даму, которую Ричард прислал ей в услужение.

После отъезда герцога на долину опустилось оцепенение. По-прежнему колокол отбивал часы служб, шумела водяная мельница, да ратники Дайтона от скуки сидели с удочками над ручьем или резались в кости, вспоминая былые набеги и стычки.

Но не прошло и недели, как тишину долины огласили звуки труб, и Анна увидела пеструю кавалькаду всадников, два паланкина и целый отряд латников в начищенных до блеска доспехах. На их длинных копьях трепетали флажки с эмблемой герцога Глостера.

Возглавлял кортеж элегантный молодой рыцарь с полными щеками и модно завитыми белокурыми локонами. Анна узнала его. Это был один из приближенных Ричарда, некий сэр Фрэнсис Ловелл, с которым она познакомилась во время последней поездки с Филипом в Олнвик.

Сэр Фрэнсис с того времени заметно изменился, в лице его появилась властность, смешанная с брезгливостью. И хотя его голову венчал модный пурпурный шаперон, уложенный в форме тюрбана, концы которого откидывались за плечи, а на груди блистала богатая золотая цепь, он мало напоминал того восторженного молодого щеголя, который танцевал с Анной в холодных залах Олнвика, нашептывая ей на ушко куртуазные катрены.

Анна с интересом наблюдала за ним, ожидая, что он выкажет замешательство при виде известной ему дамы в роли супруги его повелителя. Однако Фрэнсис Ловелл держался весьма учтиво, и, сколько Анна ни приглядывалась, она не заметила и тени недоумения. Почтительно опустившись перед нею на колено, сэр Фрэнсис поцеловал край ее одежды и воскликнул, что счастлив честью сопровождать в Йорк ее светлость герцогиню Глостер. После этого он представил ей свиту, и, как всегда, когда приходится запомнить сразу множество имен, у Анны все они перемешались в голове, и, когда она осталась с дамами, пришлось попросить их еще раз представиться.

Первой выступила вперед эта высокая худощавая дама в парчовом рогатом чепце, с тонким длинным носом и сжатыми в недовольную складку губами, оказавшаяся к тому же ее родственницей.

– Я состояла в ранге статс-дамы при леди Изабелле Кларенс, упокой, Господи, ее душу, и милорд герцог посчитал, что я в состоянии предложить свою особу сестре моей прежней госпожи.

– Вы следили за порядком в доме Изабеллы? – осведомилась Анна и, когда леди Харрингтон с готовностью склонилась, поняла, что Ричард не зря прислал именно ее в качестве статс-дамы. То, что эта женщина могла угодить ее придирчивой сестре, само по себе служило блестящей рекомендацией. И хотя лицо леди Матильды – костистое и властное – не приглянулось Анне, она решила, что ей стоит принять ее услуги.

Затем Матильда Харрингтон представила ей нескольких девушек, ее фрейлин. Все они были из лучших семей Севера, и на герцогиню в простом платье послушницы глядели с нескрываемым любопытством. Все они были одеты в черное, и когда Анна поинтересовалась причиной этого, то заметила легкое изумление в глазах леди Матильды.

– Разве вашей светлости неведомо, что двор пребывает в трауре по случаю кончины брата нашего повелителя герцога Джорджа Кларенса, да смилуется Господь над его душой?

Она перекрестилась, и ее примеру последовали фрейлины.

Этот день выдался неожиданно хлопотным для Анны, но она была даже рада поднявшейся суматохе.

Пустые дни после отъезда Кэтрин стали угнетать ее, и все эти суетящиеся пажи, не отходящие от нее фрейлины, слуги, вносившие сундуки и ларцы, оживленные молодые придворные напомнили Анне, что и она еще достаточно молода, чтобы окунуться в бурлящий водоворот жизни.

Анна пожелала отбыть в тот же день, но леди Харрингтон сказала, что его светлость желает, чтобы герцогиня Глостер прибыла в его йоркскую резиденцию в надлежащем блеске, и именно ей поручено подготовить супругу герцога к возвращению. Она раскрыла сундук, где лежало множество штук ткани, мотки галуна, тесьмы, меховые горжетки и прочая всячина, и фрейлины тут же принялись снимать с новой госпожи мерки, кроить и сметывать, предлагая Анне все новые фасоны. Они были возбуждены, как всегда возбуждаются женщины, когда дело касается нарядов.

Анна попыталась было заикнуться, что у нее есть во что переодеться, и показала уже вычищенное бархатное платье со шлейфом, но статс-дама хоть и высказала восхищение вкусом милорда Глостера, подобравшего супруге столь великолепный наряд для верховых прогулок, но тут же решительно заявила, что ей даны указания, чтобы для возвращения герцогиня располагала достойным гардеробом. Кроме того, ее необходимо посвятить во все нюансы изменений, происшедших в моде, нравах, придворном обиходе.

Несмотря на то, что Анну несколько раздражали властные холодные манеры леди Матильды, она постаралась себя сдержать. Эта женщина служила ее сестре, а Изабель, как никто, была щепетильна в отношении этикета и нарядов.

Прежде всего статс-дама велела доставить в покой Ан-ны лохань для купания, наполнила ее водой с добавлением миндального молока, порошка с запахом листьев лавра и отвара из листьев вербены, и, когда Анна разомлела от горячей воды и душистого пара, ее уложили на кушетку, и толстая банщица энергично растерла ее кожу пронзительно пахнущим розовым маслом. При этом леди Матильда все время оставалась рядом и не переставала твердить тоном наставника, распекающего нерадивого ученика:

– Конечно, жизнь в монастыре благотворно влияет на душу, но отнюдь не на тело. Ваши руки огрубели, мадам, а лицо и шея покрыты загаром, что вполне годится для какой-нибудь сельской красавицы, но отнюдь не для супруги властителя всего Севера, кожа которой должна быть белой и нежной, как лепесток водяной лилии. Хорошо, конечно, что вы так стройны, ибо аскетическая худоба теперь снова вошла в моду, а святая Катерина, покровительница девичества, стала самой популярной святой. Все наши леди отчаянно постятся, дабы приобрести грацию юных девушек. Брови ныне уже не выщипывают в ниточку, как ранее, но совершенно прекратили подкрашивать глаза. Правда, вместе с этим канула в прошлое и очаровательная мода моей юности – коротко подстригать ресницы. Хотя у вас, мадам, они так великолепны, что вам это только на руку… Ах, святая Катерина, отчего этот пес не может помолчать хоть минуту! От его лая голова раскалывается!

Анна слегка улыбнулась.

– Пендрагон просто в смятении. Он не привык к такому множеству гостей. Велите спустить его с цепи, и он тотчас успокоится.

– Это невозможно, ваше высочество! Этот гигант насмерть перепугает дам и, не приведи Господи, укусит кого-нибудь.

– Пендрагон добродушен, как щенок, и он тут же угомонится. К тому же он не цепная собака. Поскольку я намерена взять его с собой, ему придется привыкать к шумному обществу.

– Вы возьмете его с собой? Разве это не монастырский пес?

– Нет. Взгляните – это превосходный датский дог, собака для замков, а вовсе не для тихих обителей. К тому же это подарок моего… супруга.

Анна сделала паузу перед именем и, поймав внимательный взгляд леди Матильды, поспешила добавить:

– Моя дочь не простит мне, если я оставлю в Сент-Мартине ее любимца.

Девушка, расчесывавшая волосы Анны, замерла, с любопытством прислушиваясь. Леди же Матильда, словно пропустив слова герцогини мимо ушей, невозмутимо продолжила беседу.

Речь зашла об одежде, и статс-дама сказала, что траур по герцогу Кларенсу не так уж и обременителен для дам. В моде ныне темный бархат с различными отделками: мехом, кружевами, более светлой каймой и даже золототканой оторочкой, расшитой узором «гранатовое яблоко»[28]. Ожерелья и колье умеренной длины, почти охватывающие шею. Также популярны тонкие цепочки с различными подвесками, а вот длинные и массивные золотые цепи с узорами и драгоценными каменьями носятся теперь лишь мужчинами. Кольца в моде с мелкими камнями или вообще без них, носят их по нескольку на каждом пальце, надевая на обе фаланги. Однако ни в коем случае нельзя надевать кольцо на указательный палец, ибо сейчас это позволительно лишь мужчинам. Дама, носящая кольцо на этом персте, выказывает этим свою строптивость и дурной нрав. При дворе нередко смеются над провинциальными дамами, которые являются в украшениях по моде пятилетней давности.

Анна невольно взглянула на свое обручальное кольцо – маленькое, плоское, с небольшим, гладко отполированным молочно-голубым камнем, называемым лунным. И снова у нее мелькнула странная мысль, что Ричард загодя приготовил его, так как знал, что она станет его женой. Многое теперь казалось ей странным. И эти кольца, и то, как леди Харрингтон уклонилась от разговора о Кэтрин.

– Что вы сказали? – повернулась она к статс-даме, услышав краем уха слова на чужом языке.

Матильда сжала губы, на лице ее промелькнуло явное неудовольствие от того, что ее не слушают.

– Я сказала: vola il tempo – как бежит время. Многое изменилось, буквально за последние год-другой. Так что сейчас при дворе в ходу все итальянское, а вовсе не французское и бургундское, как ранее. Итальянские прически со сколотыми на затылке волосами, итальянские круглые тюрбаны и даже итальянские словечки и поговорки. Наши дамы учатся танцевать романеску, а молодые люди напевают итальянские канцоны. Из Италии добралась до нас мода писать портреты, читать языческих авторов и рассаживать в кадках под нашими прекрасными буками и дубами кривые лимонные деревца. Ко всему этому вам придется привыкать, ваша светлость, и я почту за честь помочь вам.

Слегка приподняв бровь, Анна иронически взглянула на леди Матильду. Ее веселила напыщенная снисходительность этой дамы.

– Addirittuza? Oh, com'e interessante![29]

Статс-дама не нашлась что ответить, а фрейлины еще ниже опустили головы над шитьем, чтобы скрыть улыбки. Анна сейчас же задала какой-то отвлекающий вопрос, дабы не заострять внимания на ситуации и не ставить Матильду Харрингтон в неловкое положение. Достаточно было указать ей ее место, но отнюдь не стоило портить с нею отношения, ибо еще многое следовало у нее разузнать.

Следующий день пролетел на диво быстро: Анна знакомилась с родословными семей Севера, дабы не попасть впросак на столь щепетильной почве, гербами и цветами северных лордов, а заодно училась новой походке – с чуть отведенными назад плечами и сложенными под грудью руками; запоминала нововведения в этикете, училась пользоваться при еде странным предметом, напоминающим маленькие вилы, на которые полагалось накалывать фрукты либо особо жирные куски мяса, чтобы не испачкать пальцы. Анна уже помнила, как зовут фрейлин, перезнакомилась с пажами и конюшими. Среди них были и молодые люди из знатных семей, и даже родственники герцога Ричарда. Эти любезные молодые люди не скрывали своего восхищения при виде новой госпожи. Все, кроме одного, на которого Анна невольно обратила внимание. Он был необыкновенно красив какой-то нежной девичьей красотой, – нередко свойственной юношам лет шестнадцати, но с герцогиней держался холодно, не стремился ей услужить и все свое время проводил, наигрывая на лютне и напевая итальянские песенки или французские лэ. Даже на заигрывания молоденьких фрейлин он не отвечал, предпочитая возиться со спущенным наконец-то с цепи Пендрагоном, а однажды Анна увидела его в окружении стайки сельских ребятишек, которым он вырезал из ивовых ветвей свистки.

Анна попросила одну из фрейлин напомнить имя юноши.

– О, ваша светлость, это юный Уильям Херберт, граф Пемброк. Он состоит оруженосцем герцога Ричарда, но еще не посвящен в рыцари. Его светлость давно взял Уильяма ко двору и долгие годы был его опекуном после гибели его отца – графа Пемброка. Он остался сиротой еще ребенком, а его матушка вскоре после кончины супруга оставила мир, уйдя в монастырь. Он обязан вашему супругу, миледи, буквально всем.

Девушка говорила об Уильяме Херберте с нежностью, но Анне не требовалось долгих объяснений. Ей сразу стала понятна причина неприязни юноши к ней. Их отцы всегда были врагами, и в том, что старый граф Пемброк был казнен десять лет назад в Нортгемптоне, была вина графа Уорвика. Странно, что Ричард выбрал для службы ей именно этого юношу. Хотя при дворе давно вошло в обычай забывать врагов своих отцов, ибо в противном случае не нашлось бы такого дворянина, которому не пришлось бы мстить каждому второму встречному.

Странно повел себя с Анной и сэр Фрэнсис Ловелл. Обычно они виделись во время трапез в большой зале странноприимного дома, порой он осведомлялся, не угодно ли ей чего, но всячески избегал встреч наедине, когда они могли бы поговорить о прошлом. Когда же Анна просила его остаться для беседы, он вежливо отказывался, ссылаясь на множество дел. Анне нечего было ему возразить, так как забот у него и в самом деле хватало. Сент-Мартин не мог прокормить и обеспечить кровом всех знатных сеньоров и дам из свиты герцогини, поэтому сэр Фрэнсис следил за доставкой продовольствия, размещением людей и животных, а заодно принимал и отваживал тех, кто со всей округи потянулся в обычно безлюдный Литтондейл, чтобы выразить свое почтение столь неожиданно объявившейся дочери великого Уорвика, память о котором еще была свежа в этих краях.

Но однажды, когда Анна возвращалась с ранней прогулки верхом, она увидела сэра Фрэнсиса беседующим с Джоном Дайтоном у ворот монастыря. Когда оба поклонились ей и хотели удалиться, она громко окликнула Ловелла, и тот вынужден был вернуться к ней.

Сэр Фрэнсис выпрямился, заложив руки за пояс и стараясь не глядеть на сидевшую в седле герцогиню. Всем своим видом он выражал некое упрямое раздражение. Как он не походил на того учтивого кавалера, который когда-то так жаждал танцевать с прелестной Анной Майсгрейв на Сретенье в замке Олнвик!

Конь Анны тряхнул головой, позвякивая удилами. Наконец Анна заговорила:

– Объясните, ради всего святого, сэр, свое поведение. Как я должна понимать ваше нежелание узнать во мне даму, которую когда-то в доме у Перси вы приглашали полюбоваться на фейерверк в Йорке? В конце концов, ваше поведение выглядит крайне неучтивым, сэр!

Фрэнсис Ловелл поднял на нее глаза.

– Я не могу вспоминать, миледи, о том, о чем, как я считаю, вы сами стремитесь скорее позабыть.

– Позабыть? Вы шутите, сэр! Что позорного в том, что во втором браке я была замужем за рыцарем из Пограничья? Как могу я стереть память о том, что была супругой Филипа Майсгрейва!

Голос ее запальчиво зазвенел, в волнении она так дернула повод, что Мираж попятился.

Фрэнсис Ловелл обеспокоенно оглянулся и подхватил иноходца под уздцы.

– Храни Господь, миледи! Умоляю вас, тише! Не ровен час, кто-нибудь дознается, что принцесса крови столько лет была замужем за человеком, не равным ей по происхождению.

На какой-то миг Анна лишилась дара речи.

– Вы с ума сошли, Ловелл! Филип Майсгрейв – да пребудет душа его в мире – был моим законным супругом, опоясанным рыцарем, бароном Нейуорта. Сам король Эдуард называл его своим другом, а граф Перси считал одним из своих ближайших соратников. И я горжусь, что именно с этим человеком обвенчалась перед алтарем и имела от него детей.

Фрэнсис Ловелл смотрел на нее с немым изумлением.

– Вы искренне верите в то, что говорите, ваша светлость?

– Клянусь в том своей христианской верой!

Ловелл не нашелся что сказать.

Наконец он заговорил, не глядя на нее.

– Когда мой господин, герцог Глостер, объявил, что Анна Невиль и вдовствующая супруга барона Филипа Майсгрейва одно и то же лицо – я, признаюсь, не поверил ему. Для рыцарства Англии вы остались принцессой Алой Розы и дочерью великого Делателя Королей. Вы стали легендой, миледи, воплощением всего, что есть лучшего в благородных дворянских родах королевства. Да, верно и то, что о вас ходили нелепые слухи, но никто из тех, кто чтил память великого Уорвика или поминал в своих молитвах умерших Ланкастеров, не верил в это, разумно полагая, что все это лишь происки герцога Кларенса. И если окажется, что эти слухи были правдой, что вы готовы были забыть о чистоте рода и величии крови ради… ради обычной похоти… Что ж, тогда мне искренне жаль моего господина герцога Глостера. Я все же надеялся, миледи, что у вас хватит здравого смысла, чтобы не покрыть позором и себя, и человека, который столь возлюбил вас.

Анна вдруг ощутила леденящую тяжесть внутри. «Наверное, так рассуждал бы и Филип», – подумала она. Ее возлюбленный всегда был крайне щепетилен в вопросах чести, и ему вовсе не легко было решиться увезти ее из столицы и скрыть в стенах Нейуорта.

А Фрэнсис Ловелл тем временем склонился перед нею в поклоне и произнес:

– Я прошу простить меня, миледи, если я был излишне откровенен с вами и выказал дерзость. Однако памятью вашего великого отца заклинаю вас – сохраните в чистоте свое имя, а заодно и имя человека, который единственный из дома Йорков ни разу не уронил себя и которому я служу верой и правдой. Скройте от людей этот ваш поступок, ибо он никоим образом несовместим с именем потомков Плантагенетов, которое вы теперь носите, и может бросить на вас тень бесчестия…

Он неожиданно умолк, отведя взгляд, но уже через мгновение глаза его гневно сверкнули.

– Клянусь Крестом! С каких это пор, Уильям, вы взяли худую моду подслушивать?

Анна оглянулась и увидела приближавшегося со стороны ручья молодого Уильяма Херберта. Он был в мягкой обуви и двигался абсолютно бесшумно. На плече у него лежало удилище, а в руке он держал связку только что пойманных рыбешек.

От гневного окрика Ловелла он поначалу опешил, а затем надменно вскинул голову.

– С каких это пор, сэр Фрэнсис, вы стали позволять себе говорить со мной таким тоном?

– Я говорю с вами так, как вы того заслуживаете.

– Не вам, сэр, поучать меня, не вам читать мне моральные прописи, а тем паче оскорблять меня.

Юноша был готов постоять за себя. Лицо Ловелла побагровело от ярости, но Анне было не до их перебранки. Дернув повод, она въехала под арку ворот.

В тот день она не сразу вышла к завтраку. Леди Матильда и Фрэнсис Ловелл забеспокоились было, когда обнаружили, что ее нет в монастыре. Ловелл бросился к Дайтону, чтобы узнать, где вне стен обители может находиться герцогиня. Дайтон равнодушно пожал плечами.

– Когда она верхом, то и до горы Бакден-Пайк может доскакать.

Нет, Мираж стоял под навесом, а леди Анна не поднималась к себе после прогулки.

Первым герцогиню обнаружил молодой Уильям.

Он отправился погулять с Пендрагоном, поскольку его раздражала вся эта поднявшаяся ни с того ни с сего кутерьма. Пес сам привел его в укромное место за каменной осыпью, где лежало поваленное дерево, на котором одиноко сидела герцогиня.

Радостно поскуливая, Пендрагон бросился к ней и стал ласкаться, как неразумный щенок. Уильям приблизился.

– Вас ищут в Сент-Мартине, ваше сиятельство.

И только тут он заметил, что лицо герцогини носит следы слез. В смущении он извлек из-за обшлага рукава платок и протянул ей.

– Могу ли я чем-нибудь помочь вам, миледи?

Она приняла платок и благодарно улыбнулась ему сквозь слезы. Уильяму пришлась по душе ее улыбка. Это было странным, ибо он считал дочь Уорвика своим врагом. Но вместе с тем ему было и жаль ее.

Он подал ей руку, помогая взобраться на склон.

– Вы слышали наш разговор с сэром Фрэнсисом? – спросила Анна.

– Всего лишь несколько слов.

Пока они поднимались по осыпи, герцогиня несколько раз судорожно всхлипнула.

Неожиданно он повернулся к ней.

– Я не знаю, о каком проступке говорил с вами Ловелл, однако, клянусь Всевышним, миледи, вы не должны были позволять ему так разговаривать с собой. Он слишком высоко взлетел при герцоге Глостере, этот выскочка, и стал забывать, что ему дозволено, а что грех. И если меня он считает мальчишкой, который ничего не в силах поделать из-за опеки, то вы, миледи, госпожа и герцогиня, имеете полное право поставить его на место.

Анна грустно улыбнулась, невольно любуясь юношей. У Уильяма Херберта были пшенично-золотые ниспадающие до плеч волнистые волосы, густые темные ресницы и задумчивые голубые глаза. Он был очень хорош в своем негодовании – разящий ангел, еще по-юношески хрупкий, но с мощным очерком плеч. Настоящий воин и истинный лорд со временем.

– Я благодарна вам за поддержку, Уильям Херберт.

Он взглянул на нее с мальчишеской заносчивостью.

– Ошибаетесь, миледи. Это не поддержка. Я не забыл, что вы носите имя Невиль, а я из Хербертов, и между нами не может быть союза. Однако вы в состоянии исполнить то, что не под силу мне – унять фаворита вашего супруга, который возомнил, что он первое лицо на Севере страны после Господа Бога и герцога Глостера, разумеется.

«По крайней мере он искренен, – подумала Анна. – Наши отцы были врагами, и он также пытается возненавидеть меня. Что ж, этот мальчик честнее тех, кто прячет душевные порывы под масками чести и традиций».

Это был ее последний день в Сент-Мартине. Когда спустилась ночь, она заказала в церкви монастыря еще одну заупокойную мессу по мужу и сыну. Сколько их было отслужено за то время, что Анна провела здесь, застыв в тоске и одиночестве, решившись посвятить остаток дней памяти близких!

В этот вечер она, как и прежде, осталась молиться до полунощной. Стоя перед Распятием, она, казалось, не узнавала себя, как и чуждыми казались ей привычные слова молитвы. Вся в бархате, ниспадающий с головного убора фай[30] окутывает ее, словно дымкой, а на пальце поблескивает обручальное кольцо герцогини Глостер.

«Прости меня, если можешь, родной, – шептала Анна, оставив суровую латынь. – Прости за то, что я натворила, но теперь уже ничего не изменить. Я стала леди Севера Англии, и теперь у меня есть долг, а ведь ты, как никто иной, понимал, что это означает. Я больше не твоя жена, Фил, и отныне стану скрывать правду о нашем браке. Кэтрин станут считать моей приемной дочерью, как этого и хочет Ричард, но обещаю, что никогда не забуду ни Нейуорт, ни того счастья, какое ты так щедро подарил мне. И я сделаю все, чтобы твоя дочь, Фил, ни в чем не нуждалась и была много счастливее нас с тобой!»

На другой день она покидала затерянный монастырь. Монахини вышли проводить ее, и Анна тепло попрощалась с ними, пообещав не забывать их обители, так долго служившей ей домом, и не оставить ее своими заботами. Умиленные монахини вытирали слезы и низко кланялись, мать Евлалия же благословила Анну в дорогу. Однако сердце Анны было уже не здесь, и ей не терпелось поскорее покинуть Литтондейл.

Она и в самом деле горела желанием вернуться в мир. Сейчас Анна куда лучше понимала свою дочь, стремящуюся прочь отсюда, и не могла отделаться от ощущения, что вырвалась на свободу.

Отказавшись от паланкина, в котором ехали ее дамы, она скакала верхом впереди кортежа, жадно глядя по сторонам, впитывая каждую мелочь открывавшегося ее глазам весеннего пейзажа. Покрытые зеленью холмы, старые замки, колоколенки часовен, крытые тростником крыши селений, нивы с тщательно возделанными полосками наделов. С холмов, где белели спины овец, долетали звуки пастушьих рожков, гуртовщики, стреляя бичами, гнали быков на бойни.

Ранняя весна избавила крестьян от частого в конце зимы голода, дружно зазеленевшие всходы обещали обильный урожай, и люди надеялись на лучшие времена, невольно отождествляя их с неожиданным появлением молодой герцогини, дочери того самого Уорвика, который так долго был хозяином в Англии и, как никто, умел поддержать порядок в королевстве.

Кортеж медленно двигался по долине реки Уорф. Фрэнсис Ловелл высылал вперед гонцов, и повсюду, где они проезжали, их приветствовали рожки и трубы, местные жители выходили навстречу, сельские девушки бросали под копыта коней цветы.

Широкая медленная река сворачивала на восток. Вскоре местность стала более низменной, просторные луга, оживляемые там и здесь силуэтами мельниц, казались приветливыми, и их очарования не могли испортить даже порой попадавшиеся придорожные виселицы. Путники делали остановки в замках и монастырях, а иной раз, пользуясь хорошей погодой, устраивали пикники прямо на лугу у ручья, где на кострах шипело мясо свежедобытой дичи, расстилались ковры, вышибались днища бочонков.

Анне нравилось это путешествие. Хорошо быть свободной и богатой, шутить и смеяться, не знать ни в чем нужды. Благодаря заботам Ловелла и Дайтона, она не испытывала никаких неудобств, а Матильда Харрингтон следила, чтобы ночлег герцогини был обставлен с комфортом и чтобы каждый вечер ее ожидала лохань с горячей водой. Анна чувствовала себя словно молоденькая девушка, перебрасывалась шутками и острыми словечками с оруженосцами, и их откровенно восхищенные взгляды говорили ей, что она хороша по-прежнему. Лишь Уильям Херберт держался особняком, был почтителен, но молчалив, хотя Анна нередко замечала, что он смотрит на нее с изумлением и любопытством.

По мере приближения к Йорку большинство молодых женщин кортежа пересели на коней, а самые смелые, вдохновляясь примером дам из куртуазных романов, пожелали ехать в седлах вместе с мужчинами. Вокруг царила атмосфера любовной игры, поощряемая герцогиней, хотя леди Матильда и не преминула напомнить Анне, что ее супруг весьма строг и придерживается старых правил, когда дамы и рыцари обязаны следовать порознь.

Лишь одно обстоятельство омрачило поездку. Анна была совершенно уверена, что по прибытии в Йорк сейчас же сможет послать в Понтефракт за дочерью, ибо все время тосковала без Кэтрин. Однако когда, уже приближаясь к Йорку, она заговорила об этом с Ловеллом, тот сразил ее известием о том, что герцог Глостер увез своего сына и ее дочь с собой на юг королевства. Анна была обескуражена этим известием. Ричард знал, что означала для нее разлука с девочкой, и не имел права без ее позволения действовать так. И снова проснулись ее подозрения, что Ричард Глостер, властный и не терпящий возражений вельможа, вовсе не намерен считаться с ее мнением и в дальнейшем.

Но вскоре впереди показались пригороды Йорка, а затем и древние светлые стены с навесными барбаканами.

Анна не сразу смогла прийти в себя от встречи, которую ей устроили в старом Йорке. Звонили колокола, в воздух взмывали тысячи голубей, гремели трубы. Обошлось, правда, без праздничной мистерии, но только из-за того, что еще не завершился траур по брату короля и правителя Севера. Но и без этого Анна была ошеломлена, ей даже не верилось, что именно она виновница этих пышных торжеств.

Под ликующие вопли толпы она остановила коня перед величественными воротами Миклгейт-Бар, и отцы города вышли ей навстречу – мэр и олдермены в ярко-алых одеждах, члены городского совета в темно-красном бархате – и поднесли ей ключи от города, хлеб, соль и чашу вина. Мэр зачитал речь, которую Анна еле разобрала из-за стоявшего вокруг шума, а затем под оглушительные звуки фанфар въехала в город.

Старая столица Севера была изукрашена так, что ничто не напоминало о трауре. Расцвеченные флагами дома, яркие вымпелы, усыпанная нежными лепестками мостовая. Все это не сочеталось с темными строгими одеждами ее свиты, однако ехавшая впереди на сказочном белом иноходце молодая герцогиня была так хороша и так ослепительно улыбалась, что оставалось только радоваться, что Господь послал им столь прекрасную повелительницу.

Под приветственные крики толпы Анна проехала через город к собору Минстер, казавшемуся парящим в воздухе. Собор был еще при Вильгельме Завоевателе, возводился в течение четырех столетий и был закончен совсем недавно, при графе Уорвике. На паперти собора герцогиню приветствовал епископ Йоркский, канцлер Англии Томас Ротерхэм.

Анна испытала замешательство, глядя на него. Они встречались у графа Нортумберленда, и епископ также знал ее как леди Майсгрейв. Однако, если Томас Ротерхэм и признал ее, то не подал виду, и Анна решила, что наверняка он предупрежден заранее.

В церкви состоялась торжественная месса. Анна причастилась и исповедовалась самому епископу и заказала несколько молебнов за упокой души отца, мужа и сына. В течение всей службы епископ наблюдал за нею с живым интересом.

– Ваше преосвященство только сейчас узнали меня? – спросила Анна.

Ротерхэм опешил от неожиданного вопроса. Он заморгал голыми веками, и его лицо, исполненное важности, расплылось в улыбке.

– Отнюдь нет, дочь моя. Но я рад, что ваше высокое восхождение не лишило вас смирения и вы не забываете того, кто делил с вами узы супружества все эти годы.

Анна задумалась. Выходило, что мнения канцлера и Фрэнсиса Ловелла в корне расходятся, о чем она не преминула сообщить епископу. Тот молча пожевал губами.

– Сэр Фрэнсис Ловелл – близкий герцогу Глостеру человек. Думаю, ежели вы желаете угодить супругу, вам следует прислушиваться к его мнению.

Анна пожала плечами.

– Видит Бог, преподобный отец, я никому не хочу угождать. Я Анна Невиль, а члены моей семьи тем и славятся, что всегда поступают по-своему. Но я слишком долго жила в глуши, и мне хотелось бы поступить так, как соответствует даме моего сана. И смею вас заверить, что Филип Майсгрейв живет в моей памяти и мне не хотелось бы скрывать мой брак с ним, как нечто, достойное осуждения.

Некое подобие улыбки скользнуло по лицу примаса, глаза его потеплели, однако слова его поразили Анну.

– Если вы испрашиваете моего совета, дочь моя, то для вашего же блага лучше поступить так, как хочет герцог Глостер, и сохранить в тайне свой прежний брак.

– Но ведь у меня осталась дочь!

– Что ж, вашему супругу не занимать мудрости, и он, полагаю, сумеет найти нечто, что устроило бы вас обоих.

Из этого разговора Анна вынесла убеждение, что епископ Ротерхэм – честный человек и не относится к числу почитателей ее супруга. Более того, в его словах сквозила доля иронии и сомнения.

Анна внимательно всмотрелась в удлиненное мясистое лицо епископа. Несмотря на подбородок и изредившиеся волосы, во всех его чертах и открытом взоре проступало спокойное достоинство.

Неожиданно она решилась:

– Ваше высокопреосвященство, как вы считаете, в чем причина того, что герцог Ричард пожелал взять в супруги столь безрассудную и своевольную женщину, как я?

Епископ оставил четки и, в свою очередь, бросил на Анну внимательный взгляд.

– Мне представляется, дочь моя, что вы сами должны ответить на этот вопрос, коль выразили согласие стать его женой.

Епископ возложил ей на голову руку и продолжил:

– Что сделано, то сделано, и величайшим грехом было бы усомниться в содеянном. Не мучайте себя этим. Герцогу Ричарду давно пора было вступить в брак. Вы необычайно хороши собой и не походите на многих известных мне дам. Возможно, именно это и покорило герцога. Немаловажно еще и то, что вы дочь Уорвика.

– При чем здесь мой отец? Он умер давно и пусть покоится с миром.

– Все дело в имени. Невили всегда были популярны на Севере. Вы были любимицей Делателя Королей, и на вас лежит отблеск его славы. Покойный Джордж Кларенс – прими, Господи, в руки свои его душу, – также воспользовался именем своей супруги, невзирая на то, что именно он и предал вашего отца. Я не хочу говорить о тех, кто до сих пор привержен Ланкастерам, а таковых немало. Разве вы не заметили, как вас встречают здесь? О, трудно представить лучшую невесту для Дика Глостера!

Анна была благодарна епископу. Его слова куда лучше, чем признания Ричарда, раскрыли ей сущность их странного союза.

Выйдя из собора, она вновь оказалась под сияющим солнцем, среди многотысячной толпы и невольно улыбнулась. Эти разгоряченные лица, ликующая толпа, оглушительный гром фанфар, аромат весенних цветов, которыми были усыпаны улицы, смешивавшийся с запахами пищи и дымом очагов, – все ошеломляло одинокую затворницу из монастыря Сент-Мартин ле Гран. Она здесь же, на паперти, сделала солидные пожертвования городским больницам, а заодно велела раздать щедрую милостыню. Монеты, сверкая, полетели в толпу, образовалась давка, взвилась пыль, и, уже отъезжая, Анна все еще слышала крики и ругань дерущихся, сливающиеся с колокольным звоном и ржанием возбужденных лошадей.

В Ландельском аббатстве братьев-августинцев, где помещалась городская резиденция герцога Глостера, Анну поразила тишина. Гул города доносился, словно отдаленный прибой, а здесь, в старом парке, щебетали птицы, журчал фонтан, а из-за высокой стены, за которой обитали сами братья-августинцы, слышалось негромкое пение превосходно слаженного хора, исполнявшего церковные гимны.

Расположенный в глубине парка особняк герцога был выстроен в готическом стиле и прекрасно вписывался в ансамбль аббатства. Анна долго обходила покои городской резиденции супруга, распахивая одну за другой высокие двустворчатые двери, и не могла налюбоваться обступившей ее роскошью. Вместо стен – кружевные переплеты окон с цветными витражами, изысканная мебель, поставцы с драгоценной посудой, мягкие кресла, обитые оленьей замшей и гобеленом, легкие стулья, изумительные резные столики лимонного дерева на подставках из слоновой кости и серебра. Лестницы и перегородки отделаны пестрым мрамором, полы выложены мозаикой – в приемной, изображающей знаки зодиака на фоне ночного неба, в большом зале для приемов – карту мира, окруженную фантастическими чудовищами, в ажурной галерее, выходящей в сад, – цветущий луг.

Анна давно отвыкла от подобного блеска, и ей стоило немалого труда скрыть свое восхищение.

Она отдавала дань вкусу супруга, но вместе с тем поневоле задумывалась о своих замках – наследстве отца, – требовавших присмотра, и еще – о Нейуорте. Ричард рассказывал ей о нем, поскольку несколько раз побывал там, инспектируя границы, и она знала, что в Нейуорте все идет, как было заведено. Но она любила Гнездо Орла, и ей хотелось самой сделать что-нибудь для него.

Вечером она пожелала встретиться с секретарем герцога Джоном Кэнделлом. Спустя четверть часа тот явился и испросил разрешения войти.

Перед Анной возник немолодой человек в черном одеянии. Лицо его было суровым, глаза цвета серого гранита. Седые волосы покрывала плотная шапочка, завязанная под подбородком, покрой одежды – как у почтенного буржуа. Черное шерстяное трико не скрывало подагрических ног. Предложив Кэнделлу присесть, Анна обратилась к нему:

– Я хотела бы переговорить с вами, мейстер Джон, по поводу нашего с герцогом Глостером брачного контракта. Видите ли, так вышло, что я не вполне помню его содержание.

Кэнделл тут же развязал кожаный мешок с бумагами и, достав один из свитков, зачитал Анне пункты контракта. По условиям брачного договора, все имущество графини Уорвик и Солсбери переходило в собственность супруга, однако упомянутая графиня должна получать от своих земель в качестве личного дохода ежегодную ренту, коей вправе распоряжаться по своему усмотрению. Анна была изумлена. В ту грозовую ночь в церкви святого Мартина она была слишком подавлена, чтобы здраво рассуждать, теперь же она отчетливо осознала, что отныне находится в полной зависимости от мужа, завладевшего всеми ее поместьями. Ее собственноручная подпись под контрактом подтверждала это.

– Могу ли я по крайней мере посетить свои наследственные владения?

– При условии, что вам позволит супруг, миледи. Однако, насколько мне известно, он дал сэру Фрэнсису Ловеллу совершенно определенное указание, чтобы тот доставил вас в Йорк, где вы и должны ожидать распоряжений милорда Ричарда.

– Хорошо. Но не могли бы вы сообщить мне, каков размер моей ренты?

– Я не могу назвать всю сумму. Ваше состояние огромно, однако мой господин, герцог Ричард, уезжая, не дал мне ясных указаний на сей счет. Полагаю, что ваше имя и ваше положение дают вам право рассчитывать на любые суммы из казны герцога.

Анна попросила секретаря быть как можно точнее, и у нее невольно округлились глаза, когда он в конце концов назвал сумму. Только сейчас она осознала, как богата и могущественна, сколь многое может себе позволить теперь.

От Джона Кэнделла не укрылась ее улыбка.

– Осмелюсь ли я спросить вас, госпожа, почему вас так занимает этот вопрос? Разве вы испытываете в чем-то нужду?

– О да, мейстер, – нетерпеливо проговорила Анна. – Я испытываю потребность в деятельности. Слишком долго я пребывала в покое. Для начала я хочу воздвигнуть часовню в честь… В память дорогих мне людей. Затем я желала бы лично заняться благоустройством своих имений в Йоркшире. Кроме того, не помешает кое-что сделать для процветания одного из замков в Пограничье. Все это, не считая того, что мне просто хотелось бы пройтись по городским лавкам и выбрать все, что придется по душе.

Предвкушение новизны, сознание своих неограниченных возможностей оживили Анну. С завтрашнего дня она будет занята по горло. Вскоре приедет Кэтрин, и тогда… о, она обязательно сделает своей девочке замечательный подарок!

Из состояния эйфории ее вывел скрипучий голос Кэнделла:

– Построить часовню – богоугодное дело, миледи. Что же до ваших поместий, то герцог Ричард, как их новый владелец, уже направил туда своих интендантов, чтобы привести их в порядок. В отношении Нейуорт-Холла… Его светлость сообщил мне, что вы испытываете интерес к этой пограничной крепости, и я заранее приготовил для вас списки направляемых туда товаров, оружия и фуража.

Заметив удовлетворение на лице Анны, когда она одну за другой просмотрела несколько бумаг, он впервые позволил себе улыбнуться.

– Осмелюсь заметить, миледи, ваш супруг – прекрасный хозяин, и вам не придется жалеть, что он стал господином в ваших землях.

Последующие несколько дней Анна всецело посвятила себя прогулкам по городу. Каждый день она посещала мессу. Кошель ее был полон денег, она щедро раздавала милостыню, а затем молоденькие фрейлины вели ее в город, в лавки, мастерские, к витринам ювелиров. У Анны невольно начинали блестеть глаза. Она перебирала мерцающий жемчуг, разглядывала затейливые безделушки, примеряла филигранные, украшенные каменьями пояса, тонкие, как дым, золотые сетки для волос. Она покупала все, что придет в голову, – восточные благовония во флакончиках из полированного аметиста, серебряную чашу с ножкой в виде петуха, свечи, обвитые восковыми цветами, которые, сгорая, источали благоухание, экзотического попугая с ярко-желтым хохолком, который был обучен говорить: «Где шотландец? Подать сюда шотландца!» Словом, сорила деньгами, и это ее развлекало.

Леди Харрингтон пришла в замешательство, когда герцогиня впервые сказала, что намерена прогуляться по городу, но ограничилась лишь советом надеть поверх узконосых шелковых башмачков деревянные сабо, если Анна не хочет увязнуть в грязи и уличных нечистотах.

Город и в самом деле был грязен, улицы скверно вымощены, а выпуклая мостовая обрамлялась уличными водостоками, по которым струилась жидкая грязь. Зажиточные горожане стремились держаться посредине улицы, отталкивая нищих и убогих на обочины, где порой прямо среди нечистот можно было увидеть сидящих оборванцев, клянчивших милостыню.

Однако, если не смотреть под ноги, а поднять голову, то здесь было на что полюбоваться. Оштукатуренные каменные или деревянные дома с островерхими двускатными кровлями, узкими окнами, стрельчатыми дверными проемами, арками и угловыми башенками тянулись квартал за кварталом. Небольшие сады, принадлежавшие знатным лицам или монастырям, уже оделись зеленью, а над ними взмывали шпили церквей и монастырей: аббатства святой Марии, госпиталя святого Леонарда, монастыря Троицы, ратуши и, конечно же, господствовавшего над всей округой великолепного Минстера. Здания Йорка, основанного еще римлянами, зачастую возводились на древнейших фундаментах. Здесь можно было увидеть старые башни датчан и саксов, облагороженные нормандскими сводами, но больше всего разросшийся в последние годы город поражал великолепием готики – невесомыми стрелами шпилей, гранитными цветами, стрельчатыми арками, вертикальными настенными переплетами, искусно соединенными в единое целое.

От небольших площадей разбегались тесные кривые улочки: Петергейм, Лоу, Хайстрит, Шеймблз. Здесь стоял невообразимый шум, запахи стряпни из харчевен смешивались с ароматами пряностей на торговых складах. По реке Уз, перехваченной мостами, сновали лодки. На одном из мостов прямо над рекой возвышалась старинная Таулорская часовня. И повсюду – несусветная толчея: мелкие торговцы предлагают свой пестрый товар, зычно зазывают покупателей торговки устрицами с корзинами на головах, сгибаясь под тяжестью товаров, бредут носильщики, бранящиеся на чем свет стоит, когда тележки зеленщиков или ручные носилки загораживают им дорогу. Среди уличных отбросов, похрюкивая, бродят свиньи, их осторожно обходят элегантные дамы в таких же, как и на Анне, деревянных башмаках-сабо. Снуют клерки с заложенными за ухо гусиными перьями, приказчики у входов в лавки хватают за руки представительных прихожан, уговаривая войти хоть на мгновение внутрь. В городских фонтанах шумливые хозяйки стирают белье, гневно отгоняя нищих, пытающихся здесь же полоскать свои грязные обноски. Над головою на длинных шестах поскрипывают вывески лавок, порой столь изукрашенные и тяжелые, что являют угрозу для прохожих, а на перекрестках расставлены ширмы с визжащими Панчем и Джуди[31], вокруг которых толпятся уличные мальчишки, толстые матроны и подмастерья в длинных холщовых кафтанах.

Анну меж тем поразило великое множество виселиц и позорных столбов в городе. На главной площади перед ратушей виднелся помост для казней, а рядом возвышалось прекрасное гипсовое изваяние Спасителя с умным и полным доброты ликом, с печалью взиравшего на страшный эшафот. Вокруг бурлила ничего не замечающая толпа.

Все эти странствия напомнили Анне давние прогулки по Лондону. Но никогда в бытность принцессой Уэльской она не ощущала столько тепла. Ее без колебаний приняли и полюбили в Йорке и как дочь почитаемого здесь Делателя Королей, и как супругу не менее популярного герцога Глостера. А ведь когда-то она стала здесь изгнанницей и опасалась шпионов короля Эдуарда и Ричарда. Ей пришлось скрыться, переодевшись в мужскую одежду и приняв имя Алана Деббича. В этом городе она познакомилась с Филипом…

Анна пыталась найти дом, который некогда принадлежал рыцарю Майсгрейву, но за эти годы столько домов в Йорке было снесено и отстроено заново, столько улиц переменили направление, а то и вовсе исчезли, что все попытки оказались безуспешными. И лишь случайно, выходя из лавки меховщика и подняв голову, чтобы полюбоваться на расхваливаемую торговцем новую вывеску, она увидела за стеной соседнего сада знакомые солнечные часы, а напротив – покатую кровлю и кованый флюгер.

Сопровождавшие ее недоумевали, отчего это их герцогиня, подобрав полы одежды, едва ли не бегом устремилась вдоль улицы. Они настигли ее лишь возле каменного дома какого-то йоркского олдермена, где она стояла, не будучи в силах отвести глаз от резных наличников окон и широких, ведущих во внутренний двор ворот.

Когда герцогиня ступила во двор, в доме олдермена началась сущая паника. Сам хозяин – толстый, взъерошенный – прямо из-за обеденного стола выбежал ей навстречу, без устали кланяясь и умоляя осчастливить посещением его дом. Герцогиня, однако, отказалась. Словно простая горожанка, она уселась на каменной тумбе у ворот и все глядела на дом, словно грешник на врата рая.

Неудивительно, что она так долго не могла найти его, хотя несколько раз и проходила мимо. У дома появились новые пристройки, окна были расширены, а когда-то белый фасад приобрел мрачный темно-коричневый цвет. У Анны едва слезы не навернулись на глаза, когда под штукатуркой она разглядела проступающие следы от стесанного изображения герба прежнего хозяина. Парящий орел, который никогда более не взмахнет своими крыльями… На этой тумбе девять лет назад сиживал вспыльчивый, острый на язык мальчишка Алан Деббич, на этом крыльце рыдала Мод Майсгрейв, а в эту высокую стрелку флюгера они целились вместе с Гарри Гондом, побившись об заклад. Сквозь пелену слез она словно воочию видела минувшее: Филипа, фехтующего с Оливером и еще двумя ратниками, проницательного Бена Симмела, сдерживающего Кумира, побратимов Большого и Малого Тома, силача Фрэнка, набожного рубаку Шепелявого Джека, щеголеватого Патрика Лейдена в сверкающей каске, из-под которой на плечи падают длинные лимонно-желтые пряди… И себя – в ботфортах, с арбалетом, в высокой шляпе с лихо заломленными на затылке полями, дерзкую и смешливую, пьянеющую от мысли о необычных приключениях и замирающую под синим взглядом прекрасного рыцаря. Сколько воды утекло с тех пор…

В тот день герцогиня Глостер отказалась принимать кого бы то ни было и до сумерек сидела в пустой галерее, в нише окна фонаря. Лицо ее было печально и задумчиво, по нему словно пробегали тени. Порой она мечтательно улыбалась своим мыслям, а иной раз из груди ее вырывался печальный, полный горечи вздох.

Из сада, где журчал фонтан, долетали звуки виолы и ребека[32], женский смех. В дверь постучали. Анна не оглянулась. Однако, когда стук повторился, позволила стучавшему войти.

В сумраке она различила рослую сутулую фигуру Джона Дайтона. Кланяясь, он приблизился.

– Простите, что побеспокоил, миледи. Но я хотел испросить у вас позволения на несколько дней отбыть в свое имение.

– Разве не у Фрэнсиса Ловелла, которому мой супруг доверил все полномочия, вы должны просить об этом?

– Это так, госпожа. Но сэр Фрэнсис – человек щепетильный, и, после того как ваш супруг – благослови его Господь – назначил меня начальником вашей личной охраны, он считает, что только вы можете разрешить мне покинуть мой пост.

– Вот как? Вы начальник моей охраны? Даже здесь, в Йорке?

– Милорд герцог считает, что я хорошо справился с этой службой еще в Литтондейле, и потому не лишил меня этой должности. Я всегда забочусь о вашей безопасности, миледи, и это мои люди несут службу у ваших покоев.

Анна вспомнила наемника, стоявшего в карауле на стенах далекого Нейуорта. Его нынешнее возвышение и благорасположение к нему герцога показались ей необычными. Насколько ей было известно, и он сам, и его солдаты просто изнывали от скуки в деревушке близ монастыря Сент-Мартин. Однако Ричарду виднее. И если он решил – пусть будет так, ведь кроме того, что не Филип Майсгрейв, а Джон Дайтон остался жив, ей не в чем его упрекнуть.

Дайтон, однако, продолжал стоять, глядя на Анну исподлобья. Он старался казаться учтивым, но держался так скованно, что Анна поняла: чем скорей она его отпустит, тем легче станет им обоим. Она не могла отделаться от ощущения, что этот новый начальник охраны не испытывает теплых чувств к своей госпоже. Наконец она сказала, что он может быть свободен.

Дайтон поклонился.

– Вы не должны гневаться на меня, ваше сиятельство. Я вернусь в ближайшее время.

Он повернулся и направился к двери, позвякивая шпорами. На сей раз Анна не ошиблась – шпоры Дайтона были позолочены.

– Джон Дайтон!

Он нехотя замедлил шаги.

– Если не ошибаюсь, вас следует теперь именовать «сэр». Не припомню что-то, чтобы вы представились моему супругу как рыцарь, когда под видом простого наемника явились в Нейуорт.

Джон поежился под ее взглядом. Ему казалось, что глаза Анны светятся, как у кошки.

– Я жду объяснений, сэр Джон!

Последние слова она произнесла с гневным нажимом.

– Тогда я еще не имел чести быть посвященным в рыцари, – глухо проговорил Джон. – Милорд Ричард опоясал меня золотым поясом в день вашего венчания. Он счел, что негоже, чтобы в услужении у его супруги находился человек достоинством ниже рыцаря.

– Легко же вам далось это звание, Джон Дайтон.

Он промолчал.

В галерее стало совсем темно. Из открытых дверей за спиной Дайтона тянуло холодом, и Анне казалось, что это дуновение ледяной неприязни сумрачного воина. Она отпустила его, но еще долго размышляла о нелепом возвышении этого человека. Почему именно его выбрал Ричард, чтобы возглавить ее охрану? Он как-то обмолвился, что надеется угодить ей, оставив у нее в услужении человека из Нейуорта. Но Джон Дайтон был и остался чужаком в Гнезде Орла, к тому же Анна и не скрывала от Ричарда своей антипатии к угрюмому свидетелю гибели Филипа.

Этой ночью Анна проснулась от собственного крика, и когда перепуганные фрейлины, дежурившие у ее покоев, вбежали в опочивальню, то увидели свою госпожу сидящей на кровати с мертвенно-бледным лицом и залитыми слезами щеками.

– Снова этот кошмар… – только и смогла простонать Анна. – Творец Всемогущий, дай мне силы! Опять я ищу и не могу найти тело своего мальчика…

Хорошенькая манерная Джеральдина Нил совершенно растерялась и с перепугу расплакалась. Более хладнокровная Эмлин Грэйсток не удержалась от вопроса:

– Госпожа моя, о каком мальчике вы говорите?

– Ее светлость имеет в виду дитя, которое, с Божьей помощью, готова понести от своего супруга.

Матильда Харрингтон, неприбранная, с кое-как заколотыми волосами, решительно вступила в опочивальню. Как всегда, сухая и властная, никогда не теряющая рассудка, она выслала девушек, прикрыла дверь и, не обращая внимания на всхлипывающую Анну, стала возиться у камина, пока не приготовила успокаивающий отвар из липовых цветов с добавлением малой толики незрелых маковых зерен. Анна покорно выпила поднесенное питье и улеглась на своей широкой кровати, позволив статс-даме укрыть себя. Но Матильда не спешила удалиться и осталась сидеть на скамье у камина, строгая, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Анне было необходимо чье-то присутствие в опочивальне, ибо, стыдно признаться, ей было страшно остаться одной, потому что тогда перед глазами вновь возникало кровавое месиво, в гуще которого она вновь и вновь пыталась отыскать останки сына. Однако в этом новом кошмаре не Филип, а Джон Дайтон бродил с нею, разыскивая сына.

На следующее утро она проснулась едва ли не к полудню. Никто не будил ее, и, когда она позвонила в колокольчик, явились фрейлины, приветливые и словно не помнящие о ночном происшествии.

В этот день от Ричарда из Лондона прибыло послание, а также множество подарков от знатных особ, сожалевших, что они не смогли присутствовать на бракосочетании второй по знатности четы Англии.

Ричард писал на арабской бумаге, и Анне непривычно было держать в руках столь тонкий и хрупкий лист. Почерк герцога был мелок, но необыкновенно отчетлив. Анна наскоро пробежала послание, ища сообщений о Кэтрин.

«Ваша дочь пребывает в добром здравии и весьма весела. Она и мой сын Джон Глостер были представлены королю и королеве, и им оказаны всяческие милости. Они участвовали в катании по реке с детьми короля, и к Кэтрин изъявила благосклонность принцесса Сесилия».

Анна испытала минутную радость. Ее дочь вошла в королевскую семью! Исполнилась ее мечта. Анна улыбнулась, но уже в следующий миг вновь жадно пробежала строки послания, ища, под каким же именем была представлена Кэтрин ко двору. Знает ли Эдуард, что это дитя – дочь человека, которого он столько раз называл своим другом, или по-прежнему ее рождение держится в тайне? Не найдя пояснений, Анна вновь перечла письмо. Ричард прежде всего сообщал, что тотчас же после похорон Джорджа вернул себе великое чемберленство Англии, стал сенешалем герцогства Ланкастерского и получил пожизненно должность шерифа Кемберленда, то есть обрел право распоряжаться всеми северными владениями герцога Кларенса. Подробности смерти брата Ричард сообщал скупо. Сам король впал в отчаяние и вопиял от скорби, однако в Лондоне упорно держатся слухи, что именно по его повелению утопили Джорджа. Анну шокировало это известие, а главное, по его тону угадывалось, что Ричард желает, чтобы все в него поверили. Хотя, что говорить, Джордж так долго сеял смуту в Англии, что терпение Эдуарда могло и иссякнуть. И тем не менее – какая жестокая и нелепая смерть, и это тогда, когда парламент и без того вынес Джорджу смертный приговор. Возможно, это и в самом деле несчастный случай.

Завершалось послание нежнейшими уверениями в любви и почтении, а также сообщением, что герцог намерен вернуться в конце марта. Анна свернула шуршащий лист и подумала, что отнюдь не торопила бы возвращение супруга, если бы не тосковала о дочери. О, если бы Кэтрин осталась с нею! Она со смутным ужасом помышляла о возвращении мужа, ее пугало повторение их близости.

Стремясь узнать еще хоть что-либо о дочери, Анна велела привести посланца герцога. Однако она была неприятно поражена, узнав, что им был сэр Роберт Рэтклиф, тот самый человек, который арестовал ее, когда она спешила к отцу, чтобы сообщить об измене Джорджа. Он же был ее тюремщиком в замке Хэмбли.

Теперь же Роберт Рэтклиф склонился перед Анной со всей учтивостью, и она, стараясь скрыть неприязнь, заговорила с ним о Лондоне, осведомилась, не просил ли герцог передать ей что-либо на словах, и, получив отрицательный ответ, стала расспрашивать о Кэтрин. Рэтклиф отвечал нехотя. Да, мисс Кэтрин окружена всеобщей заботой и вниманием. Она, как и Джон Глостер, живет в Байнард-Кастл, едва ли не каждый день оба они посещают Вестминстер, где проводят время с детьми королевской четы. Их представили как Кэтрин и Джона Глостеров. Насколько он может судить, девочка здорова и весела.

Новое имя! Анну это обеспокоило, но возразить было нечего. Возможно, Ричард лучше ее знал, как следует поступить. По крайней мере в одном Анна была теперь убеждена – с Ричардом ее дочь в безопасности.

Остаток дня Анна занималась подарками и сама не заметила, как развеселилась. Казалось, все знатнейшие люди королевства направили ей свои изъявления почтения. От королевской четы она получила громадный ковер с мягчайшим ворсом из далекой Бухары, пламенеющий багровыми и золотыми цветами, словно сокровище волшебной пещеры из восточных сказок. От братьев королевы были присланы два прекрасных берберийских охотничьих кречета и кривоногий карлик с живыми лукавыми глазами. От четы Гастингс – изящный сундучок с принадлежностями для шитья и несколькими выдвижными ящичками. Он был выточен из малахита и оправлен в золото с эмалью. Граф Суррей прислал шахматы. Доска была изготовлена из яшмы и халцедона и отделана серебром и жемчугом, а фигуры изображали королей, королев, епископов, всадников и лучников и были искусно выточены из слоновой кости и черного дерева. Лорд Стенли восхитил ее. Его подарок представлял собой множество штук ткани. Все они: и шуршащая тонкая тафта, и тяжелый драп, и нежнейшее сукно, и переливчатая парча – были самых тонких оттенков зеленого цвета. Имел место подарок от сестры герцога Ричарда – вдовствующей герцогини Бургундской – изысканные четки из черного янтаря, какие умели изготавливать только в Брюгге, во Фландрии, а также миниатюрный молитвенник от давнишнего врага Анны, Джона Мортона, епископа Илийского. Были и иные подношения от лиц, имена которых Анна едва могла вспомнить, а некоторых не знала вовсе. Но самый дорогой подарок принадлежал Генри Стаффорду, герцогу Бэкингему. В плоском футляре из шагреневой кожи с золотым тиснением, воспроизводящим его монограмму, покоилось сказочной красоты изумрудное ожерелье. Каплевидные светло-зеленые камни идеальной огранки и чистейшей воды покоились тремя рядами на матовом бархате футляра, скрепленные плоскими золотыми цепочками, словно таинственное сокровище феи лесов. Анне еще не доводилось видеть подобного великолепия. Она едва решилась прикоснуться к ожерелью. Изумруды… Цвет ее глаз.

Знал ли Бэкингем, что преподносит ожерелье той самой Анне Майсгрейв, которую он поцеловал в замке Нейуорт? На внутренней стороне крышки футляра был отчеканен золотом девиз Генри Стаффорда: «Вспоминай меня часто». В этом был скрытый намек. Анна улыбнулась. Она была благодарна Бэкингему за нежное романтическое волнение, что он вызвал своим подарком, за то, что его любовь подарила минутную радость.

Это настроение не покидало ее целый день, придавая глазам мечтательный блеск, заставляя вспыхивать румянцем щеки. Вечером же, когда в главном зале собрались придворные, она надела подарок герцога и восседала в высоком кресле столь ослепительная, что не было мужчины, который не заглядывался бы на нее. На Анне было схваченное под грудью платье из черного велюра, без вышивок и драпировок, но с длинными навесными рукавами в форме дубового листа, подбитыми серым атласом. Волосы были спрятаны под округлый на итальянский манер тюрбан черного же цвета, перевитый широкой полосой дымчатого атласа. Охватывая молочно-белую шею, на открытые плечи ложились рядами мерцающие каплевидные изумруды, сверкающие столь же ярко, как и ее глаза. В зале представляли пантомиму, но многие предпочитали смотреть на прекрасную супругу властителя Севера Англии.

Анна была в прекрасном расположении духа, обсуждала пантомиму, перебрасывалась шутками с острой на язык Джеральдиной Нил, порой замечая, что даже вечно сторонящийся ее Уильям Херберт сидит неподалеку и, не обращая внимания на улыбки юных фрейлин, задумчиво и с интересом глядит на нее.

Замечательное и полузабытое ощущение – чувствовать себя в центре внимания. И вечером, вернувшись в свои покои, Анна долго разглядывала себя в большом зеркале, заключенном в темную раму. Лягушонок… Кто бы мог подумать.

Но неожиданно словно лопнувшая струна заныла в ее сердце. Зачем все это очарование, если единственный, ради кого это существует, уже никогда ее не увидит? Зачем эта красота, эти наряды и драгоценности, если она навеки связана с горбатым и странным герцогом, который вовсе не любит ее… Она прикусила губу, сдерживая подступившие слезы. В зеркале позади себя она увидела Матильду Харрингтон и еще двух придворных дам, явившихся, чтобы приготовить ее ко сну.

– Не угодно ли будет вашей светлости…

– Нет. Я ничего не хочу. Оставьте меня. Могу ли я хоть изредка быть предоставленной самой себе?

Она отворила тяжелый резной ставень, рисунок которого перекликался с резьбою потолочных балок. Спальню заполнили потоки серебристо-жемчужного света. Было полнолуние, и из сада веяло душистой прохладой, слышался плеск фонтана. Из монастыря долетали звуки органа. Готические кровли обители фосфоресцировали в сиянии луны, и ветер едва слышно вздыхал в вершинах деревьев. Открыв балконную дверь, Анна вышла на галерею, а затем по белеющей в сиянии луны лестнице спустилась в парк.

Луна всегда была ее другом. Гипнотические ночи в Бордо, когда они с Филипом любили друг друга под хоры цикад, отливающая старым серебром ночь в Лондоне, когда они вновь встретились после долгой разлуки, полнолуние в долине Ридсдейла, когда из дымного зала она поднималась на стены Нейуорта, вглядываясь в темные силуэты гор на фоне усыпанного звездами неба… Там ее находил Филип, и они бродили в сумраке вдоль стен или заключали друг друга в объятия в тени сторожевых башен, пока деликатное покашливание приблизившегося часового не заставляло их опомниться. Теперь под сияющей луной она была совершенно одна. Серебрились стволы деревьев, нежная, еще по-весеннему негустая листва пропускала легкие потоки призрачного света.

Анна вдохнула сырой вечерний воздух и зябко поежилась. Слабо доносился гомон затихающего города, порой подавала голос ночная птица. Неожиданно в стороне она услышала приглушенный девичий смешок и увидела движение у пруда. Там собрались те, кто помоложе. Один из ее пажей что-то рассказывал фрейлинам, и те смеялись. Анна улыбнулась. О, она их понимала. В такую ночь не хотелось спать. Весна кружила голову, ночь была слишком прекрасна, чтобы после молитвы тотчас задернуть занавеси полога. Но Анна не стала приближаться к ним.

Серебрящаяся длинная аллея доходила до стены монастыря. Здесь, в самом отдаленном углу парка, стояла увитая плющом беседка. Неожиданно слуха Анны достиг перезвон струн. Она хотела было повернуть назад, но из тени беседки к ней с лаем устремился Пендрагон. Она сразу поняла, кому еще не спится в эту лунную ночь. Дог в последнее время крепко привязался к Уильяму Херберту и предпочитал его общество обществу бывшей хозяйки. Анна остановилась. Она не знала, в одиночестве ли там Уильям? Наконец юноша вышел ей навстречу, в его руках была лютня. Анне ничего не оставалось, как приблизиться.

– Что вы играли, Уил?

– Вам это не понравится, госпожа. Эту песню сложил легкомысленный человек, правитель Флоренции, а ваш супруг не одобряет беспечных песен.

– И все же спойте ее мне.

Она присела на каменную скамью, что полукругом тянулась вдоль беседки.

– Обещаю, что, даже если она не вполне пристойна, я не стану осуждать вас.

Какое-то время юноша молчал. Сыну казненного Херберта казалось невозможным петь для дочери Уорвика. Анна понимала это и не удивилась бы, если бы он отказался. Но Уильям запел. Прелестная мелодия, приятный молодой голос и певец, отлично владеющий итальянским. Анна улыбалась, слушая его.

О как молодость прекрасна,

Но мгновенна! Пой же, смейся,

Счастлив будь, кто счастья хочет, —

И на завтра не надейся.

Пендрагон восседал рядом с Анной, глядя на поющего Уильяма. А когда тот закончил куплет, раскатисто залаял. Юноша перестал играть и, словно мальчишка, расхохотался.

– Он всегда лает в этом месте, словно соглашается. Славный пес.

– Но глуповат, – сказала Анна и потрепала пса по ушам.

Во мраке беседки он казался совершенно черным.

– Моя дочь очень любила его.

Она осеклась, вспомнив, что ей не следует упоминать о Кэтрин.

– Ваша дочь?

Анна помолчала мгновение. Она не хотела давать новый повод Уильяму Херберту презирать ее.

– Давайте-ка я тоже спою, Уил. Видит Бог, мой голос не столь хорош, как ваш, но песня развеет мою печаль.

Когда она заиграла, Уильям даже приподнялся. Это была не меланхолическая музыка придворных покоев, а дразнящий и пряный напев простонародья:

Священник под вечер заехал в село,

Отведал перцовой и тминной,

И к полночи еле уселся в седло,

Спиной к голове лошадиной…

Куда подевалась твоя голова?

Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..

И как без нее ты осталась жива,

Пока я сидел за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль…

– Святые угодники! Откуда вы взяли эту песню? Хотя… – он хмыкнул. – Я и позабыл, что дочь Уорвика выросла в обозе его армии.

Анна не обиделась. Старая мелодия каким-то чудом развеяла ее тоску, и она продолжала негромко напевать нехитрый мотивчик своим низким хрипловатым голосом:

Напившись, лошадка поела травы.

Священник подумал: «Не худо.

Не трудно скакать, если нет головы,

Но пить через хвост – это чудо».

Но тут он свалился на камень речной,

И с каменной жесткой подстилки

Сказал: «Голова! И как раз надо мной.

Найди-ка ее без бутылки!

Которая булькает: буль, буль, буль…»

Анна хлопнула ладонью по струнам и оборвала пение.

– Нет, эту песню я выучила не в армии Делателя Королей. Ее пели солдаты в замке Нейуорт. В самом прекрасном замке на свете.

Искренность ее слов поразила молодого Херберта. Он смог лишь по-мальчишески упрекнуть ее:

– Что же вы не едете в этот замок?

Анна вздохнула.

– Не могу!

И тут Уильям неожиданно придвинулся к ней. Лунный свет озарил его лицо, и Анна увидела, как блестят глаза юноши.

– Вас не пускает герцог Глостер?

И, прежде чем она нашлась, что ответить, торопливо проговорил:

– Да, я знаю, это так! Теперь и вы его пленница, как и я. Он заполучил ваши земли, а вас станет держать в Ландельском аббатстве. Ричард Глостер очень скоро добьется власти над всей Англией. Ходят слухи, что не без его участия так своевременно захлебнулся в сладком вине Джордж Кларенс, едва лишь стало известно, что король не желает смерти брата.

– Молчите, Уильям! Побойтесь Бога. Не стыдно ли вам верить нелепым слухам и клеветать на человека, который был вашим опекуном все эти годы?

Она увидела, как его зубы сверкнули в недоброй улыбке.

– Вы ведь не вчера родились, миледи Анна Невиль. И разве вам неведомо, как выгодно быть опекуном наследников состоятельных семей?

– Герцог Глостер достаточно богат, чтобы не опускаться до этого.

И снова этот мальчишка дерзко улыбнулся.

– Я считал, что сэр Ричард вынудил вас стать его женой. А оказывается, прекрасная Анна Невиль влюблена в своего колченогого мужа!

Анна вздохнула.

– Не ко всем же Господь был так милостив, как к вам, Уильям, и не всех наделил ангельской внешностью. Однако герцог Глостер не заставлял меня стать его женой. Он стал моим другом, он сделал для меня много доброго, а женщина не должна быть одинокой в этом мире. Она нуждается в защитнике и покровителе.

– Но отнюдь не графиня, за честь которой могут поднять меч ее вассалы. Теперь же вы просто супруга сиятельного горбуна, и он заграбастал ваши земли, укрепив тем самым свою власть. Это очень выгодный брак, леди Анна, куда выгоднее тех заморских принцесс, которых сватал ему король. О да! Женщина не должна быть одна… Это его слова. Как же это вы столько лет ухитрились прожить в одиночестве?

Анна отвернулась.

– А я и не была одна, – вполголоса проговорила она.

– Что это значит?

Анна не ответила и поднялась. Уильям Херберт лишил ее равновесия. Она начисто позабыла о своей меланхолии, но теперь ее мучило совсем иное, тревожное и странное чувство. Тот Ричард, каким изображал его этот мальчишка, был более понятен ей, чем тот, каким она привыкла видеть его в последние месяцы. Она таким и считала его прежде – властным и честолюбивым, готовым даже на низость ради достижения поставленной цели. И хотя она не видела ничего дурного в том, что в их браке присутствует расчет – обычное дело, куда более обычное, чем брак по любви, – но тем не менее, глядя на свое обручальное кольцо, Анна все более и более утверждалась в мысли, что Ричард заранее предполагал, что они обручатся в Литтондейле. А это значило, что если бы она не согласилась добровольно стать его женой, он вынудил бы ее силой. Ричард Глостер! Как могло выйти, что она сама дала согласие стать его женой, сдалась без борьбы? И почему она доверила ему свою дочь?

На следующий день Анна отправилась к мессе в Минстер. После службы она решила обсудить с епископом Ротерхэмом детали сооружаемой часовни, но неожиданно спросила его:

– Что вы скажете, преподобный отец, о столь внезапной кончине Джорджа Кларенса? Поговаривают, что и мой супруг приложил к этому руку. Но ради всего святого! Я вовсе не хочу уличить супруга. Господь свидетель, единственное, чего я добиваюсь, – удостовериться в его невиновности.

Ротерхэм склонил голову к плечу.

– Дочь моя, на вашем месте я не придавал бы значения этим праздным слухам. Герцог Глостер – человек честолюбивый, я бы даже сказал – жестокий, но он не приверженец сатаны, и грешно было бы мне настраивать жену против мужа. Что меня тревожит в нем, так это чрезмерное властолюбие. Вскоре я отбуду ко двору его величества, где намерен говорить об этом. Однако, что касается гибели герцога Кларенса – да оберегают его душу святые угодники, – смерть его была выгодна слишком многим лицам, включая и самого венценосца. Поэтому мой вам совет: не спешите верить слухам и чтите человека, с которым вас соединил Господь у алтаря.

Анна почувствовала облегчение, однако ей бросилось в глаза, что, говоря все это, Томас Ротерхэм отводил взгляд.

Вернувшись в Ландельское аббатство, Анна долго сидела в библиотеке. Перед нею на подставке для книг лежало сочинение Еврипида «Разгневанный Геракл».

«Бороться с испытаниями, посланными богами, означает доказывать не только свою храбрость, но и глупость».

Анна вздохнула. Не пора ли и ей смириться? Не безрассудно ли без конца доказывать самой себе свою неправоту?

В дверь постучали.

– Прошу великодушно простить меня, что побеспокоил вас, – произнес Уильям Херберт, низко кланяясь.

Анна с удивлением смотрела на него.

– Я пришел извиниться, сеньора, за свои вчерашние слова. Мне бесконечно жаль, что я повел себя так неосмотрительно и дерзко по отношению к вам. И все-таки прошу простить меня.

Если бы Анна не знала, насколько он искренен, она, вероятно, и не поверила бы в его раскаяние. Однако сейчас она была даже обрадована.

– Пустое, Уильям. Я уже все забыла.

Он нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Дозволено ли мне будет теперь обратиться к вам с просьбой?

Анна нахмурилась.

– Это и есть причина вашего раскаяния? Вы в чем-то нуждаетесь?

Юноша покраснел.

– Нет. Это не в счет. Я действительно сожалею о своей невоздержанности в словах.

Он вознамерился было уйти, но Анна его удержала.

– Я слушаю вас, Уильям, присядьте.

Но он остался стоять, глядя ей прямо в глаза.

– Я слышал, что герцог вскоре возвращается. Не могли бы вы обратиться к его светлости с просьбой, чтобы он не чинил более препятствий моему браку с сестрой королевы Мэри Вудвиль. Мы давно обручены, но герцог Глостер всячески откладывает время нашей свадьбы.

Теперь Анна улыбнулась.

– Право же, мне казалось, что у вас ледяное сердце и женщины вас не интересуют. Я искренне рада, что у вас есть сердечная привязанность. Что ж, сеньор Уильям, я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы помочь соединиться возлюбленным.

Взгляд юноши выразил недоумение.

– Все обстоит совсем не так. Я видел Мэри Вудвиль последний раз около семи лет назад, когда нас обручили еще детьми, и, правду сказать, не слишком хорошо ее помню. Однако, если состоится наша свадьба, я буду считаться вполне дееспособным и смогу наконец избавиться от опеки герцога Ричарда Глостера.

– Разве мой супруг был плохим опекуном?

Лицо Херберта стало жестким.

– Мы уже обсуждали эту тему, ваше сиятельство. Неужели вы считаете, что ваш супруг для меня является только благодетелем? Я уже имел случай упомянуть, что я всего лишь его пленник. Увы, это так. По наследственному праву за мною закреплены должности судьи и чемберлена Южного Уэльса, а также пост стюарта замков в графствах Колмортен и Кардиган. А ваш супруг чрезмерно любит власть, и отпустить меня для него означает потерять влияние в Южном Уэльсе. Поэтому он готов опекать меня до седых волос.

Анна смотрела на него с недоверием. Тогда Уильям вспылил.

– Клянусь святым Георгием, неужели это невозможно понять? В конце концов, если вам нравится быть пленницей горбуна, то меня это вовсе не устраивает!

– Уильям, я не пленница. Я супруга.

Херберт пожал плечами.

– Великий Боже, это становится смешным. Разумеется, муж имеет все права по отношению к жене, однако хотел бы я знать, отпустил бы он вас в ваши имения, если бы вы того пожелали?

– Разве в этом есть нужда?

Юноша встал.

– Мне нечего больше сказать, миледи. Позвольте откланяться.

– Погодите, Уильям.

Анна прошлась по галерее. Она пыталась урезонить себя, твердя, что нелепо идти на поводу у пылкого мальчишки, однако то, что он говорил, взволновало ее. К тому же она помнила, как Джон Кэнделл дал понять, что ей надлежит находиться только там, где укажет супруг.

– Я и сама подумывала о том, что мне пора побывать в своих замках. И, уверена, мой супруг сумеет понять меня, если я отправлюсь посетить эти владения.

– Вам будут чинить препятствия, миледи.

– Кто посмеет меня задержать?

– Да буквально весь двор. Разве вы еще не поняли, что вас окружают люди, всецело преданные горбатому Дику?! К тому же, ваша светлость, не следует вызывать гнев всесильного наместника Севера. Будьте благоразумнее.

И этот мальчишка осмеливался указывать ей!

– Ну уж нет! Благоразумной меня никогда нельзя было назвать.

Анна так стремительно шагала по переходам, что Уильям едва поспевал за ней. Она обнаружила Фрэнсиса Ловелла в большой галерее играющим в трик-трак с секретарем герцога Кэнделлом.

– Сэр Фрэнсис, велите немедленно собираться в дорогу. Я желаю посетить свои маноры.

Ловелл медленно поднялся.

– Это невозможно, ваша светлость. Герцог Ричард велел, чтобы вы ожидали его в Йорке.

– Герцог Ричард не давал мне об этом никаких указаний. Что же касается того, что вы говорите, то, я полагаю, вы не вполне верно истолковали слова его светлости. Ричард Глостер сделал меня своей женой, но отнюдь не пленницей.

Теперь поднялся и Кэнделл.

– Простите, миледи, но господин герцог просто позаботился о том, чтобы вы жили в комфорте и роскоши его йоркской резиденции до тех пор, пока он не приведет северные владения Невилей в должный порядок. Я уже имел честь сообщить, что в ваши земли посланы интенданты, и они заняты именно этим.

– Означает ли это, что если мне захочется отправиться в Понтефракт или любое другое имение супруга, вы не станете чинить мне препятствий?

Кэнделл замялся.

– Я не имею никаких указаний на этот счет, миледи.

Ловелл был настроен более решительно.

– Мне было приказано доставить вас в город Йорк, где вам надлежит пребывать до возвращения герцога Ричарда. И я выполню полученный приказ. Можете гневаться на меня, миледи, сколько угодно, но вы останетесь здесь.

– Гневаться? Вы плохо знаете меня, сэр Фрэнсис. И если я и в самом деле разгневаюсь, то не премину сообщить йоркцам, что меня, Анну Невиль, супругу герцога Глостера, держат, словно пленницу, не по разуму ретивые слуги герцога. Думаю, в Йорке найдется немало горячих голов, готовых прийти на помощь своей госпоже. Что до Ричарда Глостера, то он рано или поздно примет мою сторону, ибо не пожелает портить отношения с добрыми горожанами и жителями графства.

Фрэнсис Ловелл побледнел. Его пугал не столько призрак мятежа, сколько то, что Ричард не простит ему, если он не сумеет помешать этой даме учинить беспорядки. Но как это сделать? Не должен ли он и в самом деле посадить ее под замок?

Он нерешительно взглянул на Кэнделла. Секретарь пожал плечами. Не ему была поручена охрана герцогини, поэтому все, что он мог посоветовать Ловеллу, это переговорить с сэром Рэтклифом. Он видел герцога совсем недавно и лучше знает, как тот настроен.

Анна ощутила смятение. Она слишком хорошо помнила нрав Роберта Рэтклифа. Этот человек не стал бы колебаться, как эти двое. К счастью, именно сейчас его не было в Йорке, но Ловеллу не понадобится много времени, чтобы послать гонца. Анна нерешительно взглянула на стоявшего у дверей Уильяма. Она ожидала увидеть насмешку в его глазах, но юноша лишь пожал плечами. Взгляд его выражал сочувствие. И тогда Анна окончательно решилась.

– Если дело лишь в том, что вы полагаете, что этого хочет мой супруг, я могу указать вам на вашу оплошность. Уильям, прошу вас вернуться в мои покои и принести мою шкатулку. Я, господа, дам вам взглянуть на несколько строк из письма моего супруга и повелителя. Прочитав их, вы убедитесь, что я вышла замуж за человека благородного, который никогда не опустится до того, чтобы столь низким образом лишать свободы знатную даму, тем паче, что она его супруга.

Уильям взглянул на нее с удивлением и, уходя, дважды растерянно оглянулся. Анна видела растерянность и на лицах Ловелла и Кэнделла.

Анна понимала, что ведет опасную игру, пытаясь провести их и представить дело так, что именно эти двое, а вовсе не Ричард, ущемляют ее права. Протянув Кэнделлу письмо герцога, она сказала:

– Читайте, мейстер! Вы ведь отлично знаете почерк господина.

Она рассчитала верно. Почтение Кэнделла к своему властителю не позволило ему заглянуть в послание Ричарда к жене. Правда, он шагнул было вперед и протянул руку, но тотчас опомнился и решительно покачал головой.

– Я не смею. Я всего лишь слуга милорда и не имею права касаться его личной корреспонденции.

Анна перевела дыхание, но игра еще не была выиграна. У этих двоих могло возникнуть сомнение – отчего она так гневалась, имея в руках письменное свидетельство Ричарда. Поэтому она повернулась к Ловеллу.

– Сэр Фрэнсис, вы в детстве были дружны с моим супругом. И хотя меня и огорчает, что мое слово не имеет для вас никакого значения, я надеюсь, что, прочитав эти строки, вы поймете, что герцог Ричард, если и давал вам подобные указания, ныне пересмотрел свое решение на сей счет.

Она вложила во взгляд все презрение, какое только у нее нашлось. Фрэнсис Ловелл смутился, но, преодолев себя, взял у нее бумагу со свисающей печатью. Анна затаила дыхание. В письме не было ни единого слова о ее поездке в имения. И если Ловелл осмелится…

Сэр Фрэнсис развернул письмо. «Моя возлюбленная госпожа и супруга», – слегка шевеля губами, одолел он первую фразу. Видимо, он не был силен в грамоте, а послание было пространным, и, чтобы найти в нем разрешение герцога, следовало одолеть его полностью. И Ловелл не осмелился. Он лишь поцеловал печать и вернул свиток Анне.

– Простите, миледи, но будет лучше, если вы сами прочтете нам нужное место.

«Я поступаю низко, – подумала Анна. – Но не хуже, чем поступают со мной». И, глядя в расплывающиеся перед глазами строки, она произнесла:

– «Думаю, моя йоркская резиденция придется вам весьма по вкусу. Ежели нет, вы вольны отправиться в любое из своих наследственных владений».

Свернув бумагу, она с вызовом взглянула на приближенных Ричарда. Секретарь отвел взгляд.

– Вам следовало с самого начала сослаться на это письмо.

Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу.

Фрэнсис Ловелл низко поклонился.

– Каковы будут распоряжения моей герцогини?

Когда он вышел, получив указания, за ним отправился и Джон Кэнделл. Однако, глядя, как он тяжело волочит свои больные ноги, Анна испытала столь сильный приступ раскаяния, что готова была вернуть их обратно. Она не должна была играть их верностью господину.

– Миледи!

Она увидела разгневанное лицо юного Херберта.

– Имея такое разрешение от Глостера, вы смеялись надо мною, слушая мои речи о том, что вы такая же пленница, как и я!

– Увы, Херберт, вы были абсолютно правы. Ричард готов всякого живущего сделать своим пленником. А в этом письме нет ни слова из тех, что я прочла.

Она протянула ему свиток, и юноша, не столь обремененный долгом, схватил и пробежал его глазами.

– Увы, – вздохнула Анна. – Я совершила грех, обманув этих людей. Они преданы моему мужу, а я повернула против них их же преданность.

Но когда она вновь взглянула на Уильяма, этот златокудрый ангел смотрел на нее с восхищением.

– Однако, – сказал он, ослепительно улыбнувшись, – герцогу Ричарду будет с вами непросто.

И захохотал, как мальчишка. У него был заразительный смех, и он так забавно изобразил нерешительно переминающегося Джона Кэнделла и напыщенного Фрэнсиса, что и Анна стала смеяться. Они хохотали как дети, легко и бездумно, до слез. У Анны из-под тюрбана выбилась прядка волос, она раскраснелась и сейчас была похожа на девчонку.

Уильям первым перестал смеяться. Взгляд его был ясен и тверд.

– Надеюсь, вы позволите сопровождать вас в поездке?

Анна только улыбнулась в ответ, понимая, что со старой враждой покончено.

5

Старая крепость располагалась на пологом склоне холма, возвышаясь над долиной Уэнслидейла и словно бросая суровый и властный взгляд на окрестности.

Любимый замок графа Уорвика! Здесь он вместе с ее матерью провел первые, самые счастливые их годы, здесь Анна Бьючем родила Изабеллу, здесь же умерла и была похоронена в часовне аббатства Жерво в полутора милях от замка. В детстве Анна плохо запомнила Миддлхем, куда хуже, чем Уорвик-Кастл или Шериф-Хаттон, и сейчас во все глаза разглядывала знаменитую «Берлогу Медведя», как прозвали этот замок, наследственное владение северных Невилей, куда Уорвик любил наезжать, едва выдавался просвет между бесконечными военными предприятиями, дабы провести здесь спокойно месяц-другой и помолиться над могилой жены.

Построенный три столетия назад при Генрихе II, первом из династии Плантагенетов, замок носил все черты той несколько тяжеловесной, но величественной архитектуры, которая в Англии получила название нормандской. Могучие стены замка цвета запекшейся крови с круглыми сторожевыми башнями и навесными бойницами двойным кольцом охватывали внутренние постройки, службы, переходы, галереи, казармы, а в центре располагался прямоугольный донжон – гигантская башня с достроенными в более поздние времена угловыми башенками и зубчатой балюстрадой. Миддлхем уступал размерами Уорвик-Кастл, однако из-за множества крыш, переходов, шпилей, барбаканов и флюгеров походил на маленький город, окруженный селениями, расположенный у слияния рек Ур и Ковер.

– Никогда не думал, что мне доведется быть гостем в Берлоге Медведя, – проговорил ехавший рядом с Анной Уильям Херберт.

Анна улыбнулась ему. За время путешествия они сблизились с юношей. Анна взяла с собой небольшой штат, и Уильяму приходилось порой беспокоиться о провианте, толковать с кузнецами о перековке лошадей и даже вместе с латниками толкать в гору повозки с поклажей, когда кони сдавали. Молчаливый, холодный и надменный при дворе, в дороге он отбросил эту маску, стал весел и легок, а когда они остановились в замке Шериф-Хаттон и к ним явился засвидетельствовать свое почтение граф Перси, столь неумеренно предался возлияниям, что Анне наутро пришлось его выхаживать.

– Я давно не чувствовал себя таким свободным, – признался он Анне, когда они покинули Йорк. – Но не опасаетесь ли вы, миледи, что ваш супруг придет в ярость, когда все откроется?

Анна равнодушно пожала плечами.

– Теперь уже поздно о чем-либо сожалеть. К тому же я так часто убегала от Ричарда Глостера в прежние времена, что ему пора бы уже и привыкнуть к этому.

– Что вы имеете в виду?

Анна рассмеялась.

– Когда-нибудь я расскажу об этом, Уильям.

Однако то, что ее своевольный отъезд будет иметь серьезные последствия, она поняла, едва они прибыли в Шериф-Хаттон, древний замок из потемневшего известняка, состоящий из словно сросшихся круглых массивных башен. Приезд леди Глостер был неожидан, и тем не менее в замке царил порядок. Присланному Ричардом интенданту не пришлось краснеть перед Анной. Она бродила по древним залам, встречала старых слуг, которые помнили ее еще капризной девчонкой, нашла даже свои детские игрушки, пока ее не отвлекло неожиданное появление графа Нортумберленда.

Перси, шумливый, краснолицый, коренастый, с жесткими завитками волос, выбивающихся из-под сдвинутого на затылок бархатного берета, и проницательными темными глазами, стремительно вошел в зал, звеня шпорами, на ходу распуская ремни доспехов, бранясь, одновременно учтиво приветствуя Анну. Он всегда создавал много шума, и от его зычного голоса всполошились даже летучие мыши под высоким сводом зала.

Обнаружив ее здесь, Генри Перси не выказал ни малейшего удивления. Он прошагал к ней через весь покой и крепко расцеловал в обе щеки.

– Рад видеть вас, Земляника! – воскликнул он, и у Анны слезы навернулись на глаза, ибо так называл он ее еще в те времена, когда она была леди Майсгрейв. Филипу не нравилось это прозвище, но Анну оно лишь забавляло. Перси же, замечая недовольство ее мужа, называл ее так только один на один. Вот и сейчас они были одни в огромном зале. Генри Перси оглядел ее с улыбкой и даже присвистнул от восхищения.

– Вдовство, как ни странно, пошло вам на пользу. Вы расцвели, Земляника.

Анна грустно улыбнулась.

– Грешно говорить так, милорд. Вы же знаете, как я любила барона.

Перси смахнул улыбку с лица.

– Знаю, и потому не сразу поверил герцогу Глостеру, когда он объявил, что вы по доброй воле согласились стать его женой.

Он пытливо смотрел на нее, и Анна кивнула.

– Так и было, я многим обязана герцогу.

Перси, разводя руками и пожимая плечами, заходил вокруг нее.

– Поистине Дик Глостер всемогущ. Я не знаю, чего бы он не получил, стоит только ему пожелать. Власть, богатство, почести, титулы – а теперь еще и одна из красивейших женщин Англии. Он действует, как стихия, как ветер, дождь и солнце, которые даже камень в конце концов превращают в песок.

Неожиданно он остановился прямо напротив нее, словно собирался что-то сказать. Но промолчал, и тогда Анна сама спросила:

– Герцог наверняка просил вас никогда не упоминать о моем браке с Филипом Майсгрейвом?

Граф, казалось, не слышал вопроса, погруженный в свои мысли. Глаза его были печальны.

Вошел Уильям Херберт с подносом, на котором стояли кубки с подогретым вином. На графа он поглядел недовольно, с ревнивой подозрительностью. Аромат душистого вина вернул Перси к действительности.

– Что? О да, вы правы, он просил молчать о Майсгрейвах из Нейуорта. Хотя я и заметил, что Филип Майсгрейв лучший из рыцарей, каких когда-либо знала Англия, и своей любовью он не мог опорочить вас.

У Анны потеплело на сердце. Она не придала значения тому, что юный Херберт все еще здесь и внимает словам графа с живейшим интересом. В это мгновение раздался звук трубы, возвещающий о прибытии в замок нового лица.

Этим лицом оказался Роберт Рэтклиф, который, прибыв со значительным отрядом, категорически потребовал ее немедленного возвращения в Йорк. Сэр Роберт не был столь щепетилен, как Ловелл, и как только секретарь герцога поведал ему о происшедшем, не поверил в историю с письмом. Теперь он настаивал, чтобы Анна подчинилась воле мужа, возвратилась и оставалась только там, где ей укажет Ричард. Он говорил сдержанно, но даже не поклонился Анне, а тон его был непререкаем. Анне показалось, что ее снова берут под стражу, как некогда по дороге в Барнет. Этого человека нельзя было провести, он был, словно машина, исполняющая приказы герцога Глостера. Однако ее спасло вмешательство Перси. Могущественный лорд, потомок самой известной семьи Северной Англии, он налетел на Рэтклифа, сгреб его за ворот, ругаясь, как грузчик из лондонских до-ков, и, если бы Анна и Уильям не повисли на нем, надавал бы посланцу герцога затрещин.

– Смрадный мул, свиное дерьмо, подручный палача! Да как ты смеешь приказывать сиятельной герцогине, своей властительнице!

– Я лишь выполняю волю его светлости, – ответствовал Рэтклиф, вырвавшись из рук Перси и благоразумно держась подальше от него. Впрочем, выдержка не изменила ему. – Я доставлю леди Анну в Йорк даже помимо ее воли, чего бы это ни стоило.

– Ну уж нет! – рявкнул Нортумберленд, сделав в сторону сэра Рэтклифа непристойный жест. – Леди Анна Невиль – одна из самых родовитых дам королевства, в присутствии которой ты, живодер, даже дышать не смеешь. И пусть я буду, как папа, брюхат, если позволю тебе увезти ее против воли!

Он кликнул свою стражу и заявил, что намерен охранять леди Глостер до тех пор, пока Рэтклиф не уберется восвояси и не позволит своей госпоже поступать, как ей вздумается.

– У меня есть приказ герцога, – уже менее решительно проговорил Рэтклиф, но, когда Перси, рыча и топая ногами, обрушил на него новый поток ругательств, а затем велел своим людям вышвырнуть его из зала, церемонно поклонился Анне и добавил: – Я непременно доложу о происшедшем моему господину. Не знаю, одобрит ли он, что его супруга едва не стала причиной стычки между йоркширцами и нортумберлендцами.

– А я, – отвечала Анна, – непременно укажу герцогу на ваше усердие, направленное на избежание конфликта.

Роберт Рэтклиф побледнел, неотрывно глядя на нее, затем повернулся и торопливо вышел.

«Я приобрела лютого врага, – подумала Анна. – Впрочем, следует признать, что и другом он мне никогда не был».

Именно в тот вечер Уильям напился с Перси. Анна, издавна зная, как неописуемо много может выпить граф, предупредила Уильяма, который после того, как Нортумберленд изгнал Роберта Рэтклифа и его людей, пребывал в восхищении сэром Перси. А наутро юноша был не в силах встать с постели, в то время как граф держался так, словно неделю не прикасался к чаше. Он отстоял раннюю мессу в замковой часовне и, уезжая, оставил Анне для охраны значительную часть своего отряда.

На прощание он поцеловал ей руку.

– Я обещал Ричарду скрыть, что вы были женой моего вассала. Да и вы, насколько я понимаю, намерены молчать. Возможно, вы правы, ибо ничто так не беспокоит Ричарда, как его репутация. То, что его жена принадлежала прежде никому не известному барону из Пограничья, может запятнать честь милорда… Однако я любил вашего мужа и чту его память. Если вам, его вдове, когда-нибудь понадобится рука Перси – знайте, Синий Лев всегда готов ради вас вступить в битву.

Анна вспомнила эти слова, оглянувшись на свой кортеж, где на флажках людей Перси виднелась эмблема Синего Льва. Они оберегали ее все время, что она провела в разъездах по своим наследственным владениям. Шериф-Хаттон, Гилинг, Хэлмси, Дилфорд, Бедайл, Ричмонд и вот теперь – Миддлхем. Она нигде не задерживалась, ибо опасалась преследования. Казалось, однако, что слуги ее мужа сочли за благо оставить ее в покое. В Миддлхеме Анна предполагала остаться подольше. После Шериф-Хаттона это был наиболее крупный из ее маноров, и ей хотелось дать передохнуть людям, утомленным бесконечными странствиями.

Пока обоз огибал холм, Анна с Хербертом ускакали далеко вперед. Пендрагон длинными прыжками поспевал за их лошадьми. Он уже свыкся с кочевым образом жизни и перестал поджимать хвост при звуках труб или грохота телег по каменистым дорогам. Теперь он равнодушно разглядывал темно-багровые стены Миддлхема, отбрасывавшие сумрачные тени в воды широкого рва, огибавшего замок.

Они пересекли реку Ур и, миновав селение, стали подниматься к замку. Еще издали Анну несколько удивил вид поднятого надо рвом моста. Время было мирное, и обычно доступ в замки оставался свободным, поскольку шла оживленная торговля с округой и крестьяне несли в замок провизию, а заезжие купцы предлагали бейлифам товары для нужд замка. Миддлхем же словно ощетинился.

Уильям трижды протрубил, требуя опустить мост. Стражники на стенах, давно наблюдавшие за появившимися из-за холма всадниками, засуетились, а затем показалась тучная, облаченная в пурпурные одежды фигура.

– Кто вы такие, чтобы требовать пропустить вас в имение светлейшего герцога Глостера?

От неожиданности Анна лишилась дара речи, а Уильям, сцепив зубы, выругался.

– Как смеете вы задерживать у врат Миддлхема его госпожу Анну Невиль, дочь Делателя Королей и супругу герцога Глостера?

Фигура на стене вытаращила глаза, и на стенах произошло замешательство.

Толстяк в красном наконец пришел в себя.

– Мое имя Майкл Меткалф, и я прислан сюда наместником Севера Ричардом Глостером в качестве интенданта. Я отвечаю за этот замок, и мне велено никого не впускать, как бы он ни назвался. Поэтому я требую представить доказательства, что эта леди и в самом деле является супругой моего повелителя.

В это время на стенах увидели наконец-то появившийся на дороге кортеж, свидетельствовавший, что прибывшая с единственным оруженосцем дама поистине никак не ниже герцогини. Повар в белом колпаке, указывая на Анну, завопил:

– Это она! Провалиться мне на этом месте, если дама с такими глазами окажется не дочерью Уорвика!

Толстяк еще колебался, но у ворот толпилось столько народу, все эти латники и копейщики так трубили в рога, а люди Миддлхема так шумели, что Майкл Меткалф решил, что далее упорствовать глупо. К тому же он не был уверен, что приказ герцога Глостера никого не впускать в замок распространяется и на его прекрасную супругу.

Во время всей этой сумятицы Анна не произнесла ни слова и лишь поглаживала по шее Миража, глядя на почерневшую от времени плиту подъемного моста. Наконец послышался визг поднимаемых решеток, и тяжелый мост, с ужасающим скрежетом и лязгом цепей, начал медленно опускаться. Кони заволновались и стали пятиться, Пендрагон залаял, а Анна все не могла оторвать глаз от открывавшихся взору огромных стрельчатых ворот, над которыми был выбит герб Уорвиков – медведь, вставший на дыбы, прикованный к суховатому дереву. Скоро его собьют, и здесь воцарится клыкастый вепрь Глостера.

Наконец плита с грохотом пала, створки ворот отворились, и Анна увидела лучников, торопившихся занять свои посты. Она миновала их, и удары копыт гулко отдались в глубоком проходе башни. В нос ударил едкий запах мочи и оружейной смазки, и Анна поморщилась. Первое впечатление от Миддлхема было неважным.

Не лучшая картина ждала ее в первом дворе. Среди плит пробивалась сорная трава, двери одной из построек были распахнуты, оттуда клочьями вываливалось сено, гнилое и трухлявое. Строения также нуждались в ремонте: штукатурка на них осыпалась, во многих окнах недоставало стекол. В углах навозные кучи источали зловоние, смешивавшееся с запахами казарм и свежевыпеченного хлеба.

– Почему это у вас замок в таком состоянии? – осведомилась Анна, но не расслышала ответа интенданта, потонувшего в басовитом лае Пендрагона, огрызавшегося на наскоки замковых псов.

Вокруг столпились челядинцы. Они радостно шумели, приветствуя госпожу. Когда в замок наезжают хозяева, им всегда лучше живется, исчезает рутина и однообразие будней. Да и с господского стола чаще перепадает лакомый кусок.

– Вы узнаете меня, леди Анна? – твердил здоровяк-повар с выбивающимися из-под колпака седыми космами. – А ведь я вас помню, когда вы были не больше вот этого черпака. Ох, ну и пир же для вас я устрою!

И он вперевалку кинулся к арке, ведущей во внутренний двор. Анна сошла с седла, отдав повод Херберту.

– Проследи за прибытием обоза.

Сама же, придерживая шлейф, направилась через двор к донжону, словно сквозь сон вспоминая окружающие ее строения и людей. Толстый интендант Меткалф семенил за нею, порываясь что-то сказать, но Анна не слушала его. Вот и внутренний двор, представляющий собой огороженный крепостной стеной прямоугольник. Ближе к донжону располагались общественные постройки с крытыми переходами и полукруглыми оконцами под черепичными крышами. Ближе к надвратной башне – службы, мельница, пекарня, лазарет. Донжон стоял на возвышении, а левее высилась изящная восьмигранная часовня с большими окнами и ажурным шпилем с металлическим ангелом наверху. Широкая лестница с каменными львами по сторонам поднималась к широким дверям донжона, ведущим, по старинке, во второй этаж. Внизу располагались помещения для дворни. Над дверью – открытая галерея с романскими круглыми колонками, соединенными наверху пологими арками со старинной каменной резьбой. Анна помнила, что, если подняться по лестнице и пройти через сени, очутишься в огромном зале. В детстве он казался ей бесконечным.

Она взбежала по ступеням и толкнула тяжелые створки, обитые полосами железа с четырехгранными шляпками гвоздей. Дверь поддалась, но заскрипела так пронзительно, что Анна невольно поморщилась. В сенях было темно, под ногами шуршала сопревшая солома. Подстилку, видно, не меняли с тех пор, когда здесь последний раз останавливались герцог Кларенс с Изабель. Следующая дверь отворилась столь же туго. Увязавшийся следом Пендрагон подал голос, и ему гулко ответило эхо в пустом зале. У Анны расширились глаза. Воспоминания детства не обманули ее. Миддлхемский зал занимал добрую половину восточной стороны донжона. Залитый потоками света, вливавшимися через расположенные в торцах большие окна, он казался необыкновенно пустынным. Зал был разделен на части рядами мощных колонн, стоявших, словно деревья в лесу. Но плиты пола – из темного мрамора, что привозят из северных карьеров Фростерли, – были новыми, гладко отполированными, уложенными, видимо, уже при Изабелле. Так же хороша была и лестница, ведущая к прекрасной двери с мозаикой из драгоценных пород дерева. Однако в окнах с частыми переплетами, украшенными витыми монограммами, многие стекла были выбиты, сквозняк гонял по полу соломинки и клочья паутины. Огромный камин давно не чистили, на потолочных балках копоть, следы воска на панелях. Пискнула мышь. Пендрагон залаял, и снова эхо ответило гулом. Пустота. Ни мебели, ни ковров. Казалось, вся жизнь замка сосредоточена лишь в первом дворе.

Анна вернулась в большой зал, где у подножия необъятной колонны испуганно жался интендант.

– Вас бы следовало подвергнуть публичной порке за то, как вы следите за замком. Мы проехали большую часть моих владений, но нигде не нашли такого запустения.

Толстяк с перепугу рухнул на колени.

– О, добрейшая госпожа, в Миддлхеме, как в ни одном из других маноров, свирепствовала чума. Когда я с людьми вашего супруга прибыл сюда, двери замка были наглухо заколочены, и лишь бродяги ютились в караулках у ворот. Нам понадобилось немало сил, чтобы разыскать в селениях прежних слуг или нанять новых. И, видит Бог, я не бездельничал. Мы погребли останки умерших, окурили все помещения серой и можжевельником. А если вы спуститесь в подземелья, то увидите, какой царит там порядок. Дверные петли смазаны, везде новехонькие замки…

– При чем здесь подземелья?

Интендант удивленно уставился на нее.

– Но разве это вам неизвестно? Ваш супруг хочет превратить замок в тюрьму. Ни в какой иной из его крепостей нет таких надежных подземелий. Здесь одно время находился в заточении ваш родич, знаменитый бастард Бешеный Фокенберг. Здесь же его и обезглавили. А теперь Миддлхем станет главной тюремной крепостью Севера Англии.

Анна не в силах была поверить услышанному. Превратить Миддлхем, это прекрасное старинное поместье, в грязное узилище? В крепость для содержания преступников? Зачем Ричарду это? Кого он намерен похоронить в древних подземельях? Тюрьма! Теперь ей были понятны и малолюдье Миддлхема, и поднятый при их приближении мост. Она чувствовала, как закипает от гнева. Ричард не имел права, не посоветовавшись с ней, так распорядиться ее наследством!

И Анна решилась. Будь что будет, но она не отдаст Ричарду Миддлхем. Здесь будет ее дом! И непререкаемым тоном она тут же начала отдавать указания Меткалфу: пусть возьмет сколько потребуется повозок и отправляется в Дурхем. Следует закупить у городских торговцев ковры, перины, постельное белье, полсотни серебряных канделябров, мебель. Пусть наймет стекольщиков, столяров, резчиков по дереву, каменщиков. Она велела ему не скупиться, отбирать лучших мастеров и закупать наилучшие товары. Анна намеренно отправила интенданта в Дурхем, а не в Йорк, понимая, что там люди Глостера могут помешать делать закупки. Но и в Дурхеме были филиалы купеческих домов Йорка, а их представители, узнав, что герцогиня приводит поместье в порядок, без промедления сообщат об этом своим хозяевам, и те не преминут в обход поставщиков Ричарда, явиться в Миддлхем с образчиками своих товаров.

Весь остаток дня Анна провела, обследуя замок. Она желала увидеть все: донжон, сад, конюшни, оранжерею, галереи и переходы. У нее светлели глаза, когда она представляла себе, как все это будет выглядеть в недалеком будущем. Ее слуги и фрейлины разбрелись по покоям, им тоже передалось возбуждение герцогини.

