Олег Овчинников

Педант

– Простите, вы – русский? – раздалось за спиной.

– Да, и горжусь этим, – ответил я, затем медленно, с достоинством обернулся и улыбнулся через силу – наверное, в двухсотый раз за последние сутки.

Однако моей соотечественнице, девушке лет двадцати пяти в бежевом сарафане и плетеных босоножках на платформе, похоже, было не до шуток. Она лавировала в толпе, распределив свое внимание между ребенком, которого одной рукой прижимала к груди, спадающей с плеча лямкой сарафана и большим чемоданом, который волочился за ней, упираясь в пол колесиками и цепляя раздутыми боками нерасторопных посетителей аэропорта.

– Очень хорошо. – Девушка остановилась в двух шагах от меня, приставила чемодан к ноге и сдула челку со лба. Потом поправила непослушную лямку, которая переплелась с ремешком наплечной сумочки и поудобнее перехватила ребенка. – А то эти туземцы…

Она покачала головой и – о, чудо! – моя двухсотая на сегодня улыбка из дежурной превратилась в совершенно искреннюю. Туземцы – именно так. Пусть ни я, ни мои коллеги под страхом немедленного увольнения никогда не произнесут этого слова в официальной обстановке, но про себя… и между собой…

– Это же здесь регистрируют на Москву?

Я посмотрел в глаза девушки и подумал, что ей, наверное, двадцать четыре. Просто она устала.

– Да. Правда, регистрация еще не началась.

– Жарко… – Девушка помахала перед лицом конвертом с билетами, и я мысленно вычел из предполагаемого возраста еще год. Просто вдобавок к усталости она не выспалась. Или это я проецирую собственное состояние на окружающих? – Почему они не включат кондиционер?

– Здесь всегда так, – авторитетно заявил я. – Климат-контроль есть только в зале прилета. С отлетающими особо не церемонятся. Наверное, чтобы расставаться было не так грустно. Вы хорошо отдохнули?

– Ничего… Правда, Тимош? – Она посмотрела на ребенка и наморщила нос, передразнивая. Девушка двадцати двух лет, которая устала, не выспалась и страдает от жары. – Покажи дяде, как водопад шумит?

Ребенок, до этого осоловело глядящий по сторонам, нахмурился и замычал:

– У-у-у-у!

– А вы? – спросила довольная мама. – Хорошо отдохнули?

– Увы… – Я усмехнулся в меру снисходительно, в меру устало. – Мне было не до отдыха. Кстати, как вы догадались, что я из России?

Действительно, упирающаяся в регистрационную стойку очередь только на две трети состояла из туземцев. Были здесь и европейцы, преимущественно шведы и немцы, путь которых, по всей видимости, обрывался во Франкфурте-на-Майне, где нашему самолету предстояло совершить промежуточную посадку.

– Да как-то… – Девушка пожала плечом, с которого немедленно соскользнула лямка. – Наверное, что-то в одежде и… – Она провела ладонью по подбородку, намекая на мою суточную щетину. Не самый приятный намек.

Двадцать пять, определился я. Она устала, не выспалась, и ей двадцать пять.

А повисший на ее шее карапуз снова подал голос.

– Ух! – сказал он и вытянул пухлую ручонку, указывая куда-то вниз.

– Тимоша! – с укором произнесла молодая мама, но ребенок не унимался.

– Ух! Ух! – все повторял он и тянулся своими крошечными, словно игрушечными, пальчиками, привлеченный то ли блеском моих ботинок, то ли стрелками на брюках.

– Что он говорит? – с улыбкой спросил я.

– «Ух» значит «грязное», – перевела мама и улыбнулась в ответ, как будто извиняясь.

Я опустил глаза и увидел на правой штанине, пониже колена, небольшое пятно. На левой было такое же, плюс умеренная помятость. Ну конечно, сафари на слониках! – обреченно подумал я и наклонился, чтобы хоть немного привести себя в порядок.

– Только, пожалуйста, не обижайтесь на Тимку. Дети в этом возрасте… – начала было мамаша. Сама она при взгляде снизу вверх выглядела на все двадцать семь!

– Ничего, – буркнул я, затем выпрямился и встал лицом к стойке. Тем более что очередь передо мной заколыхалась и зашаркала, что означало начало регистрации.

«Что-то в одежде!» – негодовал я. Выдернули посреди ночи, дали три минуты на сборы. Хорошо, что дежурный костюм всегда наготове, а так – без вещей, без любимой бритвы… Выручай, Вадим Борисыч, не справляемся! Переговоры зашли в тупик. А Вадим Борисыч и рад стараться! Запрыгнул в машину и всю дорогу до аэропорта изучал досье на клиента, хотя с первого взгляда на фото – не разберешь, цветное или черно-белое, – стало ясно, с кем придется иметь дело. Чиновник средней руки, из бывших международников, по одним коридорам институтским мыкались, правда, этот на два года позже поступил, но уж за пивом в «стекляшке» точно в одной очереди стояли. Небось, тихим тогда был, покладистым, чужие слова старательно коверкал, а вот вернулся на родину – и куда что подевалось! Почувствовал себя то ли царьком, то ли божком. К такому с серебряным «Паркером» подходи. И с платиновым «Монбланом» не подходи. Тут требуется средство убеждения позавлекательнее. Хорошо, что подходцы к таким типам в корпусе давно отработаны, а в средствах Вадим Борисыча попросили не стесняться. Надо было видеть, с каким постным лицом этот чинуша встретил нового переговорщика. Уж он и зевал, и мух считал на подоконнике, но едва Вадим Борисыч достал из сумки автомат Калашникова, расцвел, точно майская роза. Взглянул на герб родной страны над столом, потом опять на автомат и заметил разительное сходство. Погладил приклад резного дерева с алмазной инкрустацией – ноу-хау питерских физиков, пусть камни и синтетические, зато каждый размером с бог знает чье яйцо – поцокал языком, заулыбался. И тут же пригласил дорогого гостя прокатиться на слониках. Что характерно, по-русски пригласил. Ему, видишь ли, намедни как раз подарили двоих – диких, необъезженных. Туземец, что с него возьмешь! И Вадим Борисыч согласился. Только мягко настоял на том, чтобы сначала подписать кое-какие бумаги. Чтобы потом не отвлекаться. Так что не надо…

Тут мое внимание наконец привлек странный повторяющийся звук, вот уже пару минут доносящийся сзади. Я оглянулся и увидел, что Тимошка и его мама придумали себе новое развлечение. Тимка расстегивал молнию на сумочке, мама клала в нее конверт с билетами, Тимка закрывал сумку, мама, косясь мне в затылок, говорила «Ой, где билетики?», Тимка снова открывал, мама доставала конверт, и все повторялось сначала без надежды на счастливый конец.

– Все, хватит! – сказал я, пронаблюдав эту сцену трижды, и решительно положил руку на молнию.

Тимка настороженно посмотрел на меня. В блестящих кукольных глазах я прочел осуждение. Почему незнакомый дядя прервал такую увлекательную игру?

Подумалось вдруг: какого черта я сержусь на них? Пусть костюм немного пострадал, а голова до сих пор слегка кружится – то ли от катания на слоненке, то ли от обильных напитков, вспоминать о которых в такую жару было сущим мучением. Зато эти двое, как и прочие соотечественники, еще три года смогут путешествовать в страну слонов и водопадов по упрощенной визовой системе.