В некоторых помещениях они находили забытую мебель – резные скамьи или табуреты, круглый столик на массивной подставке или напольную вазу – подобие древней амфоры. Но подлинным открытием оказалась древняя кровать черного дерева в обширной спальне. Она была настолько огромной, что в ней могло поместиться полдюжины человек. Необъятное резное ложе покоилось на деревянных львах и было, как в древности, окружено полированной балюстрадой, а панели, окружавшие ложе, украшали рельефы с изображениями листьев и цветов. Не было ни перин, ни пуховиков, но Анну это не испугало. По обычаю времени, в ее обозе имелось достаточное количество этого добра, равно как и складных стульев, и дорожных баулов с одеждой и утварью.

Анна разглядывала кровать, самую большую из тех, что ей доводилось когда-либо видеть, и ей казалось, что она вспоминает себя, кувыркавшуюся на ней, или видит обложенную подушками угасающую женщину – свою мать.

Она совсем не помнила матери и знала ее лишь по рассказам отца. Это она, Анна Бьючем, принесла ему в приданое графство Уорвик, но всегда предпочитала жить здесь, в Миддлхеме. Отец очень любил ее и, несмотря на то, что после ее ранней смерти у него было много женщин, так больше и не женился, а бывая в Миддлхеме, никогда здесь долго не задерживался.

После смерти супруги он предпочитал останавливаться в Уорвик-Кастл, который в детских воспоминаниях Анны больше других маноров был связан с понятием «дом». Изабелла же хорошо помнила Миддлхем, где прошли ее самые счастливые годы. Мать!.. Анна дала слово, что нынешним же вечером посетит аббатство, в котором покоятся ее останки, и закажет заупокойную службу.

Придворные дамы поражались, откуда в их госпоже столько неукротимой энергии. Старый повар не обманул, заверив, что угостит всех на славу, и если покои Миддлхема пребывали в запустении, то о закромах и кладовых замка раздобревший интендант позаботился на славу. Время Великого поста еще не окончилось, но разнообразие блюд удовлетворило даже всегда недовольную Матильду Харрингтон. Густая похлебка из сушеных грибов, рис с орехами и изюмом, щучий паштет, анчоусы, тушеные угри, фаршированная форель, миски сочных креветок, несколько видов жареной рыбы, большой круглый пирог с затейливой начинкой. Старый повар питал явное пристрастие к пряным соусам, которые обжигали нёбо и язык, и их то и дело приходилось запивать вином, элем или сидром. Некоторые придворные дамы захмелели до того, что принялись откровенно заигрывать с конюшими и стражниками. Им пришлась по душе свобода, окружавшая герцогиню, ради этого они даже готовы были смириться с тем, что первую ночь в этом огромном замке им, за неимением кроватей, придется провести на соломе. Одна лишь чопорная леди Матильда сидела с недовольно поджатыми губами на противоположном конце стола, не сводя сверлящих глаз с герцогини, отдававшей должное острым блюдам.

Анна не скрывала от своей статс-дамы, что отправляется в этот вояж вопреки воле герцога, а поскольку отношения между ней и леди Харрингтон оставались несколько натянутыми, Анну удивила ее готовность отправиться в путь. Однако она не могла не оценить ее услуг, ибо, где бы они ни останавливались – в манорах Анны или на постоялом дворе, – супругу герцога всегда ждали всевозможные удобства, горячая вода и заботливый уход. И все это благодаря Матильде Харрингтон.

Всю следующую неделю Анна была страшно занята, но чрезвычайно довольна. Возможно, она в глубине души сознавала, что это последняя капля свободы, которая ей дана судьбой. Что дальше? Смирится ли Ричард с ее самоуправством или им предстоит борьба? Она побаивалась мужа, он все еще оставался для нее сумеречной тайной, которую она отнюдь не стремилась разгадать, интуитивно чувствуя, что здесь могут крыться страшные опасности и разочарования, и потому старалась не думать о приезде Ричарда Глостера, всецело отдавшись повседневным хлопотам.

В замке было шумно, дымно, суетились люди, пахло потом, сырой известкой недавно выбеленных стен, на рогатые чепцы дам оседала копоть. Анна в простом шерстяном платье и переднике сама следила за всем. Слышался стук молотков, смех, клубилась пыль, и потревоженные в старых башнях летучие мыши с писком вылетали в слуховые окна.

По утрам же, едва лучники трубили зарю, она отправлялась с Уильямом на соколиную охоту. Окрестные долины и болотистые низменности кишели дичью, и Анна пылала охотничьим азартом, спуская сокола на стаю уток или следя, как кречет одним ударом сбивает на землю цаплю. Порой к ним присоединялся кто-либо из местной знати, и тогда к завтраку в замок возвращалась шумная кавалькада. Местные дворяне наперебой являлись в Миддлхем, чтобы представиться герцогине. Она принимала их охотно, хотя порой и давая понять, что не может уделить им должного внимания из-за царящего в замке беспорядка. Интендант Майкл Меткалф оказался расторопнее, чем Анна полагала вначале, и едва ли не каждый день в замок со скрипом тянулись груженые повозки, так что Анна, едва вернувшись с охоты и переодевшись, с головой окуналась в дела. Кроме того, Меткалф прислал рекомендованных ему графом Перси слуг – управляющего, виночерпия, экономок, камердинера, клерков. Они избавили Анну от части забот, а старые слуги Миддлхема ознакомили ее со всеми уголками замка.

Мало-помалу в покоях Миддлхема появилась чудесная мебель из орехового дерева, инкрустированная серебром, огромные, от потолка до пола, гобелены с искусно вытканными сценами охоты, массивные настенные подсвечники из литого серебра. В большом зале она намеревалась украсить стены фресками, в малом – повесить шпалеры и драпировки, а пол спальни покрыть бархатными персидскими коврами с золотым шитьем и сдвоенной каймой из мелкого жемчуга.

Уильям Херберт оказался отменным помощником, у него был цепкий практичный ум, у этого мальчика с мечтательными глазами и лицом архангела. Анна прислушивалась к его замечаниям, а если Уильям брался за какое-то дело – будь то размещение людей или доставка в Миддлхем охотничьих соколов, – он справлялся с ним так, что Анна всегда оставалась довольной.

По вечерам, когда стояла хорошая погода, Анна устраивала в замковом дворе игры в кегли или шары.

Однажды в конце недели, после мессы, фрейлины и придворные Анны собрались во дворе замка. У всех было приподнятое настроение, паж обнес присутствующих легким элем, а затем середину двора расчистили, и началась игра в жмурки. Свита герцогини была велика, но воскресную мессу в замке посещало немало местных дворян, так что во дворе было шумно, и, когда тот, кому завязывали глаза шелковой лентой, кого-нибудь ловил и обязан был поцеловать, зачастую это оказывались совершенно незнакомые люди.

Анна, которая по своему положению не имела права принимать участия в столь вольных забавах, сидела на высоком крыльце, лакомилась острой лососиной, не обращая внимания на пристальный взгляд Матильды Харрингтон. Но она лишь весело хохотала, когда капитан лучников сгреб в охапку и расцеловал упирающуюся и пытающуюся сдержать смех Эмлин Грэйсток, дочь одного из первых рыцарей Йоркшира, или когда молоденькому аббату из Жерво, надушенному, словно светский щеголь, довелось коснуться губами румяной щеки перезрелой местной красавицы, уже трижды овдовевшей и теперь хищно подыскивавшей четвертого кандидата в супруги.

Уильям Херберт не принимал участия в игре. Сидя на ступенях, он небрежно перебирал струны лютни. Однако, когда пришлось водить Джеральдине Нил, лукавая малышка фрейлина направилась прямо к нему, сделав вид, что все это чистая случайность. Уильяму ничего не оставалось делать – играющие с шумом и хохотом требовали поцелуя. Но когда Джеральдина подставила ему свои улыбающиеся губы и закрыла глаза, юноша лишь слегка коснулся ее лба. Играющие разочарованно загудели, кто-то захихикал, а Джеральдина, поняв, что ею пренебрегли у всех на глазах, вспыхнула и, подхватив юбку, кинулась прочь. Анне стало жаль девушку, она передала поднос с кусочками лосося леди Матильде и направилась в замковый сад, где и нашла свою фрейлину рыдающей у бассейна высохшего фонтана. Однако, когда Анна попыталась ее утешить, сказав, что она должна была учитывать нрав Херберта, Джеральдина вспыхнула:

– Вольно же вам так говорить, миледи! Все давным-давно заметили, что Уильям глаз не может от вас отвести и, как щенок, кидается выполнять любую вашу прихоть.

Анна пожала плечами.

– Вздор! Уильям Херберт предан мне, и только. А вам нечего лить слезы, Джеральдина. Так или иначе, но молодой Херберт, наследник графства Пемброк, обручен с сестрой королевы. Вы только роняете свое достоинство и рискуете своим добрым именем.

Джеральдина сжала кулачки и с вызовом взглянула на герцогиню.

– Святая Катерина! Уж вы-то, наверное, не рискуете ничем, когда по полдня где-то пропадаете вместе с ним, и далеко не всегда в сопровождении свиты.

Анна слегка отшатнулась, потом сказала негромко, без всякого выражения:

– Я бы разгневалась на вас, Джеральдина, если бы не помнила, что в ваши годы сама нередко поступала столь же неразумно. Но, клянусь небом, если подобное повторится, я буду вынуждена отказаться от ваших услуг, юная мисс.

Она вернулась во двор, но настроение было вконец испорчено. Кликнув Пендрагона, Анна через боковую калитку отправилась к реке. Впрочем, она недолго оставалась там одна. Вскоре к ней присоединился Уильям. Он бросил на прибрежную траву свой плащ и, когда Анна села, устроился на склоне немного ниже ее, наигрывая на лютне и негромко напевая себе под нос. Этот юноша обладал удивительной способностью быть ненавязчивым, оставаясь в то же время рядом. Анна чувствовала себя в его присутствии спокойно и порой могла надолго уйти в себя. Уильям был на восемь лет моложе ее, и Анне и в голову не приходило, что кому-то, кроме разве что ревнивой Джеральдины, может показаться, что она неспроста предпочитает его общество.

Вечер был удивительно тих, солнце село. Небо было зеленовато-лиловым, лишь над холмами розовели последние отблески заката. Над рекой клубился легкий туман, и кровли отдаленных хижин напоминали темнеющие стога. В камышах у реки вопили лягушки да каркали, устраиваясь на ночлег, вороны на башнях Миддлхема. Анна машинально теребила пучок травы. От замка доносился веселый гул. Как много удалось сделать всего за неделю! Но она по-прежнему страшилась возвращения Ричарда. Ведь недаром граф Перси сказал, уже садясь в седло:

– Вы воспротивились воле супруга, если я не ошибаюсь. Видимо, только Бурый Орел сумел подчинить дочь Делателя Королей. Однако примите совет вашего бывшего сеньора, Анна: когда вернется Ричард, смиритесь и будьте покорной женой. Это для вашего же блага.

– Вы тоже когда-то уступили ему, граф. Почему вы считаете самого незапятнанного принца из рода Йорков столь ужасным человеком?

На лице Перси была печаль.

– Не спрашивайте ни о чем, Земляника, и мне не придется вам лгать.

Сейчас Анна снова вспомнила эти слова, и ей стало не по себе. Стоял конец марта – время обещанного возвращения Ричарда. Но Анна надеялась, что какие-либо дела заставят его прибыть хотя бы в первых числах апреля. Она опасалась возвращения мужа и в то же время страстно его желала – из-за Кэтрин. В конце концов, и Перси, и Херберт, и епископ Ротерхэм видели в ее муже лишь властителя и политика, она же знала его и как человека, к которому привязалась ее дочь. И у него действительно незапятнанная репутация. Не считая того, что он предал своего брата, что в итоге и повлекло гибель его отца. Да, Дик Глостер умел глубоко прятать свои тайны. От этих мыслей у Анны по спине пробегал холодок. Что он за человек, если может добиться всего, чего захочет? Перси говорил, что герцог Глостер подобен стихии. Она помнила страшную грозу и чудовищное нервное напряжение в ту ночь, когда согласилась стать его женой. Сейчас она уже жалела об этом, ибо даже на расстоянии ощущала угрозу, исходящую от Ричарда. Кольца были приготовлены заранее… Какой же сатанинской властью обладал он над душами людей! Но Кэтрин… Лорд Стенли говорил, что многие лорды королевства доверили Глостеру своих отпрысков.

– Уильям! – окликнула Анна Херберта.

Тот опустил ладонь на струны и повернулся к ней. В сгущающихся сумерках его волосы мерцали светлым пятном. Она спросила, правда ли, что при дворе ее супруга воспитываются многие потомки знатных семей. Юноша кивнул, и вновь зазвучали струны. Тогда она решилась спросить о том, что давно ее занимало.

– Уил, вы были в Понтефракте, когда перед тем, как уехать на юг, туда прибыл герцог? Была ли с ним маленькая черноглазая девочка со светлыми кудряшками?

– Вы имеете в виду дочь милорда Кэтрин Плантагенет?

– Нет…

Анна вдруг почувствовала, как у нее болезненно сжимается горло. Неужели он посмел?.. Она слышала, как Уильям говорит:

– Вы, однако, описали девочку, которую герцог объявил своей дочерью. Она и принц Джон отправились вместе с ним в Лондон. Разумеется, многие были обескуражены появлением новой принцессы. То же и с Джоном Глостером. Он рос в Понтефракте с младенчества, но его происхождение остается тайной. Кажется, мальчик и сам не ведает, кто его мать. Он славный мальчишка, этот бастард, он мне нравится. Но и дочь Ричарда – красивый ребенок.

Анна наконец смогла справиться с возмущением.

– Как он посмел?! Кэтрин Плантагенет вовсе не его дочь. Она моя – и только моя!

Теперь Уильям отложил в сторону лютню.

– Святые угодники! Ведь вы говорили о ней еще в Йорке… Но я не осмеливался спросить, поскольку считал, что речь идет о чем-то порочащем вас из вашего прошлого…

– Моя дочь рождена в законном браке. Она носит имя Майсгрейвов и является наследницей человека, который семь лет был моим мужем, когда все считали меня погибшей.

Сейчас ей было все равно, что подумает о ней этот гордый потомок уэльских лордов. Она была слишком взбешена и оглушена одновременно. Ее захлестывал гнев. Ричард сделал ее своей женой, заставил скрыть ото всех ее первый брак, а теперь он отнимает ее дочь!

Она почувствовала приступ удушья и внезапно разрыдалась. Неистребимые сомнения, подозрения, чувство страха, потрясение от слов Херберта – все это, достигнув последних пределов, излилось в бурном потоке слез. Когда же Анна немного опомнилась, то обнаружила себя уткнувшейся в грудь Уильяма. Ей на мгновение стало легче, что рядом есть друг, на чье плечо можно склониться в минуту отчаяния.

– Он не имел на это права! – восклицала она сквозь рыдания. – Кэтрин моя, и только моя! И если он хочет, чтобы я ради его представлений о родовой чести скрывала свой брак с Филипом Майсгрейвом, это не значит, что я должна безропотно отдать ему свою девочку. Ричард когда-то сам говорил, что я могу выдать ее за свою приемную дочь. Пусть так, но уж никак не за падчерицу!

– Я не знал ничего о том, что после Эдуарда Ланкастера вы еще раз были замужем. Не об этом ли Филипе Майсгрейве вы беседовали с Перси?

Анна протяжно вздохнула и мягко высвободилась из его объятий. К ней уже настолько вернулось самообладание, чтобы осознать, что если кто-то заметит их в эту минуту, то не одна Джеральдина Нил получит пищу для досужих пересудов.

– Когда-нибудь я вам все расскажу, Уильям, – сказала Анна, поднимаясь и оправляя складки платья. – Сейчас я слишком потрясена услышанным, мне надо все обдумать.

Она направилась к замку, а Уильям, подобрав лютню и плащ, заторопился следом.

– Возможно, то, что Глостер объявил вашу дочь своей, не так уж и скверно.

Анна повернулась к юноше. В сумеречном полусвете она едва могла разглядеть его лицо.

– Видите ли, леди Анна, герцог Глостер безгранично любит своего сына, и, если Кэтрин станет зваться его дочерью, она будет окружена таким же почетом и преклонением, как и Джон Глостер.

– Но это неслыханно – отнимать у матери дочь! Больше того – если Ричард объявит Кэтрин своим ребенком, он будет иметь на нее все права. Я не позволю ему это сделать!

Уильям остановил ее, схватив за руку.

– Ради самого неба, не идите наперекор воле супруга! Вы будете в безопасности, пока открыто не восстанете против него. Что плохого в том, что ваша дочь станет принцессой дома Плантагенетов?

О, этот мальчишка, рассуждающий с трезвой мудростью старика. Анна долго думала об этом, лежа в своей бескрайней постели. Уильям ненавидел Ричарда Глостера, ведь тот лишил его свободы и хозяйничает в его владениях. Но он не идет ему наперекор, стремясь найти окольный путь. Может, он и прав, так и следует действовать. Открытая схватка ни к чему не приведет. Прав Уильям и еще в одном: если Ричард объявил Кэтрин своей дочерью, девочке ничего не грозит.

Заколебался язычок подвешенной на треножнике лампы. Дверь приотворилась, и в проеме показалась Матильда Харрингтон, затем прозвучал осторожный стук. Странная манера!

– Я догадалась, что вы не спите, и принесла успокоительный липовый отвар.

Если леди Матильда и недолюбливала и осуждала за многое свою госпожу, однако Анна не могла представить, кто мог бы лучше справиться с ее обязанностями.

Она приняла дымящуюся чашу. Статс-дама взбила Анне подушку – обтянутый лиловым шелком круглый валик, набитый орлиным пухом, с кистями, но не отошла, а осталась стоять подле нее, сложив руки. Казалось, она ожидает момента, чтобы забрать у Анны чашу, но лицо ее было напряженным, а уголки губ подергивались.

Анна покосилась на нее.

– Я слушаю вас, леди Харрингтон.

– Ваша честь, нам давно следовало бы поговорить. Возможно, сейчас и не самое подходящее время, но я не намерена больше откладывать, ибо это крайне важно.

Леди Матильда глубоко вздохнула.

– Для начала скажу, что вы роняете свое доброе имя, уделяя столько внимания юному Уильяму Херберту.

Анна поставила питье на поднос и вернула его статс-даме.

– Разве наследник графства Пемброк недостаточно родовит, чтобы состоять в услужении у герцогини Глостер?

– Госпожа моя, вовсе не это я имела в виду. Я хотела сказать, что слишком уж явно вы предпочитаете общество Уильяма Херберта. Это бросается в глаза, когда кто-то становится явным фаворитом.

Анна невольно усмехнулась.

– Святая Дева, но Уильям Херберт гораздо моложе меня. Это совсем еще мальчик!

– Но очень красивый, прекрасно развитый для своего возраста и весьма неглупый. Приблизив его в отсутствие супруга, вы можете скомпрометировать себя, в особенности, когда станет известно, в каком вы положении.

Анна смотрела на нее столь недоуменно, что чопорная статс-дама потеряла самообладание. Лицо ее покрылось алыми пятнами.

– Миледи, я буду откровенна. Герцог Глостер оказал мне честь и доверие, поведав о вашем замужестве в Пограничье. Вы отнюдь не дитя, и я не понимаю вашего преступного легкомыслия. Я наблюдаю за вами вот уже более месяца, и за это время вы ни разу не попросили меня о некоторых интимных услугах, в каких нуждается каждая женщина в известные периоды. Из этого я сделала вывод, что вы в тягости. В таком случае вы проявляете вдвойне безрассудство, не объявив об этом и надолго уединяясь с юным Хербертом, не говоря уже о верховой езде. Ваш долг перед Господом родить герцогу Глостеру наследника, а вы так много времени уделяете верховым прогулкам, что это может привести к… Что с вами, миледи? Не хотите ли вы меня уверить, что не знали?..

Анна смотрела на нее, округлив глаза в изумлении. На ее лице было самое беспомощное и растерянное выражение, какое когда-либо приходилось видеть леди Матильде. Статс-дама растерялась. Анна же, наконец справившись с собой, до крови прикусила нижнюю губу и махнула рукой в сторону двери.

– Завтра… Завтра поговорим обо всем.

Оставшись в одиночестве, она долго глядела прямо перед собой застывшим пустым взором. Ей хотелось убедить себя, что это не так, что единственная ночь с ее увечным мужем – как она старалась не вспоминать ее! – прошла бесследно. Но чем больше она думала об этом, тем отчетливее понимала, что Матильда Харрингтон права. Перемены, что произошли в ее жизни после однообразного существования в монастыре Сент-Мартин ле Гран, настолько захватили ее, что она перестала обращать внимание на свое состояние. Теперь она припомнила и головокружения, которые порой принимала за признак утомления, и то, с какой жадностью набрасывалась на острые яства… Вспомнила она и иное – легкие боли в пояснице после верховых прогулок, покалывание в груди. Не оставалось никаких сомнений.

– Беременна!.. – ошеломленно прошептала Анна. – О Пречистая Дева, неужели я понесла от Ричарда Глостера?

Третий ребенок. Когда-то ей нагадали, что у нее будет трое детей, и она верила в это. Она ждала, что после Дэвида у них с Филипом будет еще дитя, однако после тяжелых вторых родов больше не беременела. И все же она не теряла надежды, что случится маленькое чудо. Теперь тот ребенок, которого она так желала подарить Филипу, родится от Ричарда Глостера…

Анна откинулась и закрыла глаза. Ее вдруг охватила странная апатия. Ребенок Ричарда означал его полную победу над ней. Теперь остается лишь одно – подчиниться. Глупо вести борьбу, ставить условия, требовать чего-то от человека, чье дитя носишь во чреве. Отныне она принадлежала ему безраздельно.

– Я больше не твоя жена, Филип, – тихо прошептала она, чувствуя, как слезы, выкатываясь из уголков глаз, скользят по вискам. Она испытывала отвращение к самой себе. Собственное тело сделалось ей противным, словно внутрь ее забралось ужасное насекомое и притаилось там – огромный паук с лицом герцога Ричарда Глостера. По ее спине пробежала дрожь.

«Я избавлюсь от него. Я буду носиться верхом, я буду бегать по лестницам, пока не избавлюсь от этого плода, либо сверну себе шею!»

Однако на другой день Анна не поднялась с постели. Она не желала никого видеть, отказывалась есть, безразличие могильной плитой навалилось на нее.

Лишь под вечер Матильде Харрингтон удалось заставить ее выпить немного молока со взбитыми яйцами.

– Вы не должны себя так вести, – сурово заявила она. – Вас приняли и полюбили как супругу наместника Севера Англии, и ежели Господу было угодно так скоро послать вам наследника, то вы должны этому радоваться. И учтите: едва весть о вашей беременности будет оглашена, немало честных англичан станут поминать вас в своих молитвах, прося небо о вашем благополучном разрешении от бремени.

Анна утомленно перевела взгляд на статс-даму. Знала ли эта женщина, что означал для нее этот ребенок? Это был крах всех ее надежд на будущее, полное поражение. Она, Анна Невиль, столько боровшаяся с судьбой, так стремившаяся выстроить жизнь по собственному разумению, лежала, поверженная в прах той новой жизнью, что теплилась внутри ее. Даже став женой Ричарда, она надеялась бороться, и это горячило ее кровь, веселило и давало надежду на будущее. Теперь же она понимала, что судьба посмеялась над нею. Всего одна ночь – и он получил ее целиком и полностью, поставил на ней свое клеймо, пробрался даже внутрь ее. «Так было угодно Господу», – сказала сегодня леди Матильда. Оставалось смириться, и Анна смирилась. И вместе с этим в ней словно угас огонь. Она потеряла интерес к замку. Отказалась от ежедневных конных прогулок и, хотя и видела, что Уильям этим безмерно огорчен, не сочла нужным объяснять ему причину…

Вскоре стало известно, что герцог Глостер вернулся в Йорк. В Миддлхем он прибыл неожиданно с небольшой свитой. Анна встретила его в большом зале. Здесь на возвышении еще загодя были установлены два кресла под пышными балдахинами, как и подобает для титулованных особ. Анна сидела в одном из них, когда вошел Ричард. По традиции герольды вскинули трубы, придворные склонились, но тем не менее, когда Ричард, прихрамывая, вместе со своей свитой шел через зал, казалось, что госпожа здесь она, а герцог всего лишь гость. Анна тотчас поняла свою оплошность, поспешила сойти с возвышения и склонилась в глубоком реверансе.

– Рада приветствовать вас в замке Миддлхем, милорд и супруг мой!

Весь ее маленький двор с нетерпением ожидал, что произойдет, как поведет себя Ричард Глостер с проявившей своеволие супругой.

– Не ожидал, сударыня, что вы встретите меня не в Йорке, – произнес Ричард, поднимая ее. Он говорил негромко, как бы выплевывая каждое слово. Анна поняла, что он в ярости.

Неожиданно она ощутила страх, тот страх, который испытывала перед Ричардом еще девочкой. Это было острое и мучительное чувство, но именно оно придало ей сил после глубокой апатии. Она гордо выпрямилась и взглянула герцогу в глаза. То, что она увидела в них – нечто темное, звериное, – заставило ее содрогнуться, но отступать уже не могла.

– Я полагала, что вы более великодушны и не так корыстолюбивы, чтобы, вернув мне мои земли, тут же меня их лишить.

Она увидела, как у Ричарда взбугрились желваки под кожей скул, темный блеск в глазах стал нестерпим. Но Анну уже нельзя было остановить. «Пока я ношу его ребенка, он ничего не сможет со мной сделать!»

– Как вы находите Миддлхем? – услышала она свой неестественно оживленный голос. – Я не могла поверить, что вы хотите превратить лучший из моих замков в тюремную крепость. Теперь же это вполне обжитой дом, и я буду рада, если его убранство придется вам по вкусу.

Ричард неожиданно повернулся к ней спиной.

– Я желаю разговаривать с герцогиней наедине, – бросил он в глубь зала. – Все свободны.

Придворные с шарканьем подошв и поклонами удалились. Вслед за ними и герольды покинули хоры. Анна увидела, как Уильям задержался в дверях, нерешительно поглядывая на нее. Она хотела подбодрить его улыбкой, но рядом с юношей возникла массивная фигура, заслонившая его, и Анна, словно в тумане, узнала Джона Дайтона. Он мрачно глядел на нее, пока тяжелые, отделанные бронзой двери гулко не закрылись за ним.

В следующий миг Ричард наотмашь ударил ее по лицу. Она со стоном упала на обтянутые сукном ступени возвышения. Почувствовала вкус крови во рту и едва сдержалась, чтобы не расплакаться от боли и унижения. Ричард столь стремительно приблизился к ней, что она невольно сжалась. Схватив за ворот платья, он встряхнул ее так, что из-под головной сетки волнами рассыпались волосы.

– Я научу тебя, змея, как пренебрегать моими словами! Я научу тебя, что значит обманывать моих людей и выставлять меня на посмешище! Ты принадлежишь мне вместе со своими манорами и замками, я – и никто иной, кроме Господа, – твой господин и повелитель, и ты обязана беспрекословно подчиняться мне, склоняться предо мной… по христианскому закону!

Анна медленно поднялась.

– Уезжая из Сент-Мартина, вы не запретили мне бывать в тех владениях, какие заполучили, добившись моей благосклонности!

Казалось, это распалило герцога еще больше. Он схватил ее за горло, и ей стало трудно дышать, в то же время их лица оказались рядом, и прежде чем Анна успела подумать, что делает, она плюнула в это дышащее ненавистью лицо.

Ричард так опешил, что отпустил ее. Она тут же отшатнулась от него, все еще задыхаясь и кашляя.

Герцог шагнул к ней.

– Я сотру тебя с лица земли, тварь!

Лицо его исказилось. Казалось, вновь повторяется то, что некогда случилось в аббатстве Киркхейм. Но тогда Анна убежала от Глостера куда глаза глядят. Теперь же бежать было некуда.

– Вы ничего мне не сделаете, Дик Глостер! Наоборот, сию же секунду вы станете молить о прощении за то, что вели себя со мной не как с супругой, а как с добычей!

Ричард шагнул к ней, но она проворно увернулась. У нее болело горло, слова давались с трудом.

– Вы имеете на меня все права, но сам Господь покарает вас, если вы еще хоть раз поднимете руку на женщину, носящую вашего ребенка.

– Что?!

Прошла бесконечно долгая минута, пока сквозь пелену ярости до Ричарда дошел смысл сказанного.

Лицо его обмякло, в нем проступило нечто человеческое.

– Что вы сказали?

– Я сказала, что понесла от вас, Дик. И ежели вы хотите, чтобы я благополучно разрешилась от бремени, вы и пальцем меня больше не коснетесь!

Ричард глядел на нее в растерянности и вдруг откинул голову и принялся хохотать.

– Клянусь Крестом на Голгофе! Но ведь это же замечательно!

Анна отвернулась. Этот его всегда неуместный смех!

Теперь Ричард оглядывал ее с любопытством, словно увидев впервые. Ее волосы растрепались, платье было в беспорядке, а губы от его удара опухли и кровоточили. И вдруг он возжелал ее. Черт побери, она хороша даже и такой! И то, как она сопротивлялась, еще больше распаляло его. Однако когда он заговорил, голос его звучал ровно.

– Вы заслужили хорошую трепку, Анна, за ваше упрямство и строптивость. Я мог бы поступить с вами и жестче, заточив в темницу, как когда-то старый король Генрих поступил с Элеонорой Аквитанской.

Анна искоса взглянула на него.

– Так это для такого случая вы намеревались превратить Миддлхем в узилище?

Ричард огляделся, словно только сейчас заметив высокие канделябры, резные скамьи вдоль стен, ковер у подножия трона.

– Что ж, в знак признательности за то, что вы готовы так скоро подарить мне наследника, я готов просить прощения за свою невоздержанность. Меня может оправдать лишь то, что я не знал, в каком вы находитесь положении. Однако надеюсь, что этот случай послужит для вас уроком, дабы вы не забывали клятв в послушании и верности, что давали перед алтарем. А чтобы вы больше не сердились на меня, отдаю вам в пользование замок Миддлхем. Похоже, что вам доставляет удовольствие жить в Берлоге Медведя. А теперь ступайте к себе. Я пришлю леди Харрингтон, и она поможет вам привести себя в порядок.

Он направился было к выходу из зала, но Анна окликнула его:

– Одну минуту, милорд.

– Да? – отозвался Ричард довольно нелюбезно, замедляя шаги.

Анна видела его искривленный силуэт на фоне цветного витража.

– Милорд герцог, вы так глубоко проникли в суть христианских законов, что, вероятно, не откажетесь сообщить, по какому из них намерены присвоить себе мою дочь?

Ричард повернулся и оглядел Анну. Нет, невзирая на ее состояние, Кэтрин она не уступит без боя! Он хотел бы отложить этот разговор до того времени, когда ее смятение и его ярость улягутся. Но если она настаивает…

– Так будет лучше для всех. Мы обязаны скрыть ваш брак с Майсгрейвом, но в таком случае положение Кэтрин при дворе становится двусмысленным. Выдав же ее за свою дочь, я в одно мгновение возвожу ее в ранг, о котором можно только мечтать.

– Кэтрин была единственной наследницей рода Майсгрейвов! – воскликнула Анна. – Она благородного происхождения и, объявив ее своей воспитанницей, я могла добиться для нее достойного положения. Вы же обратили ее в бастарда.

– Но бастарда королевской крови, – высокомерно ответил Ричард. – Теперь она принадлежит к Плантагенетам. А есть ли в Англии кто благороднее? Для дочери пограничного барона это великое благо! Я объяснил девочке, что, признав меня своим отцом, она поможет сберечь добрую память о своем отце.

– Мудрено же вам было уговорить восьмилетнего ребенка. Но разве то, что ее отец прославил свое имя мечом, что не плел интриг при дворе, а был известен вдоль всей границы как гроза Чевиотских гор, разве это ничего не значит для чести его дочери? Ваш брат, Ричард, высоко ценил и почитал его, граф Нортумберленд был его кумом, а шотландцы страшились и уважали его в равной мере. И моя дочь с честью может носить имя Майсгрейва. Я не отдам ее вам, Дик Глостер!

– Поздно, леди Анна, – спокойно, но непререкаемо перебил ее Ричард. – Я уже объявил Кэтрин своей дочерью и не думаю, что вы настолько неразумны, чтобы на всю Англию ославить своего мужа как лжеца. К тому же я сделал это из самых лучших побуждений.

Анна во все глаза смотрела на него.

– Но ведь вы не верите в благородство, Дик Глостер? Почему же вы пытаетесь взывать к тому во мне, чего нет?

– Я знаю, что вы не лишены здравого смысла.

На мгновение их взгляды скрестились.

– Как вы могли? – вдруг всхлипнула Анна. – Вы воспользовались своей властью и лишили ребенка славного имени ее отца! Еще одна побочная ветвь в гербе Йорков. Теперь она всю жизнь обречена носить клеймо незаконнорожденной.

Ричард шагнул к ней.

– Вы еще более неразумны, чем я предполагал, Анна. Давно и повсюду известно, что унция королевской крови перевешивает любые свидетельства о чистоте рождения. Вспомните, разве Вильгельм I до того, как получил грозное прозвище Завоеватель, не звался при дворах Европы Вильгельмом Ублюдком? А разве правящие ныне в Испании Тостамары не произошли от любви короля Альфонса XI и некоей Элеоноры де Гузман? Даже ныне некий джентльмен Генри Тюдор, все предки которого имеют бастардную полосу в гербе, пытается доказать Европе, что имеет более прав на трон, чем Йорки. Я уж не упоминаю самого безумного из Невилей – Бешеного Фокенберга, который, будучи адмиралом Англии, даже после гибели Ланкастеров сумел поднять против Белой Розы Кентское графство. И если герб, который я дал Кэтрин, косая поперечина пересечет слева направо[33], это не лишит чести принцессу из рода Плантагенетов. Она сможет рассчитывать на самую блестящую партию, о какой никогда не смела бы мечтать наследница пограничного барона, даже столь славного, как благородный Филип Майсгрейв. Вот все мои аргументы. Если же вы, вместо того чтобы отблагодарить меня, рискнете оспаривать мое решение, я не побоюсь объявить вас впавшей в душевное расстройство, несмотря на то, что вы в тягости. И в таком случае вряд ли вы сможете рассчитывать видеться с Кэтрин.

Анна боролась с сотрясавшей ее дрожью. В ушах стоял гул. Уильям Херберт говорил ей еще в Йорке: «Вы его пленница, как и я…» Но Уильям надеялся когда-нибудь вырваться из-под опеки Ричарда, у нее же выхода не было. Странная мысль внезапно посетила ее: «Я была его пленницей с того момента, как он обнаружил меня в Нейуорте. Этот внезапно возвысившийся Джон Дайтон скорее берег меня для Ричарда, чем охранял от людей Кларенса. Ричард заранее знал, как поступит со мной, он был словно упорный ветер в горах, что гнул ствол моей судьбы в нужную ему и только ему сторону. Он увез меня из дома, сделал игрушкой в своих политических расчетах, отнял у меня свободу, земли, воспоминания… А теперь он отнимает у меня дочь».

Ричард говорил еще что-то, но она уже не слышала его. Он не успел подхватить ее, когда она без чувств рухнула на плиты пола…

Когда Анна пришла в себя, возле нее хлопотали Матильда Харрингтон и Джеральдина Нил. Анна закашлялась от запаха едкой эссенции, которую поднесла к ее носу статс-дама. Потом увидела, что находится в спальне, а вокруг толпится множество людей.

– Вам уже лучше, дорогая? – услышала она рядом участливый голос Ричарда.

Он говорил мягко, с волнением:

– Вы так напугали меня, любовь моя, когда лишились чувств.

Какой нежный голос! А у Анны саднила разбитая в кровь губа. Она невольно поднесла к ней ладонь.

– Вы ушиблись при падении, Анна. Ох, эти неожиданные и такие опасные для беременных дам обмороки!

И, повернувшись к собравшимся, громко объявил:

– Теперь, когда моя супруга пришла в себя и ей больше ничего не грозит, я хочу поделиться с вами радостной вестью. Герцогиня ждет ребенка, и все мы должны молиться за его и ее здоровье!

Вечером Анна едва дождалась окончания пира, устроенного в честь возвращения герцога. Вдоль стен огромного зала были расставлены столы, на хорах гремела музыка. К колоннам были прикреплены факелы из душистого дерева, и их было так много, что, несмотря на открытые окна, в зале скоро стало неимоверно душно. Поэтому Ричард не стал возражать, когда Анна, сославшись на головную боль, покинула застолье и поднялась на открытую галерею донжона.

Внизу, во дворе, пылали костры, челядь тоже веселилась. Герцог Глостер велел откупорить для дворни бочонок вина, и люди пили за здравие герцога и герцогини, а также за появление на свет наследника.

Позади нее раздались шаги, и Анна увидела Уильяма. Как и все, он был пышно разодет, но лицо его было печально. Анна попыталась улыбнуться.

– Простите, Уил, но я еще не имела возможности поговорить с герцогом о вашей свадьбе.

Юноша не ответил, приблизился, взял ее руку.

– И не стоит.

– Но тогда ведь…

– Я остаюсь. Я хочу всегда быть подле вас.

Чистый мальчик, нежный и преданный. Сын графа Пемброка, которого казнил ее отец. Он стал ей ближе всех, он был с нею искренен и всегда стремился оказать помощь. Анна по-дружески привязалась к нему и не помышляла, что это может быть истолковано как-то иначе. Однако ей давно следовало заметить, как он, замкнутый и молчаливый с другими, оживляется, оставаясь с нею наедине. Она чувствовала себя виноватой, но на душе у нее потеплело. Она даже попробовала пошутить:

– Что ж, оставайтесь, Уил. А когда вы наденете рыцарский пояс, я с удовольствием стану вашей дамой.

Ответ юноши поразил Анну.

– О нет. Дама сердца должна быть одна, как и жизнь. Я всегда презирал молодчиков, то и дело меняющих цвета своих возлюбленных. Моей дамой станет та, кого я назову своей супругой. А вы… Вы первая, о ком я думаю непрестанно. Говорят, в моем возрасте это скоро проходит, не оставляя следа. Но пока… – Он попытался улыбнуться. Потом поднял на нее глаза, их взгляд был тверд. – Я больше никогда не осмелюсь заговорить с вами о своей любви. Но я буду счастлив, если смогу быть рядом, служить вам. И простите, если я оскорбляю вас своими чувствами.

От нежности у Анны заныло сердце.

– Оскорбить любовью нельзя, мой мальчик. И я благодарна вам, что вы поддержали меня именно сейчас. Вы все понимаете, Уил, с поразительной для вашего возраста проницательностью. Дай вам Бог, чтобы вы встретили достойную вас даму – будь это ваша невеста или кто иная. Я же люблю вас, как младшего брата, как преданного друга. Благослови вас Господь, Уильям Херберт.

Она взяла его голову в ладони и поцеловала в лоб.

Юноша напряженно молчал. Анна видела, как он судорожно сглотнул, и, чтобы отвлечь его, поведала о разговоре с Ричардом по поводу Кэтрин. Теперь Уильям смотрел на нее с состраданием, но Анна заставила себя улыбаться.

– Вы ведь сами говорили, Уил, что для моей девочки это большая честь. Что же до моих отношений с Ричардом, то они вскоре наладятся, если я буду послушна. И в этом он прав. Библия учит смирению и покорности.

По лицу Уильяма прошла судорога, но он не произнес ни слова. По винтовой лестнице они спустились в пиршественный зал.

Ричард был уже изрядно навеселе, но это выражалось лишь в неестественном блеске его глаз.

– Клянусь небом, миледи, вы очаровываете всех. Бэкингем восхищен вами, мой племянник де Ла Поль только и толкует о вас, и даже Фрэнсис Ловелл, которого вы обвели вокруг пальца, пытался выступить в вашу защиту. Однако куда больше я изумлен тем, что вы приручили этого волчонка Херберта. Мне уже доложили, что он более не вспоминает о своей ненависти к Невилям. Кажется, мой брат ошибся, отказавшись от вас ради Элизабет Грэй.

В ту ночь Анна впервые подумала, что столь обширное ложе имеет свои преимущества. И когда Ричард, насытившись ею, уснул, она отодвинулась на самый край и заснула только когда расстояние между ней и мужем оказалось достаточно неблизким.

Кэтрин прибыла в Миддлхем спустя несколько дней. Анна едва удержалась, чтобы не броситься через весь зал навстречу, когда она и Джон Глостер чинно направились к ней в парадных пунцовых одеждах. Однако ей пришлось выдержать горькое мгновение – Ричард представил ей ее собственную дочь. Анна молча любовалась девочкой. Настоящая маленькая принцесса. Усыпанное жемчугом платье из затканного золотом сукна достигало пола, позади шелестел длинный шлейф, голову Кэтрин покрывала кружевная шапочка, из-под которой на спину падали пышные пепельно-серебристые локоны.

Она была прелестна и держалась с важностью. Немногим более месяца потребовалось ей, чтобы забыть свои деревенские ухватки и стать настоящей принцессой. И лишь когда она присела перед матерью в реверансе, то не удержалась и, на миг сбросив маску чопорности, лукаво подмигнула ей. У Анны дрогнуло сердце. Она видела, как довольна и счастлива ее дочь, с каким обожанием смотрит на герцога, как заботливо ведет под руку своего сводного брата Джона.

Джон Глостер был всего на год младше Кэтрин, но девочка была выше его едва ли не на полголовы. Анна не отрывала взора от дочери и поэтому успела заметить лишь, что Джон похож на Ричарда и что у него такие же глянцево-черные длинные волосы.

– Они слишком разные, эти дети, – шепнула Анна мужу, следя за двумя хрупкими фигурками, удаляющимися из зала. – Как вы решились объявить их братом и сестрой? Кэтрин не походит ни на вас, ни на Джона.

Ричард повел плечом.

– Она не похожа и на вас, моя дорогая. Ее темно-карие глаза указывают скорее на кровь Йорков, чем Невилей. К тому же у Кэтрин покладистый нрав, и они так сдружились с Джоном, что ни у кого не вызывает сомнений, что они брат и сестра. Впрочем, ни у кого и не было причин усомниться в моих словах.

Анна почувствовала взгляд Ричарда.

– Вы должны быть благодарны мне, Анна. Я дал девочке семью. Я вернул ей отца и брата.

«Но лишил матери. О, Филип, дай мне сил вытерпеть все это!»

Она едва дождалась окончания приема депутации из графства Ланкастер.

Детей она нашла в саду. Кэтрин и Джон играли у небольшого пруда с Пендрагоном. Девочка с восторгом кинулась к матери.

– Я соскучилась, я так соскучилась, – твердила она, прильнув к Анне. Но тут же принялась взахлеб рассказывать о короле, Лондоне, своей подружке принцессе Сесилии, перемежая слова поцелуями и выражениями восторга.

Анна откинула со лба девочки завитки волос.

– Ты довольна тем, что герцог Ричард объявил тебя своей дочкой?

Кэтрин взглянула на мать так, словно та не разумеет самых простых истин.

– Но ведь вы же поженились, мама. И теперь он мне как отец, а Джон как брат.

Анна едва справилась с волнением.

– А как же твой настоящий отец, Кэт? Ты разве забыла его и Дэвида?

Лицо девочки стало серьезным.

– Я была бы грешница, если бы так поступила. Поэтому, когда герцог Глостер впервые дал мне денег на расходы, я употребила их на заупокойные молебствия по ним, со свечами и песнопениями. Все до единого пенни. Потом мне даже пришлось немного попросить у Джона, когда мне захотелось купить сластей.

Она выглядела очень довольной собой. Ричард Глостер, судя по всему, пользовался ее неограниченным доверием, и она охотно согласилась скрывать от всех то, что когда-то у нее был другой отец, а нынешняя герцогиня Глостер – ее мать. Чтобы стать принцессой, она обещала молчать о своем прошлом.

Джон Глостер, поначалу нерешительно топтавшийся в стороне, теперь приблизился. Он явно завидовал девочке, что та так вольно держится с женой его отца. Когда Анна повернулась к нему, он застенчиво улыбнулся ей. У него была открытая улыбка, а на щеках – две очаровательные ямочки.

«Он кого-то мне напоминает», – подумала Анна, невольно тронутая доверчивостью этого с детства лишенного матери ребенка.

В этот момент Кэтрин, сидевшая на коленях у Анны, тихонько охнула.

– Матушка, матушка, погляди туда!

Анна проследила за взглядом дочери. В конце аллеи появился, направляясь в их сторону, Уильям Херберт.

– Ты разве не встречала его в Понтефракте? Это же Уильям Херберт, граф Пемброк.

– Нет, матушка, я вовсе не это имела в виду. Поглядите, Христа ради – это же истинный Тристан!

Анна не сразу поняла, о чем говорит дочь. Но юный Херберт, высокий, широкоплечий, с длинными золотистыми волосами, в богато расшитом пурпуане, стянутом в талии, и с длинными навесными рукавами, в черных, облегающих стройные ноги трико и в самом деле поразительно напоминал миниатюру из «Смерти Артура». Анна невольно подивилась тому, как ее дочь сразу заметила это, затем взглянула на обомлевшую Кэтрин и засмеялась.

– Тебе нелегко будет стать его Изольдой, моя дорогая. В него влюблены почти все дамы при дворе, к тому же он помолвлен с Мэри Вудвиль, сестрой самой королевы.

– Правда? С этой заносчивой кривлякой? У нее длинный нос. Джонни, ведь правда, у Мэри Вудвиль длинню-у-у-щий нос?

Но мальчик не ответил, а бросился навстречу Уильяму. Похоже, он хорошо его знал, да и юноша весело приветствовал сына герцога.

Кэтрин же при приближении Уильяма вспыхнула и потупилась. Обычно бойкая на язык, она едва ответила на шутливое приветствие юноши и, прильнув к матери, украдкой поглядывала на него из-под ресниц.

Уильям встретился с Анной взглядом.

– Выше всяческих похвал. А улыбка у нее ваша.

Анне не удавалось растормошить дочь, но тут помог Джон. Он так панибратски держался с Уильямом, лез к нему на плечи, толкал его и дурачился, что и Кэтрин вскоре присоединилась к игре. А спустя несколько дней она уже как пришитая бегала за Уильямом, и Анне даже пришлось извиняться за ее навязчивость.

– Она очарована вами, Уил. Будьте к ней снисходительны, но учтите: если вы дадите ей помыкать собой – вы пропали.

– На все воля Божья, – отшучивался юноша.

Ричард оставался в Миддлхеме. Он осмотрел замок и нашел, что Анна прекрасно справилась со своей задачей вернуть поместью жилой вид. Внес он и свою лепту в украшение залов – среди ковров и гобеленов были развешаны начищенное оружие и щиты, а в простенках между пилястрами главного зала появились прекрасно выделанные оленьи и кабаньи головы, шкуры рысей. Резные тумбы украсились серебряными сосудами, с хоров свисали пестрые вымпелы и стяги, а в больших вазах ежедневно менялись цветы.

Теперь в Миддлхеме всегда было шумно, к герцогу постоянно прибывали люди, в большом зале всегда толклось множество народу, начиная от посыльных с королевским гербом вплоть до нищенствующих братьев-миноритов, собирающих подаяние для приютов и богаделен. Анна, бывая здесь, невольно наблюдала за мужем. Несмотря на всю свою неприязнь к нему, она не могла не отметить, как прекрасно он справляется с делами. Иных он принимал в большом зале, иных препровождали к нему в кабинет, кое с кем он беседовал, прогуливаясь по аллеям сада. И всегда он был собран, внимателен, точен и скор в решениях. С людьми держался непринужденно, порой бывал даже насмешлив, но настолько, чтобы не задеть достоинства собеседника. Он редко отказывал кому-либо в аудиенции, будь это рыцарь в золоченом поясе, духовное лицо или депутат от городской гильдии. Никто не мог сказать, что герцог не принял его, или, не выслушав, переправил к своим секретарям. Для наместника Севера эта повседневная рутина была столь же любимым занятием, как и фехтование по утрам или охота с соколом на Йоркширских пустошах. Именно поэтому люди предпочитали иметь дело с герцогом Глостером и не признавали королевских эмиссаров, по сути остававшихся не у дел.

Порой к Ричарду являлись такие посетители, с которыми он надолго запирался в своем кабинете, отменяя все дела. К таким относились и Роберт Рэтклиф, при появлении которого Анна обычно удалялась в свои покои, и Джеймс Тирелл, которого она когда-то, поддавшись бесовскому наваждению, приняла за Филипа. Тирелл учтиво поклонился ей, и она ответила ему кивком, однако вскоре отвернулась. В том, что она согласилась стать супругой Ричарда Глостера, она усматривала отчасти и его вину.

С мужем у Анны сложились холодно-учтивые и ровные отношения. Анна смирилась, и это было все, что требовалось Ричарду. Он не лишал жену известной свободы – и это было все, что требовалось Анне. Часто она уезжала помолиться над могилой матери в соседнем аббатстве. Обычно она там задерживалась, исповедуясь, причащаясь, отстаивая заупокойные службы. В эти поездки она любила брать с собой Кэтрин, ибо лишь здесь она могла называть ее дочерью. Девочка же, в соответствии с обычаем, звала жену отца матушкой. Так же звал ее и Джон. Мальчик тянулся к Анне, порой бывал надоедлив, но она мирилась с этим в угоду Ричарду. И хотя все обитатели Миддлхема знали, что именно Кэтрин стала любимицей госпожи, но не могли не отметить, что много внимания она уделяет и сыну герцога.

Однажды, когда Ричард под вечер вышел прогуляться в саду замка, он увидел, как Анна перевязывает Джону палец и негромко отчитывает его. Когда процедура завершилась, она притянула мальчика к себе и поцеловала. Джон застыл, прижавшись к ней, и Анна не противилась этому, что-то приговаривая и поглаживая его по голове. Когда же они, взявшись за руки, направились в дальний конец сада, откуда долетал лай Пендрагона и сквозь смех фрейлин слышался громкий голос Кэтрин, Ричард какое-то время стоял за деревьями, задумчиво глядя им вслед.

Той ночью, когда они, после соития, как обычно, заняли свои места по краям кровати, Ричард сказал:

– Я ваш должник за Джона, Анна. Благодарю вас, и, если у вас есть просьба, – я не откажу вам.

Анна приподнялась на локтях, глядя на мужа. Да, у нее давно созрела такая просьба.

– Я бы просила позволить нам с Кэтрин посетить Нейуорт.

Ричард помолчал какое-то время.

– Хорошо. Однако…

– О, не чините препятствий своему великодушию, Ричард!

Она села, сжав руки. При свете ночника Ричард видел ее миндалевидные глаза, длинные рассыпающиеся волосы, сползшую с плеча кружевную оборку сорочки. Как она хороша! И хотя Ричард только что обладал Анной, он вновь испытал желание, но сдержал себя. Он старался избегать излишеств во всем. Он еще помнил, как она бесстыдно вела себя с ним, когда он во второй раз овладел ею в их первую брачную ночь. Словно солдатская шлюха на сеновале. Стонала и извивалась. Похоже, что этот Майсгрейв развратил ее вконец.

– Я не сказал, что не позволю вам. Вы поедете в Нейуорт. Однако не тогда, когда вы в положении и долгий переезд может пагубно отразиться на плоде.

Когда он уснул, Анна еще долго ворочалась с боку на бок. При мысли о поездке в Нейуорт ее охватывало радостное волнение. Она так соскучилась по Гнезду Орла, по всем его обитателям! О, ей необходимо попасть туда, помолиться над могилами мужа и сына, пройти по старым куртинам замка, взглянуть, все ли в порядке в родовом гнезде Майсгрейвов. Пусть Кэтрин и получила новое имя, но Гнездо Орла – ее наследственное владение, и хорошо бы им вдвоем снова вдохнуть сырой, прохладный воздух Чевиота с площадки донжона Гнезда Орла.

И хотя впереди Анну ждало рождение наследника Глостеров, она буквально со следующего дня стала готовиться к поездке в Нейуорт. Торговцев, что привозили в Миддлхем свои товары, она нагружала заказами, прикинув, что и кому из обитателей замка хотела бы подарить. Своей милой Молли она привезет несколько штук добротных тканей и чепец из самого тонкого голландского полотна, который так пойдет к ее светлым волосам. Старой ключнице она подарит резной ящичек, окованный серебром, со множеством отделений для принадлежностей рукоделия. Для отца Мартина Анна заказала изданные в Лондоне «Жития святых» в богатом переплете и дорогие четки из янтаря и эбенового дерева. Для Оливера прибыли из Йорка пара толедских гнутых шпор с колесиками, чтобы не ранить бока лошади, и длинный кинжал из голубоватой шеффилдской стали с позолоченными бороздками на клинке. Готовила она подарки и для Агнес, и для ее сына, и для солдат, и для странной девочки Патриции, которая наверняка уже выросла и, насколько помнит Анна, обещала стать прехорошенькой. Порой она спрашивала совета у дочери, и они втайне от всех обсуждали поездку в Пограничье. Порой дитя в ее животе казалось Анне не просто бременем, а препятствием, она негодовала, что это случилось так неожиданно и стало такой помехой.

О поездке она думала беспрестанно и даже в снах видела свое возвращение домой, радостные лица своих людей. Часто среди них мелькало и лицо Филипа, и она, просыпаясь, решала, что эта поездка будет также и встречей с ним, ибо она еще ни разу не преклоняла колени над его могилой. И только Дэвида она не видела никогда. Мальчик бесследно исчез, растворился навек в жутком грохоте порохового взрыва.

«Все, что было Дэвидом, стало землей Нейуорта, склоном скалы, новой стеной, охраняющей Гнездо Орла. Могу ли я не поехать туда, не прикоснуться ко всему?»

Однако вскоре пришел день, когда ей пришлось отказаться от своих планов и надежд.

В начале лета в Миддлхем прибыл с границы рыцарь. Он был в полном воинском облачении – в кольчуге, поверх которой была надета котта с короткими рукавами и разрезом спереди для удобства верховой езды. Плечи его защищали наплечники из наложенных одна на другую пластин, которые соединялись с налокотниками. С наборного пояса свешивался меч. В то время в Йоркшире царил мир, и, кроме латников герцога, в Миддлхеме никто не носил оружия, поэтому рыцарь во всеоружии привлек к себе всеобщее внимание.

Он вступил в большой зал замка и велел доложить герцогу о своем прибытии. Было послеобеденное время, и слуги суетились, убирая со столов, порой с интересом поглядывая на нелюдима, стоявшего у колонны рыцаря. Он отбросил капюшон, и на его плечи упали длинные, совершенно белые волосы. Лицо его было загорелым, худощавым, с глубокими следами былых ран. Но более всего их любопытство будил стальной крюк, служивший вместо правой руки, который рыцарь привычным движением зацепил за пояс.

В это время распахнулась дверь в центре зала и по полированным ступеням неспешно спустился начальник стражи герцогини Джон Дайтон. Однорукий воин, едва завидев его, мгновенно преобразился. Флегматичное лицо его вспыхнуло, рот исказила недобрая гримаса, глаза сверкнули. Торопливо прошагав через зал, он загородил Дайтону дорогу.

– Ты, я вижу, тоже носишь золоченый пояс, Джон, – грубо сказал он. – И хотя я охотнее без лишних слов вспорол бы тебе брюхо как предателю, я вынужден вызвать тебя на бой!

С этими словами он стащил крюком тяжелую перчатку и с размаху швырнул ее в лицо Дайтону.

Все взоры устремились в их сторону. Джон Дайтон был уважаемым человеком, ему кланялись при встрече, а этот рыцарь в простых доспехах нанес ему неслыханное оскорбление.

У Дайтона исказилось лицо.

– Оливер! Пес! Мальчишка! Да я уложу тебя на месте!

Он схватился за рукоять меча, но однорукий рыцарь, с удивительным проворством опередив его, уже выхватил меч левой рукой. Истошно завопила какая-то женщина, стражники со всех ног кинулись разнимать противников, стремясь предотвратить кровопролитие, стольники ринулись к дверям. А эти двое, ругаясь на чем свет стоит и вырываясь из рук охранников, готовы были тут же скрестить мечи.

– Что здесь происходит? – раздался властный женский голос.

Наверху лестницы появилась герцогиня Глостер.

Однорукий, едва заметив ее, остолбенел. Теперь он уже не рвался в бой, а во все глаза смотрел на нее.

– Миледи Анна?

Теперь и она от изумления была не в силах вымолвить ни слова.

Рядом с Анной появилась принцесса Кэтрин.

– Нол! – закричала она. – Мой славный Нол!

И, сбежав по лестнице, расталкивая солдат, повисла на шее молодого рыцаря.

Он растерянно взглянул на девочку, попытался улыбнуться.

– Кэт? Что, спрашивается, делаете вы и леди Анна при дворе Ричарда Глостера?

Теперь опомнилась и Анна.

– Кэтрин, немедленно оставьте в покое Оливера Симмела. А вам, сэр, я искренне рада и готова принять вас тотчас же.

Девочка выглядела растерянной, но подчинилась и отошла в сторону. Анна велела стражникам отпустить его и, взяв его под руку, провела через малый зал в небольшой покой с окнами, выходящими в сад. И здесь, воспользовавшись тем, что их никто не видит, она едва не бросилась ему на грудь.

– Оливер! Мой милый Оливер!

Ее глаза сияли. Но рыцарь, неожиданно отступив от нее, окинул недоуменным взглядом эту нарядную величественную даму, столь властно распоряжающуюся в замке Ричарда Глостера.

– Ради всего святого, леди Анна, объясните, что все это значит? Мы в Нейуорте получили известие, что вы с Кэтрин живете в монастыре и словно бы даже собираетесь принять постриг.

– Так и было, Оливер. Мы долгое время провели в обители Сент-Мартин ле Гран, и я в самом деле подумывала о том, чтобы стать монахиней. Но с того времени многое переменилось. Я… Я стала женой Ричарда Глостера.

Воцарилось тягостное молчание. Анна смотрела на своего давнего друга, и ей казалось, что Оливер все дальше и дальше отдаляется от нее. Лицо его на глазах окаменело.

– Что ты молчишь, Оливер? – почему-то шепотом спросила Анна, стараясь унять нервную дрожь.

Молодой человек отвел глаза, а затем выдохнул:

– А что здесь делает Джон Дайтон?

– Дайтон? – не сразу поняла Анна. – Герцог Ричард назначил его комендантом Миддлхема. Мой супруг решил, что мне будет приятно, чтобы в моем окружении оставался хоть один человек из Нейуорта. Нол, почему ты так смотришь на меня? Что все это значит? Неужели в Нейуорте ничего не знают о переменах в моей судьбе? Разве не ко мне ты ехал из Ридсдейла?

– Нет, – спокойно отвечал Оливер. – Я прибыл к герцогу Ричарду, чтобы сообщить о положении на границе.

В этот момент в дверь постучали. Анна была в таком смятении, что не сразу откликнулась. Оливер шагнул к двери и распахнул ее.

Джон Кэнделл, в своей обычной темной одежде и облегающей седые волосы шапочке, низко поклонился герцогине.

– Прошу простить меня, миледи, но его светлость немедленно требует к себе этого молодого рыцаря.

Оливер тут же, не оглядываясь, вышел.

– Нол! Я буду ждать тебя в большом зале. Мы еще поговорим. Я все объясню.

Дверь захлопнулась.

Анна была обескуражена поведением молодого Симмела. Он был другом из числа самых близких, и мало кому она была бы рада, как ему. Его холодность задела ее. Разумеется, он растерян и удивлен, встретив ее в качестве супруги Ричарда, однако это вовсе не означает, что он имеет право в чем-то ее винить. Ко всему еще и это странное известие, что в Нейуорте до сих пор считают, что она по-прежнему живет с Кэтрин в монастыре. Пограничье – отдаленный край, слухи туда доходят крайне медленно, однако должен же был Ричард сообщить обитателям крепости, что их бывшая хозяйка вновь вышла замуж?

Обо всем этом Анна размышляла, сидя в нише окна, машинально вертя в руках клубок шерсти. Клубок несколько раз падал, откатываясь в сторону. Крохотный карлик бегал за ним с кошачьим мяуканьем, приносил, забавно подпрыгивая и заглядывая госпоже в глаза, но та глядела словно сквозь него. Когда кто-либо спускался по лестнице, она замирала, потом вновь принималась возиться с клубком.

Очнувшись на мгновение, она поинтересовалась у придворной дамы, где находится дочь герцога. Та отвечала, что ее и принца Джона Уильям Херберт взял с собой на рыбную ловлю. Анна кивнула. Когда ее дочь с Уильямом, она всегда спокойна. К тому же импульсивная Кэтрин в присутствии Оливера может позабыть о своей роли и сболтнет что-нибудь лишнее. Анна вовсе не хотела, чтобы девочка навлекла на себя недовольство герцога. Ричард обычно бывал с Кэтрин приветлив, но в последнее время все чаще сухо обрывал ее болтовню и ставил на место, приводя в пример более уравновешенного Джона. В результате девочка невольно начала побаиваться Ричарда и уже не испытывала к нему былой привязанности.

Со двора долетал стук молотков и визг пилы – по приказу герцога ремонтировали и расширяли замковую часовню. Потом донесся неистовый лай Пендрагона, и Анна увидела, как в дверях появилась маленькая фигурка Джона Глостера. Мальчик бесцеремонно тащил дога за ошейник. Он крепко привязался к добродушному гиганту, и стоило только Кэтрин оставить пса, как он тут же принимался с ним играть. Увидев мачеху, Джон, улыбаясь, направился к ней. Пендрагон вырвался и, подбежав к хозяйке, уткнулся огромной мордой ей в колени.

– Джонни, разве ты не с Кэт?

Мальчик, сияя, приблизился и подставил лоб для поцелуя.

– Нет, матушка. Она осталась с сэром Уильямом на лугу, чтобы попрощаться с тем одноруким рыцарем, что был сегодня у отца.

– Что?!

Анна вскочила, выронив клубок. Карлик, звеня бубенцами, метнулся в сторону.

– Что ты сказал? Однорукий рыцарь уезжает?

– Да, матушка. Кендэлл вывел его через боковую калитку, и он уже сидел на лошади, когда его окликнула Кэтрин. Она разговаривает с ним, а мы с Уильямом… Матушка!..

Он не успел окончить, так как герцогиня, подхватив шлейф, уже бежала прочь.

Анна стремительно миновала дворы.

«Он не может уехать, не простившись! Это происки Ричарда. Он не терпит ни малейшего напоминания о моей прежней жизни в Пограничье».

В арке сторожевой башни она едва не столкнулась с дочерью.

– Что он сказал тебе, Кэтрин?

– Оливер говорил, что ему не стоит видеться с тобой. Он благословил и перекрестил меня. И еще сказал, что станет молиться за нас. Когда же я сообщила, что мы вскоре приедем в Нейуорт, сказал, что не стоит этого делать. Матушка, куда же вы?

Сама не ведая зачем, Анна заспешила вслед за Оливером. Ей необходимо видеть его, необходимо поговорить! Не стоит ехать в Нейуорт – да понимает ли он, что говорит?

Запыхавшись, она взбежала на холм.

– Оливер! Оливер! Немедленно остановись!

Он оглянулся, натянул поводья. Анна, тяжело дыша, стала спускаться по склону. Рыцарь отвернулся и остался сидеть в седле, не оборачиваясь, пока она не приблизилась.

– Что это значит, Нол? Его светлость велел тебе уехать, не простившись со мной?

Он покачал головой.

– Нет. Я сам не захотел вас видеть.

– Оливер!..

Анна не находила слов. В безмолвии она стояла перед всадником на дороге, держась за повод его коня.

– Как ты мог, Оливер! Я была так рада, мне так необходимо поговорить хоть с кем-то из Гнезда Орла.

– Зачем, миледи Анна? Вы забыли Нейуорт. Вы забыли прошлое. Теперь вы вторая дама Англии после ее величества. Что вам до этого захолустного Гнезда Орла, когда в вашем распоряжении лучшие замки Йоркшира? Что вам до Филипа Майсгрейва, когда даже ваша дочь обрела другое имя?

– Не говори так, Оливер. Если я и жива до сих пор, то лишь потому, что мою душу питают воспоминания о жизни в Нейуорте, в дочери же я вижу только частицу живой плоти и крови Филипа.

Оливер не глядел на нее.

– Лучше бы вам вернуться, ваша светлость. Ваши придворные не поймут, что вам понадобилось от незнакомого рыцаря. Это слишком похоже на ту Анну Невиль, какой я знал раньше, и несовместимо с вашим нынешним положением супруги наместника Севера.

– Оливер, Анна Невиль жива – она перед тобой. И ты не можешь уехать, не поговорив со мной.

Какое-то мгновение он глядел на нее. Потом неторопливо сошел с седла.

– Хорошо, воля ваша. О чем вы хотите поговорить со мной, миледи?

Он говорил это холодно, но Анна была рада уже и тому, что он спешился, ибо все время боялась, что он хлестнет коня и ускачет прочь. Улыбаясь, она глядела на него, но губы Оливера сложились в жесткую складку, глаза сузились.

– Что вас интересует, леди Анна?

– Все. Как живет Нейуорт и его люди. Молли, Патриция, кузнец Торкиль? Агнес? Как ее сын? Господи, да ты-то, Оливер? Ты выглядишь, как сэр Персиваль из баллады. Не обзавелся ли ты наконец женой? Ведь теперь ты носишь рыцарский пояс и можешь свататься к любой леди из знатного рода.

Он глядел мимо нее.

– Нет, я все еще не женат. В Нейуорте порядок. Бреши залатаны, стену построили заново, хозяйские дворы восстановлены. Отстроили в долине новую церковь, а возле нее кладбище с поминальной часовней над могилами хозяев Нейуорта. В замке под моим командованием располагается гарнизон наместника. А нейуортцы… Все тоже, с Божьей помощью, живы, Агнес снова вышла замуж. За Робина Рикетса – помните такого веснушчатого малого, что может залпом хватить галлон доброго пива, а потом сплясать моррис? Он сейчас в Нейуорте командиром лучников, а ее иначе, как миссис Рикетс, никто и не называет, не то что раньше. Молли сейчас в положении…

– Неужто? – оживилась Анна.

– Да. Хоть она и не замужем, и многие поговаривают, что ребеночек-то у нее от нашего священника отца Мартина.

– Добилась-таки своего, – улыбнулась Анна, но тут же испугалась. – Ох, Оливер, а как же теперь быть?

– Да никак, – пожал плечами воин. – Она, как и прежде, экономкой в замке, а это должность почетная. К тому же ее жалеют и многие закрывают на это глаза после того, как Патриция ушла жить на болота к ведьме Риган.

– Я не понимаю…

Оливер вздохнул и похлопал коня по крутой шее.

– Чего уж тут непонятного? Патриция всегда была странной. А уж после гибели язычника Гарольда совсем помешалась. Она ведь красоткой стала, эта Пат, и, хоть парни по ней вздыхали, ни один не решился посвататься. Она же все на могилу к своему Гарольду бегала, а потом, когда ведьма Риган явилась с болот в замок продавать свои лекарственные снадобья, они с нею о чем-то поговорили, а потом Пат вдруг собралась и ушла совсем. Уж как Молли плакала и молила вернуться, но она ни в какую.

Анна вдруг почувствовала себя пристыженной. Тоска этой полудевочки по погибшему Гарольду была словно жгучий укор. Она опустила глаза под взглядом молодого рыцаря.

– Пойми меня, Оливер… Я была не одна, у меня была Кэтрин… И я боялась, что, если она вернется в Нортумберлендское пограничье, ее рано или поздно постигнет та же участь, что и меня.

– Но у Кэтрин остался бы дом и преданные люди, из поколения в поколение служившие Майсгрейвам. Вы ведь знаете, леди Анна, что нигде верность так не крепка, как у нас на Севере.

Анна внезапно почувствовала, что Оливер прав. Недаром, видно, она так тосковала по Нейуорту, только Гнездо Орла она считала настоящим домом, а нейуортцев – своей семьей. Однако она поспешила изгнать эту мысль. Согласиться с этим означало признать, что она совершила страшную, непоправимую ошибку.

– Моя дочь теперь окружена богатством и роскошью. Она стала принцессой, и, даст Бог, ей уже никогда не придется столкнуться с ужасами войны, со всем тем, что пережила.

Недовольный остановкой, жеребец Оливера потянул повод, пятясь к обочине. Воин рванул узду и сумрачно поглядел на Анну из-под поднятого налобника шлема.

– Вы ведь знаете, я родился простолюдином и мой отец был простым наемником в Гнезде Орла. Может, я чего-то и не понимаю, но я помню принцессу Уэльскую, которая оставила все это, чтобы соединиться с тем, кого избрало ее сердце. Кэтрин ныне зовут принцессой из рода Плантагенетов, и герцог Ричард наверняка добьется для нее по меньшей мере графской короны. Но он же и пожертвует ею ради своих честолюбивых планов…

– Нет-нет, Оливер! – перебила Анна. – Мы заключили соглашение с супругом о том, что судьбой моей девочки я распоряжусь сама. В противном случае я разрушу его планы и открою, кто такая Кэтрин, а герцог превыше всего на свете ценит свою репутацию.

– И вы этому верите? – усмехнулся Оливер.

Анна ощутила холод в груди. Она нерешительно проговорила:

– Верю. Он не так уж плох, как иной раз кажется. Он тиран и властолюбец, он бывает жесток, но слово свое держит. Ты и сам служишь ему. Когда-то он дал мне слово, что станет присматривать за Гнездом Орла, – и разве он не справляется с этим?

Оливер вновь отвел взгляд, и вновь она увидела, как он со злостью прищурился.

– Да, Нейуорт он оберегает. Сейчас это снова одна из лучших пограничных крепостей. Да и за границей Дик Глостер присматривает так, как никогда не удавалось даже Перси. Тут ничего не попишешь. Поэтому я и служу ему.

– Вот видишь, – негромко сказала Анна. На душе у нее немного полегчало.

Оливер резко повернулся к ней.

– Герцог Глостер сказал, что вы вышли за него не по принуждению. Дьявол и преисподняя! Неужто вы способны полюбить такого человека?

Несколько мгновений Анна лишь смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Потом нахмурилась.

– Вредно носить шлем, Оливер, в такой жаркий день, как сегодня. Как тебе могла прийти в голову мысль, что после такого человека, как Филип Майсгрейв, я могла отдать свое сердце Ричарду Глостеру?

Она попыталась уйти, но теперь Оливер сам ее удержал.

– Почему же вы стали его женой?

Его голое звучал уже мягче. Анна заглянула в его глаза и увидела там такую боль, что у нее сжалось сердце. Плечи ее поникли.

– Сейчас я, пожалуй, и не смогла бы объяснить. Это было как наваждение… Мне казалось, что без этого не обойтись. Ричард дал ясно понять: для нас с Кэтрин это будет наилучшим выходом. Я хотела сделать Кэт богатой и независимой, я хотела отомстить Кларенсу за отца, отняв у него свои земли. За отца, которого он предал, понимаешь? А снова став Анной Невиль, я уже не могла распоряжаться своей судьбой. Я стала графиней и вассалом короны…

– Ну и что? Вы стали бы только могущественнее, но были бы к тому же свободны. Что для вас вассальная присяга? Вы всегда были такой сильной, Анна! Вы были самой храброй женщиной, какую я знал. Еще с тех пор как разъезжали с арбалетом у седла…

Анна улыбнулась, но в улыбке ее была горечь.

– Моя храбрость объясняется безрассудством юности. Это были крылья, которые сама жизнь мне и подрезала. И я уже не та, мой добрый Оливер. И уже ничего не изменить. Теперь я легендарная дочь Уорвика и супруга брата короля. И я жду от него ребенка.

Оливер охнул и отступил от нее. Анна прочла в его взгляде невыносимую жалость, и это разозлило ее.

– Что с вами, Оливер? Или вы забыли, что в браке время от времени рождаются дети? Да, я ношу дитя Ричарда Глостера. И хотя супруг не занимает места в моем сердце, но я даже испытываю к нему некоторую благодарность. По крайней мере, в отличие от вас, я не забыла, что именно он прискакал в ту страшную ночь в Нейуортскую долину, разбил шотландцев и отстоял Гнездо Орла!

– Вы в этом уверены? – со странным безразличием спросил Оливер.

– Да. Я видела это своими глазами. Отец Мартин рассказал мне, как Глостер едва не сломал себе шею на скалистых тропах, когда несся на выручку Нейуорту.

– Вы, видимо, плохо выслушали священника, миледи.

Опять этот мертвенный голос! Анна вдруг так вспылила, что пришлось дважды беззвучно набрать воздуху, прежде чем она смогла вымолвить:

– Что это означает, Нол?

И снова его глаза наполнились жалостью. И еще – нежностью, такой нежностью, какой Анна никогда не замечала на замкнутом лице этого воина, которого помнила еще совсем мальчишкой.

– Ничего, миледи, – сказал он и натянуто улыбнулся. – Видимо, несмотря на очевидные достоинства вашего супруга и то, что я служу ему, я не питаю к нему теплых чувств.

Он подтянул подпругу, вставил ногу в стремя и как-то тяжело, по-стариковски взобрался в седло.

Анна сказала:

– И все-таки я приеду в Нейуорт.

Оливер взял поводья в уцелевшую руку.

– Зачем? Не стоит вам туда возвращаться. В Нейуорте до сих пор вспоминают и любят вас как супругу Бурого Орла. Вы были одной из Майсгрейвов, то есть своей, о вас и о сэре Филипе по-прежнему говорят, что не было воина в Пограничье, равного ему, и не было госпожи лучше, чем его прекрасная жена. Оставайтесь же легендой. Люди думают, что вы все еще верны памяти мужа, и молятся о вас. Возможно, со временем они все узнают, но не я принесу им эту весть. Оставайтесь же для них прекрасной феей Ридсдейла, а не женой Горбуна, и оставьте в покое Нейуорт.

Наверное, никогда в жизни Оливер так много не говорил. Анна смотрела на него, чувствуя, как в ее душе поднимается волна безысходной печали. В лице этого друга и верного спутника прошлых лет, рыцаря с гербом Бурого Орла на груди, Нейуорт отказывался от нее навсегда. У нее были Миддлхем, Шериф-Хаттон, Хэлмси, другие имения и замки, разбросанные по всему Северу Англии, но дома, надежного пристанища, у нее больше не было. Она никогда не осмелится явиться в Гнездо Орла, не сможет опуститься на колени над прахом мужа и своего мальчика…

Усилием воли она сдержала слезы. Попыталась было что-то сказать, но слов не было.

Оливер указал ей крюком в сторону.

– Возвращайтесь, леди Анна. Ваши люди давно ждут вас и наверняка недоумевают, о чем герцогиня может так долго беседовать на дороге с каким-то воином.

Анна оглянулась. На склоне холма она увидела леди Харрингтон, Эмлин Грэйсток, Уильяма Херберта, нескольких стражников в ливреях дома Глостера и даже карлика-шута, собирающего цветы. Ее настоящее… Пора было возвращаться в реальный мир.

Она взглянула на сидевшего верхом Оливера. Ее прошлое… Анна ощутила резкую боль в сердце. К горлу подступил ком.

– Прощай, Оливер. Да хранит тебя Господь.

Она закусила губу и смахнула пальцем скатившуюся по щеке слезу.

Оливер окинул ее внимательным взглядом.

– Прощайте, моя леди. И знайте: если придет беда, если вам понадобится помощь, вам стоит только позвать.

Анна улыбнулась, но улыбка вышла жалкой.

– С чего ты взял, что со мною может случиться беда?

Не отвечая, Оливер пришпорил коня и умчался.

6

В начале октября, почти за два месяца до положенного срока, у Анны начались предродовые схватки. Ричарда в Миддлхеме не было, и, когда Анна испуганно сообщила фрейлинам, что, кажется, ее время пришло, в замке поднялась адская суматоха.

Слишком неожиданно, слишком рано, хотя, что и говорить, вся вторая половина беременности у герцогини протекала крайне тяжело.

Все единодушно решили, что у нездоровой, с трудом носившей плод супруги герцога будут тяжелые роды, однако уже через пару часов Анна произвела на свет крошечного семимесячного младенца.

Она была так ошеломлена тем, что все так быстро завершилось, что даже не спросила о ребенке.

– Мальчик! – радостно возвестила повитуха, показывая ей издающий слабые квакающие звуки иссиня-багровый комочек плоти.

Так вышло, что своих новорожденных детей от Филипа Анне доводилось видеть лишь некоторое время спустя, уже обмытых, спеленутых, с крошечными носиками и пухлыми щечками. Она влюблялась в них тотчас, они казались ей крохотными ангелами, ниспосланными ей небом. Сейчас же, когда она глядела на этого жалкого заморыша с костлявыми, похожими на паучьи лапки, конечностями и страдальчески сморщенным личиком, она не испытывала ничего, кроме брезгливого любопытства.

– Какой он безобразный! – только и сказала она.

– Погодите, ваше сиятельство, скоро он станет для вас самым красивым мальчонкой в мире, – с сознанием дела заметила повитуха.

– Если, конечно, выживет, – добавила статс-дама Матильда Харрингтон. – Младенец весьма слаб.

Поскольку дитя явилось на свет раньше срока, загодя предназначенная ему в кормилицы знатная дама еще не разрешилась от бремени, и поэтому пришлось подыскать первую же здоровую крестьянку из ближнего селения. У нее уже было пятеро детей, и она с готовностью взялась выхаживать хилого отпрыска герцогини.

– Ничего, мой первенец тоже явился на свет прежде положенного, а теперь, глядишь, уже отцу на пашне помогает. Малыш справится, в нем течет кровь королей!

Она сказала это с такой неожиданной силой и нежностью, что Анна взглянула на женщину с недоумением, ощутив что-то похожее на ревность. Впрочем, сама она никаких глубоких чувств к младенцу не испытывала. Если не считать удовлетворения от того, что именно такая полная жизни и уверенная в себе женщина станет ухаживать за ее сыном.

Об этом же она сказала и Ричарду, когда спустя три дня после рождения младенца он прибыл в Миддлхем. Герцог долго просидел над колыбелью наследника, разглядывая его с любопытством и странным растроганным выражением на обычно непроницаемом лице. Однако, когда пришло время кормления и румяная Фиби Бойд (таково было имя кормилицы), войдя, решительно взяла ребенка на руки, герцог неожиданно пришел в ярость.

– У вас нет ни малейшего представления о чести! – вскричал он, обращаясь к прибежавшей на шум Анне. – Вам безразлично, кому вручить дитя, продолжающее род первых королей Англии, – поварихе, кухарке или нищенке из монастырского приюта. Ничего иного и не приходится ждать от женщины, которая променяла роскошь дворцов на…

Он умолк, опасаясь, что их услышат. Анна давно знала ахиллесову пяту герцога – никаких слухов о его семье, никаких пятен на репутации самого Ричарда.

– Милорд, супруг мой, – склонившись в реверансе, невозмутимо проговорила она. – Вы мудрый властитель и искусный воин, но есть вещи, которых вам не дано понять. Нашему сыну, милорд, необходимо материнское молоко, и не время было думать о чести, когда речь шла о жизни.

Но Ричард продолжал неистовствовать. Он без устали твердил, что следовало послать гонцов во все близлежащие замки, даже в Йорк или Дурхем. Любая знатная леди сочла бы за величайшую честь питать отпрыска наместника Севера и брата короля, когда же Анна заявила, что дороги из-за осенней распутицы стали непроходимы, герцог обвинил жену в непредусмотрительности и нерасторопности, забыв о том, что после родов даме невозможно заниматься поисками кормилицы и было бы легче самой начать кормить сына, о чем, разумеется, нельзя было и помыслить, если речь шла о такой высокородной даме, как герцогиня Глостер.

Завершилось все тем, что Ричард обнаружил поблизости невозмутимо кормящую его сына Фиби, и при виде обнаженной груди женщины внезапно побагровел и стремительно покинул покой.

– Ваше сиятельство, – обратилась кормилица к Анне, – вы уж уговорите супруга не прогонять меня обратно в деревню. Не то чтобы я боялась вернуться к своим коровам после жизни в замке, но я-то уже полюбила малыша и сделаю все, что понадобится. Пусть он некрепок, но с Божьей помощью все обойдется.

Она говорила это с простодушной уверенностью. И тем не менее жизнь ребенка свыше двух месяцев оставалась под угрозой. Он то отказывался есть, то его ножки сводили судороги, так что доставленные в Миддлхем ученые лекари приходили в отчаяние, не зная, что и подумать. Иной раз сердце его едва билось, и все начинали молиться, полагая, что пришел его последний час. Могла ли Анна по-прежнему оставаться равнодушной к этой крохотной жизни? Ночи напролет она проводила в часовне рядом с Ричардом Глостером, и впервые Анна видела герцога в таком отчаянии, немом и страшном. Она пыталась утешить его, но лицо герцога только искажалось гримасой темной, звериной злобы.

– Что вам за дело до моего сына? – скрежетал он. – Вас заботит лишь Кэтрин, и вы с легкостью отказываетесь от Эдуарда. (Ребенка окрестили в первые же дни жизни, опасаясь, что он некрещеным предстанет пред Спасителем.)

Анна не могла оправдываться. Ей оставалось лишь шептать слова молитв, прося милосердную Деву заступиться перед Всевышним за ее сына и не забирать жизнь у едва появившегося на свет существа.

За сына наместника молился весь Север Англии, все монастыри и аббатства. Сам герцог не поднимался с колен, не желая слышать ни о каких делах.

Когда выпал первый снег, маленькому Эдуарду стало лучше, а в канун Рождества Миддлхем уже сиял огнями, и Ричард впервые за все это время занялся накопившимися делами. Эдуард Плантагенет окреп, стал охотно есть и поправляться, и, хотя он заметно отставал в росте от своей молочной сестры, его жизни как будто ничего не угрожало.

После праздника Богоявления Ричард отправился в Лондон, где гостила в ту пору его сестра Маргарита Бургундская. Герцогу предстояло также обсудить с королем отношения с Шотландией, война с которой, как уже всем было ясно, становилась неизбежной.

Анна проводила его до Понтефракта, но ехать в Лондон не пожелала. Она взяла с собой Кэтрин и Джона, маленького Эдуарда оставили в Миддлхеме, ибо переезд мог повредить слабому ребенку. Он был с Фиби, и Анна была за него спокойна. И хотя Ричард считал, что Эдуарду помогли мощи святых, присланные его августейшим братом с Юга, Анна не могла не признать, что только неустанная забота и опыт кормилицы помогли ребенку выжить.

Теперь Анна поселилась в главной резиденции Ричарда Глостера. Старинный замок, где некогда первый король из Ланкастеров умертвил последнего короля Плантагенета, не произвел на нее должного впечатления. Возможно, виной тому была сырая, промозглая пора, которой она прибыла в Понтефракт. Ветры вгоняли обратно в каминные трубы клубы дыма, а сквозняки гасили факелы и развеивали пепел из жаровен. Огромный замок, несмотря на великолепие его внутреннего убранства, показался ей мрачным и неуютным. Этого впечатления не изменили ни богатая библиотека, ни зверинец с редкостными животными, ни огромный парк, содержавшийся в образцовом порядке, несмотря на непогоду.

Здесь были старинные извилистые переходы, где трепетали от движений стоялого воздуха настенные факелы да немо стояли в карауле закованные в броню стражники, лестницы, словно сложенные гигантами, подковообразные двери, расписанные и позолоченные, но окованные железом. Этому замку недоставало изящества и легкости, повсюду ощущалось суровое присутствие воина, и даже резная мебель и прекрасные кедровые потолки с инкрустацией не могли затмить холодного блеска дорогого оружия и доспехов, заполонивших большинство покоев. Тени былых трагедий, казалось, витают здесь. Грохот кованых башмаков стражи здесь можно было услышать чаще, чем смех или музыку. В восточном дворе замка стояла одинокая башня, куда от основных строений вел крытый переход, всегда перегороженный железной решеткой. Вскоре Анна узнала, что там располагается древнее Понтефрактское узилище, где менее столетия назад морили голодом Ричарда II. Под этой башней находились древние подземелья, откуда однажды, когда Анна поднялась подышать воздухом в романскую лоджию, долетел отдаленный нечеловеческий вой.

– Там находится тюрьма герцога, – пояснил Анне Уильям. – Я бы не советовал вам гулять в этой части замка. Здесь только казармы, тюрьма и хозяйственные дворы. Герцог иной раз принимает здесь своих шпионов. Поговаривают, что под башней последнего короля Плантагенета есть такие каменные ямы, где людей хоронят заживо. Они влачат там жалкое существование среди крыс и мокриц, а свет видят, лишь когда стражник оставляет свой факел у решетки, закрывающей сверху отверстие колодца, чтобы на веревке спустить им еду. Говорят, узники там часто заболевают проказой. Я прожил в Понтефракте почти десять лет и не раз видел, как приезжали монахи из лепрозория и уводили с собой закутанных в балахоны людей с колотушками в руках. Словом, следует отдать предпочтение западным дворам, где и вид с высоких галерей хорош, и лестницы ведут в парки с фонтанами и статуями. Там есть даже лабиринт из подстриженных кустов буксуса. У милорда Глостера великолепные садовники… и палачи, – добавил он спустя минуту, когда ветер донес очередной вопль, полный неизъяснимой муки.

«Я уеду из Понтефракта, едва лишь дороги подсохнут», – решила Анна. И хотя при дворе было много молодежи, прославленных рыцарей, прелестных дам и юных пажей – отпрысков древних родов, их смех и оживление не могли развеять мрачную атмосферу герцогской резиденции. Анне все время казалось, что сквозь звуки флейты и виолы, сквозь гудение огня в каминах и мелодичное позвякивание серебряных колокольчиков, которыми придворные модники украшали на итальянский манер свою одежду, беспрерывно слышится жуткий вопль из Ричардовой башни.

– Вас не должно это тревожить, миледи, – заявил комендант замка Роберт Брэкенбери, длиннолицый, желтый и долговязый, когда Анна ответила на его вопрос о причине ее скверного расположения духа. – Отнюдь не должно. Герцог Глостер – мудрый правитель, и если он возвеличивает тех, кто верно служит ему, то к тем, кто непокорен его воле, у него нет ни капли жалости. Не далее как вчера в подземелье пытали некоего господина, который оказался шпионом Генри Тюдора. Как же еще прикажете поступить с ним, если этот негодяй разъезжал по замкам былых приверженцев Алой Розы, уговаривая их поднять мятеж, когда Генри якобы высадится с французской армией на побережье королевства.

Анна куталась в меховую накидку и пожимала плечами.

– Не думаю, что этот шпион многого сумел добиться. Англичане не слишком охотно берутся за мечи, когда дело идет об этих любителях лягушачьих окорочков.

Брэкенбери, сидя на низком табурете, неловко заскреб по плитам пола длинными ногами.

– Не стоит выказывать беспечность. Те, кто служил Ланкастерам, не многого добились при Йорках. И хотя, женившись на бывшей невестке Генриха IV, мой господин Ричард расположил к себе многих старых приверженцев Алой Розы, он ни за что не позволит сеять смуту кому бы то ни было. Особенно суров герцог во всем, что касается этого ничтожного Тюдора, объявившего себя на континенте последним потомком Ланкастеров.

Позади, охнув, осела в грациозном обмороке на руки Джона де Ла Поля одна из присутствовавших дам.

Анна резко обернулась.

– Мисс Херберт, немедленно прекратите! Генрих Тюдор слишком мало значит для вас, чтобы вы всякий раз падали без чувств при одном упоминании его имени.

Девушка смущенно выпрямилась, поправляя сбившийся эннан, и, воспользовавшись случаем, улыбнулась красавцу де Ла Полю и поблагодарила его за любезную помощь.

Анна сердито отвернулась к окну, в которое без устали стучал дождь вперемежку со снегом. Она не хотела замечать укоризненный взгляд Уильяма, но ничего не могла с собой поделать. Насколько ей пришелся по душе юноша, настолько же раздражала его старшая сестра. Маделин Херберт двенадцать лет назад была помолвлена с проживавшим в замке ее отца графа Пемброка Генрихом Тюдором. И хотя они не виделись с женихом уже несколько лет, с тех самых пор, как его мать Маргарита Бофор увезла сына в Лондон ко двору Уорвика, Маделин без устали твердила о своей вечной любви к Тюдору. Все это были жалкие потуги не выданной замуж засидевшейся девицы. Уильям как-то сказал Анне, что Ричард держит его сестру в Понтефракте, чтобы все помнили о брачном договоре меж нею и Генри Тюдором, графом Ричмондом, тем самым мешая Франциску Бретонскому, при дворе которого проживает беглый граф Ричмонд, выдать за этого так называемого потомка Ланкастеров свою единственную дочь Анну Бретонскую. Сей изгнанник открыто носил на груди Алую Розу и уверял всех, что имеет больше прав на трон Плантагенетов, чем гнусные узурпаторы Йорки. Существование Маделин Херберт и то положение, какое она занимала при дворе Ричарда Глостера, связывало Тюдора, и он не мог получить руку Анны Бретонской, а вместе с нею и войска ее отца для возвращения трона Ланкастеров. Однако положение вечной невесты давным-давно истомило Маделин, она постоянно искала мужского общества и зачастую делала это столь вульгарно и неуклюже, что если до сих пор никто не задрал ей подол где– нибудь под лестницей, то лишь из страха перед герцогом.

Уильям стыдился сестры, которая в отсутствие Глостера становилась просто-таки несносной. Иной раз он пытался оправдать ее тем, что Маделин, постоянно слыша об изменах Тюдора, пытается ему отомстить.

Помимо Маделин Херберт, при дворе Ричарда находились и его племянники де Ла Поли – Джон, Эдмунд и хорошенькая Анна, такая миниатюрная и хрупкая, что за глаза ее иначе, чем Крошка Энн, никто не называл. Были здесь также и юный сын лорда Ховарда Томас, превосходно воспитанный молодой рыцарь, и Уильям Беркли, несколько мрачноватый молодой человек, любящий потолковать о родословной своей семьи. Как заметила Анна, Ричард любил, чтобы его окружали молодые отпрыски знатных родов, которые души не чаяли в герцоге. Юный Херберт сторонился их общества, считая, что Ричард своевольно распоряжается его и Маделин судьбами, но в Понтефракте он слыл белой вороной.

Двор Ричарда Глостера в Понтефракте был столь же влиятелен на Севере, как и Вестминстер на Юге страны. Сюда съезжались посланцы городов, иноземные послы, купцы. Анне нередко приходилось принимать посольства и устраивать пышные приемы. Она находила в этом своеобразное удовольствие и могла хоть ненадолго забыться среди гнетущей атмосферы Понтефракта, где все носило отпечаток странной души ее супруга, – мрачность и блеск, простонародная грубость и изысканная роскошь, таинственность и значимость.

Она постепенно свыклась с ролью герцогини Глостер. Деятельная по натуре, она добилась того, чего, возможно, хотел и Ричард, придав его двору блеск и оживление, которых здесь так недоставало. Она покупала дорогую и изящную утварь, нанимала актеров, разъезжала по манорам. Со стороны могло показаться, что Анна и Ричард весьма счастливая супружеская чета, и лишь те, кто был близок к ним, знали, что между этими образцовыми супругами нет любви, которую заменяют этикет и взаимная вежливость.

Анна давно научилась улыбаться Ричарду губами, но не глазами. При встречах Ричард дарил ей богатые подарки, и никто не мог вспомнить, чтобы он оказывал знаки внимания другим дамам. Герцог любил подчеркнуть, что величайшими из добродетелей считает целомудрие вкупе с супружеской верностью. И если бывало, что в своих разъездах он удовлетворял желание с иными дамами, то обычно это были особы низкого звания и встречался с ними Ричард в глубокой тайне.

Всем было известно, что Ричард Глостер доверяет жене, но одна Анна ведала причину этого. Герцог знал, что в сердце Анны живет тоска по минувшему, и не мешал ей возводить храмы в память погибших мужа и сына, однако ни разу не выказал ревности к покойному. И хотя Анна была супругой второго человека в королевстве, а вокруг нее всегда вращались блестящие молодые аристократы, в ее сердце неизменно пребывал лишь Филип.

При дворе вскоре заметили, что порой герцогиня любит оставаться в одиночестве где-нибудь в дальнем углу сада, в башенке или глубокой оконной нише и бывает недовольна, если ее тревожат в эти часы. Она словно грезила тогда, и лицо ее озарялось счастливым внутренним светом, а порой выражало безысходную печаль.

Для Анны не составляло труда понять, что весь тот пыл, с которым Ричард добивался ее взаимности, был игрой. Этот брак был выгоден ему, и он ее получил. Они никогда не говорили об этом, но Анну порой охватывало бешенство, когда она замечала слежку за собой, когда убеждалась, что Ричарду известен каждый ее шаг. Он не ревновал, но она была его пленницей. Джон Дайтон, приставленный к ней супругом, надзирал за ней, а не за ее безопасностью, ее статс-дама Матильда Харрингтон доносила на нее, и даже сэр Фрэнсис Ловелл контролировал ее действия. Анна была неутомима в подготовке празднеств, переустройстве поместий, покровительствовала искусствам, и все это делало двор Ричарда блистательным и известным далеко за пределами королевства. Однако порой, просыпаясь одна или с Ричардом, она спрашивала себя: имеет ли какое-то значение то, что она делает? Велика ли разница, какое платье она наденет, какие драгоценности, кого станет пленять? Порой ей казалось странным, что она все еще живет. Несмотря на то, что Ричард при каждой их встрече вынуждал ее исполнять супружеские обязанности, она часто испытывала странное томление, необъяснимую тоску. И вместе с тем всегда оставалась холодной. Ее мучили сны, но стоило ей провести ночь с Ричардом, как ее кожа словно теряла чувствительность, что-то живое и теплое, что трепетало в ней, замирало и уходило вглубь.

Она любила проводить время с детьми. Кэтрин по-прежнему оставалась ее любимицей, но маленький Эдуард вызывал не меньшую нежность, и она чувствовала себя счастливой, лишь когда постоянно находившиеся при мальчике медики уверяли ее, что с ним все обстоит благополучно. Родившийся недоношенным, ее сын к году ничем не отличался от других детей этого возраста, но был капризен, бледен и слаб грудью. Ричард любил этого мальчика так сильно, что даже перестал уделять внимание Джону Глостеру, не говоря уже о Кэтрин. Маленького Эдуарда нельзя было назвать красивым – узколицый, с растущими лучами волосами, темными, как у самого Глостера, с мутноватыми глазами. Хорош был только рот – яркий, как спелая ягода.

Порой Анна не могла сдержать слез, глядя на сына. Ребенок был так слаб, что не имел сил громко кричать.

– Выправится, – успокаивала герцогиню кормилица, беря маленького принца на руки. Эдуард тотчас переставал хныкать, клал ей на плечо головку, и Анна чувствовала укол ревности, когда видела, что ребенок куда больше любви испытывает к кормилице, чем к ней. Даже отцу куда чаще удавалось добиться от него улыбки. Может, и в самом деле она недостаточно любила Эдуарда, и погибший сын Дэвид занимал его место в ее сердце. Ибо, хотя время и шло, Анну все еще продолжали мучить кошмары, и она все искала в кровавом прошлом тельце погибшего сына.

Вместе с Ричардом они посетили Йорк. Как члены гильдии Тела Христова они приняли участие в процессии, которая с факелами, крестами и святыми мощами проследовала от аббатства Святой Троицы до Минстера, а затем в городе были устроены в их честь торжественные мистерии, в которых участвовало до полутысячи актеров. Порой Анне не верилось, что именно она окружена всеобщим почитанием. Она была здесь любима, Ричард же приручил Йорк, как это делают талантливые правители, влюбленные во власть как таковую.

Он был наделен могучей интуицией, умел подбирать людей, готовых отдать жизнь за него, но чем ближе становилась Анна к его делам, тем чаще видела оборотную сторону власти герцога. Мрачное чудовище, что жило в нем, не брезговало ничем. Темницы в Понтефракте и других замках редко пустовали, казни стали обязательной частью празднеств в Йорке, и Ричард никогда их не пропускал.

– Это политика, – нередко говорил он Анне. – А политика – это кровь, грязь и смрад. Вам, дочери такого человека, каким был Уорвик, никогда не следует этого забывать. Вот уж кто не брезговал ради своих целей никакими средствами, вплоть до того, что готов был пойти на поклон к своему заклятому врагу, убийце его отца Маргарите Анжуйской.

Анна сидела в кровати с распущенными по плечам волосами, а Ричард, прихрамывая, кружил по роскошной опочивальне их йоркского особняка.

– Это не совсем так, Ричард Глостер, – негромко произнесла Анна. Она старалась не перечить Ричарду и научилась говорить, избегая глядеть ему в глаза. – Тогда было другое время, и менять цвета Роз было почти модным. К тому же отец был смертельно оскорблен Эдуардом Йорком. Что же касается того, что он не брезговал никакими средствами, – это ложь, и вы сами знаете это. Уорвик мог быть жесток, но бывал и великодушным. Однако всегда оставался благородным рыцарем. Поэтому, несмотря на то, что он был побежден, его помнит вся Англия и слава его бросает свой отблеск и на вас, ибо вы женаты на его дочери.

Она давно знала, что герцог люто завидует популярности поверженного врага. Порой Ричард даже пытался подражать Уорвику – становился доступен, выказывал отеческую заботу о простых латниках. Но сейчас, слыша вызов в голосе жены, он лишь хищно оскалился.

– Чушь! Он был просто-напросто чертовски обаятелен. Я же – горбат. Горбат, однако, клянусь Белым вепрем, все еще могу положиться на твердость своей руки!

Последние слова он произносил, глядя в темную пустоту опочивальни, словно бросая вызов кому-то невидимому. Затем внезапно поворачивался к Анне и принимался твердить, что у них должен быть еще ребенок. Слова его были холодны, словно он говорил в парламенте, без малейшего намека на страсть или нежность.

– На все Божья воля, – отвечала Анна и, видя, как Ричард гасит ночник, покорно прикрывала глаза.

Ричарду на этот счет не в чем было упрекнуть супругу. Она никогда не сказывалась усталой или нездоровой. Ему нравились ее блестящие длинные волосы, атласная кожа, хрупкое, нежное тело, которое, как казалось, он может смять и переломить, сожми чуть покрепче. Его возбуждало это ощущение, и порой он не отказывал себе в удовольствии причинить ей боль. Но никогда больше она не выходила за пределы супружеской благопристойности, не проявляла той страсти, того бесстыдства, как в их первую брачную ночь.

Порой, когда Анна засыпала и он слышал ее ровное дыхание, он зажигал свечу и смотрел на нее. Эта женщина была одной из его многочисленных побед. А побеждать было его главной целью. Побеждать любой ценой. Прирученная, выдрессированная дикая кошка, которая так и не догадалась, как попала в расставленные силки. Об этом знал только он сам и еще трое – Дайтон, Тирелл и Майлс Форест. И, кажется, догадывался Перси. Но Перси будет молчать. Зачем ему портить отношения с герцогом Глостером, да он и не уверен вполне. Правда, Дайтон как-то говорил о неприятной встрече с Оливером Симмелом, когда тот повел себя весьма странно. Этот парень, комендант Нейуорта, весьма умен. Возможно, что-то он и пронюхал, но тоже молчит. Кроме того, он слишком хороший воин, чтобы избавиться от него сейчас, когда на границе вот-вот рухнет шаткое равновесие. Главное, что Анна больше не рвется в Нейуорт, причем потому, что тот же Симмел отговорил ее от этого.

Ричарда никогда не терзали ни угрызения совести, ни страхи. Его душа оставалась спокойной, если преступления совершались ради намеченной цели. Их было слишком много, они слипались в гигантский ком греха, который – Ричард верил в это – он сумеет искупить постом, воздержанием и дарами церкви. Когда-нибудь… Но пока у него иные задачи. А то, что он женат на женщине, мужа которой погубил… Ричард отворачивался и поправлял подушку. Что ж, он уже давно считал убийство надежным выходом из многих ситуаций. Более того, он понял, что тайное убийство окружает того, кто за ним стоит, ореолом мистической силы. Противники Ричарда стали бояться его не тогда, когда он вершил казни (многочисленность казней изобличает в правителе тирана, и народ не любит его), а когда он стал кумиром толпы, и лишь какие-то неподтвержденные кровавые слухи заставляли сжиматься сердца.

Когда же ко двору Ричарда прибыл граф Ховард, то Ричард не мешал старому пирату пожирать глазами супругу. Он нередко использовал в своих целях обаяние Анны, ее дар располагать к себе людей. Его давний соперник граф Нортумберленд и несговорчивый, подозрительный епископ Ротерхэм теперь были частыми гостями четы Глостер. А сегодня ему был нужен знаменитый Джон Ховард.

На Анну же этот титулованный воин произвел двоякое впечатление. Ховард имел благородный облик, но в глазах не было доброты, и она так и не осмелилась поинтересоваться у него судьбой его младшей сестры Джудит Ховард, которая некогда оставила семью ради брака с неким Саймоном Селденом.

«В этом человеке, несмотря на его достоинство, есть нечто жесткое, как и в Ричарде. Не нужно долго гадать, чтобы понять, что они придутся по вкусу один другому».

И в самом деле, Ховард стал все чаще наезжать в маноры Глостера и даже подолгу гостить у него. Оба вельможи обменивались подарками, устраивали охоты, а в разговорах о политике высказывали сходные мнения.

Анна старалась теперь как можно реже видеться со старым графом, чьи откровенно алчные взгляды выводили ее из равновесия. Его сын, воспитывавшийся при дворе герцога Глостера, казался ей куда приятнее отца, но, как она заметила, юный Томас Ховард не обладал и сотой долей его решительности.

Дабы избежать встреч с графом Суррей, Анна отправилась в Шериф-Хаттон, близ которого шли воинские учения и куда стекались новобранцы. Почти каждое утро ее видели наблюдающей с седла, как солдаты с разбегу вскакивают на деревянного коня, сражаются с вращающимся чучелом или часами упражняются во владении мечом или стрельбой из лука и арбалета. Ратники недоумевали, а их командиры поглядывали на нее растерянно, когда эта затянутая в шелка герцогиня вдруг давала новобранцам дельные советы. Однако постепенно к ее присутствию привыкли, и солдаты даже начали с улыбками окликать ее, когда из утреннего тумана появлялась всадница на белом легконогом коне. В конце концов, она была дочерью знаменитого воина, да и ее бывшая свекровь полжизни провела в походах. Когда она наблюдала за лучниками, ей было особенно трудно сдержаться.

– Силы небесные! Да кто же так дергает тетиву! Да и ветер, ветер надо учитывать. Неужто не осталось под небом старой Англии тех прославленных метателей стрел, что решили исход битв под Креси и Пуатье? Клянусь святым Георгием, шотландские горцы засмеют вас, когда вы явите перед ними свое мастерство!

Кто-то из лучников задорно крикнул, что вольно ей советовать, мол, кто не умеет плавать, тот учит других. На шутника прикрикнули, но Анна уже соскочила с коня и, отбросив за плечи подбитые мехом рукава, взяла у первого же воина его тяжелый лук.

Вокруг вмиг собралась толпа. Однако дочь Уорвика не ударила в грязь лицом. Она стремительно выпустила одну за другой дюжину стрел так, что они, дрожа оперением, выстроились в прямую линию на мишени. В те дни, несмотря на то, что большинство солдат пользовались арбалетами, в войсках уже появлялись ручные кулеврины и аркебузы – последнее слово военной техники, немало новобранцев просили вооружить их добрым шестифутовым луком.

Ричарду доложили, что Анна ищет популярности среди ратников, и он остался недоволен этим. При встрече он обошелся с ней крайне сухо и категорически запретил посещать учения войск, аргументировав это свое решение тем, что недоволен ее поведением.

– Вы, Анна, должны поступать как женщина своего круга. Я хочу, чтобы герцогиня Глостер была достойна своего высокого сана, а не добивалась дешевой славы. Держитесь с простолюдинами благожелательно, если вам угодно, но они должны чувствовать, что вы неизмеримо выше их. Довольно и того, что ради вашей прихоти я терплю эту толстую дуреху-кормилицу.

Между тем столкновения на шотландской границе стали перерастать в открытую войну. Летом 1481 года шотландский граф Ангус вторгся в Нортумберленд и сжег крепость Бамборо. Осенью того же года Ричард и Перси совершили ответный рейд, однако несколько побед, что одержали англичане на границе, не разрядили обстановки. Теперь только и было разговоров, что о войне; англичане рвались в бой, а Ричард воодушевлял их своими полными яда речами, обращенными против шотландцев. У него поистине был дар внушать своим подданным едва ли не сверхчеловеческую отвагу. Когда Анна наблюдала за супругом в такие минуты, она испытывала чувство странной гадливости. Ей ли было не знать, как циничен на самом деле этот человек. Его способность перевоплощаться казалась ей почти демонической. Но разве сама она не ощутила на себе действие его магического обаяния?

Почти всю эту зиму Анна провела в Йорке. Ричард разъезжал по манорам, наблюдая за ремонтом пограничной крепости Карлейль, укрепляя гарнизоны пограничных крепостей. А когда началась дождливая, словно поздняя осень, весна, отбыл в Лондон. Вернулся он лишь в начале лета, утомленный и желчный.

– Лучше бы я не ездил туда, – говорил он Анне, грея у огня озябшие руки. – Этот одышливый боров, мой венценосный братец, позволил вспомнить свои былые военные свершения и решил сам повести войска на шотландцев. Гром и молния! У него едва хватает сил, чтобы передвигаться, и паж постоянно таскает за ним скамеечку, так как Эдуард не в состоянии и десяти минут провести на ногах. К тому же он и на Юге Англии не может удовлетворительно справиться с делами. Подданные ропщут, он требует все новых и новых доброхотных подаяний, якобы на нужды войны с Шотландией, а сам тратит золото на утехи двора. Нэд всегда не мог обойтись без того, чтобы не пускать пыль в глаза. Однако теперь наш красавчик стал столь безобразен, что придворные воротят нос и смеются у него за спиной, когда он по старой привычке начинает отпускать любезности молоденьким леди. Его фаворитка Джейн Шор (Бог весть, чем они теперь занимаются, когда вдвоем запираются в спальне) без конца требует все новых украшений и нарядов. Поистине, она дура, ибо другая уже сколотила бы себе изрядное состояние, а эта живет одним днем, как мотылек. Элизабет, та гораздо умнее. Она добилась невероятных привилегий для себя и своей родни – граф Риверс, только потому, что занят воспитанием наследника, получил титул правителя Уэльса, старший сын Элизабет, Дорсет, стал комендантом Тауэра; Эдуард Вудвиль теперь командует английским флотом. Даже Лайонел Вудвиль, не так давно ставший епископом Солсбери, ведет себя с главою английской церкви Томасом Буршье, словно тот у него на сворке – и старик безропотно выполняет любые его фантазии. Бог мой! А сам Эдуард тянет руки к моему Северу, и это в то время, когда в его доме правят бабы да выскочки. Полоумный сластолюбец, трухлявый пень, возомнивший себя Карлом Великим!

Анна отложила в сторону вышивание.

– Ответьте мне на один вопрос, Ричард. Отчего вы так ненавидите брата?

Ричард слегка повернул голову. Пламя камина слепило его, и он не сразу заметил, что Анна поднялась с кресла и теперь стоит по другую сторону от него. Какое-то мгновение она словно созерцала герцога без маски, видела того, кто обитал в глубине его души. Никакого намека на человечность. Изувеченное яростью чудовище, зверь во всей его сущности. Она догадывалась о его существовании, но мучительно стремилась убедить себя в обратном. Как жить, зная, что и она, и ее дети в полной власти у этого дракона. И она отшатнулась, торопливо схватившись за наперсный крест.

В тот же миг Глостер это заметил и сейчас же укрылся в себе. Он белозубо улыбнулся и манерно застонал.

– Господи, твоя воля, какой упрек! Осмелюсь, однако, напомнить, что между сестрами Невиль также не водилось особой любви.

Анна все еще дрожала, поэтому ответ ее прозвучал неубедительно.

– Мне трудно судить о чувствах Изабель. Я же никогда не испытывала вражды к сестре.

– Я тоже не ненавижу брата, – спокойно вымолвил герцог, переворачивая каминными щипцами прогоревшее полено. – Просто я перестал уважать его.

Молчание Анны было полно недоверия. Ричард стремительно обернулся.

– Когда-то вы обвинили меня в недостаточной скорби после смерти человека, предавшего вашего отца, – Джорджа Кларенса. Теперь ставите мне в вину, что я недостаточно люблю своего венценосного братца. Меня тошнит от этого лицемерия, Анна. Вам-то уж по крайней мере доподлинно известно, как намеревался поступить с вами Нэд, когда вы были его заложницей. Или вы запамятовали, какое послание вез от Эдуарда во Францию Филип Майсгрейв?

Анна вздрогнула, услышав имя, которое герцог никогда при ней не произносил. И вдруг стала совершенно спокойна, словно одно это имя могло послужить ей защитой против сатанинской силы, которой был наделен Ричард Глостер.

Она неспешно опустилась в кресло, утвердив ноги в узких башмачках на резной скамеечке.

– Я прекрасно помню содержание этого письма, а равно и подпись под ним. Но мой отец глубоко сомневался, что Эдуард Йорк, которого он хорошо знал, мог написать это письмо без чьей-либо подсказки. Мой покойный супруг Филип Майсгрейв сообщил мне однажды, что король Англии, который нередко бывал откровенен с «разбойником из Пограничья», как вы иной раз его называете, – написал это письмо под диктовку.

Больше она не произнесла ни слова. Теперь она наблюдала за Ричардом из-под опущенных ресниц. Давнишнее подозрение, почти забытое. Во время бегства во Францию за ними охотились люди Глостера. Стражники с Белым вепрем на табарах гнались за ними до самого Грэйс-Таррока, где они с Филипом в последний миг успели взойти на борт «Летучего». И среди их гонителей был загадочный рыцарь с закрытым лицом, который преследовал их от самого Йорка. Это было очень давно, но порой Анна в деталях вспоминала те события.

Она смотрела на Ричарда, и ей казалось, что даже в полумраке покоя она различает, как тот напрягся. Но и она тоже замерла, так что, когда в камине с треском обрушились прогоревшие поленья, взметнув столп искр, оба невольно вздрогнули.

Ричард, прихрамывая, приблизился к ней.

– Вы, Анна, говорите это так, словно уверены, что именно я пытался шантажировать Уорвика, угрожая вашей жизни.

Анна растерянно молчала. Ей всегда было трудно предугадать, что предпримет супруг в следующую минуту. Так и теперь, вместо того чтобы уличить его и пролить свет на давнишнюю тайну, она внезапно оказалась в роли обвиняемой. Она не могла опираться только на смутное подозрение.

Ричард молча удалился. Выглядел он так, словно ему нанесено смертельное оскорбление. Прежде Анна, пожалуй, испытала бы даже чувство вины, но сейчас она слишком хорошо знала, что Ричард невероятно толстокож и слишком многого добился в жизни, чтобы беспокоиться по пустяками. Анна принялась вспоминать его брата. Она с трудом могла представить Эдуарда таким, каким описывал его Ричард. Последний раз она видела его в ту роковую весну, когда решался исход войны Роз. Счастливый Эдуард и Эдуард, выражающий ей соболезнования над телом ее отца. Оказалось, что она помнит его весьма смутно. Куда отчетливее были детские воспоминания, когда она считалась невестой молодого короля. Тогда он казался ей прекрасным, как сам Роланд или все рыцари Круглого Стола вместе взятые. Но ее он уже тогда не воспринимал всерьез, дразнил и подшучивал над ней, но в его шутках не было язвительности, скорее некое ленивое добродушие. Даже когда она бранилась во время торжественных церемоний, прятала под крышкой блюда в центре пиршественного стола дохлую кошку, а во время процессий прыгала и толкалась, он никогда не пенял ей, а просто делал вид, что ничего не замечает. Возможно, что она даже была по-детски влюблена в него, но вскоре забыла об этом, когда в ее сердце поселилась обида против него. Он начисто забыл о ней, едва за нею захлопнулись двери аббатства. По крайней мере, когда она узнала, что он женился на другой, она не слишком страдала, лишь вздохнула при мысли, что так и не бывать ей королевой. А затем – это письмо, и образ красавца жениха превратился для нее в олицетворение всего подлого и бесчестного. И она долго не понимала, на что опирается преданность Филипа Майсгрейва своему королю, пока тот однажды не рассказал ей, какой разговор был у него с Эдуардом, когда их вместе содержали в узилище по приказу ее отца, графа Уорвика. Наверное, Филип передал ей это чувство, и поэтому она не доверяла словам герцога Глостера о брате.

Правда, ее уверенность несколько поколебалась, когда, как и предвидел Ричард, Эдуард погубил кампанию против шотландцев. Это было особенно прискорбно, если учесть, что летом Джон Ховард разбил на море шотландский флот и сжег прекрасно укрепленную крепость Блэкнес. Теперь вся Англия ждала победы на суше, но по вине короля, пожелавшего быть главнокомандующим, наступления не последовало. Король остался на Юге, сославшись на дурное самочувствие и очередную ссору меж Вудвилями и Гастингсом. Поэтому, когда он наконец прибыл в Ноттингем, чтобы встретиться с Ричардом, толпы народа довольно вяло приветствовали короля, но срывали шапки и неистово вопили, когда появлялся герцог Глостер, дававший всем понять, что вскоре он заставит шотландцев сыграть на их волынках коронах[34].

Король Эдуард IV прибыл с многочисленной свитой, кортеж его растянулся едва не на милю, и все же английский монарх представлял собой прискорбное зрелище. Его внесли в зал Ноттингемского замка в паланкине, ибо он так ожирел, что передвигаться самому ему было тяжело. Лицо его расплылось, прямой некогда нос казался крошечным на широком желтом лице, лучистые глаза спрятались среди складок жира. Одетый в златотканый долгополый камзол-пелерину, он напоминал какого-то языческого идола, а сквозь облако ароматов духов и притираний явственно пробивался кислый душок пота, свойственный всем чрезмерно полным людям.

И все же, когда Эдуард улыбнулся, обнажив превосходно сохранившиеся ровные зубы, словно на миг промелькнуло в нем что-то от былой красоты. Анна наблюдала встречу братьев, и ее поразило, что улыбка Эдуарда была светлой и открытой, Ричард же, изящно опирающийся на трость, элегантный, несмотря на увечья, улыбался скупо и желчно. Он вполне мог позволить себе так держаться с братом, так как тот сорвал планы кампании, однако Анна видела в этом иное. Эдуард, привыкший к везению и власти, и помыслить не мог, что им кто-то недоволен, он искренне радовался встрече. Глостер же за ухмылкой скрывал жгучую ненависть, вековечную зависть к брату, обошедшему его во всем.

В тот вечер Ричард представил королю свою супругу. Старый ловелас, Эдуард ощупывал ее блестящими от восхищения глазами.

– У нас в Лондоне говорят, что герцогиня Глостер прекрасна, как царица цветов Титания. Я верил в это, ибо однажды видел вас уже взрослой, но все же для меня вы оставались лягушонком Уорвиков. Воистину месть принадлежит Господу. Когда-то я отказался от вас – и поглядите же теперь на меня. Могу поклясться, что еще не одну ночь ваш колдовской образ будет тревожить мои сны.

Речь Эдуарда могла показаться двусмысленной, но Анна неожиданно для себя улыбнулась монарху. Удивительно, но его обаяние все еще оставалось с ним. И Анна провела с королем почти весь вечер, вспоминая прошлое и порой весело смеясь над его остроумными шутками, воспоминаниями о ее проделках, когда она была его невестой. Эдуард тоже смеялся вместе с нею, его огромное тело колыхалось, а на глазах выступали слезы. Анна нередко слышала от Ричарда о плохом самочувствии короля, но в этот вечер он показался ей вполне здоровым. Тем более она была озадачена, когда на другой день застала Ричарда беседующим с личным врачом Эдуарда Уильямом Хобсом. Разговор происходил в апартаментах герцога Глостера, и оба собеседника умолкли, как только вошла герцогиня.

– О чем вы говорили с лекарем короля? – спросила у мужа Анна, когда часом позже они завтракали у открытого окна. Завтрак состоял из простых блюд, которым Ричард отдавал предпочтение перед замысловатыми яствами, какие подавали к столу Эдуарда: рубленая телятина, оливки, крутые яйца, огурцы, залитые сметаной. И только вина были самых тонких сортов. Смакуя легкое белое Шатонеф и полуприкрыв глаза, герцог отвечал, что справлялся о самочувствии брата, когда же Анна спросила, почему Хобсон покинул покои Ричарда через черный ход, герцог, проигнорировав ее вопрос, начал распространяться о ходе болезни брата, обрушив на нее такой поток медицинской латыни, что Анна почувствовала себя круглой дурой и поспешила поскорее уйти.

Король Эдуард, несмотря на излишний вес и малую подвижность, умел оставаться жизнерадостным и зажигать всех вокруг своим ярким темпераментом. Он, как никто, умел создавать легкую и непринужденную атмосферу праздника. Поэтому, несмотря на то, что в замке шли переговоры о предстоящей войне и ежедневно собирался королевский совет, все ощущали, что старый Ноттингем-Холл превратился на время в маленький королевский двор с его блеском, интригами, весельем. Кроме знатных господ, съехавшихся сюда, здесь были их слуги, повара, актеры для забав, в том числе карлики, акробаты и фокусники. Знать по утрам отправлялась охотиться в древние леса и парки, благо октябрь в этом году выдался солнечный. Кроме охоты, пользовалась успехом и рыбная ловля, которую избрал для себя король после того, как верховая езда стала ему трудна. К тому же и охотники, и рыболовы доставляли провизию к пиршественному столу, а это было немаловажно, так как после многомесячных беспрерывных дождей дороговизна была необычайной.

Анна испытывала удовольствие от царившего вокруг веселья. Даже строгие придворные герцога Глостера с головой окунулись в праздник. Среди грохота фейерверков и звуков фанфар отступила старая вражда аристократов, южные лорды влюблялись в северянок, а строгие дамы северного двора с замиранием сердца слушали, как придворные Эдуарда напевают под их окнами серенады на итальянский манер.

Ей давно уже не приходилось так много танцевать. Павана, романеска, пива, калата, моррис… Дам на этом военном совете, превратившемся в празднество, было мало, так что недостатка в кавалерах она не ощущала, как и недостатка в куртуазных любезностях. За танцами она познакомилась с Вудвилями, графом Дорсетом, долго беседовала с графом Риверсом, поразившим ее ученостью. С главой оппозиции аристократов лордом Гастингсом, мужем ее тетушки Кэтрин, Анна провела не менее получаса, заметив при этом, что ее супруг, едва обменявшийся двумя-тремя вежливыми словами с родственниками королевы Элизабет, едва ли не заискивает перед лордом Гастингсом, а равно перед Томасом Стенли. Анна была рада новой встрече с сэром Томасом. Он оглядел ее, улыбаясь, и тихонько присвистнул.

– Крест честной! Я видел вас три года назад, и тогда вы походили на фею теней. Теперь вы и в самом деле словно Титания – Ричард Глостер и здесь способен творить чудеса. Признаюсь, я был поражен, когда до меня дошел слух, что вы все же согласились на этот брак. Что же, возможно, это и к лучшему. Вы вновь стали той Анной Невиль, полной жизнелюбия, какой я вас всегда помнил и любил. Пусть смилуется Господь над моим бедным сердцем, а не то я и в самом деле влюблюсь в вас, милая племянница, и примусь совершать ради вас бесчисленные подвиги, как несчастный Ланселот ради прекрасной Джиневры.

Анна смеялась счастливым смехом очаровательной женщины, которая знает, что ее красота позволяет ей чувствовать себя непринужденно.

– О, сэр Томас, вам еще представится такая возможность. Ибо, насколько я знаю, теперь вы намерены служить под знаменами моего супруга. Ему, если не ошибаюсь, все же удалось уговорить короля доверить ему командование английской армией.

Стенли старался держаться бодро, но все же Анна отметила, что на душе у него еще пасмурнее, чем тогда, когда он приезжал в Сент-Мартин в качестве посланца парламента. Она сказала ему об этом напрямик, когда вечером они, покинув дымный зал, прогуливались над Трентом. И, как раньше, в Литтондейле, Стенли неожиданно открыл ей душу: его брак приносит ему все больше и больше огорчений, и он старается как можно реже встречаться с некогда столь боготворимой женой; утомляет его и бесконечная распря при дворе между старыми и новыми аристократами, в которой ему поневоле приходится принимать участие, несмотря на то, что его сын помолвлен с сестрой королевы леди Дженет. Анна вздохнула – все лучшее теперь принадлежит Вудвилям. Она даже не упомянула о том, что подумывала о помолвке маленького сына Стенли, лорда Стрендера, с ее Кэтрин, хотя девочка все еще грезила Тристаном в обличье Уильяма Херберта.

Они шли по влажной тропке у реки. Порой в воду с шипением падали догоревшие ракеты фейерверка. Стенли сказал, что и в этой войне он хочет принять участие лишь для того, чтобы оказаться подальше от двора и благочестивой супруги. Неожиданно он резко остановился, вглядываясь в сумрак. Анна последовала его примеру. При вспышке пороховых огней они увидели на соседней аллее силуэт рослого человека.

– Это Джон Дайтон, – спокойно сказала Анна, снова беря Стенли под руку. – Он начальник моей охраны, ну а сейчас, видимо, занят тем, что следит, чтобы мы с вами, сэр Томас, не наделали каких-либо глупостей.

В ее последних словах прозвучала усмешка, но Стенли, казалось, этого не заметил.

– Дайтон? – переспросил он. – Сэр Джон Дайтон? Странно, что именно его Глостер выбрал охранять вас.

– Как вас понимать? Да, он не слишком любезен, как и большинство тех, кто окружает моего супруга. Однако следует отметить, что именно Дайтон охранял меня еще в Литтондейле, когда меня повсюду разыскивали люди Кларенса. Но что вам до этого воина?

В темном небе с треском лопнула шутиха, осветив на какое-то мгновение лицо Стенли. Анне показалось, что она видит в лице старого друга то же выражение сочувствия, что и в лица графа Нортумберленда, и в полных печали глазах Оливера.

Все это длилось едва ли секунду. Стенли продолжил их путь вдоль реки.

– Ровным счетом ничего. Но вы, Анна, как бы ни повернулась судьба, помните о старом Стенли. Я был и остаюсь вашим другом.

Анне стало тепло от этих слов, но в то же время она ощутила беспокойство. Стенли был ее другом еще со времен ее паломничества с безумным королем Генрихом в Кентербери, однако уже во второй раз близкий ей человек предрекал несчастье. Она хотела расспросить его, но не успела. Они уже приблизились к толпе гостей, послышалась музыка, и вскоре оба оказались в окружении бегущих цепочкой под музыку молодых людей. Среди них Анна заметила невероятно возбужденную Маделин Герберт. От этой особы можно было ожидать чего угодно, и если при дворе Глостера ее оберегал запрет герцога, то молодые люди двора Эдуарда считали себя совершенно независимыми от воли горбатого брата короля, да и нравы там были куда свободнее. К тому же Маделин цеплялась за руку самого Дорсета, известного ловеласа, и Анна, решив, что пасынок короля не будет особенно церемониться с млеющей пышнотелой красавицей, оставила Стенли, чтобы позаботиться о сестре Уильяма. Когда же на другой день она попыталась возобновить прерванный разговор, Стенли уже пребывал в благодушном настроении, шутил и отмахивался. В конце концов он заявил, что просто поддался минутному разочарованию.

Казалось, в эти дни Ричард позабыл об Анне. Его вовсе не волновало, что его прекрасная жена окружена толпой поклонников и воздыхателей. Он проводил время то с королем, то с Джеймсом Тиреллом, то уезжал куда-то с Робертом Рэтклифом. И снова Анна мельком видела Ричарда с лекарем короля Хобсом.

– Если начнется военная кампания, я хочу, чтобы в моем войске были лучшие медики. Эдуард любезно предоставил мне на это время Уильяма Хобса.

Анна пожала плечами. Она не спрашивала, о чем Ричард совещается с лекарем, и его торопливое объяснение выглядело несколько странным.

Столь же странно повел себя Ричард и тогда, когда в Ноттингем из замка Ладлоу прибыл повидаться с отцом наследный принц Эдуард. Ричард осыпал его щедрыми подарками, был с ним весел и уделял ему столько внимания, что Анне это напомнило свидания Ричарда с Кэтрин в Сент-Мартин ле Гран. Теперь ее муж почти не уделял девочке внимания. Заметив это, она с удивлением подумала, почему не замечала этого раньше, почему не замечают этого другие. Говорят, дети чувствуют сердцем. Кэтрин теперь уже не любила Ричарда, хотя прежде приходила в восторг, едва заслышав его неровные шаги. Принц Уэльский попался в тот же силок, что и Кэтрин. Увы, в этом не было ничего удивительного. Все шаги герцога просчитаны далеко вперед. Король Эдуард, несмотря на то, что ему нет еще и сорока, не производит впечатления человека, которому суждена долгая жизнь. Впереди у него от силы десятилетие, не более. А увечный герцог Глостер крепок телом, как истинный воин, которому придется немало послужить и при царственном племяннике. И, разумеется, дальновидный дядюшка стремится загодя заручиться его благосклонностью.

Неожиданно Анна забыла и о принце, и о Глостере. В зал вошел юноша лет семнадцати, высокий, длинноногий, с пепельно-русыми, рассыпающимися каскадом волосами. У Анны забилось сердце. Он стоял в проеме двери, залитый струящимся солнечным светом, и Анна почувствовала всем своим естеством, что наваждение грозовой ночи в Сент-Мартине вот-вот может повториться. Только в этот раз сходство было поразительным.

– Кто это? – едва слышно выдохнула она.

Находившийся рядом Уильям Херберт услышал вопрос и проследил за ее взглядом.

– Это пасынок короля Ричард Грэй. Заносчив и спесив, как и все остальные родичи королевы. Клянусь мессой, я полностью согласен с вашим супругом, леди Анна. Вся эта клика Вудвилей просто несносна. А этот малый – любимчик Элизабет, хоть и живет с принцем Уэльским в Ладлоу. Его, как и наследника, воспитывает ученый граф Риверс, но все напрасно – в нем нет и не будет блеска истинного аристократа.

Анна почти не слушала Херберта. Странная догадка вдруг пронеслась в ее душе. Элизабет Вудвиль, в замужестве леди Грэй, некогда была возлюбленной Филипа Майсгрейва. С тех пор много воды утекло, и мало кто помнил о давнем романе королевы. Однако младший Грэй неотличимо похож на возлюбленного Элизабет, а значит, их связь не прошла бесследно.

Когда юного Грэя представили Анне, она едва смогла вымолвить в ответ несколько слов. Однако позже сама нашла его и заговорила на ничего не значащую тему, стараясь скрыть дрожь в голосе. Грэй отвечал ей с недоумением, а затем и дерзко. Как ни была поражена своим открытием Анна, она все же не могла не заметить, что юноша действительно и заносчив, и груб, но он был хорош собой, как его отец и мать. Впрочем, благородной сдержанности Филипа Майсгрейва в нем не было ни йоты.

В ту ночь Анна долго не могла уснуть. То, что в семье короля живет сын Филипа Майсгрейва, оказалось для нее потрясением. Дитя той, к которой она всегда тайно ревновала его. Ей вдруг стало и легко, и больно в одно время. Сын Филипа… Его кровь и плоть.

Когда поздно ночью вернулся Ричард и властно привлек ее к себе, Анна впервые заупрямилась.

– Я устала, милорд. Оставьте меня! Оставьте меня в покое, или клянусь, что я, подобно супруге лорда Стенли, дам обет целомудрия до конца своих дней!

Ричард издал невнятный звук.

– Маргарита Бофор вольна делать, что ей вздумается, если ее муж – тряпка. Я же не намерен быть всеобщим посмешищем. К тому же у Стенли есть здоровый и крепкий наследник. Да и его пасынку Тюдору – да поглотит его преисподняя – здоровья не занимать. Вы обязаны принимать меня, пока не подарите еще с полдюжины наследников.

Ей пришлось подчиниться, но никогда еще она не испытывала такого мучительного отвращения от его прикосновений…

Когда супруги вернулись в Йорк, их отношения были натянутыми до предела. Даже радость от того, что маленький Эдуард здоров и весел как никогда, не растопила льда их взаимной неприязни. Однако внешне это никак не проявлялось. Наезжая в Миддлхем, Ричард регулярно наведывался в опочивальню супруги, и порой они мирно беседовали о предстоящей военной кампании. Однако вскоре вышел скандал с Маделин Херберт. Ноттингемские празднества не прошли даром для легкомысленной красавицы, она оказалась беременной и, как и подозревала Анна, от одного из Вудвилей. Когда она узнала об этом, то невольно пожалела Маделин, представив, какой гнев обрушит на нее Ричард. Однако первой жертвой ярости герцога стала она сама.

– Я изо дня в день твердил, чтобы вы следили с утра до ночи! Похоже на то, что слова Ричарда Глостера здесь не в цене!

Анна стояла, до боли сжимая руки, чтобы унять дрожь.

– Милорд, супруг мой! Во-первых, я не нянька вашей подопечной, а во-вторых – вы сами тому виной, столько лет продержав Маделин при дворе. Ей двадцать семь, и она, чувствуя свою никчемность, только и помышляла о том, с кем бы согрешить. У нее ни искры разума в голове, но в лоне – бесовский огонь, и слава Всевышнему, что она зачала от благородного лорда, а не от какого-нибудь пьяного конюха, ибо эта девица уже не ведает разницы между мужчинами. Я полагаю, что теперь ваш долг опекуна и благородного вельможи состоит в том, чтобы подыскать ей супруга, дабы скрыть падение этой знатной леди.

– Дьявол и преисподняя! Да ведь в таком случае у Генри Тюдора окажутся развязаны руки, и он немедленно получит в Европе то, чего добивается. Нет, уж лучше бы ей умереть, тогда Тюдор был бы вынужден в течение года носить траур по невесте…

Неожиданно Ричард умолк на полуслове. Взгляд его остановился, отражая пламя свечи. Анна, сама не зная почему, ощутила, как у нее по спине пробежала дрожь.

«Нет, это только слова. Ричард всегда считал Генри Тюдора ничтожеством, а значит, и Маделин Херберт не так уж и важна для него».

Но спустя две недели случилось несчастье. Когда Ричарда не было в Миддлхеме, злополучная Маделин сорвалась с лестницы и разбилась насмерть. Осматривавший место происшествия Джон Дайтон доложил Анне, что произошел несчастный случай. Из настенного светильника вытекло масло, скопившись на верхней площадке лестницы, и эта дама, видимо, поскользнулась и рухнула на каменные плиты пола, размозжив голову.

«Возможно, так оно и было», – пыталась успокоить себя Анна, однако из головы у нее не шли последние слова Ричарда: «Лучше бы ей умереть».

А затем к ней явился Уильям Херберт и снова обратился с просьбой, чтобы Анна ходатайствовала перед Ричардом о скорейшем заключении его брака с Мэри Вудвиль. Анна смотрела на его опечаленное лицо, и ей было страшно спросить – что ему известно о неожиданной гибели сестры.

– Вы ведь сейчас в трауре, Уил. К тому же вы принимаете участие в походе в Шотландию. Я поговорю с герцогом об этом, но лишь после вашего возвращения.

Когда перед началом кампании Анна прибыла в Йорк, она ни словом не обмолвилась о возникших у нее подозрениях. И когда они с Ричардом прощались на паперти Минстера при огромном стечении народа – она в мантии и герцогской короне, он в золоченых доспехах, – Анна улыбалась ему. Как привыкла – одними губами, не глядя в глаза.

Поход начался с пышностью феодальной эпохи. Гремели фанфары, развевались знамена и вымпелы, могучие першероны тащили пушки и бомбарды, повсюду блистали доспехи и кольчуги, слышался слитный топот копыт и лязг оружейной стали. Даже дождливая погода не могла помешать этому великолепному отъезду. А уже через неделю все только и говорили о том, что Ричард, Стенли и герцог Нортумберленд осадили знаменитую своей несокрушимостью крепость Бервик…

Спустя год победоносная война с Шотландией принесла герцогу неограниченную власть и сделала его самым популярным человеком в Англии. Он вернул англичанам ранее принадлежавшие им земли в Нортумберленде и великолепную твердыню Бервик, захватил столицу Шотландии, возобновил договор о браке между принцем Яковом и Сесилией Английской. Некоторое время он даже правил Шотландией при посредстве брата Якова III герцога Олбэни, которого вернул из изгнания и сделал при шотландском монархе чем-то вроде Уорвика при Генрихе IV. Впрочем, в Англии Олбэни чаще величали «Кларенсом в килте». Потом положение несколько ухудшилось: шотландцы не пожелали терпеть над собой столь явную власть англичан, не по душе им был и их ставленник Олбэни. Ричарду пришлось вернуться в Англию, но отвоеванные им территории, вплоть до Бервика, столь неразумно отданные в свое время Ланкастерами Шотландии, остались под властью английской короны.

Теперь Ричард купался в лучах славы. Эдуард устроил младшему брату в Лондоне грандиозный триумф, а затем, не колеблясь, фактически отдал ему полкоролевства, позволив взимать в свою пользу налоги со всех северных графств, вершить там суд по своему усмотрению, вводить свои законы независимо от воли старшего брата или парламента.

Когда после Рождества Ричард возвратился на Север, его встречали с неменьшей пышностью, чем короля. К тому времени за ним прочно закрепилась репутация полководца, который не проиграл ни одного сражения.

– Это звучит не многим хуже, чем «Делатель Королей», – сказал он Анне, когда они совершали конную прогулку в окрестностях Миддлхема, который теперь окончательно стал главной резиденцией герцога.

Анна молчала, слушая шум водопада, – они ехали вдоль берега реки Ур. Никогда еще Ричард не был так весел и всем доволен, как весной этого 1483 года, и, хотя военные действия в Шотландии еще не прекратились, всем было ясно, что Англия вновь оказалась на высоте только благодаря Ричарду.

– Почему король не вотировал вам новые суммы для ведения войны? – равнодушно спросила она, глядя вперед и слегка покачиваясь в седле в такт шагу коня.

– Потому что он глупец. Сейчас, когда в Шотландии столь глубок раскол между знатью и королем, мы могли бы одержать великолепную победу, вплоть до полного покорения соседнего королевства. Увы, моего августейшего брата сейчас куда более волнуют события на континенте. Теперь уже не о Шотландии он помышляет, а о том, чтобы достойно наказать старого лиса Валуа. Ох, и сыграл же шутку французский монарх с беднягой Эдуардом! Представьте, дорогая, Эдуарду и Элизабет уже виделась их дочь на троне Франции, все даже звали ее «мадам дофина». И вдруг становится известно, что Людовик самовольно разорвал эту помолвку и обвенчал своего сына Карла с дочерью Габсбурга и Марии Бургундской, принцессой фландрской Маргаритой. Людовика, разумеется, легко понять. Брак дофина с наследницей северобургундских владений ему выгоден, однако видели бы вы, что творилось с Эдуардом. Диво, как его удар не хватил. Его любимица, юная принцесса Элизабет, неожиданно оказалась опозоренной на всю Европу. Вот уж хохотали при иноземных дворах над могущественным английским монархом, чьей дочери дали столь неожиданный пинок под зад!

Он внезапно замолчал, заметив, что обращается к пустоте. Оглянулся и увидел, что его супруга, остановив коня, разглядывает его во все глаза. Ветер развевал белую гриву Миража, колыхал темную длинную вуаль на головном уборе, но сама Анна оставалась неподвижна.

– Что с вами, Анна?

Но она внезапно расхохоталась. Громко, откровенно, слегка откидываясь в седле.

Ричард застыл в недоумении. Его жена редко смеялась в его присутствии, хотя порой он слышал, как она хохочет, играя с детьми, или веселится, глядя на ужимки мимов. Тогда в ее смехе была легкость, мальчишеская хрипотца и звонкость одновременно. Сейчас же он слышал только злорадное торжество и вызов. Это был скверный смех.

– Какого дьявола, Анна!..

Анна мгновенно умолкла. Лицо ее стало суровым, жестким, в уголках губ появилось брезгливое выражение. Теперь она смотрела прямо в глаза мужа.

– Воистину, неисповедимы пути Господни. – В ее голосе не было мягкости. – Одно мне ясно – что бы ни стремились сделать люди, месть принадлежит только Господу.

Сам не зная почему, Ричард Глостер ощутил волнение. А Анна продолжила свою мысль с каким-то усталым спокойствием:

– Вспомни, Ричард, разве много лет назад твой брат Эдуард не опозорил на весь христианский мир своего благодетеля Уорвика и его дочь, отказавшись от союза с ними? Мой отец мстил ему, и эта месть разрешилась его гибелью. Но он погиб в честном бою, и только это оправдывало в моих глазах Эдуарда Йорка. Однако порой меня все же тяготила мысль, что королю слишком уж многое безнаказанно сходит с рук. Но это не так. Когда в Ноттингеме я увидела, во что превратился этот пожиратель сердец, у меня впервые мелькнула мысль о небесном возмездии. Ни один опозоренный муж, ни одна брошенная и оскорбленная женщина не сумели бы ему так отомстить! Мне даже стало жаль его. Божья кара… Какой жуткой смертью погиб предавший моего отца Кларенс! И разве не были разбиты шотландцы? А теперь – Эдуард. Разве судьба не поступила с ним так же, даже еще более жестоко, чем он поступил с моим отцом? Король Англии, но разве он не познал унижение более глубокое, чем Уорвик? Нет, не мы, смертные, а именно рука Всевышнего карает за прошлые грехи.

Ветер вдруг стих, и из-за холмов долетел неожиданно звучный одинокий удар колокола. В наступившей тишине он прозвучал торжественно и грозно.

Анна оглянулась.

– Это в Редлирской церкви.

Она хотела еще что-то добавить, но умолкла в растерянности.

– Что с вами, Ричард?

Его лицо исказилось и стало пепельно-серым, подбородок отвис и дрожал, обнажая оскаленные клыки. Герцогу как будто не хватало воздуха, и, лишь когда налетел новый порыв ветра, он глубоко и протяжно вдохнул его.

– Никогда больше не смей говорить этого! Слышишь – никогда!

Ричард резко пришпорил коня и унесся прочь.

7

Кэтрин рыдала за закрытой дверью. Анна уже больше часа умоляла ее выйти, но девочка все захлебывалась слезами и не желала никого видеть.

Уильям Херберт смущенно приблизился к Анне.

– Может быть, я с ней поговорю?

При звуках его голоса рыдания за дверью только усилились. Анна не знала, что и сказать. О том, как сильна привязанность ее двенадцатилетней дочери к Уильяму, она и не подозревала.

Сегодня она наконец-то заговорила с Ричардом о свадьбе юноши с Мэри Вудвиль, и герцог неожиданно не стал ей препятствовать, добавив, что в ближайшие дни пошлет гонца в Лондон. Однако при разговоре присутствовал маленький Эдуард, который тут же сполз со своего стула и убежал разыскивать старшую сестру.

Вскоре он явился к матери с вопросом:

– Кэтти плачет потому, что Уил женится на другой? Но разве может он взять в жены девочку, даже если она такая красивая, как Кэтти?

Анна, почувствовав неладное, кинулась к спальне дочери, но нашла ее дверь уже запертой. Под дверью топтался Уильям Херберт, уговаривая девочку отпереть.

Маленький вестовщик тоже был тут, но ему вскоре надоело слушать однообразное всхлипывание сестры, и он встал у открытого окна, выглядывая во двор.

– Матушка, чьи это цвета на всаднике?

Любимой игрой маленького принца было угадывать по цветам на ливрее, к какому дому принадлежат их обладатели.

– Эдуард, прошу тебя отойти от окна.

Увидев, что он не слушает ее, Анна взяла сына на руки. Малыш указывал куда-то вниз. Анна бросила беглый взгляд туда же.

– Это гонец к отцу. Ах, Боже мой, да не знаю я этих цветов, угомонись, Эд. Уильям, от вас сейчас здесь все равно никакого проку, уведите принца к Фиби.

Сейчас ее волновала лишь Кэтрин. Но когда через полчаса с миддлхемских башен тяжело слетел первый удар погребальных колоколов, она невольно вздрогнула.

Даже Кэтрин соизволила выйти из добровольного заточения.

– Кто это умер? – спросила она и, не дожидаясь ответа, стремглав, перепрыгивая через несколько ступеней, сбежала вниз по лестнице.

Она мечтала стать Изольдой для Уильяма Херберта и старалась вести себя, как и подобает даме, но порой ее живой темперамент брал верх.

Тем временем в замке поднялся переполох. Новость оказалась ошеломляющей. В мир иной отошел король Англии Эдуард IV.

Миддлхем облачился в траур. Торжественная заупокойная месса собрала в церкви замка знать со всей округи. Ричард Глостер, весь в черном, молча стоял перед алтарем, и Анна, поглядывая на него из-под черной вуали, видела, что лицо у него не столь печальное, сколь жесткое и решительное. Она знала, что Ричард не любил брата-короля, и тем не менее нечто в лице мужа ее пугало. Ричард не знал, что она наблюдает за ним, и, пока хор пел «Requiscat»[35] и молящиеся преклоняли колена, уголки его тонких губ поднимались во все более торжествующей улыбке.

В связи с печальным известием в замке все шло вопреки заведенному распорядку. Поминальный ужин был поздним и коротким, со двора постоянно доносился стук копыт лошадей отъезжающих всадников, которых Ричард отправлял в различные замки Севера с печальным известием.

Кэтрин больше не плакала. Из-за кончины государя двор будет долгое время пребывать в трауре и никто не станет спешить со свадьбой ее Уильяма. Анна упрекнула дочь в бессердечности, но та прервала ее неожиданным вопросом:

– Матушка, а кто такой епископ Стиллингтон?

– Впервые слышу это имя.

Девочка задумчиво посмотрела на мать.

– Наверное, он очень важен для герцога Ричарда. Когда я сегодня бегала, чтобы узнать, в чем дело, то видела, как герцог разговаривал с этим противным Рэтклифом у перехода, ведущего на конюшни. Они меня не заметили, и я слышала, что герцог сказал: «Скачите в Бат, загоняйте коней, но без секунды промедления доставьте мне епископа Стиллингтона. Чем скорее, тем лучше, пока никто еще не опомнился». И представьте, матушка, это было сказано еще до того, как он собрал всех в большом зале и объявил о кончине короля Эдуарда – упокой, Господи, его душу!

Спустя несколько дней Анна впервые увидела воочию епископа Стиллингтона. Произошло это ночью, когда она осталась в опочивальне маленького Эдуарда. У его няньки Фиби лежал при смерти отец, и она ушла в деревню; мальчик же, привыкший, что Фиби всегда ночует с ним, плакал и беспокоился так, что Анна предпочла побыть с ним до утра. Сон его был неровен, Анна также несколько раз просыпалась, чтобы утешить его. В середине ночи ей показалось, что она слышит лязг цепей опускаемого моста. К герцогу Ричарду в такое время нередко прибывали гонцы, и она не придала этому значения. К окну она подошла только для того, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. И тотчас увидела идущего через двор Роберта Рэтклифа. Он был окружен своими людьми и нес в руке факел. В его прыгающих отсветах она заметила священнослужителя в лиловой сутане епископа, но без скуфьи на голове, с всклокоченными седыми волосами. Он шел, странно озираясь, а когда споткнулся на лестнице, кто-то из солдат его грубо толкнул. И тотчас вперед выступил Рэтклиф, склоняясь в низком поклоне. Так кланяться надменный сэр Роберт мог только ее супругу. Герцог неторопливо появился из-за каменной балюстрады крыльца и учтиво протянул епископу руку. Анна даже различила голос мужа – негромкий, властный, но спокойный. Епископ что-то ответил, но лицо его по-прежнему оставалось испуганным, за Ричардом он последовал, опустив голову.

Анна нахмурилась. Ее мужа постоянно окружали тайны, она к этому давно привыкла. Однако в последнее время ее супруг был сверх всякой меры озабочен и мрачен. Это его состояние передавалось и Анне. Что это за Стиллингтон, которого необходимо везти под покровом тьмы?

Спальня принца Эдуарда находилась неподалеку от покоев герцога, и поэтому, убедившись, что мальчик крепко уснул, Анна спустя короткое время вышла и, беззвучно ступая, направилась вдоль коридора. Толстые стены не пропускали звуков, редкие масляные светильники бросали красноватые отсветы в завешанный коврами сводчатый проход. Пожалуй, Анна рисковала, тайком пробираясь в башню, где Ричард обычно принимал тайных гонцов, но ею вдруг овладело такое неудержимое любопытство, что она, забыв страхи, кралась до самого входа в кабинет Ричарда Глостера. Дверь внезапно открылась, Анна успела отпрянуть в сторону и, вжавшись в потаенную нишу, увидела Роберта Рэтклифа, который уводил епископа. Слава Богу, со святым отцом ничего не случилось, и сэр Роберт держался с ним теперь вполне учтиво.

Дверь в кабинет Ричарда осталась открытой, и Анна из своего укрытия видела сидящего за столом супруга. Он поднял голову, и Анна, холодея, различила знакомый белоснежный оскал улыбки. Через мгновение улыбку сменил смех, оглушительный хохот, переходящий в пронзительный крик, рев, радостный вой. Опасаясь быть замеченной, она не смела двинуться и вынуждена была наблюдать все это. Лишь когда Ричард наконец немного опомнился и, повернувшись, отошел к ларю, на котором стоял кувшин с вином, она со всех ног кинулась назад в спальню сына и долго не могла уснуть, вглядываясь в лицо спящего ребенка, словно опасаясь увидеть в них черты дремлющего чудовища.

На другой день Анна увидела Ричарда лишь после обеда. С утра в Миддлхем прибыл еще один гонец, и теперь Анна уже знала, чьи на нем были цвета – лорда Гастингса, друга покойного короля и ближайшего его поверенного.

Когда Ричард после разговора с гонцом пригласил Анну к себе, она невольно ощутила нервную дрожь. При одной мысли, что он заметил, как она вчера наблюдала за ним, ей делалось дурно. Однако Ричард держался с ней почтительно и с достоинством. Поцеловав ей руку, он усадил ее в большое кресло напротив стола.

– Дорогая, довожу до вашего сведения, что уже сегодня я буду вынужден отбыть на Юг. За смертью моего брата последовали странные события. Бедный Эдуард – sit tibi terra levis[36]. – Он тяжко вздохнул и горестно перекрестился, при этом Анна, вспомнив, с каким лицом стоял Ричард в часовне, отвела взгляд, дабы скрыть презрение. Ричард же продолжал, не глядя на нее и машинально играя рукоятью кинжала: – Наш венценосный брат, не ожидавший, что смерть нагрянет столь внезапно, решил в свои последние земные часы исправить то, на что так долго закрывал глаза. Он пожелал примирить извечных врагов – Вудвилей и старую аристократию. Поэтому он призвал их к своему ложу и заставил поклясться, что они объединятся ради блага Англии и станут надежной опорой в государственных делах его двенадцатилетнему наследнику престола Эдуарду V. Протектором королевства король назначил меня. Об этом и сообщил мне прибывший от лорда Гастингса гонец. Признаюсь, что все эти дни я ожидал, что вот-вот из Лондона ко мне явится посольство, дабы облечь властью и пригласить в столицу. Однако новый гонец Гастингса привез совсем иные вести. Вудвили ни за что не желают расстаться с властью. Несмотря на то, что при изъявлении последней воли короля присутствовало множество людей, они выкрали завещание и теперь требуют величать Элизабет королевой-регентшей. Юный же король должен срочно выехать из Ладлоу в Лондон, где Вудвили объявят его совершеннолетним, дабы лишить меня и тени власти.

Ричард умолк, ожидая реакции Анны. Она молчала, понимая, что Ричард не упустит свой шанс. Ей даже стало жаль мальчика-короля, который должен был оказаться под опекой такого человека, как ее муж. Покойный король, возможно, и ошибся, доверив наследника не матери, а Ричарду Глостеру. Но Эдуард IV имел возможность оценить государственный талант младшего брата и понимал, что как политику Ричарду нет в Англии равных. К тому же после победы над шотландцами Ричард стал самым популярным вельможей в Англии, а окажись у власти Вудвили – вряд ли с этим смирилась бы старая аристократия.

И все же, зная, как ненавидел брата Ричард и как шаг за шагом продирался к власти, она догадывалась, что вряд ли Эдуарду V удастся достичь совершеннолетия при протекторате Ричарда. «Layaulte'me lie» – меня связывает верность, – гласил знаменитый девиз Глостера, но Анна давно знала, насколько тонки и непрочны были узы, связующие короля и его брата.

– И как вы намерены поступить, милорд?

Она была так спокойна, что Ричард и не заподозрил ее сомнений.

– Как я уже сказал, сегодня я отбываю на Юг. Раз Вудвили in absentia[37] законного протектора пытаются решать все сами, я поступлю так же, как и они. Я вырву из их рук племянника, пусть даже для этого мне придется вступить в бой.

– Вы хотите, чтобы в Англии снова начались смуты?

– Я хочу, чтобы в Англии водворился порядок, и, клянусь святым Георгием, я добьюсь этого!

Он ударил кулаком по столу, так что из канделябра выпала одна из свечей.

«Что за человек этот Стиллингтон? – снова подумала Анна. – И что он сообщил Ричарду настолько необходимое, что тот потерял голову от радости?»

Вслух же спросила:

– Каковы будут ваши распоряжения относительно меня?

Ричард сипел, потирая ушибленную руку.

– Полагаю, что благоприятнее всего для вас – отбыть в Понтефракт, где сильный гарнизон и где вы будете под надежной защитой.

Анна поморщилась. Она не любила этот замок.

– Вы знаете, что лекари не советуют Эдуарду менять климат.

– Что ж, значит, наш сын останется в Миддлхеме. Кажется, эта Фиби Бойд уже возвратилась в замок, а значит, вы в состоянии перебраться в Понтефракт, оставив Эдуарда на ее попечении. Кэтрин также пусть остается. Эдуард слишком привязан к сестре.

Анна недоуменно подняла брови.

– Как вас понимать, милорд? Вы считаете, что Миддлхем небезопасен, но готовы оставить здесь нашего наследника?

Ричард откинулся на спинку кресла.

– На это есть свои причины. Полагаю, что вы достаточно благоразумны, чтобы посчитаться с этим. Сейчас у меня куда более чем достаточно важных дел.

– Упаси меня Пречистая Дева затевать с вами ссору. Все, что я прошу, – это пояснений.

Он не успел ответить, как в дверь постучали.

– Гонец от герцога Бэкингема, – возвестил Рэтклиф.

Гонец был круглолицый, с курносым носом и пухлыми губами.

– Ральф Баннастер?

Анна не смогла удержать невольного возгласа, когда в дверном проеме возник верный оруженосец Генри Стаффорда и с поклоном вручил Ричарду послание.

– Леди Анна! Ох, простите – ваша светлость…

Видя, что Ричард, не глядя на них, срывает печати со свитка и торопливо разворачивает его, он затараторил, тараща глаза:

– Ох, сиятельная леди, что творится у нас на Юге! Весь Лондон взбудоражен. Целое войско двинулось в Уэльс к замку Ладлоу, а в столице люди чуть что хватаются за ножи и случаются такие схватки, что старики говорят, что видывали подобное только перед войной Роз.

Он неожиданно осекся и озабоченно взглянул на герцога. Анна только теперь осознала, что Ричард не выпроводил ее из кабинета и теперь внимательно наблюдает за нею и Баннастером поверх листа пергамента.

– Надеюсь, вы понимаете, миледи, что нынче не время обсуждать мои распоряжения. Мне следует поспешить к юному королю. Как говорили древние – principiis obsta[38].

Герцог повернулся к Баннастеру.

– Я благодарен вашему сеньору за предложенную помощь и поспешу в указанное им место. А вы, сэр Роберт, будете сопровождать мою супругу и епископа Стиллингтона в замок Понтефракт.

Уже одно то, что ее отсылали вместе с Рэтклифом, говорило о том, что Анна – пленница. Она не знала, что затевает ее муж, она не верила его речам и знала, что от такого человека, как герцог Глостер, следует ожидать любых неожиданностей. Однако то, что сказал Баннастер, наверняка правда, и, если назначенный прежним королем лорд-протектор не наведет порядка, в королевстве может вновь начаться смута. Поэтому она покорно последовала за Рэтклифом, стараясь не замечать злорадного блеска в его глазах. По крайней мере – утешала она себя, – в дороге она сможет попытаться вызнать у Стиллингтона его тайну. Впрочем, оказалось, что она тешила себя напрасной надеждой.

Она едва успела проститься с детьми, как ее усадили в закрытый паланкин и во главе колонны ратников спешно повезли в старую резиденцию герцога Глостера. Отодвигая занавески, она видела в другом конце колонны такой же паланкин, в котором находился епископ Стиллингтон. Рэтклиф и не собирался позволить Анне встретиться с таинственным епископом. Близ оконца носилок все время скакал Джон Дайтон и, несмотря на то, что Анну укачивало от торопливой езды, не позволял ей пересесть на коня, пока Уильям Херберт, которому было все-таки позволено ее сопровождать, не потребовал, чтобы сделали привал, когда Анне стало дурно.

– Это настоящий плен, – прошептала юноше Анна, сидя на камне у ручья, пока леди Матильда шла к воде, чтобы намочить для герцогини платок. – Что происходит, Уильям?

Он давно стал ее другом, и она всегда рассчитывала на его ум и проницательность.

– Все дело в вашей известности, Анна. Я не знаю, что замыслил герцог, но он не хочет, чтобы вы ему помешали. Север предан ему, и единственный, кто в состоянии противостоять здесь Ричарду Глостеру, – это Анна Невиль. Ибо, насколько мне известно, даже Перси предпочитает отсиживаться в Бервике, ожидая, чем кончится вся эта заваруха.

– Но ведь я не собираюсь вмешиваться в планы Ричарда! Упаси меня Бог от подобных намерений. К тому же именно его Эдуард IV назначил лордом-протектором и…

– Кто знает, как далеко ведут планы вашего супруга.

Они умолкли, ибо вернулась леди Матильда, и юноша поспешил отойти.

В Понтефракт они прибыли уже на следующий день. Анна чувствовала себя настолько скверно, что тут же пожелала отправиться на покой, и не слышала, как в тот же вечер отряд во главе с Робертом Рэтклифом отбыл, оставив замок на попечение сэра Брэкенбери, а находящуюся в нем герцогиню – под надзором верного Джона Дайтона.

Над старой твердыней английских владык повисла сонная, но полная напряжения тишина.

Анна бесцельно бродила по пустынным аллеям Понтефракта, слушала протяжные крики павлинов или львиный рев в зверинце, задумчиво сидела возле искусственного водоема. Ей не разрешалось выходить за пределы замка, прогуливаться верхом, и, даже когда она поднималась на стены, с ней неизменно была Матильда Харрингтон, а в некотором отдалении всегда следовал Дайтон.

Джон Дайтон уже несколько лет состоял в свите Анны, однако он так и оставался для нее загадочной фигурой. Она знала, что он имеет небольшое поместье где-то на Клевлендском нагорье, женат на даме из обедневшей ветви семьи Миддлтонов и порой ездит туда, чтобы проведать ее и сына. И все же Анна постоянно ощущала неприязнь к нему и знала, что Дайтон, преданно взирающий на ее горбатого супруга, так же недолюбливает ее. Недаром каждый вечер он являлся, чтобы лично запереть на ключ двери ее опочивальни.

– Вы не должны на меня гневаться, госпожа моя. Я только неукоснительно выполняю приказ вашего супруга, – говорил он улыбаясь, но всякий раз его улыбка (прежде Анна и представить не могла, что он способен улыбаться) была полна едва сдерживаемого торжества.

Анне так и не удалось приблизиться к разгадке таинственного епископа. Его отвели в старую башню Ричарда II, но содержали, по-видимому, не как обычного узника. Он занимал верхние покои, где находились комнаты герцога Глостера. По вечерам Анна видела свет в этих узких окнах верхнего этажа башни, а через двор от кухни бегали лакеи, поднося заключенному епископу лучшие из кушаний, какие подавались на стол герцогини. Однако охраняли его даже надежнее, чем Анну. Он никогда не покидал пределов башни, его не водили на прогулки, и возле входа в башню всегда стоял вооруженный страж и еще двое безостановочно меряли шагами площадку над верхними покоями епископа. Посторонних никогда не впускали во двор старой башни, и, сколько Уильям ни пытался проникнуть в тюремный двор, у него ничего не вышло, а крытый переход к башне был перегорожен кованой решеткой.

– Я, кажется, с ума сойду от этих тайн, – говорила Анна Уильяму, глядя на темные стены замка, усеянные многочисленными часовыми. – Мосты всегда подняты, меня постоянно запирают, охранников в крепости больше, чем прислуги. Господи, я теряю разум от этой неизвестности, от предчувствий недоброго. О, как бы я хотела бежать отсюда!

Уильям заметил, что пребывание в заключении словно бы оживило Анну, пробудило ее от гипнотического сна. Порой она говорила неожиданные вещи. Побег! Это было опасно, да к тому же и невозможно. Из крепости Понтефракт невозможно бежать. Однако, наблюдая за тем, как разгораются в такие минуты ее глаза и как печально они меркнут, когда появляется комендант Брэкенбери и опускает решетки в переходах замка, Уильям все чаще начинал задумываться. Анна, поглощенная своими заботами, не обращала на это внимания, пока вдруг не заметила, что по вечерам Уильям все чаще стал оставлять ее одну. В некий день она обнаружила его в беседке, наигрывающим на лютне у ног Джеральдины Нил, в другой раз он кормил у пруда лебедей вместе с девицей Эмлин. Анна невольно ощутила легкий укол ревности – не за себя, а за малютку Кэтрин.

По прошествии трех недель к притихшему замку подъехал большой отряд закованных в броню латников. Сразу же опустили мост, подняли тяжелые двойные решетки. Воинов было так много, что они сразу заполнили двор. Возглавлял их облаченный в черный плащ человек, и Анна тотчас узнала в нем Джеймса Тирелла. Давно уже он не бывал в Йоркшире, и герцогиню на мгновение озадачило его появление. Однако уже в следующую минуту она глядела лишь на ехавшего среди латников закованного в цепи молодого рыцаря. Она узнала его. Те же волнистые пышные кудри, тот же непередаваемо знакомый облик, который так поразил ее в Ноттингемском замке. Ричард Грэй, пасынок короля, плод любви Элизабет и ее Филипа… Теперь он стал пленником Черного Человека. У Анны сжалось сердце, когда его под охраной ввели во двор тюремной башни.

Когда сэр Джеймс Тирелл явился, дабы выразить герцогине Глостер свое почтение, она потребовала от него объяснений происходящему.

Сэр Джеймс невозмутимо смотрел на нее своими янтарно-желтыми глазами.

– Мне поручено доставить молодого лорда Грэя в Понтефракт, где он должен находиться в заключении, пока герцог не вынесет над ним свой приговор.

– В чем его вина?

– Он пытался поднять мятеж против лорда-протектора, миледи.

У Анны удивленно поднялись брови.

– Мятеж? Этот юноша?

Тирелл кивнул.

– Я вижу, вы еще не осведомлены, ваше сиятельство. Если вы прикажете…

– Я даже настаиваю, сэр, чтобы вы поведали о событиях на Юге.

Анна была так взволнована, что даже не предложила Тиреллу сесть, и он так и говорил, стоя посреди зала, закутанный в свою широкую черную пелерину.

Оказывается, Ричард Глостер настиг наследника престола на большой дороге, ведущей в Лондон из Уэльса, в местечке Стоуни-Стаффорд. Еще до этого он встретился в Нортгемптоне с Бэкингемом. Позже туда прибыл и брат королевы, наставник наследника граф Риверс. По всей видимости, Риверсу надлежало отвлекать внимание обоих герцогов от того, что сводный брат будущего короля Грэй торопливо и тайно двигался вместе с ним в Лондон. Закончилось все тем, что герцог Глостер арестовал брата королевы, затем вместе с Бэкингемом двинулся в Стоуни-Стаффорд, где и застал Грэя и юного наследника уже сидящими в седлах. У Грэя для охраны Эдуарда V было две тысячи человек, у Глостера и Бэкингема – немногим более шестисот. Но когда Грэй попытался двинуть своих людей против лорда-протектора, Глостер повелел схватить его и доставить под охраной в Понтефракт, в то время как графа Риверса под конвоем Рэтклифа отправили в Шериф-Хаттон. Лорд-протектор же со своим эскортом повез мальчика-короля в столицу.

– Не кажется ли вам, сэр Джеймс, что все это весьма похоже на похищение? Зачем было моему супругу лишать Эдуарда V его дяди, с которым он столько лет провел в Ладлоу, и старшего брата?

– Такова была воля лорда-протектора.

Лицо Тирелла было непроницаемо, однако Анне показалось, что на какой-то миг он перевел взгляд на стоявшего у нее за спиной Джона Дайтона. Она поняла, что уже почти час расспрашивает человека, проделавшего в воинском облачении дальний путь, и решила его отпустить, задав напоследок еще один вопрос.

– Сэр Джеймс, этот Грэй… Что ожидает его?

– Что может ожидать мятежника, миледи?

Черный Человек выразительно провел ребром ладони по горлу.

Анна встала. Все находившиеся в зале с любопытством смотрели на нее.

– Что это значит? – спросил находившийся здесь же Брэкенбери.

Анна даже не взглянула на него. Ее губы пересохли.

– Сэр Джеймс Тирелл, итак, насколько я понимаю, лорд Грэй – узник Понтефракта. Дозволено ли мне встретиться с ним?

– Нет, – отрезал Тирелл. – Лорд будет содержаться в Понтефрактской башне, и с ним никто не должен видеться.

– Как и его преподобие Стиллингтон?

Тирелл, направившийся было к двери, замедлил шаги.

– Его преосвященство епископ Стиллингтон через несколько часов отбудет со мною на Юг.

Солнце уже клонилось к закату, однако Джеймс Тирелл все еще оставался в Понтефракте, хотя лошади его эскорта все еще были под седлами, а солдаты не были расквартированы и лениво болтались во дворе, приставая к служанкам или же играя в кости.

– Они чего-то ждут, – сказал Анне Уильям, не сводя глаз с Понтефрактской башни.

Анна задумчиво заметила:

– Не нравится мне то, как обошелся с юным наследником Ричард. Теперь Эдуард полностью в его власти, а герцог Глостер не тот человек, которому можно довериться. Я и сама уже не первый год живу словно под дамокловым мечом – с тех пор, как стала его женой. Творец Небесный, этот человек, не раздумывая, покончит с Грэем!

Уильям бросил на нее быстрый взгляд из-под длинных ресниц.

– Вас так волнует судьба этого Вудвиля?

– Да, очень. Уил, он… Он, как мне кажется…

Она не договорила.

Уильям твердо смотрел на нее.

– Он вам по сердцу?

– О нет! В нем есть что-то отталкивающее, некая показная заносчивость, свойственная всем Вудвилям. Но мне необходимо повидаться с ним.

Она умолкла, видя удивление на лице Херберта.

– Я беспокоюсь за него. И я бы хотела расспросить его о событиях в Стоуни-Стаффорде.

Уильям пожал плечами.

– Что до меня, то я бы предпочел побеседовать с этим загадочным Стиллингтоном.

– Его сегодня увезут.

– Вряд ли сегодня. Посмотрите, – он указал на второй двор. – Солдат уже расквартировали. Так что не исключено, что я все же рискну сегодня побывать у загадочного епископа.

У Анны порозовели щеки.

– Что вы надумали, Уил?

Он кивнул в сторону темной башни.

– Хочу пробраться туда. Сдается мне, это последний шанс разгадать его загадку.

– Но ведь замок напичкан стражниками!

– Оттого, что их так много, и будет легче это сделать. Комендант Брэкенбери будет занят хозяйственными делами, Дайтон уже полдня как удалился с Тиреллом в башню. Много народу – много незнакомых лиц. Если мне удастся подпоить кого-нибудь из людей Тирелла, я добуду у него каску и плащ с белым вепрем и попробую пройти через дворы в Понтефрактскую башню.

Анна схватила его за руку. Глаза ее блестели.

– Ах, Уильям! Как я вам завидую!

Она словно вновь превратилась в ту Анну Невиль, что сбежала от Йорков много лет назад.

– А я-то думал, вы станете меня отговаривать, – с облегчением произнес юноша. – Хотите, попробуем вдвоем поболтать со Стиллингтоном?

Вспыхнувшие было глаза погасли.

– Это невозможно. Сегодня после вечерней трапезы Брэкенбери, как всегда, проводит меня до дверей опочивальни, и Дайтон дважды повернет ключ в замке. К тому же со мной всегда ночует одна из фрейлин.

– Разве ключ есть только у Дайтона?

– У него и у Матильды Харрингтон. Она является по утрам, чтобы отпереть. Но добыть у нее ключ невозможно. Оба они преданы герцогу, как собаки.

– А кто из фрейлин нынче ночует с вами?

– Кажется, Джеральдина. Однако она в последнее время стала любимицей леди Матильды. Таким образом…

– Таким образом все складывается как нельзя лучше, миледи. Видимо, именно на сегодня я назначу свидание крошке Джеральдине.

Анна непонимающе смотрела на Уильяма. Он улыбнулся.

– Вы говорите, что Джеральдина – любимица леди Матильды, следовательно, ваша статс-дама ей доверяет. Как вы полагаете, сможет ли Джеральдина похитить у нее ключ, чтобы выскользнуть из вашей спальни на свидание со мной?

– Не знаю. Но она девушка ловкая, к тому же ей страстно хочется отнять вас у Эмлин… Крест честной! Уил, я и не предполагала, что вы столь хладнокровны и коварны!

Однако сказано это было с улыбкой. Уильям оставался серьезен.

– Я отправлюсь на поиски Джеральдины. Может, и не в моих силах помочь вам покинуть Понтефракт, но если Джеральдине Нил страстно захочется увидеться со мною, то нам наверняка удастся проникнуть к этому епископу. По крайней мере, наблюдайте за ней и не спешите отойти ко сну.

За утомительно долгим церемонным ужином Анна не смогла обменяться ни словом с Уильямом. К тому же юноша весь вечер перешептывался с Джеральдиной. Девушка выглядела озабоченной и сверх обычного старалась услужить статс-даме. Когда же после мессы Анна направилась через двор в замок, она заметила, как ее фрейлина отстала и о чем-то заговорила в арке ворот с Уильямом. Далее все шло как заведено, Анна холодно ответила как на поклон Дайтона, так и на реверанс Матильды Харрингтон.

Дважды щелкнул замок.

– Ваша честь, с вашего позволения, я не буду гасить свечу, – сказала Джеральдина, поправляя вышитое покрывало на ложе Анны. – Сэр Херберт принес мне томик сочинений Марии де Труа, и я бы хотела еще немного почитать.

Это говорила Джеральдина Нил, почитавшая чтение нуднейшим занятием на свете! Анна постаралась ответить так, чтобы голос не выдал ее возбуждения: да, она будет рада, если Джеральдина хоть чем-то заполнит свою головку, кроме пустого кокетства, да и свет ей не будет мешать, если фрейлина опустит боковой полог.

Анна старалась ровно дышать. Джеральдина вскоре приблизилась и осведомилась, не угодно ли чего госпоже. Не получив ответа и решив, что ее светлость спит, она принялась нетерпеливо расхаживать по покою, заламывая руки. В конце концов она извлекла ключ и стала его разглядывать. Анна наблюдала за ней из-под полуопущенных ресниц. Девушка вздохнула, потом вдруг упала на колени и принялась молиться жарким шепотом.

Анне стало не по себе. Они с Уильямом поступают скверно, обманывая Джеральдину, используя ее чувства. К тому же неизвестно, что представляет собой тайна Стиллингтона, чтобы так рисковать, навлекая на себя еще более строгие кары.

Мысли ее вновь вернулись к Роберту Грэю. Еще одна причина, почему ей было необходимо попасть в Понтефрактскую башню. Она не говорила об этом Уильяму, но это было для нее важнее, нежели Стиллингтон. Он был сыном Филипа – и этим все было сказано. Грэй мог знать, что замышляет Ричард.

Стало слышно, как с лязгом поднимаются решетки. Шла смена караула. Тяжелый шаг закованных в броню лучников гулко отдавался в каменных коридорах замка. Громыхая железом, отряд миновал дверь опочивальни герцогини. Следующий обход только через пару часов.

Анна увидела, как поднялась с колен и шагнула к двери Джеральдина. Тень от ее чепца пала на стену, словно крыло летучей мыши. Анна вновь почувствовала укор совести, но напомнила себе, что именно Джеральдина доносила о каждом шаге герцогини статс-даме. Впрочем, когда в дверь осторожно постучали, она и думать забыла о своих колебаниях и, пока Джеральдина, волнуясь, пыталась попасть ключом в замочную скважину, едва не вскочила, чтобы забрать ключ. Анна не сомневалась, что в состоянии справиться с фрейлиной, но заставила себя лежать, опасаясь, что та может поднять шум, и тогда все откроется.

Едва дверь приоткрылась, Уильям тотчас оказался в комнате. Анна не сразу узнала его. Он был в одеянии людей Тирелла – шлем с налобником, темная туника поверх буйволовой куртки с вышитой на груди белой головой вепря. Даже Джеральдина в первое мгновение отшатнулась.

– О, Уил! Как ты меня напугал! Скорее идем отсюда, не ровен час, разбудим герцогиню.

– Она и без того не спит, – ответил юноша, указывая на спрыгнувшую с кровати Анну. И прежде чем Джеральдина опомнилась, он выхватил у нее из рук ключ. – Извини, милая, но сегодня мне необходимо совершить прогулку с миледи, а ты, если будешь себя хорошо вести, можешь воспользоваться привилегией выспаться в постели ее светлости.

Джеральдина была так ошеломлена, что беспрепятственно позволила себя связать, заткнуть рот и уложить в кровать.

Анна задернула занавеси полога.

– Ты не слишком туго затянул путы?

– Нет. Хотя достаточно крепко, чтобы Джеральдина не подняла шум, когда пройдет первое потрясение. Думаю, нам следует вернуться еще до того, как сменится стража.

Анна накинула темный плащ с капюшоном и бросила на Уильяма быстрый взгляд. Всю жизнь проведший под опекой, научившийся смиряться, он бы пришел в ужас, если бы знал, что она скорее готова спуститься по веревке в замковый ров, в воду, кишащую пиявками, а потом брести по бездорожью куда глаза глядят, нежели добровольно вернуться назад и самой захлопнуть ту единственную щелку, что приоткрылась сейчас.

Уильям Херберт неплохо знал переходы Понтефракта, и поэтому они беспрепятственно миновали несколько постов. Великое благо, что такие замки в старину строили с многочисленными выступами в стенах, толстыми колоннами, глубокими нишами у окон. Они скользили, как тени, избегая освещенных факелами участков, прятались под каменными лестницами, пока над их головой проходили закованные в сталь стражники.

Наконец они достигли решетки, за которой виднелся сводчатый переход, ведший в тюремную башню. Под нещадно коптящим факелом мерил площадку шагами, что-то напевая себе под нос, одинокий охранник. Он был в кольчуге с облегавшим голову капюшоном. В отблесках света была видна подвешенная к его поясу связка ключей.

Уильям жестом велел Анне подождать его, а сам двинулся к охраннику, опустив на лицо налобник. Анна видела, что в его отведенной за спину руке зажата небольшая гладкая булава. Заметив приближающуюся фигуру, охранник перестал напевать и остановился. Привыкнув к свету факела, он не сразу различил очертания вепря на груди Уильяма.

– Эй, Джонни, бездельник, это ты?

– Нет, это Уильям, – негромко проговорил юноша. – А Джон велел передать тебе вот это.

Стражник, не успев охнуть, рухнул на землю, сраженный коротким ударом по темени. Анна тотчас подбежала.

– Господи, я его едва не убил… – голос Уильяма дрожал.

– Не время об этом думать. Он жив. Давай сюда ключи, а покуда свяжи охранника.

Они не сразу справились с замком, зато подъемный ворот решетки вращался почти бесшумно.

Они пустились бегом по длинному темному переходу. Снова решетка, на этот раз без замка, дверь, лестница. К счастью, у них были ключи. Наконец они оказались на узкой каменной площадке. Лестница, вырубленная в толще стены, вела наверх. Слабый отсвет, исходящий откуда-то сбоку, освещал разворот узких ступеней. Долетали хриплые голоса.

Анна схватила Уильяма за руку.

– Слышишь?!

Наверху кто-то распевал песню, слышанную ею в Нейуорте:

Собравшись скакать по дороге прямой,

Он лошадь стегнул для порядка,

Но, вместо того чтобы мчаться домой,

К реке поскакала лошадка…

Уильям шепнул:

– Я где-то слышал этот голос.

У Анны расширились глаза.

– Это Джон Дайтон. Пресвятая Дева, вот уж никогда не подумала бы, что этот человек способен петь.

Поднявшись по ступеням, они увидели открытую дверь, зал башни и ведущую к люку в потолке еще одну лестницу. Зал был освещен несколькими факелами, посредине стоял грубый стол, за которым восседали двое. Один из них, незнакомец, с бычьей шеей и курчавыми волосами, разинув рот в глупой ухмылке, слушал сидевшего напротив, спиной к двери, Дайтона. Перед ним стоял здоровенный кувшин, и Дайтон, развалясь в широком деревянном кресле и помахивая глиняной кружкой, хрипло выкрикивал заплетающимся языком:

А я бы сумел бы догнать скакуна

С моей безголовой кобылкой,

Теперь и овса не объестся она,

Пока я сижу за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль…

Он перегнулся через стол, и кудрявый крепыш в воодушевлении чокнулся с ним и громко подхватил припев:

– Которая булькает: буль, буль, буль…

Потом слышались лишь чмокающие звуки, довольное кряхтение да стук опускаемых на столешницу кружек.

Уильям наклонился к самому уху Анны:

– Видите эту лестницу за ними? Она ведет на верхний этаж, к Стиллингтону. Боюсь, нам так и не удастся попасть к нему.

Анна сделала жест, заставивший его умолкнуть, и вслушалась в то, что говорил Дайтон.

– Да, именно эту песню я выучил в Нейуорте. Ты помнишь, Майлс, мы славно там повеселились!

Анна пристально вглядывалась в здоровяка, с жадностью обгладывавшего баранью ногу. Она готова была душу прозакладывать, что в Нейуорте никогда не бывало этого человека. Прямо на его голый торс был надет широкий и длинный кожаный передник, какие носили лишь мясники или палачи. Она заметила, что он подобострастно глядит на Джона Дайтона, беспрестанно подливая ему вина. Дайтон, кажется, был весьма пьян, однако выглядел довольным.

Она вслушалась, но неожиданно позади раздалось позвякивание шпор на лестнице. Кто-то поднимался в башню. Они с Уильямом растерянно переглянулись, потом юноша схватил ее за руку и увлек в единственное укрытие – в тень за приотворенной дверью. Они прижались к стене, дыхание Уильяма касалось ее лица, она обхватила его, ощутив твердость его мышц через рукав туники. Странное волнение заставило забиться ее сердце. Из-под капюшона она покосилась на него. Уильям стоял замерев, чуть повернув голову, прислушиваясь к приближающимся шагам. Никогда еще они не были столь близки, и Анна попыталась представить, какие последствия могут быть, если их сейчас обнаружат вместе.

Человек прошел совсем близко, вступил в зал. Сквозь узкую дверную щель Анна видела силуэт в черном плаще.

– Тирелл, – слабо шепнул Уильям.

Анна осторожно отстранила его от себя. Он подчинился.

Они услышали спокойный голос Черного Человека, в котором, однако, звучал гнев:

– Какого дьявола! Доколе можно бесчинствовать?

– Уж не хотите ли вы, чтобы мы превратились в монахов, сэр! – вызывающе бросил Дайтон. – Мы со стариной Майлсом давно не видались, и не ваше дело, сколько галлонов и чего мы выпьем за встречу.

Сквозь щель Анна видела, что Дайтон сидит, развалясь в кресле и с неприязнью глядя через плечо на Джеймса Тирелла, в то время как Майлс, дожевывая, почтительно приподнялся.

– Сядь, Майлс! – рявкнул Дайтон. – Ты сделал все, что велел тебе господин ближний прихвостень, и теперь имеешь право попировать со старым приятелем.

– Вы пьяны, Джон Дайтон, – спокойно сказал Тирелл. – А следовало бы заняться своим прямым делом и обойти посты.

– Не вам рядить об этом! – злобно огрызнулся Дайтон. Он явно не испытывал почтения к бывшему патрону. – Это дело вашего приятеля Брэкенбери, а мои обязанности завершаются, едва только я поворачиваю ключ в двери спальни герцогини. Теперь убирайтесь и дайте нам с приятелем отвести душу.

– Не выйдет. – Грубость Дайтона разбивалась о невозмутимое хладнокровие Черного Человека. – Если Майлс добился признания от Грэя, то нам наверняка не имеет смысла задерживаться. Герцогу Глостеру нужны эти сведения так же, как и присутствие в Лондоне в намеченный срок епископа Стиллингтона. Мы выезжаем через пару часов. Ступайте, Дайтон, сообщите его преосвященству, чтобы он готовился в дорогу.

– Сами и ступайте, Джеймс! – рявкнул Дайтон, не поднимаясь с кресла. – Вам не терпится выслужиться перед его светлостью, так какого черта!..

– Оставьте черта в покое, Джон! У меня есть приказ. И если вы не желаете действовать, я обойдусь без вас и пошлю к Стиллингтону кого-нибудь из своих людей. Однако не ожидайте, что я позабуду упомянуть о вашей любезности, отчитываясь перед герцогом.

Он повернулся к Майлсу.

– Форест, где Ричард Грэй? Его камера пуста.

– Где же ему быть? – тупо усмехнулся Майлс Форест. – Остался висеть на крюке, где его и допрашивали. Как только он сознался, я отослал клерка с протоколом допроса к вашей милости, а сам пошел передохнуть с Джоном. На дворе ночь, а вы сказали, что мы отправляемся лишь завтра.

– Я изменил решение. Если этот юноша сознался, нам следует поторопиться. А вам не следовало оставлять его в пыточной камере, больше того – надо было прислать к нему лекаря. Вы же знаете, что герцог Ричард не любит, когда его пленники умирают до приговора суда. Немедленно отправляйтесь к нему и проследите, чтобы с ним обращались по-христиански.

Он повернулся и торопливо вышел.

– Ничего не случится с этим Грэем, – проворчал Форест. – Он оказался крепким парнем, и нам с подручным пришлось с ним изрядно повозиться. Однако у меня, клянусь Страшным Судом, могут заговорить и каменные кресты. Ха-ха! Впрочем, не стоило тебе дерзить этому ублюдку Тиреллу. Этого парня, Джонни, лучше слушать, потому как никто не знает, что у него на уме. По крайней мере, он так ловко повел дело, когда пришла пора убрать Кларенса, будто все решили, что это дело рук Вудвилей.

Анна почувствовала, что ее начинает бить дрожь. Она больше не могла здесь находиться. Стараясь держаться в тени, она кинулась вниз и почти уже достигла решетки в проходе, когда Уильям настиг ее и остановил.

– Стойте! Мы ведь опустили решетку, когда прошли в башню, теперь она поднята! Не иначе, как Джеймс Тирелл вернулся обратно этим путем. А если так – он непременно натолкнулся бы на связанного охранника. Мы не должны идти здесь. Попробуем пробраться через дворы.

Он не утратил хладнокровия, а Анна была слишком возбуждена, чтобы противиться, но, когда они уже почти спустились вниз, оказалось, что у нижней двери торчит здоровенный детина в доспехах. Он услышал шаги на лестнице и оглянулся. Беглецы едва успели отпрянуть за каменный выступ.

– Эй, кто там? Подай голос!

Анна стала отступать, увлекаемая Уильямом, но он вдруг прыгнул в высокую оконную нишу и, рывком подняв ее, поставил рядом с собой. Сверху были слышны приближающиеся неторопливые шаги.

– Эй, кто здесь? – снова крикнул охранник, сжимая в руках алебарду.

Майлс Форест прошагал рядом с нишей, где стояли Уильям и герцогиня. Будь у него факел, он бы непременно заметил их.

– Чего орешь, Джонатан?

– А-а, это ты, Форест? Что ж ты сразу не отозвался?

Выглянув из-за края ниши, Анна увидела, как Форест опустил голову в бочку с водой, в которой обычно гасили догоревшие факелы. Солдат, небрежно опершись на алебарду, засмеялся.

– Ну и набрался же ты нынче с Дайтоном, старина!

Форест по-собачьи потряс головой.

– Ух, хорошо! Все бы ладно, да только чертову Черному Человеку и ночью неймется. Вот что, Джонатан, мы скоро отъезжаем, так что ты сходи да разбуди слуг его преосвященства и отправь их наверх к Дайтону. А я пойду нянчиться с этим упрямцем Грэем.

Когда они разошлись в разные стороны, Анна и Уильям опрометью выскочили во двор. Анна вдоль стены последовала было за Майлсом, но Уильям ее удержал, сказав, что им надобно идти совершенно в другую сторону.

– Нет, Уил. Ты, если хочешь, иди, но мне необходимо увидеться с Робертом Грэем.

– Это безумие! Зачем вам так рисковать из-за какого-то Вудвиля?

– Уил, я не могу иначе! Я не могу тебе объяснить, что значит для меня этот мальчик…

Видя, что Форест пересек двор и, прихватив факел, наклонил голову, входя в ведущую в подземелье дверь, она со всех ног кинулась следом.

Уильям догнал ее у самой двери. Он молча ответил улыбкой на ее вопрошающий взгляд и, сутулясь в низком проходе, стал спускаться.

Видимо, охранники Понтефрактской башни давно привыкли, что служба здесь спокойная. Они о чем-то перемолвились с идущим впереди Форестом и продолжали метать кости, не обращая внимания на две тени, скользнувшие мимо открытой двери.

В подземелье воздух был спертым, стояла такая вонь, что Анна даже пошатнулась: нечистоты, блевотина, пот, кровь, плесень и сырость. От одного этого охватывал страх. Где-то впереди маячил свет факела Фореста, по каменной стене сочилась слизь. Мрак становился все гуще и осязаемее: кто-то вздохнул, лязгнуло железо, донеслось бормотанье, словно кто-то молился под толщей земли.

– Тут прямо под ногами могут оказаться ублиэты[39], – тихо сказал Уильям. – Если не хотите окончательно увязнуть во мраке или угодить ногой в прорезь решетки, догоняйте Майлса Фореста.

Анна ускорила шаги, однако от страха не решалась выпустить руку Уильяма. Они шли так быстро, что, повернув, буквально налетели на Фореста, который возился с замком одной из камер.

– Клянусь раем и адом! – только и смог вымолвить он, когда перед ним неожиданно возникла женщина с разметавшимися волосами.

Анна также растерялась. Но тотчас из-за ее спины возник Уильям и с размаху хватил Фореста булавой по голове. Тот охнул, но устоял. Уильяму пришлось ударить еще раз, затем еще, пока двигавшийся на него с выпученными глазами палач не рухнул на землю. Но и тогда юноша не мог остановиться, пока Анна не повисла на нем.

– Довольно! Слышишь, довольно!

Уильям тяжело дышал. Анна наклонилась над телом.

– Слава Богу, у него башка, что боевой шлем. Давай, помоги открыть дверь, и мы втащим его вовнутрь.

Однако втаскивать Фореста Уильяму пришлось самому, ибо едва они оказались в круглом, освещенном догоравшими в очаге поленьями помещении, как Анна метнулась к висевшему на ремне с кованым крюком Ричарду Грэю. Юноша был наполовину раздет, лицо его являло собой запекшуюся кровавую маску, волосы слиплись от пота и крови, а на животе длинными полосами была содрана кожа. Сын королевы Элизабет был без сознания.

– Уильям, помоги мне! Я не могу его снять.

Херберт в молчании перерезал ремень, на котором висел Грэй.

– Господи, да не умер ли он? – испугалась Анна, когда после нескольких безуспешных попыток им не удалось привести несчастного в чувство.

Ее вновь охватила дрожь. Сын ли он Филипа или нет, ее безраздельно захлестнула волна нестерпимой жалости. Еще утром, когда этого юношу в цепях доставили в замок, он был красив и держался с достоинством. Сейчас же он стал похож на кусок кровавого мяса, лицо было изуродовано до неузнаваемости, и что было говорить о сходстве с…

Смочив в стоявшей у двери кадке полосу, оторванную от рубахи, Анна стала осторожно омывать его лицо. Уильям тем временем возился с Форестом.

Анна лишь мельком видела, что он прикрутил палача ремнем к деревянному топчану, а затем, поскольку мрак сгустился, подбросил несколько поленьев в очаг.

– И что теперь вы намерены делать? – спросил он, подходя к Анне. – Тирелл приказал отдать его лекарю. Что нам тут делать, Анна? Мы ничем ему не поможем. К тому же пора уходить.

Анна сердито взглянула на него.

– Порой ваше здравомыслие меня раздражает. Поймите, я должна была ему помочь, должна была с ним поговорить.

Уильям пожал плечами.

– Поговорить? Сомневаюсь, что нам удастся привести его в чувство. Безумием было идти сюда. Надо возвращаться, пока Тирелл не поднял тревогу.

В этот момент Грэй слабо застонал, приходя в себя, и Анна больше не стала слушать доводов Уильяма. Отяжелевшие, слипшиеся от пота и крови веки приоткрылись, и на Анну взглянули глаза Филипа Майсгрейва. Она заплакала.

– Бедный мой! Что они с вами сделали!

Юноша в первое мгновение подался к стене, глядя на Анну со страхом и ненавистью.

– Что вам еще нужно? Я все сказал.

Говорил он с трудом, тяжело дыша. Потом, видимо, разглядел заплаканное лицо женщины.

– Кто вы… – прошелестел разбитыми губами Грэй.

– Вы не помните меня?

– Если бы это происходило не здесь, я принял бы вас за супругу этого демона Глостера.

– Увы, сэр Ричард, это я и есть.

Он закрыл глаза.

– Оставьте меня, миледи.

Анна продолжала плакать.

– Бедный мой мальчик. Уильям, не сможем ли мы унести его отсюда?

Херберт пожал плечами.

– Неплохо было бы также дать ему коня, охранную грамоту и приказать Тиреллу опустить мосты Понтефракта.

– Ты недобр, Уил… Мы должны ему помочь.

Грэй снова приоткрыл глаза.

– Если хотите помочь, убейте меня. Убейте, не дайте им вылечить меня, чтобы затем возвести на эшафот и отрубить голову.

– Что вы говорите, Ричард Грэй! Я буду просить за вас своего супруга!

Он впервые взглянул на нее с интересом.

– Не стоит. Просить вы должны не за меня, а за маленького короля Эдуарда. Говорят, Глостер считается с вами.

– Настолько, что сделал узницей Понтефракта. Я даже не знаю, что нынче происходит в Англии. Тирелл сказал лишь, что ваша матушка повелела везти короля из Ладлоу в столицу, дабы воспрепятствовать Глостеру стать лордом-протектором. И еще – что вы хотели поднять против Ричарда мятеж и вас с графом Риверсом схватили.

Она осторожно отерла влажной тканью сочащуюся из уголка его рта кровь. Юноша закрыл глаза и заговорил глухо, однотонно:

– Ваш муж вознамерился погубить мою семью, мою мать и моих братьев. Он чудовище. Это по его приказу меня пытали, чтобы я открыл, где Вудвили спрятали оружие на случай выступления против Глостера. И я – да простит Господь мне мою слабость – я сказал им это. Теперь ваш супруг, миледи, вполне может обвинить мою мать, Дорсета, всех Вудвилей в намерении посеять смуту в стране.

«Они и в самом деле готовы были это сделать, – думала Анна, утешая Грэя. – Не знаю, на что решилась бы я на месте королевы, если бы мой сын оказался в руках такого человека, как Ричард Глостер».

Уильям тронул ее за плечо.

– Миледи, нам пора уходить. Тирелл наверняка обнаружил стража и, возможно, уже поднял тревогу.

Анна понимала, что он прав. Они ничем не помогут Грэю, а на себя могут навлечь гнев герцога. Она вздохнула и стала поудобнее устраивать на ложе несчастного лорда.

– Я сделаю все, что в моих силах, Ричард. И да поможет мне Бог.

По лицу Грэя заструились слезы, и сейчас же он застонал от боли. Анна склонилась над ним, баюкая, как ребенка.

– Ну зачем, зачем, мой мальчик, вам надо было вмешиваться в эту историю? Разве последняя воля покойного короля не гласила, что Ричард Глостер должен стать лордом-протектором?

– Глостер похитил епископа Стиллингтона, – сквозь судорожные всхлипывания проронил Грэй. – Мы искали его по всей Англии, но епископ Батский исчез, а охраняющие его люди утверждают, что это дело рук слуги Глостера – Роберта Рэтклифа.

– Стиллингтон? – Анна и Уильям невольно переглянулись. – Епископ Батский уже около месяца содержится в Понтефракте.

Грэй затаил дыхание.

– Его следует убить, – вдруг проговорил он и попытался было встать, но сейчас же откинулся назад от боли.

Теперь Уильям уже не спешил уходить. Опустившись на корточки у ног Грэя, он сказал:

– Нас давно интересует этот таинственный епископ из Бата. Но его охраняют, будто королевское казнохранилище. Сегодня Джеймс Тирелл увозит его в сопровождении большого эскорта в Лондон, так что убить его невозможно. И все же – чем согрешил на этом свете достойный прелат, что вы так жаждете его смерти?

Какое-то время Грэй молчал, задумчиво глядя перед собой. У Анны сжалось сердце. Даже обезображенный, он сейчас очень походил на Филипа Майсгрейва.

– Теперь это уже ничего не изменит, – задумчиво произнес юноша. – Ричард не упустит своего шанса добиться трона.

Он поглядел на Уильяма и Анну.

– Два десятка лет назад епископ Стиллингтон, еще будучи простым приходским священником, участвовал в обручении дочери графа Шрусбери Элеонор Батлер и будущего короля Эдуарда. Это произошло задолго до его женитьбы на моей матери. Королева поведала нам об этом сразу, как только стало известно, что Стиллингтон, ставший по воле короля епископом Бата, таинственно исчез. Она тотчас поняла, что это дело рук моего горбатого тезки. И теперь с помощью старика Стиллингтона ваш супруг, миледи, может поставить под сомнение законность брака короля с моей матерью, а ее детей объявить бастардами, рожденными во втором, не имеющем силы, браке.

– Чушь! – сказала Анна. – Была помолвка, но ведь король не венчался с леди Элеонор. С тем же успехом можно припомнить и помолвку короля со мной, о которой многие знали, однако никто за все эти годы не счел Элизабет Грэй незаконной супругой.

Ричард Грэй судорожно сглотнул. Ему было трудно говорить.

– Миледи Анна Невиль, помолвку с вами король Эдуард официально расторг, в то время как Элеонор Батлер попросту отправил в монастырь, где она и умерла вскоре, однако – увы! чуть позднее, чем король надел корону на голову моей матери. Все эти годы у Стиллингтона хранился брачный контракт, где письменно подтверждалось, что Эдуард Йорк – он тогда еще не был королем и носил титул графа Марча, – дает обет жениться на дочери графа Шрусбери, вдове лорда Батлера леди Элеонор. Контракт у него впоследствии был похищен Джорджем Кларенсом, но Кларенс умер, а епископ Батский жив, и если Ричард заставит его всенародно присягнуть, что он присутствовал при помолвке Эдуарда Йорка и Элеонор Батлер, – то помоги Господь моему брату, королю Эдуарду V!

Он закашлялся, и на его губах выступила кровавая пена. Анна снова опустилась подле него.

– Не волнуйтесь так, Ричард. Ведь в конце концов самого венчания не было, а ваша мать уже много лет является королевой Англии. Не думаю, чтобы кто-то воспринял всерьез тайную помолвку вашего отчима, которая так и не завершилась церковным обрядом.

– И тем не менее такие обеты считаются действенными, – задумчиво произнес Уильям.

Неожиданно дверь в комнату пыток с шумом растворилась.

Анна едва не вскрикнула, когда в дверном проеме возник темный силуэт Джеймса Тирелла. Его янтарные глаза светились из-под черного бархатного капюшона.

– Никак не ожидал застать вас здесь, сиятельная герцогиня, – спокойно проговорил он, отвешивая сдержанный поклон.

Анна выпрямилась, стараясь казаться невозмутимой, но все же не сдержалась и бросила в лицо Черному Человеку:

– Палач!

Тирелл молча смотрел на нее. Затем перевел взгляд на Уильяма, поднял факел, чтобы получше разглядеть его лицо.

– Так-так, милорд. Вот кто, оказывается, связал охранника в переходе. А я уж был готов поднять тревогу, решив, что кто-то посягнул на жизнь преподобного Стиллингтона.

Теперь он заметил и прикрученного к топчану Майлса Фореста. Когда он шагнул к нему, Уильям бросился вперед, занеся булаву. С удивительной ловкостью Тирелл перехватил его руку, вырвал оружие и с размаху ударил юношу кулаком в переносье. Уильям, как подкошенный, рухнул на пол. Анна вскрикнула. Тирелл же склонился над Майлсом Форестом.

– Вы еще и добряка Фореста едва не прикончили! Клянусь святым Яковом, Джон Дайтон будет крайне недоволен.

Он достал нож и легко перерезал веревки, стягивавшие тело палача. Потом повернулся к Ричарду Грэю.

– Думаю, у вас достанет благородства молчать об этом визите герцогини к вам.

Тирелл держался так естественно, словно в том, что он встретил здесь герцогиню, не было ничего удивительного. Он помог подняться Херберту, подтолкнул его к двери, затем, взглянув на Анну, и ей указал на выход.

– Уходите отсюда. Пока в замке не подняли тревогу, поторопитесь и будьте благоразумны. Если вы проникли сюда, то сможете и выбраться. Ну же! Не медлите!

Анна и не заметила, как, поддавшись безотчетному страху, выбежала вслед за Уильямом. Опомнилась она, лишь когда они были уже во дворе. Вокруг горели огни, толпились люди. Солдаты выводили оседланных коней.

– Постой, Уильям!

Они оба еще тяжело дышали, укрывшись в тени какого-то сарая. Уильям нетерпеливо отнял у нее свою руку.

– Идемте! Пока во дворе суматоха, мы сможем пробраться на соседний двор и вернуться в замок.

Анна не слушала его.

– Что это только что сказал Тирелл? Что в замке еще не поднялась тревога? Неужели он скрыл ото всех, что обнаружил связанного охранника?

Уильям явно нервничал.

– Господи Иисусе! Вы поразмыслите об этом на досуге, когда будете у себя в опочивальне.

– Уил, если то, что сказал Тирелл, правда – я не вернусь обратно.

В темноте она не могла различить его лица. Уильям молчал. И тогда Анна заговорила снова:

– Второго такого случая у меня не будет. Ты видишь, как они спешат. Вскоре поднимут решетки, опустят мост и – да помогут мне святые угодники! – я попытаюсь выбраться под покровом ночи из Понтефракта.

Уильям негромко выругался.

– Это невозможно! Вы что же, хотите ехать на крупе коня позади Тирелла? Или велите Дайтону подать вам паланкин?

– Нет, Уил. Я попрошу вас одолжить мне ваш шлем и тунику. Я лишь немного ниже вас, а свет факелов не столь ярок, чтобы кто-то разглядел мое лицо под налобником. В седле я держусь не хуже иных ратников с гербом Белого Вепря.

– Это невозможно, – прошептал Герберт. – Это неслыханно!

– В моей жизни было слишком много неслыханного, чтобы я еще раз не попыталась дернуть судьбу за хвост. Ну же, мой славный Уил! В конце концов, если меня поймают, я рискую лишь оказаться в более суровом заточении.

Латники, позевывая и переговариваясь, тянулись друг за другом в сторону конюшен. Ночь была черна как сажа, лишь пляшущие языки факелов сумеречно освещали двор.

– Хорошо, – сказал наконец Уильям. – Я помогу вам, но только если вы мне откроете, зачем вам бежать.

– Зачем птице улетать из клетки?

– Неправда! Вы хотите попытаться помочь этому Грэю.

– И маленькому королю. Вы слышали, что сказал лорд Грэй?

Уильям внезапно схватил Анну за руку. В его голосе звучала подлинная страсть:

– Кто для вас этот сын королевы? Почему ради него вы готовы совершать любые безумства?

Анна вспыхнула. Уильям ревновал, а сейчас нельзя было терять ни минуты на объяснения.

Она резко одернула руку.

– Этот юноша – не настоящий Грэй. Он рожден Элизабет не от ее первого супруга, а от ее возлюбленного – рыцаря Майсгрейва. И я никогда себе не прощу, если не смогу помочь сыну Филипа. И разрази вас гром, Уильям Херберт, если вы не поможете мне. Клянусь Пречистой Девой, я стану считать вас одним из своих врагов!

В темноте она не видела его лица. Наконец Уильям сказал:

– Будь по-вашему. Но не ждите, что я отпущу вас одну.

Он исчез в темноте, прежде чем она успела возразить. Из своего укрытия она видела, как Уильям пересек двор, направляясь к конюшням. Анна не знала, что он задумал, не знала, может ли теперь доверять ему. Уильям Херберт был слишком рассудителен и холоден, чтобы согласиться с ее неожиданным планом. Мог ли он знать, сколько именно таких отчаянно дерзких побегов в ее жизни увенчалось успехом? Она бежала из аббатства Киркхейм, смогла вместе с людьми Филипа выбраться из жуткого замка Мармадьюка Шенли, даже из своего родового гнезда Уорвик-Кастл она бежала, когда это считалось невозможным. Еще был побег из Амбуаза во Франции, невероятное бегство из Тауэра, из монастыря в Барнете… И даже из Йорка, где ее пытался удержать Ричард Глостер. Не может быть, чтобы сейчас провидение отвернулось от нее. Если, конечно, Уильям Херберт не решит, что подобное безрассудство не к лицу сиятельной герцогине Глостер.

Его не было так долго, что Анна готова была разрыдаться от ярости. Она видела, как во двор внесли паланкин для епископа и закрепили его на спинах мулов. Латники Тирелла садились на коней и строились. За сборами наблюдал комендант Брэкенбери, потом темной тенью проскользнул Тирелл, они встретились у арки башенных ворот и о чем-то переговорили. Что, если Тирелл расскажет Брэкенбери о том, где он встретил герцогиню Глостер? Брэкенбери немедленно кинется проверять, у себя ли она. Но нет! Тирелл спокойно ронял слова, неторопливо натягивая перчатки. Рядом с расфранченным Брэкенбери он казался темной тенью. «Что он за человек?» – подумала Анна, разглядывая его из-за угла сарая. Внезапно кто-то коснулся ее плеча.

– Анна!

Она едва не бросилась Уильяму на шею.

– Вот, – сказал он, протягивая ей чью-то одежду, крепко пахнущую потом и сыромятной кожей, шлем и пояс с мечом. – Кажется, сегодня я просто обречен колотить людей по головам. Одевайтесь же, и поскорее. У меня здесь две лошади. Пока я их оседлаю, вы должны превратиться из герцогини в латника.

Дальнейшее было как сон. От волнения Анна плохо понимала, что с нею происходит. Они стояли вместе с другими ратниками, их было много, человек шестьдесят, но мало кто из них умел считать, и двоих лишних вряд ли заметили бы. Анна молчала, держа под уздцы своего коня. Свет факелов, тени, суета… Она увидела Дайтона со стражниками, которые вели к носилкам Стиллингтона. Тот шел, как и прежде, озираясь по сторонам, пока двое латников не подсадили его в паланкин, задернув занавески. Затем Дайтон подошел к Тиреллу и что-то проговорил. Брэкенбери тотчас кинулся между ними и оттащил Дайтона от невозмутимо направившегося к своему коню Тирелла. Анна слышала, как кто-то из охранников сказал:

– Вечно они не ладят. Что один скуп на слова, что другой, но ни одна их встреча без свары не обходится.

– Чего же ты хочешь? Тирелл сейчас при герцоге то же, чем, как говорят, когда-то был Дайтон. Старый служака не может простить, что Черный Человек обскакал его.

– Что ты мелешь, Дженкин! Джон Дайтон никогда так высоко не поднимался. Недаром, вернув его ко двору, Ричард поначалу отдал его в услужение к Джеймсу Тиреллу.

Анна с трудом удержалась, чтобы тут же не начать их расспрашивать, но остановила себя. Когда-нибудь ей еще представится случай задать вопрос Ричарду о Джоне Дайтоне.

Несмотря на то что она старалась казаться спокойной, она до конца не верила, что их с Уильямом не разоблачат. И лишь когда над головой проплыл сводчатый потолок прохода в надвратной башне, а копыта загремели по доскам опущенного моста, она испустила вздох облегчения. Они переглянулись с Уильямом, и ей показалось, что его зубы блеснули в улыбке. Анне самой казалось невероятным, что их план все-таки удался. Однако еще рано было радоваться. Они ехали в самой середине отряда, и им надо было еще ухитриться отделиться от кавалькады. К тому же Тирелл то скакал впереди, то, придерживая коня, поджидал растянувшийся арьергард, требуя от всадников равномерного и быстрого аллюра. Анна всякий раз, когда он оказывался рядом, опускала голову, опасаясь пристального взгляда Черного Человека.