– Ладно… – Я усмехнулся и убрал руку.

Малыш немедленно расстегнул молнию, мама достала конверт, и цикл повторился еще раз, с той разницей, что теперь, застегнув молнию, Тимоша опять посмотрел на меня. Очень серьезно и, как мне показалось, требовательно.

– Чего он хочет? – спросил я, еще не понимая, на что себя обрек.

– Ему нужна ваша рука, – девушка со вздохом закатила глаза. Довольно красивые, между прочим.

– Только рука? И все?

– Нет. Еще вы должны сказать «Все, хватит». Иначе он не успокоится, – улыбнулась она.

Я накрыл молнию рукой и сказал:

– Ну все, хватит! Так?

Мама и сын кивнули одновременно.

Пока подошла наша очередь на регистрацию, мне пришлось повторить эту фразу восемнадцать раз.

Заняв свое место в салоне, я сразу же установил спинку кресла вертикально, пристегнулся ремнем и поднял до упора козырек пластиковой шторы, хотя хотелось как раз обратного: откинуться, расслабиться и спрятаться от льющего в иллюминатор солнечного света. Зато теперь даже самая придирчивая стюардесса не смогла бы меня ни в чем упрекнуть, так что я имел полное право подремать, не дожидаясь взлета, и намеревался этим правом воспользоваться. Господи, какое счастье! – подумал я, закрывая глаза. Тихое шипение прокачиваемого перед взлетом кондиционера убаюкивало.

Однако наслаждаться комфортом, пусть минимальным, мне пришлось недолго.

– Видишь, какие окошки? Круглые окошки! – услышал я за спиной знакомый голос и внутренне подобрался. – Сейчас Тимоша сядет к окошку и полетит домой. Да? Как самолет гудит?

Тимоша с удовольствием замычал, и я узнал, что самолет гудит примерно так же, как шумит водопад. А еще – понял, что выспаться этим утром мне, похоже, не суждено. Некоторое время в душе еще теплилась надежда, что знакомая пара пройдет мимо, но вскоре истаяла и она.

– Извините, вы не могли бы… – раздалось над ухом. – Ой, это вы?

– Да, это я. – Я открыл глаза и поморщился – надеюсь, со стороны казалось, что от солнца. – Вам, наверное, нужно место у окна?

– Если вы не против. Правда же, странно, что мы с вами…

– Ничего странного. Мы же регистрировались вместе. Теперь вместе летим, – сказал я, пряча в голосе тоску о шести часах полета, на которые возлагал большие надежды. Место у иллюминатора я уступил с легким сердцем, все равно вид из него открывался не лучший. Можно сказать, никакой.

Дождавшись, пока новые соседи усядутся, я занял кресло у прохода и закрыл глаза в надежде урвать хотя бы пару минут блаженного беспамятства.

– Тише, Тимоша, видишь, дядя спит. – Девушка перешла на шепот, который был лишь самую малость тише обычной речи, но раздражал почему-то даже больше. – А мы сейчас тихонечко посидим, посмотрим в окошечко… Что там? У-у!.. – Спустя секунду разочарование сменилось деланным восторгом. – О-о! Смотри, Тимоша, крыло! Как самолет крылышками машет?

– У-у-у-у! – сказал Тимоша, а одно из «крыльев» задело кончик моего носа.

– Ой, извините! Мы больше не будем. Тише, тише, Тимка, все! Давай лучше книжечку почитаем. Какую ты хочешь?

Ребенок что-то мяукнул, и, уж не знаю по каким признакам, но мама распознала в мяуканье «Колобка».

Кстати, конец у сказки оказался совсем не таким, какой мне запомнился с детства. В новом варианте Колобку удавалось скрыться от лисы, оставив в ее пасти бог весть откуда взявшуюся палку. «А жаль, – подумал я, когда неугомонный кусок теста проделал эту операцию в четвертый или пятый раз. – Сожрала бы его, и дело с концом. А я бы немного поспал».

Наконец мама перестала читать и спросила:

– Хочешь сок? На. Вот трубочка.

Через две минуты, заполненные шелестом целлофана, я все-таки открыл глаза. Ребенок увлеченно возился с пакетиком, внутрь которого была запаяна пластиковая трубочка.

– Давай помогу, – вызвался я, отбирая у малыша пакетик. – Смотри, раз – и все. Держи свою трубочку.

Ребенок посмотрел на меня, как на убийцу Колобка, и, задрожав подбородком, отвернулся.

– Что же вы наделали! – вздохнула мама. – Он всегда достает трубочку сам. Надо было только надорвать пакетик.

– Извините, – пробормотал я. – Не знал.

– Ладно, ничего. – Она достала из сумки новый пакет яблочного сока с еще нетронутой трубочкой, которая была извлечена из целлофана по всем правилам.

Напившись, Тимка, к счастью, задремал. Мама подняла разделяющий их подлокотник и уложила голову ребенка себе на колени.

И все-таки, сколько ей, интересно? – пытался определить я, украдкой скашивая глаза. Узнать возраст ребенка было куда проще.

– Сколько вашему Тимоне? – спросил я вполголоса.

– Как вы его назвали? – неожиданно нахмурилась мама.

– Как и вы. – Я растерялся. – Тимоня.

– Только один человек называл Тимку так, – холодно сказала она, покачала головой – я с ужасом заметил, что ее подбородок тоже начинает дрожать – и ответила: – Полтора. Вернее, год и семь.

«Что за день! – подумал я. – Неловкость на неловкости!» И пролепетал:

– Простите, я вас, кажется, чем-то…

– А мне скоро двадцать один, – невпопад ответила она, глядя исподлобья, с вызовом, потом опустила глаза и неожиданно поведала мне историю своей жизни. Ничего особенного, ни слова сверх того, о чем и так можно было догадаться по блестящим карим глазам, по кругам вокруг них и по этому ее «скоро двадцать один», но я вдруг почувствовал, что не так уж сильно хочу спать.

– Что ж это я, – спохватилась в конце. – Тимку разбудим.

– Пусть поспит. – Я протянул руку, чтобы погладить кудрявую макушку мальчугана, но наткнулся на тонкие пальцы его мамы и снова пробормотал:

– Извините.

Она кивнула и отвернулась к иллюминатору, я – в другую сторону.

Она совсем не в моем вкусе, подумал я. Слишком усталая. Слишком вся в ребенке. Мать-одиночка, по совместительству – секретарь-референт в мини-турфирме. Нет, нет… Слишком много дефисов!

Но что-то было в ней. Я так и не понял что, ни тогда, ни сейчас.

Поэтому не стану кривить душой, утверждая, что от этого случайного прикосновения между нами пробежала искра, из которой возгорелось пламя, в конце концов поглотившее… и тому подобные банальности. Лучше смалодушничаю по примеру кинорежиссера, которому нужно показать жизнь героев в развитии, но жаль тратить экранное время на незначительные подробности. Возьму и напишу по-простому, огромными буквами во весь экран:

ПРОШЛО ДВА ГОДА.

Ну, и еще пара месяцев.

– Кто там?

– Я, Тимош, – признался я под звук отпираемой задвижки. А когда спустя пять секунд дверь распахнулась, неодобрительно покачал головой. – Опять босиком!

Тимка радостно кивнул, глядя снизу вверх своими голубыми глазищами, и посторонился, пропуская меня в прихожую.

– Ну, что же ты, начинай, – вздохнул я и пробормотал себе под нос: – Снимай куртку.

– Снимай култку! – потребовал ребенок, нимало не смущенный моей подсказкой.

Я кивнул своему отражению в овальном зеркале и сделал следующий прогноз:

– Мой руки.

– Иди мой луки! – сказал Тимка. – Вклютяй воду! Бели мыло!

Я послушно выполнил все требования, крикнул «Хорошо» в ответ на Аленино «Ужин через десять минут», прилетевшее из кухни, и взял в руки полотенце.

– Снимай блюки! – сказал ребенок, дергая за штанину. – Надевай халат!

– А где он? – обреченно поинтересовался я.

– В спальне! – ответил Тимка и всю дорогу до места возмущенно ворчал мне в спину: – Где же есё? Ох, нитего не помнит! Эй, ты тего еле-еле плетешься?

Разумеется, возмущение малыша было бы куда сильней, если бы я забыл спросить о халате.

Все время ужина Тимошка голодным беспризорником увивался вокруг стола. Требовал:

– Дай хлеб! – А когда я отщипывал кусочек, усугублял: – Есё!

– Сколько тебе? Два? Три?

– А-а. Столько! – Он показывал ладошку с прижатым большим пальцем.

Тимка всегда вымогал ровно четыре кусочка. Первый съедал на месте, второй относил маме, третий, изрядно потрепанный, возвращал мне, а четвертый, немного подумав, отправлял в рот вслед за первым.

После ужина наступало время следующего ритуала. Тимка забирался ко мне на колени и, тыча пальчиком в щетину над верхней губой, спрашивал:

– Вот балада?

Я мотал головой.

– Нет, это усы.

– Вот балада? – повторял он, опуская палец на сантиметр.

– Нет, это губы.

Маленький пальчик сдвигался еще ниже, вызывая к жизни новый вопрос.

– Это усы?

– Нет, – улыбался я. – Это как раз борода.

Ребенок удовлетворенно кивал, и серия вопросов повторялась сначала. Причем оборвать ее, ответив, например, «Да, пусть это будет борода», не представлялось возможным. Нечестный ответ повергал Тимку в кратковременный ступор, после чего указующий пальчик превращался в грозящий и все возвращалось на круги своя.

В свете ночника ребенок с разметавшимися по подушке кудрями походил на ангелочка. Я с трудом отобрал у спящей Алены книжку про Буратино, переложил Тимку в кроватку и наклонился, чтобы поцеловать его – теплая щека пахла украденной со стола конфетой, – после чего с сожалением погасил свет.

«Ужас, ужас!» – подумал я, рассмотрев зеленые цифры на часах, и провалился куда-то, едва сомкнув челюсти после отчаянного зевка.

Когда мобильник на прикроватной тумбочке ожил и завибрировал, опасно смещаясь к краю, зеленые цифры успели измениться незначительно.

– Да? – сказал я, выбираясь из одеяла. Как ни тихо сказал, Тимка услышал.

– Папа куда пошел?

– На работу, – не просыпаясь, ответила Алена.

– Надень халат! – потребовал Тимоша.

– Не сейчас. – Я махнул рукой. Судя по голосу на том конце, проблема была нешуточная. Но и отмахнуться от малолетнего педанта оказалось не так-то просто.

Кряхтя, он выбрался из кроватки и прошлепал в прихожую, волоча за собой халат.

– На халат! – Но, увидев, что я уже застегиваю брюки, сменил тактику: – Где сётка?

– Машина выехала? И когда? Уже? Хорошо, выхожу. Мы в министерство? А куда?… Да погоди же, Тимка, некогда!

Но годить Тимка не собирался. Пришлось, притоптывая на месте, ждать, пока он символически обмахнет щеткой одну, потом другую штанину. Алена жаловалась, что в тех редкий случаях, когда мне удавалось ускользнуть из дома, избежав чистки, Тимка долго потом стоял под дверью и причитал: «Ух блюки! Папа на лаботу, а блюки – ух!»

В свои три с половиной он уже почти все слова говорил по-человечески, но от «ух» почему-то не мог избавиться. Как и я – от воспоминания о нашей первой встрече.

Что за объект? Военная база? Зачем я здесь? Зачем я здесь в четыре часа ночи? Базу захватили террористы? У них в руках – оружие невиданной мощи и, чтобы вернуть его государству, нужен переговорщик?

Я зевнул. Нет, такое бывает только в кино.

– Мне сказали, что пропуск будет на вахте. Посмотрите еще раз, – попросил я охранника.

Понаблюдав с минуту, как паренек с мужественным, но заспанным лицом водит пальцем по строчкам, я сам склонился над списком, как вдруг услышал до боли знакомое:

– Вич воч?

– Хаф файв, – машинально ответил я.

– МГИМО финиш?

– Лайк ю, лайк ю, – задумчиво протянул я, оборачиваясь. – Ты почто собаку утопил, гад?

Гера, глумясь, промычал что-то невнятное, потом махнул охраннику: «Это ко мне», и галантно крутанул передо мною скрипнувшую вертушку.

– Рад тебя видеть, – признался я, пожимая Герке руку. – Совсем не изменился, черт.

– Зато ты… – Он смерил меня взглядом. – Настоящий Джеймс Бонд.

– Кто ж знал, что у вас тут… – Я не закончил мысль. – Стало быть, под твоим началом придется работать?

– Господь с тобой, я тут мелкая сошка. Главным у нас – Аркадий Петрович.

Я придержал пальцами левую бровь, которая от удивления устремилась куда-то уж слишком высоко, и уточнил:

– Тот самый? Нетрадиционный?

Герасим кивнул.

– Тот самый. Кстати, он ждет. Нам сюда. Этаж третий. – Зачем-то поглядел на носки моих туфель. – Ты пешком или на лифте?

– Да ладно, по стене заберусь, – ответил я и улыбнулся – хотелось надеяться, совершенно по-бондовски.

Обошлись без лифта.

– Заходи. – Гера потянул за ручку высокую стальную дверь. – Только не свисти громко, денег не будет.

Я вошел и… нет, не засвистел, сдержался. Только спросил, когда от обилия мониторов зарябило в глазах:

– Ого! Это что, ЦУП?

– Вроде того, – довольно усмехнулся бывший сосед по общежитию. – Ты заходи, заходи… Аркадий Петрович! Вот он, ваш отличник!

– Доброе утро, Вадим, – донеслось откуда-то из мониторного междурядья.

– Доброе, – согласился я, подавив зевок. Но до чего же ранее!

За большим панорамным окном вяло занимался рассвет.

Профессор встал. Маленькая седая голова вынырнула из-за спинки кресла, как некогда – из-за кафедры первой поточной аудитории. Я отметил, что Аркадий Петрович тоже ни капли не изменился. Впрочем, ему и десять лет назад было некуда дальше стареть.

– Вы извините, Вадим, что пришлось вас разбудить…

– Да ничего, не в первый раз, – успокоил я и огляделся. – А где… Знаете, меня ведь даже не предупредили, с кем мы будем переговаривать. Они еще не прибыли?