Словно прочитав ее мысли, Уильям сказал не оборачиваясь:

– Скоро начнется лес. Там, с Божией помощью, мы и отстанем.

Они миновали уснувшие селения, где лишь лай собак летел им вдогонку, и наконец впереди темной громадой показался лес. Анна и Уильям снова переглянулись. Потянулась темная просека с едва светлевшим между сходящихся крон небом и горящими далеко впереди факелами. Здесь они замедлили ход коней. Анна решилась: ударив шпорами, она что было силы натянула поводья. Конь метнулся, захрапел, налетев на ехавшего впереди всадника. Тот стал браниться, но не замедлил хода коня, чтобы не нарушить строя. Анна заставила коня попятиться, но тут же вновь пришпорила, до боли в руках натягивая повод. Затем еще раз. В конце концов, конь отчаянно взбрыкнул задом, так что Анна, перелетев через его голову, шлепнулась в кусты.

Солдаты захохотали.

– Кажется, Джимми опять не сладил со своим гнедым.

– Да нет, Джимми едет впереди отряда. Эй, Джим, это ты?

Уильям, схватив коня Анны под уздцы, выехал из строя.

– Джимми, давай руку! – громко проговорил он. – Тебе не следовало так затягивать подпругу, приятель.

Солдаты, хохоча, двигались мимо.

– Поторопитесь, Черный Человек не любит остановок в пути!

Анна поднялась, потирая ушибленное бедро. Уильям оглаживал ее коня, успокаивая его. Анна спрятала под шлем выбившуюся при падении прядь и прислушалась к шуму удаляющегося отряда.

– А теперь не будем мешкать – и да поможет нам Бог!

Схватившись за гриву, она прыгнула в седло.

Как хорошо, что она так часто ездила раньше верхом по этим местам. Ее не пугал даже мрак ночи. Наоборот – свежесть ночного ветра, позвякиванье уздечки, радость обретенной свободы и скорость словно окрыляли ее. Даже тяжелый шлем и длинная туника поверх чужого колета и большие, не по ноге, сапоги уже не причиняли ей неудобства.

Ночь в конце мая коротка. Однако, когда рассвело и впереди показалась первая гарнизонная башня у переправы через реку, они уже находились достаточно далеко, чтобы опасаться погони.

– Куда теперь? – спросил Анну Уильям, едва они замедлили ход коней.

– В Лондон.

– И вас не пугает гнев герцога Ричарда?

– Нет. Я его супруга, и он обязан со мною считаться. К тому же, я Анна Невиль, а это так просто не сбросишь со счета. Особенно теперь, когда ему нужна поддержка в борьбе с Вудвилями.

Она говорила это, беспечно щурясь на открывавшийся простор. Звон колоколов, легкий аромат свежеиспеченного хлеба, доносимый ветром из селения в долине, розовеющий небосвод… Она словно вновь превратилась в Алана Деббича.

Уильям отвел взгляд и заметил, что поначалу пропуском им будет служить эмблема Белого Вепря, однако потом придется купить что-либо не столь заметное. Да и коней хорошо бы сменить на более выносливых мулов.

– Возможно, в отряде Джеймса Тирелла нас сочтут за дезертиров. Хотя Черный Человек не так прост, и вполне в состоянии сопоставить некоторые факты. В Понтефракте нас также скоро хватятся, и тогда не миновать погони. По правде говоря, леди Анна, я все еще считаю эту затею чистейшим безумием.

– Ничего, – улыбнулась Анна. – Не забывайте, Уил, audentes fortuna juvat[40]. И разве это не напоминает вам, как мы покинули Йорк?

– Отнюдь. Тогда все было по-иному. Вызов превратился в бунт.

– Нет, – решительно сказала Анна. Ее щеки были окрашены румянцем, глаза блестели. Она испытывала прилив сил, рожденный ощущением свободы. – Я слишком долго была покорной женой, и супруг повел себя со мной отнюдь не так, как должен вести себя лорд с дамой из рода Невилей. Теперь не мне, а ему придется смириться. То, что он задумал… Сейчас ему нужна не ссора со мной, а моя поддержка, и он сможет ее купить – ценой жизни Ричарда Грэя.

Неожиданно она легко засмеялась.

– Представляю, как сейчас Джеральдина Нил желает доброго утра леди Харрингтон…

И она захохотала еще звонче. Уильям тоже рассмеялся. Он слишком долго оставался ручной птицей, но теперь свобода и легкость Анны передались и ему. Не прошло и минуты, как они пришпорили коней и легким кантером поскакали по направлению к югу.

8

Площадь Полс Черчярд перед лондонским собором святого Павла была забита до отказа. В самом центре ее гвардейцы осаживали толпу при помощи протазанов[41]. Здесь, на открытом пространстве, со свечой в руках стояла полуобнаженная женщина. Короткая юбка едва прикрывала ее колени, босые ноги были изранены, распущенные черные волосы падали на обнаженную грудь. Невидящим взором она смотрела прямо перед собой, повторяя за священником слова покаяния. Однако из-за стоявшего вокруг шума ничего нельзя было разобрать. Толпа ржала и потешалась:

– Поделом тебе, проклятая шлюха!

– Кэвин, да ты только глянь, какие сиськи у этой Джейн Шор!

– А какие ножки! Нет, покойный государь знал толк в бабах. Да и изменник Гастингс тоже. Ох-хо-хо!

– Гляди, гляди, как держится! Что твоя святая, а на деле – самая распутная девка из тех, что когда-либо таскались по улицам Лондона.

– Если бы почаще таких гулящих заставляли каяться, глядишь, и перевелась бы скверна в старом добром Лондоне.

– А мне ее жаль. Она всегда была добра, а в голодные годы щедро жертвовала на богадельни и приюты.

– Кому это жаль потаскуху? Да ее на костер надобно! На пару с королевой они хотели извести колдовством самого лорда-протектора, а славного Эдуарда IV эта Джейн до смерти замучила своим распутством. Ее еще хватало и на Дорсета, и на Бэкингема. А едва король испустил дух – упокой его, Господи! – тут же прыгнула под одеяло к изменнику Гастингсу. Ничего, погодите. Герцог Глостер сумеет по заслугам разделаться со всеми изменниками и предателями – благослови его, Пресвятая Дева!

Под навесом одного из окружавших площадь домов за покаянием фаворитки наблюдали двое путников в запыленных дорожных плащах. Они сидели верхом на мулах и лишь молча переглянулись, заслышав эти речи.

– Вы что-нибудь понимаете, Уил? Почему в таком положении оказалась женщина, которой покровительствовал сам лорд Гастингс? И что могло произойти, если самого лорда-чемберлена чернь зовет изменником?

– А что вы скажете по поводу того, что весь город полон солдатами-йоркцами и людьми самого герцога Глостера? К тому же, вы заметили, что на тех бедолагах, которых травила толпа у ворот Ладгейт, были ливреи цветов лорда-чемберлена? Боюсь, все это свидетельствует лишь об одном – Гастингс в немилости у лорда-протектора.

– Но это немыслимо! Гастингс всегда был союзником моего супруга. Именно он первым предупредил Ричарда о действиях Вудвилей.

Уильям ничего не мог ответить. Почти две недели они провели в пути и по дороге нигде не замечали признаков волнений. Опасаясь преследования, они сделали крюк через западные графства, по пути купив одежду обычных путников, и примкнули к направлявшемуся на юг купеческому обозу, выдавая себя за младших детей захолустного джентри[42], направляющихся получить образование в иннах лондонского Темпла. В дороге Анна беспокоилась, считая, что они движутся чрезвычайно медленно, но Уильям настоял, чтобы они оставались с обозом, так как без подорожных грамот их могли задержать у первого же поста. Они все еще опасались погони, которая разыскивала бы сбежавшую герцогиню, но все было спокойно. Никакого преследования, никакой суеты на дорогах. Их спутники знали о кончине так долго правившего короля Эдуарда, ставили за помин его души свечки в часовнях да лениво перебрасывались словами о том, что, мол, дескать, юный Эдуард V вряд ли осилит бремя власти – пошли ему, Господь, мудрых советников. Овцы паслись на лугах, отбивали часы колокола церквей, несли службу таможни, стражники в придорожных башнях по-прежнему сменялись шесть раз в сутки. Казалось, никто в Англии не ведает о том, какие события назревают на юге, никто не подозревает о похищении юного короля у его опекунов и о том, что страсти вельмож так накалены, что достаточно искры, чтобы вновь вспыхнула смута.

И лишь когда они приблизились к столице, их словно окатило жаром назревавших событий. Лондон кипел, и в душном летнем воздухе чувствовалось приближение чего-то необычного и ужасного.

– Леди Анна, у вас утомленный вид. Нам следует найти пристанище и передохнуть.

Уильям проговорил это, склонившись к ней в седле, чтобы никто не услышал ненароком его обращения к спутнику, облаченному в плащ с капюшоном и обутому в высокие сапоги. Возможно, эта предосторожность была и излишней, так как толпа вдруг загалдела, заколыхалась, солдаты принялись расчищать в ней проход. Несчастная грешница завершила свое покаяние и теперь должна была проследовать через весь Лондон к резиденции епископа Лондонского, где ей надлежало еще держать допрос и обличающую речь епископа. В этот момент на месте экзекуции появились трое вельмож на великолепно убранных лошадях.

– Взгляните! Здесь Брэкенбери, комендант Понтефракта, который отвечает за вас головой.

И действительно, нарядный и веселый Роберт Брэкенбери восседал рядом с могущественным Джоном Ховардом. Они о чем-то весело переговаривались, наблюдая за бредущей среди черни полураздетой Джейн Шор. Анна была отчасти удивлена, увидев его здесь и в таком благодушном настроении. Но уже спустя мгновение она глядела только на третьего всадника. Он был в распахнутом белом упланде, к маленькой плоской шапочке сверкающей брошью было прикреплено длинное перо белой цапли. Длинные волосы обрамляли его смуглое привлекательное лицо, на котором, словно звезды, сияли удивительно яркие голубые глаза.

– Генри Стаффорд, герцог Бэкингемский, – загомонили в толпе. – Ныне он второй человек после горбатого Дика. Смотрите-ка, приехал полюбоваться на шлюху Джейн. Говорят, когда-то она ему проходу не давала со своей любовью.

Бэкингем бросил остроту своим спутникам и засмеялся. Однако внезапно улыбка начала сползать с его лица. Джейн Шор, не поднимая головы, под свист и улюлюканье толпы, босая, оказалась прямо перед ним. Чернь теснила сдерживающих ее стражников, стараясь попасть плевками в несчастную. Кто-то запустил камнем, и по щеке женщины побежала струйка крови. Она подняла руку, чтобы защититься, но тем самым открыла грудь. В толпе захохотали.

В тот же миг Бэкингем соскочил с коня и, сбросив роскошный упланд, накинул его на обнаженные плечи несчастной. В толпе послышались недовольные возгласы, но герцог свирепо оглянулся, и чернь отхлынула. Затем, ни на кого больше не глядя, он сел на коня и крупной рысью, едва не задевая разбегающихся людей, поскакал в сторону Тауэра. Его спутники, недоуменно переглядываясь и посмеиваясь, двинулись следом.

Анна схватила Херберта за руку.

– Вы видели, Уил? Нам необходимо связаться с герцогом Бэкингемом! Это единственный человек, который может нам помочь.

Глаза ее просияли, Уильям же глядел на нее с подозрением.

– Не забывайте, что сейчас герцог ближайший к Глостеру вельможа. И если он тронул вас тем, что, подобно святому Мартину, отдал свой плащ страждущей, это еще не значит, что он сочтет своим долгом помочь беглой жене лорда-протектора.

– Вы не правы, Уильям Херберт. К тому же вы забываете, что и в Лондон я ехала, чтобы встретиться с Глостером. Бэкингема я хочу сделать своим союзником. Он не лишен благородства, и еще – он мой должник. Когда-то я спасла ему жизнь.

Уильям уже привык, что прошлое Анны изобилует самыми невероятными событиями. Однако всякий раз она открывалась ему с новой стороны, и порой ему казалось, что, проживи он сто жизней, ему не совершить столько, сколько успела эта хрупкая женщина.

Между тем толпа схлынула, и они вывели своих мулов из-под навеса. Вокруг только и разговоров было, что о Генри Стаффорде. Даже Джейн Шор, после оказанного ей герцогом благодеяния, уже не казалась всем столь безнадежно падшей особой. Светлый упланд Бэкингема словно обелил ее в глазах черни, и теперь люди расступались, давая ей дорогу.

Анна и Уильям попытались было последовать за Бэкингемом, но толпа преграждала дорогу путникам в простой одежде. Когда же Уильям, по привычке, разгневался и замахнулся на кого-то плетью, чернь гневно загудела, кто-то стал звать констебля, и Анне пришлось поспешно сворачивать в какой-то переулок, увлекая за собой Херберта.

– Это Лондон, Уил! Горожане здесь пользуются такими привилегиями, как нигде больше в Англии. Они глубоко убеждены, что даже королей избирают сами.

– В таком случае, я не завидую маленькому Эдуарду V. Если я и слышал, как кого-то восхваляют в толпе, то только герцога Глостера.

Анна понимала, к чему он клонит. Ее муж готовит переворот, об этом они говорили в дороге, но не впрямую, а осторожными обиняками. Они по-прежнему оставались друзьями, и Уильям в пути был почтителен с Анной, но какая-то ниточка доверия, тонкая паутинка, протянувшаяся между ними, неожиданно лопнула. Если с помощью Стиллингтона Ричард Глостер докажет незаконнорожденность детей покойного короля, то еще неизвестно, кто завладеет короной Англии. Уильям внимательно поглядывал на свою спутницу. Разумеется, она отлично понимает, что в один прекрасный день может стать королевой.

– Едемте, Уильям, – сказала Анна, когда они наконец выбрались из толпы. – Где-то у Лондонского моста была раньше неплохая гостиница «Леопард». Отправимся туда, а когда передохнем, решим, как быть.

Гостиница «Леопард» обнаружилась на прежнем месте, однако она существенно изменилась за прошедшие годы. Разрослась и вширь и ввысь, ее покатые, украшенные башенками крыши сверкали черной глянцевитой черепицей, крытые галереи опоясывали верхние этажи, а двор был вымощен круглым булыжником. И во дворе, и вокруг гостиницы, в конюшнях и кухнях стоял деловитый гул, въезжали всадники, лакеи принимали под уздцы лошадей, служанки и мальчики на побегушках проворно сновали среди приезжих. Но взгляд Анны все это оживление не радовало. Эту гостиницу приобрел в Лондоне ее отец и отдал в пользование некой Дороти из Уайтфрайерса, прозванной за уродующий ее лицо шрам Кривой, или Одноглазой. Бывшая шлюха рьяно взялась за дело, гостиница и тогда уже процветала. Давным-давно в одной из ее комнат Анна провела ночь любви с Филипом Майсгрейвом, а позднее, беглянкой, пришла сюда просить убежища, но не получила его. Где теперь Кривая Дороти? Где ее немой помощник, принявший сторону Анны?

На крыльце, важно раскланиваясь с въезжающими во двор рыцарями, возвышался краснощекий мужчина в белом переднике. Он недружелюбно покосился на молодых людей в запыленной одежде. «Леопард» – дорогая гостиница, к тому же сейчас ее занимают куда более важные люди, чем просто приезжие джентри.

– Не стоит нам здесь задерживаться, – заметил Уильям, когда они оказались во дворе. – Я вижу тут людей из свит Джона Ховарда и Фрэнсиса Ловелла и, кажется, Брэкенбери. Идемте, пока не ровен час нас кто-нибудь не узнал.

Понимая, что он прав, Анна, несмотря на усталость и голод, подхватила своего мула под уздцы и развернула к воротам. Но тут им пришлось замешкаться. Тяжело громыхая по булыжникам, во двор вкатилась запряженная парой крепких першеронов повозка – не то карета, не то фургон. В тот же миг стоявший у входа в гостиницу хозяин едва ли не бегом кинулся к нему, услужливо распахнул дверцу, помогая выбраться наружу даме внушительных размеров в платье из сверкающего алтабаса[43] и огромном остроконечном эннане, с верхушки которого облаком спускалось множество легких покрывал, а лицо было скрыто вуалью. Анна нетерпеливо притоптывала ногой, ожидая, когда сия дородная леди освободит проход, пока вдруг не заметила, что дама под вуалью неотрывно смотрит в ее сторону и вовсе не думает уступать дорогу. Невольно Анна сделала шаг назад, но мясистая рука в шелковой перчатке уже ухватила ее запястье.

– Алан Деббич?

В первый миг Анне показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Словно сквозь сон она услышала голос Уильяма:

– Вы с кем-то путаете моего брата, сударыня. Позвольте нам проехать.

– Алан Деббич, – снова повторила дама, но на этот раз уже без вопросительной интонации.

И тут Анне показалось, что сквозь дымку восточных благовоний, окутывавшую даму, она уловила едкий запах ее собственного тела.

– Дороти! – ахнула Анна. Но уже в следующий миг взяла себя в руки. – Ну что, моя славная Дороти? Снова выставишь меня вон или на этот раз кликнешь стражу?

Огромный эннан заколыхался.

– Ни то, ни другое, миле… мастер Алан.

Повернувшись к тому, кого Анна до этого приняла за хозяина «Леопарда», Дороти властно распорядилась:

– Накрой стол в моей комнате, Дженкин. И пусть подадут все самое лучшее. Ко мне из Йоркшира приехал племянник… вернее, племянники.

Уильям старался ничем не выдать своего удивления. И лишь когда они оказались в чистом, уютном покое с окнами, выходящими на Темзу, и сопровождавшая их дама откинула наконец вуаль с лица, юноша не удержался от невольного восклицания и сел на жесткий резной ларь.

Его взору предстали безобразные, грубые черты, но самое главное – все лицо наискось пересекал глубокий багровый рубец. Дама недовольно глядела на Уильяма единственным глазом.

– Дженкин, – величественным жестом стягивая перчатки, обратилась бывшая блудница к угодливо кланяющемуся хозяину. – Дженкин, вели приготовить лучшую комнату для моих гостей.

– Но, миссис Доротея, «Леопард» полон людьми лорда-протектора!

– Ничего, потеснишь кого-нибудь.

Когда хозяин вышел, Дороти подхватила длинный шлейф и грузно, но не без достоинства, опустилась перед Анной в низком реверансе.

– Клянусь невинностью, мне кажется, давно бы пора привыкнуть, что леди Анна Невиль появляется в самом неожиданном облике и в самое неожиданное время.

И она выпрямилась, кивнув в сторону вставшего с неудобного ларя Уильяма.

– Если не ошибаюсь, это новый Майсгрейв?

По лицу Анны прошла тень.

– Нет, Дороти, это вовсе не то. Это наследник графства Пемброк, он же и вся моя свита.

Дороти спокойно кивнула и, открыв дверь, крикнула куда-то вниз:

– Дженкин, не одну, а две комнаты.

Четверть часа не прошло, как слуги внесли блюда: дымящееся рагу, студень из телячьих ножек, свиную грудинку с жареным каплуном, поблескивающим капельками жира на подрумяненной корочке, а также два вида сыра – козий и мягкий сливочный, каравай теплого хлеба, печеные каштаны и высокий кувшин красного бордоского вина.

– Я думаю, прекрасная герцогиня не побрезгует отведать угощение из кухни «Леопарда», – улыбаясь и придвигая кресло к столу, сказала Дороти.

Анна была слишком голодна, чтобы вспоминать старые обиды. К тому же Дороти Одноглазая не всегда была ее врагом, она помогала Анне и в те времена, когда она скрывалась в Уайтфрайерсе и когда встречалась тайком в «Леопарде» с Филипом Майсгрейвом. Она и сейчас из кожи вон лезла, чтобы угодить супруге лорда-протектора, и не задавала лишних вопросов, ибо понимала: даже если Анне и пришло в голову вновь разъезжать в мужской одежде в компании с синеглазым красавчиком, это не мешает ей оставаться женой самого могущественного человека в королевстве. Одним словом, Дороти готова была преданной службой загладить былые промахи.

Что до Уильяма, то он просто был усталым молодым мужчиной, который был рад, что у них наконец нашлось пристанище, и даже галантно подливал вина в бокал этой странной особы, которая хоть и была одета, как знатная дама, и старалась держаться, будто леди, от нее все равно за милю несло простолюдинкой. Анна лишь лукаво подмигивала юноше и, изящно грызя каплунью ножку, внимала многословному рассказу Дороти.

– Если бы вы знали, миледи, как меня мучила совесть все эти годы, когда вас считали умершей. Пусть меня дьявол живьем утащит в преисподнюю, если я лгу! Ведь вы всегда были так добры ко мне, а ваш батюшка – да пребудут с ним святые угодники – поднял меня из грязи. Теперь у меня свое дело, грех жаловаться. Прикиньте-ка сами – «Леопард», – она принялась загибать толстые пальцы, – потом еще одна гостиница, «Табард», в Саутворке, доходные дома на Темз-стрит. К тому же теперь я завела свои причалы на реке, и все отплывающие платят мне пошлину. Да-да, и все это началось с того, что я вывела из Лондона девочку, которая бежала от того, кого впоследствии назвала мужем…

Она покосилась на Уильяма, а затем перевела взгляд на Анну, словно испрашивая, насколько ей дозволено быть откровенной, но видя, что герцогиня молчит, спокойно продолжала:

– Вы помните моего беднягу Ральфа, миледи? Вот уже скоро пять лет, как он почил в бозе. – Дороти перекрестилась. – Ах, что это был за помощник, что за прекрасный супруг! Да-да, мы обвенчались с ним по закону, а теперь мне его так недостает. Правда, в прошлом году я вышла замуж за торговца сукном из Ист-Чипа, и у нас отличный дом в приходе церкви святого Клемента. Мои доходы не позволили ему заметить, что у меня всего один глаз и шрам на лице. Так что теперь я вполне достойная дама, и иначе, как миссис Бидалф, меня никто не зовет…

– Послушайте, миссис Бидалф, – перебила ее Анна. – Я только что прибыла с Севера, и мне совершенно неизвестно, что происходит в столице. Я была бы крайне признательна, если бы вы посвятили меня во все, что произошло с момента смерти короля Эдуарда.

Дороти была достаточно сообразительна, чтобы сразу понять, что требуется герцогине. Откинувшись на спинку стула и поблагодарив Уильяма, который наполнил ее кубок, она вновь повела речь.

После смерти короля в Лондоне весьма скоро стало неспокойно. Тело покойного государя еще было выставлено для обозрения в Вестминстерском аббатстве, а в городе уже вспыхивали стычки между сторонниками Вудвилей и теми, кто не желал усиления власти этой семейки. Вудвили давно всех раздражали, а когда стало известно, что королева-мать хочет обойти волю супруга и сама стать у власти, отстранив лорда-протектора, начались настоящие беспорядки. Только лорд-чемберлен Гастингс удержал лондонцев от открытого бунта, заявив, что лично проследит, чтобы воля короля была исполнена, и Эдуард V оказался под опекой герцога Глостера. Бедняга лорд-чемберлен! Мог ли он тогда предполагать, к чему приведут его преданность воле Эдуарда IV и желание послужить брату покойного!

Анна и Уильям обменялись обеспокоенными взглядами, а Дороти Одноглазая, словно не заметив этого, невозмутимо продолжала:

– А потом стало известно, что к королеве-матери неожиданно присоединились канцлер короля епископ Йоркский Ротерхэм, затем епископ Илийский Мортон, лорд Томас Стенли и даже престарелый епископ Кентерберийский Буршье. Все они весьма почитаемые люди, и лондонцы не знали, что и думать. Говорили, что королева оглашала перед советом какие-то документы, обличающие вашего супруга, миледи, едва ли не в связи с самим сатаной, и тем самым добилась, что чаша весов склонилась на ее сторону. Один лишь Гастингс да еще прибывший из Уэльса Бэкингем продолжали упорствовать. А затем Бэкингем уехал, и вскоре стали приходить известия о том, что лорд-протектор отбил у Вудвилей юного короля и вместе с Бэкингемом везет его в Лондон. Пресвятая Дева Мария, что тогда началось! Говорили, что теперь никак не избежать открытого столкновения, однако епископ Джон Мортон заявил, что сам выступит в ратуше и зачитает перед членами магистрата упомянутые документы, дабы они знали, что знаменитый генерал, не проигравший ни одной битвы, на самом деле сущее чудовище, а значит, маленький король находится в смертельной опасности с той секунды, как он оказался под опекой герцога Глостера. В тот день у ратуши собрался чуть ли не весь Сити, но епископ Мортон так и не прибыл. Говорили, что в покоях королевы ночью случился пожар и все уличающие горбатого Дика бумаги сгорели, а также, что это дело рук шпиона Гастингса, некоего законника Кэтсби, которому королева искренне доверяла. Вскоре к Гилдхоллу прибыл сам Гастингс вместе с этим Кэтсби, и они сообщили, что никаких бумаг не было, а те, что были, королева подделала сама, дабы опорочить брата короля в глазах добрых людей. Все это оказалось только уловкой.

– А ты сама как думаешь, Дороти? – неожиданно спросила Анна.

Толстуха бросила быстрый взгляд единственного глаза на Анну и принялась усердно расправлять складки своего непомерно роскошного платья.

– Это одному Богу известно, ваша милость. Но только после того, как у королевы не осталось никаких доказательств, среди Вудвилей началась чистая паника. А тут еще пронесся слух, что Ричард Глостер с молодым королем уже приближается к столице. В дороге протектор велел арестовать дядю короля графа Риверса и молодого Грэя, брата короля, и вроде бы они сознались, что готовились поднять против лорда-протектора мятеж. Кто-то из них даже указал, где хранилось оружие для сторонников Вудвилей. Все это истинная правда, миледи, ибо после этого сообщения Вудвили стали разбегаться, как лисы из нор, у входа в которые крестьяне подожгли дымный можжевельник. Сын королевы маркиз Дорсет, который был недавно назначен комендантом Тауэра и хранителем королевской казны, велел все сокровища переместить на суда своего дяди, адмирала Эдуарда Вудвиля, и увезти их из Лондона. Тогда же королева Элизабет вместе с дочерьми, вторым сыном – маленьким Ричардом Йорком – и своим братом Лайонелом, епископом Солсбери, укрылись в Вестминстерском аббатстве, все еще обладающем правом убежища. Вы помните, миледи, она уже однажды так поступила, когда в Лондон возвратился ваш батюшка и утвердил на троне святого мученика Генриха Ланкастера.

– Да-да. Продолжай же!

Дороти с чувством превосходства оглядела слушателей. Бог весть, откуда они прибыли, да еще и в таком виде, но, видимо, там, на Севере королевства, люди ничегошеньки не знают. Сущие дикари, право. Она отхлебнула вина.

– В Лондоне тогда остался один правитель – лорд Гастингс. Он-то и устроил встречу лорда-протектора и юного короля. Казна была пуста, но едва Ричард Глостер вошел в город, как тотчас развернулось пышное празднество, и люди пили за его здоровье и кричали: «Долой Вудвилей!» Эдуарда V сначала поместили было во дворце епископа Лондонского, а затем – ваш супруг очень беспокоился за жизнь маленького короля – перевели под охраной в замок Тауэр. Казалось, Лондон успокоился. Начали даже вестись приготовления к коронационным торжествам. Я это точно знаю, так как именно мой супруг занимался подготовкой провизии для пира – устриц из Сассекса, речных раков с верховьев Темзы, пресноводных угрей, щук, а кроме того – нежных лебедей, и еще он следил за прибытием особенных каплунов и уток, которых, заметьте, вскармливали только белым хлебом, а также молочных поросят…

– Что же дальше, Дороти? – нетерпеливо перебила Анна.

– А дальше и совсем уму непостижимо. Лорд Гастингс, который ранее так решительно принял сторону герцога Глостера, внезапно предал его и начал вести тайные переговоры с Вудвилями. Только представьте себе! Гастингс, который десятки лет враждовал с родней королевы, переметнулся на их сторону! Одному дьяволу известно, что послужило тому причиной, да только он тайно посылал в Вестминстерское аббатство эту самую девку Джейн Шор, и она доставляла от него послания королеве Элизабет.

– Как? – не сдержался Уильям. – Неужели королева пошла на то, чтобы принимать женщину, которая все последние годы только и делала, что пыталась отнять у нее мужа?

– Именно так, мой прекрасный лорд, именно так. Я и сама поначалу не больно верила в это. Но эта Джейн Шор тотчас после кончины короля стала любовницей лорда Гастингса, и, похоже, лорд-чемберлен считал, что ее никто не заподозрит потому, что всем известно, как ненавидит ее королева. Но, видимо, герцог Глостер оказался поумнее нас с вами, ибо сразу заподозрил, что Джейн Шор бегает в аббатство Вестминстера не только помолиться над мощами святого Эдуарда. Так или иначе, но именно через нее Глостер выследил Гастингса, и, хотя он не посмел коснуться самой Джейн, так как лорд-чемберлен был еще в силе, он похитил ее служанку, ну а уж та все и выложила, как на исповеди.

– И поэтому Гастингс отрекся от своей возлюбленной и позволил подвергнуть ее публичному позору? – спросила Анна.

Дороти внимательно поглядела на нее.

– Вот как? Вы, видимо, действительно еще ничего не знаете.

Она встала и отворила окно.

– Подойдите сюда, миледи. Видите арку над входом на Лондонский мост? Над аркой пика, на ней – отрубленная голова. Это голова лорда-чемберлена Гастингса, самого популярного человека в Лондоне, которого ваш супруг не боялся казнить, едва только узнал, что тот изменил ему. Так что за Джейн Шор некому было заступиться. Она провела последнюю ночь с лордом Гастингсом, а на следующий день ее заставили присутствовать на казни.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина, лишь плескалась внизу Темза да были слышны крики лодочников и торговок устрицами на набережной.

– Ваш супруг, миледи, скор на расправу. Говорят, в тот день он заседал в совете в Тауэре, любезно беседуя с Гастингсом, а его палачи в это время пытали в подземелье служанку Джейн Шор и слуг самого лорда-чемберлена. Заговор оказался куда шире, чем думал поначалу герцог Глостер. Открылось, что с Вудвилями имели дела и Джон Мортон, и епископ Ротерхэм, и славный Томас Стенли, который так любил порой завернуть в «Леопард» и отведать стряпню моих кухарок, а меня иначе, как Крошка До, и не называл. Говорят, когда их схватили в большом зале Тауэра, он так сопротивлялся, что ему в кровь разбили все лицо.

Дороти горестно вздохнула.

– Их всех казнили? – в испуге воскликнула Анна.

– Помилуй Бог, миледи, нет. Даже казнь Гастингса вызвала много недовольства в Лондоне. Рассказывали, что герцог был в такой ярости, что приказал казнить лорда-чемберлена прямо на лужайке перед Тауэром, на первом же попавшемся чурбане, который приволокли из ремонтировавшейся неподалеку часовни. Гастингс еле успел исповедоваться. Подумать только, а ведь он был лучшим другом покойного короля Эдуарда!

Анна невольно опустила веки. Чудовище, которое Ричард так тщательно прятал в себе, вырвалось наружу. Оно почувствовало свою силу, если впервые Ричарда Глостера перестало пугать пятно на его репутации.

– Что же было с остальными? – не открывая глаз, спросила Анна.

– Ну, сначала все решили, что их тоже казнят, и священник, который исповедовал Гастингса, приготовился исповедовать и их. Но вышла заминка. Вроде бы эта Джейн Шор так кричала и билась, что отвлекла мысли Ричарда. Он как бы очнулся и велел остальных троих увести. Однако никто не сомневается, что и их не сегодня завтра поволокут на плаху. Лондонцы сначала роптали, а теперь только и говорят, что раз эти люди продались Вудвилям – то и поделом им. Между прочим, в Лондоне уже давно не было казней, и люди соскучились без зрелищ. Вот, например, сегодня весь город ходил смотреть, как Джейн Шор в одной нижней юбке водили по городу…

– Мы это видели, – перебила ее Анна.

– Вот-вот, – кивнула бывшая шлюха. – Сейчас в столице только и разговоров об этом. Все надеются, что Ричард Глостер наведет наконец-то порядок, а пока все стекаются к дому Глостера, великолепному Кросби-Холлу, и там слуги его светлости угощают их вином и отличными закусками. Насколько я помню, так в свое время поступал и ваш батюшка, миледи, и вот теперь лорд-протектор возобновил эту традицию. Хотя… Кое-кто начинает гадать, почему бы это так ненавидящий Вудвилей Гастингс и эти трое лордов вдруг переметнулись на их сторону.

Анна и Уильям невольно переглянулись. Одна и та же мысль явилась обоим.

– Вы прекрасно осведомлены, мадам, – заметил Уильям.

– Истинный крест, красавчик! Да и как же иначе, я ведь владею лучшими гостиницами Лондона. А где же еще и наслушаешься всякого, если не у постояльцев, которые любят порой посудачить о том о сем за чашей доброго вина. Уж поверьте – трактирщики да хозяева постоялых дворов всегда самые осведомленные люди!

– Тогда, может быть, вам кое-что известно и о некоем преподобном отце Стиллингтоне?

– Епископе Батском? Еще бы! Его с неделю назад привезли в столицу двое рыцарей – сэр Джеймс Тирелл, по прозвищу Черный Человек, и сэр Роберт Брэкенбери, которого на днях сделали комендантом Тауэра.

Анна и Уильям снова обменялись взглядами. Возможно, Ричард Глостер попытался посвятить сторонников в свои соображения относительно незаконнорожденности детей Эдуарда и королевы Элизабет, да только, видимо, они остались верны воле покойного короля и путем заговора и даже союза с Вудвилями хотели отстранить опасного герцога от власти.

– Так вы говорили, Брэкенбери в милости у лорда-протектора? Что же тогда слышно в столице о супруге горбатого Дика?

– Тише, красавчик! Сейчас опасно так называть лорда-протектора. А что до вас, миледи, то ходят слухи, что Анна Невиль с пышной свитой вскоре должна была прибыть в столицу.

И Дороти покачала головой, окидывая цепким взглядом сиятельную герцогиню – от запыленных сапог до выбивающихся из-под капюшона волос.

В тот же миг все трое вздрогнули. За окном прогремел оглушительный пушечный выстрел.

– Что это?

Они невольно бросились к окну, где за строениями Лондонского моста над башнями Тауэра медленно расплывалось облако белого дыма.

– Не знаю, истинный крест! – сказала Дороти, поправляя съехавший набок эннан. – Хотя… Ну да, конечно… Это приветствуют в Тауэре возвращение из Вестминстерского аббатства маленького брата короля, принца Ричарда.

И она поведала, что буквально со дня своего приезда в Лондон Ричард всячески пытался выманить из убежища королевы второго сына покойного короля. Якобы коронация Эдуарда V не может состояться из-за отсутствия его младшего брата. И вот изо дня в день от лорда-протектора к королеве направлялись посольства, которые должны были уговорить Элизабет отдать сына. Ходил в аббатство и сам лорд-протектор, и бывший тогда еще в милости епископ Ротерхэм, и покоряющий сердца красавиц герцог Бэкингем, и даже важный Джон Ховард с пышной свитой, однако упрямая королева-мать ни за что не хотела расстаться с ребенком. Говорят, сам юный король прислал матери письмо с просьбой отпустить к нему младшего брата. Что ж, видимо, задуманное ими наконец-то удалось. Если, конечно, Элизабет не принудили отдать мальчика силой.

И опять в покое повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом многочисленных уключин с Темзы, так как от всех набережных отчаливали лодки с желающими увидеть, как младший брат короля вступит под своды королевской крепости Тауэр.

– Ovem lupo committere[44], – медленно проговорил Уильям.

Дороти, не знавшая латыни, разумеется, ничего не поняла. Анна же тотчас догадалась. Пока в руках у ее мужа не было обоих сыновей старшего брата, он не мог обнародовать показаний Стиллингтона об их незаконнорожденности. Ричард Плантагенет мог стать знаменем для тех, кто хочет видеть на престоле потомков Эдуарда Йорка.

– А что, Дороти, как содержат юного короля? Он в заточении?

– Господи Иисусе! Конечно же, нет, мадам. В Тауэре бывает много народу – торговцы, священники, носильщики, доставляющие товары с кораблей в королевский замок. Все они часто видят короля – то он упражняется с луком на лужайке, то гуляет по стенам под охраной. Правда, с тех пор как заточили изменников Мортона, Стенли и Ротерхэма, доступ в замок ограничен, за стены пускают только по особым грамотам, точь-в-точь как тогда, когда в одной из башен Тауэра содержался герцог Кларенс… – Дороти умолкла, воспоминание о погибшем в крепости герцоге омрачило ее лицо.

– Святая Катерина! – воскликнула вдруг она. – Что вы имели в виду, спросив об этом?

Анна глубоко вздохнула.

– Ничего, миссис Бидалф, ровным счетом ничего.

После этого тишина в комнате стала еще напряженней. Дороти беспокойно заерзала в кресле, затем поднялась, заявив, что кликнет слуг прибрать остатки угощения и проводить гостей в их комнаты.

– Одну минуту, – остановила ее Анна, когда хозяйка уже взялась за дверное кольцо. – Еще только минуту, Дороти. Как ты думаешь, насколько популярен и обладает ли властью при лорде-протекторе герцог Бэкингем?

Дороти почувствовала себя лучше. Лицо ее расплылось в улыбке.

– О, Генри Стаффорд ныне второй человек в Лондоне после герцога Ричарда. Он его правая рука, и герцог наделил его такими полномочиями, каких ранее не было и у самого Гастингса. Кое-кто болтает, что от герцога Глостера Гастингс отвернулся еще и потому, что тот слишком уж возвысил Бэкингема. Лорд-чемберлен не смог простить волоките-уэльсцу, что того некогда любила обожаемая им Джейн Шор. Бэкингем отодвинул Гастингса, всегда слывшего покорителем сердец, на задворки как по части политики, так и по части внимания красавиц. Ибо стоит только появиться Бэкингему, и все женщины – будь то знатные леди или простолюдинки – утрачивают благоразумие, добродетель и способность рассуждать. Однако следует отметить, что в Лондоне его чтут еще и за то, что он оставляет в покое жен зажиточных горожан. Торговцы и цеховые мастера могут мирно почивать. Этот сокол выбирает дичь лишь благородных кровей, и, чем сложнее добиться победы, тем он настойчивее…

– Довольно, Дороти! – перебила Анна явно тоже подпавшую под очарование лорда Бэкингема хозяйку. – Довольно. Скажи нам лучше, где сейчас обосновался в Лондоне Генри Стаффорд?

– О, после ареста епископа Мортона герцог Глостер преподнес герцогу его роскошный особняк Элай-Хаус в Холборне вместе с не менее роскошными садами, где, говорят, произрастает самая великолепная клубника, какую когда-либо отведывал смертный.

– Что ж, Дороти, тогда надеюсь, что ты не откажешься с осторожностью проводить туда моего верного Уильяма Херберта?

Уильям бросил на нее недовольный взгляд, но Анна не придала этому значения. Когда же Дороти выразила готовность и вышла, чтобы отдать распоряжения слугам, пояснила юноше:

– Поймите, Уил, я не могу сейчас попросту взять и явиться перед супругом. Вспомните, как он был зол, когда я ослушалась его, уехав в Миддлхем. Теперь Ричард – лорд-протектор, каждый его шаг на виду, и он не помилует жену, открыто выказавшую неповиновение и в одежде школяра прибывшую к его двору. Сейчас мне необходим в Лондоне покровитель и заступник, а кто может исполнить эту роль лучше, чем правая рука Глостера и мой должник герцог Бэкингем?

– Которому весьма по вкусу охотиться за знатными леди, – не преминул ядовито заметить юноша. – Попросив его покровительства, вы полностью окажетесь в его власти.

– Нет, Уил, – улыбнулась Анна. – Стаффорд не решится посягнуть на жену человека, который его возвеличил. Поверьте, я хорошо знаю его. Ну же, сэр Уильям Херберт, где же ваш хваленый здравый смысл?

Какое-то время юноша неопределенно молчал. Наконец он кивнул.

– Хорошо. Что я должен делать?

– Вы поедете с Дороти… с миссис Бидалф в Элай-Хаус и испросите аудиенции у его светлости. Дождитесь его, если Бэкингема не окажется на месте. Но своим настоящим именем избегайте называться. Говорите на уэльском наречии, ибо герцог – патриот Уэльса и ни за что не откажется принять земляка. Вы скажете, что в гостинице «Леопард» его ожидает человек, который убил оборотня из Безымянной Лощины.

Увидев ошеломленное лицо Уильяма, она невольно рассмеялась.

– Ради самого неба, Уил! Когда-нибудь я расскажу вам и эту историю. Но сейчас следует поторопиться. Мы и так задержались в пути, а вы, надеюсь, сами убедились, как скор на расправу мой супруг. Поддержка Бэкингема необходима, чтобы как можно быстрее предстать перед Глостером и просить его о снисхождении к сыну Филипа Майсгрейва.

После ухода Уильяма Анну проводили в отведенную ей небольшую, но уютную комнату. Там она смыла дорожную грязь, вычистила одежду и сапоги и, лишь после этого почувствовав себя намного лучше, уселась в одной рубахе у окна, чтобы высушить свои длинные волосы. Уильяма все еще не было. За дверью порой слышались шаги, скрип ступеней, хлопанье дверей, из зала долетал слитный гул голосов, смешивавшийся с гудением рожков на судах и перекличкой лодочников. Легкий ветерок, полный речных запахов, овевал Анну. Она и не заметила, как уснула в кресле у окна.

Разбудил ее негромкий стук в дверь. Она стремительно вскочила, не сразу осознав, где находится. В комнате сгущались сумерки.

– Это я, Уильям, – послышался приглушенный голос юноши. – Я привел того, кого вы хотели видеть.

Она попросила подождать, торопливо натянула штаны для верховой езды, замшевую рубаху и высокие сапоги. У нее слегка дрожали руки. «Я никогда не забуду вас», – сказал ей Бэкингем, покидая Нейуорт, а его роскошный свадебный подарок подтверждал, что она по-прежнему для него кое-что значит. Насколько сильны его чувства к ней? Насколько она сможет на него положиться? Анна решительно отбросила камзол с многочисленными застежками, встряхнула головой, рассыпав по плечам пушистые волосы.

Они вошли в полумраке, низко склоняя головы в дверном проеме, – сначала Уильям Херберт, а затем, в длинной светлой накидке, герцог Бэкингем. Анна, стоя к ним спиной, ловко высекла огонь и подожгла короткие фитили сальных свечей. Когда комната озарилась, она обернулась. Супруга лорда-протектора – в сапогах со шпорами и голенищами выше колен, узких штанах, замшевой рубахе с напуском и расстегнутым воротом… Темные длинные волосы волнами падали ей на плечи.

Анна стояла, положив руку на широкий пояс и слегка склонив голову в поклоне, – не как женщина, как юный лорд.

– Да пребудет с вами благословение Божие, милорд Бэкингем.

Казалось, звук ее голоса вывел Генри Стаффорда из оцепенения. Он улыбнулся, сверкнув зубами.

– Фея из Ридсдейла! Вы, однако, умеете поражать, леди Анна.

Анна была довольна произведенным эффектом. В улыбке герцога сквозило восхищение, а это ей и требовалось. Ей нужно было хоть на мгновение поколебать в его душе то значение, какое он придавал ее супругу. А ведь она помнила, что еще в Нейуорте Генри Стаффорд не скрывал своего отношения к герцогу Глостеру.

– Сэр Уильям Херберт, – обратилась она к юноше, – я благодарю вас за оказанную услугу. Теперь же, полагаю, вам следует немного передохнуть. Не смею вас больше задерживать.

Уильям в первый миг опешил, затем бросил на герцога Бэкингема недружелюбный взгляд. Анне было жаль его, но она хотела говорить со Стаффордом без свидетелей. К тому же Уильяму и в самом деле требовался отдых.

Когда он покинул комнату, Генри Стаффорд опустился перед Анной на колено и поцеловал ее руку, глядя на нее снизу вверх своими удивительными голубыми глазами, особенно яркими в сочетании с темными ресницами и угольно-черными, круто изогнутыми бровями.

– Как часто я мечтал об этой встрече! Воистину непостижимы пути Господни. Когда ваш посыльный сказал мне… Это было как чудо. Я несколько раз переспрашивал его…

Он нежно прижал ее руку к своей щеке, пересеченной двумя белесыми рубцами от подбородка до виска.

– Помните эти шрамы? Вы спасли мне жизнь, прекрасная и отважная охотница. Я ваш должник. Безымянная Лощина… Оборотень в волчьем обличье. Как давно это было, как много изменилось с тех пор!..

У него был чарующий негромкий голос, и он действительно был поразительно красив – тонкий нос, твердо очерченные губы, длинные черные волосы, небрежно падающие на высокое смуглое чело. Даже шрамы не портили его. И когда он вновь коснулся обжигающими губами ее запястья, у Анны по телу прошла дрожь и сильно застучало сердце. Перед ней вдруг приоткрылась бездна, в которую ей страстно захотелось броситься. Она едва нашла в себе силы отвести глаза. Нет, она должна держать себя в руках. Когда-то этот человек стал причиной ссоры меж нею и Филипом, теперь же он – самый преданный сторонник ее супруга, и еще неизвестно, что он скажет, когда узнает, что она пошла против воли герцога Глостера и самовольно прибыла в Лондон.

Анна резко отняла руку. Вскинула голову.

– Вы правы, милорд Стаффорд. С тех пор многое изменилось. Я покинула Нейуорт, я овдовела, однако позднее вновь вышла замуж – за герцога Глостера. Посыльный же, которого вы только что упомянули, не просто слуга. Это сэр Уильям из рода уэльских Хербертов, и он имеет все права на графство Пемброк. Это вся свита, с какой я прибыла в Лондон.

Когда до Бэкингема дошел смысл сказанного, он поднялся и взглянул на нее с недоумением.

– Вы прибыли в Лондон лишь с этим юношей? Как это понимать? Вы, герцогиня Глостер, супруга лорда-протектора? Вас ожидают здесь со дня на день, герцог велел приготовить для вас роскошные апартаменты в Кросби-Холле…

Он видел, что Анна удивлена тем, что услышала, и тогда тоже умолк. С каким-то новым любопытством Бэкингем оглядел ее с головы до ног, окинул взглядом комнату, где она остановилась.

– Что это все означает, миледи? Как случилось, что вы оказались в Лондоне без свиты, без дам, без придворных, с одним только этим юношей? – Лицо Бэкингема приняло отчужденное выражение. – Он ваш любовник?

– Нет, разумеется. Но он мой друг, и мы вместе с ним бежали из замка Понтефракт.

– Что?!

Бэкингем, казалось, не поверил своим ушам.

Анна вдруг почувствовала себя неуютно. То, что она совершила, было необычно, более того – неслыханно. Это грозило скандалом. Она выглядела неразумной строптивой особой, которую супруг может подвергнуть любому наказанию, вплоть до повторного заточения. Анна постаралась взять себя в руки, чтобы не выказать своего замешательства перед изумленным герцогом. Опустившись в кресло, она величественным жестом указала Бэкингему на место напротив себя.

– Садитесь, милорд. Мне известно, что вы сейчас ближайший поверенный моего супруга. Но неужели он ни единым словом не упомянул в вашем присутствии о моем исчезновении из замка Понтефракт, где он держал меня с тех самых пор, как стало известно о смерти Эдуарда IV?

Бэкингем слегка пожал плечами.

– Я уже сообщил вам то, что знаю. Герцог ждет вас. Правда, теперь я припоминаю, что, когда в Лондон прибыл рыцарь Брэкенбери, Ричард надолго уединился с ним, а затем на совете был настолько рассеян, что мне пришлось дважды обращаться к нему, прежде чем он откликнулся.

Он сделал паузу.

– Вы сказали, что бежали из Понтефракта?

Анна отвела взгляд. Знает ли Генри Стаффорд, что именно там находился преподобный Стиллингтон, знает ли, как далеко ведут честолюбивые планы Ричарда Глостера?

За окном раздался протяжный унылый звук – с башен Тауэра подали сигнал гасить на ночь огни. Анна притворила ставни, чтобы не привлекать внимания ночной стражи, и помедлила у окна. Когда же внезапно оглянулась через плечо, то заметила настороженность во взгляде Бэкингема. Теперь он смотрел на нее не как на очаровательную даму, а как на мужчину, на возможного соперника. Герцог Бэкингем предан ее мужу… Но известны ли ему тайные намерения протектора?

– Когда назначена коронация? – как можно беспечней спросила Анна.

Бэкингем замялся.

– Это еще не ясно. Ваш супруг еще не принял решения…

На лице Анны появилось выражение холодного разочарования.

– Что ж, – бесцветно проговорила она. – Значит, вам известно, что юного Эдуарда V могут и вовсе лишить трона?

Опять все тот же настороженный, пожалуй, даже враждебный взгляд.

– Вы весьма осведомлены, миледи.

– Не слишком. Я знаю только кое-что о сомнительных показаниях одного старого священника по поводу брачных обязательств короля Эдуарда IV и некоей леди Батлер.

– Не столь уж и сомнительных, если достойный прелат поклянется на Библии перед парламентом.

– А вы сами-то верите, что этого достаточно, чтобы назвать законную королеву блудницей, а детей, которых сам король Эдуард считал своими наследниками, объявить бастардами и удалить в глушь?

Бэкингем надменно вскинул голову.

– Достаточно, если с этим согласится парламент.

Анна улыбнулась.

– А парламент согласится, если в нем окажется достаточно сторонников герцога Глостера, пользующихся уважением и авторитетом. А ведь вы сейчас самый популярный из них, не так ли? И, разумеется, поддержите моего супруга.

– Да, миледи, это так. Герцог Глостер – талантливый и мудрый правитель. Не спорю, он бывает и жесток, и резок. Умеет и лицемерить – но как ловко! Стоит ли говорить вам, что иной твердый, но разумный государственный муж стоит дюжины добродушных, но слабых. И я считаю, что, если лорд-протектор взойдет на трон, это будет благом для Англии, куда большим благом, чем если на престоле окажется несмышленое дитя, которым станут помыкать все эти выскочки Вудвили.

– Но вы, кажется, женаты на одной из Вудвилей? – напомнила Анна.

Лицо Бэкингема приняло еще более отчужденное выражение.

– Моя супруга осталась в Уэльсе, – холодно произнес он, словно это могло все объяснить.

На какой-то миг в комнате повисла тишина, лишь тихо потрескивали, оплывая, свечи.

– А как бы вы поступили, Генри, – неожиданно мягко сказала Анна, – если бы она воспротивилась вашей воле и, как я, тайно явилась в Лондон?

– Не думаю, что у нас после этого сохранились бы добрые отношения, – медленно проговорил Бэкингем. Но потом улыбнулся: – Однако вам ничего не грозит. Вы Анна Невиль, дочь самого Делателя Королей, и Ричард будет доволен, если вы в нужный момент окажетесь рядом. Он любит вас.

Анна вопросительно подняла бровь.

– Это он так сказал?

– Да. Еще тогда, когда сообщил мне, что вы стали его женой.

Он улыбнулся.

– Никогда бы не подумал, что смогу разговаривать с самой обворожительной женщиной Англии о политике.

И он вновь окинул всю ее взглядом.

– Получили ли вы мое ожерелье?

– Да, милорд, и благодарю вас за бесценный подарок. Однако осмелюсь ли я просить вас об услуге?

– Я в вашем распоряжении, леди Анна.

Анна откинула пышную волну волос и взглянула на Стаффорда с дразнящим кокетством.

– Вы отлично понимаете, что я не могу совершенно неожиданно и тем более в таком виде появиться перед своим супругом. Я нуждаюсь в друге и защитнике. Поразмыслив, я решила, что наши старинные добрые отношения позволяют мне обратиться к вам с просьбой о помощи.

Бэкингем улыбнулся:

– Кажется, у древних это звучало так: «Amicus certus in re incerta cernitur»[45]. Что ж, леди Анна, если я смогу быть вам хоть чем-либо полезен, то сочту это за счастье.

Правду говоря, Анна опасалась, что предприимчивый Бэкингем не упустит случая воспользоваться тем, что она оказалась в его власти. Однако, после того как они провели в беседе весь вечер, обсуждая, как представить беглянку ко двору, чтобы это не вызвало всеобщего недоумения, а затем герцог, учтиво простившись, удалился, Анна испытала нечто похожее на разочарование и еще долго не могла уснуть, не понимая, отчего чувствует себя такой несчастной. О, она умела владеть собою! Если бы Бэкингем позволил себе малейшую вольность, она бы воспротивилась, ибо не доверяла этому сподвижнику Глостера, однако холод и тоска вновь вернулись к ней. Впервые воспоминания о Филипе не принесли ей облегчения, а, наоборот, вызвали слезы. Она долго ворочалась в постели, взбивая тугую подушку, то сбрасывая одеяло, то укрываясь вновь. Чтобы отвлечь себя, она принялась обдумывать предложенный Бэкингемом план. Действительно, герцогу нельзя было отказать в сообразительности. Не имеет смысла слишком долго скрывать ее пребывание в «Леопарде». Рано или поздно возникнут подозрения, кто-нибудь может узнать либо ее, либо Уильяма Херберта, особенно сейчас, когда в городе полным-полно шпионов лорда-протектора, выискивающих сторонников Вудвилей. Стаффорд предложил уже завтра отвезти ее в Вестминстер. На этот день был назначен торжественный банкет по случаю получения Джоном Ховардом титула герцога Норфолкского. Единственная прямая наследница герцогства Норфолк маленькая Анна Моубрей, малолетняя супруга принца Ричарда, трагически погибла, по неосторожности выпав из окна своего Аруждельского замка, и теперь Джон Ховард, при поддержке Ричарда, стал наследником бедняжки (когда Анна об этом подумала, эта слишком своевременная смерть напомнила ей неожиданную кончину Маделин Херберт, но она прогнала эту мысль, дабы не будить старые страхи).

Бэкингем предложил Анне воспользоваться этим торжеством, чтобы с пышной свитой и в его сопровождении прибыть ко двору, дабы ее появление не выглядело возвращением беглянки. Тогда герцог Глостер не станет предавать огласке ее тайное бегство и будет вынужден принять супругу с подобающими почестями. Поскольку рядом с нею будет Бэкингем, Ричард поймет, что его союзник покровительствует Анне, и не захочет обострять с ним отношения, особенно сейчас, когда ему так необходима поддержка. О тайной причине, побудившей ее спешно приехать в Лондон, Анна не проронила ни слова и была благодарна Стаффорду, что тот не допытывался.

Когда на другой день Анна поделилась с Уильямом планом Бэкингема, юноша нашел его вполне приемлемым, однако особого воодушевления не выказал. Он явно ревновал, и отвлечь его от мрачных мыслей ей удалось, лишь сообщив, что ее супруг отнюдь не выказал беспокойства из-за ее бегства и даже объявил, что со дня на день ждет ее в Лондоне.

– Очень трудно понять, леди Анна, что на уме у лорда-протектора. Я не думаю, что Брэкенбери или Тирелл все скрыли от него. Однако то, что нас не преследовали в дороге и до сих пор не оповещено о вашем исчезновении, а наоборот – речь идет о том, что вы скоро объявитесь, – очень странно.

Их разговор был прерван появлением Ральфа Баннастера, который привез для Анны и ее спутника пышные одежды для выезда.

– Милорд Стаффорд просил передать, чтобы вы ждали его после того, как отзвонят nones, – возвестил он, широко улыбаясь и кланяясь Анне.

Присланный Бэкингемом туалет был великолепен: шуршащая малиновая парча новомодного флорентийского кроя. Нижнее платье сплошь расшито золотыми арабесками, рукава узкие, перетянутые золотой тесьмой с прорезями на локтях и у проймы, сквозь которые пышными буфами вздувалось тонкое полотняное белье. Поверх нижнего наряда надевалась распашная накидка наподобие длинной безрукавки, но со шлейфом. Накидка была без единого украшения, и, когда она распахивалась, нижнее платье выглядело еще более роскошным. Головной убор представлял собой шляпку в виде широкого обхватывающего голову валика, позади которого ниспадали воздушные драпировки из нежно-розового муслина, а спереди на лоб на тончайшей цепочке свисала кроваво-красная рубиновая капля.

Когда Анна, блистая всем этим великолепием, под руку с Уильямом Хербертом спустилась во двор, она ощутила на себе множество восхищенных взглядов. Герцог Бэкингем замер, удерживая под уздцы двух коней – вороного белоногого Молнию, которого Анна тотчас узнала, и серую в яблоках лошадь для герцогини. Какой-то гостиничный лакей, забывшись, ошарашенно спросил у герцога, придерживавшего Анне стремя:

– Кто это? Фея или волшебница?

Милорд Бэкингем помог герцогине сесть в седло и, смеясь, ответил:

– Бери выше, приятель, – это же Анна Невиль!

Весть, как и рассчитывал Бэкингем, разнеслась молниеносно. К тому же кортеж, в котором Анна ехала рядом с герцогом Бэкингемом, был великолепен. Далеко впереди бежали вестовые, за ними шли герольды, трубя в сверкающие трубы, следом двигались вымпелоносцы, а уж затем, во главе свиты из пажей, придворных и вельмож – Анна и герцог.

– Вы видите, как встречает вас Лондон! Клянусь Всевышним – быть вам властительницей этого города.

Анна вздрогнула и посмотрела на герцога, но тот, беспечно щурясь, устремил взгляд вперед.

Со всех сторон стекались люди: зазывалы оставили свои места, чтобы взглянуть на дочь знаменитого Уорвика, подмастерья в передниках выбегали из мастерских, няньки поднимали ребятишек повыше.

– Смотри, смотри, дитя мое! Потом сможешь говорить, что видел дочь самого Делателя Королей!

Анна, улыбаясь, смотрела по сторонам, но в глазах ее не было тепла. Она помнила этот город враждебным и угрюмым. Тогда она ехала по тем же улицам с безумным королем Генрихом, и люди едва ли не плевали ей вслед. Она помнила время, когда, словно нищенка, пробиралась по лондонским закоулкам и любой из горожан был готов продать и предать ее. О нет, она ничего не забыла! Ее отец любил этот город, который и его бездумно предал, обвинив во всех своих бедах. Теперь же имя Уорвика было у всех на устах, люди громко славили его и до хрипоты приветствовали его дочь.

Они миновали узкую, кишащую народом Флит-стрит, проехали Темпл-Бар. Впереди начинался славящийся своими дворцами Стренд. Здесь движение кавалькады ускорилось. Герольды отступили, давая проход всадникам, перешедшим на рысь. Впереди показались устремляющиеся к небу шпили Вестминстера. Анна начала волноваться.

– Генри, – вполголоса воскликнула она, не замечая, что обращается к Бэкингему по имени. – Генри, мне не по себе!

– Не бойся, я с тобой. Видишь, что творится? Ты популярна в Лондоне, и мы непременно выиграем эту партию.

Когда они миновали Чарринг-Кросс, под копыта коней неожиданно бросилась женщина в черном.

– Милосердия, миледи Анна! Ради памяти Ланкастеров, я молю о милосердии!

Лошадь Анны испуганно шарахнулась, и ей пришлось рвануть поводья, осаживая ее.

– Леди Маргарита Бофор, что вы делаете! – гневно воскликнул Бэкингем, вздымая коня на дыбы.

Анна не сразу узнала первую щеголиху двора Ланкастеров. В первый миг она приняла ее за монахиню, если бы эти почти монашеские одежды не были сшиты из самых дорогих тканей.

– Милосердия! – вновь воскликнула супруга Томаса Стенли, не поднимаясь с колен. – Только вы, миледи, можете упросить герцога Глостера пощадить моего мужа!

Произошла заминка. Бэкингем распорядился поднять леди Стенли.

– Стыдитесь, сударыня! В вас течет королевская кровь, и негоже вам валяться в пыли, как простой просительнице!

Однако обычно спокойная Маргарита Бофор отчаянно сопротивлялась и кричала, взывая к справедливости, пока Анна наконец не выдержала.

– Успокойтесь, графиня! Ваш супруг всегда был мне добрым другом, и, если в моих силах будет помочь ему, – я сделаю это.

Когда они двинулись дальше, герцог Бэкингем придержал повод ее коня.

– Не вздумайте делать этого, Анна. Вам следует просить небо, чтобы Ричард Глостер милостиво отнесся к вам самой. Не испытывайте терпения герцога.

Анна молчала. Она ехала в Лондон только ради того, чтобы просить о милости. И будь что будет – она не отступит от намеченного…

Огромный двор Вестминстера был полон. Анна увидела знакомую гранитную лестницу, обрамленную вздыбленными каменными пантерами. На самом ее верху, в черной одежде и высокой, опушенной горностаем шляпе, стоял ее супруг.

Какое-то время Анна и Ричард пристально смотрели друг на друга. Вокруг гремели торжественные клики, по знаку Бэкингема герольды грянули туш. И тогда Ричард наконец улыбнулся и, опираясь на трость, стал неторопливо спускаться по ступеням.

Уильям помог Анне сойти с лошади, опередив Бэкингема. Анна не заметила, какими недружелюбными взглядами обменялись эти два уэльских лорда. Придерживая край платья, она начала подниматься навстречу лорду-протектору.

Они встретились на середине лестницы.

– Рад приветствовать вас, возлюбленная супруга, – не позволив Анне опуститься в церемонном поклоне, проговорил Ричард.

Он был само радушие – тот самый «милый кузен», что навещал вдовствующую леди Майсгрейв в обители святого Мартина. На них смотрели сотни людей, и он не мог держаться иначе. И Анна решилась:

– Супруг мой, милорд герцог! Вы предотвратили мятеж в стране и оградили юного государя от посягательств изменников. Я несказанно горжусь вами. Но чтобы гордость моя не знала границ, я молю вас проявить великодушие и до конца остаться честнейшим зерцалом рыцарства Англии. Милорд! – И, прежде чем Ричард сумел удержать ее, она опустилась на колени и молитвенно сложила руки. – Ваша светлость, именем Иисуса Христа и Пречистой Девы Марии заклинаю вас: пощадите единоутробного брата короля Эдуарда V, лорда Грэя, а с ним и моего духовника епископа Ротерхэмского и моего родственника, лорда Томаса Стенли!

Гораздо позже, когда они уже восседали в пиршественном зале, Бэкингем, улучив момент, негромко заметил:

– Клянусь благим небом, у Ричарда в тот момент было такое лицо, что я опасался, что он столкнет вас с лестницы. Вы слышали, какая тишина установилась во дворе? После поспешной казни Гастингса никто и заикнуться не смел о помиловании остальных узников. Одна лишь несчастная Маргарита Бофор, с которой лорд Стенли, между прочим, не очень-то и ладил в последние годы, обивала пороги резиденции протектора, но ее гнали прочь. Вы выбрали исключительно удачный момент. Ричард просто не мог отказать вам в ту минуту.

Анна улыбалась одними губами, глядя в противоположный конец стола, где ее супруг беседовал с Робертом Рэтклифом. В ходе торжественного банкета Ричард Глостер не обменялся с нею ни единым словом. «В конце концов, я сделала то, ради чего приехала сюда. Остальное уже не так важно».

Однако, когда ближе к ночи Анну проводили в апартаменты лорда-протектора и она осталась одна в ожидании супруга, ее обуял панический страх. Оказалось, что Ричард Глостер занимает в Вестминстере те же покои, что и некогда ее отец. Она узнавала сходящиеся шатром над головой тяжелые каменные своды, барельефы на панелях, выступающий на несколько локтей из стены громадный камин из черного гранита. Когда-то здесь, в этой старой башне Вестминстера, произошла их последняя встреча с Уорвиком, состоялся последний разговор.

– Отец! – всхлипнула Анна, вглядываясь в темноту под сводами. – Отец, помоги мне! Защити меня!

Скрипнула дверь. В комнате затрепетал свет факела. Сумрачное небо за открытым окном сразу стало темнее, показались первые звезды. Анна повернулась к двери и увидела Ричарда. Он держал в руке факел, и огненные блики неровно ложились на его лицо. Темные глаза под бровями казались бездонными впадинами. Герцог был весь в черном, лишь узкие белоснежные брыжи у ворота и на манжетах у самой кисти делали его одеяние не столь мрачным. Ни слова не говоря, он, прихрамывая, обошел покой, зажигая светильники на стенах, пока не стало достаточно светло, а затем швырнул догорающий факел в пустой камин.

– Я ждал тебя, Анна, – спокойно произнес он, не оборачиваясь.

Анна едва сдержала себя, чтобы не броситься к Ричарду в ноги и не начать молить о прощении. Она испытывала ужас перед этим человеком, перед его каменным спокойствием. Однако вместо этого она лишь негромко промолвила:

– Раньше, когда я бежала от вас, вы искали меня.

– Тогда я был молод и глуп. Теперь же я начал размышлять и решил, что тебе некуда деться от меня.

Он опустился в кресло, расстегнул тесный ворот.

– Когда этот олух Брэкенбери весь в соплях и слезах прискакал ко мне, уже готовый сунуть башку под топор, мне пришлось едва ли не утешать его. Брэкенбери – мой верный сторонник, а такие мне нужны… Сначала я решил было, что ты отправилась к детям в Миддлхем. Но тебя там не оказалось. Не было тебя и в Нейуорте. Да-да, даже туда добрались мои гонцы, чтобы отыскать тебя. Тогда я предположил, что ты просто удрала куда глаза глядят, чтобы натешиться любовью с красавчиком Уильямом Хербертом. Но и это было не так. Я часто замечал, какими глазами смотрит на тебя этот малый, но ни разу ты не выказала ответного чувства. Ты нянчилась с ним, как с еще одним ребенком. И меня осенило: Ричард Грэй! Ты обратила на него внимание еще в Ноттингеме. Над ним висел топор, и могло ли тебя что-то остановить, когда дело шло о жизни пащенка обожаемого Филипа Майсгрейва? Вот тогда я и велел пустить весть, что ты скоро явишься в Лондон.

Хотела Анна того или нет, но она испытала невольный трепет перед проницательностью супруга.

Он взглянул на нее, прищурившись.

– Садитесь, дорогая. Это я, погрязший в скверне, недостоин сидеть в присутствии ангела, слетевшего с облаков, чтобы защитить страждущих по вине злодея-горбуна! Какое поразительное благородство! Но отчего же вы забыли упомянуть в своей просьбе графа Риверса? Или в вашем сердце не нашлось для него места, как и для бедняги Джона Мортона, который еще со времен Делателя Королей остается вашим заклятым врагом?

Анна села, оправив складки платья.

– Вы правы, милорд. Я просила не за всех, ибо не хотела испытывать ваше терпение. Но уж коль вы сами повели об этом речь, я еще раз взываю к вашему великодушию и прошу вас о снисхождении к еще двум существам, двум малолетним детям, вашим племянникам – Эдуарду и Ричарду Плантагенетам…

«Теперь не время скрывать, что я все знаю. Бэкингем не сегодня-завтра оповестит Ричарда об этом. Да и Тирелл наверняка уже поведал, что я говорила в темнице Понтефракта с Грэем и тот мог открыть мне тайну Стиллингтона».

Однако то, как невыносимо долго Ричард молчал, поразило ее.

– Откуда вам это известно? – наконец проговорил он.

Анна взглянула на Ричарда с удивлением. Неужели Черный Человек, его верный пес, ничего ему не сказал? Или он настолько туп, что решил, Грэй поведал ей только о том, какие скверные манеры у палача Майлса Фореста?

– Я знаю об этом давно, – промолвила она первое, что пришло в голову.

Ричард открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но лишь с шумом выдохнул, а затем грубо выругался.

– Дьяволово семя! Как мог упустить я из виду, что старый Медведь, который знал обо всем, что творится в Англии, наверняка посвятил вас во все это? Уж если про Сендельский мост он выложил все, то про обручение Эдуарда с дочкой старого Шрусбери никак не мог упомянуть…

Анна промолчала.

– Однако не вполне ясно, почему Уорвик не воспользовался этим, когда Эдуард IV женился на Элизабет? Он первый мог объявить этот брак недействительным.

– Наверное, потому, что считал помолвку не столь серьезным делом, как венчание в церкви.

– Чушь! Ведь когда Эдуард расторг помолвку с вами, Уорвик развязал настоящую войну. Ходили также слухи, что он таскал к священнику и некую даму – Элизабет Люси…

– Вот видите, милорд. Ваш брат многим давал брачные обязательства, но законной женой считал лишь королеву Элизабет.

– И поэтому так прятал от всех беднягу Стиллингтона? О нет! Дело настолько серьезно, что я действительно могу доказать незаконнорожденность его отпрысков!

В тишине слышалось лишь тяжелое дыхание Ричарда. Потом он успокоился.

– Могу ли я быть уверен, что вы на моей стороне в этом вопросе?

– Нет.

– Отчего же? Разве вы против того, чтобы стать королевой Англии?

Анна резко выпрямилась. По спине ее пробежал холодок. Королева Англии! Искушение слишком велико. Ричард заметил, что она колеблется, и заговорил:

– Брак короля и Элизабет Вудвиль действительно незаконен. Оставим в стороне вопрос о том, что сия дама была неподобающего происхождения и лишь колдовством и коварством вскружила голову моему несчастному брату. Но когда Эдуард и Элизабет венчались, была еще жива куда более подходящая для королевского ложа Элеонор Батлер, дочь старика Талбота, графа Шрусбери. У нее от Эдуарда даже был ребенок, который, правда, вскоре умер. И если с вами, Анна, Эдуард открыто расторг помолвку, то Элеонор он попросту заточил в монастырь, где она и скончалась несколько лет спустя. Примерно так же обстояло дело и с другой дамой – Бэт Люси. Так что по закону, светскому и церковному, дети Эдуарда являются рожденными вне брака, а Элизабет Вудвиль не законной супругой и королевой Англии, а лишь тем, чем она всегда и была, – наложницей, которая еще до Эдуарда наставляла рога своему первому мужу с Филипом Майсгрейвом. И когда все это будет оглашено на заседании парламента, вряд ли мой племянник сохранит права на трон.

– Ричард, вы можете втолковать все эти тонкости членам верхней и нижней палат, но как же быть с целым королевством, со всеми подданными, которые знают одно: их королем был ваш брат, королевой – Элизабет Вудвиль, а следовательно, их сын – законный наследник. Ваше стремление любой ценой завладеть короной приведет лишь к тому, что начнутся волнения, и это сыграет на руку вашим врагам Вудвилям. И тогда – новая война.

Ричард криво усмехнулся.

– Англии нет дела до того, кто ее король. Настоящая знать почти вся перебита в войне Роз, поэтому все, что требуется, – это убедить парламент и столицу. Вся Англия! Хо! Порой вы говорите неразумные вещи, Анна. Не так уж сложно вбить в голову этому скопищу скотов то, что нужно. Если у правителя есть хоть унция мозгов, он легко упрочит свою власть. Толпа – весьма податливый материал. Питай их обещаниями да делай некоторые поблажки, вроде тех, что так осточертели мне в Йорке, и они твои.

Анна вспомнила, насколько популярен Ричард в Йорке – городе, где мест для казней столько же, сколько и богаделен. Кое в чем он прав. Он может покорить толпу, которую презирает, он умеет приобрести сторонников среди тех, кого ненавидит, заставив стать своей женой женщину, которая к нему ничего не испытывает, кроме отвращения. Она подумала об их сыне. Невероятно, но этот слабый, капризный ребенок когда-нибудь может стать королем! Это открытие позабавило ее, и она улыбнулась. Ричард заметил это.

– Мне нужна твоя поддержка, Анна! – со всей силой убеждения, на которую был способен, проговорил он. – Тебе ничего не придется делать, только во всем выражать согласие со мной. Мне необходим крепкий тыл. Скажи положа руку на сердце, разве я был все эти годы плохим супругом?

Анна вздрогнула. Тон, каким заговорил с ней Ричард, был тоном «милого кузена», а не тот, каким он велел ей отправиться в Понтефракт. Чудовище внутри него свернулось в клубок и замурлыкало. О, она нужна сейчас Ричарду, нужны ее слава, ее родство с Делателем Королей, но он не остановится перед тем, чтобы избавиться от нее, если она окажет неповиновение. В случае ее доброй воли ее ждут слава, могущество и корона Англии. Корона, которой так добивался для нее отец.

Она обвела взглядом покой. Когда-то Уорвик ударил ее здесь за то, что она заявила, что не желает быть королевой. Как ни странно, но Ричард у того же камина предложил ей исполнить мечту ее отца. И еще она вспомнила… Да, когда-то давно та странная женщина – имя ее она забыла – предсказала ей, что она станет королевой… Стоит ли упрямиться, когда все происходящее заранее предначертано?

Анна сжала подлокотники кресла.

– Один вопрос, милорд Ричард. Что станется с маленькими принцами, если вы лишите их престола?

– Ничего, – просто отвечал Глостер. – Если парламент признает их бастардами – они никому не будут интересны. Возможно, их отправят к матери.

Он улыбнулся, обнажив зубы.

– Если вы задали этот вопрос, значит, вы согласны и далее оставаться для меня доброй супругой?

Анна смотрела на светильник позади его головы.

– Да, милорд. Я не стану вмешиваться в ваши дела. Остальное – в руках Божьих.

– Но каков тон! Вам предлагают корону Англии, а у вас вид святой мученицы.

Он встал и обнял ее.

– А теперь – в постель. Признаюсь, я уже позабыл, как пахнет твоя кожа.

Супружеское ложе! Утомительное неудобство, с которым она давно смирилась. Но в эту ночь в Ричарда словно бес вселился. Он набрасывался на нее снова и снова.

– Ты должна родить мне детей! Мы дадим Англии новых королей.

Он глухо рычал, зарываясь лицом в ее волосы. Под утро Анна заснула под тяжестью его тела. А когда на другой день он предложил ей перебраться в его новый особняк в Сити-Кросби-Холл, едва сдержала вздох облегчения. Теперь у Ричарда появятся новые заботы, и он не станет утомлять ее мечтой о новой династии. К тому же она верила предсказанию – ей никогда больше не родить ребенка.

Ричард оповестил ее, что свита Анны, а также их дети – Кэтрин и Джон (Эдуарду, хоть мальчик и чувствовал себя неплохо, лекари не советовали отправляться в столь длительное путешествие) – скоро прибудут, и Анна удалилась в роскошный Кросби-Холл, где намеревалась в спокойствии заняться домом, что хоть немного отвлекло бы ее от сомнений.

Однако спокойствия не было. С того дня, как на заседании Королевского совета выступил епископ Стиллингтон, в Лондоне ощущалось глухое брожение. Вокруг Кросби-Холла бродили толпы горожан. Порой она слышала, как они прославляют ее мужа, порой же – крики «Да здравствует король Ричард!» или «Долой бастарда Вудвилей!». Однако иной раз в окна летели камни. Теперь, когда Анна отправлялась в церковь, ее сопровождал целый отряд, но все равно она чувствовала себя настолько неуютно, что вынуждена была пользоваться закрытым паланкином.

Ричард делил свое время между Вестминстером и Кросби-Холлом. В его отсутствие к Анне то и дело являлись просители. После того как она на коленях вымолила прощение для сторонников Гастингса, Анна стала еще более популярной в Лондоне, и именно к ней тянулись все те, кто не надеялся найти справедливости у Ричарда. Так, к ней прибыла ее тетка – вдова лорда Гастингса – упрашивать, чтобы Анна умолила Ричарда выпустить из заточения ее дочь и зятя Шрусбери; побывали у нее и многие чиновники прежнего короля, которых теперь выставили на улицу; даже шут принца Эдуарда просил, чтобы его пустили к хозяину. После того как было оглашено заявление Стиллингтона, принца вместе с младшим братом держали как пленников в Фонарной башне Тауэра. Анна старалась помочь всем, чем могла. Ни одна ее встреча с мужем не обходилась без того, чтобы она не ходатайствовала за кого-нибудь.

– Мне легче содержать Лондонский мост в порядке, чем удовлетворять все ваши просьбы, – отшучивался Ричард, однако, как правило, уступал, сознавая, что через жесты милосердия скорее добьется поклонения толпы, которое сейчас ему было так необходимо.

В некий день к Анне пришла просить аудиенции закутанная в траурную вуаль женщина. Герцогиня приняла ее, и, только когда они остались наедине, женщина открыла лицо.

– Дебора! – радостно воскликнула Анна, протягивая руки навстречу подруге. – Дорогая моя Дебора! Как же я рада тебя видеть!

Баронесса, казалось, не разделяла восторга Анны. Учтиво опустившись в глубоком реверансе, она подняла на герцогиню холодные серые глаза.

– Миледи известна своим великодушием и добротой. Могу ли я осмелиться напомнить вам о наших прежних отношениях и также просить вас о снисхождении?

Анна несколько растерянно смотрела на нее. Холодный вид Деборы остудил в ее душе радостное воодушевление.

– Хорошо, дорогая. Ты же знаешь, что нет ничего такого, чего бы я не сделала для тебя, если это в моих силах.

Тогда Дебора опустилась на колени, молитвенно сложив руки.

– Заклинаю вас ранами Спасителя, страдавшего за нас на Кресте, явите милосердие к своим племянникам Маргарет и Эдуарду Кларенсам, возьмите их под свою опеку и не дайте погубить их!

Постепенно до Анны дошел смысл сказанного. Она вспомнила о том, что Дебора Шенли состоит воспитательницей при детях Кларенса в Ладлоу. Когда принц Эдуард отбыл на юг, с ним в свите находились и юные Кларенсы. Сейчас они пребывают где-то в Тауэре и так же изолированы, как и дети старшего брата Ричарда.

Анна внимательно поглядела на Дебору и только сейчас заметила происшедшие в ней перемены. Когда-то она была одной из самых очаровательных дам двора Ланкастеров, и юный Генрих Тюдор совершил немало глупостей, добиваясь ее любви. Теперь же, хоть она и была всего на три года старше Анны, рядом с прежней подругой герцогиня казалась девочкой. Дебора отяжелела, резкие морщины залегли между бровей, темные тени под глазами. Ей немногим более тридцати, а на вид – все сорок.

Анна ощутила жалость.

– Дорогая моя, я, конечно же, сделаю все возможное. Но не думаю, что тебе стоит так тревожиться…

– Стоит, миледи. От вашего супруга можно ожидать наихудшего, а если совет окончательно признает детей короля Эдуарда бастардами, то основным препятствием на пути к трону могут явиться дети второго из Йорков – Кларенса. Я боюсь за них. Господь не дал мне собственных детей, миледи, и всю себя я посвятила Маргарет и Эдуарду Кларенсам. Я люблю их и очень беспокоюсь за них.

Анна почувствовала угрызения совести. Сама она, тетка этих детей, и не задумывалась о их судьбе.

– Ты рано встревожилась, Дебора. Участь юных Плантагенетов еще неизвестна. Возможно, совет не решится признать их бастардами…

– Если ваш супруг этого захочет, – гневно перебила Анну баронесса, – совет поступит в соответствии с его волей. Для лорда-протектора нет ничего невозможного.

В голосе Деборы слышалась не свойственная ей ранее жесткость. Анна глядела на нее с удивлением, припоминая: кажется, Ричард расследовал дело об измене людей Кларенса – Бардета и братьев Стэси. Именно тогда умер супруг Деборы. Говорят, он скончался еще до казни. Неожиданно Анна поняла причину холодности былой подруги. Она стала супругой герцога Глостера, а именно его винила Дебора в гибели Кристофера Стэси.

Анна опечаленно вздохнула.

– Я обещаю вам, баронесса, что сделаю все, чтобы оберечь детей моей сестры от козней Ричарда Глостера.

На какой-то миг взгляд Деборы смягчился.

– Я буду молить Бога и Пресвятую Деву, чтобы они помогли вам в этом.

Она присела, прощаясь, и направилась к двери.

– Дебора!

Баронесса остановилась. Анна, спустившись с возвышения, на котором сидела, приблизилась к ней.

– Деб! Я бы не хотела, чтобы мы расстались именно так. Мы были так близки с тобою. И я сейчас так одинока, что мне хотелось бы… Я бы хотела, чтобы ты вновь вошла в мою свиту.

Она не видела лица Деборы под вуалью.

– Я знаю, ты считаешь герцога Глостера виновным… Но, возможно, это не только его вина. К тому же я по-прежнему люблю тебя.

– Ваш муж – страшный человек, – тихо проговорила баронесса.

– Я знаю, Деб. Именно я знаю это лучше других.

Показалось ей или нет, что Дебора всхлипнула под вуалью?

– Спасите детей своей сестры, ваше сиятельство. И тогда я войду в свиту дамы, чей муж погубил моего супруга.

Весь остаток дня Анна была задумчива. Ее не развлек даже приход Бэкингема, который теперь был частым гостем в Кросби-Холле.

– Завтра на Польс Черчьярд у креста будет прочитана проповедь преподобного Ральфа Шоу, славного богословским красноречием на всю Англию. Сейчас он самый популярный проповедник в Лондоне, и, когда он говорит, стекаются тысячные толпы людей. Ему не составит труда вбить в головы простолюдинов, что королем должен стать только Ричард Глостер. Не хотите ли поприсутствовать при этом, миледи Анна?

– Нет. Вы же знаете, как я к этому отношусь. Однако скажите, сэр Генри, если дети Эдуарда IV и в самом деле будут признаны незаконнорожденными, не станут ли тогда законными наследниками престола Эдуард и Маргарет Кларенс?

Голубые глаза Бэкингема насмешливо блеснули.

– Разумеется, нет. Еще пять лет назад парламент лишил их права наследования престола, осудив изменнические действия их отца.

Пожалуй, Анна испытала облегчение. По крайней мере, жизням этих детей ничего не угрожает. И тем не менее, когда Ричард прибыл в Кросби-Холл, она за вечерней трапезой заговорила с ним о племянниках. Если они не являются претендентами на престол, то зачем содержать их в Тауэре, – говорила она мужу, – поскольку же дети Эдуарда IV объявлены незаконнорожденными, то ни к чему ее племянникам проводить время в обществе бастардов.

Они сидели в обширной столовой особняка на противоположных концах стола, и каждого освещал стоявший перед ним канделябр. Анна видела, как Ричард отхлебнул вина из бокала и насмешливо уставился поверх него на жену.

– А вы лукавая бестия, моя возлюбленная леди. Неужели вы полагаете, что я не догадался, к чему вы клоните? Что ж, я не изверг, что бы вы там ни думали, и готов перевести детей Изабеллы Невиль в Кросби-Холл под вашу опеку. Однако и вас я попрошу об услуге. Видите ли, моя дорогая, в свое время ваш духовный отец епископ Ротерхэм ухитрился передать в убежище Лиз Вудвиль Большую печать Англии. Не мне вам говорить, какое значение для скрепления вновь принятых законов она имеет и сколь важно заполучить ее обратно. Элизабет же, когда я посылал к ней Тирелла, заявила, что отдаст печать только самому епископу-канцлеру. Он ваш духовник – уговорите его принять ее назад, и в тот же час сможете обнять своих племянников.

На другой день Анна встретилась с архиепископом Йоркским. Достойный прелат за время пребывания в подвалах Тауэра сильно сдал. Он поминутно оглядывался, а на Анну глядел с жалким испугом в глазах. Он с готовностью закивал, когда Анна сообщила о причине своего визита. У нее сжалось сердце, когда епископ заговорил – у него были выбиты передние зубы.

Они отправились в Вестминстер по Темзе, и, пока Анна молилась в часовне святого Георга над гробом покойного короля Эдуарда, рядом с которым был погребен и лорд Гастингс, Ротерхэм отправился в глубь аббатства и вскоре вернулся с королевской печатью.

– Право же, я не ожидала, – призналась Анна, когда они с Ротерхэмом плыли обратно. – Я вовсе не ожидала, что Элизабет Вудвиль так покорно вернет печать.

Ротерхэм после свидания с королевой выглядел более спокойным, но еще более удрученным.

– Она согласилась, когда я сказал, что просьба исходит от вас. Ее величеству известно, что вы просили за ее сына, лорда Грэя, и она велела передать, что будет поминать в своих молитвах Анну Невиль.

Анна зябко поежилась. Над рекой стелился туман. Ей хотелось расспросить о королеве, но она промолчала. Ротерхэм же словно прочитал ее мысли.

– Эта женщина никогда не плачет, но, видели бы вы, сколько ужаса и боли в ее глазах…

В тот день Анну поразила необычная тишина на улицах Лондона. Люди собирались кучками, о чем-то негромко переговариваясь. Большинство лавок было закрыто, не было слышно воплей зазывал, и даже обычно неугомонные уличные мальчишки не галдели, а сновали от одной группы к другой и, разинув рты, прислушивались, о чем толкуют старшие.

Однако у нее хватало своих забот. Она приняла в Кросби-Холле детей Кларенсов. Ее племянница Маргарет оказалась очаровательной шестнадцатилетней девушкой, а Эдуард – толстым губастым подростком с вьющимися колечками золотыми волосами ее сестры и зелеными глазами Невилей. Оба поглядывали на тетушку с недоверием. Эдуард никогда ее не видел, так как родился, когда его отец держал ее в подземелье, и долгие годы считал тетку умершей, Маргарет же была еще ребенком, когда Анна в последний раз играла с нею в особняке Савой. И тем не менее Анне было хорошо с ними, они были ее родня, юные и еще невинные, – мечтательная Маргарет и серьезный молчун Эдуард. Герцогиня понимала, почему Дебора так привязана к ним, а баронесса, в свою очередь, видя, с какой теплотой отнеслась к ее любимцам Анна, тоже оттаяла, и они, как в былые годы, засиделись допоздна в покоях Анны. Ей давно хотелось выговориться, а после того, как Уильям Херберт, ревнуя ее к Бэкингему, отдалился от нее, вокруг Анны образовалась пустота.

– Тебе известно, что сегодня произошло в Лондоне? – спросила Анна баронессу, когда они уже собирались ложиться. Дебора согласно кивнула, и глаза ее сверкнули злорадством.

– Перед собором святого Павла проповедник Ральф Шоу, родной брат мэра Лондона, которому покровительствует ваш муж, миледи, пытался растолковать, почему Эдуард Уэльский не может быть королем Англии, а Ричард Глостер – сущая находка на престоле для добрых англичан. Однако сколько он ни старался – народ встретил его молчанием.

Совсем иначе объяснил эту неудачу Анне герцог Бэкингем.

– Во всем виноват чертов поп Ральф Шоу. Он, видите ли, слишком увлекся примерами из Ветхого завета. Да и проповедь его называлась, как одна из Соломоновых притч – «Прелюбодейные поросли не дадут корней в глубину». Старый дурак, болтливый осел. Ему ведь было сказано, что ровно через два часа, как последний раз ударят Angelus, мы с Ричардом появимся на площади, и за эти два часа он должен был довести толпу до полного восторга – всем известно, как ловко ему это удается. И вот – силы небесные, вы только представьте, Анна! – этот преподобный богослов так погряз в священной истории, что два часа кряду попусту промолол языком, так что, когда мы прибыли, он, словно спохватившись, вдруг понес какую-то чушь насчет того, что Сесилия Йоркская спала с кем попало, ее сыновья Эдуард и Джордж просто бастарды, а единственное ее законнорожденное дитя – младший сын Ричард, который один достоин быть королем. И как после всего этого народ поглядел на нас? Клянусь святым Петром, я еще ни разу в жизни так не садился в лужу!

Несмотря на то что Генри Стаффорд был крайне возбужден, он послушно подставил руки, с которых Анна скатывала в клубок пряжу. Они сидели у открытого окна и слушали, как в саду Кросби-Холла щебетали птицы. Вернее, слушала только Анна. Бэкингем вскоре впал в задумчивость, стал мрачен и даже не вступал с герцогиней, как это повелось в последнее время, в легкую словесную перепалку.

Анне стало скучно. Она вздохнула. Это вывело из оцепенения Генри Стаффорда.

– Простите, миледи. Я понимаю, что все эти вещи вовсе не для дам.

– Отчего же, милорд? Или я настолько глупа, чтобы не понять, что план Ричарда готов рухнуть в любой момент и даже звание лорда-протектора может уплыть из его рук.

– Но вас это, кажется, не огорчает?

– А почему это так огорчает вас? Что вам за польза, если Ричард станет королем?

– О Господи! Я верну наконец принадлежащие мне по закону земли Богенов, я обрету титулы, почести, огромную власть. Кем я был бы при Вудвилях? Супругом одной из них. Ричард – мой давний друг, и у него есть то, чем не обладает ни один из Вудвилей – дар правителя. Разве вы, живя с ним на Севере Англии, не убедились в этом воочию? Клянусь Всевышним, я сделаю все, чтобы помочь Ричарду получить трон.

«Как он красив!» – подумала Анна, почти не слушая его. Бэкингем был первым, кто волновал ее сердце после смерти Филипа. Но она видела, как он слепо доверяет Глостеру, и ее охватывала грусть.

– Так вы хотите стать новым Делателем Королей?

Бэкингем улыбнулся ее словам – в этой улыбке была дерзость.

– И я им стану! Я сделаю вашего мужа королем Англии. К тому же у нас с Ричардом с того времени, когда мы везли принца в Лондон, рыцарское соглашение: если Ричард взойдет на престол при моей помощи – мы обручим вашего малолетнего сына и мою дочь. Надеюсь, вы не будете возражать, Анна, против того, чтобы породниться со мной?

Анна слегка улыбнулась.

– Я и не знала, что у вас родилась дочь.

– Три года назад, когда я все еще тосковал о зеленоглазой фее из Ридсдейла. Я назвал ее в вашу честь – Анной. И люблю ее, может статься, даже больше, чем своего первенца. Могу ли я не попытаться сделать свою девочку королевой?

Анне вдруг стало грустно. История повторяется. Но она еще не забыла, как истинный Делатель Королей разбился об утес своего честолюбия, и понимала, что ее супруг вовсе не тот человек, который будет терпеть подле себя нового Уорвика. Но прислушается ли к ней Генри Стаффорд, если она напомнит, как печально окончилась жизнь ее отца?

А уже на следующий день Генри Стаффорд сделал то, что обещал, и исправил ошибку Ральфа Шоу. Он устроил в огромном зале Гилдхолла роскошный банкет, пригласив туда лордов и рыцарей, а также мэра Лондона, олдерменов и членов наиболее крупных ремесленных и торговых общин города. Немного вина, изысканные закуски, приятная беседа, и, когда установилась легкая, непринужденная атмосфера и обаяние Генри Стаффорда подействовало на всех подкупающе, он занял место на возвышении в восточном конце зала. Помещение было весьма обширно, но, когда герцог заговорил, голос его под высоким сводом звучал как колокол. Его слышали все и внимали ему как зачарованные. А он говорил дружественно, но вместе с тем властно и последовательно о том, что Ричард Глостер – единственный ничем не запятнавший себя из Йорков, не проигравший ни одной битвы, достойнейший из всех сыновей Ричарда Белой Розы; и о том, что еще при Ланкастерах Сесилия Йоркская объявила Эдуарда бастардом, а его верный союзник Карл Смелый даже называл его Эдуардом Блейборном; напомнил Бэкингем и о недостойных изменах Кларенса, и о парламентском осуждении его и его потомства, сослался даже на Екклезиаста, предостерегая, что в опасности то государство, «чей царь отрок»; а завершая речь, подчеркнул, что до того как было обнародовано заявление Стиллингтона, Ричард оставался вернейшим из подданных прежнего короля.

Пока он держал речь, услужливые виночерпии сновали между столов, подливая в бокалы лучшие вина, так что под конец настроение слушателей было близким к восторгу. Когда же специально нанятые люди стали восклицать: «Да здравствует король Ричард III!», – зал взорвался приветственными кликами. Именно в этот момент герольды возвестили о прибытии лорда-протектора, и его приветствовали уже как истинного венценосца.

В Лондоне позднее рассказывали, что Ричард трижды отказывался от предложенной чести, утверждая, что недостоин, и какой в зале стоял шум, когда присутствующие, стуча о столы кубками и рукоятями кинжалов, во весь голос скандировали: «Король Ричард!», – а затем вновь избранный государь опустился на плиты зала на колени и вознес благодарственную молитву, и все присутствующие последовали его примеру. В наступившей после этого тишине Ричард поднялся и во всеуслышание с великой твердостью произнес:

– Я согласен!

И герцог Бэкингем, и все присутствующие подхватили:

– Аминь!

Так Ричард Глостер, самый далекий от трона из числа потомков Плантагенетов, стал королем Англии.

Остальных убедили щедрые подачки, празднества, а также подоспевшие из Йоркшира внушительные отряды войск.

9

Коронационный наряд Анны был великолепен. Лиловый бархат покрыт тончайшей золотой вышивкой и вставками из парчи в виде веточек роз, бутоны которых сделаны из рубиновой штинели, а листья искрятся изумрудной пылью. Платье ниспадало прямыми крупными складками и казалось негнущимся. И к тому же оно было невероятно тяжелым.

– Господи, как я выдержу все это! – почти стонала Анна.

Однако глаза ее говорили иное. Несмотря на то что на дворе жара и даже ветер дышит духотой, а платье не дает свободно вздохнуть, – стоило потерпеть ради того, чтобы в такой день выглядеть должным образом.

– Вы восхитительны, государыня! – умиленно взирая на королеву, воскликнула Матильда Харрингтон, пока Дебора и Эмлин Грэйсток затягивали золотую шнуровку на запястьях Анны. – От вас трудно отвести глаза!

Анна улыбнулась, с некоторым опасением поглядывая на роскошный горностаевый плащ, что держали наготове две другие дамы. Даже здесь, в древнем покое Тауэра, где Ричард и Анна по традиции провели ночь перед коронацией, чувствовалось, что ей придется изрядно попотеть, прежде чем она наденет более легкое одеяние для пира.

Статс-дама по ее взгляду поняла, что беспокоит королеву.

– Разве можно в такой день придавать значение всем этим мелочам, – ласково проговорила она, прикрепляя к распущенным волосам Анны венок из живых алых и белых роз, скрепленных жемчужной нитью. – Вы сегодня словно невеста!

Она опустилась в глубоком реверансе.

Анна и сама не смогла сдержать невольного восхищения, глядя на себя в большое, выше человеческого роста, зеркало. Пусть неудобно – но сколь великолепно! Подумать только – сегодня она станет королевой! Бедный отец, если бы он мог видеть ее в этот день…

Распахнулась тяжелая дверь, и в покой, как всегда, без стука влетел Генри Перси и остановился, как громом пораженный, не слыша сердитых реплик леди Харрингтон.

– Клянусь святым Катбертом! Земляника, вы сущее чудо!

Анна счастливо засмеялась.

– Рада видеть вас, милорд Нортумберленд.

Он прибыл несколько дней назад, но виделись они пока лишь мельком. Перси был занят приготовлениями к коронации, а когда они с Анной все же встретились и она поинтересовалась причиной его задержки, он лишь отмахнулся, сказав, что в дороге пришлось выполнить кое-какие неприятные поручения короля Ричарда. Когда она спросила, что же это за поручения, лицо Перси так помрачнело, что Анна не решилась его расспрашивать, тем более что говорили они как раз в тот день, когда король сделал графу Нортумберленду щедрый подарок – сроком на год назначил его наместником северной границы. Ни больше ни меньше. Новый король не слишком доверял Перси, хоть и величал его одной из опор своего трона – вместе с Бэкингемом и Джоном Ховардом, герцогом Норфолкским. К тому же Перси досталась почетная миссия вывести королеву из Тауэра и сопровождать ее через весь Лондон к Вестминстеру.

Матильда Харрингтон и Дебора Шенли (статс-дама все еще недовольно косилась на баронессу, пользовавшуюся благосклонностью Анны) накинули ей на плечи роскошную мантию.

Анна старалась держаться прямо, но плечи ее невольно опустились, а на лице промелькнуло удрученное выражение. Перси, по-своему истолковав его, негромко сказал, едва только дамы отошли:

– Не стоит огорчаться, миледи. Теперь вы первая дама королевства. Ваш супруг добился всего, что мыслимо. Когда-то я имел глупость враждовать с ним, но вовремя понял, что ради собственного спокойствия надо держать его руку. Взгляните, как он изменил судьбу Бэкингема, который при Эдуарде был едва не изгнанником. Ныне Генри правитель Уэльса, констебль королевства, великий чемберлен Англии. А маленькая леди Майсгрейв превратилась в королеву…

– Зачем вы все это говорите?

– Потому что в ваших глазах печаль. Вы не смеетесь больше, как та красавица из Гнезда Орла. Что поделаешь. Все это в прошлом.

Ему не стоило напоминать. Перси увидел, как в одно мгновение наполнились слезами ее глаза, как задрожало горло от сдерживаемых рыданий.

– О Господи! Простите, Земляника!

Он вдруг отступил и отвернулся, почувствовав, что не может глядеть ей в глаза. Глупец! Леди Анна – словно птица с подбитым крылом, так зачем же вкладывать персты в открытые раны…

Позади него хлопнула дверь.

– Что это значит? Ваше величество, что вы делаете? Скоро начнется шествие! – Матильда Харрингтон принялась стучать в закрытую дверь. Перси тоже загрохотал кулаком по резным панелям.

– Не глупите, Земляника!

Анна заперлась в своей спальне, впустив к себе только Дебору.

– Сейчас… – всхлипывала королева. – Господи, дай мне сил… Мне нельзя сейчас думать об этом. Ричард будет гневаться. Знаешь, Дебора, я многим обязана ему… Это он спас Нейуорт, когда я еще была леди Майсгрейв. Ричард не знал, что я жива, что я там. Меня все считали давным-давно усопшей.

Дебора налила из кувшина на туалетном столике воды в серебряный таз, смочила платок и протянула его Анне.

– Вот, возьмите.

А потом со вздохом проговорила:

– Увы, миледи, только Ричард Глостер и знал, что вы не умерли. Возможно, все эти годы он искал вас.

Анна застыла с прижатым к щеке мокрым платком. Глаза ее расширились.

– Во имя неба – что такое ты говоришь?

– Ричард Глостер знал, что найденное под Барнетом тело утопленницы не принадлежит вам. Он вырвал у меня это признание, пообещав, что сохранит жизнь Кристоферу. Но он солгал. Я ненавижу вашего супруга!

У Анны все поплыло перед глазами.

– Ричард знал… Пресвятая Богоматерь, зачем же он так бесстыдно лгал мне все эти годы?

– Он поступает так со всеми, ваше величество, – голос Деборы срывался, – с вами, со мной, со всей Англией. Разве вы не знаете, кто таков Ричард Плантагенет? Но довольно – вам пора идти. Мы поговорим обо всем этом позже. Каков бы ни был ваш супруг, Анна, ныне он – король Англии, а вам сегодня вместе с ним предстоит венчаться на царствование.

В дверь вновь принялись стучать. Дебора попыталась открыть, но Анна ее остановила.

– Постой! Скажи, а знал ли Ричард, что я в Нейуорте?

Дебора опустила глаза.

– Ваше величество… Помилосердствуйте… Сейчас не время говорить об этом.

В спальне стоял гул от ударов в дверь. Слышались взволнованные голоса придворных дам. Постепенно Анна стала приходить в себя. Встала, оправила платье – душно, ах как душно! – но когда Дебора приблизилась, чтобы расправить складки мантии, сухо спросила:

– Значит, Ричард мог знать, что я живу в Пограничье?

Дебора старалась избегать глаз королевы.

– Я не ведаю этого, миледи. Это было давно… Однако тогда он расспрашивал меня о сэре Филипе Майсгрейве.

– И ты?..

По щекам Деборы побежали слезы.

– Я плохо помню, что говорила. Только потом я поняла, что предала вас. Но я так стремилась спасти Кристофера!..

Когда Анна рука об руку с Перси вышла на ступени Тауэра, лицо ее заливала бледность. Однако когда Ричард приблизился к ней и взял за самые кончики пальцев, она постаралась улыбнуться ему. Не время сейчас выяснять отношения. Этот день слишком велик сам по себе, и надо заставить себя упрятать поглубже закравшееся подозрение. Это было страшно, больше того – казалось невероятным. И хотя она знала, что их брак был построен на политических расчетах Ричарда Глостера, это еще не означало, что он способен на подлое преступление по отношению к ней. Судьба оказала ему услугу, отдав в его руки Анну уже вдовой. И она боялась думать об этом иначе.

В конце концов, сегодня тот день, ради которого сложил голову ее отец, граф Уорвик. Ее несут на раззолоченных носилках через весь Лондон, и яркое солнце, праздничный гул города, всеобщее веселье помогают освободиться от мрачных мыслей.

Всюду, где они ни проезжали, их встречали радостными криками. Никогда еще Анне не доводилось видеть такое скопление простого народа. Люди не только толпились вдоль улиц, где проезжал кортеж, но занимали все балконы домов, лоджии, окна, карнизы, даже кровли строений были заполнены зрителями. Они вопили, дрались из-за мест, некоторые едва ли не висели, ухватившись за желоба водостоков и оконные рамы, размахивая при этом свободной рукой и выкрикивая приветствия. Город был так разукрашен, что казался Анне ожившей пестрой фреской. Над окнами постоялых дворов были укреплены гербовые щиты знати, приехавшей на коронационные торжества. Повсюду развевались по ветру стяги, трепетали многочисленные вымпелы и флажки, с окон богатых домов свешивались яркие ковры. И повсюду цветы – алые и белые розы, ибо все знали, что король велел созвать к торжеству коронации всех, кто когда-либо участвовал в минувшей войне, а незадолго до торжеств умилил весь Лондон, велев перезахоронить останки Генриха Ланкастера из аббатства Чертси в часовню в Виндзоре, словно подчеркивая тем самым, что старая рана вражды между домами Йорков и Ланкастеров затянулась.

Сам король-горбун под звуки труб и ликующие вопли, в блистающей золотом мантии, на белом коне ехал впереди кортежа. Его окружали первые лорды и сановники, облаченные в самые великолепные одежды. Следом в открытом паланкине несли Анну Невиль. Она была ошеломлена торжественно-пышным обступившим ее великолепием. В бытность свою герцогиней Глостер она должна была бы привыкнуть к шумным празднествам и выездам, однако то, что происходило сегодня, превзошло своим великолепием все, что она могла представить. Анна забыла о худом, она улыбалась, и ее самое невольно поражало, что она в состоянии обращать внимание на всяческие мелочи, на калеку, которого волокли и толкали в толпе, на детей, которых взрослые сажали на плечи, на прехорошенькую растрепанную блондинку в окне, грудь которой была не в меру обнажена, на орущую толстуху в хлопающем, как парус, огромном чепце, в которой Анна узнала Дороти Одноглазую. Она улыбалась, замечая, что едущий сразу за Ричардом герцог Бэкингем оглядывается на нее, и весело подмигивала все еще встревоженному графу Перси. Мелькнуло и мрачное лицо ехавшей верхом рядом с паланкином Маргариты Бофор (Анне казалось, что эта несносная леди сердита на нее за то, что ей пришлось претерпеть унижения, хотя Анна спасла жизнь ее супруга), и нелепо яркий наряд самого Стенли – смесь лимонно-желтого шелка, лиловых украшений, пурпура и павлиньих перьев на шляпе. Он выглядел словно шут, и этим как бы бросал всем вызов. Анну он так ни разу и не навестил, не найдя случая поблагодарить за освобождение из узилища, а сейчас ей казалось, что он как-то нетвердо держится в седле и порой начинает размахивать руками, что-то крича едущему рядом шурину короля герцогу Суффолку. Уже по прибытии в аббатство, когда он сходил с коня, Анна заметила, что он пошатнулся и одному из пажей пришлось поддержать его. Было очевидно, что он совершенно пьян. И тем не менее, когда все они оказались в соборе и Стенли предстояло нести жезл великого констебля, он взял себя в руки и всю церемонию провел достойно и величественно.

Сама атмосфера великого собора настраивала на такой лад. Гигантские хоры, мягкий, почти призрачный свет, струящийся через многочисленные окна с цветными витражами, звуки органа, ангельское пение невидимого хора, мерцающие, словно тысячи звезд, огоньки свечей. Анне все это казалось сном, на глаза наворачивались слезы. Ричард хотел, чтобы обряд проходил по обычаю саксонских королей, и поэтому они шли к алтарю по пушистым коврам босиком. Здесь они преклонили колени, сбросив мантии, обнажили головы, и состоялось миропомазание. Торжественный обряд, когда освященное миро пролилось на их головы, грудь, чело, Анна испытала возвышенное волнение. Словно сквозь расплывчатое сияние различила среди позолоченных риз и крестов благообразное старческое лицо епископа-кардинала Кентерберийского Буршье. Когда-то она явилась к нему как грешница, и он отпустил ее грехи. Сегодня она пришла к нему как королева, и он водрузил на ее чело золотой венец. Анна прикрыла глаза – как непривычна и сладостна была сия тяжесть!

Словно сквозь сон она слышала голос певчего в хоре:

– Coronet te Deus[46].

Гремел орган, рассыпая под сводами божественные каскады звуков. Высокая месса в честь коронации Ричарда и Анны длилась и длилась. Может, именно из-за этого королева почувствовала себя утомленной, ощутила, что в соборе стало невыносимо жарко от множества пылающих свечей и испарений огромной толпы. Завитками плыл дым ладана. Со своего места Анна видела море плеч, голов, пышных головных уборов. Она обрадовалась, отыскав глазами в толпе свою дочь. Кэтрин, серьезная, с гордо вскинутой головкой и свечой в руках, трепетно вслушивалась в слова епископа-кардинала. Девочка из дикого Пограничья… Принцесса… Какая она уже взрослая, настоящая леди в этом высоком эннане и нарядном платье из розовой парчи. Анна вздохнула. Им так и не удалось поговорить как следует. Кэтрин приехала за два дня до коронации, когда Анна была беспрерывно занята, участвуя в многочисленных торжествах, празднествах, турнирах и пышных церемониях.

Ударили колокола, и Анна испытала облегчение. Пышные душные одежды, тяжелая золотая корона, торжественная неподвижность утомили ее. Она даже вздохнула свободней, когда они с Ричардом вышли на паперть и в лицо пахнуло солнечным летним ветром. В синее небо взлетели тысячи белых голубей, палили пушки, шумела толпа.

«Отец! Если бы ты мог видеть своего лягушонка в этот миг!»

Она, как зачарованная, смотрела на многотысячную толпу вокруг. Потом опомнилась и повернулась к Ричарду. И замерла… По щекам короля стекали крупные слезы. Они встретились взглядами. И Анна улыбнулась ему не только губами, но и глазами.

После торжественных мистерий, турнирных игрищ и церемонии подношений король и королева удалились, дабы переодеться в более легкие одежды. Теперь Анне прислуживали первые дамы королевства: сестра Ричарда, Элизабет Суффолк, подавала ей рубашку, Маргарита Бофор – башмачки, другая сестра Ричарда, Анна Сент-Лежар, и престарелая супруга Джона Ховарда – платье из алого шелка с золотом. Его навесные рукава были подбиты золотым атласом, а талию охватывал богато отделанный пояс с пряжкой, усыпанной драгоценными камнями. Концы этого пояса сверкали золотой чеканкой и почти касались земли, когда она двигалась.

– Сейчас так не принято носить, – сухо сказала бывшая щеголиха леди Стенли, укладывая волосы Анны.

– А мне это безразлично, – ответила Анна. – Теперь я королева, и только мне принадлежит право указывать, что носить при дворе.

Когда ее волосы скрыл высокий, раздвоенный посередине и украшенный золотой диадемой головной убор, на нее надели драгоценности и припудрили лицо. После этого Анна вышла, чтобы встретить уже спешащего в пиршественный зал супруга. С ним был Тирелл. Он низко поклонился Анне, но она отвела взгляд, вспомнив, что слышала в Понтефрактской башне о его причастности к гибели герцога Кларенса. Что-то нехорошее шевельнулось в ней. Приказ погубить брата мог отдать лишь ее муж. А тут еще и Джон Дайтон попался навстречу на лестнице, низко склонясь и приветствуя королевскую чету. Анна вспомнила их разговор, что состоялся, когда он со свитой прибыл с Севера. Она заявила напрямик, что слышала, о чем он болтал с Майлсом Форестом, но Дайтон отвечал, что был пьян и всякого мог наговорить. К тому же, как он уверял, Форест никогда не бывал в Нейуорте и то, что он нес тогда, – сущая нелепица.

Анна взглянула на мужа. Ричард сиял. Наверное, никогда она не видела его столь счастливым.

Стройные герольды в одинаковых белых одеждах, отороченных лебяжьим пухом, вскинули трубы. Огромный зал Вестминстера сверкал роскошным убранством – огромные стяги с гербами под потолком, драпировки из парчи, шелковые скатерти на длинных столах и цветы – на стенах, на потолочных балках, в огромных вазах, в хрустальных кубках среди сверкающих столовых приборов.

Роскошь этого пира была поразительна. Столы были уставлены золотой и серебряной посудой превосходной работы, усыпанной драгоценными каменьями и жемчугом, обилие яств поражало. Вереницы постоянно меняющихся слуг вносили на блюдах павлинов, лебедей, косуль. Птица подавалась только на серебре, рыба – на золоте, мясо – в тарелках, украшенных эмалью. Порой эти блюда были так огромны, что их несли несколько человек: пирог в форме Тауэрского замка, корабль из каплуньих грудок, зажаренный целиком бык с позолоченными рогами, рыцарь в доспехах из разных сортов сыра с гребнем на шлеме из салата и петрушки, целые горы паштетов.

В зале царило оживление. Церемониймейстер важно объявлял каждую перемену блюд. На хорах, не умолкая, играли музыканты – арфы, виолы, ребеки, лютни, флейты, скрипки.

Анна пригубила свой бокал. Ее нож был с перламутровым черенком в виде лилии, маленькие вилы из золота отделаны эмалью. Тонкая, как иней, салфетка была из лучших брюггских кружев. Королева ела чинно, не спеша, спокойно оглядывая сидевших за столами вельмож и их дам. Перед коронацией Ричард раздал огромное множество титулов, званий и должностей. Анна видела Фрэнсиса Ловелла, получившего титул виконта и ставшего главным дворецким Англии, верного советника Гастингса, некоего Кэтсби, который переметнулся к Ричарду и стал канцлером казначейства. Здесь было много незнакомых лиц, но было и немало северных лордов. Выросшие при дворе Ричарда юноши, дети знатных семей, теперь все обрели соответствующее их рангу достоинство. Не так давно Уильям Херберт сухо заметил, что Ричард Глостер словно заранее вырастил для себя новый двор. Впрочем, в последнее время юный Херберт уже не столь открыто выражал свою неприязнь к королю и также попал в список облагодетельствованных. И хотя Ричард так и не вернул ему графство Пемброк, зато сделал его графом Хантингтонским. К тому же Уильям был рад, что ему сошло с рук его соучастие в побеге герцогини.

В дальнем конце стола пустовало место для матери короля герцогини Сесилии Йоркской. Однако никто не сомневался, что она не явится, хотя все эти дни старая герцогиня жила в Лондоне, в Байнард-Кастл, и Ричард часто навещал ее. Одно время пронесся слух, что он держит там мать едва ли не в заточении, но другие уверяли, что несчастная герцогиня просто боится показаться на люди, после того как ее имя трепали на всех перекрестках Лондона, решая, кто из ее детей незаконен, а кто законен. Что до Анны, то она была уверена, что ее свекровь просто выжила из ума. Однажды, еще будучи герцогиней Севера, она послала к ней гонца с сообщением, что хотела бы навестить ее в замке Роби, где старая леди обитала уже многие годы. Гонец вернулся обескураженным. Сесилия Йоркская велела передать, что, если невестка ступит на порог ее замка, – она велит спустить на нее собак. Анну это задело. Она еще не забыла, что, когда при Генрихе IV леди Сесилия была изгоем при дворе, она не лишила ее своей благосклонности.

Рядом с нею громко рассмеялся Ричард. Анна даже не повернула головы. Она слышала, как король обсуждал с Бэкингемом, Норфолком и Нортумберлендом маршрут своего королевского турне по Англии: Виндзор, Оксфорд, Глостер, потом через Тюксбери в Уорчестер, Уорвик, Ковентри, Лейчестер, Ноттингем, Йорк – его дорогой Йорк, где сейчас находится наследник, недавно получивший титул принца Уэльского. Да, они отправятся, как только будут приняты послы Франции, Шотландии и Испании.

Анне стало скучно. Ричард часами мог обсуждать государственные дела. Поэтому она обрадовалась, когда после второй перемены блюд (она уже и кусочка проглотить не могла) удалились выступавшие на помосте жонглеры, плясуны и акробаты и вновь заиграла музыка. И сейчас же к ней подошел Бэкингем.

– Вы позволите, мой государь, пригласить на танец ее величество?

– Разумеется. Королева любит танцевать, я же единственный, кто не в состоянии доставить ей этого удовольствия.

Плавно лились звуки паваны, медленно и грациозно сходились и расходились в танце пары. Дамы были в самых замысловатых головных уборах – круглых, конусообразных, торчащих, как паруса, или отороченных мехом или валиками из парчи и искусственных цветов. Они важно ступали, придерживая огромные шлейфы, златотканые, шелковые, тяжелые от мехов, нашивок или галунов. Кавалеры – все с длинными локонами до плеч, в богатых камзолах, широких, узких, с подставными плечами, навесными либо разрезными рукавами, но все с драгоценными кинжалами у пояса и в узких трико – цветных, черных, двухцветных. Они бережно вели своих дам, шаркая узконосыми башмаками, изящно обводили их вокруг себя, кланялись, звеня массивными нагрудными цепями. Анне нравилось ладонь в ладонь кружить с Бэкингемом, нравилось ему улыбаться. Потом они расходились, меняли партнеров с поклонами и реверансами и вновь возвращались на прежнее место. Во время изящных перестроений они обменивались репликами.

– Не представляю, что мне делать, миледи, – говорил Генри Стаффорд. – Король подарил мне особняк Джона Мортона, и из-за этого теперь, когда всех выпустили и больше не имеет смысла держать в заточении одного епископа Илийского, мне приходится взять его на поруки.

Анна перестала улыбаться.

– Вся клубника Элай-Хауса не стоит того, чтобы иметь дело с интриганом вроде Мортона.

– Увы, о нем никто доброго слова не скажет, это так. Но Элай-Хаус меня обязывает. Ничего, я велю отослать коварного епископа в Уэльс, в свой замок Брэкнок.

Они разошлись, а когда вновь сблизились, Анна, посерьезнев, сказала:

– Этот человек опасен, как змея. А его красноречие подобно дурману. При мне он не раз уговаривал поступить по-своему двоих отнюдь не глупых людей. Остерегайтесь его, Генри. Он красноречив и непредсказуем.

– Мне нравится, когда вы называете меня по имени, моя королева.

Они двинулись, меняя партнеров, по кругу, а когда, обогнув зал, вновь встретились, Бэкингем сменил тему беседы.

– Я очарован вашей Кэтрин. И мне лестно, что девочка меня не забыла, хотя и строго-настрого запретила мне говорить кому-либо, где мы познакомились.

– Это приказ Ричарда.

– Что ж, весьма разумно. Одно скверно. Прежде она считала меня самым прекрасным рыцарем Англии, а сейчас убегает, едва завидев юного Уила Херберта.

Анна, улыбаясь, взглянула на другой конец зала, где, смеясь, кружили Уильям и ее дочь. Уильям, кажется, искренне был рад приезду своей маленькой подружки.

– Не всеми же сердцами вам владеть, Генри.

– Мне главное завладеть вашим.

– Вы его и так давно уже завоевали.

Потом Анна танцевала с Джоном Ховардом. Тому уже было под шестьдесят, но старый пират держался молодцом и ни разу не испортил ни одной фигуры в сложной карлате. При этом он выражал свое восхищение блеском коронационных празднеств Ричарда III. Никогда еще Вестминстер не видел ничего подобного, никогда еще здесь не присутствовало столько знати со всех концов королевства.

«И это тогда, когда казна похищена Вудвилями и Ричарду будет не так-то просто расплатиться за все это великолепие», – подумала королева, но вслух не произнесла ни слова.

Затем Анна танцевала с виконтом Ловеллом, и тот всячески уверял ее в своей безграничной преданности. За ним последовали Уильям Херберт, испанский посол граф де Сасьола, потом снова Бэкингем. Анне было всего двадцать восемь лет, она была еще молода, и ей нравилось веселиться. К тому же она не хотела оставаться наедине со смутными подозрениями, которые волновали ее, едва она позволяла себе задуматься. Тогда вся эта роскошь и блеск словно отступали, и она видела лишь хищный профиль супруга в роскошной горностаевой шляпе с вышитой бриллиантами вокруг тульи короной. Что кроется за его ложью?

Музыканты старались из последних сил, слуги зажгли гирлянды канделябров вдоль стен зала, звеня бубенцами, сновали шуты, со всех сторон слышался смех. Анна старалась отогнать недобрые предчувствия. Они еще успеют объясниться с Ричардом, но не сейчас. А пока – немного веселья, чтобы хоть ненадолго избавиться от леденящего холода, охватывающего душу.

Неожиданно она увидела стоящего в углу Стенли. У него было сонное лицо, и его невообразимой расцветки камзол был изрядно помят. Анна припомнила, что не видела его за столом во время банкета.

– Готова биться об заклад, что вы, сэр, где-то спали и только теперь пробудились.

Стенли провел рукой по щеке.

– Это так, ваше величество. Иначе бы я рухнул под стол прямо в начале пира.

Он попытался улыбнуться.

– Надеюсь, королева простит своего дряхлого дядюшку.

– Только если тот пригласит ее танцевать пиву.

– Право же, я не в настроении. Да и этот шутовской наряд не идет к моим сединам.

Но Анна уже вытащила его на середину зала. Ей хотелось растормошить его. Но в середине танца она уже жалела о своем порыве. Стенли явно был еще под хмельком и танцевал неуклюже. К тому же он явно был не в духе, роскошь пиршественного зала его раздражала.

– Когда я думаю о том, что законный король томится в Тауэре… Ему небось даже объедков с этого стола не отправят.

– Ричард сказал, что со временем принцев переведут к королеве в аббатство.

– Держи карман шире… Ох, прошу простить, ваше величество… Но у меня и в самом деле премерзкое расположение духа. И еще этот Дайтон все время на глаза попадается…

Анна удивленно заглянула в лицо Стенли.

– При чем здесь Дайтон? Я уже второй раз наталкиваюсь на вашу неприязнь к нему. По крайней мере, у него есть одно неоспоримое достоинство – в отличие от Ловелла и Рэтклифа, он никогда не докучает. Удивительно, что вы уделяете такое внимание столь неприметному человеку из моей свиты.

– Вот-вот, действительно. Неприметному. Он был неприметен и тогда, когда был камердинером юного герцога Глостера.

– Вы шутите, сэр Томас? Как мог этот мужлан быть камердинером при потомке Плантагенетов?

Стенли хмуро взглянул на нее. Сейчас, когда у него под глазами набрякли мешки, а седые волосы были в беспорядке, он выглядел старше своих лет, и в нем не осталось ни унции прежнего обаяния.

– Я не хотел этого говорить. Ну, да что там!.. Мне жаль, моя девочка, что горбун доверил охранять вас именно этому псу. Теперь он возвысил его, даже возвел в рыцарский сан, но при дворе все знают, что этот Дайтон – человек для тайных поручений особого свойства при Ричарде Глостере.

Королева неожиданно остановилась прямо посреди пиршественного зала. Следовавшая за нею пара застыла в растерянности. Анна даже не заметила этого.

– Верно ли то, что вы говорите?

Стенли как будто опомнился. Взял ее за кончики пальцев, вывел из цепи танцующих.

– Не слушайте меня, моя королева. Я мог и ошибиться.

Стенли повернулся и, пренебрегая учтивостью, вышел. Какой-то миг Анна оставалась стоять на месте, потом кинулась за ним.

В соседнем зале кучка дам и пажей окружала модного поэта, читавшего нараспев:

О бог любви, благослови!

О, как могуч великий бог любви!

Он может слабому силу дать

И сильных смертью поразить…

Дамы ахали и вздыхали. Кто-то заметил королеву, все расступились, приглашая Анну в круг. Она бледно улыбнулась, покачала головой. Ей показалось, что Стенли стремится скрыться, но все-таки пошла следом. Миновала еще один зал, где придворные играли в шары, а степенные лорды на небольшом возвышении восседали за шахматами или вели непринужденные беседы.

– Лорд Стенли, остановитесь!

Лестница была старая, каменная, без всяких украшений, ведущая на задние дворы. У самой двери внизу трепетал факел. Стенли замедлил шаги, нехотя повернулся к ней.

– Это не стоит того, чтобы занимать ваше внимание, моя королева.

– Мне лучше знать!

Придерживая платье, она медленно спустилась на несколько ступеней.

– Отвечайте: когда Дайтон был камердинером герцога?

Стенли вздохнул, взъерошил волосы.

– Давно. Лет пятнадцать назад. Ваш супруг был тогда еще совсем мальчишкой. Ну и держал при себе этого Дайтона. О нем говорили нехорошее по углам, но никто ничего толком не знал. Так что, возможно, что я и ошибаюсь насчет него. Затем он исчез. Никто и не вспоминал о нем долгое время. Дивно, что я вообще его узнал после стольких лет, но у него такая приметная подстриженная квадратом борода. Волосы торчат как попало, а борода – словно обрублена топором.

Он замолчал, взглянул снизу вверх на королеву.

– Что с вами, Анна? Не придавайте моим словам такого значения. Слухи слухами, но ведь рыцарский пояс дан ему давно, и, как приближенный по званию он не ниже других. Дайтон предан Ричарду, и ваш муж наверняка знал, что делал, когда именно его приставил к своей супруге.

– Наверняка… Ступайте, сэр Томас. Не смею вас больше задерживать.

Стенли постоял, нерешительно глядя на нее, и вышел.

Анна стала медленно подниматься по ступеням. Ее шлейф вдруг показался ей неимоверно тяжелым. Сверху долетали звуки музыки, смех. Анна поморщилась, будто ее это раздражало. Потом опустилась и села прямо на камень, задумчиво глядя на догорающий внизу факел.

– Господь Всемогущий, помоги мне!

Сколько лжи! Ложь, влекущая за собой ложь. Зачем? Она знала, что Ричард не стал бы попусту плести вокруг нее такую сложную сеть. О да, теперь она его не занимает. Она его жена, и ему необходимо только, чтобы она уделяла ему частицу славы своего отца и была послушна во всем. А ранее? Ричард знал, что она не умерла. Он вызнал у Деборы, что Анна может найтись в Пограничье. Опять же Бэкингем. Они друзья с Ричардом, и мог ли Генри Стаффорд не рассказать горбатому Дику о некоей леди Майсгрейв, что так увлекла его в Ридсдейле? Теперь Анна понимала, что брак с нею был необходим для Глостера во всех отношениях. У ее супруга изощренный ум, и он мог сопоставить кое-какие факты. Вот тогда-то в Нейуорте и появился Джон Дайтон. Только он был без бороды.

Анна потерла лоб, вспоминая. Очень давно, когда они только что встретились с Филипом, их преследовал неизвестный рыцарь, объявивший себя в присутствии спасшего их Саймона Селдена человеком Глостера. Тогда никто в это не поверил. Но сейчас Анна вспоминала и другое. Совпадения множились.

«Мы так повеселились с тобою в Нейуорте», – сказал пьяный Дайтон своему собутыльнику. Что означала эта фраза? Нейуорт пережил трагедию, когда там находился Дайтон. Что тогда происходило? Великий Боже, она спала и проснулась от громоподобного взрыва… И уже тогда во втором дворе Нейуорта непостижимым образом оказались шотландцы. Дайтон… Дайтон был последним, кто был с Филипом. И никто не знал, что он служил у Ричарда.

Анна опустила голову на руки. Слишком много всего, слишком все невероятно. Какие-то мелочи вдруг проступили с удивительной ясностью. Филип говорил, что пришлый воин владеет особым ударом, как и тот рыцарь, что охотился за ними, когда они везли компрометирующее короля Эдуарда письмо. Скотник Дайтон – камердинер сиятельного Глостера! Кому могло это прийти в голову? Она вспомнила и то, что Дайтон незадолго до нападения шотландцев на Нейуорт куда-то уезжал. Снова совпадение? Перед ее глазами стоял зал в Миддлхеме и Оливер, с безумным лицом бросающийся с мечом на Джона Дайтона. Оливер, всегда такой спокойный и рассудительный… Он так и не сказал ей, почему поднял меч на человека, который прежде служил ее мужу. «Если с вами случится беда…» Почему он это сказал? Не потому ли, что знал куда больше, чем она сама?

Она сидела с закрытыми глазами, от мыслей, кружащихся в голове, ей становилось дурно. Королева Англии! Какое ликование испытывала она сегодня утром, и какой страх обуял ее сейчас… Она вдруг поняла, что боится одного – что все, о чем она сейчас думала, окажется правдой. Что угодно, но только иначе. Это не может быть так чудовищно!

Наверху скрипнула дверь. Донеслось женское хихиканье, и Анна, выйдя из своего полузабытья, увидела весельчака Перси, влекущего за собой жеманно упирающуюся фрейлину. Раздался звук поцелуя, дверь захлопнулась, и тотчас последовал испуганный возглас:

– Королева!

Девушка сейчас же вырвалась и убежала.

Анна встала.

– Земляника… Ваше величество, вы? Одна и в такой час?

Но, кажется, собственные дела занимали его куда больше. Он подал Анне руку, вывел в освещенную галерею.

– Видите ли, Земляника… Я здесь один. Леди Мод осталась в Нортумберленде, она беременна, и я не стал мучить ее долгой дорогой через всю Англию. К тому же у меня было одно неприятное поручение в Понтефракте, и я думал… Я люблю ее и всегда волнуюсь, когда…

– Сэр Генри, какое поручение вы должны были исполнить в Понтефракте?

– Словом… Впрочем, рано или поздно вы все равно узнаете.

Он обреченно кивнул, встряхнув короткой челкой.

– Прискорбное поручение, Земляника. Ваш супруг всегда ухитряется подбросить самую грязную работенку старине Перси. Мне пришлось присутствовать при казни. Граф Риверс и Ричард Грэй 25 июня были обезглавлены в Понтефракте, и я должен был как представитель короля присутствовать при этом. Потому-то я и не взял с собою Мод Перси. А здесь столько милых мордашек, что… Эй, Земляника… Ваше величество, вам дурно?

Анна стояла, до хруста сцепив зубы и закрыв глаза. Холод, что она пыталась развеять сегодня, заполнил ее всю до краев. Сердце налилось тяжелой ртутью, ледяной металл растекался по жилам, трезвил мозг.

– Нет, милорд Нортумберленд. Все хорошо. Сейчас даже лучше, чем когда-либо. Я наконец окончательно поняла, за каким человеком я замужем.

Перси вдруг взял ее за плечи и слегка встряхнул.

– Ваше величество! Государыня! Опомнитесь! Когда-то в Шериф-Хаттоне я сказал вам, чтобы вы и не думали в чем-либо перечить горбатому Дику. Вы оказались разумны и последовали моему совету. Умоляю вас, оставайтесь и впредь такой же. Вы его супруга, вы королева Англии! Помните о своем долге!

Анна смотрела ему прямо в глаза.

– Сэр Генри, в Шериф-Хаттоне вы говорили мне и еще кое-что. «Не спрашивай ни о чем, – сказали вы, – и я не стану лгать». Что вы имели в виду?

Перси отступил на шаг от нее и зачем-то стал поправлять ногой завернувшийся угол ковра. Потом внезапно сделал попытку уйти, но королева успела схватить его за широкий рукав.

– Почему вы все избегаете меня? Вы, Стенли, даже Оливер Симмел. Что такое вы знаете?

Она отпустила его.

– Сэр Генри Перси, вы только что напомнили мне о моем долге. Скажите, разве не вашим долгом было отправить войска в Нейуорт, когда вы узнали о нападении?

Перси опустил взгляд.

– Я когда-то уже имел случай сказать вам. Я был далеко, на побережье, в Варкворте. Когда весть дошла до меня, мне уже было известно, что в сторону границы движется отряд наместника.

– Вы сейчас говорите правду или лжете – как и обещали?

Отворилась дверь, под звуки морриса из нее хлынула толпа придворных. Они окружили королеву и графа Нортумберленда, смеясь и пританцовывая, но Анне все они казались гримасничающими масками. Она оглянулась. Перси уже не было рядом. Прыгали шуты, задыхающиеся музыканты дули в рожки, флейты, били в бубны. Ричард прежде никогда не поощрял такого разгульного веселья, но сегодня было позволено все.

Повернувшись и расталкивая придворных, Анна пошла через освещенные покои. Подбежал испуганный паж, подхватил ее шлейф.

– Вас долго не было, государыня, все стали уже волноваться.

Леди Стенли, герцогиня Суффолкская, Ла Поль, крошка Энн – любимая племянница Ричарда, изящный испанский посол граф де Сасьола, угодливо склоняющийся Кэтсби с мордой лисицы, Джон Глостер, Кент, Брэкенбери, Тирелл, епископ Рассел, епископ Стиллингтон, примас Англии Буршье…

Ричарда она нашла в зале, где затеяли игру в кегли. Он был необыкновенно весел и оживлен. Пожалуй, Анна никогда еще не видела его таким. Удачно метнув мяч и повалив все кегли, он выслушивал поздравления придворных. Анна остановилась в дверном проеме, не сводя с него глаз. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы все ее подозрения оказались пустым наваждением. Она была женой этого человека, она принадлежала ему, она научилась ладить с ним… Они вместе снаряжали войска, она встречала его, когда он победил шотландцев, вела хозяйство в его замках. И у них был ребенок – их наследник. Теперь они стали властителями всей Англии. Слишком многое связывало их. И в числе прочего – страх. Страх перед этим человеком и тем зверем, что жил в нем.

В это мгновение Анна вспомнила, как Ричард утешал ее над телом Филипа. «Я ошибаюсь. Этого не может быть!»

Король принял у виконта Ловелла шар и посмотрел в ее сторону. Долгий, внимательный взгляд. Улыбка медленно сползла с его лица.

«Нет, может, – решила про себя Анна. – Все может быть».

Она и не представляла, какое сейчас у нее лицо. Их взгляды скрестились, как клинки.

Придворные невольно притихли, не понимая, что происходит.

Король наклонился, чуть отведя здоровую ногу в сторону, и метнул шар. Мимо! Лишь одна кегля упала. Ричард поморщился, выпрямился и, прихрамывая, направился к королеве.

– Нам надо поговорить, милорд Ричард.

Она сказала это спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Ричард засмеялся сухим негромким смехом.

– Не сейчас.

– Нет, именно сейчас. Немедленно!

Он вдруг заметил, что у Анны глаза – как у кошки перед прыжком.

– Если вы немедленно не ответите на мои вопросы… Я… Я даже не знаю, что может случиться.

Это было единственное, чего боялся Ричард. Скандал. Он знал, что Анна не побоится на глазах у всех призвать его к ответу, и ему не успеть удалить ее до того, как она начнет его уличать. А за ним стоит слишком много такого, что он хотел бы скрыть под позолотой роскошных празднеств.

– Хорошо. Вашу руку, моя королева!

Они шли через залы дворца рука об руку. Лишь на мгновение Ричард оставил ее, отдав какое-то распоряжение Роберту Рэтклифу.

Праздник был еще в разгаре, когда запели трубы, возвещая, что их величества удаляются. Пэры, лорды, леди, рыцари, прелаты торжественно раскланивались с королевской четой, сожалея, что столь великолепный пир так скоро и внезапно закончился.

Анна не знала, зачем Ричард столь резко прервал праздник. Однако, если он сделал это, у него были свои основания. Она вдруг поняла, что это было сделано из-за нее. Она была напряжена, бледна, но, к своему удивлению, обнаружила, что ее страх испарился. Сегодня наконец все выяснится. И если она ошибалась…

Они долго молчали, оказавшись в своих покоях. Горели высокие канделябры, повсюду благоухали цветы, тяжелые, темных тонов занавеси закрывали высокие окна.

– Ричард, зачем вы обманули меня, пообещав пощадить Грэя?

– Это все, что вы хотели знать?

– Нет. Мне также необходимо выяснить, зачем вы скрывали то, что вам было известно, кто скрывается под именем Анны Майсгрейв? Для чего вы присылали в Гнездо Орла своего шпиона Джона Дайтона? Зачем вы сообщили графу Нортумберленду, что идете на помощь Нейуорту, а сами не двинулись с места, а точнее, медлили и выжидали? Я благословляла вас за то, что вы пришли на помощь Гнезду Орла, но сейчас я спрашиваю – почему вы пришли так поздно?

То, что она не ошибается, Анна поняла, едва начав говорить. Ричард не был ни удивлен, ни возмущен. Лишь улыбался одними уголками губ. Потом налил вина в бокал – высокий, красноватого венецианского стекла с золоченым ободком по краю. Пригубил, но пить не стал. Внимательно наблюдал, как горят ее глаза, как она пытается сдержать рвущееся наружу волнение.

– Вы словно яд, Анна, – медленно и глуховато произнес он, когда она умолкла, с вызовом глядя на него. – Вы словно ядовитый осадок на дне бокала, который не дает мне насладиться добрым вином. Я все время вынужден быть настороже, чтобы не взбаламутить ядовитые кристаллы и не смешать напиток с отравой.

Он вдруг шагнул к ней. Пламя свечей отразилось в его застывших глазах. Анна осязаемо ощутила присутствие зверя и отступила на шаг, не столько из страха, сколько в предчувствии, что сейчас произойдет нечто ужасное. Однако тотчас усилием воли заставила себя успокоиться. «Если он мой враг – он должен знать, что я тоже об этом знаю. И я скорее умру, чем позволю вновь подчинить себя ему». Она заставила себя глядеть в глаза приближающемуся к ней чудовищу – и Ричард остановился. С треском лопнул сжимаемый им в руке бокал.

– Змея! Да поразит тебя чума! Ты испортила лучший день моей жизни!

Он взглянул на струящуюся по пальцам кровь и замахнулся.

Анна успела увернуться, обежала стол.

– Вы и пальцем меня не тронете, Дик! Вы ведь не хотите, чтобы я вопила, била стекла, звала на помощь. Я ваша жена – да, но с сегодняшнего дня я еще и королева Англии! И если я подниму шум, сюда сбегутся вовсе не лакеи. Мы в Вестминстере – на коронацию прибыли все пэры Англии, и многие из них все еще здесь. Что скажут они, если станет известно, что король Ричард III в первую же ночь после коронации угощает побоями свою жену? Вы полагаете, они не догадаются, на какое чудовище променяли законного наследника престола?

Ричард, тяжело дыша, вынул из-за обшлага рукава носовой платок и принялся вытирать кровь.

– Чего вы хотите от меня?

– Во имя Бога! Я хочу, чтобы вы мне все рассказали!

– Зачем? Вы ведь и без меня достаточно знаете. Немного больше, немного меньше – вы не будете от этого спать спокойнее.

Анна смотрела на него, не говоря о том, что Ричард сам убивает последнюю надежду, что у нее оставалась. Она и сейчас пыталась верить, что не все так ужасно, что виной всему скорее адское стечение обстоятельств, нежели злой дух в облике человека, которого она привыкла считать своим супругом.

Ричард зубами затянул узел на платке. Взглянул на королеву, увидел невыразимое страдание на ее лице – и внезапно рассмеялся. Она вздрогнула от этого деревянного смеха, хотя, казалось, должна была давно привыкнуть к вспышкам его неожиданного веселья. Ричард же придвинул большое кресло и сел, скрестив ноги в узком черном трико.

– Что ж, раз вы уподобились Пандоре и сами отперли ларчик со своими несчастиями – вы получите их сполна.

И он заговорил – не щадя ее, открывая одну тайну за другой. Он напомнил ей их давнюю встречу в Киркхеймском аббатстве, когда Анна взяла над ним верх, смертельно оскорбив этим. Тогда же он дал клятву, что следующая победа будет за ним. Он долго ждал своего часа, семь долгих лет. Даже когда он думал, что она мертва, он не забывал ее, ибо считал, что заслуженное ею возмездие так и не коснулось ее. А потом король Шотландии стал требовать голову барона Филипа Майсгрейва. Нелепость, но как же она пришлась ему на руку. Его венценосный братец ни за что не хотел отдавать Майсгрейва, основываясь на неких былых заслугах Бурого Орла, а он, наместник Севера, должен был ломать голову, как выполнить это чертово условие. Что значил для него какой-то мелкий сторонник неугомонного Перси, когда вопрос шел о мирном договоре меж двумя державами? И он решил пожертвовать Бурым Орлом.

Теперь Ричард говорил спокойно, не глядя на королеву. Каждое его слово было аргументировано, каждый факт подтверждался доказательствами. Майсгрейв был обречен – и разве его, Ричарда, вина, что небеса избрали именно его исполнителем своей воли.

– Неправда! – пылко вскричала Анна. По щекам ее текли слезы. – Это неправда! Вы, как наместник Севера, лучше других знаете, что судьба одного человека не решает вопросы мира в Пограничье.

Ричард полюбовался игрой света в каменьях перстней.

– Но у меня была еще одна причина пожертвовать Майсгрейвом.

Он посмотрел на нее.

– Эта причина – вы, Анна Невиль!

Он улыбнулся, блеснув зубами.

– Вы должны быть польщены, моя королева. Редко бывает, чтобы мужчина так добивался женщины. Но я это сделал. Мне нужно было выполнить клятву – не так ли? Я никогда не приношу пустых обетов. К тому же мне нужна была ваша слава, а вернее, слава легендарного Делателя Королей. Толпа всегда глупа. Они забыли, что при нем случался голод и не прекращались войны, помнили лишь, что он был щедр и ел из одного котла со своими солдатами… Взять в жены дочь великого Уорвика означало вмиг завоевать сердца англичан. И еще получить огромное наследство Медведя. Вы мне были нужны, Анна Невиль, Филип Майсгрейв, увы – нет!

Анна все еще продолжала стоять перед ним. Она не могла сесть, ей казалось, что вся комната, каждый предмет в ней пропитаны ядом, который источает Ричард. Она слушала, как он шаг за шагом осуществлял свой план, как готовил западню для нее. Сердце, казалось, заполнило всю грудь и билось страшными толчками, сотрясая все тело.

Ричард видел, что с ней происходит, но изощренно растягивал пытку. Воистину правы те, кто говорит, что словом можно ранить куда сильнее, чем каленым железом. Поэтому он старался не упустить ни одной подробности. Он поведал, как разыскал своего давнего поверенного Дайтона, у которого был свой зуб против Майсгрейва за то, что когда-то давно тот обвел его вокруг пальца, сбежав из Англии, как подослал Джона в Нейуорт, как тот вошел в доверие, как потом связался с Ричардом и сообщил, каким образом можно сделать так, чтобы все решили, что Майсгрейва убили шотландцы. Перед Анной развернулась ужасающая картина измен и предательства. Дайтон споил людей в Нейуорте сонным зельем и, перебив стражу на стене, сбросил веревочную лестницу и впустил во внутренний двор Майлса Фореста и нескольких шотландцев. Затем они раздобыли порох и учинили взрыв, разрушив стену и открыв дорогу основным силам шотландцев. С особым наслаждением Ричард описывал, как Дайтон расправился с Филипом, как сбросил его тело к основанию башни, обставив дело так, что ни одна живая душа не заподозрила правды.

Анна продолжала стоять, лишь немного пошатываясь. Она была на пределе сил, ей казалось невероятным, что она все еще жива. Откуда-то из глубины ее существа рвался крик, но она не издала ни звука. Чудовищнее того, что случилось, она не могла и представить. Она смотрела на человека, который превратил в руины ее жизнь, погубил мужа и сына, который лгал ей всю жизнь, и от мысли, что все эти годы она была его женой, родила ему дитя, принадлежала ему, когда он того хотел, – ее охватывал ужас. Когда-то, вечность назад, их короновали в Вестминстерском соборе, и она смотрела на Ричарда и улыбалась ему. А за ним, в темноте их прошлого, вставало окровавленное лицо человека, которого она любит и по сей день, и растерзанное тельце ее сына, которое она уже столько лет подряд безуспешно пытается отыскать в своих кошмарах.

Она не заметила, как поднесла ко рту руку и прокусила ее до крови. Боль немного привела ее в чувство. Она встретилась взглядом с глазами короля Ричарда и вдруг ощутила в себе нечто огромное, чего в ней не было прежде. Это было страшное напряжение сверхчеловеческой ярости и ненависти.

– Я отомщу вам! – уронила она сквозь сцепленные зубы.

Анна закрыла глаза, чтобы не видеть оскала Ричарда, и сжала кулаки. Нельзя было уронить свое достоинство, нельзя было броситься на него сейчас же и вцепиться в его горло.

– Оставьте, моя королева. Зачем говорить глупости? Когда-то вы унизили меня, теперь я отомстил вам. Разве вам не известно, что существует jus talionis[47].

Анна смотрела на Ричарда с невыразимой брезгливостью.

– Истинно так. И если в Писании сказано – око за око, то теперь пришел мой черед.

Ричард вдруг понял, что сейчас она очень похожа на графа Уорвика. Пренебрежительно опущенные углы губ, жесткий взгляд, одна бровь слегка приподнята. Это его разозлило, и он засмеялся – жестко и пренебрежительно.

– Что вы можете сделать? Вы моя жена, моя собственность. Я могу поступить с вами, как захочу, и вы обязаны подчиниться мне. Или вы позабыли свою клятву перед алтарем?

– Дик Глостер, с этой минуты я не считаю вас более своим супругом и не имею никаких обязательств по отношению к вам.

– Скажите на милость! И кто же способен воспринять всерьез ваше решение? Вас в очередной раз сочтут безумной. Все это пустое. Вы не более чем лисенок, рычащий на волкодава, Анна.

Королева вдруг улыбнулась. Она и не заметила, как научилась у Ричарда улыбаться его улыбкой – холодным, сверкающим оскалом.

– Я не только лисенок, не только женщина, которую вы считаете своей женой. Я еще и королева Англии. И если я выступлю против вас именно сейчас, когда вы путем преступлений и обмана захватили трон, то неужели у меня не найдется сторонников?

– Даже и не помышляйте об этом. Прежде всего вы моя супруга и jure divino[48] не имеете права идти против своего супруга. Кто, кто поддержит вас?

Королю не нравилась эта ее улыбка. Анна никогда не улыбалась так, как сейчас. Всегда в ней была слабинка, которой он, хорошо изучив эту женщину, научился пользоваться. Ричард был готов к тому, что она кинется на него с кулаками, станет кричать, биться в истерике. Но все шло иначе.

– По христианскому закону – да. А как быть, если попран jure hymano?[49] Вспомните, ваше величество, разве Изабелла Французская не свергла с престола своего супруга короля Эдуарда?[50]

– Чушь! Что за нелепый пример! Известно, что эта француженка была не только дурой, но и одержимой бесом. Вы же англичанка до мозга костей и не настолько безумны, чтобы не понять, что цепи, сковывающие нас, нерушимы. С этим вам придется смириться, ибо у вас нет иного пути.

– Да, я англичанка. И в этом мое огромное преимущество. Во мне течет кровь самого благородного рода этой страны. Вы это понимали, когда женились на мне. Что вы скажете, Дик, если я наконец-то воспользуюсь своим именем и выступлю против вас? Ваш трон слишком шаток, чтобы с первых же дней повести войну против собственной королевы.

Ричард напрягся:

– Если вы выступите против меня, если вы открыто назовете себя моим врагом, то, клянусь раем и адом, я сделаю так, что сам Господь отвернется от вас.

– Небо не оставит меня, если я сама не изменю себе! Король Ричард, вам удалось однажды взять меня обманом, но силой вам меня не одолеть. Да, я женщина и по природе своей слаба, но мне довольно одной ненависти. И вы знаете, что ничего не сможете со мною сделать – ни заточить, ни объявить безумной, ни повернуть дело так, чтобы у меня закружилась голова и я выпала бы из окна замка. Король Ричард, слишком много сейчас на вас пятен, чтобы вы не опасались возмутить англичан еще одним преступлением, где жертвой стала бы не только женщина, но и миропомазанная особа. Уже завтра, когда прояснятся отуманенные вином головы, многие задумаются, что вы за государь. И новая кровь отнюдь не придаст блеска вашему венцу. Вам придется, Ричард, терпеть меня рядом, я же объявляю вам войну. Вы знаете, сколько у меня преданных друзей среди ваших пэров, при дворе и на Севере. Даже и не надейтесь, что Пограничье – ваш оплот – останется верным вам, когда узнает, что их горбатый Дик ради жалкой корысти сдает шотландцам крепости на границе. Вам не удастся сохранить тайну падения Нейуорта. Весело же тогда станет в Йорке, где само слово «шотландец» считается худшим из ругательств. А гибель Кларенса, утопленного по вашему распоряжению в бочке с вином? А убийство невесты Генри Тюдора? А ваши подозрительные шашни с лекарем перед смертью короля Эдуарда? О, конечно, найдутся и такие, кто не содрогнется от всех этих злодеяний, но сколько рыцарей, лордов и простолюдинов задумаются над тем, стоит ли приносить присягу вам, если у них есть законный государь, прямой наследник покойного короля, при котором Англия познала столь долгие годы благоденствия.

Ей с трудом удавалось говорить ровно. Ногти ее впились в ладони, слова она произносила сквозь судорожно сцепленные зубы, моля Господа лишь о том, чтобы Он дал ей сил сдержать себя, ибо иное было бы поражением. И она оставалась стоять с гордо вскинутой головой, дрожа от ненависти и презрения. Ричард видел ее бледное лицо, горящие глаза, огненно-красное платье в сумраке покоя. Она была подобна пламенному ангелу мщения. И он бросился на нее первым.

– Ты ничего не сделаешь, сука!

Их лица оказались совсем рядом. Ноздри Ричарда раздувались, черты были искажены судорогой.

– Вы взбаламутили осадок, Дик. Пейте же теперь!

Он оставил ее, отошел к окну, невидяще глядя в решетчатый переплет окна. И внезапно фыркнул и засмеялся. Захохотал – безумно и злорадно. Медленно обернулся, глядя на нее через более низкое плечо.

– Великолепно сыграно, Анна! Однако вы забываете, что у меня есть надежное противоядие.

Он взял со стола зажженный канделябр. Откинув гобелен, открыл небольшую дверцу в стене.

– Идемте, – сказал он совершенно спокойно.

Что-то в этом хладнокровии напугало Анну. Она на мгновение растерялась. И когда Ричард взял ее под руку, почти не сопротивляясь, дала увлечь себя в полутемный проход. Ричард шел впереди, светя ей канделябром. Узкая лестница стала круто спускаться вниз.

– Ну же, ваше величество, неужели вы настолько напуганы, что опасаетесь даже небольшой прогулки в обществе короля Англии?

Он продолжал спускаться, и Анна, решив, что вряд ли Ричард рискнет в день коронации разделаться с ней, осторожно последовала за ним.

Он поджидал ее в небольшой каменной клетушке. Подал ей руку и, когда Анна отказалась, лишь пожал плечами и поставил подсвечник на выступ стены. Затем, словно задвижку в печи, открыл небольшое окошко. На лицо его упал луч света, и Анна увидела, что Ричард снова улыбается.

– Сюда, государыня, – поманил он ее, не отрывая взгляда от оконца. – Право же, на это стоит взглянуть.

Анна увидела круглую сводчатую комнату без окон. Свет в ней шел только от жарко полыхавшего очага, заслоняемого от Анны двумя силуэтами, в которых она с ужасом узнала Джона Дайтона и Майлса Фореста. В комнате, видимо, было жарко, и их торсы были обнажены. Дайтон и Форест резались в кости. Форест с хрустом жевал яблоко, а немного в стороне, облокотясь о стену, со скучающим видом стоял Роберт Рэтклиф в парадном одеянии из темного шелка. А подле него на ларе… Анна вцепилась в каменный подоконник, чтобы не упасть. Там была ее дочь.

Кэтрин, как и Рэтклиф, все еще была празднично одета. Ее блестящее розовое платье казалось цветком среди железного хлама. Ибо Анна не сомневалась, что эта комната – комната пыток. Ее девочка, видимо, находилась здесь давно – у нее было усталое, сонное личико, высокий, весь в воздушном муслине эннан начинал клониться, когда она задремывала. В руках у Кэтрин также было недоеденное яблоко.

Дайтон привстал, запихивая обратно кочергой выпавшее из огня полено. Кэтрин на мгновение очнулась. Откусила кусочек яблока и, повернувшись к Рэтклифу, протянула:

– Сэр Роберт, я устала! Сколько мы можем здесь сидеть? Здесь темно и противно, и я хочу спать.

Несмотря на то что она продолжала жевать, в голосе ее звучали властные нотки.

Рэтклиф повернулся к ней.

– Еще немного, ваше высочество. Скоро сюда придут их величества, они и решат, где вы будете сегодня ночевать.

Кэтрин сердито заболтала ногами, постукивая башмачками по ларю.

– Это ужасно, что меня заставляют ждать именно здесь. Я хочу спать!

Ричард притворил окошко и, вопросительно улыбаясь, посмотрел на королеву.

– Итак, любовь моя, мы отпустим это дитя или вы стремитесь к тому, чтобы ее окончательно лишили сна мои люди?

У Анны горло перехватил болезненный спазм. Дышала она с трудом, в ушах стоял гул.

– Вы не посмеете, – наконец выдавила она. – Вы объявили Кэтрин своей дочерью, и теперь она под вашей защитой!

Ричард чуть поморщился.

– Давайте все-таки не станем выяснять, что я посмею, а что – нет. Когда-то я сумел убедить брата-короля в необходимости шантажировать вашей жизнью самого Делателя Королей. И если бы вы не сбежали тогда с Майсгрейвом – поверьте, старый Медведь сам приполз бы к нашим ногам. Он ведь отлично понимал, что если не Нэд – да смилуется Господь над его грешной душой, – то уж я не премину исполнить свою угрозу. Поэтому не упрямьтесь, Анна. Уж если я не убоялся взять на душу такой грех, как внезапно усилившаяся лихорадка короля Эдуарда, то меньше всего меня будет беспокоить, если окажется, что моя незаконнорожденная дочь скончается после пира от желудочной хвори.

Анна обессиленно прислонилась к сырой стене.

– Вы исчадие ада! Я проклинаю вас!

– Сколько угодно, моя дорогая, сколько угодно. Однако давайте-ка все-таки решим – подвергнем ли мы сегодня пыткам эту ничего не понимающую девчушку, отдадим ли ее потешиться моим парням, или она мирно отправится к себе в опочивальню?

– Она ведь называет вас отцом! Она привязалась к вам!

– Тем прискорбнее, если вы вынудите меня поступить не по-христиански. В остальном я… – И он повторил жест Понтия Пилата, умывающего руки.

Анна закрыла глаза.

– Разве вы не боитесь кары небесной, Дик? Ваши преступления безмерны, а над нами есть Бог, который видит все.

На какое-то мгновение Ричард перестал улыбаться, со злобой взглянул на нее.

– Я все равно не отступлю, Анна. Лавина двинулась, и не мне останавливать ее. Решайте сами, запятнает ли мою совесть еще одно преступление. Но не надейтесь испугать меня карой Всевышнего. Теперь решать вам, моя королева!

Анна задыхалась. Эти проклятые каменные стены кругом… Ловушка, в которой оказалась вся ее жизнь.

– Хорошо. Чего вы хотите?

– Вот это уже разумные речи. – Ричард с довольным видом поправил тяжелую цепь на груди. – Я требую от вас полного повиновения. Я требую, чтобы вы вновь стали преданной женой, начисто выбросив из головы все эти нелепые планы мщения. Я требую, чтобы вы сохранили наш сегодняшний разговор в тайне и по-прежнему оставались доброй и мудрой королевой, которой я мог бы гордиться. Вы обещаете мне это? Вы клянетесь?

– Да.

– Также я требую, чтобы вы и в мыслях не держали отказать мне от ложа, а пуще того – вести подстрекательские речи против меня. Вы будете жить там, где я прикажу, и выполнять то, что я прикажу…

Его голос казался Анне то оглушительным криком, то зловещим шепотом, раздающимся внутри ее головы. Головной убор показался ей вдруг нестерпимо тяжелым, словно налитым свинцом, и ей стоило неимоверного труда удерживать голову.

– Вы обязуетесь… Вы клянетесь… Вы отказываетесь… – гремел медью шепот короля у нее в мозгу. Потом возник еще один звук – тонкий, пронзительный, едва уловимый для уха, и сейчас же она увидела свод над головой, увидела искаженное лицо Ричарда. Новый звук усилился, превратился в стон, в нечеловеческий вопль. Она едва осознавала, что это кричит она сама, что этот крик рвется из глубины ее души, ее сердца, где полыхает черно-алый летучий огонь, сжигающий ее изнутри. И, уже ничего не осознавая, она кинулась в эту кипящую адскую бездну, словно там могла обрести спасение.

10

Ей было душно, но порой ее охватывал холод, так что она стучала зубами, ища хоть искру тепла в окружавшем ее мраке. Слышался какой-то гул, порой переходящий в голоса. Один раз она различила голос Томаса Стенли. Что-то сказала ему, кажется, назвала по имени… У него были мягкие руки, они касались ее лица. Мягкие, как и его душа. Он всегда уступал – ее отцу, Эдуарду Йорку, своей жене, Ричарду Глостеру…

– Утопить душу в вине – это не выход…

Кажется, это тоже сказала она. Анна открыла глаза. Стенли рядом не было, возле ее ложа стоял Уильям Херберт. Прекрасный, как ангел.

– Ты пришел за моей душой?..

– Похоже, она приходит в себя.

Над ней склонился худой человек с длинным, чуть искривленным носом и серыми глазами в рыжую крапинку. Этот человек – Уильям Хобс, врач, отравивший короля. Анна вдруг вспомнила все. Она – жена убийцы Филипа. Ей вновь стало душно, голову сдавил чугунный обруч.

– Я дал ей питье.

– Леди Анна! Ваше величество… Вы слышите меня?

«Уил… Уил, береги Кэтрин…»

Она не знала, произнесла ли она это, ибо гудящая тьма вновь поглотила ее. Смутный инстинкт подсказывал: там, во мраке, – покой, там можно скрыться от невыносимой правды. Там она найдет Филипа, падет перед ним на колени и станет молить прощения за то, что неверно истолковала знаки небес в ту ночь, когда решила стать женой убийцы. Кажется, снова грохочет гром! У нее раскалывается голова. Филип, ты говорил – нет! нет! Ты являлся во сне Кэтрин, ты предупреждал, чтобы мы не предавали тебя. Глупая маленькая Кэтрин… Она сидит на сундуке и ест яблоко. А рядом жаровня. Они сожгут девочку! О, какой огонь! Жара! Нестерпимая жара!

– Воды! Умоляю, воды!

Она пьет. Прекрасная прохладная влага! И ласковый голос рядом:

– Моя бедная королева! Прости меня, если сможешь…

Она поднимает тяжелые веки.

– Дебора… Как хорошо, что ты со мною. Оставайся здесь, не уходи…

– Нет, нет! Я не уйду.

Она чувствует легкое пожатие руки и успокаивается. Дебора… Он убил и твоего мужа. Он убил многих. Я хочу плакать с тобою, поплакать – и ничего больше. Слезы… Снова дождь и грохот грома. Сами небеса сказали – нет… Ночь, шум дождя. Еще можно что-то изменить. Она убьет Ричарда…

Шаги. Она знает, что это шаги Филипа. Сейчас откроется дверь, и он, нагнув голову, войдет в комнату «Леопарда». Грохочет гром, хлещет дождь. Тень Ричарда надвигается на нее. Шаги удаляются. Он видел, как она венчалась с горбуном…

– Филип! Вернись, Фил!..

Она пытается бежать по темному коридору за ним. Как здесь холодно! Она догонит его, укроется в его объятиях, согреется. Какие-то люди встают между ними. Жуткие маски хохочут, обнажая желтые клыки. Все они здесь, ее враги – Дайтон, Тирелл, Матильда Харрингтон, архиепископ Кентерберийский в митре и с короной в руках, трясет старческой головой Джон Кэнделл. Это враги. Дебора, прогони их, мне страшно… С ними сам Сатана!

– Я здесь!

Она цепляется за ее руку. Боже! Из всех, кто был с ней, осталась одна Дебора.

– Прогони их, Деб!

У Сатаны черные прямые волосы, темные провалы глаз, одно плечо выше другого…

Вдали замирают шаги Филипа…

– Холодно, – шепчет Анна. – Мне холодно без тебя.

– Я здесь. Я сейчас укрою тебя.

Покачиваются и звенят звезды над головой. Маленькие колокольчики звезд. Как они высоко! Ее укачивает, как в конных носилках или на море… Море… Скоро они прибудут в Бордо. Бьет бубен, оглушительный бой отдается у нее в мозгу… В Бордо будет счастье… И опять наваливается духота. О, она знает, что это такое, недаром повеяло пороховой гарью! Во мраке копошатся обрубки изувеченных тел. Она касается их, она ищет останки Дэвида. Боже, сколько крови, как она алеет!

Неожиданно Анна осознала, что это вовсе не кровь, а складки пунцово-красного полога у нее над головой. Золоченые кисти свисают с него по углам.

– Где я?

Свет кажется ослепительным. Высокое открытое окно, отдернутые занавески и пение птиц. Анна лежит неподвижно, вслушиваясь в их голоса. Как это чудесно – птицы и шелест листвы. Слушать их, ни о чем не думая.

Открылась дверь, и вошла женщина в темном платье и развевающемся белом покрывале. Подошла к столу, взяла с него вышивание и направилась к ее ложу. Поднявшись на ступени, поправила одеяло, хотела было сесть на скамью у постели, но неожиданно замерла, встретившись взглядом с Анной.

– Дебора, – тихо произнесла Анна. – Дебора, что со мной? Где я?

– О, Анна, как я рада! Вы наконец-то пришли в себя! Хвала Господу и Деве Марии, вы наконец-то очнулись!

– Я болела?

– Очень долго. У вас была горячка, страшный жар, и вы все время бредили. Это продолжалось больше месяца, с самого дня коронации.

Коронация! Анна сразу все вспомнила и, мучительно застонав, закрыла глаза.

– Лучше бы я умерла.

– Пресвятая Дева, что вы говорите! Я так молилась за вас.

– Лучше бы я умерла. Оставь меня, уйди. Прошу тебя…

Леди Дебора удрученно отступила. В дальнем конце обширного покоя она опустилась на колени перед старинным складнем с изображением Святого Семейства и принялась жарко молиться. Анна отвернулась к стене и так и лежала, глядя невидящим взглядом перед собою. Она вновь возвращалась к кошмарной действительности. Она королева, и Ричард ценой жизни ее дочери купил ее покорность. Медленные слезы заструились из ее глаз. Так, вся в слезах, она и уснула.

После этого сна она начала понемногу поправляться. Дебора кормила ее, ухаживала за ней, как за ребенком, стараясь пробудить в Анне интерес к жизни. Малейшего вопроса Анны было достаточно, чтобы она пустилась в пространные объяснения. Раньше она никогда не бывала так красноречива. Так Анна стала постепенно узнавать, что произошло с нею после того, как она потеряла сознание в потайном ходе Вестминстера.

При дворе было объявлено, что королева внезапно занедужила. Это вызвало множество толков. Однако лекарь короля Эдуарда Уильям Хобс, осмотрев ее величество, подтвердил, что у королевы тяжелая горячка, нервное расстройство с бредом и частичной потерей сознания. При дворе ядовито острили, что подчас и большая радость может свести человека с ума. Однако, как ни странно, были и такие, кто усомнился в свидетельствах врача. Так, Томас Стенли, герцог Бэкингем, граф Нортумберленд и молодой граф Хантингтон хотели воочию убедиться, как обстоит дело. Король им не препятствовал. Лорды побывали у королевы и разнесли печальную весть – ее величество действительно тяжко больна.

Теперь Анна, кажется, припоминала. Голос Стенли, голос Уильяма.

– Что с моей дочерью?.. Я имею в виду принцессу Кэтрин…

Дебору несколько удивил этот вопрос. Что же может статься с этой юной леди? Когда король отбыл в турне по Англии, он прихватил ее и принца Джона с собой. Анна облегченно вздохнула. Их договор остается в силе, и Кэтрин, пока ее мать покорна, вне опасности.

Дебора поведала и о том, что ей не сразу было разрешено ухаживать за королевой. Матильда Харрингтон неусыпно следила за тем, чтобы не допустить баронессу к ее величеству. Однако ей помогла сестра короля Анна Сент-Лежар, бывшая герцогиня Экзетер, вместе с которой Дебора наконец навестила королеву.

– Вы метались в бреду, миледи, и просили прощения у Филипа Майсгрейва. Лекарь Хобс позволил мне напоить вас, и тут вы меня узнали. Я даже расплакалась, когда вы стали молить меня не уходить. Вы успокоились, держа меня за руку, но, как только я попыталась встать, вновь начали метаться. Тогда лекарь попросил его величество, чтобы он позволил мне ухаживать за вами, ибо мое присутствие влияет на вас благотворно. Кажется, король был против, но вступилась его сестра, а также архиепископ Кентерберийский, который также был там и молился над вами за ваше выздоровление. И его величество не смог отказать, но глядел на меня с бешенством. Однако после того, как он погубил Кристофера, меня уже ничем нельзя испугать. Что же до вас… Господь свидетель, король Ричард люто вас ненавидит. Я иногда наблюдала за ним, когда он приходил навестить вас. Пречистая Дева! Если бы вы видели, какое у него в эти минуты бывало лицо. Дьявол, сущий дьявол!

– Я знаю, – бесцветным голосом роняла Анна. – Странно, что этот лекарь не отравил меня, а, наоборот, вылечил.

У Деборы на сей счет было свое мнение.

– Это вызвало бы слишком много толков. Со времени вашей болезни вокруг короля сгустилась какая-то напряженность. Слишком много людей, как оказалось, подозревали, что с вами может случиться нечто дурное. Об этом беспрерывно шептались, а у короля даже вышел неприятный разговор с верным Бэкингемом. Я своими ушами слышала, как король Ричард наказывал Хобсу, что тот отвечает головою за вашу жизнь. Несколько позднее король с огромной свитой отбыл из столицы, а спустя несколько дней перевезли и вас – сначала в Виндзор, а потом, несмотря на то что ваше положение не улучшалось, сюда, в замок Вудсток.

– Вудсток?!

– Да. Знаете ли, когда вас перевозили в Виндзор, герцог Бэкингем пожелал сопровождать вас, отстав ради этого от королевского кортежа. Он был крайне обеспокоен и мрачен, слыша ваш бред. Но вскоре ему пришлось поспешить в Глостер по приказу короля, и в следующую ночь вас переправили в Вудсток. Доставил вас Роберт Рэтклиф, который назначен комендантом замка.

– О, это выдающийся тюремщик!

Дебора взволнованно смотрела на королеву.

– Вы считаете, что Вудсток для вас – тюрьма?

– Разумеется, тюрьма, – равнодушно отвечала Анна. – Если не ошибаюсь, он построен Генрихом II для самой красивой девушки Англии Розамунды Клиффорд. Здесь он прятал ее от ревнивой королевы Элеонор. Замок любви! Кто заподозрит Ричарда в дурных помыслах, если его королева останется, чтобы поправить здоровье, в этом овеянном преданиями прекрасном поместье.

– Замок действительно необычайно красив, – заметила Дебора, с беспокойством глядя на Анну. Ее начинало всерьез озадачивать полное безразличие королевы ко всему происходящему.

– Когда вы окрепнете настолько, что сможете вставать, я проведу вас по его переходам и покоям. Это поистине лабиринт, в котором есть на что посмотреть.

Однако Анна не желала вставать. Она утратила интерес к чему бы то ни было. Целые дни проводила она в постели, уставившись в пространство пустым взглядом. Она исхудала, под глазами залегли темные тени, волосы ее были в беспорядке. Деборе стоило немалых трудов заставить ее поесть или выпить целебного отвара.

Анне и в прошлом приходилось переживать минуты сильных потрясений, сносить жестокие удары судьбы, утрачивать вкус к жизни. Однако еще ни разу она не бывала в таком глубочайшем отчаянии. Она угасала. Все, что волновало ее в настоящем, все, чего ожидала она от будущего, утратило всякий смысл. Теперь ей хотелось одного – умереть.

В Вудсток наезжали посетители справиться о ее самочувствии, гонцы доставляли подарки от короля: заморские фрукты, забавную обезьянку, сказочной красоты наряды. Но никто не мог быть уверен, что королева вообще заметила его присутствие. Здесь побывала Маргарита Бофор, в другой раз – депутация северян, прибыл даже этот прелат Стиллингтон, который ныне возвысился и стал епископом Уэльским. Их всех приводили в ее покои, но Рэтклиф неизменно присутствовал при каждом свидании, молча стоя в стороне и пристально ко всем присматриваясь, словно ожидая, что посетитель извлечет из-под полы веревочную лестницу или напильник для побега. И лишь явившийся лорд Генри Перси решительно выпроводил Рэтклифа из опочивальни королевы.

– Я уже однажды имел случай указать тебе, чтобы ты не совал свой нос, когда я беседую с Анной Невиль. Похоже, что тебе непременно надо разгневать меня, чтобы мы наконец скрестили мечи.

Рэтклиф минуту постоял в нерешительности. Король величал графа Нортумберленда одним из столпов своей державы, и ему стоило поразмыслить, прежде чем искать ссоры со столь влиятельным человеком. В конце концов он удалился.

– К вам это тоже относится! – рявкнул Перси, адресуясь к Деборе.

Но королева сказала:

– Пусть она останется. Я ей верю.

Перси потоптался, взгромоздил на возвышение у ложа королевы кресло и сел. Однако, сколько он ни всматривался в лицо Анны, оно оставалось бесстрастным, а взгляд был устремлен мимо него.

– Правду сказать, я опасался, что Ричард вас просто отравит. Я понял, что случилось неладное, когда узнал об этой вашей неожиданной болезни. Это ведь связано с нашим последним разговором, не так ли? Вы что-то проведали про Нейуорт, верно? Ох, не следовало бы мне тогда ничего говорить.

Анна молчала. Перси поерзал в кресле, а затем, чтобы хоть как-то разрядить напряженное молчание, принялся рассказывать о поездке короля Ричарда по Англии, которая обратилась в совершенный триумф. В каждом уголке, где король останавливался, он устраивал празднество. В Оксфорде Ричард вступил с докторами университета в теологический диспут, в Глостере даровал городу хартию свободного города, а в Уорвик-Кастл устроил невиданное доселе пиршество.

– Но что повсюду смущало меня, Земляника, – это слухи. Множатся толки о том, что вы сопровождаете короля, в то время как многим известно, что вы на одре болезни. Вашему супругу по-прежнему небезразлична слава дочери Делателя Королей, и он, клянусь святым Георгием, готов ею воспользоваться, даже если вы зачахнете в Вудстоке.

Видя, что Анна по-прежнему никак не реагирует, он снова взялся рассказывать о том, с какой помпой встретил государя город Йорк, короновавший его вторично.

Дебора негодующе поднялась. Вряд ли королеву можно развлечь сообщениями о триумфах Ричарда. Перси, кажется, тоже понял, что речи его неуместны, и умолк. В эту минуту Анна впервые поглядела на графа, а затем спросила:

– Почему вы не остановили казнь юного Грэя? Разве вы не знали, что это сын Филипа Майсгрейва?

Перси выпучил глаза.

– Дьявол! – выдохнул он наконец. – Дьявол и преисподняя! Откуда же мне было знать?

– Он очень похож на отца. И всем ведомо, что у Элизабет до брака с королем был роман с Филипом.

Перси взъерошил волосы.

– Очень похож, говорите… Проклятье! Как я мог это разглядеть, если все его лицо было обезображено, даже волосы покрыты кровавой коркой. Его под руки возвели на помост, сам он стоять не мог… Мне и в голову не могло прийти… К тому же у меня был приказ короля.

Анна вновь устремила взгляд на полог над головой. Перси смешался, потом, во внезапном приступе ярости, стукнул кулаком по подлокотнику кресла:

– Какого дьявола! Он и без того был уже никуда не годен. А так – раз, и конец мучениям.

И он выразительно провел ребром ладони по горлу.

Внезапно Анна ровно и бесстрастно заговорила. За четверть часа она успела поведать Перси о том, как пал Нейуорт. Граф слушал, набычась. А когда Анна умолкла, несколько минут подряд сквернословил яростным шепотом. Потом вдруг решительно заявил, рубя воздух кулаком:

– Все должны узнать об этом! Весь Север! Вот, оказывается, на что способен наш король! Пуп Вельзевула! Помогать шотландцам!

Анна приподнялась на локтях.

– Ради самого неба, не делайте этого! Первое же слово, сорвавшееся с вашего языка, будет означать мучительную смерть для моей дочери!

Перси ошеломленно умолк и снова заерзал, недоумевая.

– Зачем же вы мне все это рассказали, Земляника?!

Анна опустилась на подушки.

– Затем, чтобы вы не допустили дьявола в Пограничье. И вот еще что… Теперь, когда Ричарду уже незачем со мной заигрывать, когда мы стали врагами, он может разрушить Гнездо Орла. Хотя бы ради того, чтобы причинить мне еще большую боль. И я прошу вас, сэр Генри Перси, не оставить своей милостью крепость Нейуорт, где погребено мое сердце. Всей жизнью с Ричардом я предала память Филипа, и все же помогите сохранить единственное, что осталось нетронутым и что было так свято для Бурого Орла, – замок на скале…

Когда Нортумберленд уехал, Дебора открыто выразила неудовольствие его визитом, решив, что своими мрачными вестями он лишь усугубит и без того безысходное состояние Анны. Но вышло наоборот. На следующий же день королева как будто ожила.

– Дебора, Перси сказал, что Ричард всех извещает о моей болезни, и я все это время сама играла ему на руку. Однако же он нашел способ, не окровавив рук, избавиться от меня. Но этому не бывать! Неси мне сию же минуту зеркало, вели подать одеваться, жаркое и вина. Я хочу вновь стать красивой, я хочу, чтобы, невзирая на его слова, все знали, что я все еще сильна, здорова и что он содержит меня узницей в Вудстоке!

Однако возвращение к жизни давалось ей с трудом. Душа ее все еще пребывала во мраке, и, чтобы хоть чем-то себя развлечь, Анна принялась изучать знаменитый замок любви Розамунды Клиффорд.

Он и в самом деле представлял собою лабиринт, беспорядочное нагромождение многочисленных и запутанных дворов и построек. Позднейшие владельцы перестраивали и украшали его каждый на свой лад, еще более запутывая первоначальный план замка. Здесь были древние сооружения, какие возводили еще во времена норманнов, и изящные залы с готическими окнами и ажурными потолками, как строили уже при династии Ланкастеров. Среди всяческих закоулков Анна обнаружила даже построенный Генрихом для своей Розамунды дворик в восточном вкусе – с тенистой колоннадой, выложенный фаянсовой плиткой и с прекрасным мраморным фонтаном с бассейном, вокруг которого стояли кадки с пряно благоухающими лимонными деревцами. Во времена крестовых походов все восточное было в моде. И все же Вудсток был крепостью, окруженной мощными стенами и рвом, заполненным водой. А сразу за стенами замка тянулись знаменитые охотничьи угодья. Замок любви и охоты – так прозвали Вудсток. Здесь Генрих II любил свою Розамунду, сюда позднее приезжал поохотиться со всем своим двором его беспутный сын Иоанн Безземельный, здесь проводил долгие месяцы с прекрасной графиней Солсбери Эдуард III, сюда заглядывал поохотиться осенью его сын Черный Принц. В Вудстоке уединялась для свиданий с Суффолком Маргарита Анжуйская, где и выследили ее враги Йорки, донесшие несчастному Генриху VI о неверности его черноглазой южанки. Именно поэтому убранство Вудстока представляло собой странное смешение развешанных повсюду охотничьих трофеев и изящных покоев, соединенных потайными лесенками с огромными ложами в восточном вкусе и каминами, украшенными барельефами, изображающими любовные игры языческих богов. Прекрасные фрески, украшавшие залы, немного потускнели, но на них еще можно было разглядеть сцены травли оленя, изображения высоколобых дам и преклонявших перед ними колена длинноволосых рыцарей. Эдуард IV тоже любил бывать здесь, и, как правило, без королевы. Но в последнее время замок пустовал, и если не выглядел запущенным, то лишь благодаря заботам смотрителя – хромого старичка, который, кажется, просто боготворил эту груду камней и никому не нужных реликвий. Когда королева пошла на поправку и изъявила желание ознакомиться с замком, он буквально просиял.

– Сюда, сюда, ваше величество! Видите эту восхитительную голову над камином? Такие царственные рога у оленей встречаются только в наших краях. Говорят, этого зверя подстрелил сам Генрих V перед тем, как отправиться во Францию и наголову разбить лягушатников при Азенкуре. А вот здесь, если отогнуть гобелен, видна кладка куда более светлая, нежели в других местах. Тут был знаменитый потайной ход, по которому должна была скрываться Розамунда в случае, если бы Элеонор Аквитанская захотела навестить короля в Вудстоке. Говорят, там было их множество, этих ходов, а один из них вел глубоко под землю и выходил на поверхность едва ли не в миле отсюда. Правда, с тех пор как маленький сын Эдуарда III, Томас Вудстокский, однажды заблудился в этих переходах и его нашли лишь через несколько дней, едва живого от страха и голода, его величество приказал замуровать все эти ходы, – со вздохом добавил старик, не замечая, как вспыхнули, а затем угасли глаза новой обитательницы замка.

Зато потом он продемонстрировал Анне фреску, где была изображена дама с двурогой лирой в руках, и стал уверять, что это подлинное изображение той самой леди Солсбери, которая уронила на балу подвязку, после чего и появился самый почетный орден Англии[51]. Засим последовало удивительное сооружение – огромная трехъярусная люстра – целая гора литого серебра с позолотой, вся унизанная светлыми палочками свечей.

– Последний раз ее зажигали, когда покойный государь Эдуард – да смилостивится Господь над его душой – приезжал сюда с хохотушкой Джейн Шор. Видели бы вы, государыня, какое это было великолепие, такого и в раю наверняка нет. Не желаете ли приказать зажечь? – вопросил он с робкой надеждой в голосе.

Анна согласилась не из любопытства, а чтобы порадовать славного старичка и позлить скучающего во время этих экскурсий Роберта Рэтклифа. Сэр Роберт неизменно присутствовал там, где находилась королева, и его присутствие напоминало Анне, что Вудсток для нее все та же золотая клетка. За окном шумели дубравы, восхитительный парк вокруг замка манил взор, белели переброшенные через искусственные каналы мостики, но хотя Анне и было известно, что парк, окружающий замок, отделен от настоящего леса еще одной стеной, королеве не разрешалось пересекать Вудстокский ров.

– Вы нездоровы, миледи, – только и сказал Рэтклиф, когда королева изъявила желание прогуляться под дубами Генриха и Розамунды.

Несмотря на все усилия Анны не поддаваться отчаянию, ее порой охватывала глубокая апатия. Зачастили дожди, дороги стали непроезжими, и она одиноко бродила в сопровождении ненавистного Рэтклифа по пустынным переходам Вудстока. На сей раз Ричард приставил к ней куда более надежного стража, нежели Ловелл или щепетильный Брэкенбери. Рэтклиф поместил Анну в самой древней башне замка, сославшись на то, что именно здесь обитала сама прекрасная Розамунда. Это место словно специально было создано так, чтобы отсюда не было никакой возможности бежать. Башня не имела входа внизу, а верхний ее покой, где на ночь запирали Анну, сообщался с соседними строениями единственным сводчатым переходом, в котором на ночь выставляли стражу. Ричард лишил супругу ее штата, приставив лишь трех незнакомых фрейлин, которым, как вскоре поняла Анна, тоже было велено следить за каждым шагом королевы.

Чтобы окончательно не впасть в отчаяние, Анна начинала строить планы мести. Три человека стали объектом ее ненависти, и она постоянно твердила их имена – Ричард, Джон Дайтон, Майлс Форест. Она повторяла их, словно магическое заклинание, но, когда возвращалась к действительности и слышала стук дождя, видела толстые стены и запертые двери, ее охватывала тоска. Не помогала и обычно облегчавшая душу молитва. Порой ей казалось, что даже небеса отвернулись от нее, предоставив решать судьбу королевы хромому дьяволу. И тогда она неожиданно нашла утешение в вине. До того времени, как приходил Роберт Рэтклиф, чтобы отвести ее в башню Розамунды, она просиживала с кувшином в маленьком уютном покое, как выяснилось, любимом когда-то и ее свекровью. Здесь был удивительный камин цвета топленых сливок с вызолоченной решеткой, перед которым стояли круглая, покрытая шкурой барса кушетка, резное, обитое гобеленом кресло и круглый столик на массивной резной ножке. Его столешница была инкрустирована цветами и арабесками из драгоценных пород дерева и кусочков полированного камня – яшмы, сарда, оникса. Анне нравилось, как легко скользит днище кубка по цветному узору, она расплескивала вино по столу и машинально касалась пальцем поверхности кроваво-красных лужиц душистого бордо.

– Ричард, Дайтон, Форест… – твердила она, залпом осушая полный кубок неразбавленного вина.

Но однажды, когда одиночество и тоска вновь заставили Анну уединиться в покое Маргариты Анжуйской и она лишь едва пригубила сладковатый напиток, как услышала сквозь шум дождя звук рога у ворот замка. Давно уже никто не появлялся в Вудстоке, кроме торговцев и гонцов от короля. Анна подошла к окну. Сквозь круглые, схваченные свинцовым переплетом стекла была видна лишь часть двора, но она увидела, как всадник в светлом плаще с капюшоном легко спрыгнул с коня, небрежно бросив повод подбежавшему слуге. Конь был знаком ей. Молния! Значит, здесь Бэкингем. У нее сильнее забилось сердце.

– Дебора! – громко позвала она. – Дебора, взгляни, все ли в порядке с моим нарядом?

На Анне было платье из гладкого темно-синего бархата, схваченное под грудью широким поясом, сплошь расшитым узорами из синего бисера различных оттенков – от темно-лазурного до бледно-голубого. Таким же бисером был унизан и длинный шлейф платья. От пояса к плечам поднимался воротник из белоснежных кружев, волосы были расчесаны на итальянский манер и гладкими прядями лежали вдоль щек, а на затылке были стянуты узлом и покрыты сверкающей синим бисером частой сеткой. Анна выпрямилась, щеки от волнения покрылись румянцем. Она была все еще худее обычного, однако глаза ее заблестели, придавая лицу прежнюю живость и очарование, и Дебора, улыбаясь, признала, что давно уже королева не выглядела так хорошо.

Бэкингем вошел вместе с Рэтклифом, взглянул на нее без всякого выражения и поклонился. Анна приветствовала его легким наклоном головы, баронесса Шенли – низким реверансом. Герцог сбросил на руки сэру Рэтклифу мокрый плащ и, испросив разрешения у ее величества, подошел к камину.

– Если мне будет позволено, я бы хотел беседовать с моей королевой с глазу на глаз.

Дебора, взглянув на Анну и уловив кивок, вышла. Рэтклиф несколько замешкался, но тоже вынужден был удалиться. Он не смел перечить человеку, который возвел короля Ричарда на трон.

Генри протянул руки к огню и негромко сказал:

– Как я и предполагал, слухи о том, что вы все еще мучимы недугом, ложны. Кроме того, с Севера пришло известие, что вы две недели назад удалились вместе с сыном в Миддлхем.

– Что?

– Да-да. Дороги ужасны, вести запутаны, и, если бы я не знал, что король отправил вас из Виндзора поправлять здоровье в Вудсток, я бы подумал, что так оно и есть.

Он был мрачен и удручен. Ни тени веселого легкомыслия, той очаровательной живости, что были так свойственны Генри Стаффорду.

– Хотите немного вина, милорд? – спросила королева, чтобы прервать тягостное молчание.

Герцог согласился, отпил немного, покосился украдкой на вместительный кувшин и перевел взгляд на Анну.

– Вы пьете неразбавленное вино?

Анна почувствовала, что теряется. Что сказать на это? Бэкингем вдруг отставил бокал и, взяв ее руки в свои, усадил в кресло у огня.

– Расскажите, что произошло между вами и Ричардом? Надеюсь, это не последствия вашего самовольного приезда из Понтефракта? Ричард не настолько глуп, чтобы раздувать распрю в семье, когда его трон не столь уж устойчив. Что же тогда?

Чуть приподняв бровь, Анна надменно взглянула на герцога. С какой стати он решил, что она доверится ему, человеку, столько сделавшему для короля Ричарда III? Человеку, ставшему его правой рукой.

Бэкингем верно понял этот взгляд. Выпустил ее руки, печально улыбнулся, глядя на огонь.

– Я считал его самым одаренным человеком в Англии. Я безгранично верил Ричарду. Первое сомнение закралось в мою душу, когда он не отдал мне земли Богенов, а вверил лишь управление ими в качестве наместника. А следом – ваша странная болезнь. Повсюду поползли слухи об отравлении. Я не верил этому, но ведь именно я сопровождал вас из Лондона в Виндзор и слышал то, что вы говорили в бреду. Вы называли супруга худшим из демонов ада и беспрерывно повторяли, что Господь покарает его за убийство Филипа Майсгрейва. Все это показалось мне более чем странным, как и ваши опасения, что король убьет Кэтрин. Пустой бред – решил я и постарался не задумываться над вашими словами. И тем не менее, встретившись с королем в Глостере, я испытал двойственное чувство. Он очень изменился, стал холоден, недоступен, а когда я сообщил о вашем самочувствии, лишь пожал плечами. И это человек, который уверял, что безгранично любит вас!

Анна устремила на Стаффорда долгий взгляд, но он, казалось, даже не заметил его.

– И тогда я вспомнил то, что вы говорили в горячке, и подумал, что Филип Майсгрейв умер весьма своевременно, словно бы только для того, чтобы Ричард мог жениться на самой богатой наследнице Севера Англии. Признаюсь, мне не хотелось в это верить. Но то, что король не испытывает к своей супруге нежных чувств, я заметил уже вскоре после вашего прибытия в Лондон. Когда вы заболели… О, мне никогда не приходилось видеть такого брезгливого, полного злобы выражения в глазах любящих мужей. К этому добавилось и странное беспокойство Стенли, и необычно притихший Нортумберленд… Я никогда не был близок ни с тем, ни с другим и потому не стал расспрашивать. К тому же, как я уже сказал, я не желал верить ничему.

Анна внимательно вгляделась в лицо Бэкингема.

– Когда же вы изменили свое мнение?

– Когда понял, что за человек этот король, которому я так желал послужить. Это произошло в Глостере, где я нагнал Ричарда. Он все еще оставался достаточно откровенен со мною, и он сказал… Одним словом, он потребовал от меня еще одной услуги в обмен на то, чтобы окончательно вернуть мне земли Богенов. Словно и без того я недостаточно сделал для его величия.

– В чем же заключалась эта услуга? – спросила королева, наблюдая, как темнеет лицо Генри Стаффорда.

Он устало отбросил со лба волосы. Глаза прятались под длинными ресницами.

– Я должен был вернуться в Лондон. Как маршал Англии я имею доступ к заключенным в Тауэре, и на меня возлагалась обязанность проследить за умерщвлением сыновей Эдуарда IV.

– Пресвятая Богоматерь! – испуганно воскликнула Анна. – Зачем ему это? Ведь парламент признал их незаконнорожденными.

– Об этом же и я тотчас сказал Ричарду. Это будет бессмысленной жестокостью. Если даже не касаться того, что я не в состоянии поднять руку на ребенка – независимо от того, потомок он августейшей особы или отпрыск простого йомена.

– И что же Ричард?

– Он изменил свои намерения. Заявил, что поддался минутному порыву – видно, сам нечистый попутал его, если такая мысль могла прийти в его голову. Но я ему уже не верил. Мы расстались тепло, обменявшись на прощание поясами с кинжалами в знак дружеских чувств. Но в некий день Джон Мортон, мой пленник, испросил разрешения видеть меня и сообщил, что ему было видение, что оба мальчика мертвы.

Анна встала.

– Милорд Бэкингем, его преосвященство Джон Мортон слишком скверный священнослужитель, чтобы ему было ниспослано божественное откровение. Зато он большой хитрец и незаурядный честолюбец.

Герцог тяжело вздохнул, привстал и, плеснув вина в бокал, сделал большой глоток.

– Вы, ваше величество, уже предупреждали меня об этом. Именно поэтому я здесь. Мне нужен ваш совет, Анна.

Королева еле сдержала вздох разочарования. Она-то надеялась, что причина приезда Генри Стаффорда была иной. Одиночество, видимо, лишило ее разума. Нельзя забывать, что Генри Стаффорд влюблен во всех красивых дам. Давным-давно, в Нейуорте, он признался ей в любви, но это было шесть лет назад. Как много изменилось с тех пор, казалось, прошла целая вечность. Тогда она гнала его прочь, теперь мучительно нуждалась в его поддержке. В том кошмаре, в каком она пребывала, ей необходима была хоть капля тепла.

Она вздохнула и выпрямилась, вновь став холодной и сосредоточенной.

– Милорд Стаффорд, если Джон Мортон сказал, что именно таково было его видение, значит, все, что нам остается, – это молиться за упокой души юных принцев. Скорей всего его заточение в Брэкноке не столь уж строго, и он может видеться со своими шпионами. Они и донесли ему, что Ричард исполнил задуманное.

Бэкингем глядел на нее с восхищением.

– Я поражен, моя королева! Право же, вы говорите то, что и было на самом деле. Я же, признаюсь, не сразу в это поверил. Я отправился в Лондон и потребовал, чтобы меня допустили к принцам.

– И вас не допустили, – холодно констатировала Анна.

– Разумеется, ваше величество. Несмотря на то что я упорно настаивал, комендант Тауэра остался непреклонен. И это Брэкенбери, который всегда спешил первым склониться при моем появлении. Правда, он казался смертельно напуганным, и все же я ничего не смог от него добиться. Тогда я поступил иначе: отправил своего слугу послушать, о чем болтает прислуга в Тауэре. После этого сомнений у меня уже не осталось. Оказалось, что в конце лета в Лондон приехал Джеймс Тирелл со своими головорезами – Дайтоном и Форестом. Тирелл на одну ночь изъял у Брэкенбери ключи и отправил коменданта в город. Потом… Словом, моему слуге удалось выведать у кухарки, что с того дня прекратили носить еду в Фонарную башню, где до того содержались принцы.

Он умолк. Королева медленно опустилась на колени и, сложив руки, стала читать заупокойную молитву. Бэкингем молчал, вглядываясь в сгущающийся за окном сумрак, где по-прежнему лил дождь.

– Но даже и тогда я не хотел поверить в преступление. Они были одной крови, сыновья его родного брата. Я хотел думать, что их просто увезли и скрыли в ином месте. Однако страх, что витал над Тауэром, свидетельствовал об обратном. И я беспрестанно ломал голову, зачем Ричард сделал это, зачем умертвил мальчишек, если они были ему вовсе не соперниками на пути к власти?

– А зачем погубили Генриха VI? – поднимаясь с колен, негромко проговорила Анна. – Дети и полоумные всегда лакомая добыча для заговорщиков. Наш король отлично сознает, что уж слишком сложен и замысловат был его путь к трону. И принцы – дети его брата – куда более законные в глазах англичан наследники престола, чем человек, взошедший на трон посредством интриг и крючкотворства. Король Эдуард IV считал своим наследником своего первого сына от Элизабет. Именно за него он просил лордов, собравшихся у его смертного ложа. И хотя, как оказалось, все эти годы он прятал Стиллингтона, но и ему не приходило в голову, что это давно забытое дело можно так переиначить.

– Когда вы так говорите, королева, мне хочется провалиться в преисподнюю от стыда. Ведь я и был тем человеком, который громче всех вопил о незаконнорожденности принцев. Но, клянусь памятью предков, я не ведал тогда, что за человек Ричард Йорк.

– Я верю вам. У этого человека тысячи обличий, и он дьявольски умеет перевоплощаться. Я и сама ему верила, хотя мой отец и поведал мне некогда, что это за человек. Как и вы, я угодила в расставленную им ловушку, как и вы, верила ему. По крайней мере тогда, когда согласилась стать его женой.

И она поведала герцогу, что давно знала о ненависти, которую Ричард питал к старшему брату. Начав говорить, она уже не могла остановиться, – и, помимо воли, рассказала о том, какую роль сыграл Ричард в гибели Филипа Майсгрейва, как спрятал ее здесь, в Вудстоке, распространяя слухи о том, что королеве необходимы для здоровья тишина и уединение, как шантажировал ее жизнью маленькой Кэтрин. Теперь по лицу королевы бежали слезы. Бэкингем бережно привлек ее к себе, но слов, чтобы успокоить ее, у него не было, он словно окаменел. Он был слишком поражен, и, когда Анна умолкла, в комнате было слышно лишь гудение огня да нервное всхлипывание королевы.

– Вы обрели ад уже здесь, на земле. Как я сожалею, что не знал об этом раньше! Господи, воистину, если ты хочешь покарать, то делаешь нас слепыми и бесчувственными. И вот я, вольно или невольно, стал соучастником грязного преступления и погубил свою честь…

Он взял лицо королевы в ладони, заглянул в блестящие от слез глаза.

– И все же – salutis animam meam[52]. И я смогу отомстить за вас, моя королева! Теперь-то наверняка смогу.

– Что вы имеете в виду?

Он не успел ответить, ибо в дверь постучали. Анна торопливо отошла подальше от камина, чтобы не было видно ее слез. Бэкингем позволил войти. Роберт Рэтклиф покорно поклонился ему и окинул комнату подозрительным взглядом.

– Прошу прощения, но уже время вечерней трапезы. По случаю вашего прибытия, милорд, я велел накрывать в большом зале.

Генри Стаффорд заметил, что Рэтклиф все еще косится в сторону стоящей поодаль королевы. Он не должен заметить ее заплаканное лицо.

– В такую-то сырость? Сэр Рэтклиф, мне по душе этот маленький и теплый покой. Велите-ка подавать сюда. Я прибыл с неофициальным визитом и полагаю, что мы вполне можем отужинать здесь.

Однако Рэтклиф все-таки что-то заподозрил. Он следил за тем, как лакеи накрывали на стол, велел подбросить больше дров в камин, сам прислуживал королеве за столом, нарезал мясо и наливал вино.

Анна уже справилась с собой. Она сидела прямо, с надменным и строгим лицом. Герцог же, наоборот, казался оживленным, шутил и посмеивался. Анна завидовала его умению владеть собой. Он с аппетитом отведывал все блюда, хвалил повара замка и, как бы между прочим, сообщал королеве последние новости. Ее августейший супруг по-прежнему ведет переговоры с Элизабет Грэй, настаивая, чтобы она не компрометировала его своим поведением и покинула убежище, и уверяя, что ни ей, ни ее очаровательным дочерям ничего не угрожает. Однако эта леди чересчур упряма. Говорят, она даже пыталась совершить побег, переодевшись вместе с дочерьми в мужские одежды. Но Вестминстерское аббатство слишком хорошо охраняется, чтобы этот безрассудный план мог увенчаться успехом. Она не успела покинуть внутренний клуатр, как поджидавших ее людей схватили. Куда она намеревалась бежать? Во Францию, разумеется. Христианнейший лис Людовик XI наконец-то отдал Богу душу, а регентша Анна де Бож[53] не слишком торопится наладить отношения с Ричардом Английским, открыто объявляя его узурпатором. Хотя, возможно, что беглянки стремились в Бретань, где при дворе герцога Франциска находится Генрих Тюдор. Говорят, он просил у королевы руки ее старшей дочери принцессы Элизабет. Он все еще надеется, как и Эд Ланкастер, вернуться в Англию, и этот брак пришелся бы ему весьма кстати. Однако Франциск Бретонский в известной мере обескуражен этим предложением, ибо он-то надеялся, что если Тюдор и вознамерится бороться за корону, то не иначе как с тем, чтобы возвести на трон его дочь Анну Бретонскую. Герцог впал в гнев и даже хотел было заточить Тюдора в темницу, причем потребовал у короля Ричарда денег на его содержание. Его величество, конечно, с негодованием отверг эти нелепые притязания.

Анна бросила пытливый взгляд на Бэкингема, и тот сделал ей незаметный знак, продолжая светскую болтовню. Он поведал, что старина Ральф Баннастер наконец-то женился на богатой вдове из Шропшира и уехал в ее поместье, и теперь ему недостает его верного оруженосца. Он сообщил последние новости о модах и о том, что Джон Ховард ныне возглавляет Королевский совет в Лондоне. Грозный же шотландский граф Ангус, с которым у юного Генри Стаффорда когда-то вышли трения, теперь носит нелепейшее прозвище – Кошачий Бубенчик. И все из-за того, что первым нанес удар всесильному фавориту Якова III Кохрейну. Есть у шотландцев какая-то сказочка, где мыши долго бегают от кота, пока одна из них, похрабрее, не решается подвесить коту бубенчик, чтобы слышать приближение хищника. И вот теперь грозный граф Ангус, великан с громоподобным голосом, стал Кошачьим Бубенчиком, и все из-за этого занесшегося каменщика. Генри Стаффорд говорил без умолку, так что Рэтклиф, избегавший суесловия, едва дождался, пока ужин закончится, и поспешил удалиться, оставив герцога наедине с королевой.

Однако едва за поверенным Ричарда закрылась дверь, как лицо Генри вмиг стало серьезным.

– А теперь я поведаю вам, Анна, почему я уверен, что смогу отомстить за вас. Я решил исправить свою ошибку и лишить Ричарда короны.

И, чуть наклонясь вперед, он поведал, как в один из дней он вернулся в Брэкнок в ужасном расположении духа и метался, не находя себе места. В это время ему передали, что Джон Мортон просит аудиенции. Анна была права, говоря, что заточение епископа Илийского не столь уж сурово. Ему позволялось охотиться в окрестностях и совершать пешие прогулки, порой даже в полном одиночестве. К тому же он добился благосклонности герцогини Бэкингем, и она нередко брала его с собой, отправляясь к мессе в отдаленные приходы.

– Признаюсь, вы были правы, говоря о необычайной силе убеждения, присущей епископу. Не прошло и двух часов, как он открыл мне глаза на мою ошибку, убедив, что я – аристократ столь же родовитый, как и Ричард, – выступил в роли мальчика на побегушках. Он был так последователен и всепонимающ, что я пал перед ним на колени и просил исповедовать и отпустить мне грехи. Мне просто необходимо было тогда открыть перед кем-либо душу. Засим он вдруг запер все двери и поведал, что не у меня одного открылись глаза и что есть в Англии немало честных сердец, готовых взяться за мечи и выступить против захватившего трон короля-убийцы.

Анна слушала, затаив дыхание. Оказывается, скрывающиеся от короля Вудвили все это время не дремали. Они возмутили против Ричарда множество графств – восстание готово вспыхнуть в Кенте, Эссексе, Сассексе, Хемпшире, Дорсете, Девоншире, Сомерсете и Уилтшире. Все это дело рук сына королевы маркиза Дорсета и его дяди епископа Солсберийского Лайонела. Поначалу они ратовали за возвращение трона законному наследнику Эдуарду V, но после гибели сыновей прежнего короля появился претендент на трон, тот самый Генри Тюдор, о коем он говорил за ужином. У него есть опора на континенте, ибо полубезумный Франциск Бретонский вновь впал в немочь, и в герцогстве всем распоряжается его казначей, некий Пьер Ландуа, который симпатизирует беглому Тюдору и готов обеспечить его кораблями и наемниками. И если вспыхнет мятеж внутри страны (а мать Генри Тюдора Маргарита Бофор, пока ее супруг Стенли находится подле короля, немало сделала, чтобы навербовать в южных графствах сторонников для сына), а Тюдор ударит с моря, то они смогут нанести сокрушительное поражение Ричарду. Тюдор в родстве с Ланкастерами, к тому же, если он женится на старшей дочери Эдуарда IV, то будет иметь право на корону и через жену. Все это Мортон поведал Генри Стаффорду, а затем устроил ему свидание с Дорсетом и епископом Лайонелом. Оба они убеждали его, Бэкингема, примкнуть к заговорщикам, говоря, что если Вудвили и не популярны у лондонцев, то одно имя Генри Стаффорда привлечет к ним массу сторонников. Когда же Бэкингем довел до их сведения, что отношения между Ричардом и королевой напряжены до крайности и король держит ее в Вудстокском замке в изоляции, так что не исключено, что они могут и ее привлечь на свою сторону, заговорщики пришли в полный восторг. Если к ним примкнет дочь легендарного Уорвика, они приобретут сторонников не только на Юге, но и на Севере Англии.

– И вот я здесь, – закончил свой рассказ герцог. Глаза его все еще сияли, он попытался еще что-то добавить, но осекся, заметив, что королева не глядит на него, задумчиво водя пальцем по цветным узорам на круглой столешнице.

Бэкингем был несколько сбит с толку, однако промолчал. И неожиданно тоже заметил, что думает совсем о другом. Наклон ее головы, плавный изгиб белоснежной шеи… Он был круглым дураком, говоря с ней только о политике. Она прекрасна по-прежнему, и это одна из причин, почему он готов рискнуть своим блестящим положением при короле Ричарде. Однако, когда она подняла голову и Генри увидел, каким холодом полны ее русалочьи глаза, он проглотил готовые сорваться с языка слова.

– Что же вы молчите, моя королева? Я скакал несколько дней без отдыха, загоняя Молнию, ради того чтобы узнать, что вы думаете об этом.

– То же, что и ранее. Вам не следует доверять епископу Илийскому.

– Как это понимать?

Она чуть пожала плечами.

– Начнем с того, что Мортон никогда не согласится на союз со мной. Он отлично понимает, что я его враг и не прощу ему участия в заговоре против Кларенса и моего отца.

Видимо, Стаффорд не считал это весомым аргументом. Он лишь хмыкнул и улыбнулся.

– Личные счеты в политике зачастую отступают на задний план ради достижения цели. Даже ваш отец пошел на союз с Маргаритой Анжуйской, хотя именно она велела казнить его отца.

Анна вздохнула.

– Вы упомянули Уорвика. Надеюсь, вы хорошо помните его печальный конец? Я вижу, вы твердо решили стать новым Делателем Королей, но история имеет свойство повторяться. Это опасный, даже смертельный путь.

Герцог снова пожал плечами.

– Я вижу, отчаяние наделило вас смирением. И я не узнаю вас. Где та Анна Невиль, какую я знал прежде и надеялся найти здесь? Послушать вас, то все, что остается делать, – это audi, vidi, sile[54].

Королева резко вскинула голову.

– Ошибаетесь, милорд. Я предлагаю попусту не совать голову под топор и смотреть на все ut animo deliberato[55].

И, видя, что он ждет ее слов, Анна заговорила:

– Не кажется ли вам, Генри Стаффорд, что интриганы вроде Мортона просто используют вас в своих целях. Еще в Лондоне я предупредила вас, что этот человек кого угодно убедит в том, что сочтет нужным. Заговорщикам необходим второй человек в королевстве – герцог Бэкингем, они убедились, что вы уже раскаиваетесь в содеянном, увидели ваши сомнения и сыграли на этом, показав вам, как использовал вас король-горбун. Странно даже, почему это Мортон не упомянул и о вашем королевском происхождении и не намекнул, что и вы могли бы претендовать на трон в случае удачи.

И снова Бэкингем был поражен.

– Силы небесные! Но ведь так оно и было! Главное – свалить горбатого кабана, говорил Мортон, а кто станет претендентом на трон – я или Тюдор – еще предстоит решить.

Анна на миг отвернулась, чтобы он не видел выражения ее лица. Потом, неспешно приблизившись, легким движением убрала спадавшие ему на глаза волосы, но, едва Генри попытался поймать ее руку, отступила.

– Увы, мой прекрасный герцог, я вижу, вы и в самом деле ничего не значите для них. Кто стоит во главе заговора – Маргарита Бофор, Мортон, Дорсет и епископ Солсбери. И все они блюдут интересы одного – Генри Тюдора. Маргарита – его мать, и она всегда была необычайно честолюбива. Мортон… О, Мортон понимает, что при Ричарде III его карьера кончена, но, если он поможет заполучить престол честолюбивому изгнаннику, ему обещана по меньшей мере кардинальская мантия. Дорсет и Лайонел Вудвиль готовы стоять за Тюдора, если он даст клятву жениться на принцессе Элизабет. А от этого он не отступится, потому что, несмотря на парламентский эдикт о незаконности брака короля, именно она прямая наследница престола. Зачем вы им? Вы для них должны сыграть роль тяжелой мортиры, которую после боя волокут в самом хвосте обоза.

– Ну уж это черта с два!

Генри стремительно вскочил, но тут же, опомнившись, извинился.

– Так что же вы предлагаете?