– Прибыли, – вздохнул профессор. – Девяносто шесть дней как прибыли. Вот они.

Безукоризненно отшлифованный ноготь постучал по стеклу большого монитора.

Я взглянул на экран и уронил тело на стул. Вскочил. Посмотрел на профессора, потом на Герку. Медленно сел и спросил:

– Это то, что я думаю?

– Нет, это гайка калибра четыре тысячи восемьсот, – сообщило существо с именем тургеневского живодера и глумливо осклабилось.

– А эти белые фигурки… Это ведь люди, да? – Я склонил голову набок, стараясь разглядеть подробности. – Или…

– Люди, люди, – подтвердил Герасим. – Да ты не думай, наши они, человеческие. Разведчики.

– А почему на них…

– Это защита. Не знаю, сам такой никогда не видел. Только в кино.

– Интересно, – пробормотал я, – какой у этой гайки должен быть болт.

– Болт, кстати, был! – Герка хихикнул. – Нормальный болт, высотой с девятиэтажку. Только головка не плоская, а шариком.

– И куда делся?

– А кто его знает? Прилетел, отвинтил гайку, а сам – фьюить!

– А-а… где это все?

– Граница Калужской, Тульской и Орловской областей, – ответил Аркадий Петрович. – Заповедник Калужские Засеки. Охранная зона. К счастью.

– И как окрестные жители отнеслись к этому… шапито? – Я ткнул пальцем в соседний экран. На нем красовался купол защитного цвета, который, пожалуй, слился бы с окружающими деревьями, если бы не возвышался над ними, как слон над травой. – В нем же метров сто пятьдесят, если только эти березки не карликовые.

– Почти двести, – внес поправку Герка и снова хихикнул. – С пониманием отнеслись. Ты смотри, смотри, сейчас самое интересное начнется.

Но даже после предупреждения я не смог сдержаться, глядя, как невидимая сила в один миг разметала по полю фигурки в смешных надутых скафандрах. Наши фигурки, человеческие.

– Что с ними? – Я вскочил. – По ним стреляли?

– Да нет, это они сами – от неожиданности. Их просто немного… отодвинули. По крайней мере, так они описали свои ощущения, когда вернулись.

– Так они живы? А эти двое, которые упали?

– Погоди, сейчас поднимутся. Да ты не волнуйся, Вадь, это же запись. Все-все живы, – успокоил меня Герка, а потом зачем-то добавил: – Пока.

– Дальше ничего интересного. – Аркадий Петрович проводил взглядом разведчиков, похожих на белые пешки, в панике покидающие шахматную доску, и щелкнул кнопкой на пульте. – Взгляните-ка лучше вот на это. Эту запись передали на третий день на всех телевизионных частотах. Хорошо еще слабым сигналом.

– Ага. А еще хорошо, что в окрестных деревнях не так много телевизоров, – подхватил Герка, улыбаясь чему-то. – Ну, и что передача черно-белая.

– Пока что белого маловато, – заметил я, глядя на темный экран, и прислушался. – А что это за звук? Это из колонок? Как будто кто-то…

– Сейчас, я сделаю погромче, – сказал профессор. – Секундочку… Вот.

В следующее мгновение по залу разнеслось громоподобное:

– ПОИСКОВ ЗОНУ СПЕРВА ПОДЕЛИВ НА КВАДРАНТЫ, МЧАЛИСЬ, ПОДОБНО ГОНИМОЙ КОСМИЧЕСКОЙ ПЫЛИ, К ЦЕЛИ СТРЕМЯСЬ, СЛОВНО ЧЕРВИ ВГРЫЗАЛИСЬ В ПРОСТРАНСТВО, ОПЕРЕЖАЯ ДВИЖЕНЬЕ НЕСПЕШНЫХ ФОТОНОВ…

– Простите, получилось слишком громко.

– Да ничего, – сказал я, отнимая ладони от ушей.

Когда звучащий из динамиков голос стал тише, я понял, что не ошибся, это действительно были стихи. Какое-то архаичное пятистопье, более подходящее для описания осады Трои, чем для повествования о космическом перелете, или о чем это с таким пафосом вещал голос. Однако вскоре мне стало не до него, потому что сквозь темноту экрана наконец проступило изображение.

– Господи! – Я прильнул к монитору, хотя первым моим порывом было как раз отшатнуться. – Это фото или видео?

– Видео, – ответил профессор. – Просто он почти не двигается.

– Да уж, малый не суетлив, – поддакнул Герка.

– А это… это всё руки? – спросил я.

– Или щупальца, – сказал Гера. – А может, пальцы. Кстати, их ровно сорок восемь.

– А-а… где еще два? – сморозил я очевидную глупость и получил достойный ответ.

– Может, на спине? Спиной он еще не поворачивался.

– А вот эти вот? Ну, как будто лампочки…

– Предположительно, глаза.

– Ой!

– Я же говорил, иногда он двигается. В основном лицом. Наши физиогномисты различили на этой записи больше десятка выражений.

– Больше десятка!

Я рассмеялся, чувствуя себя подростком, если не сказать мальчишкой! Да и как тут не почувствовать: ведь вот же оно, воплощение мальчишеских грез, пялится на меня с экрана своими глазами-лампочками, шевелит руками-щупальцами, поводит из стороны в сторону огромной трапециевидной… наверное, все-таки головой. Даже сердце кольнуло: вот оно! Не ради африканских божков, европейских дипломатов и азиатских бизнесменов, не говоря уж о психопатах всех мастей. Вот ради чего ты проучился восемь лет, а потом еще десять – оттачивал профессиональные навыки.

Кстати, умение справляться с детским восторгом – не один ли из них?

– Вы сказали, девяносто шесть дней? – вспомнил я. – Это получается…

– Шестое июля, – подсказал Гера.

Я кивнул и пробормотал под нос:

– Бойся данайцев, дары приносящих в июле. – Потом обернулся к профессору. – Это ведь он говорит? По-русски?

– Или синтезирует человеческую речь. Точнее сказать трудно. Контакт до сих пор не установлен. У нас нет ничего, кроме этой записи.

– Но почему стихи? Может, они уже прилетали? Во времена Гомера?

– Ага, Симпсона, – хихикнул Герка. – С русским дубляжом. – И добавил серьезно, а может – кто его разберет – снова пошутил: – Я тоже так подумал, когда увидел черно-белое изображение.

– А вы пытались выйти с ними на связь? Стихами или… как обычно?

– И так, и так, – кивнул Аркадий Петрович.

– И что?

Профессор только развел руками.

– А на других языках? – не унимался я. – На английском, немецком, китайском?

– Мы не пробовали.

– Почему? – спросил я, но через секунду и сам сообразил. – Ах, ну да. Незачем раньше времени показывать, что население Земли – не одна большая дружная семья.

Я прислушался к звукам инопланетной речи.

– Пусть представитель планеты сей, меньший иль равный,

Первые солнца лучи чье чело озаряют,

Не шевелясь, к нам приблизится, выждет мгновенье

И, разделив неделимое, руку протянет…

– Так ведь это… Это и есть инструкция для контакта! – осенило меня.