Глаза Анны по-кошачьи прищурились. У нее уже сложился свой план. И теперь ей предстояло потягаться с Мортоном и привлечь герцога Бэкингема на свою сторону. Но она начала издалека:

– Зачем вам Генри Тюдор? Его права на корону дважды перечеркнуты бастардной полосой. Не ему тягаться с венценосным горбуном. Даже брак с принцессой Бесс[56] не откроет ему дороги к престолу. К тому же, как рассказывал мне граф Нортумберленд, турне Ричарда по Англии прошло с большим триумфом.

– Мне известны причины этого триумфа, – усмехнулся Генри Стаффорд. – Мы обсуждали это с королем еще до его отъезда. В места, куда должен был прибыть Ричард, заранее засылались верные люди, которые обстоятельно и осторожно внушали горожанам, сколь прекрасного государя послал им Господь. Потом несколько бочонков вина, ну и прочие мелочи. Однако Ричарда шумно приветствовали одни лишь простолюдины, и он без конца повторял, что его трон крепок йоменами и горожанами. Знать же и духовенство держались сдержанно – все еще слишком потрясены переворотом.

Анна согласно кивнула, но вернулась к прежней теме:

– Итак, если дочери Эдуарда IV значатся незаконнорожденными, то остается еще и потомок второго из Йорков – Эдуард Кларенс.

– Да, но он не имеет права…

– У него прав не меньше, чем у Тюдора. Напомню, что, когда были легитимированы Бофоры, незаконные дети принца Гонта и Кэтрин Суинфорд, условием этого было то, что ни они, ни их потомки не станут претендовать на трон. И тем не менее это не помешало Генриху VI и моей бывшей свекрови во времена их бездетности именно Маргариту Бофор объявить своей наследницей, что, кстати, уже тогда послужило поводом к тому, что большинство знати повернулось в сторону куда более законных Йорков.

Бэкингем тяжело задумался. Тогда она села рядом с ним так близко, что он почувствовал аромат ее любимых апельсиновых духов. Теплое пламя камина заставляло ее глаза блестеть, придавало бледной коже нежную золотистость. Она наклонилась и заговорила негромко, почти шепотом:

– Все они лишь претенденты, чьи права более или менее спорны. А Ричард уже король, помазанник Божий. И тем не менее он – дьявол, не признающий никаких божественных установлений. На его совести убийство Кларенса, подкуп лекаря короля, убийство невесты Тюдора, дабы отсрочить его брак с дочерью герцога Бретонского, так пугающий Ричарда, – да-да, мой Генри, все это так, а кроме того, еще и подстроенная ради услуги Джону Ховарду трагедия с маленькой герцогиней Норфолк и попытка сдать шотландцам крепость на границе, умерщвление сыновей Эдуарда IV… И это еще не весь перечень преступлений, что числятся за венценосцем. Если все это обнародовать… Вспомните, Генри, когда Англия решила, что Эдуард II недостоин быть ее правителем, все права по закону достались его сыну… Подумайте, разве подняв мятеж и, да поможет Господь, лишив престола короля-убийцу, не имеет смысла возвести на трон его прямого наследника Эдуарда Уэльского?..

Теперь их лица были совсем близко, но Анну слепило пламя, и она не видела глаз Бэкингема. Но его дыхание слегка касалось ее губ, и это волновало ее. «Мне нельзя терять голову, – подумала королева. – Я обязана убедить его». Она встала и направилась к окну. За спиной прозвучал голос герцога:

– Даже когда вас короновали в Вестминстере, я не подозревал, что вы настолько честолюбивы.

Анна чуть повернула голову.

– Вы считаете это недостатком для женщины?

– Отнюдь.

Он приблизился и остановился позади нее. Анна ощущала тепло его дыхания. По ее телу прошла медленная дрожь. Широко открыв глаза, она смотрела во мрак за окном. Сдерживая дыхание, произнесла ровно и отчетливо:

– Если мой сын станет королем Англии, я не потеряю голову от восторга. Я умею быть благодарной и, если вам удастся свалить горбуна… Обещаю, вы станете поистине вторым Уорвиком при Эдуарде VII. Немаловажно и то, что наши дети обручены. Ваша дочь наденет королевский венец.

Ей было все труднее сдерживать себя. Она умолкла и почувствовала, как Бэкингем склонился и страстно прильнул к ложбинке у ее плеча, затем, осыпая ее легкими поцелуями, стал медленно подниматься вверх по стройной шее. У него были нежные, теплые губы. Анна забыла обо всем на свете, ее охватила дурманящая истома. Она непроизвольно склонила голову, и тогда он тихо шепнул ей, касаясь губами мочки уха:

– А получу ли я королеву Анну?

Она не могла больше сдерживаться:

– Да! О да!

Эти слова замерли на слившихся в поцелуе губах. Она не заметила, как обхватила его, как подчинилась его рукам, когда он поднял ее и перенес на ложе у камина. Его поцелуи были быстрыми, исступленными, ее пальцы ласкали его волосы, шею, скользили по плечам. Стаффорд был искусным любовником, прикосновения его были нежны, губы горячи, руки ласковы и настойчивы. Анна и не заметила, когда он освободил ее плечи от платья, стал ласкать грудь. Прижимая к себе его голову, она изогнулась, словно требуя еще и еще ласк. Сквозь полуприкрытые веки увидела его улыбающееся лицо над собой.

– Моя сладостная фея…

Это было невероятно, но именно так порой называл ее Филип. Струна боли вдруг заныла в ней.

Генри еще раз поцеловал ее. Но это был не тот поцелуй. Филип целовал ее нежно и осторожно, не спеша, словно желая насладиться каждым мгновением, словно впереди у них была целая вечность… Поцелуи Бэкингема были страстными и поспешными. Он слишком торопил ее, и она это отметила.

«Не думай, не сравнивай», – мысленно сказала себе Анна, но уже было поздно. Где-то в глубине груди опала и схлынула волна тепла. Анна опустила веки, попыталась представить, что ее целует Филип, что это его губы, его руки, его дыхание.

«Я должна сделать это! – приказала она себе. – Бэкингем должен стать моим союзником!»

Она покорно подставила ему губы, но руки ее уже застыли у него на плечах. «Не он, нет, не он», – задыхаясь, шептало сердце. Она невольно сжалась, уперлась руками в грудь Генри. Он не сразу это почувствовал, но, ощутив наконец сопротивление, поднял голову и взглянул на Анну с укором и недоумением.

– Анна?!

Она стремительно отвернулась, спрятала лицо в пятнистом мехе барса и залилась слезами. Она плакала, захлебываясь, ненавидя себя за свою глупость и упрямство, за тоску по Филипу, которую ничто не может истребить, за то, что, оттолкнув Бэкингема, теряла союзника, но все же не могла заставить себя любить его. И еще она плакала из-за муки, которая плавала в синих глазах Генри Стаффорда.

Она услышала, как хлопнула за ним дверь. Через силу заставила себя подняться, привести в порядок волосы, наряд, потом долго сидела у камина, предоставляя огню сушить неиссякающие слезы.

– Ваше величество, вы глупы! – с яростью сказала она сама себе. – Вы глупы и не знаете, чего хотите!

В этом она уверилась еще более полно, когда ночью, свернувшись в клубок в своей постели, старалась согреться в ледяном одиночестве.

– Ты потеряла союзника, – шептала она себе, стуча зубами. – Этот человек никогда не простит тебе того, что ты его оттолкнула!

Спустя какое-то время она попыталась успокоить себя. Завтра она все исправит. Нельзя раздумывать и колебаться. Ей необходимо заручиться поддержкой герцога Бэкингема любой ценой. От этого зависит ее свобода, а главное – отмщение Ричарду. Она сделает это даже вопреки воле собственного тела. Однако внезапно она поняла, что все обстоит совершенно иначе. Тело здесь ни при чем. Наоборот, оно исходит томительным и жгучим желанием. И тогда она засмеялась, глядя в поблескивающий золотом полог над кроватью. Как же она глупа! Она вспомнила поцелуи Стаффорда – и у нее заныло все тело, заколотилось сердце.

– Завтра, – шепнула она в темноту. – Прости меня, Генри, я еще не до конца уверовала, что прежнего уже не будет. Завтра я стану иной.

Она улыбалась, оживляя в памяти короткие и сладкие мгновения, что провела с Бэкингемом, и вскоре согрелась и уснула…

Она проснулась раньше обычного, не понимая, что ее разбудило. Дождь кончился, но пронзительно завывал ветер, налетая яростными порывами. Дребезжали стекла в оконных переплетах. И сквозь эти звуки она отчетливо услышала громкое ржание лошади.

Резко отбросив пуховое одеяло, Анна босиком кинулась к окну. Распахнула его, и ее обдало мокрым ледяным шквалом. Стуча зубами, она придержала створку и сквозь утренний сумрак увидела силуэты людей во дворе, высокого коня у самого крыльца, нетерпеливо перебирающего ногами в белых до колен чулках. Молния!

Захлопнув окно, она стала торопливо обуваться. Это была катастрофа! Генри уезжает, не простившись, не сообщив ей своего окончательного решения. Неужели он так зол на нее, что не хочет больше видеть? Теперь он примет предложение Мортона, лишив ее единственной возможности отомстить!

Она натянула подбитые войлоком короткие сапожки, прямо на рубаху набросила широкий плащ, подбитый мехом белой лисы, и выскочила из опочивальни. Миновав нижний зал, где спали Дебора и фрейлины, Анна оказалась в соединяющем башню Розамунды с замком переходе.

– Я желаю немедленно говорить с милордом Бэкингемом! – бросила она перепуганным стражникам.

Она застала Генри на ступенях. Уже в дорожном плаще, он стоял внизу лестницы, надевая перчатки.

– Сэр Генри!

Он оглянулся и увидел королеву, удерживающую у горла белый мех плаща. Порыв ветра разметал ее длинные волосы.

– Почему вы так спешите уехать? – спросила она, когда герцог повернулся к ней.

– У меня ведь есть и иные дела, не так ли?

В его улыбке была грусть. Анна опустила глаза.

– Я хочу попросить прощения за вчерашнее.

– За что вам просить прощения? Вам ведь и по сей день нужен один лишь Филип Майсгрейв, не так ли? Разве я могу сетовать на небеса, что они остались глухи к моим мольбам и я так и не сумел занять достойное место в сердце Анны Невиль?

– Это не так, Генри! Вы должны меня понять. Слишком много потрясений пришлось пережить мне в последнее время.

Позади послышались шаги. Роберт Рэтклиф приближался, чтобы сообщить, что мосты уже опущены и его светлость может выезжать. Бэкингем поблагодарил его кивком, а когда Рэтклиф остался стоять подле них, таким же кивком велел ему отдалиться. А затем сделал то, чего не должен был делать, – подошел к Анне совсем близко, бережно надел ей на голову капюшон плаща и легким движением откинул упавшие на лицо растрепанные ветром волосы.

– Возвращайтесь к себе, моя королева. Здесь зябко и сыро. Я знаю, что я никогда не заменю вам Майсгрейва. Однако надеюсь, что, если мне удастся освободить вас от дьявола, который превратил в руины вашу жизнь, вернуть вам свободу и величие, вы найдете и для меня немного нежности в своем сердце.

Порыв ветра окатил их ледяным холодом. У Анны на глаза навернулись слезы.

– О Генри…

Но он сделал жест, требующий, чтобы она молчала.

– Я еще не заслужил вас, моя сладостная фея. Но вскоре я вернусь, чтобы доказать вам, сколь много значит для меня ваша любовь.

Он отошел столь быстро, что Анна так ничего и не успела сказать. Прямо со ступеней крыльца Бэкингем прыгнул в седло и оглянулся. Ветер развевал его белый плащ. Молния заплясал под ним, но герцог не сводил глаз с королевы.

У Анны сжалось сердце.

– Да пребудет с вами милость небес, Генри Стаффорд, – сказала она, но порыв ветра унес ее слова.

– Генри!

Она сбежала с крыльца, не замечая, как пристально наблюдает за ней Рэтклиф.

– Генри! Будьте осторожны, ради всего святого, будьте осторожны. Я буду ждать вас.

Он склонился с седла, пытливо заглянул ей в лицо.

– Вам так надоело оставаться узницей Вудстокского замка?

– Нет. Просто – я буду очень ждать вас.

И тогда он улыбнулся. В этой улыбке была счастливая уверенность.

– Тогда мне ничего больше не грозит в этой жизни. Souvente me[57].

Намотав поводья на кулак, он круто развернул коня и навстречу рвущемуся в арку ворот ветру выехал из замка…

Потянулись долгие дни полной неизвестности. Анна подолгу молилась в замковой часовне, где, как и повсюду в Вудстоке, царила всепроникающая сырость. Дрова в каминах отсыревали и источали больше дыма, чем тепла. Анна подолгу простаивала у окна, глядя на льющиеся с небес потоки воды, словно Божий гнев вновь обрушился на землю, дабы водами всемирного потопа омыть ее от всяческой скверны. Дождь не прекращался уже целый месяц с того самого дня, когда ее навестил Генри Стаффорд.

В Вудстоке все шло по-прежнему, только Рэтклиф теперь не преследовал Анну по пятам. Он уехал через пару дней после Бэкингема, и из замка сразу как бы выветрился запах тюрьмы. Оставленный Рэтклифом комендант стал разрешать королеве покидать внутренние покои и совершать недолгие прогулки по стенам замка. Анну не пугала непогода. Закутавшись в утепленный плащ, она неторопливо бродила по стене среди приготовленных для ремонта осыпающихся амбразур груд камней и известки. Из-за дождей все строительные работы были приостановлены. Часто она останавливалась, глядя вдаль, где ветер срывал с деревьев последние листья да отливали свинцом разлившиеся от дождей ручьи.

По вечерам они с Деборой подолгу молча сидели у камина. У Анны давно не было секретов от баронессы, и все свои тревоги она поверяла ей. Бэкингем уехал слишком торопливо, и она не успела его предупредить. Заговорщики могли использовать ее имя и имя Генри Стаффорда, но не должны были и догадываться, что эти двое отнюдь не желают видеть Генри Тюдора на троне. Если Бэкингем по неосторожности проговорится… Помоги ему, Боже, быть до конца осмотрительным! Порой с нижнего этажа башни долетали взрывы хохота, женский визг. Пользуясь отсутствием Рэтклифа и тем, что королева безразлична к их занятиям, фрейлины впускали в нижний зал охранников, и там порой шло настоящее веселье. Дебора недовольно хмурилась.

– Крест честной! Разве мало того, что король приставил к вашему величеству девиц из захудалых семейств, но ведь они все еще и настоящие распутницы!

Анна не придавала ее словам значения. Если кто-то может веселиться, пусть веселится. Ей не было до них дела. Истекал месяц с момента отъезда Генри Стаффорда, и она не могла ни о чем думать, кроме событий, которые должны были решить ее судьбу.

Неизвестность угнетала. Анна глядела на дождь и ломала голову – что же происходит там, где должен зародиться мятеж, направленный против ее мужа. Она ждала гонца, хоть крохотной весточки – но окрестности были удручающе пустынны.

Однажды под вечер, когда дождь начал стихать, она услыхала лязг цепей опускаемого моста. Дебора расчесывала ей на ночь волосы. Молча переглянувшись, обе женщины, не сговариваясь, кинулись к окну.

Во дворе замелькали силуэты людей, в руках у них были фонари, в которых металось желтое пламя, но света было недостаточно, чтобы что-либо разглядеть. И все же Анна различила темный силуэт коня с белыми чулками до колен. У нее бешено забилось сердце.

– Это Бэкингем, Дебора! Слава Иисусу Христу – наши молитвы услышаны!

– Еще неизвестно, какие новости он привез… Но что это, миледи? Посмотрите!

Анна не сразу поняла, на что указывает подруга. Она видела лишь всадника на коне в темном плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Но Бэкингем любил белый цвет – цвет легендарного уэльского короля Артура. Но кто же это? Только Генри Стаффорд может сидеть на красавце Молнии.

Всадник медлительно слез с седла и, прихрамывая, стал подниматься по ступеням. Анна испытала испуг, равный по силе боли. Ее дыхание на миг замерло.

– Это король! – только и смогла вымолвить она.

– Миледи, вам необходимо быть мужественной, – воззвала к ней Дебора, когда Анна бессильно опустилась на скамью у стены. – Это еще ничего не означает. По-видимому, король наконец-то решил навестить супругу.

Глаза Анны ничего не выражали. Она покачала головой.

– Нет, Дебора. Если Ричард верхом на Молнии, значит, с Генри случилась беда.

В дверь постучали. Анна вздрогнула, увидев Джеймса Тирелла.

– Ваше величество, король ожидает вас в большом зале.

Пожалуй, только гордость придала ей сил, чтобы встать и идти, гордость и жгучая ненависть потребовались, чтобы стоять перед королем, глядя ему в глаза.

Ричард сидел в большом зале. Несколько коптящих факелов источали слабый зловещий свет. Камин не успели разжечь, и было пронзительно холодно. В полумраке поблескивала позолота люстры. Ричард велел поставить кресло прямо посреди огромного помещения. Без слов, жестом, он приказал королеве встать перед ним. За его плечами, как две безмолвные тени, стояли Джон Дайтон и Майлс Форест. Одно их присутствие не оставляло ни проблеска надежды.

– Итак, моя бесценная супруга, вы все еще не готовы смириться и, несмотря на данную вами клятву, продолжаете строить козни.

– Не понимаю, о чем вы говорите, государь? – надменно произнесла Анна. Она решила держаться до конца, даже если Ричард прикажет подручным пытать ее. В полумраке она видела, как поблескивают в улыбке зубы короля.

– Не так давно вас посетил в Вудстоке Генри Стаффорд, герцог Бэкингемский, не так ли?

Анна не отвечала, и Ричард продолжил:

– Мой верный Рэтклиф тотчас заподозрил неладное и немедленно явился ко мне с сообщением. Из его слов, правда, вытекало, что все это было обычным любовным свиданием, и я, возможно, не придал бы этому значения, если бы меня не поразило поведение Стаффорда, прекратившего со мной всякие сношения, едва только он удалился в свой уэльский замок. А потом ко мне прибыл гонец, сообщивший, что человек, которого я так облагодетельствовал, оказался самым неверным существом из всех живущих под небом старой доброй Англии. Подумать только, он возомнил себя новым Делателем Королей, этот блудливый уэльский пес!

– Милорд, разве не вы пресмыкались в Лондоне перед человеком, которого сейчас так оскорбляете? Вы, видимо, позабыли, что сами нарекли его вторым Уорвиком.

Ричард засмеялся.

– Красавчик оказался жидковат, чтобы стать вторым Делателем Королей. Да вы и сами, Анна, должны были это понимать.

Она молчала. Ей не хотелось ни видеть Ричарда, ни говорить с ним. Ее тревожила только судьба Генри Стаффорда, но она не решалась задать вопрос. В этом и не было нужды. Ричард не мог упустить случая причинить ей боль.

– Похоже, что именно вы вбили клин между Стаффордом и его сообщниками. Что-то у них не заладилось с самого начала. Хотя должен признать, план был великолепен. И если бы не привязанность Бэкингема к вам, то как знать… Вы же сослужили мне добрую службу, Анна, ибо с того момента, как Бэкингем заявил, что считает, что на престол следует возвести Эдуарда Уэльского, а не Генри Тюдора, среди заговорщиков начался раскол. Стаффорд во всеуслышание заявил своим войскам, что его цель – заменить недостойного короля его сыном. Что ж, это было бы вполне разумно, если бы у остальных не было иных устремлений. Вудвили не преминули посеять в войсках заговорщиков зерна сомнения, заявив, что Бэкингем хочет пролить их кровь только ради того, чтобы самому править Англией при малолетнем Эдуарде. Генри Стаффорд недостаточно популярен среди солдат. Увы, он слишком надменен, не интересуется нуждами ратников, никогда не делил с ними ночлег у костра, и люди, подстрекаемые Вудвилями, стали задумываться – а стоит ли восставать против короля, которому уже присягнула Англия.

Далее события развивались следующим образом. Осознав, что Бэкингем предал их интересы, Мортон и Вудвили сделали ставку на тех мятежников, которых собрала под своею рукою эта старая дура Маргарита Бофор в Кенте, и выступили на две недели раньше назначенного срока. Воистину, подобных глупцов еще не знала Англия! Этим они позволили мне разделаться с ними поодиночке. Я отослал часть войск во главе с Джоном Ховардом на Юг, а сам с большими силами двинулся в сторону Уэльса.

О да, королю во всем сопутствовала удача! Всевышний ведал, что творил, когда обрушил на Англию эти бесконечные дожди, перемежающиеся со шквалами. Северн вышел из берегов, долина между Глостером и Бристолем была залита, и Уэльская армия не смогла переправиться через реку. К тому же по приказу Ричарда были разрушены несколько мостов, и Бэкингем оказался отрезанным от источников продовольствия. Те несколько стычек, что произошли у него с отрядами короля, окончились полным поражением. Возможно, Генри Стаффорд и был прекрасным политиком, но полководческого дара был лишен напрочь, и не ему было тягаться с полководцем, не проигравшим ни одной битвы. Зная, что, лишенная продовольствия и жалованья, армия Бэкингема не очень-то рвется в бой, Ричард использовал прием своего покойного тестя Уорвика, велев объявить повсюду, что ни один солдат, который отречется от изменника Стаффорда, не понесет наказания. Это было жестоким ударом. Армия Генри Стаффорда разбрелась, он остался лишь с небольшой кучкой сторонников и Джоном Мортоном, который из-за непогоды был попросту привязан к герцогу. И тем не менее это не помешало ему вместе с Дорсетом и Лайонелом Вудвилем покинуть Бэкингема и в шторм выйти в море, чтобы добраться к Генри Тюдору в Бретань. И тогда сам герцог покинул свой шатер и глубокой ночью бежал в неизвестном направлении.

В зале было полутемно, король не мог видеть лица своей супруги, однако он различил едва слышный вздох облегчения, прозвучавший при его последних словах.

– Вы понапрасну радуетесь, Анна. Неужели вы полагаете, что я приехал бы к вам, если бы моя победа не была окончательной? Увы, бедному Генри некуда было деваться. И хотя он в одиночку на своем прекрасном коне проделал много миль, чтобы избежать возмездия, его игра была проиграна окончательно. Я назначил за его голову награду в тысячу фунтов серебром, и, конечно же, нашелся некий преданный ему в прошлом вассал из Шропшира, в замке которого герцог пытался укрыться.

– Баннастер? – невольно вырвалось у Анны.

– Да, кажется, так звали того славного толстяка, который сообщил мне, что лорд Бэкингем попросил у него убежища. Он недавно выгодно женился, и ему вовсе не хотелось подставлять голову под топор ради прихоти своего взбалмошного господина.

Ричард замолчал, а спустя минуту осведомился:

– Вы не спрашиваете, какая судьба постигла вашего любовника?

Анна знала, что у дьявола не просят о милосердии.

– Уже поздно, Ричард. Прошу позволить мне удалиться.

– Наверняка вам невтерпеж помолиться за упокой души этого развратника? Что ж, вы правы. Хотя стоит ли лить слезы о человеке, который выдал вас, когда Дайтон и Тирелл вздернули его на дыбу? О, он ничего не желал говорить поначалу и требовал лишь встречи со мной. Но в конце концов не выдержал, и язык его развязался. Я же не пожелал его видеть. Мои люди выпытали у него все, что меня интересовало. Бедняга Генри Стаффорд! Благодаря вам, моя королева, он оказался inter mollum et inoudem[58]. Эдуард Ланкастер, Филип Майсгрейв, а теперь – Бэкингем… У вас редкий дар губить тех, кого вы любите.

Несмотря на попытки Анны удержать слезы, они все же пролились, потекли жгучими потоками по ее щекам.

– В таком случае, Дик, я горько сожалею, что оказалась не в силах полюбить и вас.

Ричард рассмеялся.

– Наоборот! Ваша любовь в свое время сделала меня богатейшим человеком Англии, ваша слава помогла мне взойти на трон. И почему вы решили, что не любили меня? Вспомните хотя бы нашу первую брачную ночь.

Анна вскрикнула и метнулась прочь, но по приказу короля Дайтон вернул ее.

Ричард, прихрамывая, приблизился к ней, и Анну словно обдало звериным смрадом его ненависти.

– Зачем же так спешить? Разве вы забыли, что старина Дик никогда не бывал здесь без подарка? Майлс, подай-ка!

Только сейчас Анна заметила темную кожаную сумку, болтающуюся через плечо у Фореста. Но едва он взялся за ее тесемки, она вся похолодела, осознав, что за подарок привез Ричард.

– Нет! – закричала она отчаянно, вырываясь из рук Дайтона.

Король схватил ее за подбородок.

– Смотри, змея! Я приказываю тебе – смотри!

Она зажмурилась изо всех сил, но Ричард тряс ее, хлестал по щекам, пока от боли, отчаяния и ужаса она не открыла глаза.

Майлс Форест держал перед нею на вытянутой руке отрубленную голову герцога Бэкингема.

Теперь уже Анна не могла отвести от нее глаз. Мысли ее метались. Она заметила, что палач перед казнью коротко обрезал волосы Генри Стаффорда, что шрамы на его щеке стали темно-синими, почти черными, а ресницы по-прежнему длинны и красивы. Она уловила странный запах, исходящий от головы, и вспомнила, что точно так же пахло тело ее отца, когда его пропитали бальзамом.

Дайтон ослабил хватку, и она осела на пол. Ноги, все тело стали ватными. Они отступили от нее, все трое, словно теперь она перестала их интересовать. Майлс Форест бережно уложил голову в сумку, пробормотав, что теперь ее место в столице, на Лондонском мосту.

Анна поднялась и, шатаясь, пошла прочь. Оказавшись между колонн, остановилась и оглянулась. Ричард сидел и, посмеиваясь, беседовал со своими подручными. Они были в самом центре зала, эти трое – Ричард, Дайтон, Форест…

Она подняла глаза к парившей над их головами громаде люстры. Сердце ее ожило и забилось. Трое – Ричард, Дайтон, Форест… Кулаки ее сжались.

Поплотнее закутавшись в плащ, Анна бесшумно проскользнула за колоннами туда, где к кольцу был привязан канат от люстры. Здесь она замерла, прижавшись к холодному камню. Теперь она была у них за спиной, лишь Майлс Форест стоял вполоборота. Но он самый неповоротливый из всех. Анна поглядела на факел, закрепленный в серебряной стойке, протянула руку и взяла его. Затем медленно поднесла пламя к канату. Он был сырой, как и все в этом зале, сопротивлялся огню, начал дымить. У Анны стучали зубы. В какой-то миг ей показалось, что в самом конце зала, где был еще один выход, появилась какая-то фигура. Она замерла. Там мрак, но оттуда она видна как на ладони. Но нет, все тихо.

Канат наконец загорелся. Анна вернула факел на место. Прячась за колонной, взглянула в зал. Трое на месте. Ее трясло, как в лихорадке, однако мысли были предельно ясными. Она видела, что канат уже пылает, огонь скользит вверх по нему… Они могут и не заметить. Если же заметят…

«Скорее, скорее!» – умоляла Анна огонь. Лопнула и свалилась спиралью одна прядь каната. Боже, сколько же еще надо, чтобы он оборвался под тяжестью массивного сооружения?

– Где это носит Тирелла? – услышала она голос короля. – Джон, ступай распорядись насчет ужина. Я зверски голоден.

«Сейчас Дайтон уйдет…»

Она выскочила из-за колонны, пронеслась, словно призрак, к противоположному концу зала. Необходимо, чтобы Дайтон не заметил огня в боковом нефе.

– Джон Дайтон! Вы убийца! Я проклинаю вас! Вы убили моего мужа, из-за вас погиб мой сын…

Она кричала что-то еще, не сознавая, что говорит. Дайтон недоуменно посмотрел на нее, пожал плечами и с невозмутимым видом вышел.

– Так, значит, вы вернулись, – услышала она голос короля. – Вам, вероятно, недостает нашего общества, Анна.

Боже, отсюда видно пламя! Если он обернется…

– Вы негодяй, Дик! – бушевала Анна, желая только одного – отвлечь его внимание. – Вы творите преступления без числа. Но знайте, что близка кара небесная, и она не минет вас!

Какой жалкой, вероятно, она казалась сейчас ему. Но только бы он не оглянулся! Ричард подпер ладонью щеку и покачивал ногой, спокойно разглядывая ее. Майлс Форест опустился на корточки, продолжая возиться с тесемками сумки.

– Что это за запах? – вдруг спросил Ричард в пространство.

Анна задрожала. В зале пахло паленой пенькой.

– Король Ричард! – взвизгнула Анна. – Вы не верите в возмездие, но даже то, что ваш сын так слаб и болезнен – наказание за ваши злодеяния.

Прежде чем она опомнилась, он кинулся к ней.

– Мой сын, говоришь? Ты, ведьма, готова проклясть собственное дитя, лишь бы досадить мне?!

В это мгновение раздался оглушительный грохот. Ричард отшатнулся, а Анна закричала от неожиданности и страха.

Огромная люстра лежала там, где только что сидел король и где оставался сидеть Форест со своей сумкой.

Из мрака возник силуэт Тирелла. Он приблизился, постоял над грудой металла. Множество изломанных восковых свечей раскатилось по всему залу.

Ричард, крадучись, приблизился к искореженному сооружению.

– Майлс!.. – негромко позвал он.

– Он мертв, ваше величество, – спокойно произнес Тирелл. – Раздавлен, как лягушка. Несчастный случай. Видимо, канат оборвался или перегорел от близко расположенного факела.

«Как хорошо, что он так решил», – пронеслось в голове королевы, и ее вдруг обуял панический страх при одной мысли, что грозило бы ее Кэтрин, если бы Ричард дознался, что здесь не обошлось без участия Анны. Она взглянула на Тирелла едва ли не с благодарностью. Его лицо скрывалось в тени капюшона.

В зал стали вбегать привлеченные шумом слуги. Ричард стоял не шевелясь над тем местом, где только что сидел. Анна глядела в его спину, испытывая одно лишь сожаление. Ни это чудовище, ни Дайтон не пострадали. Только Форест…

– Первый, – негромко процедила она сквозь сцепленные зубы.

Теперь она увидела и Дайтона. Он расхаживал вокруг люстры и требовал, чтобы ее приподняли.

– Может быть, он еще жив, – твердил Дайтон. – Майлс был необычайно крепок.

Ричард стоял не шевелясь.

Анна приблизилась к центру зала, но тут же отступила. В сыром холодном воздухе зала висел тошнотворный запах крови и резкая вонь экскрементов. Ей стало дурно. Не помня себя, она метнулась прочь.

Очнулась она, лишь оказавшись на стене замка. Несколько минут ее мучительно рвало, потом она брела куда-то вдоль зубьев, спотыкаясь о камни. Села в амбразуре, опустив руки в полном изнеможении. Наверное, ей следовало помолиться, но откуда-то изнутри накатывало торжество.

– Первый, – вновь повторила она.

Она не заметила, сколько прошло времени, и радовалась только тому, что ее пока не хватились. Внезапно внимание Анны привлек свет внизу.

Выглянув из бойницы, она заметила шедшего в часовню капеллана и Ричарда, прихрамывающего следом за ним. Во дворе толпились еще какие-то люди, но Анна смотрела лишь на короля. Возможно, он намеревался присутствовать на отпевании верного слуги. Впрочем, ему следовало бы исповедоваться и возблагодарить Бога за то, что он избежал подобной участи.

– Я все равно отомщу тебе, – процедила она сквозь зубы. – И Дайтон не уйдет от меня.

Она вздрогнула, когда увидела сквозь мглистую дымку движущегося по стене Джона Дайтона, и вжалась в каменную щель амбразуры. Дайтон прошел совсем рядом, не заметив ее. Анна даже слышала, как он бормочет заупокойную молитву. Он остановился недалеко от нее, у бойницы с осыпавшейся кладкой, и стал смотреть вниз, вздыхая.

Королева тоже взглянула во двор. Слуги пронесли на носилках бренные останки Майлса Фореста. Анна злорадно улыбнулась – но сейчас же вся напряглась.

Дайтон стоял на самом краю разрушенного, размытого дождями зубчатого парапета. Он был настолько подавлен, что не замечал окружающего. Воистину сама судьба ворожила Анне.

Не дыша, она встала и сделала первый шаг. Все в ней было напряжено как струна. «Филип, помоги мне!» Дайтон был слишком огромен по сравнению с нею. Она сознавала, чем рискует. Еще несколько шагов… И неожиданно Анна задела брошенный каменщиками инструмент.

Дайтон не успел повернуться на звук, потому что получил сильнейший толчок в спину. Так и не поняв, что произошло, он стал падать, но успел зацепиться за край зубца и повис над бездной.

Какой-то миг он лихорадочно пытался выкарабкаться, но потом поднял голову и прямо перед собой увидел темный силуэт. Широко открытыми глазами смотрел на возвышающуюся над ним тень женщины.

– Анна Невиль!.. – хрипло простонал он.

– Анна Майсгрейв, – холодно уточнила она. – И сейчас, пес, ты вслед за твоим собутыльником отправишься в преисподнюю.

Дайтон глухо зарычал и попытался подтянуться, но королева наступила на пальцы его руки.

– Сдохни, сдохни, сдохни!.. – проскрежетала она в исступлении.

Однако он все же сумел подтянуться и даже забросил локоть на стену. Анна испугалась. Она и не ожидала, что он окажется так силен. Она кинулась к груде камней, схватила один и ударила Дайтона по голове. Тот охнул и откинулся назад. Теперь он висел на одной руке.

Анна вновь занесла камень.

– Смилуйтесь, королева! – вдруг простонал он. – Пощадите, и тогда я открою вам тайну.

– К дьяволу!

Она ударила, раздался омерзительный хруст костей.

– Пощадите, и я открою вам, что ваш сын…

– Ты помнишь моего сына, животное? Умри, умри!

Она стала остервенело бить его по пальцам, пока Дайтон не закричал. Пальцы его скользнули по камню.

Анна устало опустилась на плиты, дыша тяжело, со всхлипами. Затем подползла к краю стены, заглянула вниз. Там суетились люди, что-то крича.

Она села. И вдруг ее обуял смех – долгий, изнуряющий. Потом инстинкт подсказал ей, что пора уходить. Ее не должны застать здесь. Ричард!..

Она подняла лицо к темному небу.

– Не знаю, кто был сегодня со мною – Бог или дьявол, – но благодарю!

11

К Рождеству было велено доставить королеву в Лондон. Сопровождал ее сэр Джеймс Тирелл, который теперь, вместо Роберта Рэтклифа, был приставлен к ее величеству.

За это время у Анны с ее новым тюремщиком сложились довольно странные отношения. Поначалу она видела его лишь во время трапез, когда он ей прислуживал. Но после того, как королева презрительно бросила, что, видимо, король приказал своему наемнику отравить и ее, Тирелл оставил обязанности стольника, сказав лишь:

– Его величеству достаточно того, что вся Англия шепчется о смерти принцев. Вряд ли он решится запятнать себя еще и убийством жены.

Позднее Анна подумала, что этой фразой Джеймс Тирелл как бы пытался ее успокоить, дать понять, что ей пока ничего не грозит. Однако значения этому она не придала. Она все еще горевала после гибели Бэкингема. Из головы не шли слова Ричарда: «У вас особый дар губить мужчин, которых вы любите».

Даже гибель двух палачей Филипа Майсгрейва не принесла ей облегчения – ведь оставался в живых тот демон, который задумал и сыграл всю эту трагедию. И она была в его руках. Тоскливым видением вставал перед Анной скорбный удел королевы-пленницы, путь, ведущий в никуда.

Она вновь обратилась к вину. О, как она теперь понимала своего отца! Как и он, она заглушала вином нестерпимое отчаяние. И когда разум ее начинал мутиться, она впадала в лихорадочное веселье или начинала говорить без умолку, рассказывая Деборе свою прошлую жизнь. Знакомство с Филипом, полные звона цикад вечера в Бордо, ветры с гор Чевиота… Сколько жизней она прожила в этом мире! Невеста Эдуарда Йорка, Алан Деббич, принцесса Уэльская, леди Майсгрейв, королева Англии… Она то улыбалась, погружаясь в мир грез и воспоминаний, то начинала злиться, хулить небеса, проливать бессильные слезы. Деборе порой приходилось звать слуг, чтобы они помогли ей отвести ослабевшую королеву в башню Розамунды.

И тогда Тирелл строжайше запретил виночерпиям давать ей вино. Анна пришла в ярость.

– Кто дал вам право распоряжаться здесь! Я пленница в Вудстоке, но я все еще королева! И не вам решать, что мне можно, а чего нельзя.

Тирелл спокойно смотрел на нее своими золотистыми глазами. Он молчал, оставаясь непреклонным. И от этого Анна приходила в еще большую ярость.

– Убийца, палач, черный пес самого дьявола! Я ненавижу тебя. Да будет тебе известно, что это я убила твоих закадычных друзей – Фореста и Дайтона!

– Я знаю, – спокойно отвечал он.

Анна осеклась, взглянула на него с недоумением.

– Неужели?

– Да. Когда король той же ночью покинул Вудсток, я осмотрел обгоревший конец каната, на котором держалась люстра, и обратил внимание, что факел располагался достаточно далеко, чтобы поджечь его. Вы же, насколько я помню, до несчастного случая не выходили из зала.

«Зачем он лжет?» – вдруг подумала Анна. Внезапно она вспомнила, как ей показалось, что кто-то стоял в темном проходе. Черный Человек! Хотя вряд ли. Он бы наверняка ее выдал.

– Что касается Дайтона, то здесь вы торопите события. Он, разумеется, сильно изувечен, пролежал несколько дней в беспамятстве, но остался жив. Сейчас он находится недалеко отсюда, в аббатстве святого Иоанна. Он рассказал мне о вашей встрече на стене замка. Правда, довольно невнятно. У него что-то случилось с речью, да и ноги не слушаются его. Святые отцы опасаются, что он больше никогда не сможет ходить. Поскольку дело обстоит так, он уже не сможет нести службу, и, как только дороги станут лучше, я отправлю его в родовое имение.

В первый миг Анна испытала лишь досаду оттого, что не довела задуманное до конца. Но потом ее охватил страх. Она взглянула в бесстрастное лицо Черного Человека.

– И вы… – Она с трудом проглотила ком в горле. – И вы, конечно же, сразу оповестили об этом короля?

Казалось, Тирелл пропустил ее слова мимо ушей. Добавил лишь, что если она скучает в Вудстоке, то он может предложить ей прогулки в парке. Королева так давно не покидала стен замка, что с радостью приняла это предложение.

После этого Анна видела Тирелла исключительно редко. Стояли светлые зимние дни. Землю сковал легкий мороз, древние дубы парка тянули к эмалево-голубому небу свои кривые голые ветви. После долгого затворничества Анне особенно легко дышалось чистым холодным воздухом. Ей нравилось бродить по усыпанным гравием аллеям, добираться до самой стены парка, откуда она слышала звон колоколов в городке Вудсток. По пятам за нею следовали ручные парковые лани, она брала с собой корзину и кормила их хлебом. Журчали воды искусственных ручьев, сбегая в маленький пруд. Вода при белесом зимнем солнце отливала серебром. Анна щурилась, сбивала перчаткой иней с толстых голых веток. Удивительно, как много может вынести человеческое сердце и продолжать спокойно биться.

Порой она видела, как Тирелл с соколом на руке и большим лохматым псом проходил через парк в сторону ворот, ведущих в лес. Он всегда был один. Казалось, он не любит или сторонится людей. Одна из фрейлин Анны, Джудит, рассказала, что сэр Джеймс поймал нескольких соколов в лесу и сам занялся их выучкой. Анна заметила, что слишком часто думает об этом человеке. Тирелл казался ей загадкой. Она помнила, что он скрыл от всех встречу с нею в темнице Понтефракта; она подозревала, что он видел, как она поджигала канат, пытаясь уничтожить короля и двух палачей. А если так… Кто он таков? Анна терялась в догадках. Мог ли Тирелл желать смерти Ричарда, ведь он не остановил ее тогда? И неужели он скрыл от короля, что она убила одного из его вернейших слуг и искалечила другого? Нет, скорее всего она ошибается. Он не видел ее в большом зале замка. «Это несчастный случай», – сказал он, входя в зал и как бы отметая все подозрения. Ричард был слишком поражен случившимся, чтобы попытаться проверить его слова. Да и Дебора подтвердила, что Анна провела остаток вечера вместе с ней. А Дайтон не видел короля после того, как очнулся. «Я отправлю Джона в его имение», – сказал Тирелл, словно хотел предотвратить его встречу с Ричардом. А может, он просто хитрит и себе на уме. Чего можно ожидать от человека, погубившего двух юных принцев! Он все сделает ради своего господина. Но почему, почему он не заявил, что была предпринята попытка убить короля?

– Как ты думаешь, что из себя представляет этот Тирелл? – спросила Анна Дебору, когда они, прогуливаясь по парку, увидели его возвращающимся с охоты. Впереди него бежала собака, на руке сидел ястреб, а за поясом висела тушка фазана. Он шел не спеша, с какой-то медлительной грацией. У Анны сжалось сердце. И все-таки что-то неуловимое в движениях, в походке, даже в пропорциях его фигуры напоминало ей Филипа. И этого она не могла ему простить.

Когда Анна задала свой вопрос, Дебора брезгливо поморщилась:

– Черный Человек? Во мне все переворачивается, когда я вижу его. Говорят, он продал душу дьяволу.

Анна перекрестилась. Дебора же с ненавистью глядела вслед удаляющейся фигуре в черном. Когда-то молодая вдова – леди Шенли – была самым кротким существом из всех, кого знала Анна. Теперь же ее черты слишком часто искажались гневом, а в глазах тлела боль.

– Да, он поистине продал душу дьяволу, – вновь повторила Дебора. – Он подручный Ричарда, его палач с рыцарской цепью. Именно он ведет все самые подлые и тайные дела. Он состоит в должности смотрителя королевских конюшен, однако ему весьма успешно удается совмещать ее с обязанностями мучителя и убийцы. Разве не он повинен в гибели несчастных принцев? Да преследуют его во веки веков их замученные тени, как кара Господня! С тех пор как он здесь, я места себе не нахожу. Ведь это он пытал моего мужа, а потом привез мне его мертвое тело, в то время как я ждала его живого.

В речах Деборы звучала такая убежденность, что Анна невольно соглашалась с ней. Действительно, человек, убивший двоих детей – двенадцати и девяти лет, – не имеет за душой ничего святого. И тем не менее она явно ощутила перемены к лучшему в отношении охраны замка к ней. Благодаря охоте Тирелла, к ее столу всегда подавалась свежая дичь, ее никогда не приглашали в трапезный зал, прежде чем там не протопят, даже оргии под спальней королевы прекратились, а солдаты, хоть и по-прежнему сторожили сводчатый переход к башне Розамунды, всякий раз почтительно вставали, едва завидев королеву.

Когда пришло известие, что на Рождество Анну призывает в Лондон король, Тирелл впервые за долгое время явился в ее покои, чтобы сообщить ей об этом.

– Несмотря на ваш недуг, его величество настаивает, дабы вы посетили двор. Но вы непременно должны выглядеть слабой и болезненной, чтобы ни у кого не возникло сомнений в правдивости слов короля, – холодно выговаривал он.

Анна, однако, глядела на него со странным выражением, а когда Тирелл вышел, заметила Деборе:

– Не кажется ли тебе, что сэр Джеймс как бы с намеком предупредил меня о желании короля, чтобы я сделала все наоборот и тем самым расстроила его замыслы насчет моей болезни?

Дебора так не считала. Однако, когда Анна послала Тирелла в вудстокские лавки за тканями, он привез ей на выбор несколько самых ярких и дорогих материй, не забыв также прихватить и двух лучших в городе портных. Теперь даже баронесса Шенли удивилась:

– Он или слишком глубоко разбирается в вопросах, которые его не касаются, или просто туп и не понимает, что таким образом может помешать своему господину представить тебя в глазах знати в качестве измученной хворями и едва держащейся на ногах особы.

Так или иначе, но, когда Анна появилась в Виндзоре перед праздничным богослужением, она выглядела так, что слухи о ее болезни и в самом деле могли показаться ложными. Долгая дорога из Вудстока, казалось, пошла ей только на пользу. Исчезла ее болезненная бледность. Платье из миндально-зеленой переливающейся парчи с длинным, в несколько локтей, шлейфом и ниспадающими от локтей навесными рукавами было роскошно опушено горностаем и имело достаточно глубокий вырез, чтобы выглядеть вызывающим. Анна надела изумрудное колье Бэкингема, чтобы досадить Ричарду, к тому же она знала, как оно ее красит. Нет, она и в самом деле хотела бросить вызов Ричарду своей красотой, была оживлена, улыбчива, а ее высокий эннан был окутан накрахмаленными волнами батиста, как у самых отъявленных модниц.

То, что ей удалось опровергнуть ложь короля, она поняла, едва появившись при дворе и увидев изумленные и восхищенные взгляды придворных. Мрачное лицо Ричарда также сказало ей об этом. И хотя при встрече супруги обменялись самыми любезными улыбками, а Ричард преподнес королеве камею из темных рубинов, когда он взял ее пальцы в свои и повел к праздничной мессе, она ощутила, как стальные тиски сжали ее руку.

Это было невеселое Рождество. Единственным светлым моментом для Анны на празднестве была встреча с дочерью. Правда, происходило все это на людях, и королева не смогла даже толком поговорить с девочкой. Казалось, Кэтрин чувствует, что что-то не ладится между королем и ее матерью. Взгляд ее был испуган, она смотрела на Анну с волнением, словно порываясь что-то сказать, но сама королева сделала предостерегающий жест, боясь, как бы Ричард не выместил свое дурное расположение духа на ее девочке. Все, на что решилась Кэтрин, – это поцеловать королеве руку.

– Вы так прекрасны, матушка. Ваша болезнь… она не повредила вам.

– Но мне далеко до вас, моя принцесса, не так ли?

Кэтрин невольно улыбнулась. Она очень повзрослела за последние полгода, фигурка ее потеряла детскую угловатость. Тревожные размышления и отнюдь не детская наблюдательность придавали ее глазам глубокую серьезность. Беспечность прежней Кэтрин растворилась в мрачной, полной тайн атмосфере двора короля. Она отлично понимала, что слухи о болезни матери лишь повод, чтобы держать ее в изоляции.

Когда Анна во время скучного рождественского пира негромко осведомилась у супруга об их сыне, он бросил на нее свирепый взгляд.

– Разве вас интересует мой сын?

Взгляд королевы говорил, что подобный вопрос просто нелеп. Ричард повел плечами.

– Вы же знаете, что с наступлением холодов он всегда чувствует себя неплохо. Сейчас он в Шеффилде, далее везти его я не решился. Он все еще слаб.

Пожалуй, это были единственные слова, которыми обменялись супруги. Анна, правда, надеялась узнать, сообщил ли Джеймс Тирелл королю о ее причастности к «несчастному случаю» в главном зале Вудстока и злополучному падению Дайтона. Однако реакция короля, неприязненная, но спокойная, утвердила ее в мысли, что Черный Человек промолчал. Сам Тирелл также присутствовал на банкете – как всегда, в черном бархате, с единственным украшением – золотым поясом с кинжалом. Он был как бы заморожен, учтив с нею и с королем, но старался держаться в тени. Анна заметила, что это не составляет для него труда, ибо люди словно сторонились его, он всегда пребывал в одиночестве. Однако видела она и то, что ни стражники, что прибыли с нею, ни ее фрейлины не избегают его, а однажды она даже заметила, как Дебора о чем-то спокойно беседует с Черным Человеком в тени оконной ниши.

– О чем это ты секретничаешь с Тиреллом, Деб? – довольно ядовито осведомилась королева при первой же встрече с баронессой. Но Дебора взглянула на нее с удивлением.

– О сырых дровах.

– О чем?

– Ваш венценосный супруг, миледи, как мне кажется, все-таки стремится доказать, что вы чахнете от болезни, и поэтому именно в вашу опочивальню подают самые сырые дрова для каминов, причем и в ничтожном количестве. Вы, правда, даже не заметили этого, а я и мисс Джудит чувствуем себя довольно скверно. Поэтому я попросила Тирелла проследить за этим. Не так уж и приятно мне было с ним говорить, смею заметить, но он смыслит в подобных делах и может отдать соответствующие распоряжения.

– Неужели ты думаешь, что он сделает хоть что-то вопреки намерениям короля?

– Посмотрим. По крайней мере, он обещал.

Вечером у Анны в комнате и в самом деле было необычайно тепло, а Тирелл сам принес ей подогретого вина с корицей. Это была их первая встреча в Виндзоре.

– Вы доложили королю о причинах несчастья с Форестом и Дайтоном?

– Нет, ваше величество.

– Почему?

Он не ответил, молча поклонился и направился к выходу.

– Что вы за человек, сэр Джеймс? – негромко спросила королева.

Он остановился у самой двери.

– Я ваш слуга, моя повелительница.

Больше ни в этот, ни в другие дни Анна его не видела.

Через несколько дней, после мессы в день Богоявления, Ричард отбыл со своим двором в Лондон. Королева же должна была ненадолго задержаться в Виндзоре. Огромный замок после отъезда стольких людей казался ей неимоверно пустым, хотя она и испытала облегчение оттого, что ей не надо было ежедневно видеться с королем. Она прожила в Виндзоре почти месяц как отшельница, молясь в роскошной капелле святого Георга.

– Господи, зачем ты караешь меня, как никакое из своих созданий?..

Ричард так больше и не навестил ее. Она жила в роскоши, пила лучшие вина или вошедший в моду напиток «Золотую воду», вкушала изысканнейшие яства, имела возможность почти ежедневно менять туалеты, а также принимать купцов и приобретать то, что вздумается. Ей было даже разрешено совершать конные прогулки, правда, в сопровождении охраны. Анну бодрила верховая езда. Порой она подолгу гоняла Миража по заснеженным полям вокруг Виндзора, который, подобно призрачному городу из белого камня, реял над всей округой. Однажды она даже спросила у сопровождавшего ее Тирелла:

– Сэр, а разве вы не боитесь, что столь безрассудная женщина, как я, сделает что-либо такое, за что вам потом придется отвечать перед королем? Например, я уеду, сбегу от вас неизвестно куда? У меня ведь большой опыт.

Тирелл невозмутимо правил своим красивым гнедым жеребцом. Анна, помимо воли, отметила, какая у него непринужденная и легкая посадка.

– Нет, – спокойно ответил Тирелл, не глядя на нее. – Я ведь знаю, что удерживает вас подле Ричарда.

Теперь он смотрел ей прямо в лицо, видя, как потемнели от гнева ее глаза, как брезгливо исказился рот.

– Я вас ненавижу, – тихо проговорила Анна. – Убийца! Правду говорят, что вы продали душу дьяволу.

И, хлестнув утомленного коня, она галопом понеслась прочь. Анна слышала за спиною топот копыт, но все погоняла и погоняла Миража, не зная, куда скачет. Ей вдруг захотелось и в самом деле сбежать, неважно куда. Пусть потом ее тюремщик отчитывается перед своим хозяином.

Она выехала к берегу Темзы, стала круто сворачивать, но Джеймс Тирелл отрезал ей путь по крутому склону и загородил конем дорогу. Обе лошади испуганно заржали, взвиваясь на дыбы. В следующий миг Тирелл оказался рядом и, легко обхватив ее за талию, усадил в седло перед собой. Мираж с громким ржанием понесся вдоль берега.

– Сэмкин, лошадь королевы понесла, – спокойно обратился Тирелл к одному из подоспевших всадников, сдерживая своего коня, переводя его на шаг, а потом и останавливая. – Скачи, догони Миража и приведи его.

Анна все еще была слишком потрясена, у нее трещали кости, и ей не верилось, что она только что проделала такой опасный кульбит. Однако она твердо уперлась в грудь Тирелла и выпрямилась.

– Как вы посмели? Или ваш господин велел вам убить меня?

– Нет, ваше величество. Я просто посчитал, что вы можете совершить неразумный поступок. И незачем было так гнать коня. Я ведь остаюсь смотрителем королевских конюшен и знаю, что Мираж не так молод, чтобы вынести подобную скачку. Не ему теперь тягаться с моим андалузцем.

Опять тот же холодный, бесстрастный тон. Они медленно ехали по дороге, трое всадников следовали немного позади, обсуждая происшествие. Стражник, поскакавший за Миражем, все еще не вернулся.

Анна вдруг ощутила, как крепко, но в то же время бережно держит ее этот пособник дьявола. Она попыталась вырваться, но он только крепче прижал ее к себе.

– Вы с ума сошли! Немедленно отпустите меня!

– Ваше величество, я не знаю, как скоро Сэмкин изловит вашего перепуганного коня. Однако несовместимо с королевским достоинством возвращаться в Виндзорский замок пешком.

– С моим достоинством еще более несовместимо возвращаться на одной лошади с убийцей и палачом!

Кажется, ей все же удалось задеть его за живое. Бесстрастная маска вдруг исчезла с его лица, и ее поразила боль, плещущаяся в его глазах. Она заметила ее, несмотря на всю свою ярость.

Тирелл ослабил объятия, и она легко соскочила на землю; тогда он велел одному из стражников пересесть на другого коня, уступив свою лошадь ее величеству. Больше они не обмолвились ни единым словом.

Когда вечером Анна возвращалась из часовни, к ней неожиданно подошла ее фрейлина Джудит Ховард и, едва не плача, попросила уделить ей немного внимания. Анна согласилась. Ричард действительно приставил к ней в услужение трех молоденьких и весьма неразборчивых шлюшек, но эта, по крайней мере, состояла в каком-то родстве с герцогом Норфолком, к тому же была добродушна и порой умела рассмешить Анну. Однако в этот раз, едва они оказались наедине, фрейлина разрыдалась и кинулась в ноги королеве.

– Ваше величество, возлюбленная повелительница, ради всего святого, помогите мне!

Она так захлебывалась слезами, что Анна не сразу поняла, в чем дело. Оказалось, что девушка беременна и боится гнева герцога Норфолкского. Она умоляла Анну помочь ей вступить в брак с обольстителем. Словцо «обольститель» несколько двусмысленно звучало в ее устах, ибо о манерах и достоинстве этой девицы у Анны давно сложилось определенное мнение, особенно после того, как она пару раз заставала ее в покоях Вудстока с самыми разными кавалерами. Видимо, у королевы на лице было написано ее отношение к этому делу, так как Джудит Ховард зарыдала еще пуще и стала умолять Анну не бросать ее в беде хотя бы ради памяти родителей Джудит, ради того, что они когда-то оказали Анне Невиль услугу.

Анну стала раздражать ее настойчивость. Джудит вела себя так, что ей следовало бы быть благодарной, если бы королева скрыла ее на время родов в каком-нибудь монастыре, не говоря уже о том, чтобы заниматься сватовством. Однако последние ее слова заинтересовали Анну.

– О чем это вы толкуете, милочка? О какой-такой услуге ваших родителей идет речь?

У Джудит тотчас высохли слезы.

– О, Святая Екатерина! Ваше величество, неужели вы не знаете, кто я? Я Джудит Ховард, но это родовое имя моего дяди, герцога. Имя же моего отца – Селден, Саймон Селден. В нашем замке Эрингтон частенько рассказывали, как мой батюшка – да будет благосклонен к нему Господь – помог вам, когда вы бежали к графу Уорвику во Францию.

Анна взяла девушку за подбородок и повернула ее лицо к свету. Так вот кого порой напоминала ей Джудит! Пухленькая девчушка с ярко-малиновыми губами и льняными кудряшками. У нее даже такая же родинка на щеке, как и у леди Джудит Селден. Однако этой Джудит явно не хватало того сдержанного достоинства, которое так отличало ее родителей. Они жили в старом, разваливающемся замке, однако в них за версту видна была благородная кровь. И вот – их дочь не более чем потаскушка. Веселая, глуповатая и развратная девочка, оказавшаяся в беде.

– Так ты дочь Селденов? – словно все еще не веря, произнесла Анна, а потом вдруг улыбнулась: – А ведь я помню тебя. Ты была совсем крошкой. Отец тискал тебя, а ты визжала и просилась к матери.

Джудит беспечно пожала плечами.

– Я совсем не помню его. Его казнили, когда я была совсем еще несмышленой. Под Барнетом, – и она заученно перекрестилась.

– Да-да, я помню, упокой Господи его душу, – тоже перекрестилась королева. – Он был прекрасный рыцарь и верный вассал Ланкастеров. И конечно же, я помогу его дочери. Сколько тебе лет, Джудит?

– Пятнадцать, – с важностью проговорила девушка.

Анна была такой же, когда, позабыв обо всем на свете, шальная от любви, бросилась в объятия Филипа Майсгрейва. Стоит ли ей осуждать эту девушку, которая не имеет ни отца, ни мудрого советчика, и даже по настоянию вельможного герцога не смеет называться именем своего отца. Ховарды никогда не признавали законным брак одной из них с Саймоном Селденом.

Анна расспросила Джудит о ее матери и сестрах. Фрейлина поведала о них беспечно и простодушно как ребенок. Но Анна помрачнела. С гибелью сэра Саймона иссякло счастье в старом Эрингтон-Холле. Его жена долго болела, скончался ее единственный сын, а вслед за ним и девочки-близнецы. Эмиссары Эдуарда IV конфисковали у Селденов большую часть земель. Потом Маргарет вышла замуж. «Она всегда была самой хитрой, – со злостью заявила Джудит, явно недолюбливавшая старшую сестру, – и вроде бы не за лорда, а за простого йомена, но у него были и земли, и овцы, так что за имя Селденов он заплатил солидный куш. Сейчас у них уже трое детей, и хоть новый хозяин Эрингтона и не пропускает ни одной юбки в округе, но Маргарет Селден он побаивается и уважает. Остальные сестры – кто как. Марион умерла во время последней чумы, Эдит замужем за человеком из свиты лорда Стенли. Но, говорят, сам лорд одно время не спускал глаз с ее сестры, которая всегда была милашка, пока не располнела. Сейчас она живет где-то в Лестершире. Печальнее всего судьба сестры Анабеллы. Она вот так же забеременела, но на ней никто не захотел жениться, поскольку она бесприданница, а милорд Джон Ховард, узнав о случившемся, просто прогнал ее, сказав, что она, как и ее мать, потаскуха. Сейчас она живет в монастыре, приняла постриг, как только умер ее ребенок. Ах, миледи, не дайте Джону Говарду повода снова сказать, что все дочери Селденов непорядочные особы. Это окончательно разобьет сердце бедной старой матушки…»

– Тебе следовало бы об этом раньше думать, – сухо заметила королева, но Джудит тут же вновь принялась рыдать, умоляя королеву помочь.

– Разве я отказываюсь? – вздохнула Анна. – Надеюсь, ты знаешь, кто отец твоего ребенка? – почему-то смущенно спросила она.

Но Джудит вовсе не была смущена, она заулыбалась, сразу почувствовав себя уверенней. Анне вдруг все это очень напомнило историю с Агнес Постоялый Двор. А этой беспутной девчонке она просто обязана помочь, она в долгу пе-ред ее родителями. Однако, когда Джудит назвала того, кого считала отцом ребенка, королева даже опешила.

– Джеймс Тирелл?

Джудит утвердительно кивала, и глаза ее блестели.

– Ты уверена, что хочешь за него замуж? – вновь переспросила Анна. – Конечно, сэр Джеймс рыцарь, и он в милости у короля… Но разве ты не боишься человека, который, как говорят, продал душу дьяволу?

Джудит лишь улыбнулась. Она не верила в это. Так говорят те, кто плохо его знает, наверное, лишь потому, что Джеймс любит черный цвет и не слишком общителен. Однако на самом деле он добр и необычайно ласков. Анна неожиданно смутилась. Почему-то вспомнила, как бережно и нежно держал ее сегодня Черный Человек, везя перед собой на коне. Постаралась отогнать это воспоминание. Сцепила пальцы, сжав их до хруста.

– У вас немалый опыт в отношении мужских ласк, мисс Джудит, – нарочито сухо сказала она. – Уверены ли вы, что именно сэр Джеймс отец ребенка? В конце концов, это весьма странный человек, и я не уверена, что он согласится на брак с женщиной, уделявшей свое внимание почти всем мужчинам в Вудстоке.

– О, ваше величество, если об этом его попросите вы, он вам не откажет. Он так предан вам и так почитает свою королеву!..

Анна не была уверена, что это так, и, чтобы переменить тему, спросила, когда Джудит думает рожать. Фрейлина тут же сообщила, что в июне. Анна вопросительно подняла бровь. Не кажется ли Джудит, что Джеймс Тирелл не так давно прибыл в Вудсток, чтобы она ожидала ребенка ранее середины лета? Фрейлина на миг смутилась, но тут же заулыбалась и сказала, что так оно и есть, она, видимо, просто ошиблась в расчетах.

Господи, еще одна Агнес… Анна вздохнула.

– Хорошо. Я поговорю с ним, но, если он откажется, тебе придется подыскивать другого отца ребенку. Сама-то ты с ним уже говорила?

Оказалось, что нет. Но Джудит была уверена, что, если королева замолвит за нее словечко, сэр Джеймс ни за что не станет перечить. Странная уверенность. Однако на другой день Анна решила поговорить с Тиреллом.

Найти его не составляло труда. В Виндзоре, как и в Вудстоке, сэр Джеймс много времени уделял охоте, и Анна сразу же отправилась в кречетную.

Для охотничьих птиц в замке было отведено сухое и светлое помещение в одной из новых построек. В одном конце его находился очаг, в другом – верстак со множеством полок с кусками кожи для клобучков и приспособлениями для стрижки соколиных перьев, а также для всяких лечебных снадобий, должиковых ремней и бубенчиков, чтобы легче было найти птицу, когда она затеряется с дичью в траве или кустах. Несколько ястребов, сапсан, три прекрасных кречета и ястреб-перепелятник сидели на насестах, когда она вошла. Сапсан расправил крылья и издал гортанный крик, словно приветствуя королеву. Она огляделась. Здесь было чисто, пол посыпан светлым песком, в очаге пылал огонь. Большой белый пес Тирелла поднялся навстречу Анне и замер, не зная, то ли залаять, то ли завилять хвостом. Из дверного проема напротив доносились какие-то шелестящие звуки, возня, хлопанье крыльев. Потом раздался смех, и мягкий голос произнес:

– Вот и хорошо, малыш. Какой же ты у меня молодец!

Это был голос Тирелла, и Анну поразила его интонация. Обычно он был негромок и бесстрастен.

– Сэр Джеймс! – окликнула его Анна, и в тот же миг пес решил, что все-таки стоит залаять.

В дверях показался Тирелл, взглянул на королеву с удивлением, прикрикнул на пса:

– На место, Дик!

Пес послушно улегся у стены.

– Как вы сказали, зовут вашу собаку? – удивилась Анна.

Тирелл, кажется, смутился.

– Его так звали уже тогда, когда я его купил.

– Странно, что вы не изменили кличку, – заметила Анна, но тут же заставила себя говорить о другом. – Мне необходимо поговорить с вами, сэр, по одному весьма щекотливому делу.

Почему-то в этой обстановке она чувствовала себя непринужденно, а напряжение, которое она испытывала по дороге сюда, начисто исчезло. Прежде всего ей понравился ясный молочный свет в помещении. Здесь все было уютно и обжито. Да и пес, носивший имя ее мужа, Анне понравился. Когда же она прошла за Тиреллом в соседнее помещение, то невольно воскликнула, восхищаясь необыкновенно красивым белым ястребом, восседавшим на жерди.

– Ведь правда, красив? – подхватил Тирелл. – Я поймал его совсем недавно, он еще недостаточно обучен – но какие способности!

Ястреб был почти белым, лишь на груди кое-где виднелись темно-коричневые пестринки. У птицы были порывистые движения и необыкновенной красоты пропорции. Несмотря на довольно крупные размеры, ястреб казался легким и изящным.

И вышло так, что Анна надолго задержалась в кречетной, возясь с чудесной полудикой птицей. Джеймс дал королеве по ее просьбе кожаную перчатку, и она стала приманивать дикаря мясом, пока тот не слетел и не уселся ей на руку. Это повторялось несколько раз, и Анна даже рассмеялась, когда ястреб особенно сильно забил крыльями у нее на руке. Тирелл подавал ей кусочки сырого мяса, и Анна дивилась, с какой жадностью заглатывает их птица.

Затем Тирелл ознакомил ее с достоинствами других имевшихся в его распоряжении птиц. Оказалось, что почти всех он выдрессировал сам – иных заполучив еще птенцами, как, например, крепкую коренастую самку ястреба, которую он даже не носил на перчатке, а отпускал свободно парить в поисках дичи, иных же долго приручая и вынашивая, как сердитого рыжего сапсана, так и не ставшего до конца ручным. Но особое предпочтение он отдавал ястребам, считая их наиболее разумными птицами. Анна улыбнулась.

– Возможно, вам и виднее, я-то с птицей знакомлюсь, лишь когда мне сажают ее на перчатку. Но вы наверняка любите ястребов потому, что сами с ними схожи, даже глаза одного цвета.

Она заглянула ему в глаза, чтобы сравнить, и замерла. В них мерцал теплый, радостный свет, словно в густой капле прозрачного янтаря.

– Со мной еще никто так не говорил, – негромко произнес Джеймс Тирелл.

Анна внезапно растерялась, отошла, зачем-то протянула руки к огню, хотя ей и не было холодно.

– Я к вам пришла по делу, – сухо сказала она. – Мне бы следовало вызвать вас к себе, но дело настолько щекотливое, что я решила, что должна прийти сама, дабы наш разговор остался в секрете.

И, не оборачиваясь, она изложила ему суть дела, в заключение потребовав, чтобы он женился на женщине, которую обесчестил. Тирелл молчал слишком долго, и Анна нетерпеливо повернулась к нему.

– Что вы на это скажете? Джудит Ховард, а точнее, Селден, девица из хорошего рода, восходящего к саксонским королям, и если вас волнует вопрос о приданом, то я дам ей в приданое те рубины, что король подарил мне на Рождество. Я жду вашего ответа, сэр Джеймс Тирелл.

Он поднял голову. Обычное бесстрастное лицо Черного Человека.

– Воля королевы для меня закон!

Анну поразило его равнодушие. Он даже не усомнился, его ли ребенка носит предлагаемая ему невеста. Столь же безразлично он выслушал сообщение Анны, когда она заявила, что покушалась на его ближайших соратников. «Этого человека ничего не интересует, кроме охотничьих птиц. Он сам словно хищник!»

– Коль вы согласны, я подготовлю невесту и распоряжусь относительно обряда венчания. Думаю, поскольку ваша дама в положении, не имеет смысла устраивать слишком пышное торжество. И чем скорее все совершится, тем меньше толков будет, когда ребенок родится раньше срока.

Эти слова она произнесла жестко, отчеканивая каждое.

– Ваша воля для меня закон, – так же спокойно повторил Тирелл.

Это окончательно вывело ее из себя. Она резко шагнула к нему.

– Наверное, то же вы сказали и королю, когда он приказал вам зарезать своих малолетних племянников!

Что-то дрогнуло в этом лице. Тирелл опустил веки, нахмурился, словно справляясь с болью. Анна вдруг почувствовала нарастающую жалость, но резко одернула себя. «Пусть эти муки будут преследовать тебя до конца дней», – раздался голос в ее душе, и она стремительно вышла.

В тот же вечер Джеймс Тирелл и Джудит Селден обвенчались. Анна не пожелала присутствовать при венчании, а уже через пару дней пришло послание от Ричарда, в котором содержалось требование снова перевести королеву в Вудсток.

Удивительно, как человек обживает даже самое запущенное место. У коронованных особ обычно нет дома, они вечно кочуют со свитой из манора в манор. Король Ричард, возможно, и вел такой образ жизни, но Анна, превратившись в узницу, невольно обрела дом. Теперь, когда условия ее заточения смягчились, она могла совершать прогулки верхом или гулять в парке, если позволяла погода. Она могла заказывать товары, по своему усмотрению переставлять мебель, приглашать ко двору бродячих актеров. Ибо хоть она и была пленницей, но оставалась королевой, а Ричард скорее решился бы ее убить, чем не позволить жить, как подобает августейшей особе. И хотя ее обслуга была сокращена до минимума и стражников в Вудстоке было больше, чем горничных, на содержание королевы, «поправлявшей здоровье», выделялись весьма значительные суммы.

Теперь Анна много времени проводила в замковой библиотеке, насчитывавшей более пятидесяти томов. Она располагалась в одной из галерей и всегда была под замком, дабы злоумышленник не похитил бесценного тома. Здесь были большие готические окна с матовым стеклом, книги и рукописи хранились в идеальном порядке – тяжелые манускрипты на полках, а старинные свитки – в футлярах и в ларях. Библиотеку собирал, видимо, любитель античной древности, ибо она состояла большей частью из сочинений Гомера, Гесиода, Платона, Овидия, Плутарха. Мир древних богов, благородных героев и философских фантазий… Несколько религиозных сочинений и пара печатных изданий Кэкстона не делали погоды – в основном это была возмутительно языческая литература. Однако Анна находила ее восхитительной.

В первых числах марта Анна задумчиво сидела за пюпитром, не сводя глаз с единственной строчки Овидия: «Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas»[59]. Ею овладело нешуточное волнение.

Она обвиняла себя в малодушии и лени. Пусть Ричард и заставил ее смириться, угрожая жизни Кэтрин, но почему теперь душа ее словно задремала в тиши прекрасного замка? Она ничего не могла предпринять, да и не пыталась, сокрушенная страшным поражением мятежа Бэкингема. И сейчас, шепча эту строчку, она испытывала стыд. Ричард знал, что делал, отправив ее в Вудсток. Он ждал, что ее ярость уляжется и она вернется к мыслям о долге супруги, королевы и матери наследника престола. Ее всю оплела сеть обязательств и требований чести, загнав ненависть и уязвленную гордость в самые сокровенные тайники души.

Она вдруг с яростью отбросила ломкий свиток. Нет, пусть она сломлена и раздавлена страхом и одиночеством, но у нее все же не иссякли силы. Господи, но что, что она теперь может предпринять?

Неожиданно она услышала за окном голос Тирелла, подзывавшего собаку. Анна замерла. Мысли ее потекли совсем в ином русле. Этот загадочный Черный Человек день ото дня все больше интересовал ее. Они почти не разговаривали после возвращения в Вудсток. Но Анну и на расстоянии поражало его безразличие ко всему. Словно ничто не могло проникнуть в душу этого человека. Только хищные птицы. Но Джудит Селден, нынешняя леди Тирелл, как-то сказала: «Он так предан вам, миледи!» Порой Анна ловила на себе пристальные взгляды Черного Человека, но, странное дело, теперь она перестала бояться его. Когда она венчалась с Ричардом, Тирелл так же с сочувствием смотрел на нее. Или ей это показалось?

Она еще долго бродила по галерее, размышляя. Ричард, видимо, доверял Тиреллу и ценил его. Насколько же верен ему этот пес? В нем было нечто, отличавшее его от Рэтклифа, Фореста и Дайтона. Те слепо боготворили короля. Тирелл же, с его печалью в глазах, черными одеждами, одиночеством, жил словно под знаком вечного проклятия. И это человек, к которому благосклонен король, который в курсе всего, что происходит в Англии, в то время как она лишена даже ничтожнейшей весточки с тех пор, как покинула Виндзор…

Она велела позвать к себе сэра Джеймса.

– Как поживает ваш прекрасный белый ястреб? – милостиво осведомилась она, когда Тирелл вошел в библиотеку. В последнее время Черный Человек несколько изменился. Он отпустил небольшую бороду, его темные волосы, зачесанные вопреки моде назад со лба, отросли и почти достигли плеч. Казалось, ему было безразлично, как он выглядит, но одежда его всегда была безукоризненного покроя, хотя и без повсеместно принятых украшений.

Когда королева задала свой вопрос, Тирелл, как бы слегка удивившись, ответил не сразу.

– Он стал отличным добытчиком. Я как раз собирался отправиться с ним на охоту.

– А что вы скажете, если я изъявлю желание понаблюдать за ним в деле?

Темные брови Тирелла на миг приподнялись.

– С ястребом не охотятся верхом, моя королева, как с соколами на открытом пространстве.

– Что ж, и прекрасно. Я не против того, чтобы совершить пешую прогулку. Или вы считаете, что я убегу от вас?

Теперь его лицо вновь стало непроницаемым.

– Смею заверить, что я неплохой ходок, – добавила Анна, сдержанно улыбнувшись.

Тирелл низко поклонился.

– Воля королевы для меня закон. Я буду ждать вас с птицей, ваше величество.

Земля в весеннем лесу была мягкой и пряно пахла перегноем и палой листвой. На деревьях набухали почки, радостно звенели синицы. Анне нравилось ступать по пружинистой лесной подстилке. Она отбросила капюшон, подставив лицо теплым лучам предзакатного солнца. Тирелл шел рядом, неся ястреба на руке. Птица тревожно озиралась и распахнула было крылья, когда в отдалении пронеслась олениха с детенышем. Ястребам, в отличие от соколов, не надевали клобучков.

Королевские парки вокруг Вудстока кишели дичью. Слышался лай лисиц, где-то громко трубил олень-самец. Обученная собака Тирелла бежала впереди, принюхиваясь и оглядываясь на хозяина. Но, не получая знака, оставалась поблизости. Зато двое следовавших поодаль стражников едва не выли от охотничьего азарта, когда из болотца выскакивала здоровенная бурая свинья с дюжиной полосатых визжащих отпрысков или в кустах мелькал темный силуэт косули. Тирелл же не обращал на все это внимания, однако, когда послышалась обычная на закате перекличка фазанов, насторожился и сделал предостерегающий знак. Они как раз вышли на покрытую жухлой листвой папоротника поляну. Пес вновь оглянулся на хозяина, сделал несколько быстрых скачков, и, когда вспугнутый самец фазана, оглушительно хлопая крыльями, стал набирать высоту, Тирелл пустил ястреба. У Анны невольно вырвался разочарованный возглас, когда ястреб направился не прямо к птице, а к ближайшим зарослям. Но оказалось, что птица не так проста. Фазан, делая отчаянные усилия, спешил туда же, надеясь найти укрытие. Но охотник, перерезав ему путь, сделал стремительный рывок – и фазан, истошно крича, вместе с хищником рухнул в кусты.

Королева восторженно вскричала и, на какой-то миг позабыв о достоинстве, бегом кинулась к кустам вслед за Тиреллом и стражниками.

Птице дали немного поклевать дичь, а затем отманили вабилом. Анна была так восхищена, что едва не погладила птицу, благо Тирелл успел отвести ее руку – это делать было рискованно.

Впервые Анна увидела, как Джеймс Тирелл улыбается. У него оказалась добрая и открытая улыбка, и Анна решила, что Джудит Селден не ошиблась, утверждая, что при ближайшем знакомстве сэр Джеймс не такой уж и неприятный человек. Королева невольно поддалась его обаянию и, лишь когда они после еще двух леток белого ястреба возвращались в Вудсток, заставила себя вспомнить, что на этом человеке лежит вина за убийство принцев. Не следовало ей забывать и то, что долгие годы он выполнял для Ричарда любые тайные поручения.

Однако на другой день она вновь изъявила желание поохотиться с ястребом.

С тех пор они часто отправлялись в лес. Анна полюбила сама спускать птицу с руки и искренне огорчалась, когда охота оканчивалась неудачей. Тирелл стал теперь менее молчалив, порой рассказывал королеве разные истории о живших у него охотничьих птицах, в том числе и о прекрасно выдрессированном уэльском кречете, необычайно толковом и работоспособном. Этот кречет порой делал до десяти леток за охоту, пока однажды не кинулся на крякву, а та, нырнув в воду, утащила с собой птицу. Время было зимнее, и, хотя кречет все же умудрился выбраться на берег, он заболел и вскоре умер. Был у него и великолепный ястреб-тетеревятник из Берберии, необычайно красивый, но большой хитрец – слетал с руки, как бы за дичью, но тут же садился на ближайшее дерево в ожидании, когда его подзовут. Известно, что птице за возвращение на руку обычно полагается вознаграждение, и порой он так насыщался, что не могло быть и речи о дальнейшей охоте. О соколах и кречетах Джеймс мог говорить часами, словно вознаграждая себя за долгое молчание, однако стоило только Анне начать расспрашивать его о прошлом, как он тут же мрачнел и замыкался в себе. Все, что Анне удалось узнать о нем, – что он родом из Суффолка и рыцарский пояс получил после битвы при Тьюксбери. О своей службе при ее муже он не проронил ни слова. Но одно то, каким ледяным становился его голос и как гасло оживление в его глазах, наводило на мысль, что Тирелл если и не считает позорным свое прошлое, то, по крайней мере, оно причиняет ему боль. Он все более становился загадкой – что заставило рыцаря стать подручным Ричарда в самых темных делах, добровольным изгоем при дворе, всего себя посвятив этой службе?

Тиреллу прислали нового ястреба – крупную молодую самку с мощными цевками и необыкновенно широкой грудью, и Анна пожелала сама заняться ее выноской. Тирелл подсказывал ей, как следует действовать. Анна носила ее на перчатке, порой волочила ее даже по земле, пока птица не поняла, что на руке все же удобнее. Постепенно она научилась сама взлетать на руку, получая за это кусочки мяса. Анна теперь часто носила ее на руке, по совету Тирелла бывая с ней на конюшне, во дворе, среди людей, дабы птица скорее привыкла к шуму.

Так она и разгуливала под готическими сводами замка или по аллеям парка – в богатом платье со шлейфом и грубой кожаной перчатке с крагой, на которой, поблескивая глазами, сидела ястребиха. Анна назвала ее Лакомкой за чрезмерную разборчивость в пище. Один раз, когда королева после обеда вошла в кречетную с кусочками арбуза, Лакомка, приняв красную мякоть за мясо, схватила ее. Королева и Тирелл тогда так и зашлись от смеха, глядя, как птица недоуменно трясет головой и с отвращением выплевывает непривычную еду. Тирелл говорил, что Лакомку не удастся приручить ранее чем за месяц, но Анна хотела ускорить срок выноски, ибо с середины апреля начиналась линька птиц и оканчивался сезон ловли с ястребом.

Дебора Шенли не была в восторге от частых встреч королевы с Джеймсом Тиреллом. Даже когда Анна объяснила ей, что пытается приручить этого слугу короля, баронесса выразила по этому поводу сомнение.

– Все это весьма неопределенно. Даже если вы и вскружите голову этому прислужнику сатаны, не забывайте, что милостивые улыбки королевы не заменят ему тех лет, что он верой и правдой служил Ричарду. Он хищник, и ты весьма рискуешь, доверяя ему.

– Порой мне кажется, что он словно на привязи у Ричарда, – задумчиво говорила Анна. – И рад бы улететь, да не в силах.

– Совершенно верно. Он, словно ручной ястреб, возвращается к хозяину, чтобы получить подачку.

Глаза Анны по-кошачьи прищурились.

– А знаешь ли, Деб, ястреб необычайно быстро дичает, оставшись без присмотра.

По лицу баронессы скользнула тень.

– Вы забываете, что вашего венценосного супруга и Черного Человека связывает страшная тайна – убийство законных наследников престола. Он специально отослал его в Вудсток, чтобы убрать подальше от глаз двора столь компрометирующего его человека. Даже если вы и приручите этого дьявола, он все же останется при короле, ибо тот владеет его тайной.

Теперь королева откровенно смеялась.

– А как ты считаешь, для кого страшнее обнародование этой тайны: для Джеймса Тирелла или для короля?

Дебора сокрушенно качала головой.

– Боюсь, всего вашего очарования, моя королева, не хватит, чтобы заставить этого человека объявить себя убийцей малолетних принцев, даже с оговоркой, что он выполнял приказ. Так что не слишком доверяйтесь ему.

Анна и была осторожна, зато Тирелл в последнее время все чаще стал рассказывать ей о том, о чем, видимо, король не желал, чтобы его супруга знала. Так Анна узнала, что трон ее супруга колеблется, что в стране брожение, и Ричард, не доверяя южанам, сделал своей новой резиденцией Ноттингем – город, расположенный в центре королевства. Король много ездит, разбирая спорные дела, выказывая себя поборником правосудия, но под этим предлогом разделывается с неугодными. Англия возмущена, но нескончаемые казни, шпионаж и слежка заставляют людей молчать. К тому же страну беспрестанно тревожат набеги пиратов. Торговые суда опасаются покидать гавани, торговля угасает, французы и бретонцы чувствуют себя хозяевами в Английском канале, в то время как адмирал Норфолк занят подавлением мятежей внутри страны.

Анна слушала Тирелла затаив дыхание. Чем больше он говорил, тем сильнее она убеждалась в его неприязни к королю Ричарду. Джеймс не производил впечатления глупца, и то, что он стал так откровенен с нею, говорило о том, что ему давно хотелось открыть перед кем-то душу. Его речи и выражение глаз не скрывали торжества по поводу неудач его короля. «Когда-нибудь ты все мне расскажешь, и поглядим тогда, кто из нас, я или горбун, станет твоим настоящим господином».

Они по-прежнему почти ежедневно отправлялись охотиться с ястребом, и однажды, уже возвращаясь, увидели поднимающуюся по склону вдали растрепанную старуху. Тирелл остановился как вкопанный, вслед за ним останавливались и стражники, торопливо крестясь.

– Ваше величество, лучше переждать, пока она не пройдет. Это Ульрика, местная ведьма, у нее, говорят, дурной глаз.

Анна, прищурившись, разглядывала старуху. Она казалась немощной и дряхлой, шла сутулясь, опираясь на суковатую клюку.

– О королева! – воскликнул один из стражников. – Это поистине исчадие ада. Давайте и в самом деле уступим ей путь.

– Почему же местное духовенство не займется ею? – спросила Анна, невольно отступая под сень деревьев.

Тирелл сказал:

– Говорят, она умеет врачевать, и неплохо, а местный аббат – человек болезненный. По слухам, только она может умерить его боли. Воистину, слуги Божьи не всегда ведут себя разумно, даже когда речь идет о спасении душ.

Анна бросила на него быстрый взгляд. Вот уж, право, странные слова из уст человека, о котором толкуют, что он продал душу дьяволу.

– К тому же к Ульрике бегают местные кумушки, когда им требуется кого-то приворожить или составить зелье, а также девицы, которым невтерпеж избавиться от плода. Так что есть от нее и польза. Но она и в самом деле прорицательница и колдунья. Несколько лет назад именно она, еще живя в Лондоне, предсказала королеве Элизабет, что ее детям не видать престола, пока жив брат короля. Тогда все сочли, что речь идет о Джордже Кларенсе.

Он неожиданно умолк, поняв, что коснулся трагедии, в которой и сам повинен. Королева сделала несколько быстрых шагов в сторону – оказалась лицом к лицу с колдуньей.

От неожиданности она замерла, не в силах сказать ни слова. Ульрика, подняв подрагивающую голову, неотрывно смотрела на нее. Она показалась Анне древней, как дубы Вудстока, но что-то в ее светлых, как бы незрячих глазах показалось ей знакомым.

– Так-так, – закивала головой колдунья. – Вот и сама Анна Невиль.

Тотчас Тирелл заслонил собой королеву.

– Убирайся прочь, исчадие ада!

Но Анна уже узнала ее и, улыбаясь, шагнула навстречу.

– Мэдж! Моя славная Мэдж!

Теперь растерялись все, даже сама старуха. Она даже отпрянула, когда королева вплотную приблизилась к ней. Это действительно была та самая женщина, которая давным-давно, еще под Барнетом, вылечила смертельно раненного Филипа и предсказала Анне, что ей предначертано носить корону.

– Ты разве не узнаешь меня, Мэдж?

Старуха снова вгляделась в нее своими светлыми колдовскими глазами.

– Я-то узнаю. Но вот вы, ваше величество, никогда не станете настоящей королевой, пока не забудете всех, кто из прошлого.

Анна с трудом подавила вздох.

– Значит, мне ею и не быть. Прошлое значит для меня больше, чем настоящее.

На какой-то миг лицо Мэдж смягчилось, словно бы даже помолодело. «Сколько ей лет?» – подумала Анна. На вид ей можно было дать все сто.

– Как ты оказалась здесь? Где твой муж и где Лукас?

Мэдж, как-то сразу осев, глянула через плечо Анны и, когда та решительным жестом отослала Тирелла и охранников, сказала, что уже давно ее муж взял в дом другую женщину, и Мэдж пришлось уйти. Она долго бродила по свету, жила в Лондоне, но отовсюду ее гнали, грозя костром. Лукас стал солдатом, и она уже много лет не знает, где он. Все, что имела Мэдж, – это какую-то уверенность, что он еще жив.

– Ты по-прежнему прорицаешь судьбу? – с улыбкой спросила королева. Ее совсем не пугал дар Мэдж. Она протянула открытую ладонь.

– Скажи, что мне еще осталось в жизни? Когда-то все, что ты предсказала, сбылось. Увы!

У Мэдж были все те же корявые, похожие на корневища руки. Со временем они еще больше огрубели, и, когда Анна вложила в них свою бело-розовую нежную ладонь, она показалась ей хрупким цветком. Тирелл и солдаты ошеломленно стояли в стороне, не в силах поверить, что их повелительница не боится ужасной колдуньи.

Мэдж долго и внимательно разглядывала ладонь Анны, потом стала сравнивать ее со своей, и вдруг резко оттолкнула руку королевы, а затем, что-то сердито бормоча, пошла прочь. Анна торопливо догнала колдунью.

– Что ты там увидела, Мэдж? Говори! Я уже перенесла столько, что меня ничем не испугать.

– Ничего нет у тебя на руке. Ничего! – злобно буркнула Мэдж и хотела уже идти дальше, но Анна удержала ее.

– Я приказываю тебе. Говори!

Мэдж смотрела не на королеву, а как бы сквозь нее.

– Вот что, – наконец решилась она. – Я не могу предсказать твою судьбу, но дам совет. Там, у леса, стоит человек, который тебя любит. Ты для него единственная отрада в жизни. Но остерегайся его. У него светлое сердце, в остальном он черен. Вокруг него все черное, ибо на нем лежит проклятие.

Из всего сказанного Анну больше всего поразили слова о любви Тирелла к ней. Об этом она и поведала Деборе, когда возвратилась в замок. Но баронесса лишь пожала плечами.

– Надо быть слепцом, чтобы не заметить, как на вас смотрит Черный Человек. Первой это заметила его жена. Разве вы не видите, что она места себе не находит?

Анна и в самом деле в последнее время была поражена тем, что юная леди Тирелл, прежде такая ласковая и веселая, стала беспокойной, часто плакала и жаловалась на мужа, говоря, что он чаще проводит ночи со своими птицами, чем с ней. Королева, однако, не выразила ей сочувствия. Джудит приобрела супруга вовсе не тем путем, чтобы ожидать от него нежных чувств. Поэтому, когда сэр Джеймс заявил, что намерен отослать жену в свое родовое поместье в графстве Суффолк, которое давно запущено и нуждается в хозяйской руке, она не стала возражать, спросив только, почему сэра Джеймса не интересует, сына или дочь подарит ему супруга.

Тирелл посмотрел на нее странным взглядом.

– Если меня не волновало, чье дитя носит Джудит, какое мне дело до пола тех, кто будет носить мое имя?

Анна смущенно отвела взгляд. Она старалась убедить себя, что этот раб Ричарда не заслуживает сострадания, но в ту минуту испытала нечто похожее на угрызения совести.

В середине апреля королева наконец пожелала поохотиться с Лакомкой. Тирелл ее отговаривал, поскольку считал, что ястреб еще не до конца приручен. Однако Анна непременно хотела испробовать птицу еще до конца сезона. Они отправились в лес ближе к вечеру, в самое подходящее время, когда голодная птица лучше всего берет дичь.

В лесу стояла тишина. Огромные дубы, укутанные дымкой молодой зелени, словно дремали. Где-то тосковала лесная горлинка.

– Нам не стоит слишком долго оставаться в лесу, ваше величество, – сказал Тирелл. – Один напуск – и довольно. Слишком душно, не было бы дождя.

Королева даже не оглянулась. Впереди них, уткнувшись носом в землю, трусил лохматый Дик. Анна с ястребом на руке шла следом. Тропинка, извиваясь среди обросших мохом дубов, спускалась к лесному озеру, где обычно было много дичи.

Первый напуск Лакомки был неудачен. Птица словно с недоумением воззрилась на взлетающего с треском фазана и, пока Анна не сбросила ее с руки, не пожелала работать. Но и потом, ринувшись было в погоню, не схватила добычу, а отлетела в сторону и безмятежно уселась на ветвях дуба.

– Я говорил вашему величеству, что еще рано с нею заниматься охотой, – спокойно заметил Тирелл, когда им удалось все-таки с помощью вабила подманить птицу.

Однако Анна не желала сдаваться. И следующий напуск был просто великолепен. Лакомка с лету ударила белку и вместе с нею, ломая ветки, рухнула в густой кустарник. Анна была так довольна, что дала птице почти полностью растерзать тушку зверька, а потом еще и прикормила ее мясом.

Тем временем загудел ветер, где-то прогрохотал гром.

– Пора возвращаться, – заметил Тирелл. – Ястребы плохо охотятся в ветреную погоду, да и она, кажется, уже сыта.

Анна не возражала, но именно в этот момент собака подняла с лежки кролика, и, прежде чем Тирелл успел возразить, королева снова подбросила в воздух птицу.

Кролик замелькал серой спинкой среди листьев папоротника. Лакомка рванулась было за ним, но потом вдруг передумала и уселась на ветке дуба. Раскрыв клюв, она сердито зашипела, нахохлилась и отвернулась, давая понять, что более не желает иметь с людьми никаких дел.

Анна пришла в отчаяние. Ничего не помогало – ни голос хозяйки, ни приманка. Когда хлопочущие люди надоедали птице, она перелетала на другое дерево, и все повторялось сначала.

– Все, – наконец сдался Тирелл. – Из этого ничего не выйдет. Я знаю таких птиц. Если она решила не возвращаться, значит, и не вернется. А нам необходимо успеть вернуться до того, как разразится непогода.

Королева бросила на него рассерженный взгляд.

– Можете возвращаться, если вам угодно. А я слишком много сил и времени потратила на Лакомку, чтобы от нее отказаться. Вы лучше меня знаете, что стоит ей хоть одну ночь провести в лесу, как она полностью одичает.

Когда у Анны эмоции брали верх над разумом, она не слушала ничьих советов. Тирелл попытался ее урезонить, сказав, что на Лакомке бубенчик и что из Вудстока он пошлет за нею двух ловчих, снабдив их даже факелами, если поимка птицы затянется до сумерек. Но Анна не была уверена, что ловчие сумеют отыскать птицу в лесу, к тому же неизвестно, куда она может за это время улететь.

Оставалось только удивляться ее упорству по столь незначительному поводу. Закатные лучи все еще озаряли стволы деревьев, но с севера все ближе приближалась свинцовая туча, и гром грохотал уже совсем близко. Анна, казалось, готова была уже отступить, когда ястребиха, перелетев открытую поляну, опустилась на противоположном склоне на ветку совсем рядом с землей.

– В последний раз, – сказала Анна и, подхватив полы плаща, бросилась бежать.

Тирелл утомленно опустился на поваленное дерево. Несмотря ни на что, он был доволен прогулкой. Никогда еще он так долго не оставался наедине с королевой, к тому же сегодня ее величество Анна была живой и непосредственной, и ему было легко с ней.

В этот миг кружившийся неподалеку Дик вдруг насторожился и замер, навострив уши и напряженно вытянув хвост. Тирелл взглянул в ту сторону, где в кустах безуспешно подзывала Лакомку королева, – и весь похолодел. На ветке дуба светлым пятном выделялся силуэт собравшейся в комок и замершей для прыжка рыси. Королева находилась как раз под деревом, где притаилась клыкастая хищница.

– Назад! – закричал Тирелл, срываясь с места. – Назад!

Дальнейшее произошло в считанные мгновения. Королева остановилась, заметив бегущего в ее сторону сэра Джеймса, и в тот же миг рысь прыгнула. Анна отчаянно закричала, и Тиреллу показалось, что его сердце разлетается на тысячу осколков. Спасло королеву лишь то, что она стояла на склоне и от толчка упала вперед. Хищник перелетел через нее, и они с шумом покатились в заросли папоротника внизу.

Первым у цели оказался Дик, и уже через миг они с рысью сплелись на земле в рычащий и воющий клубок. Тирелл прежде всего бросился к королеве, но, увидев, что она уже сама поднялась и теперь сидит, глядя расширенными от ужаса глазами на сражающихся животных, выхватил кинжал и пришел на помощь собаке.

Ему не сразу удалось понять, кто где, но, лишь на какой-то миг визжащая дикая кошка оказалась сверху, он умудрился ухватить ее за загривок и, рванув к себе, дважды ударить, вгоняя кинжал по самую рукоять…

Когда по телу хищника прошла судорожная дрожь и лапы бессильно повисли, он, оставив Дику терзать добычу, вновь кинулся к королеве. Плащ ее был разорван, на плече алели пятна крови, но казалось, что она не замечает этого. Безумный страх все еще стоял в ее широко распахнутых зеленых глазах. И когда Тирелл приблизился, Анна испуганно потянулась к нему и, едва он ее обнял, разразилась рыданиями. Она все еще пребывала во власти страха, и вся дрожала у него в руках. Тирелл сам все еще тяжело дышал после пережитого, однако мысль, что он держит королеву в объятиях, что она не боится, не презирает его, как прежде, а, наоборот, ищет у него защиты и утешения, заставила его замереть. Это было сладкое чувство, и какой-то миг он ни о чем больше не мог думать, лишь чувствовал, как у его груди, словно испуганный зверек, бешено бьется ее сердце. Когда его стук стал ровнее, а всхлипы реже, мягко разжал объятия.

– Ваше величество! Моя королева, пора! С минуты на минуту польет дождь, нам необходимо где-то укрыться.

От звуков его голоса она окончательно пришла в себя. Увидела сидящего рядом с окровавленной мордой Дика. Тирелл легко перебросил тушу рыси через плечо.

– Ваше величество, дождь вот-вот начнется, к тому же вы ранены. Мы успеем вернуться в замок, но здесь неподалеку хижина этой ведьмы Ульрики. Думаю, нам следует там переждать грозу. К тому же вам нужна помощь.

Хижина Мэдж-Ульрики оказалась обычной землянкой с заросшей травой плоской кровлей. Они бы не смогли ее обнаружить в гуще сумрачного, волнуемого ветром леса, если бы не Дик. Пес первым наткнулся на дверь и стал скрестись в нее и скулить. Колдунья как бы и не удивилась, когда Тирелл ввел в ее жилище королеву, тотчас сообразила, что случилось, и, кивком головы отослав его за дверь, стала раздевать королеву, чтобы осмотреть ее плечо. К счастью, царапины были не столь глубоки, видимо, когти рыси увязли в складках ткани и капюшона. И все же Мэдж заговором остановила кровь, затем поставила на огонь воду и, когда она остыла, промыла рану, наложив на порезы корпию. Анну все еще порой начинала бить дрожь после пережитого испуга, и Мэдж дала ей успокаивающего отвара из трав. За все это время они не вымолвили ни слова. За окном полил дождь, грохотал гром, лес неистово шумел. Дик обследовал все углы хижины и, поскуливая, стал царапаться в дверь, куда вышел хозяин. Однако когда Мэдж приоткрыла ее и пес увидел потоки воды, то попятился, предпочтя теплое место у огня.

Анна несколько опешила, когда увидела, что Мэдж накинула плащ из толстого войлока и складывает в корзину какие-то снадобья, видимо, собираясь уходить.

– Ты куда? Ведь ты не оставишь меня одну с этим человеком?

Мэдж внимательно посмотрела на нее из-под нависающих косматых бровей. В ней уже давно не осталось ничего женского.

– Чего ты боишься? Он спас тебя сегодня. К тому же я говорила тебе, что сердце этого человека полно тобой.

Анна окончательно растерялась.

– Но поэтому я и не хочу оставаться с ним! Ты сама советовала мне держаться от него подальше.

– Не больно же ты внимательна к моим словам.

Анна вспыхнула:

– Он мой страж! Сам король приставил его ко мне.

– Он давно уже не тюремщик тебе. И не бойся: если ты не позовешь его, он не войдет под этот кров. А мне надо идти. У доброго отца настоятеля снова был приступ, и он еще несколько часов назад прислал за мной слугу. Если хочешь, я скажу, чтобы из аббатства послали человека в Вудстокский замок с сообщением, где ты находишься.

Анна с охотой согласилась. Когда Мэдж ушла, она какое-то время сидела у очага. Дождь за окном хлестал все сильнее, в крошечное, затянутое пузырем оконце хижины ничего нельзя было разглядеть. В конце концов Анна не выдержала, встала и открыла дверь. Сквозь потоки дождя она не сразу увидела пытающегося укрыться под ветвями дуба Джеймса Тирелла. Он стоял со скрещенными на груди руками, прислонясь спиной к стволу, и что-то в его силуэте вновь напомнило ей Филипа. Возможно, именно поэтому ее голос, когда она окликнула его, звучал не слишком любезно. Однако Тирелл не двинулся с места. Королева пожала плечами и вернулась к огню. Посидев немного, глядя на распластавшийся у двери труп рыси, она снова встала и распахнула дверь.

– Сэр Джеймс Тирелл! Вы сегодня спасли меня и имеете полное право разделить со своей королевой это убежище. И если вы не хотите, чтобы чувство признательности заставило меня выйти к вам под дождь, вы примете мое приглашение.

Дик, стоявший у порога рядом с ней, призывно взлаял. Силуэт Черного Человека наконец отделился от ствола и, легко ступая, двинулся в ее сторону. У Анны невольно сжалось сердце – эта походка, движения, стать… Порой она ненавидела себя за то, что всякий раз искала это сходство.

Он вошел и сел поодаль от нее, откинул капюшон. От влаги его волосы отяжелели и падали вдоль лица. Он бросил на королеву взгляд, и опять Анну поразил золотистый свет беспредельной радости в его глазах. В эту минуту Джеймс Тирелл показался ей даже красивым.

– Что вы за человек, сэр Джеймс? – в свою очередь глядя на него, спросила она. – Вы верный слуга короля Ричарда, но вы же и ненавидите его. Вы выполняете любое его самое ужасное поручение и в то же время не предали меня, хотя и обязаны были это сделать. Кроме того, вы видели, что я пыталась убить короля. Да-да, не отрицайте, вы стояли в другом конце зала и смотрели, как я поджигаю канат. Почему вы стремитесь уберечь меня от гнева Ричарда?

Лицо Тирелла было бесстрастным до тех пор, пока он не встретился с вопрошающим взглядом королевы. И тогда в нем что-то дрогнуло, мука и боль отразились во взоре.

– Зачем вы спрашиваете, если знаете, что вам я предан куда больше, чем королю? И это все, что я могу вам ответить. Не требуйте от меня более ничего. Ибо вам я не смогу солгать, а то, что скрывается под покровом моей тайны, столь чудовищно, что вы ужаснетесь.

Он опустил голову на руки, словно стараясь ни о чем не думать, ничего не видеть. Однако Анна твердо решила выведать у него его тайну. Поэтому она мягко заговорила:

– Одно то, что вы враг человека, которого я ненавижу, обеляет вас в моих глазах. К тому же, как бы ни были ужасны ваши преступления, ваше раскаяние говорит в вашу пользу. Вспомните, что сказано в Писании – более радости на небесах об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. Откройте же, что гнетет вас? Что с вами сделал король Ричард? Вы можете мне довериться, ибо я его пленница и так же измучена им, как и вы.

– Не спрашивайте! Не спрашивайте! – почти вскричал Черный Человек, готовый бежать, но Анна успела перехватить его руку.

На какое-то мгновение их глаза снова встретились.

– О вас говорят, что вы продали душу дьяволу, – вдруг сказала королева.

Лицо Тирелла неожиданно стало жестким.

– Да, это так и есть.

Анна невольно отшатнулась и растерянно опустилась на скамью. Тирелл же, в свою очередь, шагнул к ней и наклонился.

– Я продал душу дьяволу, у которого одна нога короче другой, у которого горб на спине и неравные плечи. Я продал душу тому дьяволу, у которого сейчас на голове блистает корона Англии и женой которого вы являетесь вот уже несколько лет.

Он тяжело дышал. Потом все же отошел, сел на прежнее место по другую сторону обложенного камнями открытого очага. Отблески огня, отражаясь в его глазах, сделали их блестящими, словно от застывших слез.

– Этот дьявол завладел и вами, моя королева. Но, завладев вашей свободой, вашим телом, вашими детьми, он так и не смог подчинить себе душу Анны Невиль. И поэтому вы сильнее его. Вы остались свободной. Ваша ненависть к нему, ваше нежелание вступить в союз с ним, даже ваша ссылка в Вудсток – все это проявление вашей силы. Вы сломлены, но не покорены. И поэтому я всегда восхищался вами. Я же его раб. Я в подчинении и буду вынужден сделать все, что прикажет горбатый демон. Я раб, но на мне рыцарский пояс, тот самый, который и стал той цепью, которой приковал меня к себе король. Он взрастил во мне гордыню, но он же и унизил меня, он владеет всеми моими тайнами и может погубить меня. Зачем же вы требуете, чтобы я сам уничтожил себя на глазах у моей королевы?

Анна надменно вскинула подбородок.

– Сэр Джеймс Тирелл, пока на вас лежит пятно убийства принцев Плантагенетов, вы уже не можете пасть ниже. И тем не менее я хочу знать, кто вы – человек, спасший меня сегодня, а ранее отпустивший меня из Понтефракта, человек, который оградил меня от ярости Ричарда в Вудстоке. Могу ли я не интересоваться вами?..

– Не говорите так…

– Тогда говорите вы! Я буду вам судьей. И только я решу, выкупить ли мне у горбатого дьявола вашу душу!

Тирелл вновь опустил голову на руки. Так он сидел несколько минут в полной неподвижности. Королева смотрела на него. «Если я завладею его тайной, то смогу и влиять на него. И еще неизвестно, куда я направлю меч этого убийцы. По крайней мере, он ненавидит короля так же, как и я». Однако, вопреки расчетам, вопреки своей хитрости, она вдруг ощутила нежность и сострадание к этому человеку. Он производил впечатление сильного, но на самом деле был очень слаб и измучен. Признанный злодей, он оказался не чуждым доброты. И он спас ее, больше того – он любил ее. «Сердце этого человека полно тобой», – сказала старая Мэдж, и Анна знала, что так оно и есть.

Наверное, эти чувства отражались в ее глазах, когда Тирелл поглядел на королеву.

– Хорошо, ваше величество. Я откроюсь вам, хотя это и грозит мне тем, что я навсегда потеряю ваше расположение. Но вы моя королева и вы первый светлый ангел, которого я встретил на своем пути, и я не смею отказать.

Он глубоко втянул в себя воздух, словно перед прыжком в воду.

– Я не был рожден в благородной семье. Я не был и простолюдином. Я был младенцем, которого взял из сиротского приюта в свою семью норриджский палач.

Он заметил, как королева отшатнулась, но уже не останавливался.

– У моих приемных родителей не было детей, и они были добры ко мне. Даже когда у них наконец появился свой ребенок, они не оставляли меня, хотя теперь и речи быть не могло, чтобы старый норриджский палач оставил мне, а не своему законному отпрыску свое доходное место. Но однажды в наш дом вошел хромой и горбатый юноша в ослепительно богатой одежде. У него было какое-то дело к отцу, но уже то, что он не побоялся прийти в уединенное место, где стоял дом палача, наполнило меня благоговением перед ним. А потом я узнал, что он выкупил меня у моих приемных родителей. И хотя мне было горько оставлять этих людей, проклятых добрыми христианами, я был уверен, что юный принц Глостер взял меня исключительно для того, чтобы я стал при нем тем же, чем был мой приемный отец. Но представьте мое восхищение и благоговейный трепет, когда он вдруг заявил, что я ему понравился и он хочет сделать меня своим оруженосцем. В ту пору Ричард Йорк казался мне самим Господом Богом. Я был его собакой, готовой ради своего хозяина броситься в огонь и в воду. А потом… Бог свидетель, я не сразу понял, что Глостер приблизил меня к себе лишь для того, чтобы всегда иметь под рукой наемного убийцу. А ведь я уже носил шелковые одежды, меня научили владеть мечом, правильно держаться, изысканно говорить. Я узнал, что значит сознавать, что ты не животное, а подобие Божье, ощутить чувство собственного достоинства, а вслед за этим – и полное свое ничтожество. А ведь я был уже равным среди равных и даже носил у пояса перчатку девушки, которую хотел видеть своей дамой и которая была ко мне благосклонна. Но когда я получил приказ убить, – несмотря на все мое потрясение, я выполнил его. По приказу Глостера я столкнул в колодец одного придурковатого парнишку в замке Фоттерингейт. Я был приемышем палача, и меня готовили к этому ремеслу, к тому же я был влюблен в своего господина – и я выполнил это поручение. Всю ночь затем я простоял на коленях, исповедовался и раздал в качестве милостыни все свое жалованье оруженосца. Клянусь ранами Спасителя – я не хотел быть палачом! Но я им стал.

Когда Ричард Глостер дал мне новое поручение – я заупрямился. И тогда он сказал, что откроет моим новым друзьям, что я сын палача, что я недостоин даже ходить там, где ходят они. Для меня это было хуже, чем смерть, – это был позор, конец всех надежд и стремлений.

С другой стороны, за повиновение герцог обещал мне сохранение тайны, а также деньги, земли, даже пояс рыцаря. И я получил этот пояс после Тьюксбери. Но это была не награда за доблесть, а плата за преступления, какие я совершал по приказу его светлости. И в тот момент, когда я надел золотые шпоры и стал зваться сэром Джеймсом Тиреллом, я окончательно продал свою душу горбуну. Я уже слишком многого достиг, и страх упасть и разбиться навсегда приковал меня к этому человеку.

Однако, Господь свидетель, не всегда я был у него в подчинении, порой являлось во мне нечто сильнее страха перед горбатым хозяином. Я не смог убить несчастного короля Генриха, хотя и дважды заносил над его головой палицу.

Тирелл услышал, как королева слабо охнула, но, стараясь не глядеть на нее, продолжал:

– Да, тогда мы с моим хозяином пришли ночью в Тауэр. Сначала герцог оставил меня за дверью и сам вошел к королю в башню Уэйкфилд. До меня долетели лишь обрывки разговора. Вернее, лишь кое-что из того, что говорил Ричард, ибо бедный король Ланкастер, кажется, так и не проронил ни единого слова. Глостер же, не жалея старика, поведал, что войска Ланкастеров разбиты, супруга его в плену, а сын убит. И кажется, даже похвастал, что сам погрузил свой меч в тело Эдуарда Ланкастера. Потом он вышел и велел мне добить старика. Но, клянусь всем, что для меня свято, я не смог этого сделать! Вы понимаете – он молился. Я видел его седую голову, согбенную спину, слышал, как он шепчет слова молитвы. Дважды я заносил руку, но так и не смог ударить. А потом этот полубезумный король вдруг поглядел на меня светлым, всепонимающим взглядом и сказал: «Верши свое дело, сынок. Я прощаю тебя, как жертва прощает палача». Моя королева, я так и остался все тем же палачом!

Я плохо помню, как, отшвырнув палицу и оттолкнув стоявшего у дверей Ричарда Глостера, вышел на улицу. Я сидел на ступенях крыльца, и меня бил озноб. Этот старик был помазанником Божьим, королем, отец и дед которого также были королями. И он был святым. А затем вышел Ричард, вернул мне мою булаву и холодно велел следовать за ним. Я думал, он прогонит меня, но он, вопреки всему, оставил меня при себе. Теперь мы были еще сильнее связаны тайной. Те, кто знал о нашем посещении Тауэра, косились на меня, а отнюдь не на принца. Он был из королевской семьи и мог вершить правосудие – я же был палачом. И тогда я навсегда облачился в траур и стал Черным Человеком…

Анна молча глядела в лицо Джеймса Тирелла. Дождь уже закончился, но в лесу царил полный мрак, лишь изредка где-то кричала ночная птица. Королева и исповедовавшийся ей убийца были словно одни в целом королевстве, их окружала тьма, их сближал теплый свет огня в очаге. Они словно оказались в каком-то ином мире, и королева уже не знала, жалеет она или осуждает этого человека.

Он говорил негромко, крепко сплетя пальцы рук и не сводя глаз с потрескивающих поленьев. Черный Человек в закоптелой хижине, он больше не пугал Анну. Он рассказывал, как после его отказа убить короля Ланкастера Ричард словно понял, что здесь он более ничего не добьется, и прекратил давать ему подобные поручения. Но Джеймс все еще оставался его наемником и выполнял иные распоряжения, также требующие полной тайны. Он посылал его в отдаленные земли, требовал вербовать нужных людей, вести допросы, выведывать необходимые сведения. И Тирелл выполнял все с удвоенным усердием, только бы вновь не сделаться палачом. Кажется, Глостер оценил его рвение – он стал возвышать его, и поручения становились все более почетными и ответственными. Но отнюдь не всегда. Выступая зачастую представителем и герольдом своего герцога, он одновременно был его тайным поверенным. Он передавал приказы о казнях, присутствовал при пытках, но вместе с тем и являлся к королю Эдуарду с известиями от младшего брата, порой заседал в Королевском совете как доверенное лицо герцога Глостера. Но, поднявшись на такую высоту, он оказался в еще большей зависимости от горбатого дьявола. И он неизменно оставался верным герцогу. Он был из тех немногих, от кого Глостер давно не имел секретов. Они были накрепко связаны своими преступлениями и тайнами.

Ричард щедро платил своему слуге за службу – Тирелл стал начальником пажей герцога, его главным конюшим, получил земли и замок в Суффолке. Он был богат и совершенно одинок. Он стал уважаем, люди кланялись ему, почитали его, но и ненавидели. У него не было ни друзей, ни приятелей, ни жены, ни возлюбленной. Он был Джеймсом Тиреллом, Черным Человеком, вершителем приказов Глостера, поверенным его тайных деяний и преступлений.

– Но одного я все же добился – Ричард более не посылал меня проливать кровь. Для этого у него были другие – те же Дайтон и Форест, которые ради создания видимости входили в мою свиту. У него был Рэтклиф, считавший Ричарда самым великим человеком в королевстве и не раздумывая выполнявший его приказы. Были и другие: Ловелл, Брэкенбери, Кэтсби, продавший Глостеру своего господина Гастингса и ставший после этого ближайшим советником короля. Были и подлинные преступники, взятые из тюрем, – Уилслейтер или Джон Грин. Возможно, именно поэтому меня так поразил приказ, отданный мне королем Ричардом, тайно отправиться в Лондон и умертвить его племянников. Вот тогда я и взбунтовался. Я заявил, что скорее откажусь от всего, что он мне дал, и уеду куда глаза глядят. Быть простым палачом и честно делать свою работу куда достойнее, чем служить ему. А он лишь рассмеялся: «Что же, если маска палача для тебя предпочтительнее рыцарского звания, я могу это устроить. С завтрашнего дня, сэр Джеймс Тирелл, вы приступите к выполнению обязанностей честного палача на Тайнберн-Хилл». Он ушел, заставив меня еще раз заколебаться. Он всегда оказывался сильнее меня. Он был дьяволом, давным-давно купившим мою душу. И я снова сдался. Я знал, что предложение погубить принцев король уже сделал Брэкенбери, но тот отказался. Но Брэкенбери был представителем одного из древнейших родов Англии, и Ричард не мог попросту разделаться с ним. Я же был выкормышем палача, Черным Человеком, которого все ненавидели, и Ричард мог поступить со мной как угодно. И тогда – помилуй меня Господи! – я уступил. Король дал мне в подручные Дайтона и Фореста, и мы из Уорвикшира, где тогда устраивал празднество король Ричард, поскакали в Лондон. Брэкенбери был запуган королем и, беспрекословно отдав мне ключи, покинул Тауэрскую крепость. А я… Всю ночь я просидел в кабачке близ Тауэра, много пил, даже порой полностью теряя рассудок. Но стоило мне выйти на порог и увидеть огни на башнях Тауэра, как я вмиг трезвел, кидался назад и вновь припадал к чаше. Потом словно из тумана возникли Дайтон и Форест, и Дайтон потребовал ключи от Тауэра и именную грамоту от короля. Я был пьян, но в тот миг я почти любил Дайтона. Этот человек, мне казалось, спасает меня. Последнее, что я помню, это связку ключей на столе.

А утром, когда я на том же месте пришел в себя, увидел Дайтона и Фореста, попивающих эль за соседним столиком. В открытую дверь светило солнце и виднелись башни Тауэра, которые уже не показались мне такими зловещими. Все вчерашнее казалось кошмарным сном, наваждением, я еще туго соображал и даже не был уверен, что Ричард вообще отдавал мне подобный приказ. Лишь когда Дайтон подсел ко мне и протянул ключи, я понял, что кошмар продолжается. Я не стал ничего спрашивать, но он сам выложил мне все подробности. Они вошли к принцам, когда те спали, накрыли их подушками и держали так, пока у детей не исчезли все признаки жизни. Затем отдали приказ замковому капеллану захоронить их тела. При этом Джон Дайтон усмехнулся и заметил, что не преминет сообщить моему королю, с каким рвением я выполнил его приказ. Признаюсь, если бы мне довелось тогда понести наказание, я был бы счастлив. Но король дьявольски хитер, и он сумел отомстить мне иным способом. Когда появились первые слухи об исчезновении (никто открыто не говорил об убийстве, люди шептались лишь об исчезновении) принцев, король не стал скрывать, что именно в это время я ездил в Тауэр, а Дайтон и Форест сопровождали меня. Король был слишком высоко, чтобы на него пала какая-то тень. Дайтон и Форест были лишь слугами, я же оказался тем палачом, который обстряпал все дело. Теперь даже Ричарду стало невыгодно держать меня в своем окружении. И он отослал меня, поручив охранять вас. И право же, первый раз в жизни я был благодарен ему. Но я не ведал тогда, что и вы возненавидите меня. Хотя мне давно пора было бы привыкнуть нести свой крест…

Он умолк, так и не найдя в себе сил взглянуть на королеву.

Анна тоже молчала. Тирелл был прав: его исповедь ужаснула ее. Но вместе с тем принесла и какое-то облегчение. Руки этого человека были обагрены кровью, но все же он не был столь ужасен, как ей представлялось ранее. «Иисус простил злодея, распятого вместе с ним на кресте. Люди всегда судят не так милосердно, как Бог, и не мне быть его судьей». И тем не менее в напряженной позе Тирелла было нечто такое, что подсказало Анне, что именно ей надлежит произнести над ним приговор.

«Я хотела знать его тайну, и, больше того, сама хотела использовать его. Отчего же сейчас я чувствую, что никогда не смогу поступить с ним, как поступил Ричард?»

«Ибо он проклят», – сказала ведьма Мэдж. Разве это недостаточное наказание? Разве не ужасно навсегда остаться Черным Человеком?

И она решилась:

– Сэр Джеймс Тирелл! Я выкупаю у дьявола вашу душу! Я беру в уплату ваше чистосердечное раскаяние. И я верю вам.

Он поглядел на нее, словно не веря своим глазам. Она стояла перед ним, протянув руки, и на лице ее не было ни отвращения, ни гнева. Только улыбка.

И тогда он пал на колени и, словно принося вассальную присягу, вложил свои руки в ее.

– Я отдаю ее вам, моя королева!

Пламя очага снова отразилось в его глазах, но теперь Анна была уверена, что в них – слезы. Сверкающие, легкие слезы.

12

В середине мая в Вудсток к королеве прискакал гонец с известием, что сын ее, Эдуард, принц Уэльский, скончался. Весть эта пришла с опозданием на месяц, когда сын Анны давно покоился в земле. Ричард в своем письме не преминул сообщить о причинах этой задержки.

«Вы всегда были дурной матерью, Анна, и не вам оплакивать дитя, которое вы были готовы проклясть из-за того лишь, что в его жилах – моя кровь».

Анна проплакала день и ночь, не желая никого видеть. Да, Ричард не так уж и не прав, уверяя, что этот мальчик был ей менее дорог, чем ее дети от Филипа, но он ошибается, утверждая, что она не любила его. Для Ричарда смерть Эдуарда была страшной утратой, но и сердце Анны кровоточило при мысли, что она никогда больше не прижмет к себе это худенькое тельце. Поистине, она была дурной матерью их сыну, и теперь корила себя за это. Она вспомнила, как торопливо прощалась с ним, уезжая в Понтефракт. Разве могла она предположить, что с того времени все так переменится? Она скучала без Эдуарда, она беспокоилась о его здоровье, но чаще думала о Кэтрин. Подле принца всегда была заботливая и любящая Фиби, которая с первых дней привязалась к болезненному мальчику куда крепче, чем его мать. Да и Ричард готов был на все ради своего любимца. Она была спокойна за сына. Другое дело – Кэтрин. На Кэтрин распространялась часть той ненависти, которую король питал к ее матери…

В течение недели королева приказала служить молебны за упокой души маленького принца. Теперь она возжигала две свечи в память двоих своих сыновей, но если свеча Эдуарда всегда горела ровным пламенем, то свеча Дэвида чадила и гасла. Анна пыталась зажечь ее снова и снова, но все было тщетно. Где-то теперь странствует душа ее старшего? В эти минуты она вновь вспоминала, кто повинен в ее страданиях, и отнюдь не смиренные мысли наполняли ее голову, она поднималась с колен и уходила из часовни. Жгучая ненависть к мужу жгла ее адским огнем, но и придавала сил.

Спустя неделю она призвала к себе Джеймса Тирелла и осведомилась, что ему известно о последних действиях короля. Оказалось, не так уж и много, но Тирелл добавил, что ему известно, что лорд Стенли ныне находится в Оксфорде, и, если королеве угодно, он отправится к нему и попытается разузнать.

– Привезите его сюда, – приказала королева.

Тирелл отнюдь не был уверен, что сможет уговорить Стенли навестить королеву в Вудстоке, хотя лорд и считался при дворе человеком мягким и уступчивым. Ричард весьма милостив к нему, он является одним из первых лордов его двора, а визит к королеве может вызвать неудовольствие Ричарда. Кроме того, Тирелл, зная о недоброй молве, следовавшей за ним по пятам, не был уверен, что Стенли вообще захочет с ним разговаривать. И все же, когда он добился встречи с сэром Томасом, тот согласился без колебаний.

Они прискакали в Вудсток уже под вечер.

– Моя государыня! – скорбно воскликнул Стенли, опускаясь перед Анной на колено и целуя край ее траурного одеяния.

Анна нашла, что за последние месяцы лорд изрядно располнел и у него уже не тот удрученный вид, как прежде.

– Вам, видимо, неплохо живется, милорд, при дворе короля Ричарда, – проговорила она. – Вы одно из первых лиц в окружении его величества.

Стенли опешил от этих слов. Потом криво улыбнулся и кивнул.

– Да, это так. Как же иначе, если мой сын состоит пажом при короле и я его, по сути дела, никогда не вижу.

Поскольку королева продолжала смотреть на него с недоумением, он пояснил:

– Видите ли, мой пасынок, Генри Тюдор, бежал из Бретани к французскому королевскому двору, и регентша, Анна де Бож, всячески ему покровительствует. У него собраны значительные силы эмигрантов, и он представляет явную угрозу для короля, ибо у вашего супруга, миледи, что называется, земля горит под ногами. Одним словом, Ричард III мне не доверяет и держит моего сына при себе в качестве заложника.

– Как и мою дочь, – печально улыбнулась королева.

– Вашу дочь?

Впервые Анна поведала сэру Томасу, что девочка, которую сэр Томас видел когда-то в Сент-Мартине и которую сейчас все величают Кэтрин Плантагенет, – ее дочь, а вовсе не Ричарда. И когда она опровергла предположение Стенли, что Кэтрин рождена от Ланкастера, ей ничего не оставалось, как рассказать о своем тайном браке в Пограничье. Между нею и Стенли всегда были доверительные отношения, и теперь она даже жалела, что раньше не посвятила старого друга в это. К тому же он сказал, что еще в ходе военной кампании против Шотландии до него доходили подобные слухи, но он счел их ложными, ибо сам Глостер смеялся, слыша их.

– В том, что между вами и королем что-то произошло, я понял, когда вы внезапно занедужили. Но я не знал, что все обстоит так серьезно. Вы были больны – да и только. Ведь и ваша сестра часто хворала в последние годы. Силы небесные, сколь роковыми оказываются союзы детей Уорвика с Йорками! Теперь же я вижу, что подозрения мои были не напрасны. Тогда вас охранял Дайтон, теперь с вами Джеймс Тирелл…

– Тирелл предан мне.

Стенли, казалось, не поверил ее словам, но Анна предпочла не распространяться на эту тему.

Они проговорили всю ночь. Свечи догорели до основания, и Анна распорядилась заменить их новыми. Они успели проголодаться, и королева среди ночи велела разбудить кухарок. Анна поведала графу все о себе, о том, что она пленница в Вудстоке и, кроме рождественской поездки в Виндзор, ей не разрешается покидать замок. Иначе ее Кэтрин подвергается опасности. Стенли мог понять ее в этом, как никто. Однако он был несколько удивлен ее затворничеством, поскольку был искренне уверен, что она бывает и в Йорке, и вместе с королем в Ноттингеме.

– Вам надо быть особенно осторожной, – твердил он. – Король неспроста сеет слухи о вашей болезни. Раз вы его враг, он может решиться на любые шаги. Хотя возможно, что именно сейчас, когда он лишился наследника, ваше заточение будет прервано. Ричарду III нужен сын.

Анна резко вскинула голову.

– Скорее я соглашусь отравиться или брошусь с башни, чем потерплю хотя бы одно прикосновение этого дьявола!

– Вы говорите неразумно, Анна. Перед Богом и людьми вы его жена, и он вправе требовать от вас исполнения супружеских обязанностей. Вы должны дать Англии наследника – это ваш долг.

Анна гневно взглянула в лицо старого друга.

– Если бы я знала, что вы так заговорите, милорд, лучше бы я и вовсе не встречалась с вами.

Стенли испытующе поглядел на нее.

– Должен ли я воспринимать ваши слова так, что из ненависти к супругу вы готовы расстаться с короной?

Анна сделала рукой жест в сторону большого зала Вудстока.

– Вот мое королевство. Я здесь пленница. Неужели вы полагаете, что золотая клетка лучше свободы? Когда я вспоминаю нашу коронацию в Вестминстере, мне кажется, что мне на голову надели раскаленный обруч, ибо с тех пор я не знала ни одного дня покоя, ни единого мгновения счастья.

И только после этих слов Стенли склонился к ней и поведал, что уже более полугода поддерживает тайные отношения со своим пасынком Генри Тюдором. Их свела его жена, с которой у них вновь спустя много лет восстановились добрые отношения.

Анна слушала с жадностью. Генри Тюдор! Она не верила в законность его притязаний на корону, да и в ее воспоминаниях он виделся ей капризным, избалованным мальчишкой, который, однако, когда хотел, мог быть на редкость обаятельным. Когда-то она сама любила с ним танцевать в огромном зале Гилдхолла. Но претензии на трон?..

– Хотите, я организую ваш побег во Францию? – неожиданно предложил Стенли. – Этим вы весьма повредили бы своему мужу. Ведь он до сих пор бессовестно пользуется тем, что женат на дочери Уорвика.

Вспыхнувшие на миг глаза королевы тут же погасли. Стенли понял ее. Ни за что она не решится рисковать жизнью дочери.

– Я буду вашим пассивным сторонником, милорд, – грустно улыбнулась она. – Единственное, что я могу вам обещать, – Ричард не получит своего наследника. Он не станет родоначальником династии, за которую его подданные захотели бы сражаться.

Уехал Томас Стенли от королевы лишь под утро. Джеймс Тирелл проводил его, а затем глухо и недоуменно спросил, чем заслужил этот перебежчик из лагеря в лагерь такое внимание королевы. Анна не дала себе труда ответить. В голосе Тирелла сквозили ревнивые нотки, а она считала, что он не имеет на это ни малейшего права. Однако Анна была благодарна ему за это чувство. Женщине всегда легче, когда рядом есть кто-то, кто влюблен в нее. Чувство Джеймса вносило странное умиротворение в ее душу. Они вместе совершали верховые прогулки, беседовали, проводили вечера за шахматами. Внимание королевы делало Тирелла счастливым. Его немое обожание придавало Анне уверенности.

Лето прошло относительно спокойно. Где-то на Севере опять разгорелась война с шотландцами, и тот же Стенли сражался под знаменами Ричарда. Анну никто не беспокоил. Поэтому, когда в конце лета неожиданно пришло известие, что король призывает ее к себе в Ноттингем, она встревожилась и даже отправилась в лесную хижину к Мэдж, чтобы та сказала, что может означать этот зов.

– Ты разве сама не догадываешься? – мрачно проговорила старуха. – Королю понадобилась его супруга. Но успокойся. Этот человек никогда больше не возьмет над тобой верх.

Несмотря на это заверение, Анна все же испытывала беспокойство и впервые была готова подтвердить все слухи о своем пошатнувшемся здоровье, сославшись на болезнь, чтобы избежать встречи. Однако Ричард прислал за королевой такой внушительный эскорт, что это скорее походило на арест, и она просто не имела возможности сопротивляться.

…Когда впереди показалась чудовищная громада Ноттингемского замка, она даже едва не разрыдалась. Тирелл попытался ее успокоить:

– Я все время буду рядом.

Анна поглядела на него с раздраженной иронией. Что может сделать этот человек против короля, которому она принадлежала, как вещь?

И тем не менее, когда они прибыли в Ноттингем, она держалась с достоинством и холодностью истинной королевы. Даже Дебора, знавшая, чего стоила Анне эта поездка, поражалась ее самообладанию.

Ноттингем – огромный темный замок, господствовавший над всей округой, был овеян древними преданиями. Когда-то здесь располагалась резиденция саксонских королей. Позже его расширил король Вильгельм, дважды его разрушали и восстанавливали в правление короля Стефана. Король Иоанн Безземельный приумножил мрачную славу замка, повесив на его стенах 28 мальчиков-заложников во время восстания в Уэльсе. Именно в этом замке юному Эдуарду III удалось наконец захватить всесильного временщика Роджера Мортимера. До сих пор почти никто не знал, где находится тот тайный подземный ход, по которому проник в замок король со своими сподвижниками. Именно здесь Эдуард IV устроил грандиозную встречу со своим горбатым братом перед его успешной шотландской кампанией, и именно здесь так много танцевала в те дни ничего не подозревавшая Анна Невиль.

Сейчас Ноттингем поразил королеву своим роскошным убранством. Здесь собралось великое множество вельмож, рыцарей и дам. Все они держались чинно и чопорно, вполне в духе, господствовавшем при дворе Ричарда III. Так как еще не истек срок траура после смерти наследника престола, среди придворных преобладали темные одежды, и тем более пестрым казалось убранство древних покоев. Стены были затянуты яркими полотнищами, затканными золотыми английскими леопардами и цветами лилии. Пышные ковры покрывали глянцевые плиты пола. Кругом сверкали позолота и серебро, возвышались излюбленные Ричардом драгоценные вазы, полные цветов.

Анна испытала некоторое облегчение, узнав, что замок готовится к встрече шотландских послов. Возможно, это и было причиной, по которой ее вызвал супруг, ибо королева обязана присутствовать во время заключения договора между двумя королевствами. Ей хотелось верить, что, несмотря на свою гордыню, Ричард понимает, что после того, что открылось, не может быть и речи о супружеских отношениях между ними. Это ясно читалось во взоре, каким королева смотрела на супруга. Они встретились посреди огромного двора замка, где шумная толпа громогласно приветствовала своих монархов. Ричард, облаченный в роскошную мантию, встречая супругу, прихрамывая, сошел с крыльца. Анна величественно покинула носилки и, не сводя ледяных глаз с лица короля, опустилась в церемонном реверансе. Лицо Ричарда оставалось бесстрастным. Теперь, не играя никакой роли, он выглядел надменным и сухим, и его приветственный поклон был пустой формальностью. Несмотря на очередную победу в шотландской войне, он выглядел усталым и раздраженным. Траурный цвет его широкого и длинного одеяния словно подчеркивал бледность его лица, мрачную глубину глазниц. Невольно Анна отметила, что Ричард сильно постарел. И хотя в его движениях была все та же ленивая грация, а гладкие волосы оставались такими же густыми и черными, лицо короля сплошь избороздили глубокие морщины. Набрякли мешки под глазами, запали щеки, глубокие борозды залегли меж бровей, жесткие складки очерчивали узкогубый нервный рот. От этого в лице Ричарда явственно проступили основные черты его характера: жестокость, лицемерие, а главное – непреклонная властность. Он не улыбался, как прежде, супруге, но именно от этого Анна испытала облегчение. Церемония оставалась церемонией, и не было ни малейшего намека на родственные отношения супругов. Несколько обыденных фраз, и, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, они проследовали в замок.

Королеве отвели апартаменты в древней башне Ноттингема, количество обслуги увеличили, и неизменная Матильда Харрингтон явилась, чтобы предложить свои услуги ее величеству. Не сговариваясь, Анна с Тиреллом вновь приняли роли узницы и тюремщика. Все те дни, что предшествовали приезду посольства, он проверял стражу у дверей ее спальни; она же отвечала на его утренние приветствия с ледяной холодностью. С королем она виделась лишь во время торжественных трапез. Восседая во главе стола, они обменивались едва ли парой слов, и, всякий раз, когда Анна чувствовала на себе взгляд его немигающих черных глаз, по ее спине пробегал холодок омерзения.

Несмотря на то что в Ноттингем прибыло множество вельмож, Анна почти ни с кем не виделась. Как правило, она оставалась в отведенных ей покоях старой башни на скале. При дворе усиленно распространялись слухи о болезни ее величества, но, всякий раз появляясь к столу, она опровергала их своим цветущим видом и ослепительной красотой. Из честолюбивых соображений Ричард ни в чем не отказывал жене, и она могла менять наряды едва ли не каждый день, словно задавшись целью затмить первых красавиц двора. Но особенно она была хороша в день приема послов – в черном, переливающемся серебряным шитьем платье и великолепном изумрудном колье Бэкингема, соперничавшем блеском с ее глазами. Послы Шотландии не преминули заметить ее величеству, что она сказочно хороша, и Анна вновь ощутила на себе внимательный, пронизывающий взгляд Ричарда.

После торжественного приема должен был состояться пир, но король объявил, что государыня неважно себя чувствует и не сможет присутствовать. Анна не возражала. Она вернулась в свои покои и долго стояла у раскрытого окна, глядя на полыхающие на горизонте зарницы. До ее слуха долетала музыка из зала, во дворе слышался смех подвыпившей дворни. Она слышала, как за ее дверью сменилась стража, прозвучал голос Тирелла, отдававший приказания. Потом пришла Дебора, принеся королеве легкий ужин.

– Не нравится мне, что вас поселили в этом старом донжоне, – сказала Дебора. – Замок переполнен людьми, а в этой башне царит тишина. Зачем Ричард поместил вас отдельно ото всех?

– Потому что я больна, и болезнь моя заразна, – улыбнулась Анна. – К тому же мой супруг побаивается меня и опасается скандала.

Она еще какое-то время не могла уснуть. Окно было открыто, стояла душная сентябрьская ночь. Все предвещало грозу. Анна слышала, как смолкла музыка, как стали расходиться гости. Вскоре все стихло. Она и не заметила как уснула.

…Она проснулась, интуитивно почувствовав опасность. Яркий свет сначала ослепил ее, а потом она едва не вскрикнула. Перед ней с горящим канделябром в руке стоял король.

В первый миг ей даже показалось, что повторяется кошмар жуткой ночи после коронации. Полумрак, и этот человек с огнем в руках и странной улыбкой. Однако теперь улыбка короля была не хищной, а скорее приветливой. Она знала, сколько у этого человека масок, и они уже не скрывали от нее сущности таящегося за ними чудовища. К тому же на Ричарде был опушенный мехом халат с серебряной опояской, и это окончательно прояснило Анне цель его визита.

Она рывком села.

– Не кажется ли вам, Ричард, что вы несколько злоупотребили вином во время банкета? Иначе вам и в голову бы не пришло, что я могу принять вас.

Ричард, продолжая улыбаться, поставил канделябр на столик у кровати. Отступил в тень и, окинув взглядом гранитные стены старой башни, глубоко вздохнул.

– Я называю Ноттингем замком печали. Никогда в жизни мне не доводилось познать такую боль и отчаяние, какие я изведал здесь, когда гонец привез с севера известие о кончине нашего мальчика. А ведь перед этим лекари говорили, что он был почти здоров. Я всей душой верил, что он поправится окончательно. В детстве я тоже был слабым ребенком, но это не помешало мне справиться с недугами и даже стать королем. Перед моим сыном лежала более легкая дорога, однако Господь возлюбил его более нас с вами, Анна.

Королева сидела на постели, натянув одеяло до подбородка, и с мрачным лицом наблюдала, как ее супруг, прихрамывая, меряет шагами опочивальню. На миг он остановился у окна, за которым порывами шумел ветер. Полоснула молния, осветив неровные плечи короля, его длинные гладкие волосы. Анна сжала зубы. Как ненавидела она этот мучительно знакомый силуэт венценосного калеки!

Ричард осторожно закрыл окно.

– Будет гроза, – сказал он, поворачиваясь к королеве. – Во время грозы у нас бывали самые лучшие ночи, не правда ли, дорогая?

– Если вы надеетесь, что стихия заставит меня открыть вам объятия, то глубоко заблуждаетесь. Уходите, Ричард. Уходите, если не хотите, чтобы я подняла на ноги весь замок.

Теперь Ричард глядел на нее с печальной нежностью.

– Зачем вы так жестоки со мной? Разве общее горе не должно было бы объединить нас? Разве не в объятиях друг друга надлежит искать утешения?

– Но я ведь подобна яду, милорд?

– Я сказал это, не подумав, в приступе ярости. Я поистине люблю вас.

Он увидел, как Анна брезгливо поморщилась. Она уже давно не верила ни его притворству, ни его красноречию, но Ричард тем не менее не хотел отступать. Ему необходим был новый наследник, а для этого требовалось восстановить мир меж ними.

– Да, я люблю вас, Анна Невиль. Ради вас я запятнал себя преступлением… Всему этому виной опять же любовь. Подумайте, Анна, какую еще женщину так добивался мужчина?

– Ту, что принесла ему гигантское состояние и славу, – в тон ему промолвила королева и снова поморщилась. – Оставьте это, Дик. Ухватки трубадура не более вам к лицу, чем пение псалмов язычнику. И прошу вас – уходите. Любовь не для вас. Вы просто не знаете, что это такое, да и не научены любить.

Словно не слыша ее слов, он, прихрамывая, прошел через опочивальню, присел на край ее ложа. И хотя оно было огромно и супругов разделяло достаточное пространство, Анна торопливо отодвинулась на противоположный край и подобрала под себя ноги. Помимо ненависти и омерзения, она стала испытывать страх. Этот человек был чудовищем, он был способен на все.

Но король внезапно оставил свои нежные уверения. Одну и ту же овцу два раза не острижешь, а Анна отменно научилась распознавать его игру. Ричард заговорил о заключенном сегодня договоре и стал посвящать молчаливую супругу во все его подробности, коснувшись вопроса о брачном союзе крошки Энн Суффолкской и принца Якова. Затем он перешел к вопросу о продолжении династии и сказал, что уже подумывает о том, кому передать корону. Шотландцам он заявил, что трон, возможно, перейдет к его племяннику Джону Ла Полю, и это привело их в восторг. Хотя разумнее было бы сделать наследником другого его племянника, Эдуарда Кларенса. По крайней мере, он сын второго из Йорков, а акт, по которому он потерял права на корону, всегда можно отменить. Ричард сделал вид, что не замечает насмешливого взгляда королевы, и продолжал. В сложившейся ситуации он хочет предложить парламенту узаконить его сына Джона. Такое уже бывало, и разве тот же самый злосчастный Генри Тюдор и вся его родня не были признаны законными потомками Джона Гонта, несмотря на то, что рождены вне брака?

Королева демонстративно зевнула.

– Одна маленькая деталь, милорд. Бофоры были узаконены после того, как Гонт женился на их матери. Но, насколько я знаю, Бланш Уэд уже скончалась, да и вряд ли бы она когда-нибудь стала достойной королевой.

– Так вам все известно? Впрочем, Джон похож на свою мать, и вы могли догадаться. Что же мне тогда остается? Ваша реакция, дорогая, ясно дает мне понять, что у меня есть лишь один выход. Мы должны постараться зачать законного наследника.

И он не спеша стал развязывать серебряную опояску. Анна в первый миг не могла вымолвить ни слова. Ричард улыбнулся.

– Черт возьми, дорогая, мне всегда нравились ваши распущенные волосы.

– Остановитесь, Ричард! – почти взвизгнула Анна, подскакивая на кровати. – Вы и пальцем до меня не дотронетесь. Иначе, клянусь всеми святыми, я буду так вопить, что сюда сбегутся люди.

Ричард невозмутимо сбросил халат. Теперь он стоял перед ней в одной ночной рубахе до пят.

– Зачем? Разве вы не моя жена и не должны подчиняться мне? Вспомните ваши брачные обязательства перед лицом самого Бога, когда нас обвенчали в Сент-Мартин ле Гран.

– Ваши чудовищные преступления освободили меня от всяких обязательств. Предупреждаю, Дик: один ваш шаг, и я пойду на все.

– Признаюсь, я ожидал чего-то подобного, – кивнул король.

– Это делает честь вашей сообразительности! А теперь – убирайтесь. Ибо всем, что есть в этом мире святого, я клянусь вам, что скорее умру, чем позволю вам овладеть мною. Я буду бороться до тех пор, пока сюда не сбегутся слуги. Посмотрим, хватит ли у вас хладнокровия исполнить свои супружеские обязанности в присутствии охранников, камеристок и лакеев.

Она вскочила на кровати, прикрываясь, как щитом, вышитым покрывалом. Глаза ее горели словно у дикой кошки. Ричард хладнокровно улыбнулся.

– Я сказал, что ожидал подобной реакции. Поэтому и отослал из башни всех слуг, дам и пажей, и даже охрану оставил лишь у нижнего входа. Так что ваши крики никого не призовут, разве что еще раз выставят вас на посмешище как строптивую особу. Однако надеюсь, до этого не дойдет. Если же вы все-таки будете упорствовать, я позову своих верных подручных, и они будут вас держать. Клянусь небом, я сделаю это ради блага короны и династии!

– Что ж, тогда можете сразу бежать за подмогой, мой храбрый Дик! Но вы забываете, что если даже башня и пуста, то в ней остаются окна, и, пока вы будете отсутствовать, я подниму такой крик, что, ручаюсь, среди английской знати, которую вы собрали здесь, найдутся люди, которых заинтересует, что могло так испугать их королеву. Я скорее выброшусь из окна, чем стану принадлежать вам! Посмотрим, что тогда скажут о короле Англии, в списке жертв которого окажется и его собственная жена. Я уж не говорю о шотландцах, которым будет что порассказать по возвращении ко двору Якова III.

Теперь Ричард не улыбался. Идя сюда, он ожидал сопротивления, но надеялся, что долгое одиночество и страх за дочь уже укротили Анну. Он специально дал ей ощутить в Ноттингеме, чего она была лишена, – поклонения, роскоши, блеска. Когда она была еще герцогиней Глостер, она любила все это, теперь же ее ничего не интересовало. Глядя на эту дикую кошку, он понял, что поторопился, явившись к ней именно сейчас, когда переговоры не окончены и замок полон аристократов, во многих из которых он не уверен. Но все же он не хотел отступать. Дать этой женщине хоть раз одержать над собой верх – этого он не мог себе позволить.

Через силу он заставил себя улыбнуться.

– Сейчас вы говорите сущие глупости, Анна. Я никогда не поверю, что вас так мало волнует честь Англии, что вы готовы запятнать ее семейным скандалом королевской четы.

– Честь Англии запятнана с того момента, когда в Вестминстере короновали узурпатора.

Теперь лицо Ричарда исказила гримаса ярости.

– Рядом со мной тогда стояли вы, Анна Невиль! С тех пор вы королева, и ваш долг дать королевству наследника. И я имею на вас все права, и вы обязаны подчиниться мне.

В следующий миг он рванул из ее рук покрывало с такой силой, что она едва не упала. Ей удалось соскочить с кровати, и, прежде чем Ричард схватил ее, Анна, не помня себя, кинулась прочь.

Старая башня Ноттингема и в самом деле была пуста. Ни звука, ни огонька. Босая, в одной рубахе, с развевающимися волосами, королева бежала, сама не зная куда, распахивая одну дверь за другой. В темноте она натыкалась на мебель, на углы стен. Позади слышалось тяжелое дыхание и неровные шаги короля. Он был в ярости, он был хром и отставал от нее. Она хотела лишь одного – спастись, а что будет потом, ее не занимало.

Она едва не взвыла, когда, достигнув лестницы, наткнулась на запертую дверь. Бросилась в сторону, ударилась о колонну. Шаги Ричарда были уже совсем рядом. Она слышала, как он закрыл за собой дверь и задвинул засов. Теперь они были одни в одном из верхних покоев и кружили в темноте среди колонн, в тишине слышалось лишь тяжелое дыхание, да порой грохотала задеваемая в темноте мебель. Так не могло долго продолжаться. Анна хотела одного – выбраться отсюда, но, когда она достигла двери и попыталась отодвинуть засов, Ричард налетел на нее сзади, схватил за волосы и сильным рывком опрокинул на пол.

Когда-то так уже было. Темнота, погоня… и человек, пытавшийся совершить насилие. Анна закричала что было сил, и ее крик эхом разлетелся под сводом пустой башни. Больше она не кричала, но, задыхаясь, вырывалась с таким упорством, словно от этого зависела ее жизнь. Она кусалась, царапалась, дралась. Ричард был много сильнее ее, но страх и ненависть придавали ей силы. Дважды она почти освободилась, но дважды он все-таки удержал ее и вновь повалил на плиты пола. Анна вновь закричала. Далекий кошмар из прошлого возвращался. Темнота, удушье от сцепленных на горле рук насильника и тающие силы. Он навалился на нее, придавив всем телом. Из последних сил она уперлась в его грудь – и Ричард словно бы исчез. Ей удалось глубоко вздохнуть, и в тот же миг какая-то невидимая сила поставила ее на ноги. Она качнулась вперед и уперлась в грудь стоящего рядом человека. Еще ничего не понимая, она различила на полу обмякшее тело короля, ощутила осторожно поддерживающие ее руки.

– Идем! – властно сказал голос, который она сразу узнала.

Чувствуя тепло наброшенного на ее плечи длинного плаща, она послушно пошла за ним. Шагов ее босых ног почти не было слышно, лишь гулкие удары его тяжелых подошв разносились под сводами коридора.

– Нам надо уйти отсюда, пока он не пришел в себя. Я выведу тебя из Ноттингема.

За окном сверкнула молния, и при ее свете она увидела напряженное лицо и прозрачные глаза Джеймса Тирелла. Он нажал какую-то панель в стене, и она с протяжным визгом сдвигаемого камня поддалась. Из щели показался свет, открылся узкий проход и ведущая куда-то вниз лестница.

Здесь пахло пылью и плесенью, с потолка клочьями свисала паутина. Ведущие вниз ступени были неровными. Джеймс, сутулясь в низком проходе, светил коптящим факелом, а другой рукой поддерживал королеву. Анне все происходящее казалось нереальным. После пережитого волнения она впала в какое-то оцепенение. Все, что она осознавала, – теплую, сильную руку, которая уводила ее прочь от ночного кошмара пустой башни. Та же рука некогда подвела ее к алтарю…

Тирелл порой что-то говорил, но до нее смысл его слов доходил будто издалека. Он понял, что сегодня что-то произойдет, когда Ричард приказал ему разместить весь штат королевы в других строениях и снять на ночь охрану. Сейчас они идут через потайной ход, который выведет их из замка у самого подножия скал. Этот ход называют Дырой Мортимера, ибо через него когда-то в замок проникли заговорщики, с тем чтобы арестовать всесильного барона. Об этом ходе почти никому не известно, ему же он ведом с тех пор как… Джеймс замолчал, видимо, вспомнив нечто неприятное, и обеспокоенно взглянул на королеву. Она шла с широко открытыми глазами, как в лунатическом забытьи.

Налетевший порыв ветра немного привел Анну в чувство. Тирелл на миг исчез, оставив ее одну, и ее вдруг обуял панический страх. Шелестел травой ветер, ночь была черна как сажа, где-то урчал гром.

– Джеймс! – испуганно вскрикнула она, шагнув куда-то в темноту.

– Я здесь!

Анна не видела его, но, когда его сильные руки легко подхватили ее, она сразу успокоилась. Положила голову ему на плечо и больше не могла ни о чем думать.

Послышалось тревожное фырканье коня, звон узды. Тирелл бережно подсадил ее в седло перед собой.

– Куда ты меня везешь?

– Еще не знаю. Надо где-то укрыться. Там, где вас не догадаются искать. Хотя возможно, что король и не станет сразу поднимать шум, опасаясь слухов.

Они долго ехали молча. Тирелл напряженно вглядывался в темноту, потом резко повернул коня, повел его под уздцы куда-то вверх по склону. Где-то здесь должен находиться большой сарай, где от дождя складывают сено. Конечно, это не место для королевы Англии, однако сейчас, когда вот-вот должен полить дождь, он не мог придумать лучшего укрытия. По крайней мере, уж там-то ее никто не догадается искать.

Сарай он отыскал не сразу. Несмотря на то что Тирелл старался владеть собой, у него стали путаться мысли. Они были опять одни во всем мире, а тело Анны в его руках было таким нежным, покорным, ее голова доверчиво покоилась у него на плече, и он ощущал легкий аромат трав, исходящий от ее волос. Он едва сдерживал себя, чтобы не сжать ее изо всех сил, от напряжения у него стали дрожать руки и сбиваться дыхание. Анна же словно ничего не замечала.

– Если Ричард догадается, что вы были в башне, – он вас убьет, – негромко и как-то яростно проговорила она.

– Я знаю.

Его голос звучал глухо. Сейчас ему было все равно, что его ожидает. Все мысли, все чувства были сосредоточены лишь на этом, таком покорном в его руках теле.

Начал накрапывать дождь. Сначала редко, потом все сильнее. Сверкнула молния.

– Что это? – спросила королева, увидев впереди темный выступ крыши.

Он начал было объяснять, но дождь усилился и, пришпорив коня, Тирелл въехал под навес. Тяжело спрыгнув с коня, он открыл дверь в сарай и постоял, прислушиваясь к тишине. Под крышей было тихо, душновато пахло сеном. Вернувшись, он бережно опустил на землю королеву… и не смог разомкнуть кольцо рук. Он так и стоял, обхватив ее стан, задыхаясь от переполняющих его чувств.

Какое-то время она была неподвижна, но потом вся напряглась и уперлась в его грудь руками.

– Вы с ума сошли!

Он тут же отпустил ее. Анна шарахнулась в сторону, как дикое животное. Тирелл опустил голову. Сердце его готово было выскочить из груди, он все еще не мог справиться с дыханием.

– Как вы посмели!.. – Ее голос был тверд и ранящ, словно сталь. – Вы не лучше своего хозяина. Вы… вы Черный Человек!

Она давно уже не называла его так. Но сейчас его давнишнее прозвище прозвучало как худшее из ругательств.

Тирелл глубоко, с дрожью вдохнул сырой воздух. В темноте монотонно шумел дождь. Королева стояла возле самого края навеса, готовая в любой миг кинуться прочь, в темноту.

– Вам не стоит бояться, моя королева, – тихо сказал Тирелл. – То, что я себе позволил, лишь секундная слабость. Клянусь святыми мощами, это больше не повторится! Дело в том, что порой и простому смертному невозможно не полюбить звезду, не потерять голову… Особенно, если держишь ее в руках.

Взяв лошадь под уздцы, он стал привязывать ее к столбу.

Анна прошла в глубь сарая и, споткнувшись в темноте, упала на мягкое сено. Оно пахло уходящим летом, сладостью лугов. Она вдруг заметила, что улыбается в темноте. На короткий миг она забыла, что она королева. Она была свободна и любима. Но, вернувшись и поудобней устроившись среди вороха трав, она посмотрела туда, где едва различимо светился прямоугольник двери. Оттуда веяло сыростью, запахами дождя. В проеме вырос темный силуэт Тирелла, но она не испугалась. Даже поразилась, поняв, что хочет, чтобы он подошел к ней, хочет услышать рядом его дыхание. У нее похолодели бедра и колени, а сердце учащенно забилось. Вспыхнула молния, и Анна особенно отчетливо увидела плечи Джеймса, его длинные, слегка расставленные ноги, сильный торс.

«Филип!» – пронеслось в голове.

Она заворочалась в сене. Нет, однажды она уже поддалась обману и ей пришлось жестоко раскаиваться. Этот человек был другим. У них не было ничего общего. Она снова попыталась их сравнить, потом стала призывать воспоминания о Филипе, об их любви, надеясь, что это поможет ей не думать о Джеймсе, о тепле его рук, о его голосе. Но память возвращала ее назад. Джеймс Тирелл решился на невозможное, вырвав жену из рук короля, он увез ее, он сходит с ума от любви к ней…

Анна вдруг ошеломленно поняла, что ей нравится Джеймс Тирелл. Его светлые, цвета меда, глаза под густыми бровями, то, как он порой улыбается, сразу удивительно меняясь, словно становясь светлее и беззащитнее. Ей нравилась его походка, умение держаться, гибкая кошачья грация его мощного тела, нравились его жесткие волосы, подчеркивающие правильную форму головы. Но главное даже не в этом. Только сейчас она вдруг поняла, что с тех пор, как этот человек оказался рядом, в ней исчезло надрывающее душу ощущение опасности, впервые за долгие годы, и все это благодаря его неприметной заботе и любви.

О, как редко она испытывала спокойное чувство защищенности! А сегодня он вырвал ее из рук самого Ричарда! Она вдруг ощутила, как сильно бьется сердце, по ее телу прошла дрожь, и что-то сладко заныло внутри. Анна откинулась на сено, затем снова села. Плащ Тирелла соскользнул с ее плеч, она осталась в одной рубашке из тонкого шелка, но не мерзла. Она ощущала покалывание травинок, душную теплоту темного воздуха, скользящий по телу шелк. Все ее существо вдруг стало беспредельно чутким. Она опять вспомнила, что, если бы не этот человек, она бы теперь принадлежала Ричарду, а не была бы свободной. Как странно, но порой одиночество бывает в тягость.

Дождь поредел, и то ли стало светлее, то ли ее глаза окончательно освоились с мраком. И опять она видела неподвижный силуэт Джеймса в проеме двери. «Подойди!» – вдруг мысленно попросила она. У нее пересохло в горле. Она почувствовала, что должна глотнуть влаги, подставить голову под дождь, остудить это безумие, кипящее в крови. Но для этого ей надо было пройти мимо стоящего в дверях мужчины, а от одной мысли об этом ее охватывала дрожь.

– Иди сюда!

Она не поверила, что произнесла это, но так оно и было. Тирелл повернулся к ней, но не сдвинулся с места. И тогда она встала и сама пошла ему навстречу, словно привидение в белом шелке, русалка, окутанная покрывалом волос. Она остановилась близко-близко, и ее обдало жаром его тела. И когда он обнял ее и притянул к себе, она испытала гораздо больше, чем могла себе представить. Его губы, его сила, их общее, сводящее с ума желание… И когда его губы нашли ее, она ответила ему с такой жадностью, словно испытывала вековой голод, в ее душе ожило то, что она даже считала давно уснувшим. Она ослабела, покорилась ему, не желая думать о разнице между ними, – лишь подчиняться, принадлежать, обратиться в пылающие угли…

Всю ночь шел дождь, то стихая, то принимаясь лить с новой силой. И всю ночь двое беглецов, забыв обо всем на свете, пребывали в страстном бреду. В темноте, среди шуршащего, осыпающегося сена королева отдавалась наемному убийце, который ради нее восстал против своего короля. Она была жадной – он нежным, она покорной – он настойчивым. Потом она утомленно уснула, припав к его плечу, он же, несмотря на восхитительную усталость, неподвижно лежал, прижимая ее к себе, испытывая одновременно и наслаждение, и невыносимую горечь, пока не понял, что скрывший их от всего мира дождь закончился, что петухи уже возвестили зарю и пора возвращаться в тот мир, где правит неумолимый властитель Ричард III.

Джеймс осторожно встал и начал одеваться. Анна тотчас свернулась калачиком, сжалась, как ребенок, с которого сползло одеяло. Он осторожно укрыл ее и вышел на улицу, глубоко вздохнул напитанный влагой воздух. Сероватый сумрак был трезв и будничен. Прислонясь к одному из столбов навеса, Тирелл задумался. Рядом переступал с ноги на ногу конь, хрустел сеном. Он купил его недавно и еще не успел поставить в конюшне замка, а значит, никто не знает, что этой ночью он покидал Ноттингем. Им следовало вернуться до того, как отсутствие королевы будет обнаружено слугами. Того, что Ричард, очнувшись, не обнаружит в башне королевы, он не опасался. Тирелл достаточно хорошо изучил своего господина и знал, что он будет молчать. Если же королева окажется утром в замке, король решит, что она, нанеся ему удар, где-то затаилась ночью. Самое сложное заключалось в том, чтобы вернуть королеву в замок. И, сколько бы Тирелл ни ломал голову, он не видел иного пути, кроме того, чтобы снова пройти через Дыру Мортимера. Это было опасно. Куда менее опасно было бы просто бежать, но это было невозможно. Их вскоре схватили бы люди короля, а Тирелл, как никто другой, был знаком с тайной службой Ричарда. К тому же он знал, что Анна не пойдет на это. Что бы ни произошло между нею и Ричардом, но она – королева Англии. И к тому же у Ричарда в руках ее девочка, дочь того человека, именем которого Анна несколько раз назвала его этой ночью.

При этой мысли у него заныло сердце. Стараясь не думать об этом, он вернулся и принялся будить королеву со словами, что им пора возвращаться. Он был благодарен ей за ее сонную улыбку, за то, как доверчиво она дремала в его объятиях, пока они в сером сумраке медленно приближались к Ноттингемским скалам.

За всю свою жизнь Тирелл ни разу не испытывал такого напряжения, как в то утро, когда тайно пробирался к заросшему кустарником скрытому входу в замок. Разомкнув сладкие объятия дремавшей королевы и оставив ее на коне в зарослях, он велел ей по первому же сигналу тревоги скакать отсюда что есть духу. Сам же пошел вперед, продираясь сквозь заросли. Вверху, над изломами выветренных скал, черной громадой возвышались массивные стены Ноттингемского замка. Раздвинув переплетения плюща и куманики, Тирелл скользнул в тайный проход. Факел, который он оставил накануне, еще слабо дымился. Это был добрый знак – значит, в проходе никого не было. Хотя и это еще надлежало проверить.

Анна долго ждала Тирелла. Конь, устав стоять, стал бить копытом, обмотанным тряпьем, глодал ветви кустарника. Временами Анну начинала мучить тревога, но вскоре она успокаивалась, вспоминая прошедшую ночь. Голова у нее была тяжелой, но, несмотря на волнение и страх, она не могла не испытывать радости от того дивного тепла, что наполняло сейчас ее тело, делая его спокойным и легким.

Когда Тирелл возник перед ней, она даже вздрогнула.

– Идемте, Анна, – торопливым шепотом произнес он. – Кажется, башня пуста. Я сменил караулы внизу, и охранники сказали, что их величество вышел из покоев королевы несколько часов назад. Нам надо поторопиться, пока не сыграли зарю. Ибо, если тогда вас не окажется на месте, Ричард может поднять тревогу.

Когда они добрались до ее спальни и Анна представила, как удивится король, узнав, что его жена преспокойно провела ночь в своих апартаментах, она рассмеялась, но, когда Тирелл попытался притянуть ее к себе, вырвалась из его объятий.

– Джеймс! Мы уже в Ноттингеме, и чем раньше вы покинете меня, тем целее будут наши головы.

Помимо воли, в ее голосе прозвучали властные нотки. Взгляд Тирелла погас.

– Как будет угодно моей королеве.

Он поклонился и вышел, но Анна была слишком утомлена, чтобы о чем бы то ни было размышлять, и тотчас уснула.

Проспала она почти до полудня. «Королева больна, – толковали в замке, – она никуда не выходит, и король Ричард намерен отослать ее в более спокойное место». И хотя всем было известно, что эту ночь король провел в ее опочивальне, бродили смутные слухи, что не все идет гладко у венценосных супругов. По крайней мере, сославшись на занятость, король даже не вышел проститься с супругой.

Анну снова везли в закрытых носилках, и сопровождавший ее эскорт был увеличен до сотни копейщиков.

– Кажется, он боится, что ты попытаешься убежать, – говорила Дебора королеве.

Ее величеству было запрещено ездить верхом, ее штат сократили до горничной, кухарки и прачки, а на содержание королевы выделили двадцать пять шиллингов пятнадцать пенсов в неделю, что, по сути дела, было равнозначно тюремному заключению. Да и то, что их отправили не куда-нибудь, а в старый Конингсброский замок, напрочь лишенный комфорта и несколько лет стоявший заброшенным, тоже свидетельствовало, что Ричард не намерен больше церемониться с супругой. Дебора не могла только понять, отчего у королевы при этом столь безмятежный вид и ее, как бывало, не раздражает езда в носилках.

Дебора заметила, что у ее августейшей подруги появилась от нее тайна. В ту ночь, когда ее и остальную прислугу заставили покинуть башню королевы, она молилась всю ночь, упрашивая небеса помочь Анне пережить встречу с королем. Но после этого она нашла королеву сладко спящей сном невинного младенца. Были и еще некоторые вещи, показавшиеся Деборе весьма странными. Разорванная у ворота ночная рубашка королевы, забрызганные грязью ноги и даже странным образом оказавшиеся в ее волосах сухие травинки. Но самое главное – королева выглядела удивительно спокойной, не было и следа той нервозности, с какой она отправлялась в Ноттингем. Даже когда Анна узнала, что ее отправляют в Конингсбро, она не казалась удрученной. Волнение у нее на лице Дебора заметила позже, когда Анна смотрела на ехавшего рядом с носилками Джеймса Тирелла, который был мрачнее тучи.

Вечером, когда они сделали остановку в крохотном цистерцианском аббатстве, Анна велела позвать к ней Тирелла. Королева сидела в отведенной ей келье, с ней вместе была Дебора, а Тирелл почтительно склонился перед пленной королевой.

Дебора не все поняла из их беседы. Почему королева тонко улыбалась, когда сэр Джеймс поведал ей, что при его встрече с королем его величество прикладывал к голове мокрое полотенце? Почему Анна вздохнула с облегчением, когда Тирелл сообщил, что король попросил его составить список людей, которым известно о существовании тайного хода из замка? Тирелл назвал человек десять, начиная с коменданта замка и заканчивая им самим. Король остался недоволен, а потом велел Черному Человеку отвезти королеву в эту старую крепость. Более того, Ричард дал понять Тиреллу, что для ее величества следует создать в Конингсбро такие условия, чтобы к Рождеству в Англии пели молебствия за упокой души королевы Анны.

Первой мыслью Деборы было – как жесток этот человек, не побоявшийся сообщить королеве об уготованной ей участи. Второй – удивление, что он вообще решился это сказать. По крайней мере, в пути Тирелл делал все, чтобы Анна не испытывала ни в чем неудобств.

– Вы ведь всегда были послушны воле короля, сэр Джеймс, – спокойно заметила королева.

Желтые глаза Тирелла странно блеснули.

– Вашему величеству хорошо известно, что это не так.

И тогда Анна облегченно вздохнула.

– В таком случае, я вверяю вам свою жизнь.

Деборе показалось, что свет перевернулся, если ее королева произносит такие речи. Но еще более странной была ослепительная улыбка Черного Человека.

– Клянусь ранами Спасителя, моей повелительнице не о чем беспокоиться.

13

Стены Конингсбро были такой толщины, что в них помещались всевозможные клети, винтовые лестницы и даже маленькая капелла. Шесть массивных контрфорсов поддерживали донжон, оканчиваясь наверху дозорными башенками. При въезде складывалось впечатление, что это крепость-казарма, такое во дворе толкалось множество ратников, ржали выводимые на водопой лошади, дымила и гремела кузница, лязгало оружие, по стенам бродили дозорные. А поскольку знамя на вершине донжона никогда не поднималось, это ясно указывало на стремление скрыть, что здесь содержится королева-пленница.

Огромная каменная лестница вела с поросшего травой двора сразу на третий этаж. Оттуда старые деревянные лестницы внутри башни спускались на первые два, где, по сути, не было окон. Третий этаж занимал огромный зал, где королева обычно проводила все свободное время за вышиванием, нанизыванием бисера и беседами с Деборой. В четвертом этаже помещались опочивальни, гардероб, каморки для прислуги. Здесь же, в своей спальне, Анна и поведала Деборе, что связывает ее и Джеймса Тирелла. Баронесса пришла в ужас. Все попытки Анны обелить в глазах подруги Черного Человека ни к чему не привели. Куда больше подействовала на баронессу забота, которую выказывал Тирелл по отношению к королеве. Несмотря на мрачность и отсутствие комфорта, его усилиями старый замок приобрел более или менее жилой вид, а когда в октябре вновь зачастили дожди и в старых сырых стенах прочно свила гнездо пронизывающая сырость, он распорядился запасти как можно больше дров, чтобы королева не страдала от холодов. Капитану копейщиков, охранявших замок, было строжайше велено следить, чтобы ее величество не покидала пределов Конингсбро, и, хотя этого приказа никто не смел ослушаться, солдаты недоумевали, почему это король вдруг решил спрятать от мира Анну Невиль.

– Говорят, что она давно больна, – переговаривались стражники, наблюдая за прогуливавшейся мимо зубьев стены королевой. – Однако этот замок не лучшее место для поправки здоровья.

– Ничего, Джеймс Тирелл сам следит за ее обходом, и, говорят, в верхних залах донжона всегда тепло и уютно.

Каждый день к замку тянулись вереницы крестьян, предлагая на продажу свой незатейливый товар. Джеймс отбирал самые свежие яйца, самое густое молоко, лучшую птицу. У королевы был прекрасный стол, уютное помещение, и если чего-то ей и не хватало, так это простора. И когда она совершала уединенные прогулки по стенам или глядела в узкое окно спальни на великолепные окрестные пейзажи – холмы с купами вязов, отражающую небеса зеркальную реку, разбитые на полосы наделов нивы, – она особенно остро ощущала себя пленницей. И тем не менее ее плен был бы куда тягостней, если бы не внимание Джеймса.

– Ты не опасаешься, что король узнает о том, что ты не слишком усердствуешь, чтобы погубить меня? – спросила его королева в одну из ночей, когда Дебора, скрепя сердце, все же вынуждена была проводить его к Анне.

– Пока нет. Король со своим двором отбыл в Лондон, да и мне он пока доверяет.

– А потом?

– С Божьей помощью придумаем что-нибудь и потом.

Когда Тирелл узнал о причине поездки Ричарда на Юг и поведал об этом Анне, она была поражена. Это казалось невероятным, и все же королева Элизабет покинула свое убежище в Вестминстере и проводит время вместе со своими дочерьми при дворе Ричарда Третьего.

– У горбуна есть много средств, чтобы заставить уступить вдовствующую королеву, – заметил Тирелл, когда они с королевой обсуждали загадочный поступок Элизабет. – Вам известно, каким даром убеждения обладает его величество. В свое время он многих удивил, женившись на дочери Уорвика. Возможно, он выманил королеву какими-то посулами, и женщина, более года вынужденная томиться взаперти, не видя иного пути к избавлению, приняла его условия. Хотя я не удивлюсь, что королеве просто пригрозили, что если она не пойдет на соглашение добровольно, то право санктуария[60] будет нарушено.

Анне беседы с Тиреллом доставляли искреннее удовольствие. Он был разумен и образован, недаром Ричард так долго держал его своим представителем в Королевском совете. Но, помимо долгих ночных бесед, была и страсть, и любовные утехи. Теперь Анна понимала, что имела в виду Джудит Селден, говоря, что Тирелл очень ласков. За его холодной, суховатой внешностью скрывалась страстная, мягкая натура. Приемыш палача… Наемный убийца… Анна забывала об этом, когда он обрушивал на нее шквал пылких и удивительно нежных ласк, и из королевы превращалась в дикую вакханку. Она и думать забыла, как все это ей необходимо, как она изголодалась по нежности и любви. Куда и девались ее вспышки раздражения, апатия, бессилие. Она словно заново открыла, что означает лежать на одном ложе с мужчиной и засыпать в его объятиях.

В камине согревающе горели огромные поленья. Анна лежала, закинув руки за голову с мечтательным выражением в полузакрытых глазах. Склонясь над ней, Джеймс шептал:

– Я не знаю, когда полюбил тебя. Наверное, в тот миг, когда ты ворвалась в комнату странноприимного дома в том монастыре. Ты глядела на меня, как на чудо. Потом глаза твои погасли, и я испытал еще больше свое одиночество. И я часто думал о тебе, а когда видел тебя хоть изредка, хоть издали, мне было трудно уйти, и я часто наблюдал за тобой, когда моя королева и не подозревала об этом. Порой мне кажется, что я любил тебя всегда. За слабость и невероятную силу, за мальчишеский смех, за очарование, доброту, за эту печаль в глазах.

Все знали о том, что Тирелл как комендант замка имеет свою комнату в донжоне. Однако любовники берегли тайну, и никто пока не догадывался, что странный Черный Человек порой по ночам поднимается в опочивальню королевы. Днем же при встречах они едва обменивались словами. И если Тирелл порой не мог отвести глаз от Анны, то она всегда умудрялась держаться с ним с таким холодом и отчужденным достоинством, что даже самые наблюдательные не могли бы ничего заподозрить. Порой Тирелл сам терялся от этого. Ледяной взгляд Анны как бы ставил его на место, напоминая, что, когда с рассветом уходят ее тоска и одиночество, она всегда вспоминает, кто он, а кто она. Став его возлюбленной, она тем не менее оставалась и его госпожой. Возможно, оттого, что ей до сих пор снился тот, другой…

Однажды ночью Джеймса разбудили мучительные стоны Анны. Она металась по кровати, а когда он стал будить ее, вскрикнула и несколько секунд сидела, не в силах справиться с тяжким волнением. В ту ночь она рассказала ему о том, о чем, как она думала, он не ведал. О своей жизни в Нейуорте, о Филипе Майсгрейве, о гибели маленького сына. О том, что принцесса Кэтрин, жизнью которой шантажирует ее король, – единственное, что осталось ей от прошлого. По щекам ее катились слезы, но в глазах была светлая печаль. Она уснула лишь перед рассветом, так и не позволив ему больше прикоснуться к себе. Когда ее настигало прошлое, в ее сердце не оставалось места для Джеймса Тирелла.

В то утро он пошел в капеллу замка и долго, до изнеможения, молился. Ни в минуту откровения, ни под пыткой он не сознался бы ей, что и он, пусть и косвенно, приложил руку к падению Нейуорта.

Были и другие вещи, о которых он ей не сообщал. О том, что к нему прибывали гонцы из Лондона и Ричард справлялся у своего верного Тирелла о здоровье супруги. Тирелл писал, что королева часто простужается, много лежит, но пока серьезных ухудшений в ее состоянии нет. Эти письма были продиктованы страхом, что Ричард отзовет его из Конингсбро и Анне приставят иного исполнителя воли короля. Не рассказал он ей и о приезде особого гонца, который привез ему порошок, который было рекомендовано понемногу добавлять в пищу ее величества, чтобы усугубить болезнь. Тирелл порошок взял, а затем пригласил гонца отведать с ним вина. Уже допивая бокал, тот ощутил странную горечь напитка и дикими глазами уставился на Черного Человека. А тот, схватив его, с силой запрокинул голову отравителя и насильно вливал ему в рот вино, пока у того не остановились в мертвом оцепенении глаза.

В Лондон же ушло сообщение о том, что гонец короля найден убитым и ограбленным дорожными разбойниками. Письмо было отправлено не с королевской быстрой почтой, а с торговцем из Шеффилда, едущим с обозом в столицу. Тирелл благословлял осеннюю распутицу и бездорожье, лишивших Ричарда возможности лично прибыть на Север.

Однако напряжение не оставляло Тирелла ни на миг. Он знал своего горбатого господина и понимал, что если в его душу закрадется хоть малейшее подозрение, то он, действуя наверняка, тайно подошлет еще одного убийцу или отравителя. Поэтому Тирелл неизменно встречался и беседовал со всеми, кто въезжал в Конингсбро, начиная от паломников и нищенствующих монахов и заканчивая крестьянами, продающими замку провизию. Теперь он лично следил за приготовлением кушаний, сам отведывал их перед подачей на стол, а Дебору попросил, чтобы она следила, чтобы, кроме нее, истопника и горничной, никто не поднимался на верхний этаж башни, а ключи от всех дверей всегда были у нее на поясе. Дебора сама не заметила, как ее неприязнь к Тиреллу постепенно исчезла, ибо сэр Джеймс был сейчас единственным, кто мог помочь Анне.

Несмотря на то что ни Дебора, ни Джеймс не говорили с королевой о своих опасениях, она вскоре поняла, что их что-то тревожит. И когда поздно ночью она расспросила Джеймса, тот впервые поведал ей о гонце с ядом и своих опасениях. К его удивлению, Анна отнеслась к этому довольно беспечно.

– Можно купить у аптекаря рог единорога или жабий камень[61].

По губам бывшего убийцы скользнула презрительная усмешка.

– Смею заметить, далеко не всегда эти средства действенны.

– Разумеется, если аптекарь был шарлатан и выдает за рог единорога нечто иное.

Джеймс прижал к себе Анну.

– Не хотел бы я потом тягаться в суде с этим шарлатаном, если нечто подобное произойдет с тобой, моя королева.

К его удивлению, Анна нашла его слова забавными и расхохоталась. Потом нежно потерлась щекой о его плечо.

– Я уже давно не чувствовала себя в такой безопасности, как с тобой.

Тиреллу показалось, что лучших слов ему не услышать и от самого Иисуса.

Сэр Джеймс исправно поставлял Анне все новости, которые ему удавалось узнать. Королеву остро интересовало все, что касалось ее супруга. Ныне Ричард, несмотря на заключение мирного договора с Шотландией, не был популярен в королевстве. Побережье осаждали пираты, торговля с континентом шла скверно, дождливое лето погубило урожай, начался падеж скота – и во всем этом обвиняли короля. Постоянные волнения и мелкие мятежи в стране не угасали. Король метался с Севера на Юг Англии, требовал от вельмож постоянных заверений в верности, новых присяг. Он организовал на Севере отдельный совет, который возглавил молодой Линкольн, о котором поговаривали, что Ричард III хочет сделать его своим наследником. Но англичане беспрестанно вспоминают исчезновение принцев и считают, что все нынешние бедствия Ричард накликал своими злодеяниями. Даже то, что маленький Эдуард Уэльский умер 9 апреля – день в день спустя год после смерти Эдуарда IV, – все считают знамением, как и болезнь королевы, которую давно никто не видел. Говорят, что, когда король едет по Лондонскому Сити, улицы пустеют, а женщины прячут детей от дурного глаза короля. Поэтому Ричард предпочитает проводить все время в Вестминстере или Виндзоре. В ноябре лондонский поэт и записной остроумец Вилли Колингборн вывесил на двери собора святого Павла стишок, который потом повторял весь Лондон и где были строки, содержавшие более чем прозрачный намек на короля и его советников: «Всей нашей Англией правят Кот, Крыса и Пес Ловелл под властью Борова»[62]. За этот памфлет поэта изловили и приговорили к смерти, согнав на казнь множество народу. Колингборн был казнен варварским способом, каким в старину казнили изменников: его сначала повесили на тауэрском холме, но вынули из петли еще живым; затем вспороли живот, вынули кишки и сожгли их у него на глазах, а потом, поскольку он еще оставался жив, ему вскрыли грудь, и палач вырвал еще бьющееся сердце. Говорят, король запретил людям расходиться во время казни, и стражники сдерживали толпу, хотя многих мутило, а женщины падали в обморок. Такая казнь любимца горожан не прибавила королю-убийце популярности. Ричарду пришлось резко повысить налоги, теперь он даже стал прибегать к беневоленциям – якобы добровольным дарам от богатых людей, – которые так громогласно обличал, когда ими злоупотреблял его брат Эдуард IV. Король готов был выжать деньги откуда угодно, лишь бы закупить побольше пушек, которые он намеревался разместить во всех портах на случай высадки графа Ричмонда – Генри Тюдора.

Чем непопулярнее становился горбатый король, тем громче звучало имя этого принца из-за моря. Ситуация повторялась, вновь воскресали призраки войны Роз, и Ричард оказался в положении своего брата Эдуарда, когда тот не находил себе места, ожидая вторжения Ланкастеров с континента. Слишком уж большие силы сторонников обеих Роз собрались в Париже. Тюдора поддерживали даже английские школяры Парижского университета. А французский королевский совет выделил графу Ричмонду три тысячи ливров для снаряжения его отрядов. Даже Франциск Бретонский, перестав сердиться на Тюдора, ибо возникла перспектива союза его наследницы с Карлом Французским, уже не имел ничего против, чтобы помочь ему.

По всей Англии теперь говорили о брачном договоре, заключенном между последним Ланкастером и законной наследницей престола Элизабет Йоркской. В то же время люди Ричарда III стерегли девушку как зеницу ока.

– Еще одна пленница, – грустно замечала Анна. – Ее может постигнуть судьба ее несчастных братьев.

Тирелл, однако, так не считал.

– Вряд ли его величество сейчас решится на новое убийство. Да будет вам известно, Ричард ныне даже не рискует созвать Парламент, опасаясь, что там пойдет речь о его преступлениях. Все, на что он может решиться, – это выдать ее замуж.

Анна была не на шутку обеспокоена. Перспектива разрыва Тюдора с законной наследницей трона могла пошатнуть его популярность. Ведь в глазах простых англичан он все еще оставался спасителем принцессы из лап чудовища, убившего ее невинных братьев.

В начале декабря в Конингсбро прибыли посланцы короля. Его величество призывал супругу на Рождество в Лондон. Он выслал значительную сумму, дабы королева не испытывала в дороге неудобств, а также прекрасные конные носилки, украшенные резьбой и позолотой, с геральдическими щитами на дверцах и подбитыми мехом бархатными занавесками. Тиреллу тотчас показалось подозрительной эта необычная любезность короля. Он даже прислал королеве в подарок несколько штук различных тканей, а также портного-итальянца, который должен был сшить ее величеству наряд в соответствии с последними веяниями моды. Тирелл удвоил бдительность, почти за каждым из прибывших из столицы установил слежку и не позволял никому из них оставаться с королевой наедине. Мост, ведущий в замок, всегда был поднят, и никто не мог выйти или войти без ведома коменданта. Даже болтливый портной-итальянец не избежал подозрений, особенно после того, как стал восхищаться роскошью покоев королевы и удивляться, как удалось создать такой уют в этом огромном каменном склепе. Тирелл полагал, что если среди прибывших есть тайный убийца, то рано или поздно он обнаружит себя, поскольку лишь у коменданта да у придворной дамы были ключи от всех дверей. Но время летело, и, хотя Тирелл по-прежнему оставался настороже, все было спокойно.

Тем временем итальянец Лукано шил королеве великолепный наряд из золотой узорчатой парчи, бархата цвета меда и бархата цвета старой охры. Парча предназначалась для верхнего платья, вернее, широкой, на флорентийский манер, накидки, которая скреплялась на плечах драгоценными топазами и такими же топазовыми застежками перехватывалась под грудью. Это платье позволяло при ходьбе видеть с боков нижнее, плотно облегающее фигуру платье из бархата. Оно не имело выреза у горла, было опушено шелковистым мехом коричневой норки, а на спине, наоборот, был глубокий вырез углом, опускающийся едва ли не ниже лопаток. Платье получилось необыкновенно роскошным, Анне нравилось примерять его, а поскольку в Конингсбро не нашлось большого зеркала, ей пришлось довольствоваться восторженными восклицаниями итальянца Лукано да куда более сдержанными, но одобрительными высказываниями Деборы.

– Molto bene! Perfetto![63] Ваше королевское величество, мадонна Анна, – вы ослепительны! – причмокивал сочными губами синьор Лукано, когда Анна, подхватив опушенный мехом шлейф, кружила по комнате.

Тирелл, обойдя посты на стенах, вернулся в донжон.

– Разве к ужину еще не накрыто? – спросил он у спешащей мимо с улыбкой на устах леди Шенли.

– Ее величество приказала подать в своих покоях и даже пригласила синьора Лукано. Она весьма довольна его работой.

У Тирелла дрогнули уголки губ.

– Я же просил вас не покидать королеву! Вы отлично понимаете, какая ей грозит опасность!

– Что за тон, сэр Джеймс! Итальянец совершенно безобиден. К тому же оказалось, что он родственник бывшего лекаря отца королевы – синьора Маттео Клеричи, а ему Анна всегда доверяла.

Тирелл отступил на шаг.

– Маттео Клеричи? Лекарь Уорвика, который потом служил у Карла Смелого? Это же один из лучших в Европе специалистов по ядам!

В следующий миг Тирелл, почти оттолкнув почтенную даму, бегом бросился в покои королевы.

Анна с улыбкой слушала болтовню итальянца и неторопливо попивала вино, когда Тирелл, словно обезумев, ворвался в ее покои и выбил из рук королевы бокал. Все еще тяжело дыша, он оглядел стол: жареный фазан, кроличий паштет, печенье с растопленным сыром, горшочек сливок и кувшин с легким сидром – все было попробовано, ко всему прикасались.

– Как понимать ваше вторжение, сэр? – растерянно и несколько испуганно произнесла королева. Но Тирелл ничего не ответил, молча меряя взглядом родственника лекаря Клеричи. В тягостном молчании растерянное выражение сменилось на лице портного бледностью. Даже губы его посерели. Сжавшись, он посмотрел на королеву, затем снова на Тирелла.

– Che cos'e, signor?[64] Моя королева, как смеет этот человек врываться сюда?

В следующий миг синьор Лукано убедился, что Тирелл смеет и еще кое-что. И когда Черный Человек схватил его за шиворот и поволок куда-то вниз по лестнице, он вдруг панически испугался и стал вопить и вырываться так, что у Тирелла окончательно не осталось сомнений, что совесть его нечиста.

– Ты, жалкий ублюдок, – прижав Лукано к выступу в стене, прошипел ему в лицо сэр Джеймс, – отвечай, что ты подсыпал королеве? Что это было, и есть ли противоядие?

Но портной клялся всеми святыми, что у него и в мыслях ничего подобного не было, столь горячо, что Тирелл было засомневался. К тому же с королевой пока все было в порядке. И тем не менее он велел на всякий случай запереть Лукано в подземелье, а Анну заставил принять все рвотные снадобья, какие нашлись в замке. Однако и после этого он не мог успокоиться и остался в спальне королевы вместе с Деборой, наблюдая за Анной. И уже через час она почувствовала себя скверно. Появились головные боли, потом резь в желудке, началась тошнота. Королеву стало лихорадить, лицо ее пылало. Тирелл вновь и вновь понуждал ее пить рвотное, а когда она взмолилась, что уже не в силах, схватил и, грубо зажав ее голову в сгибе локтя, стал, преодолевая сопротивление, вливать ей в рот теплое молоко, потом сурьму с белым вином, потом теплую воду с солью. Однако, невзирая на бурные спазмы, облегчения она не испытывала. К утру начался бред. Зрачки сузились, стали меньше булавочной головки, отчего глаза казались незрячими. Анна глядела ими в пространство, жалобно звала слабеющим голосом… Филип!

Дебора, всю ночь мужественно помогавшая Тиреллу, теперь растерялась.

– Пресвятая Дева! Если она видит его, значит, она умирает!

И она расплакалась. Тирелл едва не зарычал от бешенства. Руки Анны стали холодеть, но он не желал сдаваться, не желал верить в это. Сэр Джеймс велел Деборе развести посильнее огонь, обложил королеву нагретыми кирпичами и медными грелками. В конце концов им удалось добиться, что Анну перестал бить озноб, а удары сердца стали отчетливее. Затем Тирелл вышел из опочивальни, велев Деборе и горничной поддерживать огонь в камине. Он отправил гонцов за лучшими лекарями в Шеффилд и Донкастер, разослал людей во все ближайшие монастыри, велев по всей округе служить молебны за выздоровление королевы Анны.

Трое суток Анна провела в забытьи, и трое суток Тирелл не находил себе места, не отходя от королевы. Прибыли лекаря, один из них заявил, что тут уже ничего не поделаешь и следует лишь уповать на Бога, другой советовал пустить кровь, а третий решительно воспротивился этому, и в конце концов они все принялись браниться, пока Тирелл их не выгнал прочь. Дебора порой упрашивала Тирелла хоть немного отдохнуть, но он не мог спать, и когда леди Шенли сменяла его у постели королевы, шел молиться. На четвертые сутки Анна пришла в себя. Открыла глаза, ничего не помня из того, что с нею случилось. Лишь когда Джеймс Тирелл склонился над нею, она наморщила лоб, словно припоминая, и слабо улыбнулась:

– Джеймс!

У него на глаза навернулись слезы.

Придя в себя, королева все еще была очень слаба, потеряла аппетит, и Дебора кормила ее через силу – бульон, яйца, взбитые с молоком, горячее сладкое вино с пряностями. В камине все время поддерживали адское пламя, ибо Анну бил озноб. Она исхудала, словно истаяла, вокруг ее глаз залегли тени, кожа приобрела желтоватый оттенок. Однако спустя неделю она вдруг впервые почувствовала голод и съела все, что принес ей Джеймс. Только тогда Тирелл вспомнил о томящемся в подземелье итальянце. Оказалось, что тот три дня назад удавился, и тело его уже изрядно попорчено крысами. Тирелл на это лишь пожал плечами.

Все складывалось таким образом, что ни о какой поездке в Лондон не могло быть и речи. Роскошное медово-золотистое одеяние королевы покоилось в резном ларе. Мучимая слабостью и беспрестанным головокружением, королева большую часть времени проводила в постели.

В середине декабря в Конингсбро прискакал гонец – на этот раз от Стенли. Он был в одежде пилигрима и открылся лишь Деборе, заявив, что ему необходимо кое-что передать ее величеству. Дебора отправилась посоветоваться с Тиреллом. Джеймс поначалу было воспротивился, но леди Шенли уверила его, что уж ему-то человек лорда Стенли вообще ничего не скажет, а уж если сэр Томас погнал гонца в такую даль, то ему, видно, есть о чем сообщить королеве. В конце концов Тирелл уступил, но тут же пожалел об этом. Едва королева отпустила посыльного, как сейчас же велела собираться в Лондон.

Тирелл и леди Шенли озадаченно переглянулись.

– Это невозможно, – наконец решительно заявил Тирелл. – Вы еще слишком слабы, и дорога вконец измотает вас. Это может стать гибельным.

И он взглянул на баронессу, требуя поддержки. Однако Анна ни о чем не желала слышать.

– Для меня куда более гибельным будет остаться здесь. И не только для меня. Стенли сообщил, что Ричард надумал выдать Кэтрин замуж, но ему не удается узнать – за кого. Я должна ехать, и вы не смеете меня удерживать.

В конце концов им пришлось уступить.

В дороге Тирелл не спешил, они делали частые остановки, двигались так, чтобы Анну не трясло в носилках. Она по-прежнему испытывала слабость, хоть и была тепло одета и ехала в закрытых, обогреваемых носилках, умудрилась простудиться и сильно кашляла. Анна мрачно шутила:

– Впервые мне не удастся очаровать двор. Наконец-то слухи о моей болезни получат почву. Король будет доволен.

Тирелл предлагал ей остановиться в одном из королевских замков, а Ричарду отправить известие, что она не в состоянии ехать дальше из-за ухудшения здоровья. Дебора также присоединилась к его словам.

Анна смотрела на них с печальной улыбкой.

– Нет. Ричард исковеркал мою жизнь, но я не позволю ему погубить мою девочку. И если во мне останется хоть капля сил – я приеду в Лондон и сделаю все, чтобы расстроить замыслы горбатого Дика. Там, при дворе, я уже не буду пленницей и смогу добиться своего.

В Лондон они прибыли утром, в самый канун Рождества. День выдался солнечный, морозный, грязь на улицах присыпало снегом, а над каждым очагом вился легкий дымок – хозяйки готовили праздничный ужин. Дома были украшены зелеными ветвями остролиста, плюща, белой омелы. Звонили колокола.

Обычно в этот день благостное умиротворение нисходит на людей. Однако это настроение тотчас испарилось из души Анны, едва она увидела короля, едущего во главе свиты навстречу супруге. Он восседал на прекрасном коне лорда Бэкингема, и сердце Анны вновь наполнилось горечью. Полы черного плаща Ричарда развевались, как крылья ворона.

Откинув занавески носилок и закутавшись в мех, Анна в упор смотрела на Ричарда. Их встреча была молчаливой. Какое-то время король внимательно вглядывался в изжелто-бледное, утомленное лицо жены, в ее покрасневшие глаза и синеватые губы. Потом просиял.

– Вы просто великолепны, моя возлюбленная госпожа. И я рад приветствовать вас в этот светлый день Рождества. Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – тихо ответила королева.

Потом она откинулась в носилках. Сквозь полуопущенные занавески она видела, как Ричард проехал вперед кортежа, как движением руки подозвал Тирелла.

– Я доволен тобой, Джеймс, – негромко сказал Ричард своему Черному Человеку. – Она выглядит, как снятая с креста.

Тирелл слабо кивнул.

– Этот итальянец…

– Да, а где мой славный Лукано?

– Вы зря не предупредили меня, ваше величество, что это ваш человек. Я сам едва не отведал его пойла. Но Бог был милостив ко мне… а не к Лукано. Что ему надлежало сделать, я узнал лишь, когда искалечил его. Он не выжил.

Король хмыкнул.

– Узнаю твою руку, Джеймс. Однако почему же ты не окончил начатое?

– Вы отдали приказ итальянцу, а не мне, – спокойно ответил Тирелл.

Король какое-то время молчал. Они уже приближались к Вестминстеру. Вдоль дороги шли в церковь целые семьи в праздничных одеждах, останавливаясь при виде королевского кортежа. Мужчины стаскивали с голов колпаки, но приветственных кликов не было слышно.

– Оставим это, – наконец сказал король. – Так или иначе, королева выглядит как должно. А для тебя у меня есть новое поручение. Думаю, ты останешься им доволен.

Тирелл с беспокойством взглянул на короля, но они уже въезжали во двор замка, и ему пришлось поотстать.

Анна вышла из носилок и огляделась. Увидела Стенли, отвешивающего ей поклон, его супругу, увидела Уильяма Херберта. Юноша смущенно улыбнулся ей. «Как он возмужал, похорошел», – подумала Анна. У его ноги терся огромный Пендрагон. А рядом… У Анны едва не выпрыгнуло из груди сердце, когда она увидела свою дочь. В опушенном соболем эннане и дорогом плаще она показалась Анне чудесным видением. Она стояла бок о бок с Уильямом, улыбаясь матери… У Анны вдруг мелькнула счастливая догадка.

«Господь Всемогущий! Сделай, чтобы так и случилось. Не может же судьба преподносить мне только горечь и слезы».

И тем не менее она пожелала без промедления переговорить обо всем с Ричардом, хотя и опасалась встречи наедине. Оказалось, напрасно. Лишь в глазах его мелькнуло нечто темное, потустороннее, но лишь на миг. В остальном он казался всем довольным и пребывал в приподнятом настроении. Но Анна, как никто, знала, насколько он умеет владеть собой, и ее разбирало любопытство, чем же так доволен Ричард.

– До меня дошли странные слухи, – медленно проговорила она, когда король отвел ее в отведенные ей покои. – Это нелепо, но говорят, что вы собираетесь выдать мою девочку замуж! Но поразмыслите, Дик, – ведь она еще дитя.

Ричард грел руки у камина.

– Удивительно, что вы знаете такие вещи. Видимо, вам все же удалось обвести моего верного Тирелла вокруг пальца. Однако это так – у меня есть свои виды на Кэтрин.

– И вы готовы распорядиться ее судьбой, даже не посоветовавшись со мной?

– Не забывайте, дорогая, что для всех Кэтрин – моя дочь.

– Но есть ведь и Бог!

– Ох, прошу вас, Анна, прекратите меня пугать карой небесной! Я уже все решил, и для дочери какого-то там Майсгрейва это будет блестящая партия.

– Но ведь ей только четырнадцать лет!

– Она прекрасно развитая девочка, к тому же ей самой хочется замуж. Однако успокойтесь – пока речь идет только об обручении. Венчание состоится летом, когда у казны будет достаточно средств, чтобы устроить пышное торжество по поводу бракосочетания одной из Плантагенетов. Видите, я пекусь о вашей дочери даже больше, чем эта маленькая задира заслуживает.

– И кого же вы наметили ей в мужья? – стараясь оставаться спокойной, спросила королева.

– Думаю, мой выбор не слишком вас обрадует. Вы постарели, Анна, ваша дочь расцвела. Теперь она лишает вас поклонников. И тот, кто когда-то был так увлечен вами, скоро уже год как ездит лишь туда, где бывает Кэтрин. Он словно верный страж при ней. Я говорю о Уильяме Херберте. Надеюсь, вас не очень огорчает, что ваш верный рыцарь предпочел увядающей красавице молоденькую кокетку?

Кажется, Ричард хотел этим задеть Анну, но ей едва удалось сдержать радостное восклицание.

– Если не ошибаюсь, граф Хантингтон был обручен с Мэри Вудвиль?

Ричард рассмеялся.

– Кто сейчас думает о Вудвилях! К тому же у Уила достаточно здравого смысла, чтобы расторгнуть помолвку с сестрой бывшей королевы ради дочери Ричарда III. Ведь для него она моя дочь, не так ли?

В его словах Анна уловила некое колебание. Когда-то давно Ричард заставил супругу поклясться, что она скроет от всех истинное происхождение Кэтрин. За это время Анна дважды нарушила клятву, поведав тайну Деборе и лорду Стенли. А Уил… Он все знал еще до ее клятвы. Уже позднее она солгала Ричарду, что ни единой душе не обмолвилась о его тайне. Слава Богу, Ричард тогда ей поверил. Что ж, пусть и дальше пребывает в неведении.

Лицо Анны оставалось непроницаемым.

– Кажется, когда-то я просила вас обручить Кэт со Стрэнджем, сыном лорда Стенли. Он более подходит моей девочке по возрасту. А граф Хантингтонский слишком красив, чтобы Кэтрин была с ним счастлива.

– Однако он влюблен в нее. Как же иначе объяснить, что он следует за ней по пятам?

«Потому что я просила его охранять ее от тебя, чудовище! – хотелось крикнуть Анне, но она лишь резко отвернулась. – И еще потому – что помоги им небо! – что они и в самом деле могут быть прекрасной парой. Тристан и Изольда, которых соединила судьба…»

И она испустила вздох женщины, осознавшей, что ее дочь уже стала взрослой.

Ричард по-своему истолковал этот вздох.

– Зачем же так огорчаться? Все женщины стареют, а мужчины начинают заглядываться на других. К тому же, скажу вам как близкий друг, вы выглядите крайне утомленной.

Анна и не предполагала, насколько Ричард может быть мелочен и ничтожен. Она закашлялась, сгибаясь от боли в груди, у нее закружилась голова и пришлось ухватиться за спинку резного стула. Когда она выпрямилась, Ричард сидел на скамье у стены, закинув ногу на ногу, и беспечно покачивал носком мягкого сапога. Анна с трудом отдышалась.

– Но почему вы выбрали именно Уила Херберта? Для того только, чтобы досадить мне?

Ричард повел плечом.

– Как вы неразумны, моя дорогая. Уильям нужен мне как союзник.

Кажется, он был уверен, что посредством брака с Кэтрин приобретет в лице графа Хантингтона верного сторонника.

Анна едва могла удержать улыбку, слушая самодовольные речи Ричарда. Он умен и хитер, но есть вещи, которых ему не дано понимать.

– После восстания покойного Бэкингема – да смилуется над ним Господь – мне пришлось раздробить Уэльс. Раздробить, но удержать в подчинении. Дикие валлийцы желают слушать лишь тех, кто хоть одной каплей крови в родстве с королем Кадвалладером[65]. И мальчишка Херберт тут незаменим. Он, конечно, и по сей день глядит на меня волчонком, но поэтому я и решил связать его браком с моей дочерью. Поистине, от девочек порой не меньше пользы, чем от сыновей.

Он облегченно рассмеялся, глядя на Анну.

– Как видите, этот брак устраивает всех. Даже вас, если вы поступитесь своим женским тщеславием.

– Могу ли я видеть дочь? – холодно спросила Анна. Она чувствовала себя из рук вон плохо, но не хотела это показывать Ричарду.

– Разумеется. Вы зря считаете меня извергом. Немного послушания, и я всегда готов идти вам навстречу. К тому же Кэтрин, хоть и смотрит на Херберта влюбленными глазами, заявила, что не обручится с ним, пока вы не дадите на это своего благословения. Порой в ней проявляется истинное упрямство Невилей.

После этого Ричард удалился, посмеиваясь.

При встрече с дочерью Анна не могла сдержать слез. И все же не дала ей себя обнять.

– Не надо, мой ангел, я больна, это может быть опасно.

Кэтрин тоже расплакалась.

– Лучше бы нам не уезжать из Нейуорта!..

– Не говори глупостей, Кэт! Тогда бы ты никогда не вышла замуж за самого прекрасного рыцаря Англии.

– Но мне порой так плохо без вас, матушка. Я не хотела верить, что вы больны. Теперь же… Но все равно, вы по-прежнему самая великолепная леди в королевстве.

Да, она действительно очень изменилась и повзрослела, ее Кэт. Настоящая красавица, и так похожа на Филипа.

Они еще долго беседовали наедине. Кэтрин рассказала, что в последнее время ее почти лишили подобающих принцессе почестей. Она сразу поняла, что это как-то связано с отношениями между королем и ее матерью. Ричард стал с нею необычайно холоден, и, если бы не дружба с Джоном Глостером и не Уильям, который навещал ее, где бы она ни была, она не уверена, что ее не заточили бы где-нибудь, как и мать. На удивленный взгляд Анны Кэтрин ответила, что давно знала, что ее матери нет в тех замках, где, как утверждал Ричард, она пребывает. Откуда? Ей поведал Оливер Симмел. Он давно искал Анну, но слухи о ее местопребывании были весьма противоречивы. И тогда Оливер стал служить Кэтрин. Уильяму, правда, пришлось принять его в свою свиту, так как Кэтрин знала, что Ричард не допустит к ней человека из Нейуорта. Но разве сама Анна не заметила Нола в свите графа Хантингтона во время подписания договора в Ноттингеме?

Анна вздохнула. Увы! Оливер… Нейуорт. Ее счастливое и горькое прошлое.

Анна задала несколько осторожных вопросов и убедилась, что, даже если Симмел и знал правду о причинах падения Нейуорта, Кэтрин он в это не посвящал. И слава Богу – есть вещи, которые дочери пока не следует знать.

– Я хочу видеть его, – сказала она.

– Об этом тебе следует поговорить с Уилом. Мы стараемся, чтобы Оливер Симмел не попадался на глаза королю.

Она уже действительно стала многое понимать, ее девочка. Анну обрадовало то доверие, какое, видимо, существовало между Кэтрин и Уильямом Хербертом. Они уже стали парой, связанной общими тайнами.

– Надеюсь, король позволит тебе побеседовать с Уилом? – с некоторым опасением спросила Кэтрин.

Анна заверила ее, что никто не может не позволить ей увидеться со своим зятем. Кэтрин заулыбалась, глаза ее оживленно блеснули, и она вмиг превратилась в прежнюю кокетливую мечтательную девочку и принялась рассказывать, какой чудесный наряд у нее будет во время обручения, где и как будет проходить церемония. «По крайней мере, мы уже привыкли жить вдали друг от друга, и это новое расставание не будет для нас столь уж тяжким».

И тем не менее, когда пришла пора прощаться, обе они расплакались.

С Уильямсом Анна смогла встретиться лишь перед самой торжественной мессой. За это время Анна немного подремала и хоть и выглядела ненамного лучше и ее все время душил кашель, все же не была столь утомленной. К тому же ее роскошная мантия из белых лис, изящно уложенные и покрытые золотистой сеткой волосы, поверх которых блистала корона, придавали ей величественный вид и немного скрадывали ее болезненность. Она была весела и приветлива с графом Хантингтоном, стараясь не замечать жалости в его глазах.

– Вы не осуждаете меня, миледи? Прошу вас, не гневайтесь на меня!

Анна сказала, что она скорее довольна и благословляет их обоих. Уильям наконец обрел свою даму сердца, и она рада, что ею оказалась ее дочь. Кажется, Уильям вздохнул с облегчением. Он сообщил, что помолвка состоится в первый же день нового года, а потом они уедут в Уэльс, где он сможет оградить Кэтрин от козней отчима.

У Анны засияли глаза.

– Ах, Уил, увезите ее, увезите так скоро, как только сможете! Вы даже не представляете, насколько этим вы развяжете мне руки.

Уильям тотчас понял, что она имеет в виду.

– Я подозревал нечто подобное. Особенно после того, как поползли слухи, что король…

Он не договорил, пытливо вглядываясь ей в глаза. Анна кивнула, давая понять, что ей многое известно о преступлениях мужа. Даже больше, чем известно ему.

– Раньше мы с вами были откровеннее, мой мальчик.

Кажется, Уильям смутился.

– Вам известно, почему король Ричард решился на этот брак?

Анна взволнованно оглянулась. Они стояли в глубокой нише окна одной из древнейших башен Вестминстера. Их невозможно было подслушать, к тому же Пендрагон величественно возлежал поперек прохода. И все же королева не отвечала, пока зажигавший настенные светильники слуга не удалился достаточно далеко.

– Потому что королю нужен преданный человек в Уэльсе. И он уверен, что вы не знаете, чья дочь Кэтрин.

Уильям улыбнулся.

– Он столь долго выпытывал у меня, что мне известно о ней, что порой я сам стал путаться, чья она дочь. Однако, ваше величество, знаете ли вы, почему именно сейчас Ричард решил поставить своего человека управлять Уэльсом?

Анна едва заметно кивнула.

– Генри Тюдор. Он ведь тоже родом из Уэльса и, говорят, необычайно популярен в тех краях.

Уильям продолжал молчать, выразительно глядя на нее, и тогда Анна сказала:

– Вы можете стать зятем короля, но никогда не забывайте, что Кэтрин – ничто для Ричарда. Тюдор же, если вы окажете ему помощь, не забудет вашей услуги.

Как и в прежние времена, Уильям поразился ее откровенности.

– Но почему, во имя неба? Что для вас беглый граф Ричмонд, если вы ради его величия готовы отказаться от венца?

– Венец… – тихо и горько повторила Анна. – Если бы вы знали, Уильям Херберт, как тяжел этот венец… А граф Ричмонд… Он для меня единственная надежда, единственный, кто способен свалить Ричарда. Я поклялась делать все, чтобы отомстить Глостеру.

– Отомстить?

Анна тяжело вздохнула.

– Кэтрин сообщила мне, что вы по ее просьбе взяли в свой штат человека из Нейуорта. Скажите ему, что я просила его рассказать вам, как и почему погибли отец и брат вашей невесты. Он поймет.

И тем не менее, несмотря на нахлынувшие на нее тяжкие воспоминания, она не могла не испытывать тихой радости от того, что судьба ее дочери вдруг так чудесно повернулась, что она наконец-то ускользнет из-под власти Ричарда и окажется под покровительством графа Хантингтонского. Теперь страх за дочь, с которым она сжилась, не будет преследовать ее днем и ночью.

В этом состоянии она и отправилась к торжественной мессе. И пока гремел орган и многоголосый хор воздавал хвалу Иисусу, она со слезами на глазах благодарила Бога за чудесное освобождение Кэтрин.

В огромном соборе Вестминстера было великое множество народа. Горели свечи, мягким сиянием озаряя амвон, слева от алтаря виднелись неотличимые от живых фигуры Девы Марии и святого Иосифа, а восковой младенец Иисус был вылеплен так превосходно, что невольно возникала мысль, почему не мерзнет это розовое младенческое тельце. Анну неотвязно мучил этот вопрос, поскольку ее саму все время бил озноб и дважды во время литургии начинался приступ кашля. Она едва дождалась окончания службы, свечи стали казаться ей тысячами мерцающих звездочек, и даже радостная весть о вечно новом рождении Спасителя не притупила горького сознания, какой жалкой кажется всей этой толпе изможденная, мучимая хворью королева.

И все же после службы Ричард и слышать не захотел, чтобы Анна не присутствовала на праздничном ужине. Дебора поднесла ей подогретого вина с медом и корицей, это придало ей сил, согрело, и, когда пришло время спуститься в зал, у Анны на скулах даже выступил легкий румянец. Ее великолепное золотисто-медовое платье также придало ей уверенности в себе, и, когда Ричард зашел к ней, она взглянула на него вызывающе, как встарь.