– Гений! – фыркнул Герка. – Вы были правы, Аркадий Петрович, когда говорили: вот придет Вадик и все решит. – Потом перестал издеваться и добавил обиженно: – Инструкция, как же! Знал бы ты, чего нам стоило одно это «не шевелясь, приблизится». Семнадцать дней потрачено, семнадцать! Заметь: солнечных!

– Кстати, до восхода меньше часа, – напомнил профессор и выключил запись. – Сейчас, Вадим, я дам вам распечатку, так будет быстрее. Вы ознакомитесь с отчетом, и мы, помолясь, начнем. Если у вас остались какие-нибудь вопросы… Да где же она?

– Один вопрос. – Я дождался, пока Аркадий Петрович поднимет на меня глаза, и спросил: – Почему я?

Профессор перестал шелестеть бумагами, опустил очки на кончик носа и улыбнулся.

– Вы не пропустили ни одной моей лекции.

Я пожал плечами.

– Не я один.

– Да. Но вы единственный, кто ни разу на них не заснул.

Это было правдой. Во время спецкурса по нетрадиционным методам ведения переговоров я не спал. Я там ел. Из-под парты, отламывая от бутербродов маленькие кусочки и прикрывая ладонью рот. Потому что в столовой на всех не хватало мест. И еще потому что по средам у ловеласа Герки были свидания, а комната в общежитии была одна на двоих. И наконец потому что… Не стану кривить душой. Мне просто нравилось, как преподает Аркадий Петрович.

Через пятнадцать минут начали прибывать остальные сотрудники. Входили, занимали предписанные места и принимались деловито копошиться. Шума старались не производить, но все равно к половине шестого в зале стоял монотонный гул, опять-таки как в ЦУПе за несколько минут до старта. Только я за неимением собственного места бродил между рядами, как неприкаянный, знакомился с кем-то, отвечал на приветствия, пил из пластикового стаканчика остывший кофе или чай и при этом ни на миг не отрывался от распечатки.

Судя по тексту, обстоятельства складывались не лучшим образом. 6 июля сего года в районе Калужских Засек приземлилась огромная восьмигранная гайка предположительно с пришельцами (по крайней мере, одним пришельцем) на борту. Естественно, факт ее появления был немедленно засекречен. Инопланетян скрывали от мировой общественности не хуже, чем мировую общественность от инопланетян. 9 июля с борта корабля было передано первое и единственное видеосообщение, фрагмент которого я уже видел. Все попытки отправить ответное сообщение ни к чему не привели. 20 июля закончилась работа по интерпретации стихотворного послания и начались попытки личного контакта. Довольно скоро выяснилось, что контактер должен быть один: группе людей не удавалось подойти к кораблю ближе, чем на 24 метра. Их просто «отодвигали», как разведчиков во время неудачной попытки штурма. Впрочем, единственного контактера тоже отодвигали, правда уже с 18-тиметровой отметки. И так продолжалось до тех пор, пока не стало ясно, что фразу о «первых солнца лучах» следует понимать буквально. Не просто появиться на рассвете, а непременно с озаренным солнцем челом (для чего в стене купола было проделано перемещающееся отверстие). При соблюдении этого условия контактер подбирался к кораблю на 12 метров. Дело оставалось за малым – приблизиться, не шевелясь. На то, чтобы расшифровать эту часть ребуса, как уже упоминал Герасим, ушло семнадцать дней. Семнадцать солнечных дней, хотя после привлечения семи единиц погодной авиации проблема хмурого утра в окрестностях заповедника потеряла актуальность. Тем не менее, методом проб и ошибок вопрос с приближением был решен, и управляемая электромагнитами платформа без единого движущегося элемента донесла контактера до корабля. Тут процедура контакта вошла в новую фазу, на которой благополучно забуксовала. Фазу железного цветка.

Эту часть отчета я просмотрел трижды, а потом все-таки попросил Герку включить запись. Некоторые вещи лучше один раз увидеть. Но и на экране все выглядело так же запутанно, как на бумаге. Действительно, что-то вроде цветка. Кувшинка из серебристого металла на метровом стебле, выросшая из корпуса гайки при приближении контактера. Который, кстати, при виде цветка всплеснул руками и с позором ретировался. Я только покачал головой. Скорее всего, это было первое появления «кувшинки» и все равно… где они откопали такого хлюпика?

На следующем фрагменте записи, сделанном, по всей видимости, на другой день, паренек продемонстрировал уже большую выдержку. «Кувшинка» успела выползти на всю длину и раскрыться, прежде чем он, ослабев, уселся на платформу. Цветок простоял раскрытым ровно три секунды, после чего сложил лепестки и убрался восвояси. Вдоволь налюбовавшись сценами замедленного открытия и закрытия, я остановил запись и вернулся к бумагам. Теперь, увидев цветок воочию, я лучше воспринимал сухие строки отчета.

Итак, перед нами некий механизм из серебристого металла, внешне напоминающий цветок. Снаружи – подвижные сегменты, похожие на лепестки, внутри – конический вырост, продолжение стебля, к концу которого на тонких, упругих и, как выяснилось, неразрывных нитях крепятся «семена». Все «семечки» имеют форму полушарий, этакие половинки горошины размером с кулак и, по словам контактера, очень тяжелые. Поверхностное сканирование показало…

В этом месте Герасим отвлек меня от чтения.

– Пятиминутная готовность, – сказал он и, перегнувшись через мое плечо, сунул нос в распечатку. – Где ты… О, до цветка дошел! Тогда давай лучше я. Значит, есть лепестки и семечки на ниточках. Если потянуть за ниточку, она растянется, но до определенного предела, сантиметров тридцать с чем-то, точнее не помню, потом медленно сократится. Если собрать из двух семечек полный шар не происходит ничего, кроме вполне предсказуемого «бзденьк!» А вот если поднести семечко к лепестку, наблюдается заметное притяжение. Если еще учесть, что в центре каждого лепестка есть вогнутость в форме такого же полушария, то не нужно быть гением вроде тебя, чтобы догадаться: лепестки и семечки нужно как-то там соединить. Одна проблема: лепестков шесть, а семечек четыре. И в послании этом – помнишь стишок? – ясно сказано про «разделив неделимое». В общем, еще одна загадка, которую мы вот уже полтора месяца разгадываем. При том что неизвестно, насколько еще хватит терпения у пришельцев. Я бы на их месте давно психанул и убрался на историческую родину. А то и разбомбил бы напоследок планетку тугодумов. Такие дела.

– Шесть лепестков и четыре семечки? – Я почесал в затылке. – А вы пробовали…

– Мы все пробовали. – Герка бросил взгляд на часы и затараторил. – Если ни к чему не прикасаться, цветок закрывается через три секунды. Если положить семечко на лепесток – любой лепесток – ждет три секунды и закрывается. Кладешь второе семечко на соседний лепесток – закрывается сразу. Кладешь через один – ждет три секунды и закрывается. Через два – сразу закрывается. Кладешь третье семечко по соседству с любым из первых двух – закрывается. Кладешь снова через один – ждет три секунды. Все. При попытке пристроить четвертое семечко цветок закрывается, закрывается и закрывается, хоть ты тресни!

– Но ведь, – отчаянно соображал я, – получается не так уж много комбинаций. Если первые три семечка уложены правильно, то для последнего остается всего три свободных лепестка.

– Угу. Это если все семечки и все лепестки равноценны. А если важен выбор первого лепестка? Направления обхода? Порядок наложения семечек? Бог знает что еще? 864 комбинации, минимум. И проверка каждой занимает сутки. Все, включили экран. Мне пора.

Огорошив меня, Герасим юркнул в кресло по правую руку от Аркадия Петровича, голова которого уже обросла наушниками с микрофоном. На экране, занимающем всю стену зала, как в старинной кинохронике, замигали цифры обратного отсчета.

Я чувствовал себя, как ребенок, которому не хватило стульев, когда стихла музыка. Ни стула, ни персонального монитора, ни наушников. И вообще, почему меня подключили к проекту так поздно?

Но обижаться было не время, и я довольно нагло пристроился между бывшим сокурсником и бывшим преподавателем, на подлокотнике Геркиного кресла.

– Ну что, Вадим? У вас возникли какие-нибудь идеи? – спросил Аркадий Петрович, не отрывая взгляда от экрана.

– Как сказать… – Я тоже зачарованно смотрел на квадрат из стали, медленно скользящий над землей, на стоящего на нем человека, неподвижного, будто манекен, несмотря на направленный в лицо луч света, на восьмигранную гайку потрясающих воображение размеров. – Нет, но я… готов попробовать.

– Хорошо, – согласился профессор. – Гера, вы не могли бы…

Герасим, не дожидаясь продолжения, поднялся и, хмыкнув, передал мне наушники.

Чужое кресло ревниво скрипнуло подо мной, и я немедленно пожалел о своем порыве. «Ну и зачем ты это сделал? – спросил я себя. – Куда полез со своей мечтательной улыбкой, когда кругом только серьезные, сосредоточенные лица. То, что ты воспринимаешь как приключение, для них давно превратилось в рутину. Что нового ты можешь придумать? Какой неожиданный шаг? – и закончил совсем тоскливо: – Тимку бы сюда. Вот кто мастер делить неделимое! Это – Тиме…»

– Что вы сказали? – голос Аркадия Петровича в наушниках прозвучал неожиданно резко.

– Разве я что-то сказал? Извините, наверное, мысли вслух.

– Аккуратней, пожалуйста. Сейчас ваши мысли слушают сто человек. Приготовьтесь, цветок распускается.

Действительно, кувшинка на экране один за другим расправляла лепестки, и когда расправила последний, остатки бравады покинули меня. Три секунды! – мелькнула паническая мысль. Всего три секунды, чтобы сделать что-нибудь и опозориться. Или ничего не сделать и тем более опозориться.

– Он слышит меня? – шепотом спросил я, подбородком указывая на экран.

– Да, да! – простонал профессор. – Командуйте же!

– Первое семечко – на ближайший к себе лепесток! – выпалил я и мысленно добавил: «Это – Тиме».

Недоделанная серебристая горошина уютно нырнула в углубление. Получив три секунды отсрочки, я перевел дух и продолжил спокойнее:

– Второе – через один лепесток от первого.

– По часовой стрелке или против? – уточнил Аркадий Петрович.

– По, – сказал я и вдруг, вспомнив, как мы обычно сидим за ужином, вскрикнул: – То есть против, против!

Бедняга контактер вздрогнул от истерического визга, но семечко не выронил и в три секунды уложился. «Это – маме», – подумал я и, заметив, как профессор неодобрительно покачал головой, добавил бесцветным голосом:

– Теперь третье. Понятно куда.

Все верно, это папе. Заслужил.

– Так. А дальше? – нетерпеливо рявкнули наушники.

– Дальше? Снова Тиме.

– Что?!

– На первый лепесток! – Я неожиданно обнаружил, что стою в полный рост и размахиваю руками. – Поверх первого семечка! Гладким к гладкому! Вот так: «бзденьк!»

«Бзденькнуло» на славу, как, собственно, и предупреждал меня Герка. Потом на некоторое время и в наушниках, и в зале стало очень тихо. Все собравшиеся смотрели на кувшинку, на лепестке которой божьей коровкой приютилось последнее семечко. Так прошла секунда, другая… Потом какая-то женщина ахнула: «Не закрывается!» Сразу двое закашляли. «Ну, Вадька!..» – пробормотал Герка и отчетливо скрипнул зубами. Кто-то в дальнем конце зала дважды хлопнул в ладоши. «Как вы догадались?» – Аркадий Петрович смотрел с восторгом. Как, как? Просто вспомнил, как один формалист трех с половиной лет от роду каждый вечер делит на троих четыре кусочка хлеба. Я пожал плечами и попробовал сесть, но не смог, оттого что кресло почему-то валялось колесиками кверху. Тогда я наклонился, чтобы поднять его, и по-видимому, пропустил что-то важное, потому что по залу пронесся громкий вздох.

Я медленно выпрямился, взглянул на экран и увидел, что у кувшинки осталось пять лепестков, а шестой, то есть первый, перегруженный семечками, куда-то подевался. Спустя секунду облетели третий и пятый лепестки. Потом отвалились остальные три. Теперь это был не цветок, а обычная металлическая труба с заостренным концом.

– Ну, Вадим, что? Что теперь? – одними губами прошелестел профессор.

– Пусть потянет, – хрипло ответил я.

– Что?

Я прокашлялся и повторил:

– Пусть потянет на себя. Разве вы не видите, это же рычаг!

– Как лучше, а? – Герасим выпятил грудь, простер вперед левую руку и продекламировал: – Наземь спустясь, воспоследуй за мною немедля. Или… – Сменил руку и продолжил: – Наземь спустившись, немедля последуй за мною.

– По любому плохо, – резюмировал я. – Лучше уж так. Оземь ударившись, оборотись человеком и прекрати изводить нас стихами своими.

– Перестаньте заниматься ерундой, – вмешался профессор. – У нас хватает профессиональных лингвистов из числа неудавшихся поэтов. Формулируйте пожелания прозой. И пожалуйста, побольше формальных требований, раз уж наш гость к ним так неравнодушен.

– Ну, первым делом пусть все-таки выберется из своей гайки, – сказал Герка. – А то что за манера – чуть что люком хлопать. Отведем его подальше. Метров на двадцать пять минимум, чтобы силовое поле не дотянулось, или что там у него. Оборудуем какую-нибудь беседочку здесь же, под куполом. Потом…

Тут я отвлекся, чтобы в очередной раз прокрутить утреннюю запись. В седьмой, если быть точным.

Вот горе-контактер нерешительно берется за рычаг и тянет его на себя. Мгновение спустя в стене «гайки», в полуметре от земли, распахивается люк. В открывшемся проеме стоит пришелец, похожий на полутораметровую сороконожку. Точнее, сорокавосьминожку: теперь-то видно, что на широкой гладкой спине нет дополнительной пары конечностей. Трапециевидная голова, а вернее сказать, верхний подвижный сегмент туловища, обращена к контактеру. Выпуклые, как у рака, лампочки-глазки приветливо шевелятся. Пришелец открывает похожий на воронку рот, слышится речь:

– Брат мой по разуму, рад, что в тебе не ошибся.

Ты доказал, что достоин, пройдя испытанья.

Верю, нас ждет впереди много славных свершений,

А посему умолкаю и жду указаний.

– Э-э… Что? – спросил переговорщик. Голос его оказался под стать внешности: тонкий и неуверенный.

– Только не вздумай меня изводить ожиданьем,

Времени много и так уж потрачено всуе.

Так что, отринув сомненья, командуй, что делать:

Мне ли спуститься к тебе, иль поднимешься сам ты?

– Ну… – промямлил контактер и беспомощно оглянулся на камеру. – А как вам удобнее?

Люк захлопнулся.

– Идиот! – простонал я, хотя за семь просмотров мог бы и привыкнуть. – Извините, Аркадий Петрович. Почему вы его не смените? Или численность землян тоже лучше до поры не афишировать?

– Я не могу, – ответил профессор. – Видите ли, во всем остальном у нас полный карт-бланш, но этот паренек… – Он поморщился. – Можно сказать, что нам его навязали. На самом деле он не так плох, просто очень волнуется. Слишком высоки ставки. Ну, и потом, коней на переправе, сами знаете…

– Так то коней, – возразил я. – А это, по-моему, пони.

Аркадий Петрович вздохнул и ничего не сказал.

А я повторно пробежал глазами расшифровку послания, поступившего с инопланетного корабля спустя час после провальной попытки контакта. На сей раз пришелец не удостоил нас своим изображением, так что можно сказать, это было аудиописьмо. Короткое, всего в пять строчек.

Оно гласило:

«Глупость, а также халатность, но не оскорбленье

Вижу в случившемся и оттого вас прощаю,

Ждал я немало, так дам вам еще три попытки.

Ими воспользуйтесь, или, клянусь чем угодно,

Вы пожалеете. Я же забуду про жалость».

– Сорок шагов отсчитав в направленьи восхода,

Мы остановимся подле тенистой беседки.

Я сяду слева от входа за маленький столик,

Ты же займешь свое место по правую руку.

Лишь мы рассядемся, тотчас появится третий,

Это и станет сигналом к началу беседы…

В этом месте пришелец, который до сих пор слушал контактера с молчаливым одобрением, перестал качать головой. Дежурный физиогномист, последние две минуты простоявший с поднятым большим пальцем, медленно опустил руку и нахмурился. «Что-то не так», – пробормотал Герка.

Пришелец не дал контактеру договорить.

– Двум сторонам для беседы не надобен третий.

Так для чего он? И в чем его предназначенье?

Я опустил микрофон к подбородку и повысил голос, перекрывая озабоченный гул в наушниках:

– Будет записывать он содержанье беседы,

Дабы ни слова из оной не кануло в Лету.

Слава Гомеру, коротышка, хоть и запнувшись дважды, передал мои слова пришельцу. Тот, однако, возразил:

– Местную речь я освоил, как видишь, неплохо,

Произношение слов равно как написанье,

Я запишу разговор, если это так важно,

Что же касается третьего…

– Так ведь… – не к месту вякнул контактер.

– Молчите, Бога ради! – взмолились наушники голосом профессора.

– Мудрость твоя не имеет границ, о великий! – одновременно заголосил сосед по парте и общежитию. – Да повторяй же! Мудрость твоя не имеет границ…

Я поскреб подбородок, изрядно ощетинившийся за эти безумные сутки. Господи, что бы такое сказать, чтобы не стать тем самым третьим лишним и не разрушить и без того не клеящуюся «беседу». В голове почему-то крутился только глупый вопрос: «Это усы?». И не менее глупый ответ: «Нет, это как раз борода».

В любом случае, было уже поздно.

Люк захлопнулся.

– О, великий! – все же договорил Герка и выматерился.

– А мне эта идея с секретарем сразу не понравилась, – заявил Герасим. – Зачем он, если и так каждое слово пишется всеми возможными способами?

– Вы меня спрашиваете? – пожал плечами профессор. – Думаете, я придумал правило: «все договоренности – в письменном виде»?

Оба замолчали.

– Ну вот что, – взял слово я. – Шутки в сторону. У нас осталось два дня.

– Что вы предлагаете? – спросил Аркадий Петрович.

– Прежде всего, поменять переговорщика.

Профессор устало поморщился.

– Вадим, ну я же уже объяснял…

– А мне плевать, чей он сын, или племянник, или… не знаю. Прошу прощения. В профессиональном плане он ничто. Так что либо мы его меняем, либо я сейчас еду домой, беру Алену и Тимку и выясняю, сколько стоит месячная путевка на Северный полюс.

– Лучше на Южный, – с ухмылкой посоветовал Герка. – Он дальше.

Мы с профессором, не сговариваясь, отмахнулись от него, изобразив на лицах одинаковое: «Ты-то хоть помолчи!».

Аркадий Петрович думал почти три минуты. Потом громко вздохнул и спросил:

– И кого вы предлагаете на его место?

Зато я не размышлял ни секунды. Сегодняшняя бессонная ночь – не в счет.

– Себя.

Герасим возмущенно фыркнул, но не нашелся, что возразить. Только потряс перед моим носом стопкой свежих, теплых еще распечаток и спросил:

– А ты успеешь вызубрить всю эту… Илиаду?

Я удостоил его испепеляющим взглядом и сказал негромко:

– Я, между прочим, гимн Зимбабве за две минуты выучил. Как слова, так и музыку. Подыгрывал себе на двух тамбуринах, по-македонски. – А потом запел, за неимением тамбурина отбивая ритм ладонью по столу: – O lift high the banner, the flag of Zimbabwe…

– До заповедника отсюда больше двухсот километров, – напомнил Аркадий Петрович. – Вызвать вам машину или, может быть, вертолет?

Я задумался на мгновение.

– Вертолет.

Герка со стоном закатил глаза:

– Джеймс Бонд!

– На чем она все-таки держится? – не выдержал я.

Паренек в сером рабочем комбинезоне смерил меня взглядом.

– А у вас какое образование?

– Гуманитарное.

– Тогда бесполезно. Все равно не поймете, – сказал он. – Держится – и ладно.

– И ладно… – повторил я и с опаской шагнул на платформу.

Ближний край стального квадрата опустился под моим весом на пару сантиметров и снова выровнялся, стоило мне занять место по центру. «Нормально, – успокоил я себя. – Как в лифте, только стен не видно… и тросов». И все-таки вздрогнул, когда голос, раздавшийся, казалось, внутри моей головы, громко сообщил:

– Готовность – одна минута!

Герка и в самом деле был неподалеку, в маленькой пультовой у дальней стены купола, куда они с профессором перебрались из своего уютного ЦУПа. «Северный полюс никуда не денется, – рассудил Аркадий Петрович. – Пока что лучше держаться поближе к эпицентру».

– Все запомнил? – спросил Герка.

– Все, – соврал я, машинально наклоняясь к микрофону, и поискал глазами камеру, чтобы кивнуть.

Камер в округе обнаружилось неожиданно много, и я даже смутился слегка, представив, сколько людей видят меня сейчас на больших и малых экранах… и сколько еще увидят, если я все сделаю, как надо. Впрочем, честолюбивые мысли я отмел мгновенно. Не до них.

– Удачи вам, Вадим, – сказал профессор внутри моей головы.

– Спасибо.

– Десять секунд! – напомнил Герасим.

– Четырнадцатому и девятому – приготовиться, – произнес незнакомый женский голос.

– Это вы мне? – удивился я.

– Тишина в эфире! – призвал Аркадий Петрович и добавил тоном местного демиурга: – Да будет свет!

Я зажмурился и едва не потерял равновесие, когда платформа подо мной вздрогнула и куда-то поплыла.

Однако покачивает, с удивлением обнаружил я. Легко сказать: «приблизиться, не шевелясь»! Какие-нибудь перильца бы не помешали. А этот свет в лицо! Черт бы побрал пришельцев с их идиотскими требованиями! И голоса в голове – шизофренику на зависть. И бормочут, и бормочут…

Пожалуй, я был несправедлив к своему предшественнику. Неизвестно, как сам я сейчас смотрюсь со стороны. Действительно же неудобно! Вместо того, чтобы проникаться важностью момента и размышлять об ответственности перед человечеством, думаешь, как бы не свалиться с платформы и не ослепнуть от первого луча солнца. А ведь паренек еще и твердил про себя безумные стихи, чтобы не забыть от волнения. Вот бедолага! Сам-то я в текст, заново отредактированный «лингвистами из числа неудавшихся поэтов», даже не заглянул. Не к чему. Если интуиция меня не подводит – не подвела же с железным цветком! – стихи нам больше не понадобятся. Интуиция и импровизация – вот два конька, на которых я собираюсь выехать сегодня. Хотя первое требование я все-таки выучил наизусть. Полночи оттачивал формулировку и даже перед зеркалом прорепетировал, когда брился. Вот оно: «Никаких больше стихов. Прилетели на Землю – извольте выражаться по-человечески!»

И все же, когда до «гайки» оставалось метров пять, тщеславие назойливым паучком проникло в мозг. Тридцать шесть камер, подумал я и невольно приосанился, даже улыбнулся навстречу солнцу. Вадим Борисович, благородный рыцарь, спаситель человечества. Серебристый рычаг лег в руку, как древко копья, и овальная крышка люка откинулась, точно замковый мост.

В проходе показалась большая трапециевидная голова.

Никаких больше стихов! – напомнил я себе и кашлянул в кулак.

Я все еще прочищал горло, когда люк с оглушительным лязгом захлопнулся.

«Как же так! – в едином порыве возопят спустя пару часов неудавшиеся лингвисты из числа никаких поэтов. – Ведь вот же оно, буквально в первой строке! Просто никто не придал значения. Просто с предыдущим контактером все получилось само собой. Просто…»

Аркадий Петрович начнет меня успокаивать, Герасим станет биться головой о мягкую брезентовую стену, а я буду твердить, как заведенный: «меньший иль равный, меньший иль равный…»

Оказывается, рост переговорщика не должен превышать роста… вернее, длины этой ракообразной мокрицы.

Кто бы мог подумать!

То есть я хотел сказать…

Твою мать!

– Вы пожалеете. Я же забуду про жалость! – скорчив злобную рожу, повторил Герасим. Повторил, наверное, в сотый раз, хотя фраза и без того витала в воздухе. – Как думаете, это очень серьезно или нас просто «отодвинут» куда-нибудь за орбиту Плутона? – И, не дождавшись ответа, пропел героическим голосом: – На полюс, на полюс, на по-олюс! Или сразу на Марс махнуть?

Аркадий Петрович вздохнул.

– Одно успокаивает. Так или иначе, завтра наши мучения закончатся.

– Лучше уж так, чем иначе, – буркнул я.

– Давайте снова маленького попробуем, – сказал Герка. – От него по крайней мере этот руконогий не шарахается, как от Вадьки. Нет, вы видели, а?

Мы, разумеется, видели, и не раз, и оттого промолчали.

– Это же никаких физиогномистов не надо. Лапки передние подогнулись, с лица позеленел и это… вокруг рта – зашевелилось. Борода, в общем.

– Вот балада? – пробормотал я, задумчиво почесав под носом.

– Что? – Герасим настороженно покосился на меня. Должно быть, что-то в моем взгляде натолкнуло его на новую мысль. – Или, может, по психбольницам пошарим? Подберем какого-нибудь Гомера малорослого. А еще, я слышал, бывают эти… педанты параноидальные. Вот кто решил бы все наши проблемы!

Я медленно поднял на него глаза.

– Ты пошутил?

– Ну, типа.

– А я серьезно. Дай телефон. Быстро дай мне телефон.

– Вы что-то придумали, Вадим? – с надеждой спросил профессор.

– Не знаю. Может быть. Правда, меня за это убьют.

– Так нас всех вроде завтра… – хмыкнул Герка.

– Когда всех – не так обидно, – сказал я. – Все, тихо! Аленка, не спишь? Вот умница. Слушай, тут такое дело… Ты только сразу не начинай ругаться…

Последующие двенадцать часов были наполнены событиями под завязку. Обо всех этих заботах, волнениях, угрозах, нервных срывах и бестолковой суете можно написать целую монографию. Чего стоит, к примеру, одна только фраза: «В противном случае я снимаю с себя обязанности координатора проекта». Но лучше уж я снова воспользуюсь хитроумным кинематографическим приемчиком.

Итак…

ПРОШЕЛ ДЕНЬ.

А следом за ним еще восемь.

– Ты все запомнил? – спрашиваю я, сидя на корточках перед маленьким контактером.

– Ага.

– Точно?

– Ага.

– Но смотри, не раньше, чем вы окажетесь в беседке. И не вздумай снова вынуть наушник!

– Ага, ага.

Видно, что ему не терпится запрыгнуть на единственную в своем роде летающую платформу.

– Ну давай, – вздыхаю я, тем более что зануда Герка уже объявил тридцатисекундную готовность.

Платформа даже не вздрагивает. И маленький контактер совсем не щурится от яркого света. «Я тоже когда-то так умел, – приходит воспоминание. – Не мигая, смотреть на солнце».

Люк распахивается. Пришелец уже стоит на пороге. Ждет.

– Дай луку! – требует маленький контактер, а когда одна из сорока восьми конечностей тянется к нему, возмущенно добавляет: – Не та лука!

Досадное недоразумение, повторяющееся изо дня в день, устранено, после чего парочка, рука об руку, спускается с платформы.

– Тепель покатай меня! – говорит человек пришельцу и, не дожидаясь разрешения, забирается на широкую гладкую спину. – Ну ты куда? Не в ту столону! Ох, нитего не помнит!

Под громкое сетование «Эй, ты тего еле-еле плетешься?» парочка приближается к беседке, дважды объезжает ее по кругу, сначала – по часовой стрелке, потом – против, и наконец скрывается внутри.

При этом и голубые глазища человека, и стекловидные отростки пришельца светятся одинаковым восторгом.

Они появляются обратно через сорок пять минут: на большее у землянина не хватает усидчивости. Минут пять выписывают причудливые петли и зигзаги вокруг беседки, потом пришелец возвращается на корабль, а землянин бежит прямиком ко мне. Он говорит: «На, пап!» и «Влоде нитего не пелепутал» и протягивает очередной исписанный листок, а я бегло просматриваю текст и улыбаюсь. Пришелец действительно мастерски владеет письменной речью, но слишком уж буквально воспринимает устную. Но это ничего, где не справляются логопеды, помогут корректоры, ведь, я надеюсь, наш сорокавосьминогий друг не обидится, если мы слегка отредактируем записанный под диктовку текст столь важной для всего человечества «Деклалации о намелениях».

Content

Олег Овчинников
Педант