И тем не менее за столом она опять почувствовала себя скверно. Ее мучили запахи, напоминая о недавнем отравлении. И если королева и улыбалась приветствующим ее гостям, то делала это с величайшим усилием. Мучил Анну также и страх, что ее снова отравят, и то, что ей прислуживал незнакомый стольник, а не Тирелл, как обычно, держало ее в еще большем напряжении. Впервые за год, оказавшись без Джеймса, она вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной, ей очень недоставало его спокойного присутствия. Ей стало немного легче, лишь когда она увидела его за одним из длинных столов. Она пригубила бокал и, бросив через весь зал долгий взгляд, улыбнулась. Здесь было множество гостей – знати, духовных лиц, снующих туда-сюда стольников и слуг, но Анна знала, что Джеймс поймет, что улыбнулась она именно ему. И он понял.

Ободряюще действовало на нее и присутствие Уильяма, и Кэтрин, и дружеская поддержка Стенли. Увы, они не могли перемолвиться ни единым словом, но Анна и без того знала, что у Стенли все в порядке и само его присутствие на пиру говорит о том, что, несмотря на всю хитрость и уловки людей короля, им не удалось открыть, кто же является организатором новой ланкастерской партии в Англии. Пожалуй, Ричард наконец уверился, что приручил супруга Маргариты Бофор, осыпав ее почестями, а заодно и пленив его сына. Он упустил из виду лишь то, что Стенли был одним из тех, кого ему удалось подчинить в числе последних, к тому же он достаточно любил Маргариту Бофор, чтобы она сумела его убедить, что быть продажным пэром не столь почетно, как отчимом нового короля.

– О чем вы задумались, дорогая? – осведомился Ричард. – Позвольте прервать вашу задумчивость и представить моих милых племянниц, принцесс Йоркских.

Возможно, Анна заметила этих девочек и ранее, но, поглощенная своими мыслями, не обратила на них внимания. Теперь же она с некоторым удивлением разглядывала их. Особенно старшую, вполне зрелую девицу. Она была очень хорошенькой – круглолицая, румяная, с темно-серыми большими глазами отца и отливающими золотом волосами матери, распущенными по плечам и схваченными вокруг лба чеканным золотым обручем. Однако, если Элизабет Вудвиль в прошлом поражала не только своей красотой, но и обходительной мягкостью, ее дочь, принцесса Элизабет, выделялась прежде всего сухой надменностью, которая несколько портила очарование этого еще совсем юного лица. Но уже через миг она глядела только на ее платье. Те же ткани, тот же фасон, что и у нее! Это было неслыханным оскорблением – явиться на пир в таком наряде, как и королева. Она недоуменно взглянула на супруга и увидела, что он смотрит на Элизабет с улыбкой. Но, что самое поразительное! – Элизабет Йоркская отвечала ему такой же улыбкой. Невероятно – принцесса, братьев которой Ричард велел умертвить и за жизнь которой опасалась и молилась сама Анна, оказывается, была в самых приятельских отношениях с Ричардом III. Все это означало, что она либо поразительно хитра и проницательна, либо – и Анне, при взгляде на выражение лица принцессы это показалось более близким к истине, – глупа, властолюбива и готова на все, чтобы и при дворе нового короля не потерять того положения, какое занимала при отце.

– Не правда ли, она очаровательна, – все так же улыбаясь, сказал Анне Ричард, и принцесса бросила в его сторону откровенно кокетливый, искрящийся весельем взгляд.

– Бесспорно, – согласилась Анна. – А ваш наряд, мисс Элизабет, просто восхитителен.

Принцесса перестала улыбаться, отвела глаза, но затем, словно ища поддержки, взглянула на короля. Анна не дала ей опомниться.

– Жаль только, что ваша матушка отсутствует на этом празднестве. Возможно, она подсказала бы вам, что есть нечто от дурного тона – копировать чужой наряд. Дама привлекает взгляды, когда на ней нечто особенное, а не повторяющее то, что уже известно.

Теперь Элизабет совершенно растерялась. Но Анна уже смотрела на другую принцессу. Сесилия, при упоминании имени матери, тотчас расстроилась, у нее даже задрожали губы, словно она вот-вот расплачется. Это натолкнуло Анну на мысль, что Элизабет Вудвиль неспроста не присутствует на пире, видимо, не одобряя то покровительство, какое король распространил на ее старшую дочь. Прозвучавшие в тот же миг слова Ричарда подтвердили ее догадку.

– Боюсь, моя королева, вы понапрасну адресовали юной Элизабет ваш упрек. Это было мое желание – одеть нашу дорогую племянницу с роскошью, не уступающей королевской. Что же касается ее матери, то она ныне удалилась в один из монастырей, и ее сердце более занято благочестивыми помыслами, нежели суетой рождественских празднеств.

Королева со вздохом перекрестилась.

– Воистину, святая женщина. Видит Бог, я ее понимаю, когда теряешь сразу стольких горячо любимых людей, не праздник врачует душу, а утешение уединенной молитвы.

Сесилия окончательно утратила самообладание. Сделав реверанс королевской чете, она тут же удалилась, увлекая с собой младших сестер. Элизабет осталась стоять в растерянности. Глаза короля приняли уже знакомое Анне звериное выражение. Ричард не мог выносить, когда при нем в открытую упоминали о его преступлениях. К тому же сидевшие поблизости пэры – Стенли, Норфолк, Фрэнсис Ловелл, Хантингтон – все повернулись в их сторону, и тогда король, дабы отвлечь всеобщее внимание, сделал знак музыкантам.

Анна злилась на себя – здесь не время и не место вступать в открытое столкновение с королем. Но одно она знала в точности – отныне она перестала его бояться.

В тот же миг прозвучал голос короля:

– Сэр Фрэнсис, пригласите ее величество! Королева безумно любит танцевать.

С этими словами он также поднялся и предложил руку все еще стоявшей перед ними Элизабет. Ричард, когда хотел, мог двигаться так, что его обычная хромота могла показаться элегантной причудой. Но то, что он открыто выказал пренебрежение к супруге, было более чем очевидно.

Анне стоило немалого труда непринужденно улыбнуться Фрэнсису Ловеллу.

Но куда больше поразило ее поведение принцессы. Она буквально сияла, танцуя с горбатым и хромым королем. Ричард что-то говорил, в ответ девушка жеманно хихикала.

«Кажется, он решительно вознамерился влюбить ее в себя. Бог мой, о чем думает эта девочка? У нее красавец-жених за морем, а она не сводит глаз с увечного, стареющего короля!» К удивлению Анны, танцевавший с нею виконт Ловелл, видимо, думал о том же, ибо в перерывах между поклонами и кружениями неожиданно с негодованием проговорил:

– Его величество чрезмерно много внимания уделяет этой юной леди. Об этом Бог весть что говорят. А сейчас, когда люди и без того о многом шепчутся у него за спиной, королю не следует еще больше компрометировать себя.

Пожалуй, Анна не смогла скрыть удивления, и Ловелл тотчас опомнился, лицо его вновь стало замкнутым. Анна только сейчас заметила, как он сильно изменился, обрюзг, щеки виконта обвисли, и он изрядно полысел, хотя и по-прежнему старательно завивал ставшие бесцветными волосы. Анне он вдруг напомнил испанскую охотничью собаку. «Кот, Крыса и Пес Ловелл правят всей Англией под властью Борова», – припомнила она.

Несмотря на то что Анна старалась держаться с достоинством, она чувствовала себя все хуже и хуже. Ее бросало то в жар, то в холод, а открытая спина, несмотря на пылающие камины и тысячи свечей, так замерзла, что тотчас после танца она попросила принести ей накидку и закуталась в нее, устроившись подле очага и отказавшись от всех приглашений. Лишь для Стенли она хотела сделать исключение, но уже во время очередного тура по залу ее стал мучить кашель, и сэр Томас сам поспешил сопроводить ее на место. Она не смогла даже дождаться десерта и попросила короля отпустить ее.

– Что с вами, дорогая? – с самым участливым видом осведомился Ричард. – Думаю, мне следует прислать вам лекаря.

Анна вздрогнула и невольно поискала глазами Джеймса Тирелла. Но его не было поблизости. Ей ничего не оставалось, как подчиниться и уйти в сопровождении слуг Ричарда, ибо она боялась, что потеряет сознание прямо в зале. Последнее, что она запомнила, удаляясь, – это полную торжества улыбку принцессы Элизабет.

«Бедное дитя», – только и подумала Анна, вспоминая, как семь лет назад сама оказалась в сетях Ричарда Глостера.

Два дня Анна провела в бреду. Когда она очнулась, то оказалось, что она уже находится в Сити, в городском особняке Ричарда – Кросби-Холл, куда ее перевезли после того, как врачи прописали ей полный покой, какого не могло быть в Вестминстере. Но, возможно, Ричард просто хотел ее изолировать от всех.

Анна испытала некоторое облегчение, лишь увидев рядом Дебору. К королеве почти никого не допускали. Было объявлено, что ее величество вновь поразил недуг, и болезнь ее, возможно, заразна. Только Деборе разрешили ухаживать за королевой. Баронесса была крайне обеспокоена тем, что нигде не видела Джеймса Тирелла. Как и Анна, она привыкла находиться под его покровительством и защитой. Теперь же особняк Кросби охранял некто Джон Несфильд, который, как говорили ранее, стерег в Вестминстерском аббатстве королеву Элизабет, и, хотя Дебора навела о нем справки и узнала, что это человек исключительной порядочности, который, служа королю-убийце, не запятнал себя ни единым преступлением, все же и королева, и ее придворная дама испытывали беспокойство.

– Что могло с ним случиться? – волновалась Анна.

– Ничего, – качала головой Дебора. – Я справлялась. Говорят, он все время в Вестминстере рядом с королем. Бог мой, миледи, не мог ли он предать вас и вновь стать ближним человеком Ричарда?

– Нет, – убежденно говорила Анна. Она не могла этого объяснить, но была совершенно уверена в чувствах Джеймса.

…В первый день нового 1485 года состоялось обручение Кэтрин Плантагенет с Уильямом Хербертом, графом Хантингтонским. Королева не присутствовала при этом, но Дебора по ее просьбе отправилась в Вестминстер. Анна, с трудом встав на колени перед Распятием, долго молилась за счастье дорогого для нее существа. Она не надеялась, что Ричард позволит ей проститься с дочерью перед ее отъездом, но она и не хотела этого, моля небо только об одном – чтобы жених и невеста как можно скорее покинули Лондон, удалившись в непокорные королю уэльские земли, где Хантингтон сможет уберечь свою нареченную.

Дебора вернулась растроганная и взволнованная, и сейчас же сообщила, что Кэтрин и Уильям уехали тотчас же по завершении обряда. Анна расплакалась. У нее вдруг появилось щемящее предчувствие, что ей не придется больше увидеться с дочерью. Дебора успокоила ее, сказав, что Кэтрин велела передать, что будет молиться за здоровье матери и надеется, что к лету королева поправится настолько, что сможет присутствовать на ее бракосочетании. И еще – они с Уильямом послали к королеве одного человека, который сейчас ожидает внизу. Кэтрин сказала, что она спокойна за мать, если рядом с нею будет этот однорукий воин.

– Оливер! – воскликнула Анна. – Но, Пресвятая Дева, как же мне повидаться с ним?

Дебора замялась.

– Мы неплохо ладим с этим Джоном Несфильдом. Я выдам этого воина за своего кузена и провожу его к себе.

Анна улыбнулась.

– Это отрадно, однако учти, Несфильд так стерег вдовствующую королеву и принцесс, что ни одна попытка Вудвилей устроить побег из аббатства не увенчалась успехом.

– Я знаю. Но он действительно достойный человек и знает, что вы больны не только по слухам. – И она удрученно вздохнула.

Анна даже не ожидала, как ее растрогает встреча с Оливером. Поначалу она просто расплакалась, глядя сквозь слезы в его костистое, иссеченное шрамами лицо сурового воина, лицо верного друга.

– Почему ты мне ничего не рассказал тогда? Ведь ты уже все знал! Как ты мог оставить меня в лапах такого чудовища, как Дик Глостер? – с укором проговорила она.

Оливер ничего не отвечал, сидя подле ее ложа и сжимая в руках ее тонкую, почти прозрачную руку. Он не напомнил ей, что тогда она уже ждала ребенка и была связана с горбуном супружескими узами. И сейчас, глядя на ее изможденное лицо с запавшими щеками, бескровные губы, страдальческие глаза, он понял, что случилось самое страшное, – все муки ада она познала здесь, на земле.

– Почему вы не позвали меня, леди Анна? – В его голосе звучали боль и тоска. – Ведь я просил вас об этом. О, если бы вы знали, как долго я вас искал, когда поползли слухи о вашей болезни! Я сразу почувствовал, что здесь что-то не так.

– Ты сделал для меня большее, Оливер, – мягко улыбнулась Анна. – Ты был с моей девочкой, ты оберегал ее.

– Теперь ее будет оберегать граф Хантингтон. Но позволит ли моя королева быть с ней и дальше служить ей?

Анне больно было признаться, как ей необходимы именно сейчас его помощь и защита.

– Король воспрепятствует… – едва слышно шепнула она.

– Он не позволил бы мне состоять и при Кэтрин, если бы знал, что один из свиты Херберта родом из Нейуорта. Но я научился не попадаться ему на глаза. Просто надо получше прятать железный крюк под перчаткой. Теперь же, когда Джон Несфильд набирает отряд, я могу вступить в него под вымышленным именем. Только не отсылайте меня, моя госпожа! Если бы вы знали, сколько раз я проклинал себя за то, что не остался с вами, когда вы по ошибке связали свою жизнь с человеком, повинным в гибели барона Майсгрейва.

И он поведал ей, как случилось, что он первым понял, что с падением Нейуорта дело нечисто. Подозрения у него возникли еще тогда, когда он расспросил солдат Мартина о том, почему Ричард не допускал помощи к Нейуорту. Позже он окольным путем узнал, что Глостер посылал гонца к Перси в Воркворт с приказом не вмешиваться в события в Ридсдейле. Было и странное сообщение Дугласа, что Глостер и Олбэни заключили договор, посулив шотландцам голову Майсгрейва. Те же Флетчеры поведали, что герцог Глостер велел перехватывать всех гонцов, которые могли призвать кого-либо на помощь Нейуорту. Вскоре он понял, что кто-то помогал шотландцам и изнутри замка. Один из бочонков с порохом странным образом исчез из хранилища, и в ту же ночь произошел взрыв у стены. Кто-то испортил подъемный мост и убил охранников. Оливер об этом знал, так как одним из первых успел оказаться у внутреннего моста, когда в замок проникли шотландцы. Первое подозрение пало на Дайтона, когда он увидел его беседующим в саду с Глостером на другой день после падения замка. Оливер вспомнил, как Джон уезжал из Нейуорта за несколько дней до тех роковых событий. Были и еще подозрительные события – запертая казарменная башня, выстрел в Дугласа, когда тот предложил нейуортцам сдаться, несколько защитников Нейуорта были умерщвлены без ран, словно бы действием яда. Сказалась и его собственная неприязнь к Дайтону, и странное поведение Патриции, которая с самого начала признала в Джоне Дайтоне врага. Позже, много позже, когда девушка ушла на болота к ведунье и та научила ее своему искусству, Патриция рассказала ему все, что произошло той ночью, словно все видела своими глазами. Открыла даже то, что именно Дайтон зарубил Гарольда Язычника. Но кого-то он спас, когда спускался утром по стене… Она не видела лица спасенного.

Анна проговорила с Оливером до сумерек. Дебора принесла Анне питательный напиток, от которого щеки ее слегка порозовели, а глаза заблестели прежним блеском. Теперь и она поведала Оливеру, как убила Фореста и столкнула со стены Дайтона, искалечив его так, что Джеймс Тирелл освободил его от службы. При имени Тирелла Оливер брезгливо поморщился.

– Еще один из палачей горбатого Дика. Он просто спас своего подручного Дайтона.

Анна вдруг почувствовала, что не смеет посмотреть Оливеру в глаза, и постаралась перевести разговор в другое русло.

В этот миг появилась взволнованная Дебора.

– Король! Ради всего святого, сэр Оливер, идите сюда! Я выведу вас, и помоги вам Господь, моя Анна!

Может, потому, что общение с нейуортцем придало Анне сил, когда вошел Ричард, она спокойно сидела, облокотясь о подушки и глядя на него с ненавистью. После воспоминаний старые раны в душе словно кровоточили.

Если Ричард и заметил что-то, то отнюдь не показал этого Анне. В последнее время он относился к ней с презрительным равнодушием. Осведомился, как здоровье супруги и, не получив ответа, спокойно уселся возле ее ложа и принялся рассказывать о помолвке Кэтрин и Уильяма. С недоумением заметил, что Херберт чрезмерно поспешил покинуть Лондон. Возможно, юноше просто надоело играть роль придворного и он рвался проявить свои способности правителя в Южном Уэльсе. Анна ведь виделась с ним? Ну и как ей показался ее бывший пылкий поклонник? Объяснил ли он ей, почему так скоро променял боготворимую мачеху на падчерицу?

– Как вы находите Элизабет Йоркскую? – неожиданно спросил он.

– Кажется, вы лучше меня знаете ответ на этот вопрос.

– Она само совершенство! – преувеличенно восхищенно проговорил Ричард. – Сама юность, здоровье и красота. Поистине она достойна трона.

Анна смотрела на супруга, слегка прищурившись, не понимая еще, к чему он клонит. Прежде он хотел видеть наследником Ла Поля или Эдуарда Кларенса, недавно пожалованным графством Уорвик, и даже своего незаконнорожденного сына Джона. Теперь же он, кажется, остановил выбор на Элизабет. В глазах англичан старшая дочь Эдуарда IV действительно выглядела самой достойной претенденткой на трон. Но для объявления ее своей наследницей Ричарду III пришлось бы аннулировать им же принятый парламентский акт о незаконнорожденности детей старшего брата. А это было невозможно, если Ричард не желал во всеуслышание назвать себя узурпатором.

Казалось, король доволен недоумением супруги. Поигрывая алмазной цепью на груди, он стал говорить, что многие из тех, кто присутствовал на рождественском пиру и видел ее величество и принцессу Йоркскую в одинаковых платьях, сделали вывод отнюдь не в пользу королевы.

Анна устало вздохнула, Ричард же продолжал:

– Англичанам нравится Бетси Йоркская куда более чахнущей Анны Невиль. К тому же Англии нужен наследник, мальчик, которого королева понесла бы, а всем давно ясно, что ее величество не сможет больше иметь детей. Принцесса же Йоркская, с ее прекрасной фигурой, словно создана для материнства.

У Анны округлились глаза. Она поняла, что на уме у ее супруга.

– Несомненно, что подобное попрание основ и принципов всех кровных, религиозных и династических уз могло прийти в голову лишь такому лишенному чести преступнику, как вы, Дик. Она ведь ваша племянница! Даже ваш брат, царство ему небесное, перевернется в гробу, если узнает, на что вы решились.

– Мой Бог, неужели вы до сих пор думаете, что, когда я принимаю решение, есть что-либо, что может меня удержать?

– О нет! И убиенные братья избранной вами невесты тому свидетели. Теперь мне понятно отсутствие при дворе Элизабет Вудвиль. Вы попросту удалили ее, чтобы она не воспрепятствовала вашему богопротивному союзу с ее дочерью. А эта румяная дуреха слишком честолюбива, чтобы понять, какой грех она соглашается взять на душу.

– И тем не менее – соглашается. Смею также заметить, что с этой дурехой мы дадим династии прекрасное продолжение. Не такое, как с острой на язык умницей Анной Невиль.

Королева усмехнулась.

– Насколько я припоминаю, подобные соображения не посещали вас, когда вы убеждали Анну Невиль в Ноттингеме продлить род Ричарда III.

При этом напоминании у короля заходили под кожей желваки.

– Порой для Анны Невиль было бы безопаснее не упоминать о том, что ее государь имел милосердие забыть.

До Анны вдруг только дошло, что они говорят о ней в третьем лице, как о ком-то, кто уже не имеет никакого значения. Эта мысль удивила, но не испугала ее. Слишком уж она сжилась с постоянной угрозой гибели.

– Кажется, вы уже решили, Дик, что наденете венчальный наряд тотчас после траура по мне?

Ее голос прозвучал так спокойно, что в темных глазах короля на миг мелькнуло нечто напоминающее восхищение. Однако он сейчас же рассмеялся неприятным дребезжащим смехом.

– О, я все же не настолько дьявол во плоти, как вы полагаете! Вспомните, Анна, мы всегда с вами находили компромиссные решения. То же я предлагаю вам и теперь. Вы публично подтверждаете, что больше не в состоянии зачать, что отказывали в последнее время мне в супружеской близости, что наши отношения уже давно лишь видимость брачного союза, а я после этого добиваюсь развода с вами. Мне нужна новая королева.

Развод! В первое мгновение Анна едва не подпрыгнула от радости. Ей показалось, что на миг на нее снова повеяло дыханием свободы. Но уже в следующую минуту она поняла, что Ричард вновь расставил очередной силок, в который она едва не кинулась очертя голову. Нет, слишком много тайн и преступлений короля ей известно, чтобы он так просто отпустил ее на волю. Ему нужен благовидный предлог, чтобы развестись, а затем – жертвой больше или меньше, его это не остановит. Если она умрет не его супругой, это не бросит тень очередного преступления на шкуру кровавого Вепря. И неважно, сможет ли он убедить подданных в законности своего кровосмесительного брака, а вот отнять у заклятого врага Генри Тюдора такой предлог для возвращения, как Элизабет Йоркская, на которой он женится сам, – вполне сможет. Если Элизабет Йоркская не будет считаться нареченной Тюдора и брачный контракт, что заключила вдовствующая королева с последним Ланкастером, потеряет силу – его основной противник утратит большую часть своих шансов получить поддержку в Англии.

Все это молниеносно пронеслось в ее мозгу, и она, откинувшись на подушки, рассмеялась громко и не вполне натурально.

– О нет, Дик! Никогда этого не будет. Вы столько раз гнули и ломали меня по своему усмотрению, что наконец пришел и мой час восстать против ваших планов и не дать свершиться задуманным вами новым преступлениям. Нет, вы так просто не избавитесь от меня! И если вы затеете бракоразводный процесс, я стану кричать, что все это пустая болтовня, что я следовала за вами из замка в замок (слухи о чем вы сами распускали), и наша супружеская связь ни на день не нарушалась, и если вы вдруг захотели разрыва между нами, то лишь потому, что Элизабет Йоркская пользуется теми же чарами, посредством которых в свое время ее мать околдовала вашего брата. Вы ведь всегда любили потолковать о том, что Элизабет Вудвиль не иначе как чарами заманила в свои тенета Эдуарда IV. Нет, Дик, вас не любят и не доверяют вам на Юге королевства, но посмотрим, как к вам начнут относиться на Севере Англии, если вы, ради кровосмесительной связи с собственной племянницей, разведетесь с женщиной из дома Невилей. А коль вы опять начнете уверять, что я больна и не могу дать вам наследника, то я клятвенно заявлю, что это лишь кара Господня за все ваши грехи и преступления.

– Замолчи! – вдруг взревел Ричард. – Замолчи, дьяволица!

Он стоял над ней, сгорбившись, как демон, со скрюченными пальцами и черными, как преисподняя, глазами. Он задыхался от ярости, его била дрожь, пена выступила на губах. Казалось, ему стоит невероятных усилий сдержать себя. Но он все же справился с собой и выдавил кривую, сверкнувшую блеском клыков улыбку.

– Второй раз я с тобой говорить не буду. Но знай, что ты умрешь. Я сгною тебя. Ты неотвратимо исчезнешь, и все королевство убедится, что не по моей вине зачах последний ничтожный отросток на древе Невилей, – процедил он и так стремительно вышел, что от взмаха его плаща погасли свечи.

Анна лежала в темноте, натянув на лицо покрывало, и как никогда прежде отчетливо ощущала себя обреченной. Однако чем ровнее начинало биться ее сердце, чем больше она успокаивалась, тем большее испытывала торжество. Во-первых, она наконец смогла противостоять воле Ричарда, а во-вторых, она поняла, что он уже не может угрожать ее Кэтрин. В-третьих же, в ней проснулось отчаянное желание бороться, а с ним пришла и мысль, как она может защитить себя. Найдя в темноте серебряный колокольчик, она стала отчаянно звонить, пока не появилась перепуганная Дебора.

Анна велела ей немедленно позвать к ней Оливера, а когда тот явился, попросила, чтобы он отправился к Стенли и напомнил ему данную им клятву – ту, что прозвучала во время их с Анной прогулки вокруг Ноттингема перед первой шотландской войной. Сейчас ей действительно нужна его помощь. Пусть он, не теряя ни минуты, пошлет гонцов во все графства, во все замки, пусть распространит в кругу высшей знати и сановников весть, что Ричард III намеревается извести свою жену ради женитьбы на Элизабет Йоркской. Пусть эти слухи коснутся ушей всех: знати, духовенства, купцов, городских старшин. Пусть Оливер потолкается по лондонским кабачкам и тавернам и повсюду рассказывает, что Ричард держит затворницей и травит ядами королеву Англии ради кровосмесительной связи с родной племянницей, братьев которой он повелел удушить в Тауэре. И чем шире и скорее разойдется этот слух, тем в большей безопасности окажется она. Ричард не осмелится до конца обрубить сук, на котором сидит, не захочет выказать себя подлинным чудовищем на троне. А его прежнее поведение послужит подтверждением для подобных слухов. Вот где скажутся Ричарду и одинаковые платья королевы и принцессы Йоркской, и его ухаживание за этой девицей во время рождественского пира.

Когда Оливер, потрясенный и взволнованный, ушел, Анна уже была совершенно спокойна. Она кликнула Дебору и попросила принести ее знаменитое изумрудное колье. Несколько минут она глядела на волшебную игру камней, ласково касаясь их самыми кончиками пальцев.

– Возьми, Деб. Отнеси это от меня в подарок принцессе Бетси. Она слишком глупа и не откажется его принять. Посмотрим, не будет ли достаточным подтверждением слухов появление принцессы Йоркской при дворе в знаменитом ожерелье королевы.

После этого она спала – долго и спокойно, едва ли не впервые за многие дни. Анна слишком устала бороться за свою жизнь и была вполне уверена, что ее план сработает. Сквозь сон она ощутила прикосновение – ласковое, почти невесомое. Она словно вновь оказалась в покоях своего дяди-епископа, и незнакомый рыцарь с синими глазами погладил ее по щеке. Жизнь тогда только открывалась для нее…

– Филип!..

Она открыла глаза. Синие глаза растворились, и в молочном свете проникающего в окно зимнего дня она увидела совсем другое лицо, другие глаза – янтарно-золотистого оттенка.

– Джеймс! – Она улыбнулась ему с откровенной радостью. – Где ты пропадал так долго?

Он крепко обнял ее, прижал к себе.

– Я пришел за тобой. Здесь тебе опасно оставаться. Я увезу тебя.

– Куда? – бездумно спросила она.

– Далеко. За море.

Жизнь вновь открывалась для нее… Почему тогда эта тяжесть на сердце? Прошлого уже не вернуть. А этот – не тот, другой…

Она внимательно посмотрела на Тирелла.

– Что случилось?

– Я боюсь за тебя. Все вокруг только о том и говорят, что Ричард хочет тебя убить, чтобы жениться на принцессе Бетси.

– Что? Уже? Значит, я почти в безопасности.

Она рассмеялась и рассказала ему об их противоборстве с Ричардом. Тирелл по-прежнему оставался серьезен.

– Возможно, ты и поступила правильно, но все равно ты в одной клетке с чудовищем. Еще неизвестно, чем это может закончиться. Но то, что Ричард сейчас не находит себе места, – в этом я убедился сам.

– А где ты был все это время? – спросила Анна. – И разве ты уже не мой страж?

– Нет. Поэтому и предлагаю тебе бежать.

– Бежать? Джеймс, что все это означает?

И тогда он объяснил ей причину своего столь длительного отсутствия. Он получил от короля новое назначение. Король отправляет его за море, чтобы он вступил в должность коменданта крепостей Гин и Хемс близ Кале, вместо некоего лорда Монтжоя, родного брата прежнего коменданта, который переметнулся вместе с графом Оксфордом к Генриху Тюдору. Тиреллу же предписывалось навести порядок в этих крепостях, ибо они – оплот безопасности торговли Англии с континентом, а также наладить шпионскую сеть, чтобы вызнать, когда и где намеревается высадиться в Англии граф Ричмонд.

– Я должен отплыть не сегодня-завтра, но мой корабль уже готов. Думаю, меня никто не заподозрит, если я выкраду тебя и увезу в Кале. А там, если угодно, мы примкнем к этому «джентльмену Тюдору».

Она долго смотрела на него в раздумье, но наконец отрицательно покачала головой.

– Увы, нет.

И, увидев его отчаяние, добавила:

– Пока еще нет.

Причиной опять-таки была ее дочь. Ричард не тронет Кэтрин, пока Анна хоть и строптивая, но пленница в его руках. Если же она сбежит… Когда-то, торгуя ее жизнью, он едва не принудил вернуться в Англию графа Уорвика. Он не побоится поступить так же и во второй раз. Надо выждать время, пока Кэтрин с Уильямом не прибудут в Уэльс, пока Уильям не освоится там, пока не приобретет там сторонников, чтобы постоять за свою невесту, если король по какой-то причине пожелает истребовать у него свою «дочь». Потом… Пусть через месяц-полтора… Надо лишь выиграть немного времени. «И один Бог, видящий мою душу, может судить меня, когда я поступаю так, а не иначе».

Глаза Тирелла печально блестели. Анна ласково погладила его руку.

– Тебе трудно понять меня, Джеймс, так как у тебя нет своих детей.

Она вдруг осеклась, вспомнив, что женила его на Джудит Селден. Он тоже думал об этом.

– Отчего же. У меня еще в мае родился сын. Не знаю, на кого он похож, поскольку не видел его.

Анна вновь виновато взглянула на него, но Тирелла мало занимали его семейные дела.

– Я боюсь за тебя. Король сейчас в ярости и может окончательно погубить тебя, моя Анна.

– Нет, если ты мне поможешь.

Ей удалось распространить слух о планах Ричарда среди его врагов. Теперь пусть Тирелл поможет ей убедить в этом и его сторонников. Фрэнсис Ловелл и без того подозревает нечто подобное и негодует. Пусть Джеймс поговорит с ним, убедит его, что сам слышал об этом от короля. Пусть он уверит и Роберта Рэтклифа, что альянс короля с собственной племянницей окончательно уронит Ричарда в глазах подданных. И пусть намекнет об этом и Кэтсби, канцлеру Ричарда. Он умный человек и блестящий законовед, он, как никто, сумеет объяснить Ричарду, что может произойти, если после всех этих слухов королева умрет. Кот, Крыса и Пес – пусть эти верные прислужники Вепря подскажут ему, какая бездна может разверзнуться перед ним, если тот окончательно решится пренебречь божескими и людскими законами своего королевства.

Глаза Тирелла остались печальными.

– Я сделаю, как ты хочешь. Но все равно буду молиться за тебя. Я не найду себе места за морем до тех пор, пока не вернусь и не увезу тебя хоть от короля, хоть от самого дьявола.

Анна еще не знала, хочет она этого или нет. Совместный побег связал бы их с Джеймсом навсегда. Ей хорошо и спокойно с ним, их ночи всегда так упоительны… Но Джеймс слишком любит ее, а она порой нуждается в одиночестве. Чтобы уйти в прошлое, чтобы остаться с тем, другим, о ком до сих пор томится ее сердце.

Однако когда Дебора тайно вывела Джеймса, Анна вдруг ощутила себя бесконечно беспомощной и испуганной. Теперь она осталась один на один со своим врагом, и не было рядом человека, который мог увести ее от этого чудовища через тайные ходы – в ночь и любовь.

И целый месяц, до самого начала Великого Поста, она прожила в невыносимом страхе и напряжении. Ее никуда не выпускали, содержа буквально под арестом, за ее дверью днем и ночью стояла, скрестив копья, стража. По ночам Анна боялась оставаться одна и просила поярче разводить огонь в камине, чтобы не так опасаться темных углов. Кросби-Холл был домом Ричарда, и она догадывалась, что здесь есть ходы, по которым может проникнуть к ней тайный убийца. Она ела крайне мало, опасаясь яда, и заставляла поваров и лакеев отведывать каждое кушанье, а затем в течение часа ожидала результата. Она многому научилась у Тирелла. Теперь она следила за запахом масла в светильниках, за дымком от свечей, опасаясь ядовитых паров. Король Ричард так ни разу и не явился к ней за это время, зато однажды пришел Джон Несфильд и заявил, что подобными подозрениями она денно и нощно оскорбляет его.

– Я был охранником при королеве Элизабет, и, когда мне делались подобные намеки, я тотчас отвергал их. Я не палач, а рыцарь.

Анна не знала, верить ему или нет. Но когда однажды утром ей стало дурно после завтрака, Джон Несфильд был напуган больше других и, даже не испросив дозволения у короля, послал за лекарем.

Королева, однако, наотрез отказалась его принять. Забилась с ногами в альков кровати и долго сидела там, глядя перед собой широко открытыми глазами, умоляя даже Дебору оставить ее.

– Этого не может быть! Этого никак не может быть, – шептала она, словно в забытьи.

Ибо теперь ее сомнения рассеялись. Происшедшее не было последствием прежнего отравления, нервного напряжения или скверного самочувствия. Причина была весьма проста и естественна. Она была беременна от Джеймса Тирелла. Уже почти два месяца, со времен Конингсбро. И этот ребенок не значился в росписи ее судьбы!

Она не сразу поняла это. Все ее мысли были заняты борьбою за собственную жизнь. Сначала отравление, потом болезнь, а теперь плен, который после угроз Ричарда еще неизвестно чем мог закончиться. И вот теперь это… Она вдруг истерически засмеялась. Ричард так жаждет наследника – вот она ему его и даст. Вот будет славная месть! Посмотрим, что он тогда станет говорить о неисполнении ею супружеских обязанностей! Но уже в следующий миг ее прошибал ледяной пот. При мысли о том, что произойдет с королем, когда все откроется, какое изощренное наказание может к ней применить этот дьявол, – ей снова становилось дурно. Пока что в их яростном поединке выигрывала она. И хотя Анна была заточена, как прокаженная, она знала от Оливера, что происходит в столице. По всему Лондону только и разговоров, что о готовящемся новом злодеянии, вослед Ричарду даже раздаются злобные выкрики, когда он приезжает в Сити отстоять мессу в соборе святого Павла. И вот теперь вдруг такой повод для ее разоблачения, для развода, для ее позора и полной погибели. Ибо всем отлично известно, что королева прибыла в Лондон больной, и его величество не провел с супругой ни единой ночи.

Она впала в такое оцепенение, что, даже когда Оливер принес ей радостную весть о том, что она все-таки обыграла Ричарда, не слишком радовалась. Король в последнее время действительно стал избегать очаровательную племянницу. А когда она вдруг явилась в последний день рождественских празднеств – в день святой Епифании – на торжественную мессу в знаменитом изумрудном колье королевы Анны, в соборе поднялся такой шум, что священник был вынужден прервать проповедь. Ричард же изменился в лице, а уже к вечеру стало известно, что он отправляет Элизабет в свое северное имение Шериф-Хаттон и ни о каком брачном союзе теперь не может быть и речи. Ричарду даже пришлось выступить перед подданными в большом холле госпиталя рыцарей-иоаннитов с оправдательной речью, а затем его гонцы повезли опровержение расхожих слухов по графствам и манорам Англии и в особенности на Север, где слухи эти уже приняли угрожающие масштабы.

– Миледи, вы выиграли! – ликовала Дебора. – Вы спаслись и остались королевой!

– Неизвестно, надолго ли эта отсрочка, – бесцветно отвечала Анна. Она постоянно пребывала в состоянии страшной растерянности и целые дни проводила у окна, глядя на низкое февральское небо.

«Этого ребенка не должно было быть», – вновь и вновь повторяла она, все больше убеждаясь, что жизнь преподнесла ей новый сюрприз. Она не могла определить, что чувствует к этому вновь зародившемуся в ней существу. Детей от Филипа она страстно желала, ребенок от Ричарда казался ей бременем… а этот… Она не ощущала при мысли о нем ничего, кроме панического страха.

«Джеймс, спаси меня! Я так жду тебя».

Она и в самом деле страстно его ждала, думала о нем непрестанно. Порой с досадой и ненавистью, обвиняя в своей новой беде, порой с удивительной нежностью.

Слава Богу, что они не виделись с Ричардом. После поражения его затеи с племянницей он не желал видеть королеву. Анна понимала, что, хотя между ними и произошел окончательный разрыв, некоторое время она может чувствовать себя в безопасности – пока все не откроется.

А потом Джон Несфильд доставил сообщение, что Ричард приказывает супруге покинуть Лондон и отбыть в Вудсток. Анна поначалу не поверила своим ушам, но потом вдруг развеселилась.

– Дебора, мы едем домой!

Вудсток! Она знала там каждый переход, каждую тропинку. И это вовсе не Лондон, где повсюду солдаты и офицеры со знаком Белого Вепря. Оттуда легче сбежать.

– Оливер, ты поможешь мне?

Он глядел на нее с испуганным восхищением. Она в последнее время была очень бледна, глаза стали тусклыми, о чем-то все время перешептывалась, запершись с Деборой. И вдруг – побег!

Уже в дороге Анна передумала.

– Ничего не надо предпринимать. За мной скоро приедут.

«Он любит меня. Он не оставит меня в беде. И потом – я сама назначила срок – через полтора месяца».

В Вудстоке она несколько ожила, поднималась на стены, гуляла в старом парке. Джон Несфильд, такой неумолимо бдительный в Лондоне, здесь, в этом старинном замке, как бы отмяк. Он и в самом деле оказался порядочным и весьма приятным человеком. И, несмотря ни на какие слухи, верил в своего короля Ричарда.

Порой, когда в окно стучал дождь со снегом, они сидели с Деборой, ее «кузеном» Оливером и Джоном Несфильдом у камина, и рыцарь втолковывал своим молчаливым слушателям, как мудр их государь, как много он сделал для блага Англии: это и мир с Шотландией, и упорядочение судопроизводства, и расправа с итальянскими грабителями-купцами.

«Все это так, – думала Анна, – но все это меркнет на мрачном фоне тех преступлений, которые совершил или еще совершит этот человек».

В середине февраля стало подмораживать, ветви старого парка покрылись инеем, в стылом воздухе пронзительно звучало карканье ворон. Именно в это время у ворот замка протрубил рог.

Она увидела его еще во дворе и едва не засмеялась от радости и облегчения. Джеймс держался невозмутимо, беседуя с Джоном Несфильдом. Затем, в развевающемся, как птичьи крылья, черном плаще, легко взбежал по ступеням. Нет, в нем действительно жило нечто, напоминавшее ей Филипа.

Анна опустилась в кресло, поставив ноги на резную скамеечку. Старалась успокоиться, но пальцы подрагивали на подлокотниках. Она не думала, на какой безумный шаг решается. Сейчас она сознавала лишь одно – время ее освобождения пришло. И она засмеялась от радости, что теперь у нее нет иного выхода.

– Ваше величество, прибыл сэр Джеймс Тирелл, – возвестил Несфильд.

– Хорошо. Оставьте нас, сэр Джон. А теперь говорите, Тирелл. В чем причина вашего визита?

Но едва дверь за Несфильдом закрылась, как Джеймс кинулся к ее ногам, схватил тонкие руки, стал осыпать их бесчисленными поцелуями. Анну словно окутала исходившая от него радость. Она смеялась, позволяя ему обнимать и целовать себя, сжимая так, что ей стало трудно дышать.

– Я сделал все, как ты велела. Я связался с Генри Тюдором, я указал Ричарду ложное место и время высадки его десанта. Я рассказал Тюдору, что король грозит тебе гибелью, и граф Ричмонд готов принять тебя на континенте. Я прибыл за тобой. Я спасу тебя!

– Подожди, Джеймс. Мне надо тебе что-то сказать…

Она все еще не могла отдышаться, и неожиданно, охваченная страстью, стала отвечать на его поцелуи, забыв на миг обо всем на свете, кроме этих сильных мужских объятий и жара в собственной груди.

Когда открылась дверь, они не успели оторваться друг от друга. На пороге стоял Оливер. Застыв с округлившимися глазами, он смотрел на них, и на его лице сменялась целая гамма чувств: беспокойство, изумление, растерянность, гнев, и наконец – безграничное отвращение.

Анна медленно убрала руки с плеч Джеймса.

– Оливер, послушай меня…

Она не знала, что сказать. Он всегда был ее другом, но она привыкла к его немому обожанию настолько, что перестала замечать его. Он был как брат, и она знала, что между ними ничего не может быть. Он был свидетелем ее любви и жизни с Филипом, но даже он не имел права так смотреть на нее.

– Послушай, Нол…

Она шагнула к нему, но он резко отпрянул. Лицо его исказилось.

– Шлюха!..

– Как вы смеете! – загородил королеву Тирелл, но Оливер вдруг бросился на него, схватил за ворот и, резко рванув, отбросил от Анны.

– Ты пес, убийца! Ты не смеешь прикасаться к этой женщине! На тебе кровь ее мужа.

Теперь и лицо Тирелла исказила ярость. И, прежде чем Анна опомнилась, они уже выхватили мечи.

– Остановитесь! – вскричала Анна. – Эй, кто-нибудь, сюда! На помощь!

Ворвались охранники и растащили их. Суровый Джон Несфильд сам отобрал у противников мечи. Оливера увели, Тирелл остался стоять бледный как мел.

– Этот человек оскорбил королеву, – только и сказал он.

На лице Анны была написана совершенная беспомощность. Она странно взглянула на Тирелла.

– Что хотел сказать Оливер?

Тирелл пожал плечами, отвел взгляд.

– Для него я просто верный пес короля.

Анна вдруг ощутила ужас.

Когда-то давно Оливер так же, как сейчас на Джеймса, бросился и на Джона Дайтона. Анне показалось, что острые ледяные когти сжимают ее сердце. Тирелл, не глядя на нее, стоял, отвернувшись к окну. Черный Человек Ричарда Глостера. В услужении у которого когда-то был Дайтон. Нет, это слишком чудовищно. Это невозможно!

Он почувствовал ее взгляд.

– Ваше величество, я все объясню.

Но королева уже направлялась к коменданту.

– Сэр Джон Несфильд, могу ли я поговорить с Оливером Симмелом без свидетелей?

Все еще ничего не понимая, Несфильд согласно кивнул.

– Ума не приложу, что вдруг нашло на такого мирного и рассудительного парня, как Симмел?

Оливер понуро сидел у камина в башенке у ворот. Когда зашелестело платье королевы, он даже не повернулся в ее сторону.

Королева приказала стражникам удалиться.

– Я никогда не прощу вам этого, – тихо сказал Оливер, когда дверь за комендантом закрылась.

– Нол! – побледневшими губами прошептала Анна. – Тирелл давно уже не человек короля. Он не раз спасал меня от него, он мне предан. И один Бог, видящий мою душу, может судить меня, когда я поступаю так, а не иначе.

Рыцарь нехорошо усмехнулся.

– Бог!.. Нет, моя прекрасная королева. Есть еще и честь, и память, и верность. Вы же… Здесь не только грех телесной похоти, но и худшее из предательств, какое я встречал. И подумать только – это совершили вы… Вы!

Он глядел на нее потемневшими от гнева и горечи глазами.

– Вы были самым удивительным существом в моей жизни. Ни одна другая женщина не могла что-то значить для меня после вас. Я так любил вас, что готов был отдать ради вас всю свою кровь каплю за каплей…

Несмотря на острую жалость к Оливеру, Анна испытала некоторое облегчение. Ревность! Так, значит, все это только ревность?

Оливер же продолжал, глядя на нее все тем же уничтожающим взглядом:

– Давным-давно я заставил замолчать свою любовь. Ибо я слишком чтил сэра Филипа, слишком гордился тем, что его полюбила такая женщина, как вы. В этом ужасном мире я был свидетелем столь редкостного чуда, как прекрасная любовь. Она была настолько глубокой и прекрасной, что я принес себя и свою жизнь в жертву вашей любви. А потом вы стали супругой Ричарда Глостера, супругой демона, погубившего это чудо. Но он был исчадием ада, и вы были слишком беззащитной перед ним. Если он обманул вас, то в этом я винил лишь себя. Меня не было рядом, я, и никто другой, не уберег вас от этого чудовища. Вы были жертвой и вы… вы все еще любили Филипа Майсгрейва. А сейчас… Зачем вам понадобилось так унижать память сэра Филипа? Почему из всех мужчин вы выбираете лишь тех, у кого на руках его кровь?

У Анны вдруг ослабели колени, и она медленно опустилась на каменный выступ.

– О небо! Что ты говоришь, Нол?

– Я говорю, что вы только что обнимали человека, который был правой рукой герцога Глостера, когда тот сделал все, чтобы погубить Филипа Майсгрейва. Это он был связным между Джоном Дайтоном и герцогом, когда готовилось покушение на Нейуорт. Я узнал об этом много позже, когда шаг за шагом исследовал преступления Джона Дайтона. Это с ним встречался Джон в Дурхеме и это с ним они обсуждали план сдачи Гнезда Орла шотландцам. Хозяин кабачка, где они встречались, поведал мне за кружкой эля, что они часами шептались в углу его заведения, что-то чертя на купленном в соседней лавчонке пергаменте. Слушая его, сразу можно было догадаться, кто был собеседником Джона Дайтона – Черный Человек, Джеймс Тирелл.

У Анны все плыло в глазах. Сердце так колотилось, что казалось, вот-вот разорвется.

– Мне он ничего не говорил об этом…

Она произнесла это едва слышно, словно поражаясь этой мысли.

– А что еще не говорил этот убийца? Его руки по локоть в крови, и есть там кровь Филипа и Дэвида Майсгрейвов.

Анна закрыла глаза и застонала. Но Оливер впервые в жизни был беспощаден.

– И это еще не все. Когда-то давно, в той страшной битве под Барнетом, на сэра Филипа напал неизвестный рыцарь. На его доспехах не было никаких отличительных знаков. Но я видел его лошадь – вороную с широкой белой полосой через всю морду. Позже я узнал этого коня. Подле него стоял юноша с секирой, удивительно напоминающей ту, какой пытались свалить с коня барона Майсгрейва. Я спросил его имя, и мне сказали – Джеймс Тирелл, оруженосец герцога Ричарда. Тогда я решил, что ошибаюсь. Позже я понял, что сэра Филипа пытался убить именно этот наемник горбатого Дика. И когда сегодня мне сообщили, что Тирелл прибыл в Вудсток… О, я ожидал самого худшего! Я как безумный бросился на выручку, вы же в это время ластились к этому убийце! О, королева Англии!

Он умолк, задыхаясь от ярости, обиды и отчаяния. Постепенно его дыхание стало более ровным и в глазах мелькнуло нечто похожее на сострадание. Анна сидела, слегка раскачиваясь, взгляд ее странно блуждал. Оливер ощутил страх за нее.

– Анна!..

Она подняла на него огромные глаза, и его поразило выражение затравленности в них. Оливер растерялся. Он хотел унизить, оскорбить ее, но не мог вымолвить больше ни слова. Анна отвела взгляд, судорожно сглотнула. Потом лицо ее стало необъяснимо меняться. Он не мог понять, как это произошло, но, когда она вновь посмотрела на него, этот взгляд походил на сверкающее лезвие клинка.

– Ступай за мной, – каменным голосом сказала она.

Она шла так прямо и твердо, словно ее вела сама судьба. Пересекла двор, поднялась в зал, где когда-то пыталась убить короля. Подняла взор под свод, где уже не было люстры. В этом месте родились ростки доверия к Джеймсу. Они поднялись по винтовой лестнице и вошли в покой, где возле камина беседовали Дебора и Джеймс.

– Леди Шенли, отойдите от этого человека, – спокойно проговорила Анна.

Дебора растерянно взглянула на королеву, потом на Тирелла, но повиновалась. Сэр Джеймс стоял не шевелясь, лишь его прозрачные глаза светились особым, напряженным светом. Потом в них мелькнуло еще что-то – страх, отчаяние.

– Ваше величество, ради всего святого, выслушайте меня…

Он шагнул было к ней, но остановился, словно натолкнувшись на ее взгляд.

– Сэр Джеймс, давал ли вам Ричард Глостер приказ убить Филипа Майсгрейва под Барнетом?

Теперь он отшатнулся. На лице Оливера играло жестокое торжество.

– Сэр Джеймс, вы встречались с Джоном Дайтоном, когда он вез горбуну известия о том, как сдать Нейуортский замок?

У Тирелла задрожали губы.

– Джеймс Тирелл, это вы помешали графу Нортумберленду послать помощь в Нейуортскую долину?

Она скорей почувствовала, чем увидела, как Тирелл дрожит.

– Я выполнял приказ, – глухо проговорил он. – Я был человеком с проклятой душой. И я еще не знал вас, Анна!

В его голосе слышалась мольба, но это еще больше разожгло ярость королевы.

– Будьте же вы прокляты!

Он вдруг рухнул на колени, простер к ней руки.

– Нет! Я люблю вас… Я не смогу жить без вас!..

На ее лице появилась гримаса отвращения.

– Убирайтесь!

– Нет! О, умоляю, выслушайте меня!..

Он пополз к ней, из его глаз текли слезы, но Анна отшатнулась, и Оливер заслонил ее.

– Разве ты не слышал, мерзавец, что тебе велела королева?

Тирелл закрыл глаза, с тяжким стоном втянул воздух.

– Ради Спасителя, позвольте мне увезти вас из Англии. Потом я исчезну.

– Убирайся, – снова сказала Анна. – Я скорее вверю свою судьбу воле провидения, чем такому презренному лжецу!

Он тяжело дышал, горбился, руки его бессильно свисали вдоль тела.

– Моя королева… О моя королева, я готов умереть за вас! Что мне совершить, чтобы вы поверили мне? Что совершить, чтобы вы хоть на миг сменили гнев на милость? Неужели нет ничего такого, чем бы я хоть на миг не мог заслужить вашу благосклонность?!

Анна вдруг шагнула к нему и, схватив за волосы, резко вскинула его лицо.

– Есть! Вы спасли Джона Дайтона, отослав его подальше. Докажите же свою преданность. Мне нужна его голова!

В глазах Тирелла мелькнуло нечто похожее на надежду.

– Да! О да! Я сделаю это!

Анна разжала пальцы и брезгливо вытерла руку о складки платья машинальным движением.

– Но это еще не все, палач. Выполни еще один мой приказ. Мне нужна еще одна голова – короля Ричарда Третьего!

Дебора испуганно ахнула, даже Оливер вздрогнул, взглянув на королеву, словно опасаясь, в своем ли она уме. Лицо Анны было словно из мрамора, глаза лихорадочно блестели. Тирелл же тотчас успокоился и встал.

– Да. Клянусь своим последним дыханием, я исполню ваш приказ, моя королева.

Он поклонился и молча вышел. Анна бессильно опустилась в кресло.

– Дебора, умоляю, дай мне воды!

После этого она погрузилась в какое-то странное оцепенение. Ее перестало интересовать все происходящее вокруг. Она так устала сносить бесконечные удары судьбы, что в ней как бы что-то надломилось. Дебора уже видела, как с ней происходило нечто подобное, но на сей раз это было куда страшнее. Исчезла даже жажда мести. Душа Анны, казалось, умерла. Она не думала ни о будущем, ни о прошлом. Она была уничтожена настолько, что не могла ни плакать, ни молиться.

Однажды, как сквозь сон, она услышала, как Дебора выговаривает Оливеру:

– В вас просто заговорила ревность! Как вы осмелились открыть это королеве? Она верила этому человеку, и он мог ее спасти, ибо любил ее. Вы же окончательно погубили ее своей правдой.

– Анна Невиль должна была узнать все. Джеймс Тирелл был одним из убийц ее мужа и сына. Когда-то я скрыл от Анны это предательство, и она оказалась в руках чудовища. Тирелл такой же изверг, как и его господин. Он мог бы стать ее убийцей!

– Но он готовился ее увезти, и я уверена, что так бы и сделал. Теперь же она вновь беззащитна перед королем.

– У короля сейчас другие заботы. Он даже перестал присылать гонцов в Вудсток. И сейчас, когда вся Англия говорит о Тюдоре и еще бродят слухи, что король хотел убить Анну Невиль, – он не рискнет запятнать себя этим преступлением. Именно сейчас она в безопасности.

– Вы так говорите, чтобы успокоить свою нечистую совесть. Ах, зачем я привела вас к королеве, Оливер Симмел!

– Разве было бы лучше, чтобы она и дальше пребывала в неведении и служила игрушкой в руках этого исчадия ада?

– Да. Тысячу раз – да! Даже вы всего не знаете, сэр Оливер.

Анна нахмурилась. Она понимала, что имеет в виду Дебора. Ребенок. Ее ребенок от Тирелла. Чудовищно! Она сжималась, обхватывала живот и начинала стонать. Когда-то ребенок от Ричарда вызывал у нее чувство неприязни. Теперь ей казалось, что внутри нее поселился сам Сатана.

– Я не рожу тебя, дьявол! Ты умрешь во мне…

И только эта глухая ненависть давала ей силы что-то делать. Она не верила, что Тирелл вернется, она не верила в его клятву и не ждала его. Но она страстно не желала носить в себе это дитя.

Март выдался восхитительным. Пахло свежими травами, лесной сыростью, набухающими почками. Анна стояла у открытого окна и хмурилась, вглядываясь в лес.

– Дебора, я хочу погулять.

Баронесса вздрогнула. Это были первые слова королевы за минувшие три недели.

– О да, конечно! Я доложу сэру Несфильду.

Комендант, которого также беспокоило странное поведение королевы, даже обрадовался.

– Прикажете принести паланкин или оседлать лошадь, ваше величество?

– Нет. Я хочу прогуляться пешком.

В лесу охранники и Оливер едва поспевали за нею. Анна шла торопливо, словно точно знала, куда направляется, и спешила. Лесную землянку едва можно было различить под грудой пожухлых прошлогодних листьев. Здесь она впервые протянула убийце руки. «Этот человек черен. Он проклят. Остерегайся его», – сказала тогда Мэдж. Анна не придала значения ее словам.

Оставив охрану в лесу, королева решительно постучала в двери вудстокской ведьмы.

– Я не сделаю этого, – решительно сказала Мэдж, когда королева сообщила ей о цели своего визита. – Избавляться от ребенка – величайший грех.

– И все же ты поможешь мне. Ты ведь не хочешь, чтобы я сама вспорола себе живот кинжалом.

Мэдж, сгорбившись, сидела подле слабо тлевшего очага. Королева в меховом плаще стояла перед нею, и лицо ее выражало отчаянную решимость. Мэдж угрюмо взглянула на нее из-под нависавших косм.

– Убить еще не родившегося ребенка – грех. Закончить свою жизнь раньше намеченного срока еще больший грех. Что произошло с Анной Невиль, если она стала прислужницей нечистого?

– Нечистый сидит внутри меня! – зло возразила Анна. – И с каких это пор ведьма Ульрика стала такой богобоязненной? Мне ведь известно, что ты не отказываешь в этой просьбе за малую плату даже простым селянкам. Я же по-королевски награжу тебя.

Мэдж отрицательно качала косматой головой.

– Зачем? Когда-нибудь это дитя будет тебе в радость. Ты ведь искала и обрела утешение в объятиях его отца.

Королеву передернуло.

– Нет! Я ненавижу его! И ты сама говорила, что он проклят. А проклятой оказалась я сама. Умоляю, Мэдж, сделай то, о чем я тебя прошу. Помоги мне!

– Нет. Это опасно. От этого нередко и умирают.

– Я наверняка обречена, если оставлю его. Король убьет меня.

– Король этого не сделает. Сейчас хромой Ричард боится за твою жизнь. Твоя смерть подрубит и без того тонкий ствол его власти.

– О, тогда меня тем более ничего не страшит! Но и ты пойми меня. Сколько я могу предавать свое прошлое? Сколько я должна рожать детей от убийц Филипа! Помоги, Мэдж. Он не должен увидеть свет. Вспомни, ты сама предрекла мне когда-то, что у меня будет только трое детей.

Почему-то это напоминание по-особому подействовало на ведьму. Она вдруг вскочила и оскалилась так, что Анна даже попятилась.

– Вон отсюда! Вон! И никогда больше не приходи сюда. Никогда не жди от меня помощи!

Старая и немощная, она едва ли не вытолкала королеву за дверь. А когда та ушла, набросала столько валежника в очаг, что пламя поднялось до самой кровли землянки. Согнувшись у огня, колдунья долго разглядывала свою скрюченную темную ладонь. По ее морщинистым щекам текли слезы.

– Я никогда не сделаю этого, моя девочка. Никогда. Иначе случится то, что предначертано. И я стану твоей убийцей. Но порой стоит попробовать и поспорить с судьбой!..

На следующий день королева пришла к ней вновь.

14

Они галопом неслись между еще голыми весенними деревьями – всадник в черном плаще и, чуть поотстав, мальчик на светлой соловой лошадке с откинутым на спину капюшоном наплечья. Когда они проезжали через небольшой овраг, прямо над головой у них резко закричала сойка, лошадь второго всадника испуганно шарахнулась, и мальчик, не удержавшись в седле, свалился в ворох прошлогодней листвы. Всадник в черном плаще тут же оказался рядом.

– Как ты, Дэвид?

Мальчик хмуро глянул на него из-под падающих на глаза темно-каштановых густых волос. Глаза были слегка раскосые, ярко-зеленые. Чуть вздернутый нос усыпан веснушками. На его темном шерстяном наплечье ярко выделялась расшитая золотом ладанка. Мальчик поправил ее, стал подниматься.

– Лучше помогите мне поймать мою лошадь, сэр Джеймс.

Когда мальчик вновь оказался в седле, Тирелл решил, что не следует так гнать. В конце концов, в этом мальчике заключалось все его будущее, все надежды на счастье. И не дай Господь, чтобы из-за спешки с Дэвидом что-то случилось.

Теперь они ехали почти шагом. Лошади устало всхрапывали. Под их копытами похрустывали раздавленные желуди.

– Далеко ли еще?

– Сейчас покажется постоялый двор, там мы передохнем, а за ним уже начинается Вудстокский лес.

– О, тогда поехали скорее!

Джеймс Тирелл понимал нетерпение этого мальчика. Увидеть мать после того, как столько лет считал ее умершей. После того, как вырос в глуши и безвестности, и вдруг, словно гром, известие о том, что его мать – королева. Тирелл и сам еще не мог до конца поверить, что в отдаленном Йоркшире, среди Кливлендских холмов, в старом Миддлтонском замке оказался живым и невредимым сын Анны – Дэвид Майсгрейв.

Он бросил быстрый взгляд на мальчика. Дэвид был очень похож на свою мать. Пожалуй, во всей старой Англии ни у кого больше не было таких необычных глаз, как у Анны и ее сына. Эта пронзительная зелень – цвет молодой листвы. Немудрено, что догадка о том, кем является подросток, отперший ему ворота Миддлтонского замка, тотчас пришла на ум Тиреллу.

Он приехал в Миддлтон совсем один. Уже приближаясь к замку Джона Дайтона, он свернул в небольшую церквушку, затерянную среди этих безлюдных просторов, чтобы помолиться перед тем, как выполнить первый приказ своей королевы. Потом, ближе к ночи, он поднялся к замку, неуютному нагромождению камней на вершине холма, где лишь в одном оконце слабо мерцал свет. Стоял конец февраля, подмораживало, но вечер выдался на удивление тихим и безветренным. Казалось, весь мир замер в молчании, когда Тирелл, не снимая руки с рукояти меча, громко постучал в ворота замка. Его сердце билось ровно и глубоко. И тут он увидел этого мальчишку. В полумраке Джеймс не сразу разглядел его. Понял лишь, что мальчик не намерен впускать в замок незнакомого человека. Он стоял, держа за ошейник захлебывающегося яростным лаем пса, а позади него возвышались двое здоровенных парней с факелами и дубинками в руках. Голос мальчика был резок – голос господина, не терпящего возражений.

– Моего отца нет дома.

Тирелл был удивлен. Он слышал, что у Джона Дайтона есть сын, но что-то в облике этого рослого, стройного мальчика не вязалось в сознании Тирелла с его коренастым угрюмым отцом. Более того, когда подросток повернулся и свет факелов озарил его лицо, Тирелл вдруг почувствовал, что не может отвести от него взгляд. Он был поражен, и ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что говорит ему подросток.

– Что с вами, сэр? Вы разве не слышите меня? Я же сказал, что отец уехал несколько месяцев назад, и никто не знает, куда.

Тирелл пришел в себя.

– Как – уехал? Когда я отправлял его домой, он не мог двигать ногами, у него плохо работала рука, и даже слова ему давались с трудом. Что ты говоришь, дитя? Разве человек в таком состоянии мог уехать?

Мальчик, кажется, смутился, прикрикнул на пса, заставляя его уняться. Снова взглянув на приезжего, он откинул со лба волосы. И стал еще более похож на королеву. Сын Джона Дайтона! «Это наваждение!» – пронеслось в мозгу Тирелла.

– Ты, кажется, что-то сказал?

– Я говорю, что он отбыл на телеге. Приказал слугам, чтобы его перевезли в какое-то аббатство, где бы он мог замолить свои грехи. У него их много, – тихо добавил он с каким-то недетским осуждением в голосе.

«Что-то здесь не так», – подумал Тирелл. Вопреки законам гостеприимства, его не пригласили переночевать в замке и, более того, старались дать понять, чтобы он покинул его пределы как можно скорее.

Он опять стал приглядываться к мальчику. «Сколько ему лет? Лет двенадцать-тринадцать – не более». Однако что-то в его напряженной решительности, в том, что он, как взрослый, как хозяин, разговаривал с приезжим, указывало, что этому ребенку довелось повзрослеть раньше срока. Он серьезен и осторожен, слуги, по-видимому, слушают его и почитают. Кливлендское нагорье – дикий край, и здесь распоряжается лишь тот, за кем стоит сила.

– Вы хотите сказать, что не знаете, где замаливает грехи ваш отец? Это несколько странно… мистер Дайтон.

– Миддлтон, – поправил мальчик. – Я ношу имя матери. Дэвид Миддлтон.

«Дэвид!» – еще сильнее удивился Тирелл и вдруг почувствовал, как отчаянно колотится сердце.

Он вдруг склонился, внимательно разглядывая расшитое золотом украшение – ладанка для святых мощей – на темной замшевой курточке мальчика. «Дэвид» – опять подумал Черный Человек, с неожиданным смятением вспоминая, как королева, рассказывая ему о своем погибшем сыне, не раз сожалела, что даже охранявшая его частица Гроба Господня не спасла его.

– Откуда у тебя эта ладанка? – неожиданно спросил Тирелл. И вдруг новый вопрос сорвался с его уст, прежде чем он успел подумать: – Дитя мое, а вы уверены, что Джон Дайтон ваш отец?

Поистине странный и оскорбительный вопрос. Тирелл сам ощутил неловкость, но что за странная реакция последовала за его словами. Мальчик был напуган, а еще более взволнован.

– Кто вы, сэр?

– Мое имя Джеймс Тирелл.

Казалось, это имя ни о чем не говорит Дэвиду. Но теперь и он внимательно вглядывался в человека, лицо которого скрывала тень капюшона.

– Вы из Пограничья? – вдруг с какой-то надеждой спросил Дэвид и тотчас отрицательно покачал головой. – Нет. Я вас не помню.

Тирелл стоял, словно оглушенный этим вопросом. Целый рой чувств поднялся в нем при одном лишь слове – Пограничье.

Откуда-то возникла маленькая перепуганная женщина. Обняла Дэвида, притянула его к себе, словно стараясь защитить.

– Кто вы, сэр? Уходите! Слышите – поворачивайте коня, или я велю спустить на вас псов.

– Погоди, ма! – остановил ее Дэвид. – Этот человек что-то знает.

– Нет, пусть он уходит. Я не отдам тебя им, Дэвид! Ты только мой.

И тем не менее эта женщина не могла быть его матерью. Маленькая, невзрачная, вся в морщинах, она, как и Джон Дайтон, не имела ничего общего с этим красивым, словно юный принц, мальчиком.

И тогда Тирелл сказал:

– Ты – Дэвид Майсгрейв.

Мальчик был потрясен.

– Я вспомнил! Я Майсгрейв! Как же долго я не мог отыскать в памяти это имя!

Женщина рыдала, мальчик был взбудоражен, пес глухо рычал, а слуги ничего не понимали.

И лишь поздней ночью, когда они сидели в старой и неуютной башне замка, Тирелл узнал, как вышло, что здесь оказался давно считавшийся погибшим сын Филипа и Анны.

Много лет назад Джон Дайтон привез в Миддлтон-Холл пребывавшего в беспамятстве, но еще живого ребенка. Он велел жене ухаживать за ним, сказав, что когда-нибудь они смогут получить за этого щенка хорошие деньги. Леди Элисон уже имела некоторое представление о делах своего супруга, но, будучи забитой и запуганной, давно привыкла во всем подчиняться его воле. И она стала ухаживать за мальчиком. Никто не думал, что он выживет. Он был в беспамятстве, голова его была повреждена, он потерял много крови. Но леди Элисон все же удалось вернуть его к жизни, и, когда это беспомощное дитя открыло глаза и взглянуло на нее, с уст его сорвалось лишь одно слово:

– Матушка!..

И сердце одинокой, не имевшей своих детей женщины растаяло от нежности. Этот мальчик принял ее за свою мать. Она не знала, кто он и откуда. Но и он этого не помнил. Он ничего не помнил из своей прошлой жизни. И она решила воспользоваться этим, сделав его своим сыном. Но едва лишь она стала называть его Джоном, мальчик улыбнулся и заявил, что зовут его Дэвид. Но это и все. Больше никаких воспоминаний.

Джона Дайтона в Миддлтон-Холле не было около двух лет. За это время Элисон Миддлтон окончательно всех уверила, что Дэвид – сын ее супруга, бастард, которому, раз у них нет собственных детей, они хотят передать имение. От Дайтона по-прежнему не было вестей, и его супруга, беря на душу грех, изо дня в день ставила свечи в часовне, моля Пречистую, чтобы он никогда не вернулся. Ибо не была уверена, что он примет Дэвида и ее решение усыновить ребенка. Она еще не забыла, как он грубо швырнул его бесчувственное тельце, когда весь в крови и грязи прискакал на несколько часов в Миддлтон. Дэвида же она боготворила. Он был такой веселый, такой сообразительный и шустрый. И он звал ее матерью! Правда, порой смотрел на нее со странным изумлением.

– Раньше вы были другой, матушка.

У несчастной Элисон сжималось сердце. Она боялась, что когда-нибудь Дэвид вспомнит, кто он и откуда. Она понимала, что с этим ребенком дело нечисто. Он был слишком хорош собой, его манеры и речь, несмотря на всю непосредственность детства, выдавали, что он не из простой семьи. Да и ладанка со святыней, что была на мальчике, указывала: это не простой ребенок. Порой он впадал в задумчивость, его вопросы были неожиданны.

– Матушка, а где моя сестра? Где моя Кэтрин?

Элисон была слишком проста, чтобы солгать. Она начинала сердиться, даже кричать на него.

– Никакой сестры у тебя нет! А если будешь выдумывать Бог весть что, я позову священника, чтобы он изгнал из тебя злых духов!

Но она ничего не могла поделать, когда Дэвид однажды с недоумением заметил, что прежде жил в другом замке, знавал других людей и другую мать… Последнее воспоминание сразило его, и он несколько дней пролежал в горячке. Элисон не отходила от него ни на шаг. Если Дэвид умрет – этот грех ляжет на нее. Но когда мальчик стал поправляться, она уже решила, что следует ему сказать. Да, раньше он жил в другом замке, и у него была другая мать. Но она умерла, и его батюшка привез его к своей второй жене.

Ребенок посмотрел на нее странным, словно обращенным внутрь взглядом.

– Та матушка была красивее.

Теперь он часто и сам рассказывал ей то, что вспоминал. Каких-то слуг, шута, хромого Освальда, огромную бомбарду, которая так громоподобно била в шотландцев, что рушились Чевиотские горы. Теперь-то Элисон знала, откуда он. Из Пограничья. А когда он упомянул Олнвик и графа Нортумберленда, Элисон вовсе перепугалась, решив, что украденный мужем ребенок чуть ли не из рода Перси. Было в прошлом этого мальчика нечто, о чем он панически боялся вспоминать. Он часто пугался по пустякам и бежал к Элисон, ища в ее объятиях спасения. И Элисон обнимала его и плакала вместе с ним, ибо сама опасалась за жизнь своего Дэвида. Она боялась, что вернется супруг и причинит мальчику вред, а ее покарает за своеволие – ведь она всем сказала, что Дэвид его сын.

Когда же пришло известие, что вскоре прибудет Дайтон, ее охватила растерянность. Она суетилась в замке, пропадала на ферме, словно пытаясь доказать ему, что сама вполне справляется с хозяйством. Дэвиду было сказано, что едет его отец.

Но Дэвид не признал в Джоне Дайтоне отца. Более того, едва Дайтон вошел в старый зал Миддлтонской башни, Дэвид, не издав ни единого звука, как подкошенный, рухнул на пол. Его обморок продолжался несколько часов, и Элисон вдруг пришла в ярость и, как кошка, набросилась на мужа. Она была в таком состоянии, что скорее убила бы его, чем позволила тронуть хоть волос на голове своего мальчика.

Дайтон так изумился, когда она объявила, что выдала Дэвида за его бастарда, что не мог несколько минут вымолвить ни слова. Но потом вдруг расхохотался. Стал расспрашивать о мальчике, а когда узнал, что тот не помнит, кто он и откуда, то, посмеиваясь, одобрил ее решение.

– Он останется бастардом до тех пор, пока я не решу продать его матери, – только и добавил он, и у Элисон похолодело сердце при мысли, что мать Дэвида жива.

Мальчик и его «отец» увиделись лишь вечером. Элисон потратила весь день после того, как мальчик пришел в себя, на то, чтобы убедить его, что Джон Дайтон и есть его подлинный отец. И хотя ребенок панически боялся «батюшки», а ночью шептал Элисон, что его отец хотел его убить, славной женщине все-таки удалось доказать мальчику, что он ошибается.

В последующие несколько лет Дайтон редко наведывался в Кливлендские холмы. Элисон рассказывала Дэвиду, что его отец занимает очень высокий пост, что он рыцарь и состоит в свите самой герцогини Глостер. Дэвид слушал ее хмуро. С одной стороны, он был обыкновенный мальчишка: любил побегать с крестьянскими детьми у пруда, любил разъезжать на пони или возиться с новорожденными ягнятами. Но порой он становился очень странным, усаживался, свесив ноги, на деревянной галерее Миддлтона и, разглядывая свою дорогую ладанку, о чем-то задумывался, да так глубоко, что приходилось едва ли не кричать, чтобы он очнулся. Элисон обычно оставляла его в покое, но порой чего-то пугалась и бранила его. Она боялась его задумчивости, ей казалось, что она отнимает у нее ее сына. Священная реликвия у него на груди даже злила ее, словно эта святыня подчеркивала, что нет у нее прав на этого красивого ребенка. Порой она испуганно вслушивалась в то, о чем растерянно и удивленно рассказывает мальчик:

– Когда-то я жил в большом замке и все называли его Гнездом Орла.

– Нет такого замка! – сердилась Элисон, холодея от мысли, что он отправится его искать.

Дэвид задумчиво продолжал:

– В замке было множество слуг, и все звали меня господином или юным лордом. И были еще какие-то люди, и я знал, что это мои отец и мать. Я не помню их имен, не помню лиц. Еще была девочка Кэтрин, которую я звал сестрой. В замке всегда толпились воины и я тоже должен был когда-нибудь стать воином и защищать этот замок. Но однажды ночью на меня напал мой отец… И я знал, что он убьет меня. О, матушка Элисон, защити меня от него!

И снова она корила его за эти нелепые выдумки. В следующий раз, когда нечто подобное придет ему в голову, стоит только прочесть «Credo» или «Pater Noster», как все пройдет. Дэвид так и поступал, но это не помогало.

Время шло. Мальчик рос. Когда герцогиня Глостер стала королевой Англии, Джон Дайтон и вовсе перестал посещать Миддлтон. Элисон с гордостью говорила Дэвиду, что теперь его отец входит в свиту короля Ричарда III и он должен им гордиться, сама же молила небеса, чтобы служба удержала Дайтона при дворе как можно дольше, ибо даже эта неграмотная леди не могла не видеть, что отношения между ее супругом и Дэвидом становятся все напряженнее, и Дэвид не зря убегает из замка, проводит дни у отшельника, когда становится известно, что в Миддлтон приезжает его «отец».

Все это Джеймс Тирелл узнал в ту долгую февральскую ночь, которую провел с Элисон и Дэвидом в холодной башне старого замка. Говорил большей частью Дэвид. И хотя на первый взгляд он оказался довольно неотесанным подростком, какое-то поразительное благородство отличало его от простоватой приемной матери. Да и говорил он о вещах столь серьезных и с такой рассудительностью, какую нечасто встретишь у детей. Этот двенадцатилетний мальчик уже скоро год как нес на своих плечах бремя управления имением, ответственность за жизнь его обитателей, держал в полном повиновении дворню и хранил тайну подземелья Миддлтон-Холла, где с прошлой зимы содержал узником Джона Дайтона.

Разумеется, это было открыто Джеймсу Тиреллу не сразу. Поначалу ему пришлось поведать Дэвиду о его прошлом, о его матери, отце, сестре, о замке Нейуорт. Пересилив себя, он рассказал и о той роли, какую сам сыграл в падении Гнезда Орла и кем на самом деле был сэр Джон Дайтон.

Мальчик слушал с недетской серьезностью в глазах. По лицу Элисон безостановочно текли слезы.

– Не забирайте его у меня! Как же мне жить без него теперь?

А потом и они рассказали Тиреллу обо всем.

Он с необычайной теплотой смотрел в зеленые глаза этого ребенка.

– Твоя мать так долго считала тебя мертвым, Дэвид! Много лет в своих снах, в ночных кошмарных видениях она искала твое мертвое тело.

Элисон Миддлтон, перестав плакать, испуганно перекрестилась. Дэвид же все еще не мог опомниться.

– Моя мать – королева Анна! – без конца повторял он то пораженно, то с гордостью, то с каким-то детским смешком. Однако вскоре он стал серьезным.

– Хотите узнать, где находится Джон Дайтон?

И Дэвид рассказал, как под прошлое Рождество в Миддлтон привезли Джона Дайтона, и тот, сам беспомощный, попытался убить Дэвида. Даже Элисон перестала плакать, и глаза ее гневно сверкнули.

– Силы небесные, я сразу поняла, что он что-то задумал! Я ухаживала за ним, а он без конца требовал к себе мальчика. Но я строжайше запретила Дэвиду приближаться к его ложу. Мой супруг так часто бывал жесток со мной, что, да простит мне Всевышний, я тоже решила быть жестокой с ним. И я стала запирать его комнату на щеколду. И хотя он был крайне слаб, я боялась его и не желала повиноваться его приказам. А однажды, когда я была в подвале, я вдруг почувствовала, что наверху что-то случилось. Не помня себя, я кинулась вверх по лестнице и стала звать сына. И увидела, что дверь комнаты мужа слегка приоткрыта…

Она вдруг разрыдалась так, что Дэвиду пришлось подать ей воды. Дело было так. Услышав призывный крик из комнаты Джона Дайтона, он решил, скорее из жалости, войти к тому, кого все еще считал своим отцом. Джон Дайтон попросил его приблизиться и наклониться – якобы он хочет сказать ему что-то важное. Когда же Дэвид исполнил это, он внезапно схватил мальчика здоровой рукой за шнур ладанки и, рывком подтянув его к себе, стал душить, словно удавкой.

– Он оказался так силен, что я не мог ни вырваться, ни закричать. И он бы наверняка справился со мной, если бы в этот миг не вбежала матушка и не стала бить его по голове кочергой, пока он не потерял сознание и не ослабил хватку.

Тогда Дэвид и его приемная мать поняли, что жизнь мальчика остается в опасности до тех пор, пока Джон Дайтон находится в замке. Поправится он или нет, но все равно не откажется от попыток погубить Дэвида. И Элисон рассказала мальчику, что Дайтон никогда не был ему отцом, и они решили избавиться от него, заточив в подвале. Всем было сообщено, что сэр Джон отбыл для лечения в некое отдаленное аббатство, а сам он в это время был опущен в подземелье, и, кроме супруги и двух верных слуг, к нему никто не спускался.

– Могу ли я его видеть? – холодно осведомился Джеймс Тирелл.

После некоторого колебания они согласились. Правда, Элисон начала было испуганно креститься, увидев, как решительно положил руку на рукоять меча этот рыцарь в черном.

Однако Тирелл, увидев тот холод и мрак, в каком пребывал Дайтон, едва не решил, что смерть будет для него слишком легкой карой за все его преступления. Дайтон же, поняв, что сэр Джеймс спустился в подвал отнюдь не с целью спасти его, сам вымолил у него это избавление – смерть, при условии, что он откроет тайну, как вышло, что сын Филипа и Анны остался жив.

– Не знаю, что тогда спасло этого змееныша. Реликвия ли у него на груди, воля небес, его детский шлем или ветка, за которую я зацепил секирой, когда наносил удар. Но оказалось, что я лишь оглушил его. Однако сам я этого еще не знал. Я сбросил его вместе с перерубленной веткой со стены, но Господь Бог, зачастую столь равнодушный к тому, что творят смертные, этой ночью вдруг послал этому щенку ангела-хранителя. Как иначе можно объяснить, что он не свалился вниз, а повис на кривой сосне, что проросла сквозь нейуортскую стену? Я узнал об этом лишь утром, когда взошло солнце и я заметил его тело, висящее на корнях сосны. Тогда я решил убрать его, чтобы не вызывать подозрений, но, когда по веревочной лестнице я спустился вниз, я понял, что щенок Майсгрейвов еще жив. Он застонал, когда я снял его с корневища. И тогда сам бес попутал меня. Вместо того чтобы докончить начатое, я решил сохранить мальчишку. Герцог Ричард мог заплатить мне за него немалый куш, и я спрятал его, бесчувственного, в соседней роще, завалив буреломом. Но когда я пришел к своему господину и хотел поведать ему все – он отправил меня к вам, Черный Джеймс. А ведь я столько сделал!… Никто не сможет понять, что я совершил ради него в ту дьявольскую ночь. Впервые в жизни я был так оскорблен и решил до поры до времени спрятать ото всех щенка. Я увез его, еле живого, в Миддлтон и стал ждать удобного случая, чтобы поведать о нем, но мой господин так нянчился с Анной Невиль и ее девчонкой, что мне казалось, что мое время еще не пришло. Как я был глуп! Эта зеленоглазая сука опередила меня. А ведь я уже был готов открыться моему королю!

Тирелл спокойно поднялся.

– Довольно, сэр Джон. Я поклялся доставить королеве вашу голову и я выполню свою клятву. Если еще есть молитва, которую вы не забыли, – молитесь.

Джон Дайтон подчинился. Начав что-то бубнить себе под нос, он вдруг разразился грязной бранью.

– Мой король все равно отомстит тебе за меня! Он распознает твое предательство, черный пес! Нельзя служить двум господам и не понести за это наказания.

Тирелл тяжело вздохнул.

– Это так, Джон Дайтон. И если тебе от этого станет легче – я уже понес свою кару.

С этими словами он стремительно опустил занесенный меч.

Когда он вышел из подземелья, из обернутого его плащом свертка капала темная кровь. Дэвид расширенными от страха глазами глядел на темные пятна на полу, пятясь от Тирелла.

– Все равно когда-нибудь это должно было случиться, – холодно произнес сэр Джеймс. – А теперь, Дэвид, скажи, хочешь ли ты повидать свою мать?

Элисон Миддлтон громко рыдала, когда они уезжали. Дэвид вдруг тоже расплакался, обнял ее и обещал, что не забудет ее и обязательно еще вернется к ней. Тирелл же думал о другом. Когда сын Майсгрейва увидит Анну Невиль, он не сможет не полюбить ее, не сможет расстаться с ней. И все время, что они были в пути, рассказывал ему о королеве. Дэвид поначалу дичился странного черного рыцаря, к луке седла которого был приторочен страшный сверток. Но постепенно привык. Ведь Джеймс Тирелл был так внимателен и заботлив и так много рассказывал ему о загадочной и прекрасной женщине, которая порой приходила к Дэвиду в его снах и которую он считал наваждением. Все это было слишком сложно для двенадцатилетнего подростка, но чем больше они удалялись от Миддлтона, тем большее нетерпение охватывало его.

И вот теперь они почти у цели. Они ехали через лес, было удивительно тихо, лишь порой каркало воронье.

Неожиданно Дэвид натянул поводья.

– Сэр Джеймс, что это? Вы разве ничего не замечаете?

Тирелл был слишком погружен в свои мысли.

– В чем дело, мой мальчик?

– Вы посмотрите – сейчас полдень, а солнце… Словно опускаются сумерки.

Теперь и Тирелл заметил обступающую их мглу. Вороны подняли отчаянный гам. Он поглядел на небо, и ему показалось, что солнце уменьшилось в размерах. Невероятно! Он осенил себя крестным знамением и замер, поймав устремленный на него взгляд мальчика. Нет, он не должен его пугать. К тому же… о, он вспомнил!

– Где-то я слышал о таком… Порой это бывает, но потом проходит. Древние хроники упоминают нечто подобное. Однако нам следует спешить. Мы совсем близко.

С большим трудом Тиреллу удавалось говорить спокойно. Он не знал, что его так тревожит. Странный ли свет, или нечто иное. В груди ныло, словно от дурного предчувствия. Пришпорив коня, он поскакал вперед.

Когда они выехали к перекрестку дорог, где стояла харчевня, здесь царила суета. Кто-то спешно разворачивал телегу, кто-то неистово кричал. Какая-то старуха, стоя на коленях и раскачиваясь, вопила:

– Вот она, кара за грехи наши! Конец света! Судный день!

Толстый монах, стоя меж двух куч навоза, громко читал «Отче наш». Кто-то ему вторил. Но многие просто толпились, галдя и растерянно глядя вверх, где солнце становилось все меньше и небо приобретало зловещий фиолетовый оттенок.

– Это наш король загубил добрую Англию! – выкрикнул кто-то. – С тех пор как этот злодей воссел на трон, все мыслимые несчастья обрушились на наше многострадальное королевство.

Рванул резкий ветер, стало холодно. Люди заметались.

– Да-да, это король, он погубил свою душу и всех нас вместе с собой!

– Господь и Пресвятая Дева, помилуйте нас! За что караете нас из-за преступлений одного-единственного владыки?!

Монах, перестав читать молитву, громко закричал:

– На колени! На колени, смрадные грешники! Вы все виновны в том, что кричали: «Многая лета королю Ричарду!» Ведь всем известно, что его трон стоит на крови и омерзительных преступлениях. Он убил невинных племянников, он хотел жениться на родной племяннице, он уморил в изгнании добрую королеву Анну! Ее гибель станет последней каплей, которая переполнит чашу терпения Господа! Сегодня из аббатства в замок призвали священника, ибо эта святая женщина чахнет. Молитесь же, грешники, молитесь за ее величество, и, может, тогда кара Господня минует вас!

Кто слушал его, кто голосил в ужасе. В поднявшейся суматохе ржали лошади, между ног людей, квохча, носились куры.

Тирелл на мгновение словно утратил слух. Он глядел на размахивающего руками монаха и видел лишь беззвучно открывающийся рот. Анна… Что с ней? Он сделал над собой усилие, чтобы вздохнуть. Оглянулся на Дэвида. Мальчик со страхом озирался по сторонам. С трудом справляясь с перепуганной лошадью, он выглядел растерявшимся и не понимающим того, что выкрикивал монах.

Тирелл, перегнувшись с седла, схватил его лошадь под уздцы, и увлек мальчика за собой.

– Скорее, Дэвид, ради самого неба – скорее!

Дальше они неслись навстречу ветру. Деревья шумели и трещали под его неистовыми порывами, прямо в лицо, кружась, летели сухие, мертвые листья. Казалось, действительно мир близится к своему концу, но Тирелл словно не замечал ничего этого и до боли в коленях сжимал бока коня. На поворотах он оглядывался.

– Не отставай, Дэвид!

Завиднелся замок. Мост был опущен, ворота стояли открытыми настежь. Никто не нес службу. Та же картина, что и возле постоялого двора: крики, молитвы, поиски виновного в случившемся. Джон Несфильд стоял посреди двора, растерянно озираясь по сторонам. Впервые этот рассудительный человек не знал, как поступить. Увидев спешивающегося Тирелла, он кинулся к нему, как к спасителю.

– Само небо послало вас, Джеймс! Что все это значит? Что теперь делать?

– Где королева? – все еще задыхаясь от скачки, вскричал Тирелл. – Что с ней?

Лицо Несфильда помрачнело. Тирелл, не дождавшись ответа, метнулся к крыльцу, но сейчас же вернулся и стал отвязывать страшный сверток от луки седла. Крикнул сопровождающему его подростку:

– Дэвид, следуй за мной!

Когда они уже вошли в замок, Тирелл вынудил себя остановиться, чтобы дождаться отставшего Дэвида.

– Что все это означает, сэр?

У мальчика было бледное, искаженное ужасом лицо. Таким не следовало вести его к королеве.

Тирелл шагнул к нему, прижав к груди.

– Спокойно, мой мальчик, я ведь сказал тебе, что все это скоро минет. Сейчас ты должен думать лишь о предстоящей встрече. Сегодня у тебя великий день – ты вновь обретаешь мать…

Голос его вдруг изменился. Дэвид поднял к нему лицо и увидел, что этот непонятный человек плачет.

– Сэр Джеймс?..

Тирелл выпрямился, резко вскинув голову.

– Идем!

Переходы Вудстока были темны и пустынны. Их шаги гулко отдавались под каменными сводами. Миновав несколько коридоров, они оказались в большом зале. У открытого окна одиноко стояла женщина в темном платье. Врывавшийся в окно ветер развевал длинное покрывало. Она не обернулась на их шаги, и, лишь когда Джеймс подошел совсем близко и положил руку ей на плечо, она оглянулась.

Она залилась слезами и сквозь рыдания заговорила:

– Она все время была будто не в себе. Я так боялась за нее. Если бы у короля возникла хоть тень подозрения!..

– Король, – тихо произнес Тирелл.

– О нет-нет, она сама сделала это! Тебе не следовало покидать ее. Боже мой, неужели ты ничего не знал! Неужели она ничего не сказала тебе? Она ждала от тебя ребенка!

По его лицу прошла судорога. Он попытался что-то сказать, но не смог. Лишь что-то похожее на стон и рычание одновременно вырвалось из его груди.

Дебора продолжала:

– Она ничего не говорила мне о том, что задумала. Она все таила в себе. Я думала – она, как всегда, найдет выход. Анна Невиль всегда была такой сильной… А она… Святый Боже! Дева Мария! Если бы она сказала хотя бы одно слово! Я и подумать не могла, что она такое надумала!

И сквозь слезы Дебора поведала ему, что Анна два дня назад вдруг пожелала поохотиться с ястребом. Дебора обрадовалась, приняв это за добрый знак, попросила Несфильда, чтобы тот не посылал с ее величеством лишних стражников, чтобы королева могла как следует насладиться охотой. С ней отправился лишь Оливер. Их не было очень долго, а затем вернулся один Оливер. Он был страшно взволнован, спросил, не появлялась ли королева в замке, и признался, что потерял ее в лесу. Как? Она послала его искать в кустах упавшего с дичью ястреба, а когда он возвратился, ее не было на месте. Он не стал чрезмерно волноваться, решив, что Анна просто захотела побыть одна, уселся под вязом и принялся ждать. Но когда прошло больше часа, он забеспокоился, стал искать ее, звать. Потом, когда уже стало темнеть, не на шутку испугавшись, он кинулся в Вудсток за подмогой. Люди с факелами искали ее по всему лесу, пока кто-то не увидел ее, бледную как привидение, медленно идущей им навстречу. Она ничего не объясняла, лишь попросила доставить ее в замок.

Дебора не сразу поняла, что произошло. Анна была невероятно бледной, подавленной и никого не желала видеть. Лишь ночью баронесса услышала, как она призывно звонит в колокольчик, а когда прибежала, королева вдруг со страшным спокойствием сказала, что упросила ведьму Ульрику вытравить плод. И теперь у нее открылось сильнейшее кровотечение.

– О, сэр Джеймс! Почему вы не поспешили!.. Вы один могли остановить ее.

– Я ездил за головой Джона Дайтона, – словно во сне проговорил Тирелл. – И я не мог ехать быстрее из-за мальчика… Господи, я ведь привез Анне ее сына!

У Деборы вспыхнуло в глазах изумление, сменившееся страхом. У Тирелла было окаменевшее лицо, и она решила, что он, наверное, помешался. Лишь когда она увидела сидевшего в дальнем конце зала притихшего подростка, она сама растерялась, а когда он приблизился, слабо вскрикнула, прикрыв рукой рот.

– О Пресвятая Дева! О небесные ангелы и святые угодники! Этого не может быть!

– Это Дэвид Майсгрейв, – кладя руку на плечо ребенка, сказал Тирелл. – Он не погиб. Дайтон все это время прятал его в своем замке.

Лицо Деборы было все еще залито слезами, но она улыбнулась.

– Господи Иисусе! Как похож! Надо немедленно отвести его к королеве. – Она просияла, но уже в следующий миг закусила губы и закрыла ладонями лицо, и стала раскачиваться из стороны в сторону.

В это время на лестнице, ведущей в зал, послышались медленные шаги, мелькнул отблеск света. С факелом в руке, сгорбившись, медленно вошел Оливер. Он казался очень старым, двигался тяжело, пошатываясь и задевая своим крюком за стены.

– Тирелл? Ты здесь… – без интонации проговорил он.

Вставив факел в подставку в стене, он отвернулся и стоял, ни на кого не глядя. В этот миг к нему приблизился Дэвид.

– Оливер? Оливер Симмел? Я помню тебя. Ты из Нейуорта.

Рыцарь медленно поднял голову. Посмотрел на мальчика пустыми глазами. Потом взгляд его остановился на сверкающей ладанке у него на груди. Зрачки его чуть расширились. По лицу прошла тень.

– Дэвид? – Он перекрестился крюком. – Ты пришел за душой своей матери?

Но внезапно он грубо выругался, схватил мальчика здоровой рукой за плечо и повернул к свету.

– Боже Всемогущий! Да ведь это же юный лорд Майсгрейв!

Он взлохматил ему волосы, судорожно обнял, а затем вновь стал жадно рассматривать.

– Силы небесные! Как это может быть?

Анна с опущенными веками лежала на взбитых подушках. В комнате царил мрак, но возле ее постели на высокой треноге горела свеча, и казалось, что королеву окружает мягкое золотистое сияние. Ее лицо было призрачно-бледным, по темным волосам при колебании пламени свечи пробегали тени. Анна медленно открыла глаза. Они не блестели, но казались огромными. Оливер первым приблизился к стоявшему на возвышении ложу. Губы Анны тронула улыбка.

– Оливер… Мой друг… Друг до самого конца.

Он вдруг упал на колени на ступени возвышения, застонал, вцепился единственной рукой в свои волосы и с силой рванул их.

– Простите меня! Это все я… О, если бы я ничего не сказал вам тогда, Тирелл увез бы вас…

– Тирелл… – тихо повторила Анна, чуть нахмурясь, словно что-то припоминая.

Джеймс медленно приблизился.

– Моя королева…

Она без всякого выражения долго смотрела на него.

– Джеймс… Ты вернулся…

– Я… Я привез тебе голову Дайтона.

Она смотрела на него, словно не понимая. Потом губы ее дрогнули.

– Джеймс, простишь ли ты меня когда-нибудь? Простишь ли, что я убила наше дитя?

У него опустились руки. Страшный сверток с глухим стуком упал на плиты пола.

– Анна… Я так люблю тебя!.. Ты должна жить ради тех, кто тебя любит. Ради своего сына…

Он вдруг замолчал, колеблясь. Но нет! Он должен сообщить ей, что случилось.

– Дэвид, подойди.

Он взял мальчика за плечи.

– Я убил негодяя, скрывавшего его от вас. И теперь в Нейуорте будет править новый Майсгрейв. Дэвид жив, Анна!

Ресницы королевы дрогнули, в глазах появился блеск. Каким-то чудом она приподнялась и сумела сесть. И улыбнулась, став вдруг удивительно прекрасной, прежней Анной Невиль.

Дэвид кинулся к ней.

– Это она! Это мама!

Анна вновь упала на подушки, все еще держа его руки в своих и улыбаясь.

– Мой мальчик! Мой Дэвид! Мой маленький Майсгрейв! Ты не умер!.. Как же ты красив, сын мой!

Дэвид вдруг заплакал, прижимаясь к ней.

– Я увезу тебя домой, в Гнездо Орла, и мы…

Анна улыбнулась нежно и печально и осторожно отерла слезы с его лица.

– Ты помнишь, как я отшлепала тебя, когда ты писал с крепостной куртины на головы шотландцев?

Он поглядел на нее удивленно и вдруг улыбнулся.

– Помню.

– А помнишь большую бомбарду на старой башне? И наш сад, где я рассказывала сказки тебе и Кэтрин? Кэтрин теперь графиня Хантингтонская, и ты обязательно должен побывать у нее. Ты ведь помнишь сестру, мой мальчик?

Он не хотел уходить. Поведал о своей другой матушке, сказал, что заберет ее к себе. Такой серьезный и решительный ранее, он вмиг почувствовал себя маленьким мальчиком рядом с этой женщиной. И вновь заплакал, когда почувствовал, что она мягко отстраняет его от себя.

Потом Анна устало закрыла глаза.

– Дебора!

– Я здесь.

– Побудь со мной, дорогая моя.

Анна подняла веки и поискала взглядом кого-то. Увидела Джеймса, молча стоявшего у стены. Он приблизился, взял ее руки в свои и припал к ним губами. Ее пальцы чуть дрогнули.

– Джеймс… Прости меня. Я была счастлива с тобой… Иди, какая жалость, я бы могла любить тебя… Иди, ночь близка.

Он медленно выпрямился.

– Я отомщу за тебя.

– Нет. Я освобождаю тебя от клятвы. Ты должен уехать, Джеймс. Я не хочу, чтобы Ричард знал, что ты ради меня приезжал в Вудсток. Я не хочу, чтобы он погубил тебя и Дэвида. А месть… Месть принадлежит Господу!

Она закрыла глаза, что-то беззвучно шепча. Другое имя. Анна улыбнулась спокойно и блаженно. Они встретятся где-нибудь там… За облаком и радугой. Как же долго он ждал ее!

Тирелл исчез. В комнате осталась одна Дебора. Она молча смотрела на лицо королевы, держа в своих теплых ладонях ее руку. На дворе стало темно, будто глубокой ночью. Кто-то истошно кричал. Шумел ветер. Его резкий порыв ворвался в распахнутое окно, пламя свечи метнулось, заколебалось и погасло.

Но через несколько минут тьма стала рассеиваться, словно близился теплый летний рассвет. В покое стало совсем светло, и теплый солнечный луч скользнул мягким светом по бледному лицу Анны Невиль.

По-прежнему шумел ветер и кричали люди, но теперь уже иначе – с надеждой, с хвалой к Господу. Кто-то запел. Заиграли трубы, славя возвращение на Землю Божьей благодати.

Жизнь продолжалась, и в ней снова было место заботам, страданиям и горестям и тому необыкновенному чувству, которое позволяет людям забывать о земной юдоли – всепобеждающей любви.

Примечания

1

Церковная служба в полдень.

2

Служба в три часа пополудни.

3

Горе забывается со временем (лат.).

4

Литания– длинная молитва, сопровождаемая песнопениями.

5

Ручаюсь (лат.).

6

Молитва к Пресвятой Богоматери.

7

Как было вначале, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! (лат.).

8

Знак, указывающий, что в селении имеются больные чумой и его границы опасно переходить.

9

Сокрытие правды (лат.).

10

Утверждению лжи (лат.).

11

Рефекторий – помещение в монастыре, предназначенное для трапез и чтения.

12

Пурпуан – короткая стеганая или вышитая одежда, собранная в талии поясом.

13

Обычай, сохранившийся еще со времен викингов. В камин клали цельный ствол дерева или особо крупное полено (в зависимости от размеров очага). Если оно сгорало за полные сутки – впереди хороший год.

14

Монастырь без книг (лат.).

15

Временно… и по природе своей… (лат.).

16

Упланд – верхняя мужская одежда знати и богатых горожан, как правило, распашная, с обязательной опояской, с сильно расширяющимися книзу, но узкими у плеч рукавами.

17

Акт инвестуры – в средние века введение в должность или во владение землей.

18

Дамаск – однотонная шелковая ткань с вытканным по гладкому полю блестящим узором.

19

Монстранц – сосуд для святых даров.

20

Камнем преткновения (лат.).

21

Кусок торфа, в котором, не угасая, но и не расходуя топлива, теплится огонь.

22

»Возвеличит» (душа моя Господа) (лат.).

23

Все, проходящие мимо, взгляните и посмотрите, есть ли печаль, как печаль моя (лат.).

24

Мы молим тебя, Создатель, яви нам свое милосердие, будь нашим пастырем, покуда мы не смежим очи (лат.).

25

Упиваясь вином (лат.).

26

Служба, совершаемая с восходом солнца (лат.).

27

Котта – род туники с длинными рукавами, надеваемой поверх доспехов.

28

«Гранатовое яблоко» – распространенный в позднем средневековье стилизованный узор в виде раскрывающегося плода-цветка.

29

Вот как? До чего интересно! (итал.)

30

Фай – тончайшая шелковая ткань.

31

Панч и Джуди – персонажи фольклорного кукольного театра.

32

Ребек – трехструнный смычковый инструмент.

33

Так называемая бастардная полоса, указывающая на внебрачное рождение потомка знатного рода.

34

Коронах – шотландская похоронная песнь.

35

»Да упокоится» (лат.) – название и первое слово заупокойной католической молитвы.

36

Да будет земля ему легка (лат.).

37

В отсутствие (лат.).

38

Противодействуй началом (лат.) – то есть зло следует подавлять в зародыше.

39

Ублиэт – «каменный мешок», тесная подземная темница с решеткой наверху, через которую осужденным спускали пищу.

40

Смелым судьба помогает (лат.).

41

Протазан – копье с широким наконечником, обычно украшенным кистью или перекладиной.

42

Джентри – мелкопоместная английская знать.

43

Алтабас – тяжелая венецианская ткань, затканная золотыми узорами по золотому полю.

44

Доверили овцу волку (лат.).

45

Верный друг познается в затруднительных обстоятельствах (лат.).

46

Венчает тебя Господь (лат.).

47

Право на равное возмездие (лат.).

48

По Божескому закону (лат.).

49

Человеческий закон (лат.).

50

Изабелла Французская (1292–1358) – королева Англии, супруга Эдуарда II Плантагенета. Возглавила вместе с Роджером Мортимером мятеж против своего супруга, окончившийся свержением и убийством короля.

51

Имеется в виду легенда, по которой, когда фаворитка Эдуарда III уронила на балу подвязку и была этим чрезвычайно смущена, король поднял эту принадлежность туалета и, чтобы отвлечь всеобщее внимание, надел ее на свою ногу ниже колена, произнеся: «Позор тому, кто плохо подумает об этом». В память об этом случае и был учрежден Орден Подвязки, а произнесенные королем слова стали его девизом.

52

Душу свою я спас (лат.).

53

Анна де Бож (1462–1522) – старшая дочь Людовика XI. Правила во Франции при малолетнем брате Карле VIII.

54

Слушать, смотреть, молчать (лат.).

55

С надлежащей обдуманностью (лат.).

56

Уменьшительное от Элизабет.

57

Вспоминай меня (старофранц.).

58

Между молотом и наковальней (лат.).

59

Пусть не хватает сил, но все же желание действовать заслуживает похвалы (лат.).

60

Санктуарий – право убежища, которым обладали далеко не все храмы. Так, в Лондоне право санктуария имели только церковь святого Мартина и Вестминстерское аббатство.

61

Рог единорога, жабий камень – по средневековым представлениям, средства, позволяющие обнаружить в пище яд.

62

Cat (кот) – начальные буквы фамилии Кэтсби, Rat (крыса) – Рэтклиф. Боров же, или вепрь, – геральдический знак Ричарда III.

63

Очень хорошо! Превосходно! (итал.)

64

Что такое, синьор? (итал.)

65

Легендарный уэльский правитель.

Content

Симона Вилар
Тяжесть венца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания