Питер Хёг

Тишина

I

1

Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность — и Каспер умел ее слышать. Лучше всего ему это удавалось в то краткое беззащитное мгновение, когда, оказавшись поблизости, люди еще не знали, что он вслушивается в них. Поэтому он и ждал у окна — и сейчас тоже ждал.

Было холодно. Так, как бывает только в Дании и только в апреле. Когда вы, в ошалелом восторге от солнечного света, уже завернули кран на батарее, отправили шубы скорняку, позабыли про теплое белье и — вышли из дома. И только тут с большим опозданием обнаружили, что на улице — около нуля, влажность девяносто процентов, а северный ветер, пронизывая насквозь одежду и кожу, обвивается вокруг сердца, наполняя его сибирской тоской.

Дождь был еще холоднее, чем снег — мелкий, плотный и серый, словно шелковый занавес. Из-за этого занавеса выплыла длинная черная «вольво» с тонированными стеклами. Из машины вышли мужчина, женщина и ребенок, и поначалу казалось, ничто не предвещает беды.

Мужчина был высоким, широкоплечим и привыкшим к тому, что все вокруг соответствует его желаниям, — в противном случае ему ничего не стоит перекроить окружающий мир в соответствии с ними. У женщины были светлые, словно глетчер, волосы, и выглядела она на миллион, при этом возникало подозрение, что она очень даже неглупа и сама этот миллион заработала. Девочка была одета дорого и вела себя с достоинством. Такой вот образцовый пример святого и обеспеченного семейства.

Они дошли до середины двора, когда у Каспера возникло первое ощущение их тональности. Это был ре-минор в своем худшем варианте. Как в Токатте и фуге ре-минор.[1] Огромные, роковые столпы музыки.

В этот момент он узнал девочку. И тут наступила тишина.

Она длилась недолго, может быть секунду. Но на эту секунду тишина поглотила весь окружающий мир. Не стало дворика, тренировочного манежа, кабинета Даффи, окна. Скверной погоды. Апреля. Дании. Настоящего времени.

Потом все вернулось на прежнее место. Будто так всегда и было.

Он стоял, ухватившись за дверной косяк. Должно же быть какое-то разумное объяснение. Положим, здоровье пошаливает. Отключился на мгновение. Что-то вроде микроинсульта. Неизбежная расплата за то, что просидел, не смыкая глаз, за карточным столом две ночи кряду с десяти вечера до восьми утра. Или все-таки землетрясение? Первые, сильные толчки могли ощущаться даже здесь.

Он осторожно оглянулся. За письменным столом, как ни в чем не бывало, сидел Даффи. Посреди двора три человека преодолевали встречный ветер. Никаких признаков землетрясения не наблюдалось. Тут было нечто иное.

Талант — это умение вовремя отказываться. За последние двадцать пять лет он в этом преуспел. Одно слово — и Даффи скажет им, что его нет на месте.

Открыв дверь, он протянул руку.

— Avanti,[2] — сказал он. — Каспер Кроне. Очень приятно.

В то мгновение, когда женщина пожимала ему руку, он встретился глазами с девочкой. Едва заметно, так, что никто, кроме них двоих, не обратил на это внимания, она покачала головой.

Он провел их в спортзал. Они остановились, озираясь по сторонам. Темные очки мало что могут выразить, но звучали гости напряженно. Они ожидали увидеть что-нибудь более шикарное. Что-то вроде Большого зала, где репетирует Королевский балет. Нечто похожее на приемные в Амалиенборге.[3] С полами из мербау, приглушенными тонами и позолоченными панелями по стенам.

— Ее зовут Клара-Мария, — сказала женщина. — У нее невроз. Она все время в напряжении. Вас нам порекомендовали в больнице Биспебьерг. В детском психиатрическом отделении.

Даже в системе опытного лгуна ложь вызывает еле заметный сбой. Эта женщина не была исключением. Девочка стояла, глядя себе под ноги.

— Я беру десять тысяч за сеанс, — сообщил Каспер.

Он сказал это, чтобы лучше понять происходящее. Вот сейчас они начнут возражать, возникнет диалог. У него появится возможность поглубже в них вслушаться.

Возражать они не стали. Мужчина достал бумажник. Тот развернулся, как мехи аккордеона. Касперу, когда он еще выступал на рынках, доводилось видеть такие у торговцев лошадьми. В этом могла бы поместиться фалабелла, небольшая лошадь. Из бумажника появились десять хрустящих, свежеотпечатанных тысячекроновых купюр.

— Я вынужден попросить вперед за два занятия, — сказал он. — Таково требование моего аудитора.

Еще десяток купюр появились на свет. Каспер вынул одну из своих старых визитных карточек с серебряным тиснением и авторучку.

— У меня сейчас как раз отменилось занятие, — сказал он, — совершенно случайно. Я мог бы успеть посмотреть ее. В первую очередь — мышечный тонус и связь с физическим ритмом. Это займет не более двадцати минут.

— Давайте лучше как-нибудь на днях, — предложила женщина.

Он написал на карточке номер своего телефона.

— Я должна присутствовать на сеансе, — добавила она.

Он покачал головой.

— К сожалению, это исключено. Совершенно исключено, когда речь идет о работе с ребенком на глубинном уровне.

В помещении что-то произошло, температура упала, частоты всех колебаний понизились, все застыло.

Он закрыл глаза. Когда он снова их открыл — через пятнадцать секунд — купюры все еще лежали перед ним. Он взял их, пока не поздно.

Они повернулись. И направились через кабинет к выходу. Даффи открыл им входную дверь. Они пересекли двор, не оборачиваясь. Сели в машину. «Вольво» тронулась и скрылась в дожде.

Он прижался лбом к холодному стеклу. Хотел было положить авторучку назад в карман — в тепло, к деньгам. Денег в кармане не оказалось.

Возле стола раздался какой-то звук. Характерное шуршание. Какое можно услышать, когда тасуют колоду совершенно новых карт Пиаже. Перед сторожем на столе лежала тонкая, цвета красного дерева пачка новеньких купюр.

— В твоем правом наружном кармане, — проговорил Даффи, — осталось двести крон. Чтобы побриться. И поесть чего-нибудь горячего. Еще там лежит записка.

Записка оказалась игральной картой, двойкой пик. На обороте его собственной авторучкой было написано: «Государственная больница. Подъезд 52.03. Спросить Вивиан. — Даффи».

В ту ночь он спал в конюшне.

Там оставалось еще более двадцати животных: лошади и один верблюд — в основном старые или просто никому не нужные. Остальных еще зимой, в сезон, отправили в цирки Франции и Южной Германии.

Скрипка была при нем. Он расстелил одеяло и простыню в стойле Роселил — наполовину берберской, наполовину арабской кобылы. Ее не взяли, потому что она не слушалась никого, кроме своего наездника. Да и того на самом деле не слушалась.

Каспер играл Partita a-moll.[4] Одинокая лампочка под потолком отбрасывала мягкий золотистый свет на внимающих ему животных. Когда-то он прочитал у Мартина Бубера, что люди одухотворенные по своей природе находятся ближе всего к животным. Экхарт об этом тоже писал в своих трактатах. Именно среди животных надо искать Бога. Он подумал о девочке.

В девятнадцатилетнем возрасте, когда он добился настоящего признания, он обнаружил, что, если тебе открыта звуковая основа человека, в особенности ребенка, можно неплохо зарабатывать. Он сразу же начал делать на этом деньги. Через несколько лет у него было по десять учеников в день — как у Баха в Лейпциге.

У него занимались тысячи детей. Спонтанных детей, испорченных детей, вундеркиндов, несчастных детей.

И наконец появилась эта девочка.

Каспер убрал скрипку в футляр и взял его в руки, словно кормящая мать младенца. Скрипка была кремонской школы, работы Гварнери — последнее, что осталось от лучших времен.

Он прочитал свою вечернюю молитву. Близость животных помогала почти полностью справиться со страхом. Он прислушался к усталости, которая наваливалась на него одновременно со всех сторон. В то мгновение, когда ему удалось определить ее тональность, она кристаллизовалась в сон.

2

Он проснулся необычайно рано. Зашевелились животные. Лампочка, поблекшая в утреннем свете, все еще горела под потолком. Перед стойлом стоял кардинал и с ним мальчик-певчий. Оба в длинных черных пальто.

— Мёрк, — представился тот, кто был старше. — Министерство юстиции. Вы позволите вас подвезти?

Они отвезли его в его московское прошлое. В начале восьмидесятых он проработал три зимних сезона в русском государственном цирке. Жил он в Доме циркового артиста, на углу Тверской и Гнездниковского переулка. О дореволюционном величии того здания ему теперь напомнил особняк, в котором помещалось Копенгагенское налоговое управление на улице Кампмансгаде. За последние полгода ему приходилось приезжать сюда уже дважды. Однако машину за ним присылали впервые.

В здании было темно, двери были заперты. Но у кардинала имелся ключ. При помощи этого ключа можно было попасть даже на те верхние этажи, которые на панели лифта были заблокированы. У Киркегора где-то написано, что в каждом человеке есть многоэтажный дом, но нет лестниц, ведущих в бельэтаж. Вот бы Киркегору оказаться с ними сегодня утром — они поднялись на самый верх.

В вестибюле он отметил мрамор и электрические факелы из бронзы, но то была лишь прелюдия. Выйдя из лифта, они оказались на лестничной площадке, на которой, в потоках утреннего света, проникающего сквозь большие мансардные окна, вполне можно было бы установить стол для турнира по бильярду. В стеклянной будке между лифтом и лестницей сидел молодой человек. Белая рубашка, галстук, красив, как Оле Лукойе. Но звучание его напоминало о четком строевом шаге. Зажужжал электрический замок, и дверь перед ними открылась.

За дверью начинался широкий белый коридор. Паркетные полы, уютные лампы и высокие двустворчатые двери, ведущие в просторные непрокуренные кабинеты, где люди трудились, как будто им платили от выработки. Приятно было сознавать, что деньги налогоплательщиков не пропадают даром: тут все гудело, словно на площадке, где возводится цирковой шатер. Настораживал только ранний час. Когда они проезжали мимо станции Нёррепорт, Каспер взглянул на часы. Они показывали без четверти шесть.

Одна из последних дверей была заперта. Открыв ее, Мёрк пропустил Каспера вперед.

В приемной, гулкой, словно придел церкви, сидели двое широкоплечих монахов в костюмах. Тот, что помладше, был с бородой, а волосы его были собраны в хвост. Кивнув Мёрку в знак приветствия, они встали. Дверь позади них открылась — все вошли. В коридоре температура была вполне нормальной, здесь же оказалось холодно. Окно, выходящее на озеро Святого Йоргена, было распахнуто, на них повеяло ветром откуда-то из Внешней Монголии. Женщина, сидящая за столом, походила на казачку: мускулистая, красивая, бесстрастная.

— А его зачем привели? — спросила она.

У письменного стола полукругом стояли стулья, они сели.

Перед женщиной лежали три папки. На отвороте пиджака у нее был прикреплен маленький значок. Такой, какие носят счастливчики, получившие в награду от Ее Величества крест ордена Даннеброга. На полке за ее спиной размещалась целая экспозиция языческих серебряных кубков с вычеканенными на них лошадьми. Каспер надел очки. Современное пятиборье. По крайней мере, один из кубков был с Чемпионата Скандинавских стран.

Женщина явно была готова к тому, что так или иначе будет одержана быстрая победа. Прекрасные светлые волосы были уложены в гладкую самурайскую прическу. Теперь же какая-то растерянность закралась в ее звуковую систему.

Мёрк кивнул монахам.

— Он ходатайствовал о возвращении ему датского гражданства. Иностранный отдел полиции рассматривает его дело для передачи в Комиссию по предоставлению гражданства.

В первый раз, когда Каспера вызвали — это было через месяц после его возвращения в Копенгаген, — к нему прикрепили судебного исполнителя. В следующий раз им занималась уже заведующая отделом Аста Борелло. В тот раз они с ней сидели вдвоем в каком-то маленьком помещении для досмотра, несколькими этажами ниже. Он тогда прекрасно понимал, что это не ее кабинет. Вот теперь она была у себя дома. Рядом с ней, перед компьютером, приготовившись вести протокол, сидел юнец в костюме, с белокурыми локонами. В кабинете было светло и достаточно просторно, чтобы начертить на полу арену для велосипедного циркового номера. А велосипед стоял у стены — серый гоночный велосипед из сверкающего легкого сплава. Вдоль стен были расставлены низкие столики и диваны для непринужденной, неофициальной беседы, скромные офисные стулья и два студийных магнитофона для записи показаний в присутствии свидетелей.

— Мы получили данные от американцев, — сказала она. — От Commissioner of Internal Revenue.[5] Co ссылкой на договор об избежании двойного налогообложения, заключенный в мае сорок восьмого. Данные — начиная с семьдесят первого года, когда он впервые получил самостоятельный доход, подлежащий налогообложению. Оказалось, что он получил гонораров на сумму, по меньшей мере, двадцать миллионов крон. Из которых менее семисот тысяч занесено в налоговую декларацию.

— У него имеется какое-нибудь состояние?

Вопрос этот задал старший из монахов.

— Нет. С девяносто первого года мы имеем право — на основании закона о налоговом контроле — заблокировать и все его иностранные счета. Когда мы обратились к испанцам, нам сначала отказали. Ответили, что артисты варьете и танцовщицы фламенко пользуются каким-то исключительным дипломатическим иммунитетом. Но мы снова обратились к ним с решением международного суда. Оказалось, что он продал всю оставшуюся у него незначительную недвижимость. Последние банковские счета — в общей сложности это несколько миллионов — мы теперь контролируем.

— Могут ли у него быть вклады в других странах?

— Не исключено. В Швейцарии уклонение от уплаты налогов не является преступлением. Там это считается религиозной добродетелью. Но он никогда не сможет перевести эти деньги в Данию. Никогда не получит разрешения от Национального банка на трансакцию. Не сможет открыть банковский счет. Даже завести карточку на бензин.

Она скрестила руки и откинулась назад.

— Статья 13 закона о налоговом контроле предусматривает штраф — как правило, это двести процентов от неуплаченной суммы — и тюремное заключение, если уклонение от налогов является умышленным или следствием крайней халатности. В данном случае предполагается тюремное заключение на один год, а также уплата штрафа и суммы налога в размере не менее сорока миллионов крон. Начиная с октября мы ходатайствуем о помещении его в предварительное заключение. Нам отказали. Мы считаем, что далее так продолжаться не может.

Наступила тишина. Больше ей нечего было добавить.

Мёрк наклонился вперед. Атмосфера в помещении изменилась. Появилась тональность ля-минор. В ее крайнем выражении. Настойчивая и серьезная. В отличие от женщины чиновник обращался непосредственно к Касперу.

— Мы съездили в Лондон и вместе с Интерполом побывали в адвокатской конторе «Де Грёве», которая занимается всеми вашими контрактами. Год назад вы в течение двадцати четырех часов расторгли все заключенные контракты, воспользовавшись врачебным заключением, которое не подтвердило WWF. Для вас тут же закрыли все международные сцены. Тем временем против вас готовится иск. Он будет рассматриваться в Испании. Параллельно с испанским же налоговым иском. Наши эксперты говорят, что исход этих дел совершенно ясен. Будет предъявлено требование о возмещении суммы в размере не менее двухсот пятидесяти миллионов. Дополнительно будет предъявлено обвинение в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии, это при том, что у вас уже есть два серьезных нарушения, последнее из которых предполагало полное лишение водительских прав. Все это означает не менее пяти лет заключения. Отбывать их вы будете в Алаурин-эль-Гранде. Говорят, что со времен инквизиции там ничего не изменилось.

Женщина пыталась никак не реагировать на это неожиданное сообщение. У нее это не получилось.

— Уклонение от уплаты налогов — это обыкновенное воровство, — воскликнула она. — У государства. Черт возьми! Это наше дело! Он должен предстать перед судом в Дании!

Чувства раскрыли ее натуру, и Каспер услышал ее. У нее были красивые оттенки. Очень датские. Христианские. Социал-демократические. Ненависть к финансовой путанице. Ко всяким эксцессам. Чрезмерному потреблению. Похоже, она закончила университет и стала политологом, не залезая в долги. У нее уже есть пенсионные накопления. Она ездит на работу на велосипеде. Кавалером ордена Даннеброга стала, когда ей не было еще и сорока. Трогательно. Он симпатизировал ей на все сто процентов — ну просто идеально структурированная натура. Если бы он сам мог стать таким!

Мёрк не обратил на нее никакого внимания. Он был полностью сосредоточен на Каспере.

— У присутствующего здесь Янсона в кармане ордер на ваш арест, — продолжал он. — Вас могут сию минуту отвезти в аэропорт. Только заглянете на свой чердак за вещичками. Возьмете зубную щетку и паспорт. И — вперед.

Звучание всех остальных присутствующих затихло. Молодые люди и чиновники были лишь декорацией. Женщина играла каденцию. А вот партитура все время была у Мёрка.

— Не исключено, что у нас есть и другая возможность, — продолжил Мёрк. — Говорят, что вы человек, к которому люди имеют обыкновение возвращаться. У вас когда-то была юная ученица по имени Клара-Мария. Мы хотели бы знать, не появлялась ли она снова.

Перед глазами Каспера все закружилось. Как бывает, когда выпрямляешься после тройного сальто. При прыжках вперед нет никакой возможности сориентироваться.

— Дети и взрослые, — проговорил он, — толпами возвращаются ко мне. Но отдельные имена…

Он откинулся назад, назад в безысходность. Напряжение в помещении выросло. Еще немного — и кто-нибудь сорвется. Он надеялся только, что это будет не он. И почувствовал, как внутри него сама собой началась молитва.

Ошибку допустила женщина.

— Семнадцать тысяч, — воскликнула она. — За один костюм!

Его молитва была услышана. Аста Борелло лишь немного приоткрылась. Но этого ему будет достаточно.

Его пальцы обвили рукав пиджака. У сшитых на заказ пиджаков на рукавах настоящие пуговицы. На готовых пиджаках — всего лишь декорация.

— Тридцать четыре тысячи, — поправил он мягко. — Семнадцать тысяч стоила ткань. Это Касеро. Пошив — это еще семнадцать тысяч.

Прежняя растерянность в ее системе росла, но пока она еще владела собой.

Каспер кивнул в сторону Мёрка, в сторону чиновников, двух молодых людей. И впервые поймал ее взгляд.

— Можно попросить их на минуту выйти?

— Они здесь среди прочего для того, чтобы обеспечить защиту прав того, кто приглашен для беседы.

Голос ее был тусклым.

— Я хочу поговорить о нас с тобой, Аста.

Заведующая отделом не двигалась с места.

— Напрасно ты заговорила о костюме. Ведь только банки и некоторые предприятия в случае невыплаты кредита обязаны сообщать о задолженности. Теперь мы больше ничего не можем скрывать.

Все присутствующие замерли.

— Вечная двойная игра, — продолжал Каспер. — Все эти унизительные встречи. При том, что мы не можем коснуться друг друга. Мне этого не выдержать. У меня уже нет прежних сил.

— Какой-то бред, — пробормотала она.

— Тебе надо попросить, чтобы у тебя забрали это дело, Аста.

Она посмотрела на Мёрка.

— Я все про него узнала, — сказала она. — Все будет указано в отчете. Не понимаю, почему вы его не задержали. Не понимаю, почему от нас скрывают информацию. Ему кто-то покровительствует.

Голос больше не слушался ее.

— Поэтому мы и узнали о костюме. Но я никогда не встречалась с ним в неофициальной обстановке.

Каспер представил себе ее аромат. Аромат жизни в степях. Смешанный с запахом диких таежных трав.

— Я придумал, — сказал он. — Ты уйдешь с работы. Мы подготовим номер. Ты сбросишь пятнадцать килограммов. И будешь выступать в сетчатом трико.

Он накрыл ее руку своей.

— Мы поженимся, — продолжал он. — На манеже. Как Диана и Марек.

Она сидела как парализованная. Потом отдернула руку. Словно от паука-птицееда.

Встав, она обошла стол и направилась к нему. С физической уверенностью атлета, но без какой-либо определенной цели. Возможно, она хотела выпроводить его. Возможно, хотела заставить его замолчать. Возможно, просто хотела дать волю своему гневу.

Лучше бы она сидела на своем месте. Как только она встала, у нее не осталось никаких шансов.

Едва она поравнялась с его стулом, как Каспер опрокинулся назад. Но для всех остальных находящихся в комнате это выглядело, как будто она толкнула Каспера. Только он и она знали, что она даже не успела коснуться его.

Он выкатился на середину комнаты.

— Аста, — проговорил он. — Только без рук!

Она пыталась держаться от него подальше, но у нее это не получалось. Тело его отлетело в сторону, присутствующим же показалось, что это она пнула его ногой. Он ударился о велосипед, и тот опрокинулся на него. Она схватила велосипед. Со стороны это выглядело так, будто она оторвала Каспера от пола и ударила его о дверной косяк.

Она рванула на себя дверь. Может быть, она хотела выйти, может быть, она хотела позвать на помощь, но теперь всем показалось, что она вышвырнула Каспера в приемную. Подбежала к нему. Схватила его за руку. Он примерился к дверям и ударился сначала об одну из них, потом о другую.

Двери открылись. Вошли два человека. Еще несколько появились из других кабинетов. Оле Лукойе тоже направлялся к ним.

Каспер встал. Поправил пиджак. Достал из кармана ключи, отцепил от связки один ключ, бросил его на пол перед женщиной.

— Вот, — воскликнул он. — Забери! Возвращаю!

Она почувствовала на себе взгляды коллег. Потом бросилась к нему.

Но опять не успела ничего сделать. Старший монах схватил ее за одну руку, Мёрк — за другую.

Каспер отступил к двери, ведущей на лестничную площадку.

— Мое тело, Аста, — заметил он, — ты, как бы там ни было, конфисковать не можешь.

Чтобы выйти на лестницу, надо было миновать дверь из закаленного стекла рядом с будкой. Оставив ее открытой, Оле Лукойе вышел вслед за Каспером на лестничную площадку.

Каспер порылся в кармане в поисках клочка бумаги, но не нашел ничего, кроме стокроновой купюры. Положив ее на стекло, он написал: «Я сменил номер телефона, поменял замок. Кольцо верну тебе. Не ищи меня. Каспер».

— Это для Асты, — сказал он, — как называется это ваше заведение?

— Отдел Н.

Никакой таблички на дверях не было. Он протянул купюру молодому человеку. Ему было под тридцать. Каспер с грустью подумал о тех страданиях, которые ожидают это молодое существо. И ведь никак не подготовишь таких, как он, ни от чего не защитишь. Самое большее, что возможно, — это попытаться на одно мгновение осторожно дать им прикоснуться к собственному горькому опыту.

— Все проходит, — произнес он. — Даже любовь заведующей отделом.

Улица Кампмансгаде была сизой от мороза. Но когда он ступил на тротуар, на него упал пронзительный луч солнца. Мир улыбался ему. Он капнул каплю чистой воды в отравленный колодец уныния, преобразив его тем самым в живительный источник. Как очень точно написал Максим Горький о великом клоуне-дрессировщике Анатолии Анатольевиче Дурове.

Он хотел было побежать, но едва не упал. Он ничего не ел уже двадцать четыре часа. На углу с Фаримагаде находился то ли магазинчик, то ли лотерейный киоск; он с трудом открыл дверь.

Сквозь расставленные на полках веером порнографические журналы он мог наблюдать за улицей — она была пуста.

К нему подошел продавец. У Каспера оставалась еще одна купюра в кармане, ему следовало бы купить колу и сэндвич, но он знал, что не сможет есть, сейчас не сможет. Вместо этого он купил лотерейный билет — на одну восьмую часть номинала в случае выигрыша.

На противоположной стороне улицы показались монахи. Они бежали, но как-то нерешительно — оба еще не пришли в себя от того, что произошло. Они оглядывались по сторонам. Старший говорил по мобильному телефону, кажется, со своей матерью. Потом они сели в большую «рено» и укатили.

Каспер подождал, пока на остановке у железной дороги не остановится автобус. Потом перешел Фаримагаде.

Пассажиров было много, но он нашел место на заднем сиденье и забрался в угол.

Он знал, что на самом деле не получил никакого реального преимущества. Ему не хватало музыки, чего-то окончательного. Он стал напевать. Женщина, сидящая рядом с ним, отпрянула. Но разве можно было на нее обижаться. Он пел фрагменты из начала Токатты ре-минор. Не той, дорической, а написанной Бахом в молодости. Он нащупал лотерейный билет. Датская государственная лотерея — явление удивительное. Выигрыши большие. Шансы выигрыша — один к пяти. Процент выплат — шестьдесят пять. Одна из лучших лотерей в мире. Лотерейный билет был утешением. Маленькое компактное поле надежд. Маленький вызов вселенной. Этим лотерейным билетом он провоцировал Всевышнюю. Чтобы она продемонстрировала, существует ли она на самом деле. Чтобы проявила себя в виде выигрыша. Посреди безотрадной статистической апрельской невероятности.

3

Для обычного слуха и сознания Копенгаген со всеми своими предместьями раскинулся в горизонтальной плоскости в разные стороны от центра города. Касперу же всегда казалось, что город расположен на внутренней стороне воронки.

Наверху, у края, там, где свет, и воздух, и морской бриз, шелестящий в кронах деревьев, находятся Клампенборг и Сёллерёд, ну и, может быть, Хольте и Вирум. Уже у Багсверда и Гладсаксе начинается спуск, а где-то в глубине находится Глоструп. Над пустынями его скромных одноэтажных коттеджей разносится клаустрофобическое эхо. Глоструп и Видовре — это преддверие Амагера, а там уж и вовсе начинается фановая труба.

Знаменитая польская монахиня Фаустина Ковальская как-то сказала, что если усердно молиться, то можно и в Аду устроиться со всеми удобствами. Раньше Каспер всегда считал, что эта святая так говорила, потому что никогда не бывала в Глострупе. Теперь он прожил здесь шесть месяцев. И полюбил эту жизнь.

Он любил гриль-бары. Танцевальные школы джиттербага. Юных последователей «Ангелов ада». Похоронные бюро. Колбасу для жарения в витринах мясных лавок. Дисконтные магазины. Необычно освещенные палисадники. Экзистенциальный голод на лицах, которые попадались ему на улицах, голод на смысл жизни — ему самому это было не чуждо. И иногда это узнавание совершенно противоестественным образом делало его счастливым. Даже сейчас, на краю пропасти. Он вышел из автобуса на главной улице Глострупа, невероятно счастливый, но ужасно голодный. Так больше продолжаться не может. Даже Будда и Иисус постились лишь тридцать — сорок дней. И потом говорили, что больше — это уже не смешно. Он остановился у китайского ресторана на углу Сиеставай и незаметно заглянул внутрь. Сегодня работала старшая дочь. Он вошел в ресторан.

— Я пришел попрощаться, — сказал он. — Получил приглашение. Из Бельгии. Цирк Карре. Варьете «Зебрюгге». Потом американское телевидение.

Она склонилась над барной стойкой.

— Следующей весной я приеду за тобой. Я куплю остров. Поблизости от Рюу Кюу. Построю для тебя пагоду. У журчащего источника. У поросших мхом скал. Хватит стоять у фритюрницы. Мы будем смотреть, как заходит солнце, а я буду импровизировать.

Он склонился к ней и запел:

В росе отраженье

Апрельской луны.

Промокла насквозь,

Но ей все равно.

Звучит ее лютня

Из серебра.

Одна в своем доме

Она слушает ночь.[6]

Двое водителей грузовика перестали жевать. Девушка серьезно смотрела на него из-под мягких, изогнутых иссиня-черных ресниц.

— И что же, — спросила она, — ты хочешь получить взамен?

Он опустил голову, так что его губы почти коснулись ее уха. Белого-белого. Словно меловой утес. Изогнутого, словно раковина мидии с острова Гили Траванган.

— Порцию жареных овощей, — прошептал он. — С рисом и тамари. И мою почту.

Поставив еду на стол, она скользнула прочь, словно храмовая танцовщица при дворе в Джакарте. Потом вернулась назад с ножом для бумаги и положила перед ним стопку конвертов.

Частных писем не было. Он не стал открывать остальные конверты. Но некоторое время посидел, перебирая их, задерживая каждый из них на мгновение в руке, прежде чем уронить на стол. Он вслушивался в их свободу, подвижность, дух странствий.

Среди писем оказалась открытка с приглашением на выставку современной итальянской мебели, где даже бокал «спуманте» не смог бы скрыть от вас тот факт, что сидеть на этих креслах и диванах так неудобно, что без специалиста по мануальной терапии до дома вам будет не добраться. Конверты мрачного вида от коллекторских агентств с обратным адресом в районе Нордвест. Билеты на премьеру в новую оперу на острове Докёэн. Дисконтные проспекты от американских авиакомпаний. Письмо из английского издательства по поводу справочника «Великие имена в комедии XX века». Все это он оставил без внимания.

Где-то зазвонил телефон. Девушка возникла перед ним с телефонной трубкой на маленьком золотистом лакированном подносе.

Они с Каспером посмотрели друг на друга. В качестве почтового адреса он всегда указывал абонентский почтовый ящик на Гасверксвай. Оттуда ему два раза в неделю приносили письма и бандероли в этот ресторанчик. В Отделе регистрации населения был указан адрес «для передачи» цирку «Блафф» на Грёндальс Парквай. Там он раз в две недели забирал письма из государственных учреждений. Почтовая компания обязана была сохранять конфиденциальность. Соня с Грёндальс Парквай умерла бы на костре за него. Найти его было невозможно. Даже налоговая инспекция вынуждена была сдаться. Теперь кто-то все-таки до него добрался. Он снял трубку.

— Вы не возражаете, если мы приедем через четверть часа?

Это была светловолосая женщина.

— Не возражаю, — ответил он.

Она повесила трубку. Он сидел, слушая гудки.

В справочной он узнал телефон больницы Биспебьерг. Его соединили с детским психиатрическим отделением. Туда и в Центр школьной психологии направляли практически всех детей из Копенгагена и пригородов.

Дежурная отделения соединила его с Ван Хессен.

Она была профессором детской психиатрии, вместе с ней он занимался некоторыми из самых сложных детей. Процесс этот для детей был целительным. Для нее же он был весьма непростым.

— Это Каспер. Ко мне приходили мужчина, женщина и ребенок. Девочка десяти лет, зовут Клара-Мария. Они говорят, что это ты их направила ко мне.

Она была слишком удивлена, чтобы задавать какие-либо вопросы.

— У нас не было ребенка с таким именем. Во всяком случае, пока я здесь работаю. И мы никогда не дали бы направление. Без предварительной договоренности.

Она начала воспроизводить в памяти болезненные части прошлого.

— К тебе, — продолжила она, — мы при любых обстоятельствах постарались бы не направлять. Даже если бы у нас была предварительная договоренность.

Где-то на заднем плане играло фортепианное трио ми-бемоль мажор Шуберта. На переднем плане жужжал компьютер.

— Элизабет, — сказал он, — ты что, пишешь объявление о знакомстве?

Она задержала дыхание.

— Объявления — это слишком узкий канал, — продолжал он. — Любовь требует от человека, чтобы он открылся. Нужна большая сфера общения, чем Интернет. Тебе бы подошла двигательная терапия. И что-нибудь для голоса. Я мог бы давать тебе уроки пения.

Ответа не последовало. В тишине он услышал, как на скрипке играет Исаак Штерн. Нежное — очень нежно. Жесткое — очень жестко. Техника без всякого напряжения. И печаль на грани невыносимого.

Рядом с ним кто-то стоял, это оказалась девушка. Она положила перед ним листок бумаги. Он был чистый.

— Песня, — попросила она, — стихи. Запиши их.

4

«Конюшни и ателье Дарфа Блюноу» занимали четыре здания, стоящих по периметру большого двора: административное здание с тремя маленькими офисами, двумя раздевалками и спортзалом. Восьмиугольный тренировочный манеж. Низкий манеж, за которым располагались конюшни, площадки для прогулок и тренировки на корде. Здание с цехами, швейной мастерской и складом на чердаке.

Бетонный двор покрывал тонкий слой тихой чистой дождевой воды. Каспер остановился в воротах. Выглянуло солнце, на мгновение стих ветер. Поверхность воды застыла зеркалом. У края зеркала стояла черная «вольво».

Он вышел на середину двора и остановился по щиколотку в воде. Ботинки и носки впитывали воду как губка. Все равно что брести по фьорду у гавани Рёрвиг, напротив циркового шатра, первого мая.

Дверь машины открылась, и девочка засеменила вдоль стены дома. Она была в темных очках. За ней — светловолосая женщина. Подойдя к зданию, он открыл им дверь.

Он вышел на манеж, на рояле горела маленькая лампа. Он зажег верхний свет.

В помещении находился четвертый человек — мужчина. Должно быть, его впустил Даффи. Мужчина сидел в шестом ряду, заслоняя собой запасной выход, — пожарным бы это не понравилось. К одному его уху было что-то прикреплено, освещение не позволяло разглядеть — возможно, слуховой аппарат.

Каспер раскрыл складной стул, взял женщину под руку и отвел ее к краю манежа.

— Я должна быть рядом с ней, — сказала она.

Он улыбнулся ей, ребенку, мужчине у запасного выхода.

— Вы будете сидеть здесь, — сказал он спокойно. — Иначе уходите.

На мгновение она замерла. Потом села.

Он вернулся к роялю, сел, снял ботинки и носки, отжал воду. Девочка стояла совсем близко. Он открыл крышку рояля. Атмосфера была несколько напряженной. А ведь так важно излучать свет и радость! Он выбрал арию из Гольдберг-вариаций.[7] Написанных, чтобы облегчить бессонные ночи.

— Меня похитили, — проговорила девочка.

Она стояла вплотную к роялю. Лицо ее было бледным. Тема приобрела тональность, похожую на тональность фуги, — ритмичную, словно шаг гуанако, убаюкивающую, словно колыбельная.

— Я увезу тебя, — сказал он.

— Тогда они что-нибудь сделают с моей мамой.

— У тебя нет мамы.

Казалось, что голос его принадлежал другому человеку.

— Ты просто не знал этого, — ответила она.

— Что, она тоже у них?

— Они могут найти ее. Они всех могут найти.

— А полиция?

Она покачала головой. Женщина выпрямилась. Маленький проигрыватель, который он использовал для утренних тренировок, стоял на рояле. Он выбрал диск, повернул проигрыватель так, чтобы мужчина и женщина оказались на одной оси с ним. Потом отвел девочку в звуковую тень и встал перед ней на колени. За его спиной Рихтер брал первые аккорды так, как будто взялся мостить рояль.

— Как ты заставила их привезти тебя сюда?

— Иначе я бы не сделала то, о чем они просили.

— Что именно?

Она не ответила. Он начал снизу. Напряжение в икрах, ногах, ягодицах, бедрах и в низу живота повышено. Но не судорожное. Сексуального насилия или чего-нибудь в этом роде не было. Это вызвало бы стаз или скрытое напряжение — даже у нее. Но прямо над solar plexus,[8] где диафрагма соединяется с брюшной стенкой, тело девочки было сковано. Двойная крестцово-позвоночная мышца была стянута, словно два стальных троса.

Ее правая рука, невидимая зрителям, поймала его левую. Он почувствовал в ладони комочек плотно сложенной бумаги.

— Найди мою маму. И приходите вдвоем за мной.

Музыка затихла.

— Ложись, — сказал он. — В тех местах, где касаются мои пальцы, будет больно. Ты должна прочувствовать боль и прислушаться к ней. Тогда она пройдет.

Звук возник снова. Рихтер играл так, словно хотел продавить клавиши сквозь железную раму рояля. Женщина и мужчина встали.

— Где они тебя держат, — спросил он, — где ты ночуешь?

— Не спрашивай больше ни о чем.

Пальцы его нашли мышечный узел, двусторонний, под scapula.[9] Он прислушался к нему и услышал такое огромное страдание, о котором ребенку знать не положено. Белая, страшная ярость начала подниматься в нем. Женщина и мужчина вышли на манеж. Девочка выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты сделаешь, как я говорю, — произнесла она тихо. — Или больше меня не увидишь.

Он поднял руки к ее лицу и снял темные очки. Удар был нанесен в край брови, кровь под кожей стекла вниз и собралась над челюстной костью. Глаз, похоже, поврежден не был.

Она встретилась с ним взглядом. Не моргая. Взяла из его рук очки. Надела их.

Он открыл им дверь.

— Очень важно, чтобы между занятиями не было больших перерывов, — заметил он. — Особенно вначале. Было бы хорошо, если бы она смогла прийти завтра.

— Она учится в школе.

— Лучше всего работать, зная все обстоятельства, — продолжал он. — В каких условиях она живет, разведены ли родители, существуют ли какие-нибудь проблемы — любая подобная информация была бы кстати.

— Мы только сопровождаем ее, — ответила женщина. — Нужно сначала получить разрешение семьи.

Лицо девочки было бесстрастным. Каспер сделал шаг в сторону, машина покатилась по воде.

Он засунул руку в карман за сложенным листком бумаги. Нащупал игральную карту. Достав ручку, записал номер автомобиля. Чтобы не забыть. После сорока кратковременная память становится все хуже и хуже.

Он почувствовал холод снизу. И вспомнил, что он босиком. К ступням прилипли манежные опилки.

5

Вагончик, где он жил, стоял за манежем, рядом с электрическим и водораспределительным щитами. Он зажег свет и сел на диван. Оказалось, что девочка дала ему листок формата А5, сложенный во много раз и спрессованный в маленький, очень твердый пакетик. Он осторожно развернул его. Это была почтовая квитанция. На обратной стороне она что-то нарисовала и написала несколько слов.

Это было похоже на детскую версию пиратской карты. На ней был изображен дом и что-то похожее на сарайчики для садовых инструментов по обе стороны от него, под домом было написано «больница». Еще ниже — три слова: «Акушерка Лоне» и «Каин». И больше ничего. Он перевернул листок и стал читать текст самой квитанции. Отправителем была она сама, она написала только свое имя — Клара-Мария. Имя и фамилию адресата он сразу прочитать не смог, потому что мозг его стал отключаться. Закрыв глаза, он некоторое время сидел, подперев голову руками. После этого прочитал имя и фамилию полностью.

Он встал. С нотной полки достал маленькое переплетенное издание «Klavierbuchlein»[10] Баха и открыл его. Внутри это была не «Klavierbuchlein» — там лежал паспорт, между последними страницами был вложен листок с несколькими телефонными номерами.

Он взял телефон к дивану и набрал первый из номеров.

— Приют Рабий.

Голос был молодой, прежде он его не слышал.

— Это говорит главный врач города, — сказал он. — Можно поговорить с заместителем директора?

Прошла минута. Потом чье-то тело приблизилось к телефону.

— Слушаю.

Это был аппетитный голос. Год назад он встречался с его обладательницей. Если бы он попробовал тогда откусить кусочек, то это вполне могло бы стоить ему и верхних и нижних зубов. Но не сейчас. Сейчас голос был хриплым и почти безжизненным от горя.

Он повесил трубку. Он услышал только одно слово, этого было достаточно. Это был голос человека, у которого пропал ребенок.

Он набрал следующий номер.

— Международная школа.

— Это Каспер Кроне, — сказал он, — вожатый отряда «Вольные птицы». У меня информация для одного из моих маленьких скаутов, Клары-Марии: мы перенесли собрание патруля.

Голос откашлялся, пытаясь собраться с мыслями. Пытаясь, несмотря на неожиданность, вспомнить, какие инструкции он получал и что следует говорить.

— Она на несколько дней уехала в Ютландию. К каким-то родственникам. Ей что-нибудь передать, когда она вернется? Вы оставите свой номер телефона?

— Передайте только скаутский привет, — ответил он. — Из Баллерупского отделения.

Он откинулся на спинку дивана. Посидел так некоторое время. Пока все не стало как обычно. За исключением собравшегося в одной точке в груди комка холода и страха.

6

С тех пор как в середине XIX века в Париже Джеймс Стюарт-старший дал себя гильотинировать, после чего, подняв свою отрубленную голову, покинул манеж цирка Медрано под апокалиптические овации, никому не удавалось перенести смерть на сцену — труднее этого не было ничего. Каспер безуспешно пытался в течение двадцати лет и всегда чувствовал свое бессилие — вот и сейчас тоже.

Он перешел Блайдамсвай и вошел в один из боковых подъездов со стороны Фэлледпаркен. Государственная больница была словно серое цирковое закулисное пространство в царстве мертвых: приглушающие звуки белые занавеси, нагота пациентов, одетые в форму служащие. Иерархия. Характерные роли. Полированная сталь повсюду. Звуки работающих где-то поблизости невидимых аппаратов. Вкус адреналина во рту. Близость к последней черте.

Он вышел из лифта. Держа в руке игральную карту, он, с трудом разбираясь в белом лабиринте больничных отделений, нашел нужную палату и открыл дверь.

В коридоре висели люминесцентные лампы и было запрещено курить. В палате в голубом облаке табачного дыма парили старинные английские светильники «Бестлайт», на низкой кровати, на матрасе, утопленном в широкую раму вишневого дерева, в обрамлении шелковых подушек по-турецки сидел человек и курил сигарету. Без фильтра, но с его собственными тиснеными золотом инициалами.

— Мне надо быть в суде через полчаса, — заявил он. — Заходи, познакомься с Вивиан Грозной.

Женщине было лет 65, на ней был врачебный халат. Бледная, почти прозрачная кожа, совсем тонкая, сквозь нее он слышал кровь, кровь и жизнь. Она протянула ему руку — сухую, теплую и твердую. Тональность женщины была ля-бемоль мажор, при других обстоятельствах он мог бы слушать ее часами.

— Ты навещал меня всего лишь пять месяцев назад, — произнес больной. — Надеюсь, сегодняшний визит не слишком для тебя обременителен.

— Я выступал в южных странах.

— О тебе ничего не было слышно со времен Монте-Карло. Ты не покидал Данию.

Каспер сел в кресло. В палате лежал ковер «Карзамра», стояли полки с книгами, небольшое пианино, на стенах висели цирковые картины Ричарда Мортенсена,[11] стоял телевизор — огромный, словно ящик для распиливания женщины.

— Я выгляжу лучше, чем ты ожидал, правда?

Каспер посмотрел на отца. Максимилиан Кроне похудел, по меньшей мере, на пятнадцать килограммов. Очки на его лице казались огромными. Подушки лежали не просто так — без них он не смог бы сидеть.

— Ко мне тут как-то приходил один важный гость. Из Министерства юстиции. Похож на распорядителя похорон. Хотел узнать твой адрес. Я послал его к чертовой матери. Он утверждал, что на тебя заведено налоговое дело. И что-то почище того — в Испании. Он сказал, что WWF занесли тебя в черный список. Это правда?

Больной рассматривал его с удивлением.

— На тебя никогда нельзя было полностью положиться. Но и к суицидальному типу ты никогда не принадлежал.

В руке он держал несколько листков бумаги.

— У Государственной больницы в центре города находятся лаборатории и несколько корпусов. Я консультирую их по страховым делам. Вот почему я могу наслаждаться жизнью в этой пантомиме по мотивам «Тысячи и одной ночи». В то время как пациенты Вивиан истекают кровью в коридорах. Я стащил список экспертов, которых привлекали государственные учреждения и амты.

Листков было пять: сотни две имен, датских и иностранных, названия организаций и имена отдельных людей вперемешку. Одно из имен было подчеркнуто.

Каспер прочитал его, вернул бумагу. Встал, провел ладонями по окружающему его реквизиту палаты. По палисандру модульных книжных полок, по хромированным поверхностям светильников. По белым лакированным рамам больших полотен.

— Это, должно быть, она, — сказал Максимилиан.

В палате висели совсем новые занавески, похожие на театральный занавес. Каспер собрал в руке тяжелую парчу.

— Что такое «отдел Н»? — спросил он.

Где-то в помещении зазвучала легкая нотка страха, как будто кто-то ударил по камертону.

— Его не существует, это все слухи, где ты о нем слышал? Он должен был быть создан в девяностые годы. Совместное детище отдела полиции по борьбе с экономическими преступлениями, мобильной полицейской группы, государственного управления по финансовому контролю и налогового управления. Местных налоговых органов и Антимонопольного совета. Вместе с наблюдательным советом Копенгагенской Фондовой биржи. После массированных поглощений компаний. Чтобы противостоять новым формам преступных доходов. Говорят, они кое-что обнаружили. Что-то серьезное. И держали это в тайне. Что и привело к созданию особого отдела. Я ни хрена в это не верю. И уж во всяком случае, они не стали бы вмешиваться в банальное налоговое дело мелкого мошенника. Где ты слышал об этом?

Серьезные болезни начинаются без каких-либо внешних проявлений, Касперу случалось и прежде замечать это — иногда за многие месяцы до появления видимых признаков. То же произошло и с Максимилианом. В нем что-то изменилось — нечто чужеродное нарушило его звуковую картину.

— Каковы пределы насилия, допустимого по отношению к детям? Как сильно можно ударить ребенка?

— Закон номер 387 от 14 июня 1995 года с дополнениями 1997-го. «К ребенку следует относиться, уважая его личность, и его нельзя подвергать телесному наказанию или другим оскорбительным действиям». На практике это означает, что ты можешь схватить его железной хваткой. Но не можешь ударить ребром ладони. Ты ждешь ребенка?

— Речь идет об ученике.

— Новом маленьком Футите?

Английский клоун Тюдор Холл, он же Футит, первым начал зарабатывать немалые деньги на том, что стал брать ребенка, своего трехлетнего сына, с собой на манеж.

Каспер встал.

— Сколько же, — спросил Максимилиан, — ты должен? Ах да, я знаю, похоронщик сказал. Сорок миллионов. Я заплачу их. Продам все дерьмо. Я могу достать сорок миллионов. Верну свой адвокатский патент. Пойду за тебя в суд. С капельницей и всем прочим. Я им покажу!

Каспер покачал головой.

Рука Максимилиана упала на бумаги.

— Тебя упрячут за решетку! Вышлют! Ты не успеешь с ней встретиться!

Он с трудом добрался до края кровати. Словно гимнаст, делающий на перекладине стойку на руках.

— Злое сердце, — проговорил он хрипло, — не очень хорошо для клоуна. Плюешь на протянутую руку. Теряешь шанс. После того, как она многие годы была вне пределов досягаемости твоего разрушительного воздействия.

Он обернулся к женщине.

— Когда он помрет — а его черед тоже придет, — по его завещанию к гробу приделают колесики. Чтобы он сам мог покатить себя из часовни в крематорий. И чтобы ему не нужно было никого просить.

Гнев его был, как и много раз прежде, величественным. Но физической основы для него уже не осталось. Больной закашлялся — глубоко, безнадежно.

Врач дала ему откашляться, потом осторожно приподняла за плечи. Каспер положил игральную карту на край кровати.

— Если ты по-прежнему знаешь кого-нибудь, кто имеет доступ к Центральному реестру транспортных средств, — сказал он, — тогда ты мог бы найти адрес. По которому зарегистрирован этот номер.

Максимилиан лежал с закрытыми глазами. Каспер пошел к двери.

— Мы смотрели трансляцию из Монте-Карло, — сказал больной. — И вручение премии, и твое представление.

Каспер остановился. Максимилиан протянул руку назад. Взял руку женщины. Лицо его вокруг глаз стало гладким, как у испанского театрального комика.

— Мы хотели, чтобы оно длилось вечно. Все было как в детстве. Это единственное, что никогда не должно кончаться. Любовь. И великие представления.

Отец и сын посмотрели друг другу в глаза. Не осталось никаких масок. Больной смог выдержать это в течение нескольких секунд, потом отвел глаза.

Он коснулся своих волос. Они были рыжими и жесткими, словно барсучья шерсть. Он потянул за них. Это был парик. Голова под ним была лысой как арбуз.

— Не ожидал, да? Сделал его после химиотерапии. Из своих собственных волос. Снимите шляпу. Перед великим художником!

Каспер вернулся к кровати. Обхватил большой лысый череп и притянул его к себе. Он вслушался в тот трагизм, который с годами накапливается вокруг большинства людей. Звук всего того, что могло бы состояться, но так никогда и не состоялось.

Максимилиан застыл в его руках. Через мгновение он высвободился.

— Хватит, — сказал он. — Я чувствую себя Лазарем. Собаки лижут меня. Когда я снова тебя увижу? Через шесть месяцев?

Врач открыла Касперу дверь.

— Эта девочка, — донеслось с кровати, — ученица. Ты из-за нее на самом деле пришел? Разве не так?

Дверь за Каспером закрылась, врач оказалась рядом с ним.

— Я отвезу вас домой, — сказала она.

7

Самые успешные, обладающие высочайшим статусом белые клоуны, которых Касперу довелось видеть, строили свое представление на том, что партнер подыгрывал им. Талант, опирающийся лишь сам на себя, встречается чрезвычайно редко. Женщина, сидящая рядом с ним, обладала им. Она просто излучала его. Он сметал все препятствия на ее пути и открывал ей все двери.

Ей что-то нужно было от него, она не говорила, что именно. На подземной парковке она неподвижно сидела за рулем и ждала нужных слов, но они не приходили.

Машина была длинной, словно железнодорожный вагон. Каспер обожал наблюдать за тем, как богатые находят друг друга по запаху. Ну прямо как Ромео и Джульетта. Даже в самой жаркой страсти и любви с первого взгляда где-то в правом верхнем углу всегда остается маленькая клеточка с выпиской о состоянии счета.

Он протянул ей листок девочки. Она моментально расшифровала его, не задавая лишних вопросов.

— В Дании четырнадцать больниц, включая находящиеся в ведении амтов, — сказала она. — Биспебьерг, Кёге, Гентофте, Херлев, Глоструп, Видовре, Государственная больница, Фредериксберг, Амагер, Роскиле, Хилерёд плюс некоторые отделения в Хёрсхольме, Хельсингере и Фредерикссунде. Ни одна из них не находится у воды. Это касается и частных больниц.

— А клиники?

— К северу от Копенгагена и к югу от Аведёре Хольме, всего их около сотни — медицинские центры и специализированные клиники. Сколько лет ребенку, который нарисовал это?

— Десять.

Она указала на то, что он считал пристройками.

— Это могли бы быть флигели. Дети начинают понимать перспективу примерно с восьми лет. Тогда эта постройка получается слишком большой, чтобы быть частной консультацией. Не похоже ни на одно известное мне здание.

Она завела машину.

— Сколько акушерок в Копенгагене?

— Тысячи полторы.

— Сколько из них носят имя Лоне?

— Они зарегистрированы в Обществе акушеров. Я могу узнать.

— Примерно через час?

Она кивнула.

Они повернули и поехали через озера по Готерсгаде. Он прислушивался к ней: она не понимала, куда едет. Подъехала к тротуару и остановилась, оглушенная какой-то мыслью. Сидела, сжимая руками руль. Он вышел из машины, чтобы дать ей время успокоиться. Оказалось, что они припарковались рядом с блокированным районом.

Участок был огорожен забором из водостойкой фанеры, таким, какие обычно возводят вокруг строительной площадки, забор отделял кусок проезжей части и несколько домов, выходящих на Гаммель Мёнт. В пятидесяти метрах впереди забор прерывался, там была стеклянная будка, ворота и двое служащих в комбинезонах.

Он подошел к будке, за окошком сидела женщина в форме гражданской обороны.

— Можно передать маленькую записочку одному знакомому? — спросил он. — Близкому члену семьи. Речь идет о жизни и смерти.

Она покачала головой.

— У нас тут бродят семьсот журналистов. Со всего мира.

— А позвонить?

Она покачала головой. Краем глаза он увидел верхнее имя на табличке с перечнем обществ спасателей, благотворительных организаций и подрядчиков.

— Я сын старого Ханемана, — продолжал он. — Он только что стал почетным членом Гольф-клуба в Сёллерёде. Старик всю жизнь мечтал об этом.

— Он не сможет этого оценить, — сказала она. — Он умер в восьмидесятых.

Каспер увидел свое лицо в стекле. Оно было белым, как будто на него был наложен полный грим для выступления. В глазах женщины появилась озабоченность.

— Может быть, вам вызвать такси?

Сочувствие подействовало на него как инъекция глюкозы. Ему захотелось сесть к ней на колени и все ей рассказать. Он кивнул в сторону машины.

— У меня там мой собственный шофер и лейб-медик.

— Вы знаете какое-нибудь другое имя, кроме Ханемана?

— Стине Клаусен. Инженер.

— Темноволосая?

Он кивнул.

— Она, кажется, как-то связана с водопроводом?

— Она создана из воды.

Женщина посмотрела на лежащий перед ней лист бумаги.

— Она в группе встречающих. На такси. Специальное мероприятие из-за особо важных гостей. Это означает, что она живет в гостинице. «Роял» или «Три сокола». Если станет известно, что вы узнали это от меня, меня уволят.

Он глубоко вдохнул.

— Ангелов, — заметил он, — никто не может уволить.

Он сел в машину рядом с врачом. Она сидела в той же позе, в какой он ее оставил.

— Он умирает, — сказала она.

Он знал, что именно это она и скажет. Лично для него все было не так драматично. Он уже давным-давно примирился со смертью. Падре Пио[12] однажды сказал, что если посмотреть на жизнь немного шире, то все мы находимся на краю. Разница состоит лишь в том, что одни находятся немного ближе к краю, чем другие.

Так что это не с ним что-то происходило, это менялся окружающий его мир. Только что город казался глянцевой видовой открыткой — и вот уже машина беззвучно скользит по загробному миру.

— Он хорошо выглядит.

— Преднизон. Своего рода химический камуфляж.

— Он сам знает?

Они проехали Зоологический сад и кладбище Сольбьерг. Он не понимал, как они доехали до Роскилевай.

— Как правило, какая-то часть тебя знает это. Но большая часть не хочет этого знать.

Она повернула на Глоструп, поехала по кольцевой, свернула и миновала промышленный район. За площадью она остановилась.

И заплакала. Тихо, но безутешно, не сдерживая себя. Она показала на бардачок, он протянул ей пачку бумажных носовых платков.

Он ошибался, когда рассуждал о любви богатых. Горе ее происходило откуда-то из глубины, из места более сокровенного, чем депозитарий ценных бумаг.

Она высморкалась.

— Расскажите что-нибудь о нем, — попросила она. — Из времен вашего детства.

Прислушавшись к своему детству, он услышал звук падающей картофелины.

— Мне было десять, мы жили в Скодсборге. Родители всегда были кочевниками, даже когда он начал зарабатывать деньги. Они никогда не обустраивали больше чем по комнате для себя плюс комнату для меня, как в жилых вагончиках. Все остальные комнаты закрывались для экономии тепла. Они переезжали на новое место раз в год, Скодсборг был рекордом, там мы жили почти четыре, там у них было три возможности побега: Эресунн, Кюстбанэн и Странвайен. Там я начал жонглировать. Я работал с картошкой. Раскладывал на полу одеяла и пледы, но все равно — где-то что-то дрожало, когда я ронял картофелину на пол. Однажды он, вероятно, услышал это, потому что неожиданно оказался в дверях.

Каспер закрыл глаза, представив себе эту картину.

— В начале семидесятых настоящей бедности уже не было, но он знал, что это такое. В детстве он голодал, и продавал гвоздики, и пел на улицах, он никогда так и не смог ничего забыть, это как с теми цирковыми артистами, которые прошли через концентрационные лагеря во время войны, это никогда не проходит. Поэтому он оставил цирк, он видел для себя только один путь — хорошее образование и надежные доходы. И вот теперь он стоит в дверях. Учебники лежат на столе, я их не открывал. Он смотрит на меня. Это было больше тридцати лет назад. Он мог бы отправить меня в Херлуфсхольм, он мог бы отправить меня учеником в магазин красок, он мог бы согнуть меня в бараний рог. Но он просто стоял в дверях, совсем тихо. И тут я почувствовал, что происходит внутри него. Мы оба это почувствовали. Он понял, что иногда желание может оказаться больше человека. И что если это желание пресечь, то человек погибнет. Так что он вышел из комнаты, пятясь, ничего не говоря, и закрыл дверь совсем тихо. Мы никогда об этом не говорили. Но он больше никогда не заходил ко мне, не постучав.

Ее глаза следили за его губами. Если тебе шестьдесят пять и ты влюблен, то, наверное, это так же, как когда тебе пятнадцать. Если бы он показывал слайды и рассказывал анекдоты о Максимилиане, она бы просидела у его ног три месяца.

— За такие минуты я люблю его, — сказал он.

Ситуация была полнозвучной. Важно поставить точку в кульминационный момент. Он вышел из машины.

— А кроме этих минут, — спросила она, — что еще было?

Все-таки он ошибался, думая о влюбленности. Когда тебе шестьдесят пять, ты хочешь больше, какой-то большей целостности.

— Они пытались оторвать друг другу голову, — объяснил он. — В остальное время была Бравальская битва — нон-стоп.

Он сделал шаг, она оказалась рядом с ним.

— Как насчет прощения?

— Прошло тридцать лет. Я простил все.

Она взяла его за локоть.

— Вы простили лишь какой-то процент. Если нам удастся увеличить этот процент, то никогда не поздно обрести счастливое детство.

Он попытался вырваться, ничего не получилось, у нее была хватка, как у санитара скорой помощи.

— Это слишком болезненно, — проговорил он. — Он и я, мы оба глубоко травмированы.

— Просто вы оба драчуны. Вы дрались на протяжении сорока лет. Теперь у вас есть самое большее три недели для заключения мира.

Она вернулась назад к машине. Он последовал за ней.

— Три недели?

Она села за руль.

— Он силен, как ломовая лошадь, — сказал он.

— Я руковожу хосписом Государственной больницы. Я была свидетелем полутора тысяч процессов умирания. Осталось максимум три недели.

Она хотела закрыть дверь машины, но он не дал.

— Смерть — это не конец. Я глубоко религиозный человек. Вслед за последним вздохом наступает полнозвучная пауза. Потом сознание эксплицируется в другом физическом теле, и снова звучит музыка.

Она посмотрела ему в глаза.

— Какой толк, — заметила она, — когда я лежу одна в постели, от сознания того, что где-то на земном шаре есть младенец, которого приложили к груди и в котором живет сознание моего любовника?

Он оперся на машину. На траве незастроенного участка все еще лежал иней.

— Я люблю его, — сказал он.

— Я тоже, — сказала она.

Он наклонился к ней.

— Не может ли то обстоятельство, что мы едины в этом глубоком чувстве, стать основой для займа в размере пяти тысяч крон?

Она нашла кошелек, открыла его, дала ему две тысячекроновые купюры. Закрыла дверь, опустила стекло.

— А что там с ребенком? — спросила она. — И с рисунком?

Ее глаза были бездонными. Он мог бы поместиться в них со всей своей печалью, и там еще оставалось бы место. Он покачал головой.

— Только никаких иллюзий, — добавила она. — Вернете с процентами. Учетная ставка плюс два процента.

Окно закрылось, машина завелась и рванулась с места. Так, как будто перед ней была трасса «Ютландского кольца».[13] Он невольно почувствовал восхищение своим отцом. Тем, что Максимилиан, с его девиантной психикой, смог завоевать такую слониху.

8

Он вошел в кабинет и положил полученные от Вивиан две тысячи перед Даффи.

— Взнос в счет аренды, — сказал он.

Сторож протянул ему письмо без марки со штампом курьерской службы. Подал нож для разрезания бумаги, лежавший на столе.

Конверт обладал каким-то трансцендентным, не подлежащим естественно-научному объяснению изяществом, свойственным письмам, к которым прилагается чек. Само письмо состояло из двух напечатанных строчек.

«Настоящим сообщаем, что Клара-Мария более не будет посещать занятия. К письму прилагается двадцать тысяч».

И никакой подписи. Чек был с гарантией банка об оплате.

Он опустился на стул. В том, что достиг дна, есть свои плюсы — дальше падать уже некуда.

Дверь открылась. Мальчик-певчий с кадильницами придерживал ее. В комнату вошел Мёрк.

— Вас высылают из страны, — сообщил он. — У вас есть восемнадцать часов для завершения всех дел. Вас посадят в мадридский самолет завтра рано утром.

Может, и нет никакого дна. Может быть, есть только вечное падение. Каспер встал. Открыл дверь. Вышел во двор.

Сорвал с себя пиджак. Рубашку. Две бригады рабочих слонялись возле скамеек рядом со складами. Несколько костюмерш, у которых уже закончился рабочий день, пили кофе за одним из столиков. Он снял ботинки и носки. Брюки. Остался лишь в трусах-боксерах с арлекинским узором. Из шелка. К шелку у него было такое же отношение, как и у Вагнера.

— Надо все отдать, — сказал он костюмершам. — Очень важно все раздать. Богатый человек в притче все раздал. И Ференц Лист. И Витгенштейн. Лонгчен Рабджам сделал это семь раз. Когда у нас ничего больше не останется, мы обретем свободу.

Он ждал. Может, он напугал Мёрка. К тому же, чтобы высылка из страны имела юридическую силу, о ней надо сообщать письменно.

Зашуршала бумага. За его спиной стоял Мёрк.

— Имя Каин вам что-нибудь говорит?

— Естественно. Библейская история.

— Йосеф Каин.

Каспер ничего не ответил.

— Вот постановление о вашей депортации, — сказал чиновник. — В вашем пиджаке лежит ваучер на такси. На нем написан номер телефона. Если вы вдруг вспомните что-нибудь. О вашей маленькой ученице.

Каспер закрыл глаза. Когда он открыл их, Мёрка не было. Кто-то накинул ему на плечи плед. Это был Даффи.

Они сидели друг против друга за столом. Каспер — завернувшись в плед, плед был длинный, словно бальное платье. Он ничего не чувствовал. Наверное, из-за холода.

Перед Даффи лежало письмо. Он, должно быть, прочел его.

— Эта ученица мне дорога, — объяснил Каспер, — они должны мне деньги, они не вернутся. У меня не осталось адреса, не осталось никаких следов.

Сторож поднял руку. В ней ничего не было. Он повернул ее. С тыльной стороны ладони тоже ничего. Он провел рукой по поверхности стола. Из столешницы возникла визитная карточка.

— Крупная карта. Король. Она лежала у него в бумажнике.

Каспер взял в руки карточку. На ней было напечатано имя — Аске Бродерсен. Внизу карандашом был записан номер телефона, начинающийся с цифр 70. Он перевернул карточку. На обороте тот же карандаш написал фамилию или название «Борфельдт».

— Таких фамилий в справочной службе нет, — сообщил Даффи. — Номер не зарегистрирован.

Когда Каспер был ребенком, цирковые рабочие и ремесленники назывались «цирковыми специалистами». Тогда они были датчанами. В начале сезона они возникали из-под земли, в октябре бесследно исчезали. Теперь их называли «техническими рабочими». Это были группы поляков и марокканцев во главе с бригадирами, которые разъезжали по Европе подобно высококвалифицированным судовым экипажам. Когда цирк заходит в док, они отправляются дальше — их ждет новая работа. Звучание их всегда остается неизменным — дисциплина, профессиональная самоуверенность и предельная эффективность. Он всегда любил это звучание, он всегда слышал его в Даффи — и сейчас тоже.

Но к нему примешивался и какой-то другой звук, прежде он не обращал на него внимания. До настоящего момента.

Сторож поставил перед ним телефон. Каспер посмотрел в окно.

— А когда сегодня заходит солнце? — спросил он.

Даффи обернулся к полке. Там было много справочников. Слишком много для сторожа, который ходил в школу самое большее семь лет. Среди книг был также и информационно-справочный альманах. Он открыл его.

— Через пятнадцать минут, — ответил он.

— Тогда я, пожалуй, подожду минут пятнадцать. Лучше всего я выражаю свои мысли на закате.

Сторож поднял обе руки. Провел ими по столешнице. Из пустоты выросли авторучка, визитные карточки, мелочь. Лотерейный билет. Связка ключей. За вычетом того, который Каспер швырнул Асте Борелло.

— Авторучка «Легенда Монблана», — констатировал Даффи. — Для важных подписей. Но это никак не соотносится с содержимым других карманов. Никаких кредитных карточек. Никакого бумажника. Мятые купюры. Они здесь проездом. Водительских прав нет. Нет постоянного адреса. Человек без корней. На мой профессиональный взгляд. И нечего обижаться!

Каспер взлетел против собственной воли. Сам бы он не двинулся с места. Подняла его оранжевая обезличенная ярость, которую вызывает справедливая критика.

До стола было менее одного метра. На коротких дистанциях он был быстр, как китаец, играющий в настольный теннис.

У него ничего не получилось. Правая рука Даффи растворилась. Мгновенно дематериализовалась. Теперь в руке был конический посох, обтянутый кожей, длиной в треть биллиардного кия. Обработанный как хлыст. С блестящим шаром на конце.

Это была дубинка укротителя. Каспер помнил такие дубинки с начала 60-х, с тех пор, когда еще не были запрещены зверинцы с хищными животными. Человек с хорошим форхендом, знающий, куда ударить, мог размозжить череп льву.

Он резко остановился. Оказывается, он не расслышал у Даффи тончайшие тона. Как у молодого Бетховена. Мир только сейчас начал открывать его. Едва различимые сокровища надолго померкли в свете более поздних достижений.

Руки сторожа исчезли из поля зрения. Появились снова. С лабораторным штативом, бокалом с необработанными алмазами, коробком спичек, двумя бокалами, бутылкой сливовицы. Он зажал алмаз в штативе, наполнил бокал алкоголем, согрел его в руке, зажег спичку. Поднес ее к поверхности жидкости. Голубой прожорливый, беспокойный огонек пополз вдоль края бокала. Он подвинул бокал так, что тот оказался под алмазом. Огонек поймал минерал, он начал таять и капать в бокал — алмаз оказался тростниковым сахаром.

Каспер вслушивался в закат солнца. Он притянул телефон к себе, собрался с силами и набрал номер, написанный на карточке.

— Слушаю?

Это была женщина чуть за сорок.

— Я близкий друг Аске, — произнес он. — Мне приснился сон, о котором я хотел бы ему рассказать.

Она отошла, положив трубку, и отсутствовала пятнадцать секунд. Он мог бы разъединиться, он уже узнал все, что хотел узнать. Но беспомощность и абсурдная надежда где-нибудь на заднем плане услышать голос Клары-Марии заставляли его ждать.

Женщина вернулась.

— Он уехал.

— Не далее мужского туалета, — заметил он. — Думаю, вам следует привести его оттуда. Это очень значимый сон. Он очень расстроится, если не узнает, о чем он.

Он, должно быть, стоял рядом, так как теперь взял трубку.

— Вы получили деньги. Откуда у вас номер телефона?

— Девочка. Я хочу поговорить с ней.

Он услышал свой собственный голос со стороны. Это был голос человека, который начинает терять самообладание.

— Ее били, — продолжал он. — Достаточно для предъявления обвинения в насилии, я посоветовался с юристом.

Трубку повесили.

Раскаленный сахар с шипением капал в сливовицу. Даффи пододвинул ему стакан.

— Кочевую жизнь можно вести до сорока, — заметил сторож. — Потом надо обзавестись постоянным адресом, чтобы приостановить падение. Особенно если падаешь так быстро, как ты.

Каспер выпил. Закрыл глаза. Это был физический подъем, который, наверное, чувствуют крупные хищные птицы при взлете. Концентрированный фруктовый вкус, алкоголь, сахар и тропическая жара наполнили его тело — до самых дальних капилляров. Прогоняя голод, холод и усталость. Омывая страдание золотистым светом.

— И значит, эта глубокомысленная философия, — ответил он, — помогла тебе добиться головокружительной карьеры и стать сторожем в Глострупе.

Даффи улыбнулся. Каспер впервые видел его улыбку. За те шесть месяцев, что был знаком с этим человеком.

— Мне помогло решение суда. Мне дали четыре года условно. При условии, что я сменю род занятий.

Каспер собрал свои вещи. Взял еще горячий стакан. Положил чек на стол.

— Взнос в счет долга, — сказал он.

Даффи обошел стол. Открыл перед ним дверь.

— Почему на закате солнца? Почему лучше всего выражать мысли на закате?

Каспер посмотрел на руки сторожа. Даффи мог бы стать знаменитым, таким, как Бах стал только после смерти. Состоятельным, каким никогда не стал Рихтер. А теперь вот он стоит и придерживает перед ним дверь.

Он показал на окрашенное закатом небо над городом.

— Прислушайся, — сказал он.

Не то чтобы звук был громким или отчетливым. Нет, это была приглушенная, многоголосая звуковая завеса — звонили колокола, оповещая о заходе солнца.

— Тот тон, на который они настроены, становится основным тоном в мажорном или минорном трезвучии. Обертон, который находится выше на октаву плюс малая или большая терция, колеблется вместе с основным тоном. Город — это звуковая карта. Церковь Грундтвига настроена на ре. А над этим — могучий фа-диез. В этой церкви только один большой колокол. Колокола церкви Спасителя ни с чем не спутаешь. Так что все колокола индивидуальны. И если говорить по телефону на закате солнца и прислушаться к тому, что звучит на заднем плане, и скорректировать плоскость звуковой сцены, то можно представить себе, где на звуковой карте находится тот человек, с которым ты разговариваешь.

9

Он сидел на кровати. Медленно пил. В этой темной янтарной жидкости было все. Она успокаивала и насыщала, рождала ясность и восторг. Она блокировала больные нервы и возбуждала здоровые. Он поднял бокал, чтобы в нем преломился последний отсвет солнца. Нет света равного апрельскому. Он полон какой-то чарующей, оптимистичной ненадежности, как блефующий игрок в покер. Он дает обещание весны, не будучи уверенным, что сможет его выполнить.

Каспер вытащил ящик — большой плоский квадрат, похожий на те, в каких хранят свои чертежи архитекторы, — это был ящик Стине. Когда-то он заказал его для нее в компании «Руд. Расмусен».

До появления этого ящика она ничего у него не оставляла. По утрам она все собирала, методично, чаще всего пока он еще спал. Когда он просыпался, ничего не оставалось, никаких физических следов — только звучание.

Он искал ее — после ее ухода. В ванной — он надеялся, что она оставит крем, зубную щетку, но там было пусто. Однажды вечером, когда они ужинали, он заговорил об этом.

— Я мог бы освободить парочку полок в шкафу.

Отложив нож и вилку, она вытерла губы. Движения ее были изящными, но в то же время это было изящество животного, изящество умывающейся кошки, она была изящна так, как может быть изящен ягуар.

— Знаешь, что такое вуду? — сказала она. — Несколько лет назад мы очищали грунтовые воды на Гаити. Нас предупреждали COWI[14] и руководитель отдела, чтобы мы никогда нигде не оставляли свои личные вещи. Если колдун захочет причинить тебе вред и раздобудет что-нибудь из твоих вещей, то он получит над тобой власть.

Еда у него во рту превратилась в вязкую шпаклевочную массу.

— Мы не можем больше встречаться, — сказал он. — Если ты так смотришь на меня. Я не терплю унижения. Мы знакомы полтора месяца. Я всегда вел себя с полным уважением. По отношению к тебе. По отношению ко всем женщинам. Словно маленький мальчик, который смотрит через изгородь на живущую в соседнем доме девочку. Но никогда сам не перепрыгнет к ней. Всегда ждет, когда она сама захочет поиграть с ним.

— Но который в глубине души, — продолжила она, — вынашивает план. План захвата всего района.

Неделю спустя он сделал ящик. Он не предупреждал ее об этом; когда она пришла, шкафчик уже был прикреплен к стене вагончика и ящик слегка выдвинут. Она провела руками по дереву, выдвинула ящик, потом задвинула его, не произнеся ни слова. Размеры он снял с ящиков в ее квартире. Он идеально подходил для хранения двухсотпятидесятиметрового плана.

В следующий раз она принесла с собой папку. Ничего не говоря, она оставила в ящике двухсотпятидесятиметровый план, футляр с циркулем, копировальную бумагу. Так они там и остались.

Они по-прежнему лежали на месте. Он достал циркуль, карты — одна из них была картой Копенгагенского порта масштаба 1: 25 000. Вызвал в памяти звуковую картину телефонного разговора.

На переднем плане звучали колокола Мраморной церкви, электрически усиленные, но одновременно слегка приглушенные, чтобы не разбудить Амалиенборг. В открытом пространстве звуковое давление ослабевает на шесть децибел, когда расстояние от источника звука увеличивается в два раза. При помощи циркуля он отмерил примерно четыре километра на шкале в нижнем углу карты. Взяв церковь за центр, он очертил окружность с таким радиусом.

Церковь Грундтвига находилась в глубине звуковой картины, но звучала она отчетливо. Большой колокол — казалось, в полном одиночестве, — вибрируя, играл «Звонят к Рождественскому празднику», псалом тоже звучал в тональности «ре» — композитор изобразил звук колоколов. Значит, не исключено, что телефон находится высоко. Выше тех двадцати метров, на которые можно подняться, если залезть на крышу дома в районах Эстербро и Нёрребро. Он прикинул, что расстояние должно было составить пять километров. Он слышал и колокола церкви Спасителя. На периферии звуковой картины были колокола ратуши, он, должно быть, слышал их бой в четверть часа. Они были отлиты из железа, а не из бронзы, звук был жестким, а частоты не такими отчетливыми, как у церковных колоколов. Их расстояние от телефона было пять километров. Взяв церковь Грундтвига за центр, он нарисовал новую окружность с таким радиусом. Две окружности ограничивали общий участок, который включал в себя всю внешнюю часть района Эстербро.

Он снова прислушался. Он определил англиканскую церковь и церковь Св. Якоба, их интерференция образовывала венец слегка намеченных бемольных тонов, от ля до ре. Он нарисовал еще две окружности.

Они отрезали от суши два предыдущих участка по пятьдесят метров. К северу от входа в Копенгагенский порт. Напротив него, на двенадцатиметровой глубине. Он услышал неправильно.

Он отпил из бокала. Чувство того, что он потерпел поражение, приближало к нему все звуки. Нет звуков равных апрельским. На деревьях нет листьев. Нет растительности, которая могла бы ослабить распространение и отражение. Он слышал последние звуки работ в Глострупе. Отдаленный гул четвертой кольцевой дороги. Птиц на болоте. Голоса женщин из швейной мастерской. Оживленные на закате солнца. В конце рабочего дня. Одновременно уже немного отстраненные. Часть их системы уже направлялась домой. У большинства были дети. В голосах женщин появляется тяжесть, когда у них рождаются дети. Какое-то остинато.[15]

В первый день, когда стало достаточно тепло, чтобы посидеть минут пятнадцать на солнце в защищенном от ветра месте, он в обеденный перерыв перешел через двор. Он еще издалека услышал голоса женщин. Не отдельные слова, а звучание — они говорили о детях. Они позвали его, он сел с ними на скамейку. Взгляды их были ласковыми и поддразнивающими, полными того безопасного флирта, который происходит от сознания, что дома есть постоянный мужчина. Обычно он погружался в такой флирт, как в горячую ванну. Одна из женщин спросила:

— Почему у тебя нет детей?

Он и раньше уже обращал на нее внимание.

— Мне не удалось найти женщину.

Они улыбнулись, он улыбнулся — они не поверили, что это правда.

— Это одно объяснение, — сказал он. — Второе состоит в том, что пройдет совсем немного времени — и нас не будет, скоро дети станут старыми, представьте себе только: им восемьдесят, их жены или мужья умерли, не осталось ни одного свидетеля первых тридцати лет их жизни, и вот уже и их нет — это второе объяснение.

Они отодвинулись от него. Заговорила та женщина, которая уже задавала ему вопрос:

— А я думала, ты клоун.

Он встал.

— Я музыкант, — сказал он. — Я заключил сделку со Всевышней. О том, чтобы играть всеми клавишами. И черными тоже.

После того разговора эротическая тональность куда-то исчезла. Что-то похожее могло вспыхнуть между ними снова. Но уже не как прежде.

Он накрыл стакан книгой. Чтобы меньше испарялось. Это были воспоминания Юнга. Юнг писал, что в алкоголе человек ищет свою собственную духовность. Юнг, должно быть, знал, о чем говорит. Он, должно быть, знал, как это — сидеть на двух ящиках «Krug Magnum», будучи не в состоянии остановиться после первого ящика. Алкоголь — это скрипка, отказаться от него невозможно. Он поднял книгу и допил оставшееся.

Он пересел на другое место. Теперь он сидел напротив дивана. Напротив того места, где сидела Клара-Мария. В тот день, когда он впервые ее увидел.

10

Это было ровно год назад.

Он вернулся домой после представления чуть позже, чем обычно, был апрель, полночь. Его вагончик стоял на участке под Ведбеком, участок был в его собственности уже двадцать лет, при том, что он не ходатайствовал о получении разрешения на строительство. Это было десять тысяч квадратных метров пырея в обрамлении елей, спускающихся к морю.

Вагончик стоял посреди травяного поля, он подъехал прямо к нему, выключил двигатель и прислушался.

Природа всегда играет одну или две темы — а может, он это придумал себе. В ту ночь это был ричеркар из «Musikalisches Opfer»[16] в оркестровке Антона Веберна с текстом Тагора:

Не в силах дать резец той гладкости камням,

какую даст вода — касаньем, танцем, песней.

Стине исчезла уже много лет назад. Она не унесла с собой смысл жизни, он начал пропадать сам собой — задолго до ее появления. Но ее присутствие замедлило этот процесс.

Из вагончика донесся звук, которого там не должно было быть. Он наклонился и выполз из машины. Невозможно сделать блестящую карьеру в шоу-бизнесе и при этом за двадцать лет не оказаться жертвой проекций.[17]

Он добрался до двери на четвереньках. Попытался нащупать ключ под вагончиком — на месте его не оказалось.

Человек, который прошел больший путь в своем развитии, сбежал бы. Или нажал бы одну из незаметных кнопок рядом с дверью. Цирковая страховка обеспечивала ему прямую связь с «Фальком» и «Секуритас». Но мы не прошли больший путь, чем прошли. Отогнув две скобки под лестницей, он достал семидесятипятисантиметровую водопроводную трубу — из тех, прежних, которые еще делались из свинца.

Он беззвучно вошел в прихожую. Он слышал только одного человека, имеющего пульс в состоянии покоя между 80 и 90, — циркового карлика.

— Входи.

Это был ребенок, девочка. Он не понимал, как она смогла услышать его. Он вошел.

Ей было лет восемь или девять. Она не зажгла свет, но ставни были открыты, она сидела в лунном свете на диване, поджав под себя ноги. Словно маленький Будда.

Он не стал садиться и прислушался. История криминалистики знает примеры тесного взаимодействия маленьких детей со взрослыми мужчинами, не имеющими никаких моральных устоев. Ничего такого он не услышал. Он сел напротив нее.

— Как ты нашла ключ?

— Я догадалась.

Ключ лежал перед ней на столе.

— Как ты сюда добралась?

— На автобусе и на поезде.

Он кивнул.

— Понятно, — сказал он. — С наступлением ночи весь город оказывается в полном распоряжении маленькой восьмилетней девочки.

— Девятилетней, — поправила она. — И все бесплатно. И автобус, и поезд. Для тех, кому еще не исполнилось двенадцать.

Что-то в ее системе было не в порядке. Интенсивность не соответствовала возрасту.

Не то чтобы у других детей не было энергии. Он жил бок о бок с детьми цирковых артистов в течение тридцати пяти лет. Проснувшись в половине седьмого утра, дети сразу же переходили на четвертую передачу. Через четырнадцать часов они со скоростью двести километров в час обрушивались прямо в сон, не снижая числа оборотов. Если бы можно было подключить к детям электроды и качать из них энергию, можно было бы заработать целое состояние.

Но их системы всегда были совершенно расфокусированы — это был какой-то блошиный цирк. Девочка, сидящая перед ним, была абсолютно собранна.

— Я видела тебя в цирке. И почувствовала, что тебе было бы полезно поговорить со мной.

Он не верил своим ушам. Она говорила как королева. Не сводя с нее глаз, он правой рукой нащупал ручку ящика с премьерными подарками, открыл его и положил на стол килограммовую коробку шоколадных конфет «Neuhaus».

— Возьми у дяденьки конфетку, — сказал он. — Почему мне это было бы полезно?

— У тебя болит сердце.

У нее был абсолютно серьезный вид. Она развернула конфету. Закрыла глаза, пока шоколад таял во рту.

— Может, ты врач? — спросил он. — Что же это не в порядке с моим сердцем?

— Тебе надо найти ту женщину. Которая ушла от тебя. Начни с этого.

В комнате не было никаких писем. Никаких фотографий, которые могли бы попасться ей на глаза. На свете не было и пяти человек, которые что-нибудь помнили. И никто из них ничего не рассказал бы ребенку.

— Где твои родители?

— У меня нет родителей.

Голос был невозмутимым, словно объявление по громкоговорителю.

— Где ты живешь?

— Я обещала этого не говорить.

— Кому ты это обещала?

Она покачала головой.

— Не надо на меня давить, — сказала она. — Мне всего девять лет.

Только небольшая часть его внимания была сосредоточена на ее словах. Он пытался определить ее звучание. Оно не было постоянным. С ним что-то происходило каждый раз, когда она умолкала. Он не понимал, в чем дело. Но такого он прежде никогда не слышал.

— Откуда у тебя этот адрес?

Она покачала головой. Он отметил, что внутри него возникла какая-то непонятная тревога. Он расфокусировал свой слух, расширил его, сканировал окружающее.

Он слышал звук Странвайен. Волны и гальку на берегу. Звук ветра в елях. В пожухшей траве. Ничего больше. Были только он и она.

— Поиграй мне, — попросила она.

Он сел к роялю. Она пошла за ним. Конфеты она взяла с собой. Свернулась калачиком в кресле. Натянула на себя плед.

Он сыграл ричеркар целиком, это заняло примерно девять минут. Она перестала жевать. Она впитывала в себя звуки, как только они покидали инструмент.

Когда он закончил, она долго ждала — дольше, чем концертная публика. Дольше, чем обычно ждут люди.

— Это ты сочинил?

— Бах.

— Он тоже работает в цирке?

— Он уже умер.

Она обдумывала это. Взяла еще одну конфету.

— Почему у тебя нет детей?

Она протянула руку и зажгла свет. Лампочка находилась за матовой пластинкой, на которой был прикреплен детский рисунок. При помощи металлического зажима. Несколько лет назад он получал сотни рисунков в месяц. Он придумал их так подвешивать, каждую неделю он менял рисунок на новый. Иногда чаще.

— Я не смог найти женщину, которая захотела бы стать матерью.

Она посмотрела на него. Это был самый требовательный взгляд, который он когда-либо встречал у ребенка. Может быть, вообще — за всю жизнь.

— Ты врешь. И к тому же маленькому ребенку.

Он чувствовал, что тревога его нарастает.

— Я могла бы переехать к тебе, — сказала она.

— У меня не так уж много места. И в настоящее время не очень много денег.

— Я не очень много ем.

Ему приходилось встречаться с разными детьми. Малолетними преступниками, пятнадцатилетними головорезами, осужденными условно за нападение на случайных прохожих, вооруженными обоюдоострыми кинжалами, прикрепленными ремнем к икре под камуфляжной штаниной. Это было совсем несложно. Он всегда держал их на коротком поводке. Тут же все было иначе. От напряжения у него даже выступила испарина.

Только что ее лицо было чистым и строгим, словно лицо ангела. И вдруг его исказила демоническая улыбка.

— Я тебя проверяла, — заявила она. — Я не перееду к тебе. Ты не сможешь заботиться о ребенке. Да и неправда, что я мало ем. Я ем как лошадь. Заведующая столовой называет меня «ленточный глист».

Она встала с кресла.

— Теперь можешь отвезти меня домой.

По пути она ничего не говорила, только объясняла, как ехать. Формулировки ее были краткими, словно у штурмана на автогонках. Со Странвайен они свернули от моря по Скодсборгвай.

Дорога шла по границе между городом и лесом, между автострадой и пустынными участками, между таунхаусами и огромными поместьями. Они переехали через Фредериксдаль.

— Направо, — скомандовала она.

Они повернули и поехали вдоль озера, приблизительно через километр она сделала знак, чтобы он остановился.

Это был участок без каких-либо строений.

Они молча сидели друг рядом с другом. Девочка смотрела на ночное небо.

— Я хочу стать астронавтом, — сказала она. — И летчиком. А кем хотел стать ты? Когда был маленьким?

— Клоуном.

Она посмотрела на него.

— Ты и стал клоуном. Это важно. Стать тем, кем ты больше всего хочешь стать.

Где-то на ночном небе начала двигаться световая точка, может быть — падающая звезда, может быть — космический корабль, может быть — самолет.

— Я довезу тебя до самого дома, — сказал он.

Она вышла из машины, он открыл свою дверь. Когда он обошел машину, ее уже не было.

Он вслушивался в окружающее. Позади него до самого Багсверда протянулись ряды коттеджей, за ними — ночное движение главных транспортных магистралей. Справа от него — свист ветра в антеннах «Радио Люнгбю». С озера — звук последнего вскрывшегося льда, звенящего у берега, словно кубики льда в бокале. Впереди, где-то в глубине квартала у павильона «Регата», разбудили друг друга собаки. Он слышал, как трутся друг о друга камыши. Ночных животных. Ветер в кронах деревьев в Дворцовом парке. Где-то в саду у одного из домов голос. Выдру, которая ловила рыбу в канале, ведущем в озеро Люнгбю.

Но никаких звуков девочки. Она исчезла.

Завелся мощный двигатель, где-то прямо перед питомником. Он побежал. Даже в такой катастрофически плохой форме он мог преодолеть сотню метров менее чем за тринадцать секунд. Он взбежал на откос, когда автомобиль проезжал мимо. За рулем сидела женщина. Не исключено, что при наличии очень тонкого слуха можно было бы угадать свернувшуюся на заднем сиденье девочку. Ему не удалось. Тем не менее он запомнил номер машины. Вытащил авторучку и карту.

Почти четверть часа он разгуливал взад и вперед по берегу озера. Чтобы услышать ее. Чтобы отдышаться. Ни то ни другое не удалось.

Он сел в машину. Набрал номер отца. Максимилиан сразу же взял трубку. Отец говорил шепотом.

— Я в казино, здесь положено отключать телефоны, какого черта ты мне звонишь, хочешь сообщить, что описался в постели?

— Ты, конечно, уже ни на что не годишься, — сказал Каспер, — но, может, ты все-таки в состоянии получить доступ к Центральному реестру транспортных средств?

Он дал Максимилиану номер машины. Связь оборвалась.

Он медленно поехал домой.

11

Какой-то звук расколол воспоминания и вернул его обратно в вагончик — это был звук телефона. Сначала никто ничего не говорил, слышно было только хриплое дыхание — дыхание человека, которому требуется тридцать секунд, чтобы возместить ту нехватку кислорода, которой ему стоил этот звонок.

— В пятницу я буду здоров, — выговорил Максимилиан. — Я узнал, где живет лучший филиппинский хилер, он добивается потрясающих результатов, его доставят ко мне на самолете — и через неделю меня выпишут.

Каспер молчал.

— Ну что ты раскис? — спросил Максимилиан. — Летом будем делать боковое сальто на пляже.

Они прислушивались к дыханию друг друга.

— Номер, — проговорил больной. — Который ты мне дал. Он заблокирован. В Центральном реестре. С пометками «Украден» и «Ведется следствие». И со ссылками на начальника полиции. И на их разведывательное управление.

Хрипы продолжались еще несколько секунд.

— Йосеф Каин? — спросил Каспер.

В искусстве импровизации Каспер многому научился от своего отца в детстве. После сокрушительного скандала с матерью Каспера или после обеда с членами стрелкового общества, где было двенадцать блюд и который продолжался шесть часов, Максимилиан Кроне мог отправиться прямиком в суд или в Объединение датских промышленников.

Но теперь он молчал.

Отец и сын прислушивались к дыханию друг друга.

— Оккультизм, — произнес Максимилиан. — Отдел Н создали якобы в связи с чем-то вроде этого. Черт возьми. Похоже, что у полицейских совсем мозги размякли.

— А в цирке это есть?

— Да нигде его нет.

— Была одна женщина. И ты, и мать ее упоминали. Уже тогда она была старой. Как-то связана с птицами. И у нее была особенно хорошая память…

Казалось, что отец не слышит его.

— Здесь рядом стоит Вивиан, — сказал Максимилиан. — Она говорит, что нам с тобой надо поговорить. «А какого хрена мне говорить с этим дебилом?» — заявляю я. — «Он пал духом. Он размяк, как дерьмо». Но она настаивает.

— Она говорит, что ты болен.

— Она заведует хосписом. Это у нее работа такая — убеждать людей, что они при смерти.

Хрипы продолжались еще несколько секунд.

— Она хочет поговорить с тобой.

Трубка перешла в другие руки.

— В картотеке Общества акушеров не оказалось ни одной Лоне, — сказала женщина. — Но у меня возникла мысль. Была одна акушерка, которую, возможно, звали Лоне. Это было пятнадцать лет назад. Очень молодая. Талантливая. Очень оригинальные идеи. Активно критиковала систему. Занималась организацией экспериментальных родов. Экологических палат здесь, в Государственной больнице. Палат для родов в воде в Гентофте. Потом стала учиться дальше на врача. Стала самой молодой заведующей отделением. Родильным отделением. Вот почему я не подумала о ней как об акушерке. Много внимания уделяла финансовой стороне дела. Ушла из государственного здравоохранения. Работала сначала в фармацевтической промышленности. До сих пор там работает, насколько я знаю. Одновременно открыла дорогую, современную — и успешную — родильную клинику в Шарлотенлунде. Может быть, это она?

— Как ее фамилия?

— Много времени прошло. Кажется, Борфельдт. Каспер посмотрел на костяшки своих пальцев. Они были белыми, как у скелета в кабинете биологии. Он разжал кулак.

— Не знаю, — ответил он. — Вероятность невелика. Но все равно — большое спасибо.

Он повесил трубку.

Ни по фамилии, ни по названию организации в телефонной книге он ничего не нашел. Но он нашел нужный адрес на рекламных страницах, это было единственное объявление в разделе «родильные дома».

Дом этот находился в начале Странвайен. На странице была рекламная виньетка здания. Он развернул рисунок Клары-Марии и положил его рядом со справочником. На ее рисунке оказалось много верных деталей. Изгиб лестницы, ведущей к тому, что, должно быть, было главным корпусом родильного дома. Количество окон на фасаде. Характерные, разделенные на шесть частей оконные рамы.

По этому адресу было зарегистрировано пять номеров телефонов: канцелярия, дежурный, педиатр, лаборатории и родильное отделение.

На мгновение он задумался, не вызвать ли полицию. Потом вызвал такси.

Из маленького шкафчика над унитазом он достал большую бутылочку с таблетками, из бутылочки — две большие, как облатки, таблетки: два раза по тысяче двести миллиграммов кофеина. На этикетке — наилучшие пожелания от Ля Мора, врача Королевского театра. Он налил в стакан воды. Через четверть часа таблетки начнут накладывать внешнюю, биг-бэндовую бодрость на внутренний контрапункт алкоголя и переутомления.

На всякий случай он принял еще две таблетки. Посмотрев на себя в зеркало, он поднял бокал. За всех тех врачей, которые подобно Лоне Борфельдт, помогают нам появиться на этот свет. За тех, кто в хосписе Государственной больницы помогает нам уйти из него. И за тех, кто подобно Ля Мору помогает нам вынести время ожидания.

С кольцевой дороги свернула машина. Такси это быть не могло, потому что ему казалось, что он слышит двенадцать цилиндров. Но машина снизила скорость, разыскивая что-то. Он проглотил таблетки. Поставил стакан на полку, перевернув его донышком вверх.

Дважды он оказывался в одной гримерной с Жаком Тати,[18] второй раз это было в Стокгольме, после того как маэстро потерял все на комедии «Время развлечений» и вернулся назад к работе в варьете. Сняв грим, он точно так же поставил стакан. Каспер спросил тогда: почему?

— Пыль, la poussiere.

— Мы же вернемся завтра.

Мим улыбнулся. Улыбка не распространялась на глаза.

— Мы можем надеяться на это, — сказал он. — Но быть уверены — вряд ли.

12

Он впервые в жизни видел «ягуар» с табличкой «такси». Задняя дверь распахнулась сама собой, сиденье приняло его в свои объятия, словно женщина. В машине пахло толстой натуральной кожей, это был запах дорогой упряжи, но освещение было каким-то странным. Водитель был взрослым мальчиком с прелатским воротником. Каспер попытался классифицировать его по звуку: предположительно сын мелкого крестьянина с острова Морс, студент-теолог, никакой финансовой помощи из дома. Днем — теологический факультет, по ночам — такси, ведь приходится считать каждую крону.

— Странвайен, — сказал он. — И если вы спросите меня, то включать счетчик совсем не обязательно.

Ему достаточно было пятнадцати секунд с новым дирижером, чтобы определить, есть ли в нем драйв, точно так же было и с водителями такси. Этот оказался в верхней части шкалы, Фуртвенглер[19] вождения: автомобиль несся вперед, словно река к морю, улица Фабриксвай растаяла в темноте позади машины.

— Христос останется на веки вечные, — сказал водитель, — говорит Иоанн. Все остальное меняется. В сиденьях появились датчики. Соединенные со счетчиком. Так что теперь никаких левых поездок.

Каспер закрыл глаза. Он обожал такси. Даже если машиной, как вот сейчас, управлял сельский дурачок. Все равно что получить в свое распоряжение феодальную карету с кучером, только лучше. Потому что, когда поездка заканчивается, кучер исчезает, исчезают счета из авторемонтной мастерской, исчезает вся эта груда железа. А ты остаешься без машины и без всякой ответственности.

Водитель насвистывал фрагмент мелодии, очень чисто, что не так часто встречается — даже среди музыкантов. Мелодия тоже была редкой, это был BWV Anhang 127 — один из двух-трех баховских маршей, в ми-бемоль мажоре, который исполняют очень редко, особенно в этом варианте — цирковой оркестровке Джона Кейджа. Каспер когда-то провел два сезона в США, выступая в цирке «Барнум и Бэйли», эта оркестровка стала тогда его музыкальной заставкой.

— Мы посмотрели все пять твоих вечерних представлений. В «Potters field». Мы уходили со сцены в половине двенадцатого. Стирали маску полотенцем. Надевали плащ поверх костюма. На улице меня ждал прекрасный автомобиль. «Мустанг». Если я смазывал его вазелином и держался правой стороны, я мог проехать от Четырнадцатой до Сорок второй улицы, не увидев красного света. Полиция не задерживает движение. Если держаться подальше от хайвея и Риверсайд-драйв, то можно ездить годами даже без намека на штраф за превышение скорости.

Воротник прелата оказался не воротником. Это была филигранная паутина шрамов, как будто к телу была пришита новая голова.

— Фибер, — констатировал Каспер. — Франц Фибер.

Это произошло на съемках автомобильных трюков. Тройное сальто с пандуса. В переделанном «фольксвагене». Первый и последний раз в мировой истории — задумано все было как комический номер. Каспер тогда старательно избегал газетных статей о катастрофе, он находился за десять миль от места аварии, когда все случилось. Оба напарника погибли.

Каспер сдвинул голову на сантиметр. Странное освещение автомобиля объяснялось тем, что между ручкой переключения передач и маленькой иконкой Девы Марии с Иисусом стояла плавающая свечка.

От молодого человека не ускользнуло его движение.

— Я постоянно молюсь. В тот раз заклинило поршень. Я почувствовал это прямо перед тем, как все произошло. И начал молиться. Когда я очнулся рядом с аппаратом искусственного дыхания, я все еще молился. И молюсь с тех самых пор. Постоянно.

Каспер наклонился вперед. Чтобы прислушаться к сидящему перед ним человеку. Одобрительно провел ладонью по обивке сиденья.

— Двенадцать цилиндров, — сказал мальчик. — В такси только семь таких машин. Во всем мире. Насколько мне известно. Все они у меня.

— Значит, у тебя неплохо идут дела.

— Я начал с «линкольна». За двадцать четыре тысячи долларов. И с фальшивой лицензии. Когда меня выписали. К следующему году у меня было семьдесят пять процентов лимузинов в Копенгагене.

— Ты, наверное, хорошо все продумал…

Молодые люди не могут устоять против комплиментов. Спина перед Каспером выпрямилась.

— Стало совершенно ясно, что имеет в виду Павел, когда говорит, что в страдании мы едины с Иисусом.

— Как и Экхарт, — продолжил Каспер. — Не знаю, знаком ли ты с Экхартом? «Страдание — это самые быстрые лошади в Царствие Небесное». Конечно же, это твоя бдительность помогла тебе вычислить мой заказ.

С кольцевой дороги они свернули в Вангеде, из Вангеде — в Гентофте. Звуковые декорации поменялись, у Гентофте было старое звучание — ни на чем не основывающийся оптимизм. Ожидание того, что когда полярные шапки растают и центральные районы города пойдут ко дну, то участок от супермаркета «Cova» до жилого района Блидах Парк всплывет, как спасательный круг.

Машина повернула и остановилась. Это была незаметная стоянка, в темном месте, на одной из дорог, ведущих к ипподрому. Родильный дом находился в пятидесяти метрах от них.

Каспер достал ваучер на такси, выданный ему Мёр-ком, очки, авторучку, написал в графе максимально возможную сумму, поставил подпись, порвал ваучер и протянул половину молодому человеку.

— Я отлучусь максимум на двадцать минут. Ты подождешь меня?

— Это родильный дом.

— Мне нужно помочь принять роды.

Мальчик взял желтую бумажку.

— Наверное, это сильное впечатление, — заметил он. — Для ребенка. И будущей матери.

Каспер заглянул в его нахальные желтые глаза.

— Я заказал такси набором цифр, — сказал он. — По различным связанным с налоговым управлением соображениям телефон не зарегистрирован на мое имя. Так что оно не должно было появиться на дисплее. Вопрос в том, как ты нашел меня. И зачем.

Он пересек Странвайен, пройдя сквозь эхо своих глубинных детских травм. Соленая прохлада Эресунна, парковая тишина окружающей природы, детские воспоминания о двенадцати различных адресах между фортом Шарлотенлунд и гаванью Рунгстед. Звукопоглощающая тяжесть домов состоятельных людей — гранит, мрамор, латунь. Его собственное неразрешенное отношение к богатству.

Дверь была стеклянной, тяжелой, словно дверь сейфа, пол — из красного дерева, не выращенного на плантации, а того, темного, которое росло в течение двух сотен лет, созерцая карнавал в Сантьяго-де-Куба. Освещалось все лампами дизайна Поуля Хенингсена. У сидящей за столом женщины были металлического цвета глаза и такого же цвета волосы, и, чтобы она точно разрешила пройти мимо нее, ему надо было бы выложить двести тысяч крон и согласовать время за два года до наступления его беременности.

Она была проекцией той части архетипа «злая мать», с которой он до сих пор никак не смог разобраться. Крайне удручает мысль о том, что, когда тебе уже исполнилось сорок два, ты по-прежнему живешь среди теней своих родителей — до сих пор не вынесенных с манежа.

— Между схватками — менее одной минуты, — заявил он. — Как нам найти Лоне Борфельдт?

— Ее дежурство закончилось. Вы договаривались о консультации?

Часть ее организма прислушивалась к тому коридору, который начинался слева от нее. Может быть, дежурство Лоне Борфельдт и закончилось. Но сама она все еще оставалась где-то здесь.

— У моей жены истерика, — продолжал он. — Она не хочет идти сюда. Не выходит из машины.

Женщина встала. Весь вид ее говорил о том, что за сорок лет она не встречала такой истерики, с которой невозможно было бы справиться. Открыла входную дверь и вышла. Он закрыл ее за ней и запер. Она обернулась и стала разглядывать его через стекло.

Письменный стол был пуст, но в первом же выдвинутом им ящике лежали списки телефонных номеров. Он нашел местный номер Лоне Борфельдт и набрал его. Она сразу же сняла трубку.

— Это из вестибюля, — сказал он. — Здесь стоит внушающий доверие молодой человек с ценным почтовым отправлением, я пропущу его.

Он положил трубку. Под номером телефона был написан ее домашний адрес, почтовый округ — Родвад, он записал адрес на лотерейном билете. Женщина, стоящая снаружи, внимательно следила за его движениями. Он ободряюще помахал ей. Важно поддерживать эмоциональный контакт. Для внешних проявлений нашего подсознательного, которое мы вынуждены иногда отключать.

В коридоре были дубовые двери с табличками и званиями, мраморный пол и такая акустика, как будто посетитель по пути отбивает чечетку и поэтому всем мешает. Все это заставляло задуматься о том, действительно ли со времен рождения в хлеву Спасителя развитие шло исключительно по пути прогресса. Коридор заканчивался двойной дверью, он вошел и запер ее за собой.

Девяносто девять из сотни женщин боятся незнакомых мужчин, которые заходят в комнату и закрывают за собой дверь. Женщина, сидящая за столом, была сотой. В ее системе не прозвучало даже шепота беспокойства. Он мог бы расстегнуть брюки, продемонстрировав эрекцию, а она бы даже не сняла ноги со стола.

— Я работаю с детьми, — сказал он, — у меня есть маленькая ученица десяти лет, которая рассказала мне о вас.

У нее было все. Ей вряд ли было больше сорока. У нее был возраст, уверенность в себе, образование, звания, деньги, бизнес, и, хотя она и была в свободном черном шерстяном платье и сидела положив на стол ноги, он чувствовал, что сложена она так, что в любое время могла бы пройтись по подиуму, демонстрируя коллекцию бикини. И скорее всего, прошлась бы, если бы могла выставить за это счет.

Единственным свидетельством неизбежной для всех нас расплаты были две длинные глубокие морщины, которые на десять лет раньше положенного времени пролегли от ноздрей по обе стороны рта.

— У нас здесь напряженный график, — заметила она. — Посетители обычно сначала звонят. Или пишут.

— Ее зовут Клара-Мария. Ребенок из детского дома. Из приюта Рабий. Ее похитили. Неизвестно кто. Ей удалось передать записку. В этой записке было ваше имя. И рисунок с изображением этой клиники.

Она сняла ноги со стола.

— Может быть, что-то и припоминаю, — сказала она, — повторите, пожалуйста, ее имя.

Не то что припоминала. Она прекрасно все помнила. Он молчал.

— Кажется, это был предварительный осмотр для научного исследования. В приюте. Для научно-исследовательского совета. Это было несколько лет назад. Возможно, девочка, носящая это имя, участвовала в исследованиях. По какой-то причине она это запомнила. Личного контакта практически не было.

— О каком исследовании идет речь?

— Это было давно.

— Сохранились ли какие-нибудь документы?

В обычной обстановке она бы никогда не стала отвечать на этот вопрос, но его внезапное появление повлияло на нее.

— Исследование так и не было закончено.

— И тем не менее?

— Это груда черновиков.

Он сел на стол. Если бы на Каспере было платье, он бы задрал его. Чтобы она смогла увидеть часть бедра.

— У меня денег куры не клюют, — сказал он. — Я не женат. Ничем не связан. Может, пригласите меня к себе домой? На чашку чая. И на шестьдесят черновиков из ящика?

Морщины обозначились резче. Она оттолкнула стул от письменного стола. Чтобы он мог увидеть всю ее фигуру.

— Вы говорите с женщиной, которая находится на восьмом месяце!

Она округлилась только вокруг самого плода. Формой живот напоминал яйцо птицы Рок.

— Это не помешает, — сказал он.

Челюсть ее начала отвисать. Он встал на колени перед ней и приложил ухо к ее животу.

— Мальчик, — констатировал он. — Немного учащенный пульс, около ста тридцати. Ре-бемоль мажор. С предчувствием ре-мажора. Там, где Близнецы переходят в Рака. Рожать должны где-то ко Дню святого Ханса.

Она отодвинулась назад, пытаясь уклониться от него. Он двигался за ней.

— Почему она написала ваше имя?

На лестнице были слышны шаги — женские и шаги двух мужчин. Стоит только какой-то ауре доверия образоваться вокруг мужчины и женщины, как внешний мир тут же готов все испортить: старшие медсестры, гневные мужья, коллективное бессознательное — какая тоска!

— Осталось совсем мало времени, — продолжал он. — У следствия нет никаких следов. Вы, наверное, последняя надежда.

Он положил руки на ручки стула, лицо его было совсем рядом с ее лицом, говорил он тихо.

— А если они убьют ее? И вы будете знать, что могли бы помешать им. Каждый раз, когда вы будете смотреть на своего собственного ребенка, вы будете думать об этом.

Она встала. Вся ее маска дала трещину, еще немного-и она полностью откроется.

— Кто такой Каин?

Кто-то рванул входную дверь. Не отрывая взгляда от женщины, он взялся за ручку стеклянной двери, она оказалась не заперта. Дверь вела на балкон. Один из тех балконов, которым порадовались бы Ромео и Джульетта. Пока еще могли радоваться.

Кто-то попытался выдавить дубовую дверь, это не получилось, чьи-то шаги удалялись в надежде найти ключ.

Через восемь часов он будет сидеть в самолете на пути в Мадрид. Он склонился к ней. На ее лице отразились все ее чувства. Он вдруг понял, что ей слишком страшно, чтобы она могла говорить. И оставил ее.

Он порылся в карманах. Нашел лотерейный билет, оторвал от него уголок, написал номер телефона своего вагончика. Она не двигалась с места, он раскрыл ее ладонь и вложил туда листочек.

Снаружи кто-то вставил в дверь ключ, Каспер открыл дверь на балкон и перепрыгнул через балюстраду.

Ромео повезло больше — ему не надо было сражаться с морским туманом и кислотным дождем. Медь была покрыта зеленым налетом, на мраморных перилах был сантиметровый слой зеленых водорослей — Каспер скользил, словно по зеленому мылу.

На лужайку он упал плашмя, так, что весь воздух был выбит из легких. Когда тебе шесть лет и это происходит впервые, ты думаешь, что это конец. Когда тебе сорок два, ты понимаешь, что так легко не отделаешься. Он сосредоточил внимание на звездном небе, чтобы не потерять сознание. Прямо над горизонтом стоял Телец, его собственное упрямое созвездие. Если бы в его распоряжении был телескоп и если бы сейчас было другое время года, то он бы в сочувствующих Рыбах увидел Уран — планету неожиданных поворотов судьбы.

— Исследование, — прошептал он, — оно было не только медицинским. Вы были не одна. С вами был кто-то еще.

Она смотрела на него с балкона. Из-за падения в его голосе почти не было воздуха. И тем не менее она услышала его.

Рядом с ней появились три незнакомых лица, самый молодой из этих людей вспрыгнул на перила. Опора ушла из-под ног, и он рухнул на землю, словно бейс-джампер, парашют которого не раскрылся. На метр правее Каспера — там, где кончалась лужайка и начинались каменные плитки. Вот такие маленькие различия в человеческой карме и определяют, встаем мы или остаемся лежать.

— Подруга, — продолжал Каспер. — Светловолосая, словно Мёнс Клинт.[20] Холодная, как суровая зима. Острая, как немецкая бритва.

Стоя над ним на балконе, она была похожа на Офелию. Где-нибудь уже в конце четвертого акта. Где процесс уже стал необратимым. Он попал в точку.

Он встал на ноги. Словно Бэмби на льду. Ему бы следовало быстро убежать. Но сил больше чем на powerwalk[21] не было.

13

Он перекатился через стену сада и упал на одну из маленьких дорожек, ведущих к Кюствайен. Вскочил на ноги, выбежал на дорогу: такси не было. Он перешел через проезжую часть, побежал быстрее. Для начала важно добраться до темного участка вокруг ипподрома. В глубине подъезда к одному из домов мигнули фары, и он нырнул в темноту. «Ягуар» стоял вплотную к дому, дверь открылась, он упал на заднее сиденье.

— Радио настроено на 71 мегагерц, — сообщил Франц Фибер. — Полиция меняет коды доступа раз в месяц. Таксисты вычисляют их в первые же сутки. Они позвонили в полицейский участок Гентофте, сюда едут две машины.

Мимо подъезда, где они стояли, проехала патрульная машина и затормозила перед клиникой, трое полицейских вбежали в здание: женщина и двое мужчин. За первой машиной остановилась еще одна.

— Давай вместе помолимся, — предложил Каспер.

Из зеркала заднего вида на него пристально смотрели желтые глаза. Со страхом. Молодые люди начинают распадаться на части, когда оказываются в безвыходном положении.

— Женщина. Которую ты заставил выйти на улицу. Они видела, как я сдавал сюда задним ходом.

— Хотя бы минуту, — настаивал Каспер.

Он откинулся назад. Помолился. В молчании. Синхронно с биением сердца. Господи, сжалься надо мной.

Он почувствовал полное изнеможение. Страх за ребенка. Голод. Алкоголь. Кофеин. Боль от падения. Необходимость сложить оружие. Унижение. Тебе сорок два года, и тебя разыскивают, а ты мечешься неприкаянный по улицам. И ощутил противоестественное утешение молитвы.

Костяшки пальцев застучали по стеклу машины. Франц Фибер застыл. Каспер нажал на кнопку, окно опустилось.

Это была женщина за шестьдесят, волосы ее были собраны во французскую косу. Было слишком темно, чтобы понять, во что она одета, но даже если бы она была одета в рубище, то все равно была бы похожа на аристократку.

— Мне кажется, я не заказывала такси.

— Тот день, когда вам понадобится такси, может прийти, — отозвался Каспер.

Она улыбнулась. У нее были великолепные губы. Казалось, что они тренировались в улыбках и поцелуях в течение шестидесяти лет и достигли в этом совершенства.

— А вы обещаете, что тогда окажетесь здесь?

Свет фар упал на столбики у въезда. Надеяться было не на что.

— Я пытаюсь спасти ребенка, — объяснил он. — У меня нет времени вдаваться в подробности. По недоразумению я нахожусь в розыске.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Словно глазной врач, который осматривает пациента на предмет косоглазия. Потом неожиданно выпрямилась. Повернулась. Пошла навстречу полицейским.

Двигалась она как прима-балерина, величественно, с высоко поднятой головой. Она подошла к столбикам. Встала так, чтобы заслонить подъезд и то, что было позади нее. Что-то сказала. Грациозно отдала приказ. Повернулась.

Полицейские пересекли Странвайен, не оглядываясь. Франц Фибер съежился за рулем.

Каспер высунулся из окна.

— Когда я выполню мою миссию. И отсижу свой испанский срок. Тогда я вернусь. И приглашу вас на ужин.

— А что я скажу своему мужу?

— А мы не можем сохранить это в тайне?

Она покачала головой.

— Искренность — важнее всего. Серебряная свадьба была десять лет назад. Мы делаем ставку на золото.

Двое полицейских все еще стояли на тротуаре. Выезжать пока было нельзя.

— Такой великодушный человек, как вы, — продолжал Каспер, — знает своих соседей. В том числе и Лоне Борфельдт из дома напротив.

— Двадцать лет, — ответила она. — Еще с тех пор, когда она не была знаменитой. И не переехала сюда.

— Она принимала всех моих четырех мальчиков, — продолжал он. — Мы с женой часто спрашиваем себя: что движет ею? Я имею в виду роды? Почему она хочет принимать в этом участие две тысячи раз?

Она прикусила губу.

— Деньги, наверное, — ответила она. — И недоношенные дети. Они ее особенно интересуют.

Полицейские сели в машину и поехали дальше, Франц Фибер включил зажигание. Путь был свободен.

— А автограф? — спросила она.

Он порылся в карманах, без половинки ваучера ему не обойтись, с лотерейным билетом тоже расставаться не стоит, он оторвал кусок кармана. Авторучка прекрасно писала на ткани.

— Я поставлю подпись на своем шелковом белье, — сказал он.

— Я буду его носить прямо на теле.

«Ягуар» рванул с места.

— Остановись в конце дорожки, — сказал Каспер. — Я должен послать воздушный поцелуй.

Машина остановилась. Он высунулся и послал воздушный поцелуй. А заодно поискал глазами табличку с именем владельца. И не нашел. Зато увидел надпись «Продается». Он посмотрел вперед на дорогу. В пятидесяти метрах по направлению к ипподрому стоял темный «форд».

— Хорошо бы ты остановился прямо за углом, — сказал он.

«Ягуар» повернул за угол и остановился. Каспер вышел из машины, прошел немного назад, осторожно выглянул из-за стены. «Форд» завелся и проехал вперед. Балерина вышла на дорогу и, добежав до машины словно двадцатилетняя, села рядом с водителем. Каспер залез в «ягуар».

— Нас кто-то преследует, — констатировал он. — И тебе с этим ничего не поделать.

«Ягуар» рванул вперед, как будто его подхватила снизу какая-то огромная рука. Позади них автомобильные фары обшаривали участок от вилл до променада. Двигатель «ягуара» начал крещендо, Франц Фибер крутанул руль направо, мир накренился, машина въехала вверх по склону в направлении Дворцового парка и пробила изгородь. Руки Каспера нащупали какие-то ручки и вцепились в них, со всех сторон машину хлестали ветки и кусты. Он посмотрел на сидящего на переднем сиденье молодого человека, тот был сосредоточен, но спокоен. Руки и ноги танцевали по кнопкам и педалям — все равно что сидеть за спиной Хельмута Вальхи[22] у большого рояля в церкви Святого Лаврентия в Алкмааре во время записи «Kunst der Fuge».[23] Сотня пневматических молоточков обрабатывала снаружи кузов. «Ягуар» начал тормозить, и раздался такой треск, как будто они въехали прямо в аппарат для уничтожения документов. Все погрузилось в темноту.

В темноте были видны точечки света, они слились в маленькое круглое пятно, машина стояла в рододендроновом кусте, он был огромным, словно гараж.

Мимо светового пятна, изучая местность, проехал темный «форд».

— Мы могли разбиться, — заметил Каспер.

— Я постоянно молюсь. Иисус слышит меня.

У каждого автомобиля есть своя акустическая подпись, Каспер слышал, как «форд», который, похоже, где-то развернулся, возвращается назад, потом он медленно проехал мимо них.

— Ты ведь специалист, — произнес Каспер. — Если существует договоренность о том, что кого-то надо забирать из блокированного района. Ты мог бы узнать, где и когда?

— Ты знаешь фамилию этого человека?

Каспер назвал фамилию Стине. Франц Фибер коротко поговорил по телефону.

— Профсоюзы владеют клубами таксистов. Кафетериями, игровыми автоматами, сплетнями. И информацией. Через несколько минут мы будем знать про нее все.

Каспер прислушивался к движению транспорта на Странвайен. Все-таки, если сравнивать с Глострупом, это была другая галактика. Окружающие его звуки были изящными и неброскими. Мягкое пощелкивание насоса в гидравлике «роллс-ройса». Многосоставная и при этом старательно сдерживаемая агрессия восьмицилиндровых дизелей common-rail. Машины, которые создавались не для того, чтобы их слышали, а чтобы внезапно появляться — из тишины. А если, в конце концов, тишина будет нарушена, то чем-нибудь исключительным: животным урчанием «феррари» или ностальгическим, обертонным ревом четырехцилиндрового, с воздушным охлаждением, оппозитного двигателя ветерана-«фольксвагена».

Здесь и между домами оставалось место для звука — реверберация прямо пропорциональна объему пространства. Каспер закрыл глаза. У него могли бы быть такие же машины, как у Чаплина. Как у Бхагвана. У него могли бы работать люди, которые водили бы их и ремонтировали бы их. Вместо этого он сидел здесь.

Был как раз подходящий момент для того, чтобы отложить небольшое золотое яйцо.

— Счастье, — произнес он, — это не тогда, когда надо копить и создавать, а тогда, когда научился отказываться.

Он услышал почти беззвучный дизельный двигатель, «мерседес» — самый тихий из всех автомобилей. Он услышал легкое трепетание ветра в складном верхе. «Мерседес-купе». Машина, которую он сам бы купил, если бы он был Лоне Борфельдт. Она ехала медленно, рывками. Точно так же, как и он бы ехал, если бы встретился с самим собой. А потом с полицией.

Машина попала в полосу света, проехала мимо кафе «Вокруг света» — за рулем сидела женщина.

Каспер сделал знак рукой, молодой человек понял его мгновенно. «Ягуар» выполз из кустов и плавно увеличил скорость. Каспер не мог понять, следуя какому чувству ехал Франц Фибер, — все вокруг было черно. Автомобиль ударился в изгородь, перелетел через велосипедную дорожку и на минуту остановился на полосе движения между ресторанчиком «У конюшни» и «Датским аквариумом». На застекленной террасе две сотни человек перестали жевать. «Ягуар» снова завелся, повернул на Странвайен, между ними и «купе» было пять машин.

Франц Фибер ответил на телефонный звонок.

— Ее надо забирать через сорок пять минут, — сообщил он. — И я взял заказ.

«Ягуар» держал дистанцию до самого Странбульвара. Машина, идущая перед ними, показала поворот налево, там шли дорожные работы, все движение сужалось до одного ряда, между ними и маленьким «мерседесом» оказалось с десяток автомобилей. Когда они доехали до Миддельфартсгаде, «мерседес» исчез.

Каспер помнил этот район. Когда-то он отправлялся сюда гулять, чтобы дать отдохнуть слуху во время первых цирковых представлений в театре «Газверк», тогда и гримерных на всех не хватало. Он сделал знак, «ягуар» пересек проезжую часть, развернулся и, скользнув вдоль здания театра, остановился.

Каспер выскочил из машины еще до того, как она полностью остановилась. Он перепрыгнул через ограду у придорожной канавы, вскарабкался по крутым, глинистым скатам, поднялся на насыпь железной дороги. Он бежал на север, прыгал со шпалы на шпалу, пока по левую руку не показался открытый участок с футбольными полями. Тут он пригнулся.

Он услышал ее еще до того, как увидел. Она не повернула в сторону Фрихаун, а поехала по Скудехаунсвай.

Машина исчезла за офисным центром в районе контейнерного порта. Но теперь он примерно представлял, куда она направляется. Она направлялась к мысу Типпен.

Прежнего мыса больше не было. С тех пор, как он в последний раз покинул Данию, все изменилось. И появилось кое-что другое.

Новостройка закрыла вид на море. Но в просвете между двумя зданиями он увидел намытую территорию. Она возникла перед комплексом четырехэтажных офисных зданий, выдаваясь на расстояние от пятидесяти до ста метров в море.

Это было то самое место, где пересекли друг друга окружности на двухсотпятидесятиметровом плане Сти-не. Значит, он все-таки не ошибся.

Он медленно пошел назад. Перед ним раскинулся Копенгаген. Длинные желтоватые световые цепи ведущих в город дорог. Кальциево-белый и диодно-голубой отсвет над центром города, с большой черной дырой там, где район был блокирован, — своего рода световой вакуум. За ним, освещенные галогенными прожекторами, белые стены мусоросжигательного завода — монументальные, словно стены храма. За ними — остров Амагер, словно оранжевая световая печатная плата. В обрамлении ведущих к аэропорту Каструп длинных полос посадочных огней — словно парящих на высоте нескольких метров над морем световых мостов.

Он спустился со склона у проволочной ограды футбольных полей и оказался на Миддельфартсгаде позади «ягуара». Он шел сгорбившись. Поравнявшись с водительской дверью, он выпрямился. Потом оперся локтями на открытое окно.

— У меня сохранился кое-какой слух со времен моей молодости, — сообщил он. — Ты только что говорил по телефону, чтобы узнать, где ее надо забирать. Так вот, на другом конце провода никого не было. Значит, у нас два случая злоупотребления доверием. Этот и вопрос о том, как ты получил мой заказ. Мое сердце изнывает от этого.

Он распахнул дверь, ухватился за белеющую перед ним рубашку и рванул ее на себя. Тело последовало за ней сантиметров на двадцать, далее оно не двигалось. Каспер опустил взгляд. Обе ноги заканчивались прямо под коленями и прикреплялись ремнями к удлиненным педалям. На двери висели два пластиковых протеза и два костыля с телескопическим соединением.

Он отпустил его. Франц Фибер скользнул назад на сиденье. Желтые глаза засветились.

— Ты сам был артистом, — проговорил молодой человек. — Я знаю все о тебе. Еще пара технических случайностей, и на моем месте мог быть ты. И это ты бы тогда получал инвалидное пособие. Ты смотришь на самого себя.

Каспер повернулся и пошел в сторону Странбульвара. «Ягуар» двигался рядом с ним.

— Ее надо забирать через тридцать минут. И только такси может туда проехать. Так что ты можешь прогулять свое изнывающее сердце обратно до Глострупа. Или же согласиться на то, чтобы тебя подбросил человек, который лжет во спасение.

Каспер сел в машину.

Они остановились на красный свет у Орхусгаде.

— Что это построили на мысе Типпен? — спросил Каспер.

— Какой-то банк. Это туда поехала врачиха. Я подвозил ее туда. Дважды.

— Ты мог и ошибиться.

Спина перед Каспером выпрямилась, словно Памятник отважному солдату.

Каспер посмотрел на часы в автомобиле.

— Мы можем успеть посмотреть на море за тридцать минут?

Приливная волна автомобилей устремлялась к площади Осло. Перед волной, там, где она прервалась, «ягуар» повернул на красный свет.

14

Они миновали поворот к Фрихаун. Здания пенсионных фондов, галереи мебели «Паустиан». Когда Каспер был ребенком, случалось, что небольшие цирки останавливались на зиму в Северной и Южной гаванях. Тогда над этими районами стоял звук несмазанных кабестанов, угольных кранов, сапог с деревянными подошвами, двухтактных дизельных двигателей, паровозных гудков. Теперь он слышал быстроходные лифты. Вентиляционные системы со звукопоглощением. Космическое нашептывание тысячи тонн информационных технологий.

Они повернули на восток. По другую сторону от гавани Калькбренери, словно электрический собор, возвышалась станция Сванемёлле. «Ягуар» съехал на обочину.

— Добро пожаловать домой, — сказал Франц Фибер, — туда, где обитают деньги.

Когда-то у мыса Типпен, на заросшем травой поле, спускающемся к берегу, ржавели старые катера. Теперь все изменилось.

Дорога, на которой они остановились, была свежезаасфальтированной и совершенно прямой. Асфальт отливал глубоким блеском, словно матово-черная жемчужина. Севернее, на берегу Эресунна, громоздились офисные домицилии. Дорогие, вневременные, из стекла и гранита — этакие семиэтажные мавзолеи. Слева от них располагались недавно построенные магазины и рестораны, у некоторых из них еще не было хозяев. «Ягуар» стоял у огромного окна пять на восемь метров без переплетов — сплошного куска зеркального стекла, за которым на темном фоне сиротливо висел один-единственный, ярко освещенный галстук. По соседству располагался кондитерский магазин. В четырех витринных окнах, в темно-синем окружении, на латунных подставках в форме полушарий, слегка утопленных в ящики из благородного дерева, покоились шоколадные пасхальные яйца размером метр на шестьдесят пять сантиметров.

Каспер вслушивался в звучащую вокруг него музыку. Музыку ресторанов. Людей. Через несколько часов она прекратится. Но пока что она звучала оптимальным образом.

— Иисус, — заметил Франц Фибер, — изгнал торгующих из храма.

— У него был плохой день, — ответил Каспер. — Наверняка истратил все наличные деньги.

Каспер сделал знак — и «ягуар» медленно покатил вперед. Каспер рассматривал вывески. Здания занимали рекламные агентства, аудиторские компании, крупные адвокатские конторы. Компьютерные фирмы.

Машина остановилась.

— Вон там, — сказал Франц Фибер.

Это было то сооружение, которое Каспер видел с насыпи железной дороги. Комплекс черных и темно-серых зданий, некоторые из которых были построены на намытом участке. Весь район был окружен стеной — достаточно низкой, чтобы не казаться агрессивной, но достаточно высокой, чтобы остановить прыгуна с шестом. И чтобы закрыть большую часть вида. У кромки воды, опираясь на цоколь, стояла башня высотой с трубу станции Сванемёлле, устремленная вверх, словно приготовившаяся взлететь. Все это вполне могло бы послужить декорацией, изображающей замок Грааля из «Парцифаля».

— «Конон», — пояснил Франц. — Нечто вроде банка. Они работают круглые сутки. Сюда часто вызывают такси.

— Мне нравится это название, — сказал Каспер, — слышится в нем какая-то цельность. Для всех, кто не чужд латыни.

Мимо медленно проехала патрульная машина, притормозила, но потом, успокоенная табличкой «такси», поехала дальше. Вслед за ней, в поисках какого-то адреса, проследовал автофургон. «Йонекс» — гласила надпись на дверце. Каспер оценивающе смотрел на здания. Две трети фасадов были из стекла.

— Надо посмотреть, куда едет эта машина.

«Ягуар» проехал еще сотню метров. Фургон свернул за угол, они двигались медленно, дорога превратилась в аллею, усаженную магнолиями, спускающимися к самой воде. Метрах в пятидесяти впереди них стена прерывалась, фургон повернул и въехал внутрь. Каспер успел заметить двойные решетчатые ворота, камеры наблюдения и людей в зеленой форме. И далеко в глубине, в темноте, нечто, что вполне могло бы быть «мерседесом-купе».

— Когда я был маленьким, — сказал он, — мы, дети цирковых артистов, хватались за первую подвернувшуюся работу. Пока не становились достаточно взрослыми, чтобы выступать. Я был неплохим верхолазом. Поэтому я мыл окна. Уже тогда «Йонекс» возил к нам все необходимое для мытья окон. Это только твоему поколению и последующим все досталось в подарок.

«Ягуар» развернулся. Ворота в стене не закрылись. Из ворот выехал сначала один, потом другой автофургон, оба черные и блестящие, словно катафалки. На черном фоне золотыми буквами было написано «Лайсемеер кейтеринг».

Проезжая мимо здания, Каспер опустил стекло и прислушался. Он услышал мощный электродвигатель. Звук резины, трущейся о стекло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы определить местонахождение источника звука. Это была открытая платформа для мойки окон. Не очень-то приятно работать в такое позднее время. Но что ж поделаешь. По примерным прикидкам получается, по меньшей мере, шесть тысяч квадратных метров стекла. Да и кормят по ночам неплохо.

— Я работаю с двенадцати лет, — отозвался Франц Фибер. — Всю жизнь. Без отпусков.

Они повернули к зданию газеты «Берлингске Тидене». Франц Фибер передал ему на заднее сиденье пожарное одеяло. Каспер лег на пол машины и накрылся им. «Ягуар» остановился, снаружи послышались приглушенные голоса, машина снова завелась, медленно тронулась, остановилась, снова тронулась, опять остановилась и наконец смолкла. Каспер сел. Они стояли на маленькой неосвещенной автомобильной стоянке, окруженной фанерным забором. Земля дрожала, толчки сопровождал какой-то звук, происхождение которого ему было не определить. Он посмотрел на часы на приборной панели. Оставалось еще десять минут.

Франц протянул ему плоскую бутылочку, Каспер понюхал и отпил, это был арманьяк. Как у Гурджиева. Чуть меньше обертонов, чем в коньяке. Но в сопровождении двойного, грубоватого, мягкого, непрерывной дистилляции баса. Франц налил в бумажный стаканчик жидкости из термоса, Каспер сделал глоток. Это был обжигающий эспрессо, более жесткий, чем алкоголь.

— Что ты слышишь, когда прислушиваешься к городу?

Немногие люди знали достаточно для того, чтобы у них мог возникнуть такой вопрос, — непонятно было, как среди них оказался этот мальчик.

— Как жизнь бьет ключом.

— А позади всего этого?

Наглый свет в его глазах погас. Вопрос происходил откуда-то из глубины. Когда вопрос возникает в глубине, надо отвечать.

— Страх, — ответил Каспер. — Тот же страх, что и у каждого человека. Но помноженный на полтора миллиона.

— А за страхом?

— А кто сказал, что там что-то есть? Может быть, страх — это самое последнее.

Каспер вышел из машины.

— Мы посылали открытки, — сказал Франц Фибер. — После представления. Все пять вечеров. Нам хотелось пожать тебе руку.

Открылась водительская дверь. Франц освободился от педалей, надел протезы, вытащил костыли и встал на ноги. Все это одним плавным движением.

— Я ничего не получал, — ответил Каспер.

— Я увидел тебя впервые в девяносто девятом. В здании цирка. Отчасти из-за этого я и перешел в варьете. Дело было не только в деньгах. В зале было две тысячи человек. Ты слышал каждого из нас.

Каспер отступил назад.

— Никто не может услышать две тысячи человек.

Франц Фибер шагнул к нему.

— Через двадцать минут представления наступало это мгновение. Оно длилось минуты две. Это была любовь. Ты любил каждого из нас.

— Ты совсем рехнулся, — заметил Каспер. — Никто не может любить так много людей.

Он прислонился спиной к фанере. Молодой человек стоял прямо перед ним.

— Я знаю. Именно поэтому я стал гонщиком. Знаешь, что для меня было главным? Повороты. Я начинал тормозить там, где кончались следы торможения других. Мне было слышно, как двадцать тысяч человек сидят, затаив дыхание. А потом кричат. Они знали, что я делаю это для них. Не только ради денег и себя самого. Вот ради этого я и жил. Это была любовь. Я ищу. Ищу любовь.

Он улыбнулся. Это была улыбка, которая, по мнению Каспера, могла бы стать основанием для лишения водительских прав.

У Франца в руке был ключ от американского замка. Он открыл дверь в заграждении. Показал налево.

— Пять минут. Береги ее.

Сохраняя равновесие и придерживая костыли, он снял куртку с эмблемами такси и протянул ее Касперу. Желтые предупредительные огни снова появились в его глазах.

— Подумай только, сколько знаменитых людей искусства погибли в автомобильных катастрофах. Ты ступаешь на проезжую часть. До противоположного тротуара всего десять метров. Но ты можешь так и не дойти до него.

Каспер обернулся.

— А я думал, ты ищешь любовь.

— Любовь Бога, — пояснил молодой человек, не оборачиваясь. — Без отдельного человека можно обойтись.

Каспер посмотрел вслед удаляющейся спине. Не очень-то приятно, когда великого артиста оставляют без прощальной реплики.

— Помни о молитве, — крикнул он вслед. — А то вдруг в один прекрасный день еще что-нибудь заклинит.

Он надел куртку и шагнул через порог.

15

Он видел сотни фотографий, и все-таки открывшееся ему зрелище потрясло его. Он резко остановился. Сердце закололо. Так красиво и так страшно.

Море поглотило Копенгаген. Не было больше каналов, не было тротуаров, дорог. Перед его ногами простиралось гладкая поверхность воды — от канала Хольмен до ренессансных фасадов Странгаде.

На этой зеркальной поверхности плавало здание Биржи. Кристиансборг. Церковь Хольмен — словно ствол огромного дуба.

Каспер стоял у здания Государственного управления по опеке и попечительству. Перед ним простиралось то, что на языке специалистов, очевидно, называлось зоной сдвига: обрыв метра три глубиной, спускающийся к поверхности воды. Откосы были ровными. Но с обрывками кабеля и кусками газовых труб.

Возникшая здесь акустика была близка его сердцу. Тихая поверхность воды всегда прекрасно отражает звуки. Пространство, находящееся перед ним, было в сто раз более полнозвучным, чем зал Венской филармонии. И при этом никаких автомобилей. Как в Венеции.

Весь район был освещен прожекторами. Теперь он понял, что это за толчки он чувствовал. Это были звуки сотни гидравлических дренажных насосов.

Их низкий бас прерывался более высокими хлопками, резкими, как выстрелы. Напротив Национального банка работали несколько бригад в оранжевых защитных костюмах, забивавших с плавучей платформы шпунтовую стену свайным молотом.

Тяжелая лодка из стеклопластика, с низкими бортами, высадила на берег одну из оранжевых фигур, которая стала быстро взбираться по склону, словно язычок пламени по бензину. Каспер бросился за ней.

Лодочник с недоверием посмотрел на Каспера, когда тот пробегал мимо него. Лицо лодочника было цвета свежесваренной свеклы, посреди лица горели два бирюзовых глаза. Каспер показал на свою форменную куртку, мужчина кивнул.

Фигура опережала его всего на минуту, когда он добрался до цели — до вагончиков для рабочих, прилепившихся возле откоса вплотную к стене дома, — похоже, это было частью того, что осталось от Королевского театра. Лестница под ним не скрипнула. Дверь была открыта, он вошел.

Атмосфера была насквозь пропитана влагой. Воздух был жарким, сырым и густым, как в парилке. Звук плещущейся воды поглощал звуки его шагов. Поглотил он и легкий щелчок закрывшейся за ним двери. Божественное питает слабость к саунам. У Гурджиева в «Ле Приер» была парная баня. В Валаамском монастыре — три сауны. При церкви Александра Невского на Бредгаде — русская баня. У шаманов — парильня.

Сквозь пар он увидел что-то светлое. В конце коридора кто-то снял комбинезон.

Человек сделал шаг назад. Это оказалась женщина.

Не оборачиваясь, она взяла полотенце и зашла в душевую. Каспер медленно пошел за ней.

В помещении было шесть душевых кабинок. В каждой из них текла горячая вода. Пар был таким плотным, что щипало горло. Сначала он не увидел ее. Потом она сделала шаг вперед из душевой кабины. Она намыливалась длинной, изогнутой деревянной щеткой. Методично. И постепенно растворялась в тонком слое пены. Потом она шагнула назад в пар, растворение было окончательным — она полностью исчезла.

Он не двигался. Кран закрыли. Вентиляционное отверстие втянуло в себя весь пар. В помещении никого не было.

Вдруг он почувствовал нежное прикосновение. Кто-то сзади обхватил полотенцем его лодыжки. И резко дернул на себя.

Он успел выставить вперед руки. И тем не менее ударился он очень сильно. Ему с трудом удалось сесть.

— Вы перепутали вход?

В руке у нее была тяжелая изогнутая щетка.

И тут она узнала его. Она отступила назад, будто от удара. С ее мокрых волос на лицо стекала вода, на какой-то миг она стала похожа на утопающего. Но тут же взяла себя в руки.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

— Это исключено.

Кто-то постучал в дверь.

— Это журналисты, — объяснил он. — Это они меня ищут.

Она стала еще бледнее, чем была.

— Твой номер телефона, — умолял он. — Адрес?

— Все кончено. Ничего нельзя вернуть.

— Я стал новым человеком. Возродился. Все теперь иначе.

Она оскалилась. Словно животное. Он начинал терять контроль над собой.

— Я брошусь в объятия репортеров, — заявил он. — Я расскажу им все. О моей дикой тоске. О том, как я оказал сопротивление вооруженным охранникам. О собаках-ищейках. Электрических изгородях. И все это — чтобы передать тебе краткое, жизненно важное сообщение. Расскажу о том, как ты вышвырнула меня. Вызвала палачей. Наши фотографии поместят на первых страницах газет.

В ее взгляде появилось изумление.

— Ты способен на это, — заметила она. — Ты действительно способен на это.

— Полчаса. Всего полчаса.

В кармане комбинезона она нашла плотницкий карандаш. Он протянул ей лотерейный билет. Руки ее немного тряслись, когда она писала.

В дверь колотили. Она завернулась в полотенце, провела его вперед через душевую, открыла другую дверь, которую он прежде не увидел. Они вышли в узкий коридор, откуда еще одна дверь вела туда, где когда-то была улица Торденскьольгаде. Позади них в одной из дверей повернули ключ. Все это время она тщательно старалась случайно не коснуться его. Теперь она приложила кончик карандаша к его щеке, словно это был нож с выкидным лезвием.

— Полчаса, — прошептала она. — А потом — чтобы я никогда тебя больше не видела.

16

Существует опасная, черная и промозглая двухчасовая дыра между последним и первым утренним автобусами, которой ему удалось избежать, — он успел на последний ночной автобус. Сделав большой крюк вокруг промышленного района, он некоторое время постоял у забора. Все живое оставляет за собой эхо — он ничего не услышал. Оставалось два часа до того, как вступит в силу постановление о его депортации, ему надо было бы поесть и поспать, но он поступил иначе. Он нашел спортивный костюм и переоделся.

На манеже он включил Рихтера и нотную лампу над роялем.

Он начал с упражнений на баланс. Он делал их каждое утро в течение тридцати лет, не пропустив ни одного дня. Сначала жесткие, равномерные, вертикальные движения классического станка. Потом длинные, скользящие серии legato по кругу вдоль края манежа. А под конец он наденет свои концертные башмаки. Сшитые на заказ. Пятьдесят четвертого размера. Большие, но при этом не вызывающе огромные.

Баланс и молитва дополняют друг друга. В результате мышечного и духовного напряжения должна возникнуть какая-то точка безграничного спокойствия. В этой точке встречаешься с самим собой.

Молитва началась спонтанно, сначала синхронно с биением сердца, через некоторое время она потечет независимо от него. Он почувствовал благодарность. Он жив. У него есть тело. Есть запись «Хорошо темперированного клавира» в исполнении Рихтера. У него остается еще два часа. И самое главное — у него есть номер телефона. Приоткрытая дверь. Ведущая к ней.

И где-то у него еще остается публика. «Публика — это половина моей индивидуальности». Так говорил Грок.[24] Он раскрыл объятия зрительному залу. Он всех их любил. Даже сейчас, когда там никого не было.

Но все-таки в зале кто-то был. Кто-то находился здесь вместе с ним.

В большинстве цирковых манежей «сухая» акустика — из-за ядовитого сочетания песка на арене и парусинового верха. Всякий раз в начале номера музыкальному клоуну предстоит неизбежный тяжелый труд — ему нужно оживить манеж. Но этот зал был другим. Стены были сделаны из фанерных щитов с пустотами, они поглощали низкие тона, и из-за этого возникало множество горизонтальных отражений. В этом помещении он всегда мог ориентироваться, словно летучая мышь. И сейчас тоже.

Он выключил Рихтера, отступил назад к колонне с электрическим щитком, зажег свет.

Их было двое. Мужчина со слуховым аппаратом — он сидел так, как будто никогда и не сходил со своего места у пожарного выхода. Второй — высокий и светлый, плыл по проходу между рядами, вытянув вперед руку.

— Считаю честью для себя. Впервые видел ваше выступление в детстве. С тех пор слежу за вами.

Каспер отошел в сторону и прислонился к роялю. Так, чтобы рояль оказался между ним и этими людьми.

— Мы пришли с приятным поручением, — сказал светлый. — Мы представляем правление благотворительного фонда. Он выделяет почетные премии артистам. Правление выделило вам премиальную сумму в размере двадцати пяти тысяч.

Руки Каспера нащупали крышку. Пятнадцать килограммов палисандрового дерева с латунным ободком, острым, как лезвие старой хлеборезки.

На рояле появилась пачка тысячекроновых купюр.

— Что это за фонд?

— Правление хотело бы остаться анонимным. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

На денежные купюры — освещенные лампой — лег листок бумаги. Без логотипа какого-либо учреждения. Каспер надел очки. Он поднял листок, чтобы, читая его, одновременно держать обоих мужчин в поле зрения.

Это было клятвенное заверение. В том, что Клара-Мария, когда он занимался с ней в апреле, была жива и здорова и никаких телесных повреждений он не заметил.

— А нет ли какого-нибудь адреса, — спросил он, — чтобы я мог отправить билеты на премьеру?

Светлый покачал головой.

Руки Каспера опустились на клавиши. Извлекли из рояля хоральную обработку «Jesu bleibet meine Freude».[25] Нельзя не восхищаться Бахом за его чувство реальности. Ведь он и исполнял, и сочинял, не забывая при этом, что ему и зарабатывать на жизнь надо этим занятием. Своего рода упражнение на баланс. Все таланты напряжены до крайнего предела. А в глубине души — точка безграничного спокойствия. Точка, которая осознает, что независимо от того, что сейчас происходит, нам и завтра нужно будет сытно поесть.

И тем не менее. Хорал струился между его пальцами. Под эту музыку нельзя совершить клятвопреступление. Только произносить признания в любви.

— Я увлекаюсь нумерологией, — произнес он. — Нумерологией чисел. Я никогда не подписываюсь на документах с нечетными датами.

Светлый человек улыбнулся.

— Может быть, не хватает пятнадцати тысяч? — поинтересовался он.

— Может быть, и так.

Еще одна пачка купюр легла на рояль.

— Не помогло, — констатировал Каспер.

Улыбка человека погасла. Мужчина со слуховым аппаратом встал.

Стоя неподвижно и работая только пальцами, Каспер снял с петель крышку клавиатуры. Прислонил ее к пюпитру.

— Вы все равно можете оставить их себе, — сказал светлый.

Они направились к выходу. Пристроив крышку на клавишах, Каспер пошел за ними.

Оказалось, что они вошли через ворота, выходящие на железную дорогу: цепной замок был срезан кусачками и валялся в траве. На улице стояла «БМВ». Плоская, длинная, благородного синего цвета. Того цвета, который только что начало обретать небо.

Каспер придержал дверь машины. Они забрались внутрь. Человек со слуховым аппаратом не сводил с него глаз.

— Что это он так уставился на меня? — удивился Каспер.

— Вы известный человек — в этом Эрнст понимает. И хороший парень. Которому никто до сих пор не причинял вреда.

Дверца захлопнулась. Стекло опустилось.

— А покупаем мы вот что, — сказал светлый человек. — Конец звонкам. В школу и в другие места тоже.

Арлекин может вынести бесконечный ряд унижений. Тот, у кого нет гордости, неуязвим. Арлекин — это идеал. Но пока что недостижимый.

— Я подумываю, а не купить ли мне часть «Смерф-шоу» Джонни Раймера, — сказал Каспер. — На эту премию. Тогда мне понадобится материал для набивки кукол. Смерфов. А вы бы прекрасно подошли — просто могли бы выходить на сцену. Обязательно дайте знать. Когда окажетесь без работы.

Стекло поднялось, машина тронулась. Каспер поклонился и отдал честь.

Это было меньшее, что он мог сделать. Бах тоже бы так поступил. За сорок тысяч.

17

Когда он шел назад, ноги его дрожали. Он взялся за ручку двери, когда услышал другую машину — пикап «форд гранада».

Он вошел, выключил музыку, взял деньги, погасил свет, запер дверь.

Времени добежать до вагончика не было, он бросился в конюшню, схватил там постельные принадлежности, влез по приставной лестнице на чердак и замер. Лестницу он втащил наверх, люк закрыл.

Чердак тянулся по всей длине здания. За исключением небольшого прохода вдоль ската крыши, он от одной наклонной стены до другой был забит рулонами прорезиненной парусины, которая вместе со стальным и деревянным каркасами могла превратиться в два шатра среднего размера. Прямо над полом в нижней части фронтона было несколько окошек, через них он мог наблюдать за своим вагончиком.

Внизу он увидел шесть человек плюс Даффи, все в штатском. Мёрк, два монаха из отдела, занимающегося иностранцами, и три техника с толстыми черными дипломатами. Один из них нес четыре стойки с фотолампами.

Они постучали, хотя и знали, что дома его нет. Каспер видел и слышал, как громко протестует Даффи. На стороже было пальто, которого Каспер прежде никогда не видел, из верблюжьей шерсти — пальто эксгибициониста или директора рекламного агентства. Они открыли дверь специальным приспособлением, Даффи, должно быть, отказался выдать им ключ, он протиснулся в вагончик вслед за техниками, через минуту его вывели.

Каспер соорудил себе из парусины постель. Завернулся в одеяло.

Монахи вышли на улицу и сели на скамейку. Техники тянули провода к лампам от электрощитка. Каспер поставил будильник на своих наручных часах. Нашел телефон. Листок с номером Стине. Набрал его.

Она сразу же взяла трубку. Вряд ли она успела поспать. Однако в голосе ее не звучало и следа усталости.

Он посмотрел вниз на вагончик. Они зажгли лампы. Свет просачивался через ставни — белый, слепящий.

— Хорошо бы встретиться у тебя, — сказал он. — У меня тут ремонт.

— Лучше какое-нибудь нейтральное место. И чтобы там были люди.

Он назвал ей адрес.

— Это не какое-нибудь модное заведение?

— Да нет, что-то вроде обычного кафетерия.

— В восемь, — сказала она.

И повесила трубку.

Каспер набрал номер, написанный на ваучере на такси. В тридцати метрах от него из вагончика вышел Мёрк, приложив телефон к уху.

— Расскажите мне о Каине, — попросил Каспер.

Мёрк ответил не сразу.

— А что я получу за это? — спросил он.

— Кое-какую информацию о девочке.

В тишине Каспер слышал, как тот прикидывает, какие карты у кого на руках.

— Европол провел исследование особенностей совершенных в Европе с 2006 года преступлений. Наблюдается следующая закономерность: международная преступность более не иерархична. Она организована в ячейки, отдельная единица не знает других ячеек. Но где-то должны собираться нити. Каин — это именно такое место. А теперь — девочка?

— Она приходила ко мне три дня назад. В сопровождении двух взрослых. Говорит, что ее похитили. Они приехали и уехали в угнанной «вольво». С тех пор я ее не видел.

Из окна Каспер увидел, как Мёрк сделал знак одному из монахов. Каспер понимал, что сейчас они попробуют определить, откуда звонят. Он выключил телефон.

Он откинулся на парусину. Было бы надежнее спрятаться в толпе людей. Но на это не было сил. Ему необходимо поспать. Он закрыл глаза. Прочитал свою вечернюю молитву. Слова ее были «Herz und Mund und Tat und Leben»,[26] музыка Баха, кантата BWV 147, Каспер предпочитал ее всем остальным Мюльхаузенским кантатам. По этой наклонной поверхности он соскользнул в сон.

В самом начале сна сидела Клара-Мария. Так, как она сидела, когда он во второй раз увидел ее.

II

1

Это произошло однажды ночью — темной ночью души. На улице Рихсвай не было ни людей, ни машин, за закрытыми занавесками спали беззаботные родители и румяные детишки — его публика, не подозревающая о том, что Каспер Кроне бредет вот тут по холодным улицам — по своему via dolorosa,[27] окоченевший и без денег на такси, впервые за десять лет проиграв в покер.

Покер был игрой Каспера, и так было всегда. В покере есть глубина и сложность, как в музыке Баха, при уверенно сделанной ставке ритмичный розыгрыш комбинации карт продолжается примерно столько же, сколько одна из маленьких хоральных обработок. Бах мог бы стать блестящим игроком в покер, если бы не был так занят. Полторы с лишним тысячи произведении, многие из которых он без устали переписывал вплоть до самой смерти.

Касперу довелось играть в покер во всех крупных столицах, но настоящий покер для него мог быть только в районе Фредериксберг в Копенгагене, на улице Рихсвай. Там, где швейцар был не солдатом иностранного легиона и серийным убийцей, а бывшим боксером с кулаками размером с сахарную свеклу. И где все друг друга знали — словно в дачном кооперативе. И где царила сосредоточенность, словно на репетиции Симфонического оркестра Датского радио — все, как один, склонились каждый над своим нотным листом.

Но сегодня ночью он проиграл, проиграл под конец и свой «СААБ», он словно окаменел, когда отдавал ключи от машины, ему не захотелось унижаться и просить в долг на такси. В автобусе и по пути через лес он разбирал ночную игру, но не нашел никаких ошибок, непонятно, как такое могло случиться.

Когда он пересек Странвайен, то увидел, что в вагончике зажжен свет. Он приближался, обходя вагончик кругом, свет мерцал, как будто внутри что-то горело. Он уже полез было за своей трубой, когда узнал появившийся в доме звук, в ми-бемоль мажоре, — счастливый, трепещущий, самозабвенный, как первая часть «Triosonate». Он оставил трубу на месте и открыл дверь.

Клара-Мария стояла спиной к двери. Наверное, она разжигала дрова в печи и вдруг замерла перед горящим миром пляшущих огоньков. Отсветы маленьких язычков пламени мерцали на ее лице. Она не обернулась.

— Ты нашел меня, — сказала она. — Расскажи как.

— Я нарисовал окружность.

Это было утром после их первой встречи, после того как она исчезла у озера Багсверд.

Проспав лишь несколько часов, он достал двухсотпятидесятиметровый план. Циркуль Стине. Взяв то место на берегу озера, где он ее высадил, за центр, он нарисовал окружность радиусом в пять километров. Может быть, кто-то увез ее? Но она была готова к тому, чтобы идти пешком, он почувствовал это.

Ни один нормальный ребенок не захочет пройти пять километров в два часа ночи в четырехградусный мороз откуда-то с Багсверда. Она не была нормальным ребенком.

В круг попали Багсверд, Люнгбю, часть Вангеде, угол Гентофте, южная часть Вирума, Фуресёэн, Харес-ковбю, часть Гладсаксе. Было семь часов утра, он взял скрипку и стал играть начало 131-го опуса Бетховена. Он начинается как фуга в темноте, но потом движется вверх по направлению к раю. Когда рассвело и наступило время открытия учреждений, он снял телефонную трубку.

Он хотел было позвонить в Министерство по социальным вопросам, но, взяв в руки трубку и собираясь набрать номер, он вдруг услышал самого себя со стороны. Одинокий мужчина средних лет разыскивает маленьких девочек, будучи не в состоянии при этом объяснить зачем — даже самому себе. У него на руках плохая комбинация карт и прожженные противники. Он положил трубку, взял два экземпляра своего последнего компакт-диска — запись сольных партит и сонат, сделанную в церкви Св. Марии под Любеком. Потом он сел в машину и поехал в сторону Грёндальс Парквай. В цирк «Блаф». К Соне.

Когда-то Соня начинала с нуля. Каспер познакомился с ней, когда оба они были совсем молоды и работали в варьете «Сан-Суси» в Колинге и в таверне «Дамхус» у семьи Стефенсенов. С самой первой встречи он слышал, что ею что-то движет. Ее система звучала как двигатель, который не может остановиться, а продолжает работать, пока не сгорит, — тот звук, по которому отчаянные люди в этой жизни узнают друг друга. Она отчаянно стремилась к благосостоянию. Соня ушла с манежа, закончила политологический факультет, но снова вернулась в цирк. В здании на Грёндальс Парквай было три этажа, четыреста сотрудников, администрация и четыре цирка, несколько варьете и театров, букинг-агентство, рекламное бюро, решавшее такие задачи, к которым никто другой не смел подступиться со времен зазывалы Стокмара[28] в пятидесятые годы. И аудиторская контора. И все это принадлежало ей.

Она была немного старше его. Немного выше, немного тяжелее. У нее было трое детей. Прекрасный муж, умный, полный жизни — в до-мажоре, как последняя симфония Моцарта. А также любовники.

Двадцать лет назад у Сони с Каспером был роман, и с тех пор они никогда всерьез не теряли связи, и никогда и не потеряют ее, пока смерть их не разлучит. Некоторым людям Всевышняя определяет спутников жизни, у Брамса была Клара Шуман, у Моцарта — кларнетист Антон Штадлер, этакий пожизненный партнер в пачекот. Может быть, это как-то связано с тем, что люди называют любовью.

Кабинет Сони напоминал Генеральный штаб в Министерстве обороны в Ведбеке, где Касперу довелось несколько раз выступать, — военные любят клоунов. Например, с Гроком Гитлер лично встречался дважды. У Сони все было по уставу, и приказы не подлежали обсуждению. На окне лежал большой полевой бинокль: цирковая площадка Беллахой находилась прямо напротив, и Соне нравилось быть в курсе дела. На письменном столе стояли четыре телефона и остатки итальянского ланча с целой бутылкой «Брунелло». Он положил двухсотпятидесятиметровый план и компакт-диск перед ней и объяснил ситуацию.

Она повертела в руках диск.

— Ты никогда не интересовался маленькими девочками, — сказала она, — тебе нужны взрослые дамы. Так что же она такое умеет, что это? Талант? Или тут замешаны деньги?

Это не он бросил Соню, и не она его бросила. Решение возникло одновременно.

У нее была квартира на улице короля Георга. В их последнюю ночь около 2 часов его разбудила атмосфера города, казалось, что в мозгу и на сердце образовался какой-то волдырь. Каспер поднялся, напевая отрывок арпеджио из BWV4 — «Христос лежал в оковах смерти».[29] Мартинус[30] как-то заметил, что, для того чтобы выдержать жизнь в районе Фредериксберг, он вынужден был постоянно молиться.

Соня проснулась раньше него. Им обоим было чуть больше двадцати, он не мог найти нужные слова, но уже понимал, они оба понимали, что на них обрушился такой ураган, который им не одолеть.

— У нас ничего не получится, — сказала она, — скоро я захочу детей, и собаку, суку, и огонь в камине, и когда-нибудь мне понадобится, чтобы кто-нибудь подошел ко мне и выключил слуховой аппарат и сказал, что лучше слышать я уже все равно не буду.

Он встал и оделся. Она проводила его до двери, она двигалась непринужденно, когда была голой и когда была одетой, и вообще — всю жизнь.

— Раз уж ты во что-то веришь, не мог бы ты помолиться, чтобы нам помогли?

— Нельзя ни о чем просить, — объяснил он. — Во всяком случае, просить, чтобы дали другие ноты. Только о том, чтобы сыграть как можно лучше те, что у тебя есть.

Это была достойная прощальная реплика, сопровождавшая эффектный уход со сцены, и со слезами на глазах он отправился в ночь — все это напоминало арию из сцены прощания Вотана с Брунгильдой. Потом наступил следующий день, и он обнаружил, что, единожды возникнув, любовь не тает с восходом солнца и падением занавеса, нет, она продолжается. Теперь уже прошло двадцать лет, и некоторым образом радость от того, что существует Соня, и печаль от того, что более между ними ничего не может быть, не ослабели.

Он положил руки на лежащую перед ним карту города.

— Я всегда что-то искал, — сказал он.

— У нее это есть?

Он покачал головой.

— Ей девять лет. Но она что-то знает. О том, где это можно найти.

Она больше ни о чем не стала спрашивать. Подвинула к себе один из телефонов, дала ему наушники, чтобы он мог слушать вместе с ней. Достала из ящика стопку зеленых книг.

— Справочники Мострупа, нам нужен Копенгагенский амт.

Она листала справочник и записывала, говоря по телефону. Внутри окружности на плане оказалось два интерната.

— Мы не может прямо позвонить туда — это частная информация. С нами даже не будут разговаривать. Нам надо действовать через Управление по социальным вопросам и здравоохранению. Есть у нас какая-нибудь легенда?

Он прислушался: если необходимо солгать, то вдохновение появляется оттуда же, откуда и идеи для выступления на манеже — из внешнего космоса.

— Мы — после представления — нашли маленькую сумочку. Из парчи. С перышками. Маленькие девочки обожают такие сумочки. Представление было благотворительным. Для интернатов. На сумочке написано «Клара-Мария». Мы хотели бы вернуть ее владелице. Хотелось бы узнать, где она живет.

Она набрала номер. Дама на другом конце провода была доброжелательна. Каспер слышал ее сочувствие — к детям и взрослым. Уже в который раз он ощутил сильное желание оказаться в мире, где гораздо больше руководящих должностей занимали бы женщины. День был жаркий, у женщины, с которой беседовала Соня, было открыто окно.

— Очень жаль, — сказала она. — Всего сорок семь детей. И среди них нет Клары-Марии. А может быть, она живет в приемной семье?

На Сонином листке Каспер написал «заведующая столовой».

— Там должна быть заведующая столовой.

— Тогда это может быть что-то вроде семейного интерната. Сейчас я дам вам телефоны организаций, которые работают с приемными семьями.

Каспер узнал звук открытого окна на другом конце провода. Это был звук Глострупа. Он встал и заглянул через Сонино плечо. Управление по социальным вопросам и здравоохранению находилось в здании администрации амта в Глострупе.

— Десять номеров! — воскликнула Соня.

— Четырнадцать тысяч детей живут в различных заведениях. А еще я дам вам полный список всех школ-интернатов, ведь они находятся в подчинении разных муниципалитетов, и их трудно найти.

В течение четверти часа Соня листала справочники, звонила, записывала. Каспер замер. Наконец она повесила трубку. Отодвинула телефоны.

— Восемьсот детей. Живущих в двух интернатах, восемнадцати приемных семьях, трех школах-интернатах и детской больнице. И нигде нет Клары-Марии.

— А может, это какой-то неизвестный нам тип учреждения? И оно числится в какой-то другой рубрике?

Она позвонила в администрацию амта. Поговорила с женщиной. Повесила трубку.

— Все частные учреждения получают дотацию от амта или, во всяком случае, находятся под надзором амта. Поэтому в амте есть их список. Единственным исключением являются учреждения, которые — особенно после 11 сентября — считаются возможной мишенью для террористов. Информация об их телефонах и адресах — только в полиции. Но она полагает, что в нашем районе таких нет.

Каспер встал. Они сделали все, что могли. Затем он снова сел.

— Попробуй позвонить в полицию.

Соня позвонила, это был номер полицейской префектуры. Ее три раза переключали и наконец соединили с женщиной ее же возраста. В голосе женщины была какая-то тайна, впрочем, у кого ее нет? Она сожалеет, в указанном районе подобных учреждений полицией не зарегистрировано. У нее тоже было открыто окно. Она повесила трубку.

Соня проводила его до двери, кабинет ее был так велик, что путь этот превращался в пешую прогулку. Она отдала ему его почту, одно из писем было в конверте с прозрачным окошком. Он открыл его с некоторым отвращением — подсознательное имеет обыкновение приходить к нам по почте, и зачастую в конверте с окошком. Письмо оказалось от Максимилиана, это был листок формата А4 с именем какой-то женщины и каким-то адресом. Сначала Каспер, ничего не понимая, повертел в руках конверт. На конверте был штамп главпочтамта на улице Бернторфгаде и дата отправки. Потом он сообразил. Максимилиану удалось получить информацию из Центрального реестра транспортных средств. Он надел очки: выписка была из базы данных одной из крупных страховых компаний, теперь она тоже имела доступ в Центральный реестр, а также в базу данных Налогового управления. После снятия ограничений на использование всех крупных реестров в датском национальном самосознании возникла какая-то большая интимность — еще немного, и все мы будем знать все друг о друге.

Максимилиану, должно быть, пришлось съездить на главпочтамт, чтобы Каспер как можно быстрее получил письмо. Он прочитал имя.

— Андреа Финк, — произнес он. — Нам это имя что-нибудь говорит?

Лицо Сони стало безучастным.

— Это имя той женщины, — сказала она. — Из полиции. Мы только что с ней беседовали.

Он отошел назад к столу, сел, надел наушники.

— Наша новая легенда, — сказал он. — Мы женаты. Мир не доверяет одиноким.

Соня набрала номер.

— Это снова я. Мой муж тоже тут со мной у телефона. Клару-Марию мы нигде не нашли.

— И что вы хотите от меня в связи с этим?

Тайна ее была трагичной, в до-миноре, что никак не было связано с детьми, детей у нее не было — перфекционизм ля-минора не смягчился. С возрастом человек включает в себя тональность, лежащую выше на квинтовом круге, — это акустический ответ на то, что мы называем созреванием. Что-то в ней затормозило этот процесс.

— Мы с женой поговорили с ней, — сказал Каспер. — После представления. Она произвела глубокое впечатление на нас обоих. И на наших троих детей.

Соня прикрыла глаза. Среди крупных игроков в покер мало женщин. Какой женщине захочется, вот как сейчас, блефовать, объявляя флеш-рояль. Перед противником, который принимает все за чистую монету. Имея на руках комбинацию, которая жиже бульона из кубиков.

— У нас, — продолжал Каспер, — у всех пяти членов семьи появилась, может быть, совершенно безумная идея — что мы могли бы стать для нее новой семьей.

Сначала в трубке возникло молчание. Он настроился на шум транспорта, доносящийся из открытого окна. Перед окном у нее была какая-то водная поверхность, ближе, чем у полицейской префектуры. Невдалеке от нее машины двигались через какой-то мост, нет, через два моста. Проехала машина с сиреной, перемещение звука согласно эффекту Доплера позволило ему составить представление о длине ближайшего из мостов. Это вполне мог быть Книппельсбро. Женщина откашлялась.

— Наши правила, — сообщила она, — в отношении любых организаций определяются тем, как мы оцениваем возможную опасность. Если речь, например, идет о детях дипломатов, то применяются особые меры предосторожности.

— Я клоун, — сказал он. — Я что, говорю как террорист?

— Я не знаю, как говорят террористы. Известно, что Нерон любил цирк. И Гелиогабал тоже.

— А можно нам к вам заехать? — спросил он. — Чтобы вы смогли в живую оценить нашу благонамеренность?

— Перезвоните мне завтра.

Она повесила трубку.

Он взял лист бумаги, достал ручку. Нарисовал мост Книппельсбро. Мост Лангебро. Королевскую библиотеку, Национальный музей, «Черный бриллиант».[31] Он поставил крестик рядом с министерским зданием на Кристиане Брюгге. Подвинул листок к Соне.

— Что за здание здесь у полицейских?

В ней стали слышны нотки беспокойства.

— Разведывательное управление полиции, — ответила она. — Большая часть находится напротив полицейского участка Гладсаксе. Но какая-то часть управления — на острове Слотсхольм. Они утверждают планы безопасности цирков. Для гала-представлений. Которые посещают члены королевской семьи и правительства.

Он взял с окна полевой бинокль. Нашел коричневую упаковочную бумагу и скотч и запаковал один из дисков. Соня ни о чем его не спрашивала.

— Поезжай туда без меня, — сказала она. — Я больше не выступаю на манеже.

Он уже направился к выходу, но она встала перед ним.

— У меня есть больше, чем у тебя, — начала объяснять она. — Дети. Дом. Порядок в счетах. Больше любви. Получать удовлетворение от обычной жизни у тебя не очень-то получается. С твоими устремлениями. Поэтому иногда я завидую тебе.

Она обняла его.

Прикосновение не может помочь, мы все равно никогда не будем вместе. Но все-таки…

2

Он припарковался за зданием Биржи. Как только он вышел из машины, город окружил его звуковой стеной. Никакой гармонии, никаких концентрических волн, никакого акустического центра. Полтора миллиона человек — каждый со своим нескоординированным рефреном.

Он обогнул Кристиане Брюгге, перед зданием были закрытые стеклянные ворота с переговорным устройством. Ему казалось, что, когда он был маленьким, всегда было легко попасть к любому человеку и в любую инстанцию. А потом свободный вход запретили, и теперь все мы следим друг за другом. Или же он что-то не так запомнил. После сорока мы все стараемся покрыть позолотой свои воспоминания.

За воротами находилась застекленная будка с охранником в штатском; как бы ему хотелось, чтобы у него был напарник: стоящая перед ним задача явно не годилась для сольного номера. Он прошел вдоль канала Фредериксхольм, пересек дворик Риксдага,[32] прошел мимо собственного автомобиля и повернул назад. Рядом с Военным музеем и скульптурой «Истедский лев» находился детский сад. За калиткой стоял мальчик лет пяти-шести.

— Ты куда идешь? — спросил мальчик.

— Иду согреть замерзшего ангела.

В глазах мальчика вспыхнули цветные огоньки.

— А можно мне с тобой?

Дети звучат занятно. Мир редко лишает их открытости, пока им не исполнится семь-восемь лет. Каспер оглядел Кристиане Брюгге — на набережной не было ни души.

— Взрослые будут искать тебя.

— Все только что ушли на тихий час. Одного меня тут оставили.

Его собственная система и система мальчика соприкоснулись. И тем не менее. В выборе партнеров надо быть особенно осмотрительным.

— А вдруг я какой-нибудь извращенец?

— Они другие, — ответил мальчик. — Ко мне однажды приставал маньяк.

Каспер перегнулся через изгородь и поднял мальчика.

Он нажал на кнопку у двери, откуда-то из-за множества слоев стекла его попросили предъявить удостоверение личности. Он сделал вид, что устройство сломалось, поднял мальчика на руки и показал на него — присутствие детей отбрасывает на взрослых легитимизирующий отсвет. Дверь зажужжала, и они оказались внутри. Каспер посадил мальчика на стойку.

— Это сын Андреа Финк, — заявил он. — У него высокая температура. Мы в детском саду подозреваем, что это мышиный тиф. Мы позвонили Андреа и договорились, что сразу же привезем его.

Служащий за стойкой отодвинул свой стул назад — подальше от источника заразы. Ситуация была неопределенной, все могло повернуться как угодно. За спиной у охранника висел список сотрудников, кабинет Андреа Финк был на четвертом этаже.

— Я хочу к маме, — заныл мальчик. — Мне жарко. Мне плохо. Меня сейчас вырвет.

Охранник потянулся за телефонной трубкой. Каспер покачал головой.

— У нее сейчас важное совещание. Им лучше не мешать. Она попросила нас подняться прямо к ней, она к нам выйдет.

Он постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Женщина, сидящая за письменным столом, была удивлена, но спокойна. Помещение никак не соответствовало его представлениям о том, как должен выглядеть кабинет в разведывательном управлении, — оно было большим и приветливым. На полу стояла пальма высотой в человеческий рост. Окрашенные в белый цвет стены чуть заметно отливали розовым. На письменном столе стояла фигурка Будды. Он посадил мальчика на стол, рядом с фигуркой и телефоном. Когда он сажал мальчика, его пальцы нащупали телефонный провод и выдернули его. Если охранник из застекленной будки захочет сейчас позвонить, то ему никто не ответит.

— Меня зовут Каспер Кроне, — сказал он. — Это я вам звонил, спрашивал про Клару-Марию.

Женщина положила две раскрытые книги друг на друга и сдвинула их. Лицо ее стало отчужденным. Температура в помещении упала — до тех значений, когда уже необходимы шапка и варежки.

— Я навела о вас справки, — сказала она. — Вы не женаты. И у вас нет детей.

Часть ее сознания не могла оторваться от открытых книг. Ему важно было заглянуть туда. Он взял мальчика на руки. Погладил пальцем фигурку Будды.

— Одно из наставлений Будды, — продолжал он, — которое я очень люблю, говорит нам, что все живые существа были матерями друг друга. В прежних жизнях. И снова будут. Я продолжил эту мысль. Это должно означать, что все мы были любовниками и любовницами друг друга. И снова будем ими. И мы с вами также.

Она начала розоветь, едва заметно, под стать стенам.

— Не знаю, как вы вошли сюда, — проговорила она. — Но теперь уходите.

Выйдя из кабинета, он поставил мальчика на пол и опустился перед ним на колени.

— Ты можешь выманить ее оттуда? — спросил он. — И подержать здесь некоторое время?

Мальчик открыл дверь. Каспер стоял на коленях за дверью.

— Я хочу писать, — сказал мальчик. — Папа ушел без меня. Я сейчас описаюсь.

Женщина не двигалась.

— Можно я пописаю в горшок с цветами?

Каспер услышал, как он расстегивает молнию на штанишках. Женщина отодвинула стул.

— Я отведу тебя в туалет.

Они исчезли в конце коридора. Каспер проскользнул внутрь.

Книги, которые она сдвинула, оказались подробным атласом Копенгагена и каким-то справочником вроде адресной книги.

Позади письменного стола стояли маленький сканер и ксерокс, они были включены. Он скопировал оба разворота, сложил копии и засунул их в карман. Где-то в туалете спустили воду. Он вышел в коридор и пошел навстречу женщине и ребенку. Женщина была бледна. Он взял мальчика за руку и пошел к лестнице.

— Я позвоню, чтобы вас проводили к выходу, — сказала она.

Дверь в ее кабинет закрылась.

Каспер подмигнул мальчику. Приложил палец к губам. Вылез из ботинок и, пройдя на цыпочках в носках по паркету-ёлочке, приложил ухо к ее двери.

Она набирала какой-то номер телефона. У каждой цифры есть своя высота тона, очень тонкий слух смог бы различить и номер, который она набирала, и голос, который ответил ей на другом конце провода. Его слух был неспособен на это.

Но он услышал ее шепот.

— Он был здесь, — прошептала она. — Только что ушел.

Ей что-то ответили.

— Есть в нем что-то опереточное, — продолжала она. — Этакий герой-любовник. Я его выгнала. Он убрался отсюда.

Каспер на цыпочках вернулся к мальчику. Надел ботинки.

Охранник из стеклянной будки стоял у них за спиной. Каспер поднял мальчика на руки. Стеклянные ворота открылись автоматически.

Они были на свободе, город звучал лучше, чем раньше, — может быть, мы на самом деле всегда слышим только наше собственное настроение?

— Почему ты не пошел на тихий час? — спросил Каспер.

— Я не могу лежать тихо, — ответил мальчик.

— Почему не можешь?

— Не знаю. Они пытаются понять почему. Может быть, я DAMP.[33] Или у меня вода в голове.

Некоторые дети — никакие и не дети вовсе, они настоящие старички. Каспер впервые услышал это двадцать лет назад. Некоторые дети — какие-то древние души, покрытые тонким лаком инфантильности. Этому мальчику было, по меньшей мере, двенадцать веков, он звучал подобно лучшим творениям Баха. Каспер поднял его и поставил за ограду.

— Ты был хорош, — сказал он. — Для пятилетнего. С водой в голове.

— Шестилетнего, — поправил мальчик. — Мне уже шесть. И хвалить детей — это правильно. Но наличные тоже не повредят.

Глаза у него были черные, возможно, от жизненного опыта. Не было ни одного дня за последние двадцать лет — за исключением, пожалуй, тех трех месяцев со Стине, — когда Касперу хотя бы на минуту не захотелось бы все бросить. Снять со счета все деньги. Уехать на острова Фиджи. Пристраститься к опиуму. Исполнить на музыкальной шкатулке сонату для виолончели и раствориться на берегу моря.

Вот такие глаза, как эти, заставляли его продолжать. Они всегда были рядом. Среди публики, в нем самом. Глаза Стине иногда тоже бывали такими.

Он порылся в карманах, денег не было, только авторучка. Он протянул ее над калиткой.

На приборном щитке в машине он разложил две ксерокопии. На карте было видно озеро Багсверд, озеро Люнгбю, южная часть Фуресёэн. На второй копии было более сорока адресов, только один из них относился к почтовому отделению изображенного на карте района, и он был записан не полностью: «третья линия, 2800 Люнгбю», — рядом был также номер телефона. Не было названия организации, улицы или номера дома. Он позвонил в справочную с мобильного телефона, номер не был зарегистрирован. Он проверил по своей собственной карте Крака, рядом с названиями «линии 1–3» значились координаты, но названия у них не было. Сначала он ничего не разглядел на карте, потом заметил три тончайшие полоски. Он открыл дверь машины и поднял книгу к солнечному свету. После сорокалетнего юбилея дом престарелых и лупа с каждым днем становятся все ближе и ближе. Линии 1–3 оказались тремя параллельными тропами в лесном районе между озерами Багсверд и Фуресёэн.

Он взял дрова, которые Клара-Мария по-прежнему держала в руках, и закрыл дверцу печи. Она села на диван. Он рассказал ей о Соне, о посещении острова Слотсхольм. О женщине из разведывательного управления. Она сидела неподвижно, поглощенная рассказом.

— А сестры? — спросила она.

— Я поехал прямо туда, — сказал он. — И пошел по карте.

3

Он оставил машину у Нюборггорд, взял Сонин бинокль и завернутый в бумагу компакт-диск и пошел вдоль берега озера. На табличках с номерами дорожек для лодочных гонок была свежая краска. Он бывал здесь и раньше, в лучшие годы, дважды. Когда-то он — вместе с королевой — открывал выставку цирковых картин в выставочном зале «Софиенхольм». В другой раз он давал сигнал к старту международной регаты.

Третья линия оказалась посыпанной гравием дорожкой к северу от «Софиенхольма» — что-то вроде пожарного проезда, вырубленного в холме, чтобы пожарным машинам было проще въезжать в гору. С обеих сторон поднимались крутые склоны — из встречной машины его бы неизбежно заметили. Он углубился в лес и нашел звериную тропу над проездом.

На карте он обратил внимание на три полуострова, на каждом из которых были какие-то постройки, но отсюда их было не видно — заслоняли деревья. Приблизившись к третьему из них, он перебрался через канаву, положил куртку на землю и пополз к краю обрыва.

Во рту пересохло от страха. Он не смог бы объяснить, в чем дело, но во всей окружающей его звуковой картине была какая-то нереальность. Он напряг слух до предела — ни один из звуков не подтверждал его беспокойство. К востоку находилась резиденция премьер-министра — на огромном открытом участке. За спиной у него было озеро Фуресёэн, за ним заповедные леса Северной Зеландии с их популяцией уток, раскормленных и окольцованных, разгуливающих по постриженным лужайкам. Перед ним было озеро, за ним — район частных одноэтажных домов. Еще дальше — компактный поселок с невысокими строениями. Все пребывало в состоянии покоя. Вокруг него, в радиусе пяти километров, жили и дышали в этот момент двадцать тысяч человек, уверенные в том, что район Багсверд и Дания — райские утолки, и если уж кто и должен умереть, так это точно не они.

Он подполз к самому краю.

Перед ним была большая вилла, построенная около века назад. Пристройки были современными, невысокими, белыми, прямоугольными. До него доносилось низкое гудение маленькой трансформаторной подстанции, где-то под землей вибрировал большой газовый котел. Над небольшим хозяйственным корпусом возвышалась дымовая труба, что свидетельствовало о наличии аварийного генератора, — похоже было, что здесь находится что-то вроде больницы.

Страх усилился. Казалось, что еще немного — и вся эта безмятежная картина начнет меняться, еще чуть-чуть — и произойдет скачок на октаву, а затем все распадется на части.

Справа в поле зрения играла группа детей. Он почувствовал, что все как-то будет связано с ними.

Волосы встали дыбом у него на голове. Он не мог определить, как звучит каждый ребенок отдельно, слышал только общую звуковую картину. Она была совершенно гармонична.

Они создали некое подобие семьи или, может, какие-то родоплеменные отношения. На доске, лежащей на двух козлах, были расставлены маленькие мисочки, сделанные из чего-то, похожего на глину. В песке была вырыта яма. Все одиннадцать детей были чем-то заняты. Вокруг не было ни одного взрослого. Игра проходила без правил и без определенного плана — это была чистая импровизация.

Он наблюдал то, что в принципе невозможно. И ни один другой человек не понял бы этого, за исключением, может быть, Стине. Да и неизвестно, удалось ли бы ей понять.

Игра — это проявление интерференции. Двое играющих детей создают сбалансированную бинарную оппозицию. Трое детей — это более неопределенное, но и более динамичное созвучие. Четверо детей поляризуются, создавая две единицы, более стабильные, чем треугольник. Пять — это опять неопределенное количество, шесть — это обычно наибольшее количество детей, способных играть в импровизированную игру, никак не структурированную преобладающим среди них лидером. Семерых детей, играющих сбалансированно и равноправно, Каспер видел только один раз — это были дети артистов, которые ездили с цирком все лето, дело было в конце сезона, дети знали, что скоро расстанутся, и сама игра продолжалась менее часа. Если задействовано более семи детей, то требуются правила, которые устанавливают и помогают соблюдать какие-то взрослые, как, например, при игре в футбол.

Перед ним не было взрослых. В группе не было доминирующего звука. Он видел одиннадцать детей. И игра при этом была абсолютно гармоничной.

Он отложил бинокль. Без него ему было не видно лиц, но он хотел воспринимать детей как можно более непосредственно. Большинству из них было от девяти до двенадцати лет. Двое из них были африканцами, трое или четверо — азиатами, двое или трое предположительно с Ближнего Востока. Он слышал отдельные английские фразы, но слышал также и язык, который вполне мог быть арабским, — дети говорили на разных языках.

Звучание их было по-младенчески мягким, полностью открытым, подобно тому, что доносится из детского манежа в яслях. И одновременно оно было невероятно интенсивным, его почувствовали бы в самых дальних рядах футбольного стадиона — на Каспера словно подул сильный ветер. Он столкнулся с тем же явлением, которое наблюдал и у Клары-Марии, — у него не было никаких сомнений. И даже отдаленно он не мог представить, с чем он столкнулся.

Природа обычно звучит довольно сухо — из-за отсутствия вертикальных поверхностей. В природе нет никакой поперечной составляющей, никакой звуковой энергии горизонтального плана. Сцена, разворачивающаяся перед его глазами, была исключением, возможно, из-за деревьев, возможно, из-за зданий, но он слышал все чрезвычайно отчетливо. И то, что он услышал, заставило встать дыбом каждый волосок на его голове.

Обычно звук, который мы слышим, — это прямой сигнал от источника звука плюс бесконечное, в принципе, число отражений от окружающих предметов. Но со звуками, доносящимися с той стороны, где находились дети, происходило что-то иное.

Дети играли на деревянной террасе, выходящей на лужайку, на террасу вышла женщина в синей форме медсестры. Дети увидели, что она вышла, и внезапно остановились.

Наблюдательные. Согласованные. Не теряющие при этом возникшей между ними интерференции. Ему никогда не случалось видеть, чтобы дети останавливались подобным образом. Он почувствовал, как меняется их звучание. Он увидел, как женщина подняла руку и открыла рот, чтобы позвать их.

Затем наступила тишина.

Женщина на террасе по-прежнему стояла, подняв руку и слегка приоткрыв рот, совершенно неподвижно.

Эта была такая неподвижность, какой Каспер прежде не видел никогда. Она стояла не как восковая кукла. Не как французский мим. Она стояла так, как будто при показе фильма сломался проектор и вот на экране застыл отдельный кадр.

Перед лестницей на лужайке росла вьющаяся степная роза, ей нужен был еще один сезон, чтобы добраться до террасы. Ее листики должны были колебаться на легком ветерке — но они были неподвижны.

Позади детей возвышались буки, окрашенные только что распустившимися листьями, — они тоже были неподвижны.

Но вдруг дети задвигались. Сначала ему показалось, что это может все изменить, но этого не произошло. Это только усилило ощущение нереальности. Они обернулись одновременно, словно танцоры, следующие строгой хореографии, взглянули друг на друга и возобновили игру — как ни в чем не бывало. Но их передвижения никак не повлияли на женщину — она так и осталась стоять на месте. Листья так и не шелохнулись. На крыше над террасой виднелся вывод газового котла — труба из нержавеющей стали, над которой поднималась тонкая струйка. Облачко пара замерло, зависнув над коньком крыши, оно никуда не двигалось.

На стене дома висели часы, огромные, как на железнодорожной станции, — черные цифры на белой поверхности, красная секундная стрелка. Стрелка была неподвижна.

Каспер сосредоточил внимание на озере, там впереди он увидел ярко переливающуюся мелкую рябь на поверхности воды. Значит, то, что он наблюдал здесь, было ограничено этим пространством — ведь там, вдали, вода находилась в движении.

Он хотел повернуть руку, чтобы взглянуть на свои собственные часы, ничто не мешало ему это сделать, но все его движения были невероятно замедленными — взаимоотношение между сознанием и телом как-то изменилось. Над ним и перед ним находился некий сектор, в котором листва не шевелилась. Сектор этот был сферическим.

Он попытался настроиться на звук. Слух его не работал. Он попробовал снова. Слух выключился. Ничего не было слышно. Стояла тишина.

Дети издавали обычные звуки, физические звуки, как и все дети, как и все люди. Но за этими звуками открывался какой-то другой диапазон. Диапазон, который простирался до тишины. В этой тишине системы детей взаимодействовали — это Каспер определенно слышал.

Это было какое-то очень тесное взаимодействие. Но в нем не было той пасторальности, которая присутствует в буклетах Свидетелей Иеговы, где лев пасется вместе с ягненком в парке, похожем на парк во Фредериксберге. Это было взаимодействие в какой-то чрезвычайно интенсивной среде.

Обычный физический звук беден энергией, это минимальные изменения обычного атмосферного давления. Даже симфонический оркестр в сто человек, впадающий в экстаз в напряженном фрагменте из Вагнера, не производит за час достаточно энергии, чтобы согреть чашку кофе.

Но с находящимися перед ним детьми все было иначе. Они распространяли особую тишину в сферическом пространстве метров в пятьдесят диаметром. Внутри этого пространства, как начал понимать Каспер, прекращалась звуковая организация действительности во времени и пространстве.

Дети перестали играть. Не прозвучало никакого сигнала, но вдруг все выпрямились и вышли из роли, в безмолвном, синхронном осознании того, что все закончилось. Женщина, стоящая на террасе, открыла наконец рот и позвала их — нежно, ласково. Листья розы зашевелились, листва бука затрепетала, белое облачко над коньком крыши продолжило свой вертикальный подъем в небо.

Каспер отметил гудение во всем теле, боль, которая остается, когда проходит наркоз, сильный страх оттого, что так вот запросто можно сойти с ума. Он почувствовал, что помочился в штаны от страха.

Дети куда-то направились, не произошло ничего сверхъестественного — просто он что-то не то услышал, наверное, у него были галлюцинации. Один ребенок, девочка, остановился, она на что-то смотрела, оказалось, на висевшие на стене часы.

Пока она и Каспер смотрели на циферблат, красная секундная стрелка начала двигаться, сначала рывками, потом быстрее. За ней сдвинулась и минутная стрелка.

Девочка догнала остальных. Каспер закрыл ладонями глаза. И не вставал, пока дыхание не пришло в норму.

Если бы он находился где-нибудь в комфортной обстановке, то немедленно снял бы брюки, но в сложившейся ситуации он не счел такую демонстрацию уместной, а просто повязал куртку спереди — все равно что передник горничной.

Потом он подошел к воротам.

Они были закрыты, у входа было переговорное устройство и звонок, он наклонился к нему.

Прошла минута, затем она вышла. Эта была та женщина с террасы. Стоя рядом с ней, он слышал, что она не обычная медсестра. Звучание ее было молодым, ей было, наверное, лет двадцать пять. Но звук был напряженным.

Он протянул компакт-диск между прутьями решетки в воротах.

— Там, кажется, написано: Клара-Мария, — сказал он.

Она действительно была не старше, чем казалась. Она взяла диск, лучше бы ей этого не делать, не надо ничего брать от чужих людей, особенно от великих клоунов. Сей факт, а также ее неуверенность помогли ему узнать то, что он хотел узнать. Что Клара-Мария находится или когда-то находилась где-то тут, за этими воротами.

— У нас есть абонементный почтовый ящик, — сказала она, — мы сами забираем почту.

— Я из курьерской службы, — сообщил он. — Мы доставляем посылки до самых дверей и передаем прямо в руки адресата.

Он повернулся и пошел прочь. За первым же поворотом он побежал по склону вверх, назад к тому месту, где он до этого лежал, бросился на живот и подполз к краю обрыва.

Она шла к дому, шла, как будто была одурманена. Дверь открылась, вышла другая женщина, она тоже была в форме. Африканка, высокого роста. Они о чем-то поговорили, ему не было слышно о чем — из-за стука своего сердца, — африканка взяла компакт-диск.

Диск был основательно упакован, скотч был таким, какой используют на почте, он мог бы выдержать вес мужчины. Африканка взялась за бумагу и сняла обертку так, как очищают банан. Она посмотрела на обложку. Посмотрела в ту сторону, где он исчез. Она стояла, словно тотемный столб. Он не смог услышать и следов беспокойства в ее системе.

4

Прошло три недели, прежде чем они появились у него.

В ту весну он работал в цирке Бенневайс, в самом здании цирка. Когда она пришла, он снимал грим в зеленой уборной.

Зеленая уборная была уборной Ривеля. Уборной Грока. Бустера Ларсена, когда он выступал в роли Августа. В ней гримировался Тарди. Каллас. Биргит Нильсен. Ирене Папас.[34] Если бы Кастанеда что-нибудь понимал в опере, он назвал бы ее музыкальным power spot.[35] Даже копенгагенский муниципалитет действовал с крайней осмотрительностью, когда, получив в восьмидесятых годах это здание в собственность, проводил реконструкцию.

В этом помещении сохранились и вибрации Стине.

Она часто ходила с ним на представления, за три месяца она, наверное, посмотрела их более двадцати. После окончания она спускалась к нему в уборную. Стояла позади него в темноте, не говоря ни слова, пока он снимал грим. И иногда вдруг, ни с того ни с сего, без всякого предупреждения подходила к нему, закрывала ладонями его глаза и притягивала его к себе.

Сначала ему все время казалось, что вот сейчас она запачкает пашмину кремом-пудрой и гримировочной массой и ткань не отстирается, а потом он перестал об этом думать. Именно этому он среди прочего начал у нее учиться — переставать думать, позволять себе отключаться, он уже почти понял, как это делается. И вдруг она исчезла.

И вот она снова была здесь. Для человека, обладающего такой звуковой памятью, как у него, нет никакой разницы между прошлым и настоящим. Это и было самым болезненным: ощущение утраты никогда не затихнет, все трагично, но одновременно и удивительно трогательно — в тот день, когда он будет умирать, ему будет точно так же плохо, как и сейчас, — или даже хуже.

На ее звучание накладывался какой-то чужой пентатонный звукоряд, похожий на звук барабана из диких джунглей, и глубокое дыхание, напоминающее о кузнечных мехах в Этнографическом музее. Это не было похоже на Стине — и он явно был не один.

Он обернулся — перед ним стояла африканка. Она стояла там, где прежде всегда стояла Стине, — в темноте, у самой двери.

Она была грациозна, как фотомодель. Огромна, как гребец. На ней был дорогой деловой костюм, делающий ее похожей на председателя какого-нибудь правления при исполнении обязанностей.

* * *

Без стука распахнулась дверь, это был Мадсен, он был не в себе. Женщина отступила назад в темноту.

Мадсен был ростом под два метра и шириной с пианино, он отвечал за безопасность в здании цирка в течение двадцати лет, предотвращая проникновение внутрь любого чужеродного элемента. Если бы Макбету удалось заполучить Мадсена, то еще неизвестно, смог бы к нему незаметно пробраться призрак Банко.

Лицо его было белым, как у Пьеро, а мизинец и безымянный палец левой руки были отставлены в сторону, как будто он держал в руке бокал шампанского.

— Она их сломала, — кричал он. — Эта чернокожая. Она хотела поговорить с тобой. Я сказал, что она может все тебе передать. Я хотел выпроводить ее. Она где-то здесь в здании.

— Я запру дверь, — успокоил его Каспер.

Дверь закрылась. Он запер ее. Они с женщиной посмотрели друг другу в глаза.

— У нас есть магнитофонные записи, — сказала она. — И вашего звонка нам, и двух звонков в Полицейское разведывательное управление. У нас есть свидетели вашего посещения острова Слотсхольмен. У нас есть хорошие юристы. Самое меньшее, что вас ждет, — это запрет на появление там. Мы передадим все записи прессе. Они произведут сильное впечатление. На девять десятых вашей публики — детей и их родителей.

— Она сама пришла ко мне, — сказал он.

Она его не слышала. Вот в чем недостаток тотемных столбов — коммуникация направлена только в одну сторону.

— Вы напишете записку, — продолжала она. — Прямо сейчас. Адресованную Кларе-Марии. Вы напишете ей, что вам предложили работу, вы вынуждены уехать, вас долго не будет, может быть, целый год. Но что вы постараетесь поддерживать с ней связь. После этого вы будете держаться от нее подальше. Навсегда. К всеобщему удовольствию.

Он взял большой поздравительный конверт с подноса, написал то, что она требовала на обратной стороне — помадой. Протянул конверт женщине.

— В кино, — сказал он, — женщины засовывают такие надушенные записочки в бюстгальтер. Может быть, вам помочь?

Это была попытка приоткрыть ее систему, чтобы появилась возможность вслушаться. У него ничего не получилось. Она лишь задумчиво посмотрела на него. Взглядом, каким лесоруб с бензопилой отмечает те деревья, которые собирается валить.

Он открыл ей дверь, показал, где выход, и пошел за ней.

Она шла, как плывет морской конек в тридцатиградусной морской воде, в такт только ей одной слышному ритму мамбо.

— Что с этими детьми? — спросил он. — Что за способности такие?

Она не отвечала, он открыл пожарную дверь, выходящую на Студиестрэде.

— Почему вы все это говорили мне здесь? — спросил он. — Почему не дома?

Она сделала жест, который охватывал рестораны, «Палас», машины, едущие по бульвару X. К. Андерсена. Поток людей, направляющихся к ночным развлечениям.

— Именно здесь, — заметила она, — можно почувствовать, как это будет — оказаться на первой странице утренних газет с обвинением в педофилии.

— А зачем ломать пальцы Мадсену? — спросил он.

— Они не сломаны, — ответила она.

Она посмотрела на свои руки. Они были больше рук Каспера, это были руки пианистки, каждая из них могла бы взять октаву — плюс уменьшенную квинту.

— Мелкие уловки, без которых не обойтись, — пояснила она. — Если черная женщина хочет выжить. В мире белых мужчин.

В последующие три недели он пребывал в состоянии близком к ступору, полностью присутствуя только на манеже. На третьей неделе он пришел в себя в тот миг, когда направлялся в магазин, чтобы купить телевизор. Тогда он понял, насколько все серьезно. У Юнга где-то написано, что самый быстрый путь к психозу лежит через телевидение. Он вернулся домой.

Как раз в периоды депрессии важно не забывать о своих здоровых увлечениях. В тот же вечер он отправился на Рихсвай. И проиграл в покер. Несколько часов спустя он стоял перед тихой девочкой.

5

— Ко мне приходила одна женщина, — сказал он. — Африканка.

— Сестра Глория?

— Это имя ей не подходит, — заметил он. — Оно означает «слава».

— А что такое слава?

— Это бывает, когда ты сделал что-нибудь хорошее. Она ничего хорошего не сделала. Она заставила меня солгать. Написать тебе, что я собираюсь уехать.

— Я ей не поверила, — сказала Клара-Мария. — Я ее насквозь вижу.

Она посмотрела ему в глаза. Это был взгляд, который проникал через все преграды: череп, мозг, вагончик. Звучание девочки изменилось, окружающий мир стал куда-то исчезать, волосы встали дыбом на его голове — и вот все прошло, все опять было по-прежнему.

— Я хочу есть, — сказала она.

Он приготовил ей ужин.

Он научился этому у Стине. Как-то раз он сидел на стуле, там, где сейчас сидела Клара-Мария, а Стине стояла у конфорок, они к этому моменту знали друг друга две недели, и тут она вдруг сказала:

— Тебе надо научиться этому.

Сначала он не понял, что она имела в виду.

— Ты так никогда и не уехал от родителей, — сказала она, — ты так и остался жить в трейлере, у тебя есть женщины, которые готовят тебе еду. Ты все время заставляешь свою мать подниматься из могилы и браться за кастрюли. На сей раз так не выйдет.

Он встал и сделал шаг по направлению к ней. Она положила руки на крышку большого сотейника, который принесла с собой в один из первых дней. Пять килограммов чугуна плюс полкило овощей в масле температурой двести градусов. Он отступил назад, повернулся, отошел от нее как можно дальше, но все равно между ними было не более пяти метров. Еще немного — и он собрал бы вещи и отправился в аэропорт, но неожиданно в глазах у него потемнело. Он начал молиться. О том, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, о том, чтобы Всевышняя вычеркнула ее из либретто. Но это ни к чему не привело — в подобных случаях ему никогда не удавалось добиться, чтобы его молитва была услышана.

Пелена спала, он стоял, уткнувшись носом в книжную полку, перед его глазами оказалось собрание сочинений Киркегора — своего рода фуга на тему о том, что никто из нас не хочет вслушиваться в самого себя, потому что звук, который можно услышать, — совершенно инфернальный.

Он обернулся и взглянул на нее. Киркегор никогда бы не осмелился приблизиться к ней ближе чем на эти пять метров. Но с тех пор все изменилось. Может, конечно, и не в лучшую сторону.

Он вернулся к столу и встал рядом с ней. Она положила перед ним несколько земляных груш. И жесткую щетку.

Для Клары-Марии он нарезал овощи: морковь, сельдерей и порей, добавил немного бульона, потом зелень. Они со Стине готовили еду в молчании, Стине понимала, что у него не оставалось никаких сил на разговоры, — ему и так приходилось многое преодолевать. Не очень-то приятно почувствовать себя учеником в тот момент, когда кажется, что больше никогда уже не будешь ходить в школу. Ужас при мысли, что публика увидит его в переднике — Каспера Кроне, единственного артиста, которому не удалось найти женщину, согласную готовить ему еду.

Иногда она все-таки что-нибудь произносила. Коротко. Какие-то основные правила, которые он запомнил навсегда.

— Глубина вкуса и запаха, — сообщала она, — возникает только тогда, когда используешь свежие пряные травы.

На следующий день он положил большой пластмассовый поднос на свое «Фазиоли» и заставил его горшочками с кориандром, зеленым и фиолетовым базиликом, греческим тимьяном, обычной и широколистной петрушкой, укропом, шнит-луком, лимонной травой, майораном. Казалось, что на пианино надели большой зеленый парик, — так было и сейчас, спустя целую вечность после ее исчезновения. Холодильник у него по-прежнему был набит продуктами. Это стало своего рода мантрой — покупать то, что покупала она. Возможно, кто-нибудь мог бы усмотреть в этом какой-то навязчивый ритуал. Для него же это было чем-то вроде молитвы, попыткой найти путь к ее голограмме.

Он провел руками по зеленым листикам и приник к ним лицом.

Сидящая на стуле девочка не сводила с него глаз.

— Та дама, — спросила она, — та женщина, она так делала?

Он кивнул. Стине всегда и везде нужно было почувствовать запах. Ей ко всему надо было прикоснуться губами. К пряным травам, тканям, его коже, его волосам, цветам. Даже ноты она подносила к лицу.

Он положил немного масла в макароны, накрыл стол, налил из крана воды в графин. Из холодильника он достал стеклянную банку, сверху в ней лежали три яйца, под ними — рис. В рисе хранились три больших белых трюфеля. Стине обожала трюфели. «С трюфелями только одна проблема, — объясняла она, — их аромат, он моментально улетучивается, как самые летучие углеводороды. Если ты будешь их так хранить, они за несколько дней пропитают своим запахом рис, запах просочится и сквозь скорлупки яиц. Но трюфели сохранят насыщенный вкус».

Говоря это, она укладывала все в банку, он следил за движениями ее рук, аккуратными, чрезвычайно точными. И одновременно в них была сила и уверенность ремесленника. Такая, с какой столяр касается дерева, слесарь — металла. Рихтер — клавиатуры.

Он раскрошил кусочек трюфеля над макаронами.

— Что ты хотел от меня? — спросила девочка. — Зачем ты меня искал?

Он сел за стол. Она сидела напротив. Они начали есть. Она ела крайне сосредоточенно, ему были слышны процессы роста в ее теле, строительство ткани, будущее программирование гормональной системы — это еще впереди, но уже началось. Тарелка была пуста, она облизала вилку, облизала нож, вытерла тарелку последним куском хлеба, тарелка стала белой и блестящей — ее вполне можно было бы поставить к чистым.

— Люди — источник шума, — стал объяснять он. — Их тело создает шум. Их мысли тоже. Их чувства. Мы все шумим. У меня прекрасный слух, можно сказать, почти как у животных, с самого детства — это не очень-то весело, ведь свой слух отключить нельзя. Проще всего, когда люди спят. Поэтому сам я часто не сплю по ночам. Тогда в мире тише всего. Но шум никогда не исчезает полностью — я часто прислушивался к людям, которые спят.

— А к той даме?

— И к ней тоже. Когда люди спят, то слышен звук, который, вероятно, доносится из снов, ну это все равно что убрать весь оркестр и оставить только одну тоненькую флейту, представляешь?

Она кивнула.

— Даже смерть создает шум, — сказал он, — мне случалось быть рядом, по крайней мере, с десятью людьми, когда они умирали. Даже когда они испускали последний вздох, не становилось тихо, все продолжалось, человек не умирает, когда он умирает.

Он вслушивался в нее, пока говорил. Когда он упомянул о смерти, ничто в ней не изменилось.

Он сканировал то, что было поблизости. Ветер на улице, едва слышное трение резины колес о покрытие на площадке. Шелест откидного верха «лотуса элиз», он все еще не заплатил регистрационный налог, это было слышно по звуку — жестяному позвякиванию транзитных номеров. Он слышал поскрипывание вагонки на стенах. Легкие щелчки пылающих в камине грабовых поленьев.

За всем этим был слышен какой-то домашний звук. Ария из «Гольдберг-вариаций».

Он всегда смотрел на семью иначе, чем обычно смотрят люди, — он слышал ее сбалансированную интенсивность. Все равно что «Гольдберг-вариаций» — с такой музыкой никогда не уснешь. На самом деле семья нужна не для ощущения надежности, повторяемости или предсказуемости. Семья нужна для того, чтобы иногда вдруг не надо было защищаться, надевать маску, что-то учитывать, — представьте себе, вдруг все снимают противошумные наушники, наступает тишина, можно услышать всех такими, какие они есть. Вот почему Бах поспешил обзавестись женой и достаточным для камерного оркестра количеством детей.

Может быть, это такая шутка Всевышней, что именно он, Каспер Кроне, это услышал. Он, кому так и не удалось создать семью.

— Пока люди живы, это не прекращается ни на секунду, — сказал он. — Но твой организм устроен иначе. Время от времени наступает пауза. Время от времени ты совсем затихаешь. Мне бы очень хотелось узнать почему. И как это происходит. Я искал эту тишину. Всю жизнь.

Выражение ее лица стало безучастным. Возможно, он все-таки ошибся в ней. Глаза ее были пустыми. Два хвостика. Кривые ноги. Она была похожа на любую другую девочку девяти лет.

— А если завести беруши? — спросила она.

— Все равно будет шум. Шум от тела, шум от того, что люди думают. От того, что я сам думаю. Та тишина, которую я ищу, совсем другая. Это тишина за всем этим шумом. Та тишина, которая была до того, как Всевышняя поставила первый компакт-диск.

Ее лицо было более безучастным, чем это возможно.

— Это все? — спросила она.

— Ты о чем?

— О еде.

Он положил ей еще.

— Жаль, — сказала она, — что ты не можешь встретиться с Синей Дамой.

Он повез ее домой на «лотусе элиз». Улицу Скодсборгвай он узнавал только по указателям, все вокруг было пустынно, лесные опушки были тихими, белыми и застывшими от холода — весна достала из рукава сибирскую ночь.

— Правда, я хорошо выгляжу в спортивной машине? — спросила она.

В машине было тепло. Климат-контроль звучал как огонь в чугунной печке, двигатель играл «Гольдберг-вариации», ему не хотелось ее высаживать, он бы ехал и ехал вместе с нею — сколь угодно долго. Впервые в жизни он хотя бы приблизительно понял, что может чувствовать человек, у которого есть ребенок.

— Тебе нравится вести машину, — заметила она.

— Никаких телефонов. Тишина. Никто меня не найдет. Едешь куда хочешь. Никаких границ. На край земли. Может, поедем?

— Это тебе только кажется, — сказала она, — на самом деле это невозможно. Ты никуда не можешь уехать от своих договоров. От денег, ты увяз в деньгах. И от тех людей, которые тебе нравятся. Их немного. Та женщина. Твой отец. Может, еще один-два человека. Не густо. В твоем-то возрасте. Но тем не менее…

На минуту ему стало страшно, что он не справится с управлением. Он ничего не рассказывал ей о Максимилиане. Он ничем не заслужил такую резкость. От ребенка. Он стал молиться. Чтобы хватило сил не влепить ей затрещину.

Молитва его была услышана, гнев прошел. Но музыка исчезла.

— Я тебя проверяла, — объяснила она. — Смотрела, сколько ты можешь вытерпеть.

Он остановился там, где начинался пожарный подъезд, подморозило уже так сильно, что он чувствовал холод сквозь подошвы ботинок. У девочки же был, очевидно, какой-то другой метаболизм: она шла в тонкой кофточке так, как будто носила с собой лето.

Здание было темным, даже наружное освещение было выключено. Только в двух окнах на фронтоне виллы горел свет.

— Они тут все закрыли, — сообщила она, — подсади меня.

— Кто такая Синяя Дама? — спросил он.

Она покачала головой:

— Ты вообще меня, наверное, больше не увидишь. Я приходила, чтобы попрощаться.

У него перехватило дыхание. Она встала на его сложенные руки, оттолкнулась — она была легкой, как перышко, — и, взлетев в воздух, словно бабочка, невесомо приземлилась на другой стороне.

Он встал на колени. Их лица были совсем близко. Но каждое со своей стороны ограды.

— Ты видел, как я летаю? — спросила она.

Он кивнул.

— Мне вообще-то очень бы хотелось взять тебя с собой. Полетать. В космос. Ты можешь помочь мне стать астронавтом?

— Нет проблем!

Они смотрели друг на друга. Потом ее лицо дрогнуло. Улыбка началась около губ, потом захватила все лицо, потом всю голову, потом остальное тело.

— Ты даже не смог бы перебраться через эту ограду, — констатировала она.

Потом она снова стала серьезной.

— Вот странно, — сказала она. — Ты так близко от нее. Она сидит там за окнами. Там, где свет. Она одна не спит в это время. Это ее комната. Так близко. А ты все равно никогда с ней не встретишься.

Она просунула пальчики между прутьями ограды и коснулась его лица.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Приятных снов.

И исчезла.

После ее ухода он некоторое время стоял у забора. Ночь была тихой. На морозе все затвердевает и затихает. Стине когда-то объяснила ему почему: все звукоотражающие поверхности становятся одновременно твердыми и эластичными, как лед и стекло. Отсюда и коан морозных ночей: все можно услышать — и при этом нет ни одного звука.

Он помолился о том, чтобы ему был дан какой-нибудь знак. Никакого знака ему дано не было. Может быть, когда хочешь связаться с Всевышней, то получается как с мобильными телефонами. Не всегда есть связь.

Он ухватился за прутья ограды. И прыгнул. Как гиббон.

6

Ему не встретилось ни одного препятствия. Та дверь, за ручку которой он взялся, была не заперта, а коридор за ней был освещен. Он прошел мимо огромной кухни с профессиональным оборудованием. Мимо тихого лифта, спавшего в стеклянной шахте. Под потолком на токоведущих шинах висели модульные светильники, но они были выключены — помещение освещалось свечами, стоящими в нишах на расстоянии нескольких метров друг от друга.

В конце коридора темнела дверь. Он отворил ее, не постучав.

Это оказалась комната, находящаяся в торце здания. За письменным столом, перед темными окнами, сидела старшая медсестра — только что из операционной, все еще в синем фартуке и в белом колпаке.

— Я как раз читаю ваши бумаги, — сказала она. — Вам дадут, по меньшей мере, три года. Как ни крути. Вы не то чтобы сели между двух стульев. Вы сели прямо в пропасть.

Тональность ее была си-минор.

Бах выбрал си-минор для своей знаменитой мессы. Бетховен тоже использовал си-минор. В последней части «Missa Solemnis».[36] Однажды он написал, что всякий раз, когда ему случалось сталкиваться с Гёте, он слышал его в ре-мажоре — параллельной тональности. Си-минор — он глубокий. Драматичный, интравертный, одухотворенный. Синеватый, граничащий с черным. Сидящая перед ним женщина была темно-синей. И не только из-за одежды — все ее существо было темно-синим. Это был цвет морской воды в глубоком месте. Он никогда прежде с ней не встречался.

— Испания никогда не станет Европой, — заявила она. — Европа заканчивается в Пиренеях. Испания — это Ближний Восток. Налоговое законодательство опирается на Пятую книгу Моисея. В общей сложности пять миллионов песет — это грубое уклонение от уплаты налогов, за это полагается два года. А если к этому прибавить закрытие ваших оффшорных счетов в Гибралтаре? Наши юристы считают, что о вас уже сейчас должны были заявить в полицию и что вас уже вызвали на предварительное слушание дела в суд Торремолиноса.

— Где я нахожусь? — спросил он.

— В Приюте Рабий. В женском монастыре. Мы — Орден молящихся сестер. Главный монастырь находится в Аудебо. Материнский монастырь — в Александрии.

Каспер был уверен, что монахини должны обитать на юге Европы. От кирхи Марии в Мюнхене и варьете в городе Плен — и далее на юг. Там, где религия похожа на цирк. Просторные приделы, разодетая публика, ладан, ярко освещенная сцена, шпрехшталмейстер в белом с золотом, каждый вечер — аншлаг. А датская Церковь ютится где-то на задворках.

Она заговорила с ним так, как будто услышала его мысли.

— В Дании существует от сорока до пятидесяти женских монашеских орденов. Орден цистерцианок — в замке Соструп. Монастыри ордена Клариссы в Рандерсе и Оденсе. Орден бенедиктинок, сестер святой Лиобы, — во Фредериксберге и Ордрупе. Кармелитский монастырь в Хиллерёде. Община блаженств в Брёндерслеве и в Орхусе. Младшие сестры Иисуса в монастыре Эм. И на улице Вестерброгаде. Сестры Фоколер на островах Мён и Лангеланд. Харизматки на Борнхольме и в Орхусе. Миссионерки любви на Нёрребро. Сестры Драгоценной Крови Христовой в Биркерёде. Говорят, что Господь Бог сам не знает счета монашеским объединениям. Три монастыря Восточной церкви в Росте-де, Гислинге и Бломмерслюсте. Восточная церковь существует в Дании с 1866 года. С тех пор как Дагмара, дочь Кристиана IX, вышла замуж за великого князя, а с 1881 года — российского императора Александра Ш. Церковь Александра Невского на улице Бредгаде именно тогда и была построена.

— И все они, — поинтересовался он, — эксперты в испанском уголовном праве?

— На Коста-дель-Соль у нас шесть монастырей. Детские больницы. Консультации для нелегальных иммигрантов из Марокко. У нас есть свои юристы в администрации Торремолиноса. Мы сотрудничаем с Католической церковью. С патриархатом в Париже.

Ей было, должно быть, под семьдесят, но в ее облике сохранились и прежние отрезки ее жизни. Сквозь худобу и резкие морщины проглядывала живость более молодой женщины. В движениях — импульсивность ребенка.

— Дети, — спросил он, — что в них такого особенного? И в девочке, Кларе-Марии?

— А что отметили вы, — спросила она, — когда сидели напротив нее?

— В ней есть тишина. И в других детях тоже. В какие-то моменты их звучание полностью пропадает. Так не бывает ни у одного нормального ребенка. Ни у одного нормального человека.

Она встала и начала расхаживать взад и вперед. Он не мог уловить ее звучание, оно было недоступно, ему не хватало акустического «пароля».

— Я крестила почти тысячу детей, — сказала она. — А что, если некоторые дети рождаются с талантом приближаться к Богу быстрее, чем другие?

Он молчал.

— А вдруг Клара-Мария такой ребенок? — предположила она. — И может быть, еще кто-нибудь из этих детей.

Он понял, почему она двигается. Это был избыток энергии. Не обычный избыток, не обычное мышечное беспокойство, нечто другое. Вокруг нее была легкая вибрация, как вокруг трансформаторной станции. Словно она была трубой органа, как будто в ней присутствовала стоячая волна.

— Мы хотели рассказать вам об этом, — объяснила она. — Не так уж часто к нам приходят люди извне, которые сами что-то поняли. Но ничего из этого не получится. Не обижайтесь на меня за это. Но вы — скверная карта. Против вас готовится налоговое дело в Дании. В Испании вас ждет повестка в суд. Ситуация безнадежна. Еще мгновение — и вас не будет.

— Я подам апелляцию, — возразил он. — В суд второй инстанции в Гранаде. Пройдет несколько лет, прежде чем дело дойдет до суда.

— Они обвинят вас в том, что вы пытались дать взятку. Налоговой инспекции Торремолиноса. Дела о коррупции рассматриваются в первую очередь. После громких скандалов девяностых годов. Наши юристы считают, что к лету вы уже получите свой приговор.

Он молчал. Добавить было нечего.

— Безнадежная ситуация, — продолжала она. — И тем не менее не исключено, что можно найти выход. Мы обсудили этот вопрос. Сестры говорят, что они вас знают. У них нет большего желания, чем помочь великому художнику. А что, если какие-то силы внутри Церкви будут ходатайствовать за вас? Если бы мы могли перенести судебный процесс из Гранады в Верховный суд в Мадриде? В Мадриде не принимают решение о сроке заключения. Но там принимают окончательное решение по вопросу о виновности подсудимого. Если бы патриарх из Парижа направил ходатайство о вашем помиловании в Мадрид. У короля есть право помилования. Если бы мы могли предоставить документацию, свидетельствующую о том, что вы отдали значительную часть неуплаченных денег нашим монастырям. Если бы мы ходатайствовали за вас.

Благодарность переполнила его. Навстречу ему от этого совершенно чужого ему человека струилось нечто вроде той христианской любви к ближнему, которой были исполнены кантаты.

Он встал на колени и коснулся лбом ее руки. Возможно, старомодно. Но тому, чья любовь спонтанна, все равно, как все это выглядит со стороны.

— Думаю, мы так и сделаем, — сказала она. — Есть только одно маленькое одолжение, о котором мы вас попросим. Взамен.

Он застыл. Медленно поднялся и, отступив назад, сел на стул.

— В чем дело? — спросила она.

— Да это мои глубинные травмы.

— Мы с сестрами, — продолжала она, — ни от кого не зависим. Но теперь нам понадобилась помощь.

— Любовь никогда не бывает безоговорочной, — заметил он. — Всегда где-нибудь что-нибудь написано петитом.

— Мы волнуемся за детей, — сказала она.

— Год назад, — продолжала она, — исчезла одна из наших послушниц из светского ордена, сестра Лила, она вместе со мной занималась детьми. Ее затащили в машину, завязали ей глаза и увезли. В течение двух дней про нее ничего не было известно. Оказалось, что ее связали и истязали. Били. Расспрашивали о детях. Через два дня ее отвезли на пустырь Амагер Фэллед и бросили там. Она до сих пор не пришла в себя после случившегося. В том, что вы называете отсутствием звучания, скрывается целый ряд талантов. Мы боимся, что кто-нибудь попытается использовать их.

— А полиция? — спросил он.

— Они в курсе дела. Считается, что Приют может подвергнуться террористическому нападению. Это означает, что существует план на случай, если что-нибудь произойдет. И что есть патрульная машина, которая проезжает мимо наших ворот два раза в неделю. Большего они для нас сделать не могут. Их можно понять. Ведь нет никаких конкретных улик.

— Откуда эти дети?

— Из семей, которые связаны со светским орденом в разных частях света, где Восточная церковь имеет давнюю традицию: Иерусалим, Эфиопия, Австралия. Кое-где на Востоке. Франция. Семьи не дают никаких обязательств и не носят никакой особой одежды. Они сами принимают решение, насколько близкой будет их связь с монастырем.

— Что здесь делают дети?

Она выглянула в окно. Словно ждала, что Всевышняя будет ей суфлировать.

— Мы могли бы назвать это тренировочным лагерем, — сказала она. — Своего рода международной воскресной школой. Мы собираем их раз в год. На этот раз все уже закончилось. Мы опасаемся за следующий год.

Он пытался услышать в ней что-нибудь помимо голоса. Вот сейчас голос ее был хриплым, грубым, словно крупный щебень на транспортере в каменоломне. И авторитетным. Это был голос для произнесения окончательных решений, благословений или проклятий. Ему не удавалось услышать, что скрывается за ним.

— Мы представляем собой современный монастырь. Мы вполне готовы ко всяким неожиданностям. Действительно, к самому неожиданному. Но не к такому.

— Вам нужна охрана, — сказал он. — Давайте я найду вам кого-нибудь.

Она обошла вокруг письменного стола, пододвинула к нему стул и села. Она оказалась очень близко от него, ему захотелось отодвинуться. Но сигналы от мозга к мышцам проходили как-то плохо.

— Это незаурядные дети, — сказала она. — Но и преступники — тоже не самые обыкновенные люди. Мы не знаем, что именно нас ждет. Но это будет что-то серьезное.

Ему удалось отодвинуть стул назад.

— Я артист, — сказал он. — Мне нужно думать о своей публике, у меня есть колоссальный долг. У меня контракты на полгода вперед. За границей.

Он не знал, услышала ли она его.

— Мы в Восточной церкви работаем с ролевыми моделями, — сказала она. — Это то, чем являются святые. По образцу Спасителя они были рождены, чтобы бродить среди грешников и разбойников. На Востоке их называют бодхисатвы. Нам здесь как раз нужен свой святой. Что-то вроде подобия святого. Человек, который пойдет на контакт с этими людьми. Кто бы они ни были. И сможет как-то изменить всю эту ситуацию. Стать посредником между нами и официальной властью. Вот что нам нужно.

Он отодвинул стул еще немного назад.

— Вам нужен полицейский стукач, — сказал он. — Я — цирковой артист, много работающий за границей. К тому времени я уже буду в турне на Лазурном берегу.

— Да, но не в том случае, если вы расторгнете невыполненные контракты. Тогда вы будете опозорены. Публично. Вы будете похожи на падшего ангела. И тогда, возможно, эти люди попробуют использовать вас. Кто бы они ни были. Ведь всем известно, что у вас есть подход к детям.

Обстановка была вполне домашней. Словно в «Гольдберг-вариациях». Она говорила так, как будто они были знакомы много лет. Словно она его старшая сестра. Абсолютно искренно.

— Крупные сети варьете в Испании, — продолжал он. — И на Лазурном берегу. Они в этом случае предъявят требования о возмещении убытков.

— На огромную сумму, — согласилась она.

— Меня занесут в черный список, — сказал он.

— Почти во всем мире.

Они посмеялись.

— И тогда я отправляюсь сюда, — сказал он. — Предположим, прошел год. Я убил свою карьеру.

— Это убийство из сострадания. Она все равно уже умирает. Лучшая часть вашей натуры сама ищет чего-то более глубокого.

— Итак, у меня нет больше будущего. Против меня заведены дела в Дании и в Испании. И тут я приезжаю сюда. И что тогда?

— Вы ожидаете. Мы сами придем к вам. Или Клара-Мария. Она увлечена вами. Я была вместе с ней в цирке, когда она впервые увидела вас. Мы с трудом увели ее домой. Вы будете рядом. Когда понадобитесь. Вы будете выглядеть как настоящий банкрот. И они свяжутся с вами. Возможно, мы найдем способ указать им на вас.

— Вы поцелуете меня поцелуем Иуды?

— Мы просто посмотрим в вашем направлении. Возможно, они появятся. А может быть, и нет. Главное, чтобы вы были поблизости. Когда мы попросим о помощи.

— О какой помощи?

Она покачала головой.

— Я игуменья. Это то же самое, что аббатиса. И иногда я становлюсь старицей, наставницей. Но все это! Это не моя епархия. Однако сестры в вас верят.

— А потом?

— Существует два варианта. Мы действует в соответствии с планом. Ходатайство. Прошение о помиловании. Финансовая поддержка для уплаты вашего штрафа из нашего каритативного фонда. Будут использованы все возможности. Белорусский митрополит напишет в датское Министерство юстиции. Вы приносите извинения. Заключается соглашение. Вы проводите турне с опозданием. Вы снова на сцене.

— А другой вариант?

— Что всех усилий будет недостаточно. Ни варьете, ни гасиенда,[37] ни Налоговое управление не хотят заключать соглашение. В итоге вы попадете в Алаурин-эль-Гранде на пять лет.

Она больше не улыбалась.

— А когда я буду там сидеть, — поинтересовался он, — как же я буду объяснять себе долгими зимними андалузскими ночами, ради чего все это?

— Ради тишины, — ответила она. — Все это ради тишины.

Она проводила его к выходу, он был благодарен ей, сам бы он не смог найти дорогу. Он потерял ориентацию, внешнюю и внутреннюю.

Они прошли через огромную кухню, миновали буфетную. Свечи были заменены и получили подкрепление от луны.

— Терраса, — сказала она. — Столовая.

Она открыла дверь, за ней оказался монастырский сад. Он звучал так, что даже сейчас, при восьми градусах мороза, хотелось усесться на каменную скамью и никуда не уходить.

Сад был окружен четырьмя зданиями, четвертое было церковью, миниатюрной и аккуратной, похожей скорее на дачный домик. В плане церковь представляла собой крест, в центре возвышался сверкающий в лунном свете купол-луковка.

Он прислушался к пейзажу, все было проникнуто трепетной заботой.

— Это часть тренировки, — объяснила она. — Пытаешься привнести Божественное в повседневность. Вот сад. Его надо поддерживать в порядке. Некоторые молятся, даже когда сидят в уборной.

Он почувствовал, как нарастает какое-то сильное внутреннее стремление. Оно явно происходило из его собственного сердца, но оказалось таким всеобъемлющим, что немедленно распространилось и на весь окружающий мир. И преобразовалось в диссонансное беспокойство.

— Я искал, — сказал он, — большую часть своей жизни — тишину. Внутри самого себя и среди людей. Я знаю, что она существует. Я сам никогда не был посвящен в это, но я знаю, что она существует. В вас она есть. Вот вы стоите там, ваш голос идет из тишины, я слышу это. И девочка, Клара-Мария, она тоже что-то про это знает. Я хочу туда. Иначе я сойду с ума.

Она слушала его. Он чувствовал, как его колени слегка ударяются одно о другое.

— Наверное, это правда, — сказала она. — То, что вы сойдете с ума. Если не попадете туда.

Она закрыла дверь, они пошли к выходу. Он на шаг отстал от нее. Он был просто парализован от гнева. Она была христианкой. И не произнесла ни одного милосердного слова. Не благословила его. Не поцеловала в щеку.

И тем не менее он был вынужден прислушиваться к ее телу. Она шла так, как танцевала Екатерина Гордеева. Чувствуя радость от движения, как двенадцатилетний ребенок. Екатерина Гордеева участвовала в ледовом номере Государственного цирка, в оба его московских сезона. Однако идущая перед ним женщина двигалась с какой-то иной легкостью. Как будто она находилась не в самом теле, а вокруг него. Он прислушивался к движениям тел всю свою жизнь и никогда не слышал ничего подобного.

— Африканка, — произнес он. — Она угрожала мне. Говорила, чтобы я держался подальше.

— Мне всегда казалось, что как в театральном мире, так и в цирке принято устраивать прослушивание. Чтобы выбрать тех, кому это действительно надо.

Он резко остановился. Тело его занемело. И тем не менее он заставил свой голос урчать, словно голос сиамского кота.

— Чтобы стать аббатисой, — заметил он, — надо, должно быть, заслужить очень высокую степень доверия.

Она обернулась к нему. Бывало, что он, сидя в кафе где-нибудь на юге Европы, прислушивался к проходившим мимо монашкам. От макушки до сердца в них звучал преимущественно Монтеверди. Но ниже они были зашнурованы. Эта женщина представляла собой совершенно другое явление.

— Это в идеале, — заметила она. — А на самом деле все мы маленькие люди.

— Тогда мне придется попросить вас изложить все это в письменном виде, — сказал он. — Все. Про митрополита и патриарха. Про ходатайство и пять миллионов.

Они снова оказались в угловой комнате, она писала быстро и сосредоточенно, отошла в соседнюю комнату, зажужжал ксерокс, она вернулась, протянула ему документ, он прочитал и поставил свою подпись. За свою жизнь ему случалось подписывать много контрактов, но такого у него не было никогда.

— Вы мне верите? — спросила она.

Он кивнул.

Она придержала дверь. Протянула ему руку. Он пожал ее. Некоторое время они стояли в дверях.

Звуки вокруг них начали меняться. Сначала они стали яснее. Он услышал свое собственное тело, ее тело. Он зарегистрировал едва слышный шепот электроники, находящейся в режиме ожидания. Он слышал здание — вечное, едва заметное оседание камня и бетона. Вибрации спящих людей.

Он услышал, как звуки гармонизируются. Складываются в общую тональность. Он был свидетелем какой-то оркестровки.

Он больше не слышал основного тона женщины. Он взглянул на нее. Она стала бесцветной. Он знал, что они стоят, выпрямившись, и вместе движутся, через все духовые трубы и резонирующие корпуса инструментов, туда, куда ему всегда хотелось, — к тишине.

Тоска и страх возникли внезапно, словно удар в литавры. Он чуть было не закричал. В тот же миг все вернулось на свои места.

Он прислонился к стене. Прошло какое-то время, прежде чем он смог заговорить.

— Год — это большой срок, — сказал он. — Вы можете забыть о нашем договоре.

— А может быть, мы будет помнить о нем, — возразила она.

— А может быть, вы ошибаетесь. Никто не преследует детей. В этом случае я погублю свою жизнь.

— Великих, мужчин и женщин, — сказала она, — всегда отличало то, что они, когда доходило до дела, готовы были поставить все на один номер рулетки. Номер Спасителя. И без всякой гарантии, что он выпадет.

Окружающее вертелось перед глазами Каспера, словно карусель — монастырская карусель.

— Это будет длинный год, — сказал он. — И не самый легкий в моей жизни. Вы можете дать какой-нибудь совет?

Она посмотрела на него:

— Вы когда-нибудь пытались молиться о чем-нибудь?

— Я не молился, я требовал. Большую часть своей жизни.

— Вот почему вы не продвинулись дальше.

От гнева у него снова перехватило дыхание.

Звучание ее преобразовалось в «Гольдберг-вариации». Стало почти семейным. Он почувствовал, что нравится ей. А нравился он немногим, может быть, единицам. Он чувствовал это в Кларе-Марии. В Стине. В людях, которые могли терпеть шум его системы. И не просто терпеть.

Любовь делает людей равноправными. На минуту они оказались на одной ступени.

— Кому мне молиться? — спросил он. — Кто сказал, что там кто-то есть, кто сказал, что вселенная не просто одна большая шарманка?

— Может быть, и не надо молиться кому-то одному. Матери-пустынницы говорили, что Бог не имеет формы, цвета или материального выражения. Может быть, молитва — это не когда ты молишься кому-нибудь. Возможно, это деятельный способ от всего отказаться. Возможно, вам потребуется именно это — от всего отказаться, не опустившись при этом на дно. Она открыла дверь.

— Текст, в принципе, может быть каким угодно, — добавила она, — лишь бы он исходил из сердца. Например, это могла бы быть одна из кантат Баха.

Он почувствовал какое-то движение. За его спиной стояла африканка.

Она проводила его к выходу и открыла ворота. Здесь он обернулся и окинул взглядом все здание.

— Флигель для гостей, — сказала африканка.

Дом был трехэтажным, он насчитал по семь окон на этаже, у каждого маленький балкон.

— Гостеприимно, — сказал он.

— Philoxenia. В любви к чужестранцам таится любовь ко Христу.

Он пошел по направлению к Фредериксдальсвай. Она стояла, глядя ему вслед — в открытые ворота.

Он слышал ее звучание, слышал, как она реагирует на него. Она провожала его взглядом, и внутри нее возникал звук, похожий на звучание человека, который стоит у рулетки и после «Rien ne va plus»[38] прикидывает свои шансы, прекрасно при этом понимая, что, раз это рулетка, они в любом случае ниже пятидесяти процентов.

А может, все это была игра его воображения, в морозные лунные ночи мир имеет обыкновение с легкостью превращаться в экран, на котором каждый из нас прокручивает свое собственное домашнее видео. Он подошел к машине, он всегда воспринимал свой автомобиль как пусть и удаленную, но все же вполне уютную часть своей гостиной — с двумя креслами и диваном.

Но даже когда он доехал до Клампенборга, и в машине стало тепло, и на дорогах появились другие полуночники, он по-прежнему слышал — от сидений, от двигателя, кузова, от других машин и домов за окном — совершенно простую и одновременно невероятно сложную тему из «Гольдберг-вариаций». Такую, какой она бывает, когда ты уже дошел в вариациях до какой-то точки и начинаешь понимать, что теперь уже невозможно бросить, теперь Бах овладел тобой, теперь ты вынужден продолжать, — и уже не имеет никакого значения, куда это приведет.

III

1

Ресторан «Copenhagen Dolce Vita» находился в бельэтаже здания, окна которого выходили на то место, что некогда называлось площадью Конгенс Нюторв.

Каспер никогда не сомневался в том, что духовные искания и еда каким-то образом связаны и что если хочешь приблизиться к Царству Небесному, то, в принципе, существует два пути: можно либо морить себя голодом, либо предаваться обжорству.

Великие религиозные традиции довели до совершенства обе эти крайности. Первые пустынники и пустынницы вполне могли выглядеть так, будто носили скелеты поверх одежды, даосы советовали: «Empty the mind and fill the belly»,[39] а многие из тибетских «неподвижных звезд» Дзогчена и Махамудры напоминали членов правления Клуба обжор. Будда в свое время предложил путь к достижению золотой середины между двумя крайностями, ее-то Каспер и искал — сегодня, как и много раз прежде, в этом самом месте — у Бобека Лайсемеера, где еда была похожа на цирк прежних времен: сплошная одухотворенность, временами повергающая в шок, нечто среднее между тончайшей эквилибристикой и полной безответственностью.

И тем не менее какая-то точка между сердцем и solar plexus никак не давала ему почувствовать себя комфортно — и никогда в этой жизни не даст. Та точка, которая знает, что если уж ты родился цыганом, то в подобной обстановке — в окружении золотого и белого, и дамаста, и доходов, которые ни при каких обстоятельствах не могут уменьшиться даже до миллиона, — всегда будешь чувствовать, что попал не туда.

Однако он продолжал сюда возвращаться. Потому что так уж тут кормили, а тот, кто стремится к Божественному, должен испробовать все пути. И еще потому, что в шеф-поваре Каспер всегда слышал самого себя: мальчишку-пролетария, который был рожден, чтобы выступать на ярмарках, и который всю свою жизнь пытается понять, почему судьба облачила его в белую форму и поварской колпак и сделала из него любимца высшего общества, поставив, словно первосвященника, перед алтарем, посвященным еде.

Каспер посмотрел на воду за окнами.

Двумя часами раньше, когда он проснулся, вокруг была кромешная тьма. Он спустился с чердака и подошел к вагончику — внутри никого не было. Хотел было открыть дверь, но оказалось, что ручка обмотана стальной проволокой, он чиркнул спичкой — на проволоке висела пломба с надписью «Копенгагенская полиция». Он сломал пломбу. Войдя в вагончик, зажег еще одну спичку. Они прибрались за собой. Как при бальзамировании трупа: снаружи все в полном порядке, а внутри уже ничего не осталось. Его скрипка исчезла, плоский сейф был открыт — бумаги они забрали. «Клавирной книжечки» на полке тоже не было.

Но одежду его не тронули. Он взял костюм, ботинки, полотенце и туалетные принадлежности. Оторвал небольшой кусочек картона от обложки «Фюнского детства» Карла Нильсена.[40] Погасил свет, вставил кусочек картона в дверь на уровне колена. Сложил как мог две половинки пломбы.

В том корпусе, где находились душевые кабины, он принял душ и побрился сначала электрической, а потом безопасной бритвой. На лице, которое он видел в зеркале, были заметны следы возраста и того, что ему за всю его жизнь пришлось от пяти до семи тысяч раз накладывать полный грим.

Как-то раз за его спиной стояла Стине. Она коснулась ладонями его лица. Посмотрела на него в зеркало.

— Есть что-то от Спасителя, — сказала она. — И что-то от «Крестьянского парня в закладе».[41] Что-то от графа Данило из «Веселой вдовы».

Ему очень хотелось попрощаться с Даффи, но риск был слишком велик. Если полицейские ждали его, то, скорее всего, у ворот. Он вошел в конюшню.

Лампочка под потолком так и горела, он взял несколько яблок из ящика и подошел к стойлу Роселил. Лошадь скакнула ему навстречу, словно девочка, которая просит поиграть с ней. Он положил руки ей на шею. Через две недели ее усыпят.

Где-то в темноте что-то шевельнулось — явно не лошадь.

Каспер отодвинул двойной засов стойла. Сейчас он распахнет дверцу, загудит, словно огромный шершень, и Роселил полетит им в лоб, словно шестисоткилограммовый снаряд.

Из темноты вышел Даффи. Как ему удалось так затаиться?

Даффи подошел к стойлу. Задвинул засов. Положил скрипку, документы и «Клавирную книжечку» на балку перед Каспером.

— Я надел длинное пальто. И вошел с ними в вагончик. Вот то, что удалось спасти.

Рука сторожа исчезла. Пропала из поля зрения. Снова появилась с яблоком.

— Тот твой приговор, — спросил Каспер, — за что тебя осудили?

— За три миллиона, взятых у Нюдаля. Посреди бела дня.

Когда-то Каспер пытался подарить Стине кольцо из магазина Маркуса Нюдаля, но она так и не согласилась — трудно или даже невозможно было заставить ее принять подарок. Но посещение магазина произвело на него большое впечатление. Магазин находился на Ню Эстергаде. У входа стояли два охранника. Украшения и часы лежали в витринах из пуленепробиваемого стекла, готовых тотчас опуститься под пол в несгораемые сейфы, если только кто-нибудь зашуршит пакетиком от конфет.

— А профессия, — продолжал Каспер, — от которой тебе пришлось отказаться? Чем ты занимался?

— Я был учеником Бораса.

Борас был Иоганном Себастьяном Бахом всех воров-джентльменов. У него был один ученик — апостол, наследник дхармы. Что-то зашевелилось в памяти Каспера. Наследник уже было становился продолжателем дела. И вдруг неожиданно исчез.

Он открыл футляр, скрипка была в целости и сохранности.

— Зачем было идти на такой риск?

Сторож остановился в дверях. Он оглядывал конюшню.

— Они отправятся на выпас, — сказал он. — Я купил их сегодня утром. За те деньги, что заплатили бы бойни и школы верховой езды минус счет от ветеринара. Перед смертью Бораса мы с ним несколько раз серьезно беседовали. Я понимал, что он оставляет мне завещание. Выкупать животных я начал еще тогда. Не так-то это было легко — на доходы ученика. Он сказал мне: «Тебе надо взять себя в руки, Даффи, жизнь — это не молитвенное собрание».

— Как красиво, — сказал Каспер, — ты совершил доброе дело. Но у меня тоже есть свои детские травмы, мне трудно просто так что-нибудь принять — всегда что-нибудь написано петитом, что это может быть в данном случае?

Он разговаривал с пустым дверным проемом и с лошадью. Даффи исчез.

Он смотрел на воду. Перед ним была гладкая поверхность, от того места, где когда-то была обрамленная деревьями круглая площадь, и до Национального банка.

Конную статую Кристиана V убрали. На тротуаре у самой ограды камерный оркестр играл наиболее аппетитные кусочки из Бранденбургских концертов — начало весенне-летней развлекательной программы Копенгагенского муниципалитета. Вокруг музыкантов текли потоки людей, ручейками вливаясь в городскую ночь, как будто им в жизни были предопределены какая-то миссия и какое-то направление.

Закрыв глаза, он вслушался в музыку. В окружающее пространство. В нем таилось такое количество страха, что хватило бы на целую лечебницу невротиков.

Потом он открыл глаза и посмотрел на воду. Все это никак не было похоже на конец света, Помпеи, Санторини, Всемирный потоп. Это ничем не отличалось от естественного озера. От последствий аварии водопровода.

На самом деле, страх в городе ощущался и до землетрясения, Каспер слышал его с самого детства, со времен того несчастного случая, с тех времен, когда еще более обострился его слух, — страх был его старым знакомым. После смертей, тяжелых травм на манеже, его внутренних проблем. Это была не столько боязнь катастроф самих по себе, сколько того, что они приоткрывали. Трагические события становились своего рода дверьми, ведущими к пониманию, что все мы недолговечны, что все то, что важно беречь: жизнь, счастье, любовь, вдохновение, — никак нам не подвластно.

Он вдруг страшно разозлился на Всевышнюю. Окружающие его люди могли бы быть счастливы. Он сам мог бы быть счастлив. У Лайсемеера они все могли бы почувствовать себя самодержавными властителями. Или еще лучше — богами, потому что, когда все поели и попили, словно на королевском приеме, исчезал сервиз, исчезали лакеи, исчезала вся эта феодальная иллюзия, и ты оказывался в вольной и безответственной копенгагенской ночи.

Вместо этого мы имеем природные катастрофы. Насилие над детьми. Похищения. Одиночество. Разлуку любящих друг друга людей.

Гнев поднимался в нем. Трудно злиться на Бога, когда знаешь, что нет никакой возможности обратиться с жалобой в следующую инстанцию.

Он повернул стул, пытаясь не видеть ни окружающего его помещения, ни улицы. Но легче ему от этого не стало. Над стойкой из нержавеющей стали, отделяющей кухню от ресторана, он заметил Лайсемеера.

Когда Каспер покидал Данию в последний раз, думая, что это навсегда, он именно здесь — так уж получилось — оставил большой неоплаченный счет. Он был уверен, что долг этот уже давно списан. Ведь Лайсемеер уже не просто повар, он дорос до белой рубашки с галстуком и директорского кресла. Теперь он, правда, стоял, сгорбившись над конвекционной печью, сильный и грубый, как деревенский скотник. Все равно что Эли Бенневайс,[42] который тоже так никогда и не научился сидеть в своем кабинете. А так и продолжал слоняться по конюшням.

Каспер услышал какой-то знакомый звук, но сказать с уверенностью, где раньше его слышал, он не мог. В дальнем конце зала сидели дама и господин, женщина сидела к нему спиной — он сфокусировался на ней. Это была аристократка с улицы Странвайен. Но на сей раз Господь Бог, Провиденье или косметическая промышленность подарили ей длинные черные волосы и элегантный костюм. Мужчина, сидящий напротив нее, был лет на десять ее моложе и метра полтора в плечах. Звучание его было неловким, словно он не привык ужинать в таком месте, где, чтобы наесться, нужно потратить более пятисот крон.

К Касперу приближались девяностокилограммовые шаги. Перед ним поставили два бокала для шампанского, один из них наполнили, он прислушался к полифонии пузырьков — это был «Krug».

Он поднял взгляд на совершенно лысый череп и на закрученные вверх, как у Гурджиева, усы — это был Лайсемеер.

— Я пришел, чтобы все оплатить, — проговорил Каспер.

Шеф-повар опустил большую каплевидную бутылку в ведерко. Потом повернулся.

Каспер остановил его одним движением. Шеф-повар собирался уйти, но его левая нога не могла сдвинуться с места — будучи заблокированной левой ногой Каспера. Лайсемеер начал падать. Чтобы остановить падение он шагнул было правой, но тут помешала правая нога Каспера.

Падение могло оказаться крайне болезненным, но Каспер приподнялся со стула, подхватил его грузное тело и притянул к себе.

— Ты сегодня не работаешь. У тебя выходной. Я спрашивал, когда заказывал столик.

Они были знакомы двадцать пять лет, между ними всегда было взаимное уважение, доверие и вежливость. Теперь вежливость вдруг куда-то пропала. В этом и состоит одна из задач клоуна — приоткрывать в людях в том числе и темные стороны.

— Я должен был быть на месте. С топором для рубки мяса. Чтобы убедиться в том, что ты все заплатил.

— Я не называл своего имени.

Лайсемеер высвободился. Они стояли вплотную друг к другу.

— Полицейские, — сказал шеф-повар тихо. — Они ждут на улице. Тебя схватят, когда ты выйдешь отсюда. Они только хотят посмотреть, с кем ты встречаешься.

Каспер вдруг вспомнил, что у Гурджиева где-то встречал запись о том, что он побывал на Тайной вечере. В инкарнации Иуды.

— Значит, ты меня предал.

Перед Каспером на гладковыбритых щеках, словно предупредительные огни, зажглись два красных пятна. Лайсемеер взялся за лацканы его пиджака, руки его были размером и толщиной с американскую пиццу.

— Постоянные посетители смотрят, — заметил Каспер. — И им не нравится то, что они видят.

Лайсемеер отпустил его.

— Они и так все знали. У них там еще кто-то из Министерства юстиции. У меня не было твоего телефона. А ты бы как поступил?

Каспер ободряюще улыбнулся сидящим за ближайшими столиками. Люди снова погрузились в обстановку водевиля. Лайсемеер ушел. Каспер посмотрел за окна. Через гардероб и стеклянную дверь. Они могли быть где угодно в толпе. В какой-нибудь машине.

В помещении что-то произошло, в том числе и в каких-то глубинных слоях, страх на мгновение отступил. Он поднял глаза: это была Стине.

Она шла по залу. Направляясь к нему. Двигалась она неловко, как и всегда среди толпы, — словно школьница на выпускном балу.

И тем не менее люди на минуту перестали есть. Даже те, кто уже протянул было руку к десертной тележке Лайсемеера. За Стине бодрой рысью следовала парочка молодых официантов. Чтобы отодвинуть для нее стул. Сам он готов был поклясться, что ее сопровождал луч прожектора. Пока не понял, что ее освещали его собственный взгляд и взгляды остальных посетителей.

Он хотел было обнять ее. Но ничего не получилось. Она посмотрела на него. Взглядом, который мог бы остановить взбесившегося циркового слона. Каспер застыл в воздухе. Словно подстреленная птица. Она была единственным человеком, в присутствии которого он никогда не мог рассчитать свой выход на сцену.

Она села. Тональность ее была ми-мажор. Высшая точка ми-мажора. Он всегда слышал вокруг нее светящийся зеленый свет.

С левого запястья она сняла большие часы для подводного плавания и положила их на стол.

— Полчаса, — напомнила она.

Она изменилась. Он не мог сказать как. Все его заготовки куда-то исчезли. Того времени, пока он ее не видел, больше не было. Десять лет — это пустяк. Целая жизнь — безделица.

Он кивнул в сторону золотисто-черной воды.

— Что происходит? Ты как-то с этим связана?

Сначала ему казалось, что она не ответит.

— Когда ты идешь по песку вдоль моря, — спросила она, — босиком, что ты видишь вокруг ноги, когда она ступает на песок?

— У меня уже много лет не было настроения гулять по берегу моря.

Глаза ее сузились.

— А если бы было?

Он задумался.

— Песок как будто подсыхает.

Она кивнула.

— Вода уходит. Потому что давление увеличивает пористость вокруг области давления. Теория Вартаняна. Которая говорит приблизительно следующее: накопление напряжения в земной коре приведет к изменению уровня грунтовых вод. Мы занимаемся разработкой этой теории. Обрабатываем данные по уровню воды при бурении скважин. Со всей Зеландии. Чтобы определить, будут ли новые толчки. И понять, почему произошли первые.

Он едва обращал внимание на слова. Только на их окраску. Пока она объясняла, она сместилась в субдоминантную тональность, ля-мажор, интеллектуальная часть ее зазвучала с ней в унисон, в ее окраске появились голубоватые оттенки.

— Все закончилось, — заметил он. — Так пишут в газетах. В известняке были пещеры, которые обрушились. Считается, что их больше нет.

— Да, — сказала она. — Это точно, пещер больше нет.

Звучание ее изменилось. На короткое время, на четверть секунды. Но лучше бы этой четверти секунды не было. Теперь в ее звучании появился фа-минор. Тональность самоубийц.

— В чем дело? — спросил он. — Что-то не так?

Она бросила взгляд через плечо. Как будто опасаясь кредиторов. Но в ее случае такого быть не могло. Она всегда довольствовалась малым.

— Тогда возникает вопрос о толчках, — сказала она.

— В газетах пишут, что еще неизвестно. Были ли толчки. Или же это просто обвал пещерных систем. Пишут, что в Дании всегда были подземные толчки. Что это как-то связано с напряжением со времен ледникового периода. Просто раньше не обращали на это внимания.

— Откуда у них такие сведения?

— От вас, видимо.

Ее звучание снова изменилось.

— Это чрезвычайная ситуация. Любая информация должна быть согласована с особым отделом полиции.

Перед ними что-то поставили, возможно закуски, она отодвинула их.

— Положи руки на стол.

Он положил руки на стол.

— Силу землетрясения измеряют по шкале Рихтера. От одного до трех баллов заметить невозможно. Только записать сейсмографом. И даже в этом случае оно будет определено только опытным сейсмологом. Четыре балла приводят к ощутимым вибрациям. Но в городе может показаться, что это из-за движения транспорта.

Она трясла столешницу, так что та ударялась о его руки. Вибрации усилились.

— Начиная с пяти баллов кирпичные дома дают трещины. При шести — еще хуже. Все начинается как взрыв. В одной точке. Эпицентре. Оттуда нерегулярными кольцами распространяются вторичные волны. Именно они и вызывают разрушения.

Столешница ударила ему в грудь.

— Начиная с семи баллов и выше все превращается в хаос. Все, кроме каких-то отдельных частей зданий, рушится. Звук похож на гром. Но невозможно определить источник звука.

Столик вибрировал под его руками. Один из бокалов опрокинулся и разбился. Она откинулась назад.

— Я была у разлома Сан-Андреас. Несколько лет назад. В Калифорнийском университете, в Лос-Анджелесе. Мы закачивали пар под высоким давлением между пластами. Чтобы снять напряжение земной коры. Ничего не получилось. Мы работали под Антонадой. В двадцати километрах от Сан-Франциско. Произошло землетрясение. Только что была жизнь, будни, дети. В следующее мгновение — смерть и разрушение. Пожар из-за разрыва газовых труб. Это было маленькое землетрясение. Семь по шкале Рихтера.

Он никогда прежде не видел ее такой, даже когда она уходила от него. Звучание ее было чрезвычайно сконденсированным.

— Эпицентр землетрясения определяется обычным тригонометрическим методом. Институт геологоразведки Дании и Гренландии — часть европейской сейсмологической системы оповещения. У них мгновенно появляются европейские данные, как только сейсмическая волна достигает Цюриха или Гётеборга. Ничего зарегистрировано не было. У Института есть измерительная станция на Западном валу.[43] У них там стоят сейсмографы «Рефтек». В полной комплектации. Сонар, который может зарегистрировать передвижение паука по мосту Книппельсбро. Они ничего не зарегистрировали.

Он понимал все, что она говорит. И одновременно не понимал.

— Опускаются квадратный километр земной коры и морское дно, — продолжала она. — Перемещаются более сотни миллионов тонн камня, мела и песка. А в результате — лишь легкое дрожание нижнего горизонта почвы.

— А затопление? Ведь была вода.

— Это была ударная волна. Которая дошла до Хельсингера — не дальше. Но никаких движений почвы. Никаких следов множественных перемещений.

— А пещеры?

— Не было никаких пещер.

Она была полностью в фа-миноре. Словно струнный квинтет Шуберта. Сначала ми-мажор в его небесной чистоте. А потом вдруг фа-минор. В то время Шуберт уже, наверное, начинал понимать, что скоро умрет.

— Институт геологоразведки вместе с Космическим центром взорвали полторы тонны динамита. Прошлым летом. За два месяца до первого землетрясения. Чтобы нанести на карту более глубокие слои под Копенгагеном. Взрывали в нескольких местах на дне Эресунна. И регистрировали движения взрывной волны геофонами. Помнишь их?

Он кивнул. Когда-то он настроил для нее четыреста геофонов — на слух. Это были очень чувствительные микрофоны, рассчитанные на погружение в землю. Он почувствовал укол радости от того, что она признавала по крайне мере этот маленький фрагмент прошлого.

— Та же процедура, что и при регистрации Силькеборгской аномалии в 2004 году. Звуковые волны распространяются с разной скоростью в разных осадочных породах. Не было в известняке никаких пещер. Это не было обрушением.

— А что же это было?

Она не ответила. Она просто посмотрела на него. Она хотела что-то ему сообщить. Он не понимал, что именно. Но на какое-то мгновение она перестала защищаться.

Он развернул почтовую квитанцию. Она медленно прочитала ее. Прочитала свое имя. Написанное почерком ребенка. Но тем не менее характерным, очень отчетливым.

— Клара-Мария, — сказал он. — Ученица, девочка девяти лет, появилась год назад, теперь ее похитили. Я встречался с ней. Она дала мне вот это.

Только что ее лицо пылало. Из-за того, что она много времени проводит на улице. От возбуждения. Теперь все краски исчезли. Она приподнялась со своего места.

Он схватил ее за руку.

— Это ребенок, — сказал он, — она в опасности. Что она посылала тебе?

Она попыталась отдернуть руку, он сжал ее сильнее.

Кто-то появился у входа, это был один из монахов и еще один человек в штатском. Темноволосая женщина и мужчина, сидевший напротив нее, как раз встали. Это не могло быть простым совпадением — значит, они из полиции.

Выхода не было. Приближалась Пасха. Он подумал о Спасителе. Ему тоже было не особенно весело в пятницу вечером. И тем не менее он не остановился.

Каспер повысил голос.

— Я страдал, — произнес он. — Я невыразимо страдал все эти годы.

Она достала бутылку из ведерка, держа ее словно жонглерскую булаву. Это была реакция на то, что он схватил ее, намек на физическое принуждение — она никогда не терпела этого. Он отпустил ее руку.

— Я изменился, — сказал он. — Я новый человек. Возрожденный. Я раскаиваюсь.

Она отвернулась от него. Полицейские приближались. Никуда от них было не деться.

— Я не могу заплатить, — проговорил он. — У меня нет ни гроша.

В помещении была прекрасная акустика. Немного суховатая, но по потолку шли желобки, это обеспечивало хорошее распространение высоких частот. Звуку надо создавать препятствия, гладкие потолки — это ужасно. Ближайшие столики перестали есть. Два официанта сдвинулись с места.

Она раскачивалась из стороны в сторону. Словно тигр в клетке зверинца.

Он поднял разбитый бокал из-под шампанского. Бокал превратился в венок бритвенных лезвий на хрустальном стебле.

— Я не хочу жить без тебя, — сказал он. — Я покончу с собой.

В ресторане было около сотни человек. Из-за этого его слова звучали несколько приглушенно. И тем не менее к нему теперь было приковано внимание большинства. Трое официантов и Лайсемеер были уже почти у самого столика. Полицейские остановились.

— Ну, так и сделай это, — прошептала она. — Сделай же наконец, черт возьми!

Шампанское в стоящем на столе бокале выпустило облако пузырьков. Это было непонятно. «Krug» делают на основе более пятидесяти процентов старого вина. В нем нет беспокойства современного шампанского. Бокал пустился в пляс. Маленькие тарелки подпрыгнули, их содержимое вырвалось на свободу и поплыло по воздуху — улитки в соусе с петрушкой на маленьких спрессованных медальонах, сделанных из чего-то похожего на молодой порей, кусочки датского омара с ветчиной серрано.

И тут начались толчки.

Фарфор и стекло просто смело со столов. Люди закричали. Одно из огромных фасадных окон треснуло, распалось на части и обрушилось на землю каскадом стеклянного дождя.

Каспера отшвырнуло к столу. Стоявшие до этого люди теперь лежали на полу. Все, кроме Стине.

— Это знамение, — сказал он. — Это значит, что наши судьбы связаны. Землетрясение всегда считалось знаком свыше.

Она с легкостью выпрямилась. Если бы он попробовал пойти за ней, он бы упал на пол. Помещение поплыло у него перед глазами.

— Это карма, — продолжал он. — Мы любили друг друга в прежней жизни.

Его схватили сзади. Лайсемеер и официанты добрались до него. Полицейские все еще не могли подняться на ноги. Путь к выходу был свободен.

— Я хочу, чтобы меня отвели на кухню, — кричал он, — к раковине. Я буду мыть посуду, пока все не отработаю.

Лайсемеер накинул на его плечи пальто.

— У нас посудомоечные машины, — уточнил он.

Каспера повели к выходу. По пути он заметил пуховик Стине в гардеробе. Официанты образовали вокруг него полукруг. Губы Лайсемеера приблизились к его уху.

— Полминуты, — прошептал он. — Я задержу их на полминуты. Беги.

Каспера повели мимо гардероба. Темноволосая женщина и сопровождавший ее мужчина пытались пробиться к нему — посреди падающих стульев и бегущих в панике посетителей. Он засунул руку в карман Стине — глядя куда-то в сторону. Еще десять секунд — и он будет готов.

— Вы все будете свидетелями, — кричал он. — Моей генеральной исповеди. Эта женщина. Чью жизнь я когда-то опустошил. Я принудил ее к этой встрече с тайным умыслом.

Лайсемеер закрыл ему рот рукой. Его ладонь пахла чесноком и шалфеем.

— Я из тебя бульон сварю, — прошипел шеф-повар.

Дверь открылась. Подметки ботинок Каспера оторвались от земли.

Официанты изрядно постарались. Человек, не привыкший к падениям, определенно что-нибудь бы сломал. Каспер встретился с тротуаром в кувырке вперед. Прохожие шарахнулись в сторону.

Три команды по два человека двигались по направлению к нему. Проскочить между ними было невозможно.

Он сбросил с себя пиджак и рубашку, толпа отпрянула от него, оттеснив полицейских в штатском назад. Голый по пояс, раскинув руки, он бежал боком вдоль разбитого окна ресторана. Изнутри на него смотрели сотни людей.

— Молитвенная процессия, — кричал он. — Двести раз вокруг ресторана! Я молю Бога о двустороннем воспалении легких!

Он оказался перед оркестром. К нему приблизился патрульный полицейский в форме — но как-то неуверенно. Каспер выхватил из кармана несколько купюр, бросил их музыкантам, это были тысячекроновые купюры, они, кружась, опустились на землю, словно голуби цвета красного дерева. Полицейский застыл при виде денег.

У края тротуара, перед Ховедвагтсгаде, остановилось такси. Дверь ресторана открылась. Стине вышла из ресторана и села в такси. Он успел добежать до машины, как только она захлопнула дверь. Не надо было бежать туда — в сторону полицейских. Но он не мог совладать с собой.

Он забарабанил по стеклу. Окно открылось.

— Мы поженимся, — продолжал он. — Это я делаю предложение. Я изменил точку зрения. Мне страшно нужна семья. На самом деле, я очень хочу иметь семью.

Удар пришелся ему под скулу. Он был неожиданным, он даже не увидел, как она подняла руку. Хорошо хотя бы, что у нее в руке не было бутылки шампанского.

— Очнись! — сказала она.

Он достал почтовую квитанцию и протянул ей.

— Что там было? — спросил он.

Такси отъехало от тротуара, набрало скорость и исчезло.

Он выпрямился. Люди вокруг него все еще были как парализованные. Из-за толчков. Из-за того, чему они стали свидетелями. Он направился к оркестру.

На тротуаре стояла женщина. Вытесненная сюда напиравшей толпой. В руках у нее был велосипед. Это была начальник отдела Н Аста Борелло.

Она смотрела на его обнаженный торс. Так, как смотрят на привидение.

Ее появление здесь было каким-то удивительным совпадением. Из тех, про которые Юнг говорит, что они случаются только с теми, кто сделал семимильный шаг по направлению к неизведанному в процессе собственной индивидуации.

Он прислушался к ней. Допустим, она шла на встречу с подругой. Чтобы пойти вместе с ней в театр. Она была в юбке. В колготках. Кожаных сапогах на высоком каблуке. И тем не менее она поехала на велосипеде. Зачем бросать деньги на ветер и транжирить накопления? В такой вот пятничный вечер.

— Аста, — спросил он. — Ты что, приводишь в исполнение какое-нибудь судебное решение?

Она безрезультатно попыталась отступить от него подальше.

Он шагнул к оркестру. Наклонился. Поднял купюры. Отсчитал половину. Там все еще оставалось по тысяче на каждого музыканта.

— Когда занимаешься благотворительностью, — заметил он, — важно не переусердствовать.

В это мгновение коллективный паралич прошел. По направлению к нему бросились люди.

Если бы этот забег проходил на дистанции в полторы тысячи метров на освещенной дорожке с искусственным покрытием, его бы поймали. Но это была спринтерская дистанция в темном лабиринте.

Он бросился в первые открытые ворота, два повара как раз пытались выгружать что-то из двух катафалков Лайсемеера, наружная лестница вела вверх на два этажа и на крышу низкого строения во дворе, потом четыреста метров вдоль живой изгороди по заборам и мусорными контейнерам, разделяющим дворики позади жилых домов на Ню Эстергаде и Ню Адельгаде. Он пересек Ню Эстергаде и Кёпмагергаде, и, только когда он выскочил на открытое место, где на бегущего человека все сразу обратили бы внимание, он пошел медленным шагом.

2

На первый взгляд город выглядел как обычно, разве что у гостиниц в два ряда стояли фургоны телекомпаний. Но звуковая картина изменилась. Сначала он решил, что это из-за оцепления. По пути в ресторан он обратил внимание на то, что центр города уже был закрыт для въезда, пропускали только такси и автобусы, — наверное, ожидали новых толчков.

Он всегда любил те немногие города, на улицах которых нет машин, в первую очередь Венецию. Из-за прекрасной слышимости — шаги людей и голоса далеко разносятся в городском пространстве. Точно так же было сейчас. Он пересек площадь Гробрёдреторв — и пять сотен голубей поднялись в воздух, от ударов их крыльев задрожала вся площадь. Потом Ратушную площадь — на ней тоже не было ни единой машины. Он никогда не слышал район Вестербро таким — тихим и торжественным.

Потом он почувствовал, как вокруг него собирается тишина, все звуки сконденсировались, он услышал тему флейты, это зазвучал «Actus Tragicus» — единственный реквием Баха. Может быть, это всего лишь фантазия, а может быть, Баху удалось уловить что-то из звукового оформления, которое сопровождает все апокалипсисы. А ведь ему тогда было всего лишь двадцать два года.

Шум машин окружил его на Вестерброгаде. Он свернул в переулок, ведущий туда, где когда-то был полигон. Ему необходимо было передохнуть — средние дистанции хуже всего: после четырехсот метров анаэробные резервы спринтера опустошены, а до финиша еще далеко; сердце его работало слишком быстро, чтобы молитва могла поспевать за ним.

Какая-то женщина вошла в дверь подъезда, он успел подбежать к двери до того, как она захлопнулась.

Он постоял, ожидая, пока шаги женщины не смолкнут и не закроется дверь квартиры. Потом поднялся наверх — лифта в доме не было, — миновал шестой этаж и сел на ступеньки лестницы перед чердаком, на котором сушилось белье. Зажег свет и достал свернутый лист бумаги, который он вытащил из кармана Стине.

Это был факс с какой-то нечитаемой готической подписью и логотипом «Berlin, Europaisches Mediter-ranisches Seismographisches Zentrum».[44] Жаль, что он не очень-то силен в немецком, только тексты кантат Баха может читать — да и то с трудом. Но адрес понять было не трудно: он состоял из имени и фамилии Стине и указания двух мест. Одно было гостиница «Скандинавия» с номером комнаты. Второе — «Пилон 5, Копенгагенская гавань».

Он свернул листок и спрятал его. Прислушался к звукам дома под ним. К звукам семейной жизни.

Тогда он сделал последнюю попытку создать настоящий дом. Это было посредине пути, примерно за полтора месяца до исчезновения Стине. Однажды зимним вечером. Она готовила ему еду. Он сидел, прислушиваясь. Это было все равно что прислушиваться к паузам в моцартовском адажио си-минор. Мирно, созерцательно. Совершенно удовлетворенно.

— У меня возникло интуитивное чувство, — произнес он. — Мгновение назад оно обрело звуковую форму. Откуда-то из глубины. Я увидел, что ты могла бы оставить свою работу.

Она застыла.

— Тут не совсем обычная ситуация, — продолжал он. — Дело не в обычном желании мужчины контролировать женское. Даже самые великие — Грок, Бетховен, Шуберт — все они нуждались в женщинах, которые могли полностью раскрыть свой талант заботы. А Бах? Две женщины. И Иисус: Дева Мария и Мария Магдалина. Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.

Это была крупная ставка. Но если хочешь сорвать большой куш, стоит рискнуть.

Она смотрела на него не отрываясь.

— Ты действительно так думаешь, — проговорила она. — Девяносто процентов тебя так думает.

Она отложила в сторону нож. Выключила конфорку.

— У меня возникло интуитивное чувство, — сказала она, — что сегодня вечером ты будешь жрать дерьмо.

Он встал. Схватил ее за запястье, сжал его. Ее звучание и ее взгляд изменились. Он отпустил ее. Она повернулась — и вышла из комнаты.

Какая-то его часть тогда поняла, что это начало конца.

Пульс его уже почти выровнялся. Он услышал голоса за домом, во дворе, это были дети. Нет звука более сложного и непостижимого, чем человеческий голос, звука, в большей степени передающего индивидуальные особенности. Голосовые связки, как правило, расслаблены в пределах полного регистра. Но если громкость увеличивается, то усиливается продольное натяжение и активность связок, из-за чего возникает сбой регистра, именно так получается тирольский йодль, именно так джентльмены, торгующие фруктами, предлагают прохожим бананы, именно так клоуны устанавливают контакт со зрителями в самых последних рядах, именно так смеялась Клара-Мария.

Это было его последнее выступление, на следующий день он собирался возвращаться в Испанию, возвращаться к выполнению первой части своего контракта с Синей Дамой. В конце своего номера он услышал ее смех: свободный, безудержный, искрящийся и с характерной при сбое регистра хрипловатой грубостью.

В уборной он снял грим, времени на переодевание не было; когда закончился последний номер, он прошел вдоль края манежа в халате, зрители выходили, она же осталась на своем месте, одна, он сел рядом с ней.

— Мне так нравится, — сказала она, — смотреть, как ты выступаешь.

Ему хотелось, чтобы она продолжала говорить. Как объяснить сладость чуда голоса — все равно что идеально чистый звук колоратурного сопрано: он мог бы сидеть и слушать часами, всю жизнь, хотя бы просто тембр.

Она посмотрела на пустой манеж.

— Почему ты стал заниматься музыкой? — спросила она.

Он прислушался к воспоминаниям своего детства и услышал хор пилигримов из «Тангейзера».

— Я оказался в Королевском театре, — сказал он, — мне было шесть лет, театр иногда приглашает детей цирковых артистов, у меня была роль ребенка-акробата, у нас были репетиции во второй половине дня, мне не хотелось домой, я уговорил маму не уходить, потому что мне хотелось послушать оперу. В тот вечер исполняли оперу, которая называется «Тангейзер». Герой ее — маменькин сынок, но все-таки я как-нибудь возьму тебя с собой послушать ее. Нас было несколько человек — дети из цирка и из балета. Мы забрались по железной решетке наверх к портальной башне и подползли прямо к самому краю сцены. Оттуда нам было видно дирижера. Взмахом руки он вызвал певцов. Их было сто. Сотня певцов! Хор пилигримов. Звук усиливался. Казалось, что он вырастает из земли. А когда они вышли на край сцены, наступило крещендо. В полную силу. Я чуть не упал на сцену. Я почувствовал блаженство. Полное блаженство. И дело было не только в хоре, дело было и в том, как звучала публика. Я слышал, как у них волосы на голове вставали дыбом. И вот в то самое мгновение я почувствовал, что принял внутри себя решение. Даже не решение. Просто я понял, что хочу научиться этому. Чтобы был такой огромный звук. Так много слез. Понимаешь?

Она кивнула.

— Когда мы ехали домой на автобусе, я рассказал об этом матери. Она спросила, хочу ли я петь. Я сказал, что хочу играть на скрипке. Через неделю она принесла мне скрипку. У нас не было денег. Но она тем не менее принесла мне скрипку.

Он почувствовал, как она прислушивается к пустому манежу. Он прислушался к ней.

— Все великие клоуны выступали здесь, — сказал он, — мы до сих пор их слышим. Все те, у кого я учился, те, кого я видел в детстве. Грок, Август Миэ, Энрико и Эрнест Кароли,[45] Бустер Ларсен, Ривель — их уже нет в живых.

Она ждала. Он кивнул в сторону мачты для проволоки.

— Мама упала оттуда, — сказал он. — Ее звучание тоже по-прежнему там. И звучание тех великих, у кого она училась. Она ходила по канату. Танцевала на канате. Она училась у Рейно. У Кона Коллеано. Линон.[46] Самых великих.

Он попытался улыбнуться. Девочка не ответила на его улыбку.

— Вот еще почему, — заметила она, — у тебя так мало друзей.

Он ушам своим не верил.

— У меня сотни миллионов друзей. Моя публика.

— Тебе кажется, что человека всегда покидают. Потому что твоя мама покинула тебя. Но это неправильно. На самом деле человека никогда не покидают.

Взрослому человеку очень трудно воспринять мудрость, высказанную ребенком. Он перестал ориентироваться.

Она взяла его за руку.

— Это правда? — спросила она. — Что ты возьмешь меня с собой туда, где сто человек поют?

Мудрость исчезла. Остался только ребенок. Он кивнул.

— На все, кроме увертюры, — сказал он. — Пока ее играют, я закрою тебе уши. Она слишком сексуальна, ее следовало бы запретить детям до шестнадцати лет.

На него снизошло нечто близкое к состоянию покоя. Любовь каким-то образом связана с состоянием покоя. Он чувствовал себя дома. Здесь, в пустом цирковом шатре, в одной из самых недолговечных построек, которые только можно себе представить. Он чувствовал общность с сидящим рядом ребенком. Чувство, которое, наверное, есть квинтэссенция дома и семьи.

Она посмотрела на него снизу вверх, сбоку.

— Если со мной когда-нибудь что-нибудь случится, — спросила она, — если будет плохо, ты придешь, чтобы мне помочь?

Она проговорила это быстро, на одном дыхании. Но он уловил интонацию, с которой это было сказано. Это было самое серьезное, что ему когда-либо доводилось слышать от ребенка.

Когда люди дают друг другу обещания, то всегда лишь какой-то частью самих себя. Ему не раз приходилось быть свидетелем таких обещаний: свадьбы, конфирмации, клятвы в вечной дружбе, — и всегда в самых горячих заверениях участвует самое большее десять процентов всего человека, потому что только такой долей самих себя мы можем распоряжаться, — это, разумеется, относилось и к нему самому.

Но только не в это мгновение. В это мгновение все вдруг изменилось. Он слышал, как дрожит его тело — словно духовой инструмент, когда вдруг удается амбушюр и очень большая часть энергии превращается в звук.

— Обязательно приду, — ответил он.

Дверь над ним открылась, перед ним стояли мальчик и девочка, должно быть, лет шести. Они прошли через чердак, на котором сушилось белье, это их голоса он только что слышал, но не заметил, как они подошли. Теперь они стояли как вкопанные.

— Ты кто? — спросила девочка.

— Я скажу вам шепотом, — ответил Каспер, — но только если вы обещаете никому об этом не говорить. Я — Санта-Клаус.

Дети затрясли головами:

— Ты не похож на Санта-Клауса.

— Когда наступает весна, — объяснил Каспер, — Санта-Клаус стрижется и бреется, красит волосы, худеет на сорок килограммов, ставит в стойло оленей и поселяется на чердаках для сушки белья.

— А подарки?

Он сунул руки в карманы. Там лежали только деньги, и не меньше тысячекроновой купюры. Ее-то он и протянул им.

— Я не могу это взять, — сказал мальчик. — Мама не разрешает.

Каспер встал.

— От Санта-Клауса, — произнес он, — ты можешь брать что угодно. Так маме и скажи. Скажи, что Санта-Клаус придет и укусит ее за мочку уха.

— А как насчет папы?

Каспер начал спуск к поверхности земли.

— Его Санта-Клаус тоже укусит.

— А у меня еще есть собака, — с надеждой сказала девочка.

— Сожалею, — сказал Каспер. — Даже Санта-Клаусу приходится в чем-то себя ограничивать.

— Ты как-то не очень вежливо разговариваешь, — заметила девочка.

Каспер обернулся к ней.

— Чтобы дети знали, на что похожа бездна, и были осторожны, — сказал он, — необходимо подводить их к ней и показывать, где она начинается.

Он пошел вниз по лестнице. Дети пошли за ним, неуверенно.

— Санта-Клаус?

— Да.

— Спасибо за деньги. И счастливого Рождества.

Регистры голосов надломились. И испарились к небесам. В каскадах смеха. Каспер открыл дверь на улицу. И вышел.

У Киркегора где-то написано, что если ты сам идешь, то и все как-нибудь будет идти. Был бы он тут этим вечером. За каждой парой встречных фар Касперу мерещился полицейский «форд мондео». В каждом проходящем мимо подвыпившем прохожем ему чудился полицейский в штатском. Он огляделся в поисках такси.

3

В темноте поплыл зеленый огонек, зеленый цвет — это цвет сердца и надежды, это было такси. Машина остановилась и оказалась «ягуаром». Задняя дверь открылась, Каспер не спешил садиться в машину. Движение транспорта было плотным, быстрым и равномерным. Трудно было представить, что какая-нибудь машина могла бы следовать за пешеходом.

— Ты объявлен в розыск, — сообщил Франц Фибер. — На сайте полиции. А твои приметы разосланы таксистам и водителям копенгагенских автобусов по радио. Если ты и дальше собираешься передвигаться пешком, тебя через десять минут схватят. Предлагаю тебе сесть в машину. У одного из моих водителей есть моторный катер. Его можно подогнать к пристани через час. Десять тысяч — включая плату за то, что ему придется забирать катер в Мальме. Самое позднее завтра вечером ты будешь в Умео — и тебя никто не найдет.

Безысходность окрашена ре-минором. Это — открытие Моцарта. Он же подробно об этом рассказал. В «Дон Жуане». В связи с Каменным гостем. До Моцарта всегда был какой-нибудь выход. Всегда можно было попросить Бога о помощи. С Моцарта начинается сомнение в Божественном.

Каспер сел в машину.

— Поехали на Типпен, — сказал он. — Через центр. Сменим там машину.

Фибер покачал головой:

— Меня просили увезти тебя.

Каспер сложил руки. Он молился. О прощении за то, что он вынужден будет сделать. Если машина через десять секунд не заведется.

Киркегор как-то заметил, что есть что-то сомнительное в мольбе о прощении. Как будто ты на самом деле не веришь, что Бог уже и так простил. Но что поделаешь?

Мотор заработал, и «ягуар» тронулся с места.

— Я чувствую своих пассажиров, — сказал Франц Фибер. — Сквозь сиденья. Ты хотел дать мне по башке. Если бы я не согласился.

«Ягуар» ехал по Студиестрэде. В боковых улицах, которые примыкали к блокированному району, стояли автобусы отрядов гражданской обороны, с темными окнами и выключенными фарами.

— Их двое, — сказал Франц Фибер.

— Кого?

— Двое детей. Пропавших.

Если прислушаться к действительно большим потрясениям в жизни людей, можно услышать, какие колоссальные усилия требуется прикладывать, чтобы сохранять целостность мира. Стоит только потерять над собой контроль, дав волю внезапной несказанной радости или внезапному горю, как действительность начинает распадаться на части.

— Когда они пропали?

— Одновременно, они пропали одновременно.

— Почему об этом ничего не было в новостях?

— Это решение полиции. Наверное, в интересах следствия.

Каспер прислушался к тому месту в сердце и сознании, откуда исходит молитва. Действительность медленно восстанавливалась.

— Расскажи о городе, — попросил Франц. — Каково его истинное звучание?

Каспер услышал свой голос, слова, призванные успокоить сидящего перед ним молодого человека, а может быть, успокоить и его самого.

— Он звучит так, что слышно, как люди обращаются со своими детьми.

Может быть, так оно и было. А может быть, это была лишь часть правды.

Повсюду разъезжали полицейские на мотоциклах, словно во время государственного визита. На каждом втором углу стоял бронированный полицейский автомобиль. Для предотвращения мародерства в квартирах и магазинах.

— В северных предместьях слышится стремление к дисциплине без всякого сочувствия. Изнеженность вместо любви. Ближе к центру — неполноценность и растерянность. Громкость увеличивается с увеличением плотности населения. От кинотеатра «Парк Био» и дальше вглубь Копенгаген звучит как ацетиленовая горелка.

Желтые глаза смотрели на него из зеркала заднего вида.

Лицо Каспера было каменным. В обобщениях есть что-то бесчеловечное. Но без них великим клоунам трудно или, может быть, даже невозможно высвободить энергию. Спаситель тоже писал широкими мазками, не жалея дегтя на палитре.

— Я зарабатываю двести пятьдесят тысяч в месяц. На этом городе. Это грех?

— Это до или после налогов?

— После.

— Грех было бы упускать такую возможность.

Раздался звонок мобильного телефона, Франц Фибер взял трубку, послушал, отложил ее.

— Наша машина в розыске, — сообщил он.

Каспер показал, куда ехать, «ягуар» пересек Ню Адельсгаде и въехал в ворота. Два катафалка Лайсемеера все еще стояли во дворе. Задняя дверь одного из них была открыта.

— Я собираюсь взять на время машину приятеля, — объяснил Каспер. — Но я что-то не уверен, что ключ в зажигании. Если его там не окажется, не мог бы ты помочь мне?

«Ягуар» остановился, Франц достал маленький ящичек с инструментами откуда-то с пола между сиденьями.

— Я дам фору любому автомеханику, — заявил он. — Любому автоэлектрику.

Из двери, через которую, по-видимому, носили продукты на кухню, вышел молодой человек в форме повара. Он достал из открытой машины поднос. На подносе были канапе из слоеного теста. Голод подействовал на Каспера как удар.

— У нас, похоже, есть всего несколько минут, — сказал он.

— За это время я мог бы сделать капитальный ремонт двигателя.

Они вышли из «ягуара», Каспер шел лишь на полшага впереди Фибера, это было все равно что видеть «Ученика чародея» — костыли и протезы сами собой встали на место. Каспер хотел было сесть за руль, но рука молодого человека первой оказалась на ручке двери.

— Я твой водитель.

Они посмотрели друг на друга. И тут Каспер услышал это. Не только самих людей можно определить по их звучанию. Те чувства, которые они вызывают у других людей, тоже оставляют звуковой водяной знак. Каспер всегда, во всех произведениях начиная с 1710 года, слышал любовь Баха к Марии-Барбаре. А в «Чаконе» — безумную и вместе с тем просветленную скорбь в связи с ее смертью. Теперь он в стоящем перед ним человеке слышал тихую девочку. Он не стал открывать ему дверь. Франц Фибер забрался на водительское сиденье. Каспер обошел машину и сел рядом с ним. Ключ был в зажигании. Машина выскользнула из ворот.

На приборной доске был прикреплен мобильный телефон. Высунувшись из окна, Каспер прочитал на борту автомобиля номер ресторана. Набрав его, он попросил соединить его с Лайсемеером.

— Это Каспер. Мне пришлось одолжить один из твоих фургонов, стоявших во дворе.

Шеф-повар тяжело дышал в трубку.

— Ты во много раз хуже, — произнес он медленно, — самого распоследнего засранца-посетителя.

— Да, и во много раз лучше того, кто когда-либо сможет хотя бы отдаленно так полюбить твои хрустящие овощи, как я. И это первая из причин, по которой ты подождешь часок, прежде чем заявлять о краже машины.

— А вторая причина?

— Когда я выпутаюсь из этих временных трудностей, я стану магнитом для твоих посетителей. Они повалят толпами. Ты же не можешь не понимать, что имеешь дело с законодателем мод.

— Ничего ты не выпутаешься, — сказал Лайсемеер. — И никакие это не временные трудности. Я невооруженным глазом вижу, что ты безнадежный лузер.

В трубке раздались гудки. Соединение прервалось.

4

Ночь — это не время суток, ночь — это не какая-то определенная интенсивность света, ночь — это звук. Часы на приборной доске показывали 21:30, в атмосфере все еще висел остаток дневного света, и все же вечер уже закончился, наступила ночь.

Каспер слышал, как засыпают дети, как засыпают собаки, как останавливаются механизмы. Он слышал, как падает нагрузка в электрических сетях, как уменьшается потребление воды. Он слышал, как включаются телевизоры, как взрослые собираются завершить долгий рабочий день.

Он опустил стекло. Город звучал как единый организм. Городу пришлось рано вставать, и теперь он устал. Вот он опускается на диван, тяжело, словно грузчик. А за этой тяжестью Каспер слышал беспокойство, это неизбежно — ведь закончился еще один день, а что он принес с собой? И что с нами будет дальше?

Или ему все это кажется? Интересно, слышим ли мы когда-нибудь что-нибудь иное, кроме нашего чудовищно огромного эго и гигантского личностного фильтра?

Они остановились в гавани Фрихаун. За причалом, откуда отходили паромы на Осло, и за складами UNICEF была видна намытая территория. За контейнерным портом серым контуром возвышался «Конон».

Со всех сторон вырастали новостройки. Нагромождение квартир по цене семьдесят тысяч в месяц, сконструированных, словно космические станции на Марсе.

Фургон был достаточно высоким, и им хорошо были видны окна первых этажей. Везде, где горел свет, на диванах сидели люди и смотрели телевизор. Слух Каспера, словно радар, сканировал все здания, в домах были сотни квартир. Но человеческие звуки, звучание тел, их соприкосновения были очень слабыми, едва слышными за телевизионными передачами.

Он слышал баснословное богатство. Богатство квартир, аукционных компаний, офисных зданий. Это была самая большая концентрация материальной ликвидности на территории Датского королевства. Это было звучание, которое заставляло районы Сёллереда и Нэрума звучать как Клондайк.

— Когда я был маленьким, мой отец ушел из цирка, чтобы как-то изменить жизнь, он закончил юридический факультет и сделал карьеру, открыл собственную адвокатскую контору, у нас были деньги, мы жили неплохо — это было в начале шестидесятых. Мать заставляла отца возить нас с ней на гастроли, у нас был «вангард эстейт» с кузовом-платформой и «попугайскими»[47] номерами. Помню, как у нас появился холодильник. Скоростная магистраль тогда была длиной всего лишь в пятьдесят километров — в направлении Хольбека. Теперь же все это обычное дело даже для тех, кто сидит на пособии. И что мы делаем со всем этим богатством? Мы смотрим телевизор. Я этого никогда не мог понять: как можно пойти от телевизора в постель, как у тебя что-то может получиться с твоей любимой, после того как ты весь вечер просидел, уставившись в электронный ящик?

Каспер услышал, как система молодого человека дрогнула, внезапно проникнувшись доверием. Услышал, как она расширяется, понемногу оттаивая.

— У меня никогда не было телевизора, — сказал Франц. — Да я и с женщиной-то никогда не жил. По-настоящему.

Каспер услышал, как молодой человек краснеет, — звук крови, покалывающей поверхность кожи. Он отвернулся, не желая смущать своего спутника. Между ними возникало все больше доверия, звучащего в фа-мажоре.

— Ты работаешь на сестер, — сказал Каспер.

— Я их водитель. Настолько, насколько успеваю. Чего мы ждем?

— Я слышу девочку. Иногда я слышу людей иначе, чем физические звуки. Я жду нужного момента.

Каспер закрыл глаза.

— Давай помолимся, — сказал он. — Несколько минут.

Франц Фибер поставил иконку Девы Марии перед ручкой переключения передач, должно быть, он прихватил иконку с собой из «ягуара». Он зажег перед ней плавающую свечку. Оба закрыли глаза.

Словами, которые пришли на ум, стали «Дай мне, пожалуйста, чистое сердце», это была излюбленная молитва святой Катарины Сиенской, прожившей всего тридцать три года, как и Спаситель. Каспер уже пережил их обоих на девять лет — можно ли требовать большего?

Молитва принесла с собой воспоминание. Каспер вспомнил, как однажды в детстве он заснул в «вангарде» между отцом и матерью. В те дни, когда они переезжали на другую площадку, они никогда не выезжали на новое место раньше полуночи. Он проснулся в тот момент, когда отец выносил его из машины на улицу. Он взглянул в лицо Максимилиана и увидел десятилетнюю усталость. Усталость от того, что сначала надо было работать полный рабочий день и одновременно учиться в гимназии, потом учиться на юридическом, и учиться блестяще, — а после всего этого не суметь уговорить жену оставить цирк и всю жизнь разрываться между двумя мирами: миром буржуазии и миром цирковых артистов.

— Я могу идти сам, — сказал тогда Каспер.

Максимилиан осторожно положил его в кровать. Стояло лето. В вагончике был слышен нежный звук, напоминающий звук потрескивающего на морозе стекла, — это потрескивал лак на деревянных поверхностях. Отец подоткнул ему одеяло и сел на кровать.

— Когда я был маленьким, — сказал он, — мы ездили на телегах, и работа у нас была тяжелая. Мне, наверное, было лет семь или восемь, как тебе сейчас, и я помню, как меня будили по ночам, когда мы подъезжали к дому. Знаешь сказки про людей, которые что-нибудь обещают феям, лишь бы только у них родился ребеночек. Так вот, я тогда себе кое-что пообещал. Я пообещал, что, если у меня будет ребенок и он будет засыпать, пока мы еще не добрались до места, я всегда буду относить его в постель на руках.

Максимилиан встал. Каспер видел его так, как будто он стоял рядом с ним, и это было не тридцать пять лет назад — это было сейчас. Это Бах и хотел сказать своим «Actus Tragicus», об этом и музыка, и текст: «Время Всевышней — лучшее время», не существует прошлого, только настоящее.

Он прислушался. Казалось, вселенная колеблется в нерешительности. Ничего не поделаешь, нельзя требовать у Всевышней спасения.

— Стине, — спросил Фибер, — откуда ты ее знаешь?

Он мог бы отмахнуться, мог бы все отрицать, мог бы вообще ничего не ответить. Но он с удивлением услышал самого себя, говорящего правду. Один из возможных вариантов правды.

— Она вышла из моря, — сказал он.

5

Как-то раз он сидел на ступеньках вагончика, было три часа дня. Сентябрь в тот год был теплым. Он пытался побороть приступ какого-то кроманьонского похмелья при помощи симфоний Гайдна. Они гораздо эффективнее, чем симфонии Моцарта, выводили из организма вредные вещества, может быть, из-за хирургического воздействия рожков, может быть, из-за неожиданных эффектов, а может быть, из-за способности Гайдна создавать интерференции, заставляющие инструменты звучать как нечто неизвестное, ниспосланное Богом — из другого, лучшего и менее алкоголизированного мира.

В море показался тюлень.

Тюлень встал на ноги — оказалось, что это аквалангист. Он побрел к берегу, двигаясь спиной вперед, на мелководье он снял ласты, повернулся и выбрался на берег. Сбросив баллоны, он расстегнул гидрокостюм — это была женщина. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, куда попала.

Каспер встал и пошел ей навстречу. У Экхарта где-то написано, что пусть даже нас вознесли на седьмое небо, но если нам встретится заблудившийся путник, мы должны тотчас прийти ему на помощь.

— У берега, — объяснила она, — очень сильное течение. Судно сопровождения стоит напротив Рунгстед Хаун.

— Вы оказались на несколько километров южнее, — сказал он. — Ваш жених на судне сопровождения, должно быть, льет слезы. Но на машине я довезу вас туда за несколько минут.

Она посмотрела на него. Как будто хотела определить его молекулярную массу.

— Доберусь на автобусе, — ответила она.

Он поднял кислородные баллоны и ремни, она не стала возражать, и они пошли к шоссе.

— Сегодня воскресенье, — заметил он, — автобус ходит раз в два часа. И он как раз только что ушел.

Она молчала, он был уверен, что она сдастся. Не родилась еще та женщина, которая захочет ехать шесть остановок вдоль Странвайен в резиновых носках, в костюме из неопрена, с двумя двадцатилитровыми баллонами, маской и трубкой.

Автобус подошел через пять минут.

— У меня нет денег на билет, — сказала она.

Он дал ей пятьсот крон. И свою визитную карточку.

— Это может подорвать мой бюджет, — заметил он. — Я вынужден попросить вас вернуть мне эти деньги. И надеюсь, вы напишете на конверте с деньгами обратный адрес.

Двери захлопнулись, он побежал назад к машине.

Уже через три минуты после того, как автобус скрылся из виду, он его догнал. Он ехал, стараясь держаться за большим фургоном с прицепом. У Торбэк Хаун никто из автобуса не вышел. Он вдруг почувствовал страх. На конечной остановке в Клампенборге он вошел в переднюю дверь автобуса и прошел в самый конец. Она исчезла. Он нашел сиденье, на котором она, должно быть, сидела, оно было еще мокрым, на полу тоже была вода. Он собрал пальцем капельку воды и попробовал на вкус соленую воду, которая, наверное, касалась ее кожи. Водитель с удивлением смотрел на него.

Он позвонил в Рунгстед Хаун — справочная порта по воскресеньям не работала. Он позвонил начальнику порта по домашнему телефону, тот сказал, что, по их сведениям, никаких погружений в акватории порта в тот день не планировалось.

Ночью он не мог заснуть. В понедельник утром он навел справки в Датском обществе аквалангистов. Там не было никакой информации о каких-либо погружениях в районе порта за последние две недели.

Он вызывал в памяти ее образ, ее звуки. Ее главная тема была в ми-мажоре. За ним он услышал более глубокое звучание инстинктов — инстинкты людей, еще не преобразованные в какую-нибудь тональность, как правило, менее нюансированы. У нее все было не так. Он слышал ля-мажор — опасный звук. Она не была спортсменом-дайвером. Она была на работе. И при этом в воскресенье.

Он позвонил в Управление судоходства. Ответила ему профессиональная русалка. Любезная, но скользкая и холодная.

— Мы регистрируем все рабочие погружения, — сообщила она. — Но никому не сообщаем эту информацию. За исключением имеющих отношение к делу инстанций.

— Я собираюсь построить мол, — сказал он. — Для моего «Свана». Напротив своей виллы на побережье. Мне бы хотелось нанять именно эту фирму. Я видел, как они работают. Это было великолепно. Так что нельзя ли узнать название компании?

— Это была не компания, — ответила она. — Это были аквалангисты из одного учреждения. И каким образом вам удалось наблюдать за их работой? В территориальных водах Дании из-за ила видимость не превышает трех метров.

— В тот день на меня снизошло прозрение, — объяснил он.

Она повесила трубку.

Он дошел до шоссе и забрал из почтового ящика почту. Там оказалось письмо без обратного адреса, в конверт было вложено пятьсот крон. Больше там ничего не было. Он отправился к Соне.

Соня приготовила ему чай, медленно и старательно, потом она подошла к нему и стала помешивать чай, пока не растворился весь мед. Он окунулся в ее заботу. У него не было сомнений в том, что за это придется расплачиваться. Еще немного — и начнутся поучения.

— Ты видел ее один раз, — сказала она. — Самое большее пять минут. Мы в своем уме?

— Ее звучание, — пояснил он.

Она погладила его по голове, какая-то часть его хотя бы немного успокоилась.

— Ты ведь и на мое звучание реагировал, — заметила она. — Раньше. И тут тебе чертовски повезло. Но нельзя отрицать, что в твоей жизни бывали и другие случаи, когда ты ошибался.

Он сделал глоток, это был чай первого сбора, приготовленный в японском чугунном горшочке, который стоял перед ней на столе, на жаровне. Даже несмотря на молоко и мед, он не шел ни в какое сравнение с тем, что получалось у него дома из пакетиков.

Она повертела в руках конверт, в котором лежала купюра.

— Тут есть штамп, — сообщила она.

Он не понимал, к чему она это говорит. Она протянула ему наушники, чтобы он мог слушать ее телефонный разговор.

— У франкировальных машин, — пояснила она, — всегда есть какой-то идентификационный номер.

Она позвонила на почту. Ее переадресовали в отдел франкировальных машин в городе Фредериция.

— Вас беспокоят из адвокатской фирмы «Кроне и Кроне», — сказала она. — Мы получили от вас франкировальную машинку. Нам кажется, что вы ошиблись и прислали нам чужую. Можно назвать номер?

Она назвала номер.

— Тут какая-то ошибка, — сказала женщина на другом конце провода. — Это одна из четырех машин в Управлении геодезии и картографии. Откуда, вы сказали, вы звоните?

— Я ошиблась, — сказала Соня. — Я звоню из Управления.

И повесила трубку.

Она спустилась вместе с ним по лестнице. На тротуаре взяла его под руку. У нее сохранилась осанка танцовщицы. Она завела его в цветочный магазин напротив пожарной части, где выбрала еще нераспустившиеся пионы — большие, круглые как шар, безукоризненные цветы.

Она донесла цветы до машины, осторожно положила их на пассажирское сиденье. Ее пальцы ласково притронулись к его затылку.

— Ты уже давно один, — сказала она.

Он не ответил, да и что тут можно было сказать?

— Понятия не имею, что это такое — Управление геодезии и картографии, — сказала она. — Но я уверена, что пионы будут хорошим началом. Может быть, пока не стоит говорить, откуда они у тебя?

Управление геодезии и картографии находилось на Рентеместервай. На первом этаже у входа продавали всякие карты, за прилавком стояла дама средних лет, и если бы она была собакой, то рядом, несомненно, стояла бы табличка с надписью «Осторожно, злая собака».

Он предъявил ей цветы. Букет был размером с тубус для карт.

— У нее сегодня день рождения, — прошептал он. — Так хочется сделать ей сюрприз.

Она растаяла и пропустила его. Вот таким вот образом можно оценить духовный прогресс. Стражи у порогов постепенно становятся все более сговорчивыми.

В здании было четыре этажа, на каждом от десяти до двадцати кабинетов плюс лаборатории — он заглянул во все. На верхнем этаже был кафетерий с открытой террасой, на крыше сидели большие морские чайки в ожидании возможности убрать со стола. С террасы открывался вид на море — до самой Швеции.

Она сидела за столиком в одиночестве. Он положил перед ней цветы, сел напротив. Какое-то время они молчали.

— Первая встреча, — сказал он, — это всегда риск. Что мы слышим, слышим ли мы что-нибудь другое, кроме того, что надеемся услышать? С другой стороны, нет никакого общего прошлого. Никто никому не должен ничего доказывать. И все-таки… Во всяком случае, это вам. Если вы можете поставить их дома в вазу. Не обидев при этом того, кто был на судне сопровождения.

Она посмотрела на крыши. На надземную железную Дорогу, на улицу Харальдсгаде, на море.

— Это была моя коллега, — проговорила она. — Женщина.

Он встал. Бах умел поставить точку в кульминационный момент — в этом ему не было равных.

— Посидите со мной еще немного, — сказала она. — У меня только что начался обеденный перерыв.

6

Кто-то что-то произнес, воспоминания поблекли — и вот уже от них ничего не осталось. Франц Фибер смотрел на губы Каспера, Каспер не мог понять, что он рассказывал, а что просто вспоминал.

— Они мертвы, — сказал Франц Фибер, — мы их не найдем.

— Кто второй ребенок?

— Мальчик. Бастиан. Они с Кларой-Марией исчезли одновременно. Со школьного двора. Среди бела дня. Сели в машину.

— А что полиция?

— Они задействовали сотни полицейских. Нас всех допросили. В полицейском участке в Люнгбю. И в городе.

— Где именно?

— На Блайдамсвай. Там, где предварительное заключение.

У Каспера кровь застучала в висках. Ему необходимо было позвонить отцу. Вот незадача! Сорок два года — и все одно и то же: если припрет, то остается один выход — звонить папочке.

Максимилиан сразу же взял трубку. У него почти не осталось голоса.

— Если похитили двух детей, — спросил Каспер, — и допросы ведутся в отделении предварительного заключения на Блайдамсвай, то что это значит?

— Допрашивают потенциального обвиняемого?

Каспер посмотрел на Франца Фибера.

— Нет, — сказал он.

— Значит, они сверяются с VISAR. Международный реестр тяжких преступлений. Пользуется им полиция. С привлечением криминалистов, психологов-бихевиористов и судебных психиатров. У них там куча народу. Вивиан там тоже числится. Вот она сидит рядом со мной. Изучает мой процесс умирания. Я перезвоню через минуту.

Он повесил трубку.

Из зажима на приборной доске фургона торчали счета-фактуры и записки с адресами, Каспер пролистал их — безрезультатно. В другом зажиме была пачка потоньше, это были накладные. У Лайсемеера был собственный импорт вин и деликатесов, некоторые из бумаг оказались заказами на неделю вперед. Каспер нашел то, что искал, в самом низу. Это был заказ из «Конона» на итальянский обед в следующую среду. К заказу была приложена брошюра, напечатанная на бумаге ручного отлива. Из тех, что могли бы выдать пассажирам «Конкорда» или постояльцам отеля «Ритц», со словами «Добро пожаловать» и с описанием запасных выходов и заверениями на четырех языках, что все это перечисляется лишь потому, что того требует законодательство, а вообще-то мы никогда не умрем, во всяком случае, не в этом месте и не за такие деньги.

В брошюре были изображены здания «Конона» в разрезе и основной план. Каспер надел очки. На плане было отмечено все: лестницы, запасные выходы, библиотека и архив, конференц-залы, помещения дирекции, две столовые, четыре туалета на каждом этаже, технические службы, собственный шлюпочный сарай и причальный пирс. А красным маркером кто-то вдобавок отметил, где следует сервировать итальянский обед.

Зазвонил телефон.

— Тебе известно про детей, — сказала Вивиан. — Официальных сообщений не было. Возможно, чтобы не навредить им. Возможно, в интересах следствия. Один ребенок — девочка, наверное, это она нарисовала карту.

На мгновение она замолчала.

— Меня вызвали, — продолжала она. — Но я отказалась. Обычно нам предоставляют все сведения, которые есть в распоряжении полиции, но в этом случае сообщалось только то, без чего никак не обойтись. Минимум информации. Я отказалась. Но одна моя подруга согласилась. Специалист по детским болезням сердца. Одного из этих детей когда-то оперировали. Я позвонила ей. Полиция пытается связать этих двоих детей с четырьмя или шестью другими детьми. Они исчезли в других странах. Мальчики и девочки. От семи до четырнадцати лет. Двое из буддистской школы-монастыря в Непале. Один в Таиланде. Сенегальская девочка из католической школы во Франции. Нет никаких сведений, подтверждающих связь между этими случаями. А теперь держись. Одну девочку нашли. Ее пытались задушить. Следов сексуального насилия нет. Но ее истязали. Крайние фаланги пальцев на ее левой руке были отрезаны. Но она осталась в живых.

Оба они замолчали. Потом трубку взял Максимилиан.

— Ты, конечно, не поверишь. Но у меня еще остались друзья. Я попросил их поинтересоваться Каином. Мне тут кое-что про него прислали. Твоего возраста. О детстве ничего не известно. Первое упоминание о нем — его служба в военно-морском флоте. Дальше торговый флот, мореходное училище, штурманская стажировка, морская академия, и вот он становится капитаном. Потом получает лицензию на морскую торговлю, потом сдает военно-морской экзамен. Затем работает в IMO — Международной морской организации. Параллельно учится на экономическом факультете. Самый молодой капитан флагманского судна за всю историю датского флота. Оставляет государственную службу. Под подозрением в контрабанде. Он вполне мог воспользоваться своим знанием международных систем оповещения и радиолокации. С 1995 года разыскивается за незаконное судоходство с нарушением международных норм безопасности. Затем, по всей видимости, экономические преступления. Его не видели, не опознавали и не фотографировали с 1995 года. Полагают, что постоянно живет в Англии. Полагают, что он организатор незаконной торговли компаниями через подставную фирму в Дании.

— Как может называться его датская фирма?

— «Конон».

Каспер закрыл глаза.

— Оккультное, — продолжил он. — Если оно когда-нибудь существовало. В цирке. Кто мог бы об этом что-нибудь рассказать?

— Везде шарлатаны.

Каспер ничего не ответил.

— Ты не пытался обратиться в архив Музея веселья во Фредериксберге? В собрание Барли? В цирковое агентство «Бумхоф»?

— Та женщина, — продолжал Каспер. — О которой вы с матерью говорили. Как-то это было связано с птицами.

Максимилиан замолчал. Где-то там, в тишине, был слышен страх.

— Феодора, — ответил он. — Йенсен. Самый знаменитый номер с птицами. Самая прекрасная память в мире. Но, во-первых, она не станет с тобой разговаривать. А во-вторых — это тупиковый путь.

Каспер ничего не отвечал.

— Дом престарелых для цирковых артистов в Кристиансхауне.

— Весь район Кристиансхаун эвакуирован.

— На добровольной основе. Она уже давно никуда не ходит. Она там. Если еще жива.

Трубку снова взяла Вивиан.

— Лоне Борфельдт, — спросил Каспер, — где она работала, чем интересовалась?

— Это было давно. Насколько я помню, это было совместное исследование. Медицинского института «Панум» и Института изучения сознания.

Каспер слышал, как моторная лодка движется по Стоккелёпет. Он слышал отражения от экранов тысячи окружающих его телевизоров. Если все поверхности вокруг тебя тверды, невосприимчивы и сильно отражают звук, то сила звука практически не зависит от расстояния. Тогда неумолимый мир давит на нас, не убавляя громкости.

— Мне приходилось участвовать в совещаниях экспертов VISAR'a, — сказала Вивиан. — Может, с десяток раз. Я знакома со следователями. И из полицейского разведывательного управления, и из отдела А. Эти люди всегда держат себя в руках. Но на сей раз все иначе. Сейчас им страшно. Здоровым крепким полицейским. Не знаю, что ты там затеял. Но будь осторожен.

Она положила трубку. Он некоторое время сидел, глядя на телефон. Потом достал лотерейный билет. Перевернул его. На обратной стороне был домашний адрес Лоне Борфельдт.

Они проехали форт Шарлоттенлунд, после купальни свернули от берега, объехали парк Дюрехавен по направлению к склонам позади городка Родвад.

Дома попадались все реже, наконец они закончились. Справа в сторону пролива Эресунн тянулась долина, слева виднелись холмы — крутые, как утесы. Каспер опустил стекло, подал знак, они остановились и вышли.

Они стояли у высокой проволочной ограды. За лужайкой длиной метров пятьдесят отвесной стеной поднимался утес, но не было никакого дома. Лужайку обрамляли большие кусты. В одном из кустов скрывался двойной навес для автомобиля, в нем стоял маленький «мерседес». Рядом с ним — черный внедорожник размером с трактор. Вентилятор радиатора еще вращался, возможно, именно его он и слышал.

Они оба взглянули вверх. Окно смотрело прямо из стены утеса, на высоте пятнадцати метров. Оно было эллиптической формы, с расстоянием между фокусами метров семь. Дом был, должно быть, выстроен внутри холма. Стекло слабо светилось голубоватым светом. Напоминая большой глаз.

Они нашли дверцу в изгороди, высокую, узкую. В столбе ограды была утоплена кнопка и едва заметные прорези переговорного устройства. Каспер наклонился к кнопке.

В начале своего сочинения «Или — или» Киркегор сообщает, что его фаворит среди чувств — слух. Что ж, он вполне мог позволить себе написать такое, поскольку в середине XIX века еще не были изобретены переговорные устройства. Что бы он сказал, если бы оказался здесь сегодня вечером? Динамик булькал, словно фаршированная индейка.

— Это я, — сказал Каспер. — Ситуация осложнилась. После нашего последнего разговора. Похищено двое детей. Их до сих пор не могут найти. Не исключено, что совершено убийство.

— Я не хочу с вами разговаривать, — ответила она.

Франц Фибер открыл свой ящик с инструментами. Нашел какую-то крышку на столбе и открыл ее.

— Замкнутый контур, — сказал он шепотом. — Если я перережу, сработает сигнализация. Продолжай говорить. Мне бы найти панель управления.

— С самого детства, — продолжал говорить в прорези Каспер, — с рождения, я знал, что попал не туда. С семьей все в порядке, но планета не та. Поэтому я начал искать. Какой-то выход. Путь домой. Я потратил на это всю жизнь. Я не нашел его. Но та девочка. Может быть, она знает путь.

Переговорное устройство молчало. Но он знал, что она слушает. Франц Фибер подтянулся, перекувырнулся через изгородь и приземлился с другой стороны. Он упал на руки и на свои культяпки — мягко, как кошка. Потом пополз по земле, словно гусеница-пяденица. Отодвинул в сторону ветку камелии. В кустах скрывался металлический ящик. Он кивнул Касперу.

— Я измерю полное сопротивление, — прошептал он. — Если вставить жучок с неподходящим сопротивлением, то сигнализация сработает. Не закрывай рот.

— У меня нет детей, — продолжал Каспер. — Я никогда не присутствовал при родах. Но мне казалось, что эта дверь должна быть открыта при родах. Так же как и когда человек умирает. На мгновение дверь приоткрывается. И можно услышать то, что скрывается за ней. Вот почему вы занимаетесь родами.

— Уходите, — раздалось из динамика.

Франц Фибер появился за калиткой. Его руки пролезли между решетками. Он набрал код. Ворота открылись.

— Что-то в вас похоже на меня, — сказал Каспер микрофону, — вы ищете. Вы ищете какой-то путь.

— Я просто хотела быть богатой, — сказало переговорное устройство.

— Это понятно, — ответил он. — Мы все этого хотим. Даже Бах хотел.

Франц Фибер ковылял по траве. Вход в лифт виднелся у основания откоса — прямоугольник из нержавеющей стали.

— Очень богатой, — сказало переговорное устройство.

— Это общечеловеческое, — сказал Каспер. — Посмотрите на Верди. Дядюшку Скруджа классической музыки.

— Слишком поздно, — сказало переговорное устройство.

— Никогда не поздно. Я знаю, о чем говорю. У меня уже бывало так, что все было поздно. И не один раз.

От лифта Франц показал ему поднятый большой палец.

— У нас договор с охранным агентством, — сказала женщина. — Я им сейчас позвоню.

Переговорное устройство смолкло.

Лифт был цилиндрической формы, он взлетел вверх, словно новогодняя петарда.

— Я мог бы сдать экзамен в «СКАФОР», — сказал Франц Фибер. — Они выдают лицензии электрикам, которые устанавливают охранные системы. Я сам занимаюсь электрикой в «ягуарах». Стараюсь поддерживать себя в форме.

Дверь открылась, они оказались между шубами и мужскими пальто. Каспер впервые видел, чтобы лифт открывался прямо в прихожей, посреди помещения — словно караульная будка.

Он распахнул двустворчатую дверь, и они вошли в гостиную.

Помещение было эллиптическим, как и окно, и повторяло форму корпуса судна. Доски на полу были шириной полметра. Та мебель, которую Каспер успел заметить, была дизайна Эймсов.

Лоне Борфельдт сидела на диване. Посреди комнаты стоял владелец внедорожника, он был похож на свой автомобиль: блестящие черные волосы, полный привод и полное нежелание пропускать кого-либо вперед. И он, и женщина были явно потрясены.

Мужчина справился с потрясением и двинулся им навстречу.

— Нам нельзя волноваться, — сказал он. — Мы ждем ребенка.

— А вы уверены, что именно вы отец? — спросил Каспер.

Потрясение вернулось. Но лишь на мгновение. Человек схватил Каспера за рубашку.

У многих людей сложилось какое-то превратное представление о клоунах. Они думают, что если клоун может быть неуклюжим, как ребенок, то у него и телосложение ребенка.

Каспер ударил его локтем снизу вверх. Противник не был готов к удару, который пришелся в нижнюю часть легких сквозь брюшной пресс. Он повалился на колени.

Каспер поставил один из эймсовских табуретов за его спиной. На кухне он нашел тазик, наполнил стакан водой из-под крана. Отжал полотенце. Франц Фибер стоял прислонившись к стене.

Потом Каспер поставил тазик перед мужчиной. Протянул стакан и полотенце Францу. Сел напротив женщины. С тех пор, как он последний раз видел ее, она подвела глаза.

При ближайшем рассмотрении это оказалось не косметикой. Это было двадцать четыре или, скорее, сорок восемь часов без сна.

— Чем интересны преждевременные роды? — спросил он.

— Дело в том, что некоторые дети выживают, — ответила она.

Каспер передвинул стул. Так, чтобы ей не был виден мужчина с табуретом. Это как на манеже. В звуковом отношении муж и жена ведут себя как бизоны: прижавшись друг к другу спиной, они сообща защищаются от жестокого мира. Если ты вытаскиваешь кого-нибудь из публики на сцену, то чтобы добиться от них максимума, нужно разделить парочки.

— Это всегда занимало врачей и акушерок, — продолжала она. — В прежние времена, когда новорожденными занимались поверхностно, время от времени случалось, что преждевременно рожденные дети, которых считали умершими и забирали от матерей, оживали и кричали. Они хотели жить. И хотели, чтобы их любили.

— Так вот что вы искали. Тех, кто мог рассказать, откуда берутся такие дети. Почему некоторые из детей появляются на свет с таким большим желанием жить.

Она кивнула.

— И тогда вы заключили договор с Приютом. С Синей Дамой.

— Они предложили, чтобы я занялась обследованием двенадцати детей. Тогда им было от шести месяцев до четырех лет. Дети разных национальностей. Но их собирали в Приюте раз в год. Мне было поручено изучить и описать их роды. Все акушерские подробности. Кроме этого, обстоятельства, которые в других случаях никогда не регистрируются. Отношения между родителями. Людей, которые имели отношение к родам. Даже погоду. И потом мне было поручено наблюдать за их общим состоянием здоровья.

Вокруг нее было плотное поле печали, женщина, которой скоро родить, не должна звучать подобным образом — казалось, она отказывается от всего.

— Вы продали информацию Каину, — сказал Каспер. — Вы получаете от него деньги. Он, видимо, финансировал вашу клинику.

Она наклонилась вперед настолько, насколько позволял живот, и спрятала лицо. Мужчина, стоя на коленях, перегнулся через табурет, и его вырвало в тазик.

Каспер встал и подошел к окну. Вид из окна был бесподобный. Совсем не датский. Как будто где-то в горах. Видно было все побережье — от Ведбека до Амагера.

У окна стоял телескоп, очень сильный, Каспер приставил глаз к окуляру, поле зрения нервно вибрировало. В фокусе оказался голубой шлифованный изумруд в черном обрамлении. Это был освещенный бассейн — должно быть, санаторий Торбэк, сочетание частной больницы и курорта, построенный, пока Каспер находился за границей. Он слышал о нем, но никогда там не бывал.

Он повернул телескоп. Нашел башню «Конона». На верхних этажах горел свет.

Потом достал ту карту, которая была приложена к накладной. Судя по карте, свет горел на этажах дирекции.

— Вы должны были осматривать детей, — продолжал он. — На днях. Именно для этого они собирались вас использовать. Им был необходим врач.

— Два врача, — ответила она. — Я и профессор Франк.

— Из Института изучения сознания?

Она кивнула.

Каспер взглянул на Франца Фибера.

— Улица Эстервольгаде. Рядом с Ботаническим садом. В тех зданиях, где когда-то была Копенгагенская обсерватория.

Каспер повернул телескоп. Нашел дворец Розенборг. Копенгагенская обсерватория была самым высоким зданием города, рядом с дворцом. Он нашел башню обсерватории. Навел на резкость. Снаружи по периметру башни были построены стеклянные офисы, напоминающие теплицы.

— Где вы их осматривали?

— Я все потеряю, — ответила она.

Лицо ее было белым, почти светилось.

— Все равно мы все потеряем всё, — произнес Каспер. — Остается только один выход. Мы можем попытаться потерять это каким-нибудь достойным образом.

Он был доволен, что и Франц Фибер, и коленопреклоненный отец ребенка присутствуют при этом. Это создавало ощущение хотя бы какой-то публики. Для его золотых реплик.

— Посмотрите на меня, — сказал он. — У меня нет ни гроша. Все потеряно. Не женат. Детей нет. Карьера закончилась. Выдворен из страны. Меня разыскивают в двенадцати странах. Но я нахожусь в процессе наведения порядка. Это по мне заметно? Что где-то там, в глубине, таится нарождающаяся чистота?

— По-моему, вы похожи на какого-то бродягу, — ответила она.

Он выпрямился.

— Они привезли детей сюда, — сказала она, — они живы, состояние их было удовлетворительным. Их собираются использовать для чего-то. Это как-то связано с толчками. Не знаю как.

Он отрегулировал телескоп. На крыше здания находились две шлюпбалки. На колесах. Позади них — силуэт двигателя.

— Чем занимаются в «Кононе»?

— Официально это финансовое учреждение. Они торгуют исключительно опционами.

— Где находится Каин?

Она покачала головой.

— О каком убийстве вы говорили? — спросила она.

— Полиция считает, что есть связь между целым рядом похищений. Один ребенок был найден. Девочка. Ее истязали и душили.

Он пошел к двери, она последовала за ним.

— Я хочу все исправить, — сказала она. — Чтобы можно было смотреть в глаза своему ребенку.

— Подождите до родов. Мы, совершающие паломничество во искупление, делаем все последовательно.

Каспер помог подняться стоящему на коленях мужчине и посадил его на диван. На столике возле дивана лежала пачка распечаток на стандартных листах.

— Что было общего, — спросил он, — во всех этих родах?

— Не было никаких осложнений. Все проходило спокойнее, чем при обычных родах. Быстрее. Некоторые из женщин были матерями-одиночками. Большинство были замужем. И еще — погода…

Она стояла вплотную к нему.

— На небе были радуги, — объяснила она. — Во всех случаях те, кто принимал роды, видели радугу. За окном. Я беседовала с каждым из них по отдельности. Ночью тоже были радуги. Бывают и ночные радуги. Гало вокруг луны. Белые радуги на ночном небе, лунный свет, отражаемый облаками.

Он открыл ведущую к лифту дверь.

— Остается надеяться, что в конце пути ждет золото, — сказал он. — Там, где кончается радуга.

Она загородила дверь.

— Эти дети, — сказала она, — мальчик и девочка, они не самые обыкновенные дети.

Он не знал, что ответить.

— Они были спокойны, — сказала она. — Не веселы. Но слишком спокойны. Я не могу объяснить это. Но это было неестественно. Им бы следовало быть подавленными.

Он осторожно убрал ее руку с двери лифта.

— Каин, — продолжала она. — Он владелец санатория. Сейчас он там. Он звонил оттуда. Пять минут назад.

— Как вы узнали, что он звонил оттуда?

— Звук больших джакузи. Я слышала его.

Он услышал звук ее системы. Глубокий, древний. Звук какой-то бесконечной тоски.

— Вы родились раньше срока, — понял он.

— На седьмом месяце. Меня объявили мертвой. Положили в моечную. Где, как говорят, я стала стучать по крышке, которой накрыли поднос. Когда я начала работать акушеркой, то познакомилась с собиравшимся на пенсию врачом, который помнил мою историю. Он называл меня «Лоне из моечной».

Каспер не мог сдержать свою руку. Она непроизвольно взметнулась вверх и погладила ее по щеке. Хотя он прекрасно понимал, что не стоит очень уж ласкать беременных женщин на глазах у их мужей.

— Кстати, Франц и я, — заметил он, — мы просто без ума от тех, кто пытается выжить.

— Я не из пугливых, — сказала она. — Но я боюсь его. Каина.

Каспер сделал знак, Франц свернул на стоянку у дороги. Каспер показал на плоскую металлическую фляжку.

— Не найдется ли еще немного зажигательной смеси, — спросил он, — для двух холостяков, только что навестивших молодую пару, ожидающую прибавления семейства?

Франц Фибер налил, виноградный дух наполнил машину.

— Какой звук исходит от человека, который убил ребенка?

Каспер воспользовался бы какими угодно окольными путями, лишь бы избежать ответа на вопрос. Но глаза мальчика желто и настойчиво светились в темноте.

— Дважды в жизни, — сказал он, — мне пришлось оказаться рядом с людьми, которые убили ребенка, оба они были цирковыми артистами, один из них задавил девочку, это был несчастный случай, другой забил до смерти своего сына. Вокруг обоих было тихо.

Он почувствовал беспомощность. Перед великим ужасом и великими чудесами мы бессильны. Месса си-минор и великие войны — с такими вещами отдельному человеку никак не справиться.

Но он слышал, что этот молодой человек еще более беспомощен. И разве — в этом бесприютном мире — одноглазый не обязан попытаться помочь слепому?

— Есть два вида тишины, — сказал Каспер, — или, во всяком случае, я это так слышу. Есть высокая тишина, тишина для молитвы. Тишина, когда ты близок к Божественному. Та тишина, которая есть сконденсированное, смутное предчувствие рождения звука. И есть другая тишина. Безнадежно далекая от Бога. И от других людей. Тишина отсутствия. Тишина одиночества.

Он почувствовал, что мальчик искренен с ним. Между ними возник контакт. Интерференция. Они были совсем рядом друг с другом.

— Я знаю их, — сказал Франц Фибер. — Эти два вида. Я оба их знаю.

— Те два человека, о которых я говорил, были беззвучны. Что-то покинуло их навсегда.

Каспер коснулся плеча Франца. Если хочешь послать сигнал без помех, то стоит воспользоваться физическим контактом.

— Но за этой их тишиной, за изоляцией, они звучали как и все другие люди. Как ты и я. Так что если ты или я, если мы попадем в такую ситуацию, если мир от нас отвернется. Или если мы сами отвернемся от мира. Это могли бы быть мы. Это можем быть мы. Вот о чем я думал, когда сидел перед ними. Что на их месте мог бы быть я.

На мгновение возникла полная открытость. На мгновение Каспер почувствовал, что оба они смотрят в то пространство, где парят самые черные демоны и откуда все мы время от времени получаем приличные дозы из огромной клизмы. Минуту молодой человек держался, потом не выдержал:

— Может, позвонить в полицию?

— Через минуту, — ответил Каспер. — Когда мы последуем за нашей путеводной звездой.

Он сделал глоток из посеребренной крышки. Очень может быть, что алкоголь и не действует столь эффективно, как сердечная молитва. Но во всяком случае, он действует так же быстро.

Фары осветили кусты, внедорожник пронесся мимо них со скоростью сто сорок километров в час. Франц Фибер уставился на Каспера. Только сейчас Каспер услышал, что мальчик уже близок к пределу своих возможностей.

— Она лгала, — сказал Каспер. — Когда говорила, что ей привозили детей. Теперь она хочет поехать и все исправить. Если уж женщина ее весовой категории так разошлась, значит, считает, что она бессмертна.

7

Въезд в санаторий был обрамлен двумя четырехгранными гранитными колоннами и пышным кустарником. Каспер подал знак, и машина остановилась в пятидесяти метрах от колонн.

Здания располагались на шести террасах, спускавшихся к старым виллам Торбэка. Построены они были из такого темного гранита, что ночью он казался черным. Но снизу была подсветка, а из каменных чаш по-тропически пышно струились вьющиеся растения и цветы. Все это напоминало о висячих садах Вавилона — чудо для апреля в Дании, когда последние морозные ночи еще с улыбкой ждут своего часа.

— Это для клиентов, — пояснил Каспер, — все эти цветы. Чтобы они поверили, что современные технологии уничтожили всю мелочность природы и что нет никакой необходимости стариться, если раз в три месяца можно впрыскивать очередную порцию ботокса в мешки под глазами.

— Какое-то не библейское место, — отозвался Франц Фибер.

С крючка за водительским сиденьем Каспер достал две двубортные поварские куртки и протянул одну из них Фиберу.

— Давай не будем слишком уж святыми, — сказал он. — Можем ли мы быть уверены в том, что Богоматерь отказалась бы от подтяжки лица и исправления прикуса? Если бы ей это предложили.

Молодой человек надел куртку. Руки у него заметно дрожали.

Каспер положил руку ему на плечо. Повернул его к себе.

— Подумай о детях. Представь их себе. Родителей рядом нет. Их дом далеко. Вокруг них происходит что-то непонятное. Они беспомощны. Ты слышишь это? Когда я видел ее в последний раз, у нее были следы побоев. Даже вот такие дети на самом деле беспомощны. И они зависят от нас с тобой. Ты чувствуешь это?

Молодой человек сглотнул.

— И кроме них. Тысячи других детей. В таком же состоянии беспомощности. Или еще хуже. И в нас самих. В тебе и во мне. Скрываются два маленьких мальчика. Ты слышишь их? Ты чувствуешь сострадание? Оно — наше топливо. Единственное, что может помочь двигаться дальше. Через всю симфонию.

Франц Фибер смотрел на него. Мгновение это обладало каким-то величием. Как у Кемпфа[48] в медленной части сто девятого опуса. В такой ситуации важно не позволить захлестнуть себя эмоциям. А как-то действовать и повернуть все в другое русло. Как Бетховен. Постараться облагородить сентиментальность.

Каспер подал знак. Фургон тронулся. Каспер опустил стекло.

Из кустов появился человек в темной униформе — под цвет гранита. Каспер махнул рукой, показывая куда-то в глубь автомобиля.

— Там сзади лежит обжигающе горячий кусок мяса. Седло теленка а-ля граф Меттерних. Температура его не должна опуститься ниже шестидесяти градусов, когда оно окажется на столе у Каина. Если вы задержите меня даже на три минуты, то вы конченый человек.

Тропический пейзаж поглотил охранника.

Они прошли через приемную с изогнутыми, словно в зале «Плейель», стенами, через гостиную, звучащую как зал «Мантзиус». Мимо стационара, где важно было очень хорошо прислушаться, чтобы вспомнить, что ты находишься в больнице. Им не встретилось ни одного помещения, не пригодного для записи вашего следующего камерного произведения.

Но стены отражали не камерную музыку. Они отражали замешательство и растерянность людей, которые надеются, но в глубине души не верят, что косметическая клиника может хотя бы на миллиметр приблизить их к тому, что для них так важно.

Они вошли в амфитеатр, на ступеньках перед большим камином лежали или сидели полсотни женщин, все они были в белых халатах.

В дверях, в облаке пара, появилась рыжеволосая женщина с зелеными глазами, в белом халате и с пучком свежих березовых веток в руках, должно быть банщица. Звучание ее было таким очаровательным и авторитетным, что Касперу захотелось, чтобы у него нашлось время и представилась возможность, сняв брюки, попросить ее о двенадцати ударах этим березовым веником.

— Что вы тут делаете? — спросила женщина.

— Наслаждаемся акустикой, — ответил Каспер. — Я всей душой болею за бедных. Но мои уши любят палисандр. И высокие потолки.

— Вы находитесь в женском отделении.

— Мы здесь по долгу службы. А свою сексуальность мы оставили за дверью.

Он услышал, как звучание ее смягчилось.

— Она не очень-то слушается, — сказала она. — Ваша сексуальность. Какая-то ее часть все равно просачивается.

Каспер протянул ей тот поднос, который он прихватил с собой из машины.

— Возьмите канапе. Забудьте про диетический корм для кроликов. Положитесь на естественную регуляцию аппетита.

Женщина взяла один из маленьких медальонов из слоеного теста. Каспер предложил канапе сидящим поблизости.

— А где же Каин?

— Хайди сейчас будет его стричь.

Каспер проследил за ее взглядом. Сквозь большое стекло ему было видно веранду, построенную на гранитной платформе, которая, казалось, парила в воздухе. За стеклом он увидел зеленые растения и парикмахерские кресла. В одном из кресел сидел человек.

Каспер наклонился к рыжеволосой женщине:

— Может быть, кто-то и скажет, что возникшее между нами взаимопонимание, которое, возможно, станет началом долгой дружбы, не следует опошлять деньгами. Я с этим не согласен. Несколько купюр вполне могут стать прочувствованным аккомпанементом к естественному созвучию сердец.

Он протянул женщине четыре тысячекроновых купюры.

— Хорошо бы задержать Хайди на какие-нибудь десять минут. Мы с Каином ходили вместе в школу танцев. Светлые воспоминания. Нам хотелось бы с глазу на глаз минут десять повспоминать прошлое. Он всегда танцевал за даму.

Женщина сложила купюры.

— Вы заглянете на обратном пути?

Каспер посмотрел на Фибера. Лицо молодого человека было покрыто тонким слоем пота. Возможно, причиной тому был пар из банного отделения.

Тайна любви отчасти состоит в умении сосредоточиться и добровольном самоограничении.

— В следующей инкарнации, — ответил он.

Он посмотрел на женщин. Акустика в зале была как в миниатюрном варианте зала Карла Нильсена. Звук пятидесяти женщин был словно нежное прикосновение теплого ветра. Он мог обратиться к ним, не повышая голоса.

— Сердце каждого человека излучает звуковое поле, — произнес он. — Оно звучит восхитительно, к сожалению, мы сами его приглушаем. В настоящее мгновение вы звучите великолепно. Среди вас нет ни одной, ради которой мы с Францем не были бы готовы нарушить монашеский обет и увезти вас к себе домой. Если бы вы только прислушивались по десять минут каждый день. К своему сердцу. Снимая то напряжение, которое мешает распространению звуковых волн. Черт возьми, вы бы зазвучали как Бах.

Женщины уставились на него. Он поставил поднос с канапе на ступеньку. Снял поварской колпак. Поклонился. И пятясь, вышел за дверь.

Франц последовал за ним. Голос его дрожал.

— У нас есть цель. Мы должны спасти детей. Мы незаконно проникли внутрь. А ты ведешь себя как чокнутый.

Они прошли через концертное помещение, где стоял «Стейнвей». Зимний сад был прямо перед ними.

— Подожди снаружи, — сказал Каспер. — На случай, если женщины последуют за нами.

Он вошел в помещение. Все стены в нем были стеклянными. В самом конце, за стеной, виднелся бассейн, светящийся, словно голубой драгоценный камень. Дальше, за бассейном, был обрыв метров в тридцать — вниз к огням Торбэка. За огнями сверкало море. Каспер задернул длинные белые занавески на окнах.

Человек в кресле смотрел не на вид за окном, он сидел лицом к собственному отражению в высоком зеркале. Он был в белом халате, кожа его все еще горела после сауны.

На полочке под зеркалом Каспер нашел парикмахерские ножницы и гребенку.

Глаза человека в зеркале остановились на Каспере. Отметили белую куртку. Интерес в глазах погас.

Вот так-то мы, люди, и ошибаемся. Мы не замечаем по-настоящему неожиданного, когда оно предстает перед нами переодетое в будничное платье.

— Хайди запаздывает на несколько минут, — сказал Каспер.

И встал у него за спиной.

Он был возраста Каспера. У него было тело атлета. Или циркового артиста.

Тем концом гребенки, на котором были большие зубья, Каспер поднял волосы у него на затылке. Так, что тому не было видно в зеркале. И состриг клок волос прямо у самой кожи.

Он приоткрыл свой слух, чтобы услышать этого человека.

Он услышал его отношение к материальному миру. Глубокие тона, те частоты, которые и приводят в движение физические объекты.

Он услышал деньги — больше, чем он когда-либо слышал. Он услышал дома. Машины. Услышал будущее. Золотые экономические возможности.

Он услышал его сексуальность. Она звучала чрезвычайно интересно. Мужественность, но с яркими оттенками женственности. Он мог бы завоевать любую женщину. И большинство мужчин.

Каспер слушал регистр его чувств, он был широким, нюансированным и взрывоопасным. Много света и много тьмы, в одинаковых пропорциях — как у Моцарта.

Он услышал его сердце. Это был большой звук. Великодушный. Горячий.

Он услышал высокие частоты. Находчивость. Интуицию. Интеллект. Это были богатые звуки — человек этот вибрировал от внутренней жизни.

Прядь за прядью Каспер собирал волосы на затылке. И методично, с глубоким удовлетворением — если принимать во внимание тот факт, что он впервые в жизни кого-то стриг, — очень коротко состригал волосы на изящно изогнутом затылке.

Глаза Йосефа Каина в зеркале были отсутствующими. Он не видел самого себя. Он смотрел внутрь.

И тут Каспер услышал дыру. Это была своего рода внутренняя звуковая тень. Беззвучный участок в системе этого человека. Где-то между сердцем и solar plexus.

Он отложил ножницы. На полочке за креслом стояли пластмассовые бутылочки с различными красящими составами. Он открыл одну из них. Это оказалась хна. За десять лет до того, как это вошло в обиход, Хелене Кроне раз в полгода хной рисовала мавританские завитки на своих крепких ногах.

Каспер нашел маленькую кисточку. Медленно и старательно, по-прежнему вне поля видимости для того, кто сидел в кресле, он начал наносить на постриженный затылок тонкий слой красной краски.

— Я стриг Вильгельма Кемпфа, — сообщил он. — В начале семидесятых. Когда был всего лишь восходящей звездой в парикмахерском училище. Он рассказывал о Гитлере. Он встречался с ним в сорок четвертом. В Бергхофе. Ева Браун нашла Кемпфа и Фуртвенглера, и Гизекинга.[49] Чтобы устроить концерт, который порадовал бы фюрера. Из этого так ничего и не вышло. Но они составили репертуар. Любимые произведения Гитлера. Кое-что из оперетт Легара. Несколько песен Штрауса. Марш «Баденвайлер». «Серенада на осле». Отрывки из «Мейстерзингеров». Кемпф прислушивался к системе Гитлера. Он сказал мне, что личность этого человека была, в сущности, в порядке. Маленькая, но в порядке. Но где-то в ней была дыра. Через эту дыру струился деструктивный коллективный шум. Понимаете? Злых людей не существует. В каждом человеке всегда звучит сострадание. Только те места, где в нашей человечности есть дыры, где мы не резонируем, эти места опасны. Там, где мы ощущаем, что стоим на службе высшего дела. Тут мы и должны спросить самих себя: а действительно ли это высшее дело? Вот тут-то мы и попадаемся. В других культурах это называют демонами. У нас для этого нет подходящего слова. Но я слышу это. Это боевая тревога. Коллективный гнев.

Глаза мужчины в зеркале наблюдали за Каспером.

— Ты кто, черт возьми? — спросил он.

Голос был черным, как ночное небо. Мягким, словно четыреста квадратных метров костюмного бархата.

Каспер взял с полки небольшое зеркало. Показал мужчине его затылок.

Йосеф Каин в парикмахерском кресле застыл. Гитлер тоже потерял бы сосредоточенность. Если бы увидел себя коротко постриженным и покрашенным хной. Подбородок отвис. Звук открылся. Каспер говорил в открывшееся пространство.

— В твоем звучании — дыра. Во всех нас есть повреждения. Но у тебя она велика. Нельзя сравнить ее с дырой Гитлера. Не надо пытаться уподобиться великим. Но она достаточно большая. Это как-то связано с детством. Это всегда как-то связано с детством. Может быть, ты рос в бедности. Может быть, у тебя не было отца. Это может объяснить жажду наживы. Стремление к власти. Дыра связана с двумя обстоятельствами. Она закрывает сердце. Ты чувствуешь детей? Ты помнишь, как сам был ребенком? Ты отрезал девочке пальцы?

Лицо человека в зеркале стало тусклым. Звук его более уже не был открыт, он был теперь закодирован.

Франц Фибер вошел в комнату. Отодвинул занавеску. Какой-то человек направлялся к зимнему саду. Коренастый человек со слуховым аппаратом.

Каспер наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Каина.

— Мне сорок два года. Знаешь, к какому выводу я пришел за эти годы? Ад. Это не какое-то конкретное место. Ад транспортабелен. Мы все носим его в себе. Стоит нам только потерять контакт со свойственным нам врожденным состраданием, и раз-два — ад тут как тут.

Каспер чувствовал парикмахерские ножницы в руке. Он смотрел на шею сидящего перед ним человека. Туда, где за челюстной костью проходит sterno cleido.[50] Достаточно было бы одного удара. Концы ножниц прошли бы через основание черепа в мозг. В мире стало бы на одну черную звуковую дыру меньше.

Он закрыл глаза. Прислушался к гневу. Это был не его гнев. Он пришел сквозь дыру в его системе. Акустически мы все перфорированные, как швейцарский сыр. Кто имеет право быть палачом другого человека?

Он выпрямился.

Человек, сидящий в кресле, провел рукой по затылку. Посмотрел на руку. Она была красной от хны.

— Не так уж важно, — заметил Каин, — кто ты. Тебя давно уже нет в живых.

Он почувствовал боль в области сердца. Из-за того, что — в который раз — не смог достучаться до ближнего. С самой простой и важной из всех истин.

Франц Фибер открыл стеклянную дверь: за дверью милостиво спускалась вниз винтовая лестница — к тому месту, где они оставили свой фургон.

— Десять минут под феном, — сказал Каспер. — И на твоем чепчике не останется никаких следов.

8

Они проехали мимо гавани Сванемёлле прямо к причалу. Мимо складов, рядов деревянных судов с высокими мачтами. Франц все время поглядывал в зеркало заднего вида, опасаясь преследования. Они доехали до променада.

— Позвони в полицию.

Голос его дрожал.

— Скажи, что знаешь, где дети. Что надо штурмовать здание. Ты сможешь заставить их пойти на это. Ты можешь кого угодно уговорить.

— А если детей там нет?

Молодой человек сник. В его звуковом профиле начало преобладать уныние. Касперу это не понравилось. Им еще было чем заняться.

Мимо них медленно проехала патрульная машина. Трое темноволосых подростков, стоявших на углу, отступили в темноту. Когда машина скрылась из вида, они снова появились. Они излучали энергию, как какие-нибудь мелкие гангстеры in spe.[51] Каспер почувствовал внезапную радость от того, что космос стремится к созданию уравновешенной целостности. Стоит только построить квартал для приличной публики и очистить его от чужеродных элементов, как тут же из всех углов начинает вылезать тьма.

Он прислушался к пейзажу, который окружал его. Он слышал, как в последних открытых допоздна магазинах подсчитывали выручку. Он слышал ветряные генераторы напротив очистных сооружений Люнетен. Чаек. Низкий шепот турбин электростанции. Последних посетителей ресторанов. Он вслушивался в поисках подлинной структуры звука. Верно выбрать время — это не значит выбрать какой-то определенный момент, это значит выбрать звук. Он не смог бы никому это объяснить, разве что, может быть, Синей Даме. Музыкальность часто знает когда, но редко — почему. Нужный момент еще не настал.

Слух его был ясным, потому что был вечер и потому что он был голоден. У святой Катарины где-то написано, что пост — это прекрасный инструмент, чтобы узреть Бога. Но дело в том, что важно суметь узреть Бога и без всякого инструмента.

Он протянул назад руку и нащупал хлеб, сыр, песто. Бутылку родниковой воды. Нож для овощей. Он разломил хлеб и намазал его. Протянул кусок Францу. Тот покачал головой.

— Мы сделали что могли, нас обоих разыскивают. Те, кого мы преследуем, это не обычные люди. Это демоны.

Он открыл арманьяк, отхлебнул, протянул бутылку Касперу, налил обоим кофе. Руки его дрожали.

— Как сочетается спиртное с постоянной молитвой? — спросил Каспер.

— Ты о чем? Трапписты варят пиво. Бенедиктинцы делают ликер. Спаситель превращал воду в вино. И в такой вечер, как сегодня, что ты, черт побери, от меня хочешь?

Новый звук добавился к окружающему их коллажу — звук ветра в том, что могло бы быть телефонными проводами.

— Не знаю, знаком ли ты с оперой «Парсифаль», — сказал Каспер, — если нет, то рекомендую послушать. Вагнер дошел до последней черты. Был в бегах от кредиторов. Такое случается с великими. Он получил прибежище. С видом на воду. Как здесь. Там он написал «Парсифаля». В нем есть великолепная сцена. Действие происходит в Страстную пятницу. Как и сегодня. Третье действие. Вокруг героев вырастает замок Грааля. Ты начинаешь понимать, что это не физическое место. Что он возникает в воображении. Поэтому у него все и получилось.

Фибер посмотрел на Каспера. На гранит стен.

— Они вполне материальные, — заметил он. — Какое тут воображение!

Каспер открыл дверь машины, Франц схватил его за руку.

— Ты что, туда собрался? Совсем спятил?

— Понимаешь, я что-то обещал Кларе-Марии, — сказал Каспер, — и мальчику тоже, хотя и не встречался с ним. Я, наверное, обещал им, что буду носить их на руках из повозки. В тепло.

Желтые глаза смотрели на него. Последние остатки того доверия, которого на самом деле и не было, исчезли.

— Я ездил сюда раз десять, если не больше. Тут все охраняется, как на военном полигоне. Вооруженная охрана. Видеокамеры. Инфракрасные датчики. Ты и шага не сможешь ступить.

Каспер открыл дверь и ступил на асфальт.

Руки мальчика вцепились в его пиджак, как клешни.

— Они ошибались. Эти сестры. Ты рехнулся!

Они перешли дорогу. Звук слышался совсем недолго. Благоприятные соположения звуков мимолетны.

9

Каспер взялся за ручку двери кондитерского магазина. Магазин оказался закрыт, стоящий за кассой ангел, улыбаясь, покачал головой.

— Повернись-ка ко мне спиной, — попросил Каспер.

Тот повернулся, на его белой рубашке Каспер написал авторучкой: «Моя любимая сегодня вечером уплывает. Только при помощи шоколада я могу выразить свою печаль. Будьте милосердны!»

— Что ты собираешься делать? — спросил Франц Фибер.

Девушка подошла поближе. Она прочитала написанные на рубашке слова, засмеялась и открыла дверь.

— Я и не знала, что отсюда отправляются суда, — сказала она.

— Это от «Конона», — сказал Каспер. — Сегодня ночью мы отправляем дирекцию в командировку. С собственного причала. Я хочу подарить своей возлюбленной большое шоколадное яйцо и двенадцать булочек мокко.

Девушка упаковала яйцо.

— Это должно быть сюрпризом для них, — сказал Каспер, — как вы думаете, где лучше войти?

Она кивнула в сторону магнолиевой аллеи.

— Это черный ход. Там дежурит только один охранник. И нет камер. Главный вход закрыт. А у служебного входа камеры и много охраны.

Булочки мокко улеглись в коробку, каждая из них — в обертке из розовой папиросной бумаги.

— Записать на счет?

Мимо проехала патрульная машина. Каспер взял Франца под руку. Если бы он не сделал этого, тот бы упал.

— Как обычно, — сказал Каспер. — И еще воздушный поцелуй от вас. Можно его тоже записать на счет?

Девушка покраснела. Ей было самое большее восемнадцать.

Они пошли к двери. Девушка послала Касперу воздушный поцелуй.

— Это совершенно бесплатно, — сказала она.

Двери за ними закрылись, Фибер уставился на него, на минуту страх сменился удивлением.

— Тебе скоро стукнет пятьдесят, — сказал он. — Ты полный банкрот. Кому ты нужен?

— Многие из великих нравились молодым девушкам, — заметил Каспер. — Элвис. Киркегор. Регине Ольсен было тринадцать. Присцилле — четырнадцать.

Они приближались к смуглым подросткам.

— Нас зарежут, — прошептал Фибер.

Каспер настроился на их звучание, оно ему понравилось. Есть много причин, по которым человек выпадает из общества. Одна из них состоит в том, что в обществе мало места для сумасбродства. По меньшей мере двое из мальчиков звучали так, как будто в их гороскопе присутствовал большой квадрат. Через десять лет их не будет в живых, они будут высланы или же займут какие-нибудь руководящие должности.

На шухере стоял самый младший — мальчик не старше четырнадцати лет, с глазами, которые уже повидали более чем достаточно. Каспер остановился в нескольких метрах от него. Поставил коробку с булочками на землю и кивнул в сторону магнолиевой аллеи.

— Нам надо попасть внутрь, — сказал он. — До того, как проедет следующая патрульная машина. Это означает, что надо выманить его из будки. Вопрос в том, сможете ли вы это сделать.

Мальчик покачал головой.

— Это не вопрос, — ответил он. — Вопрос в том, что нам с этого будет?

Каспер положил пятисоткроновую купюру из полученных им средств фонда на коробку.

— Когда я был маленьким, — заметил он, — мы бы сделали такое за суфле в шоколаде.

— Это было до Первой мировой войны, — сказал мальчик. — С тех пор все подорожало.

Каспер положил еще одну купюру на коробку.

— Мне нужно иметь небольшую фору, — уточнил Каспер, — он не должен видеть, как я войду в здание.

Фибер прислонился к фонарю.

— Подожди полчасика, — сказал Каспер. — Если я не вернусь, звони в полицию. И поставь в известность моих наследников.

— Нет у тебя никаких наследников. И никакого наследства.

Каспер пересек променад. Звук костылей следовал за ним. У Фибера в глазах стояли слезы.

— Я боюсь оставаться здесь один.

Черный ход находился в пятидесяти метрах от начала магнолиевой аллеи. Каспер поставил яйцо на полку перед стеклом.

— Мы — ближайшие друзья Аске Бродерсена — сказал он. — Мы написали ему пасхальное письмо.[52] Он отгадал, от кого оно. Поэтому мы принесли ему яйцо.

Охраннику было под шестьдесят, тщательно выглаженная зеленая форма, серые глаза и два сантиметра бронированного стекла между ним и посетителями.

— Я бы хотел сам его передать, — сказал Каспер.

— Я сейчас позвоню ему.

— Тогда не получится сюрприза.

Серые глаза стали отсутствующими. Каспер поднял руку.

Булочка мокко попала в стекло. Булочки были домашнего приготовления, пышные, большие, размером со страусиное яйцо.

Чуть меньше самоуверенности — и мужчина вполне мог бы выйти из этого положения. Но от чувства собственной значимости очень трудно избавиться. Все мы хотим быть адмиралами на королевской яхте. Но командовать нам, на самом деле, приходится стеклянной будкой на пристани.

Минуту охранник не реагировал. Потом еще одна булочка попала в стекло, на этот раз в стеклянную дверь. Тут он поднялся со стула. И вышел из своей будки.

Каспер оглянулся. Смуглый предводитель занял позицию прямо посреди проезжей части, он вкладывал в бросок всю свою силу.

Булочка попала охраннику в грудь, на мгновение заставив его отпрянуть. Но тут же он бросился вперед.

Каспер и Франц вошли в открытую дверь. Еще одна дверь, ведущая в другое помещение с видеомониторами над раковиной и кофейной машиной, открывалась налево. Перед ними оказалась третья дверь. Через нее они вышли на территорию «Конона».

10

Ветер ласково касался обработанного песком гранита. Даже в темноте это сооружение было красиво. Поверхности были отполированы до шелковистого блеска, третья часть всей горизонтальной плоскости представляла собой низкие каменные бассейны, покрытые тонким слоем воды. В окружении растений, которые — Каспер не сомневался — доставили бы удовольствие его матери.

Та часть комплекса зданий, которая была построена на насыпной территории, в плане была прямоугольной. Только после пятого этажа начиналась башенная конструкция — настолько высокая, что ее вершина сливалась с темнотой.

Казалось, что весь комплекс плывет в море, словно остров или очень большой корабль. Каспер именно так и представлял себе здание, которое мог бы построить бывший офицер флота. Если бы неожиданно заполучил четыреста миллионов.

Нижние этажи были погружены во тьму, лишь в некоторых окнах на верхних этажах горел свет. Каспер взялся за ручку двери, она была заперта. Они обошли здание. Со стороны воды были поставлены строительные леса, но они доходили лишь до третьего этажа. Других дверей не было, все окна были закрыты.

Каспер пошел на звук ветра в проводах. Забрался на леса. На последней доске стоял ящик, прикрытый брезентом, он снял брезент. Это была ПРП — подвесная рабочая платформа для мытья окон, маленькая открытая кабина, словно кресло на подъемнике, она скользила по фасаду на двух резиновых колесиках. На крыше, должно быть, находилась автоматическая лебедка. На платформе стояло ведро, швабра с губкой и два скребка. На приборной доске было четыре кнопки.

Поднимаясь по лесам, Франц был похож на рыдающую обезьяну. Вслед за Каспером он забрался на платформу. Каспер нажал кнопку «пуск». Платформа поплыла вверх.

В свете приборной доски Каспер изучил план здания. В конференц-залах горел свет, слабо светились окна того помещения, которое было помечено как «библиотека», свет горел также на верхнем этаже, еще до башни, там, где, согласно плану, находились кабинеты руководства.

Платформа покачивалась на ветру. Лицо Франца белело в темноте. Каспер остановил платформу под первым рядом освещенных окон. Голос, принадлежавший известной ему женщине, произнес: «Нам ничего не предложили в Брёнсхое».

Окно было приоткрыто, Касперу казалось, что он слышит от десяти до двенадцати человек в комнате, но заглянуть внутрь он не решался.

— Изогипса тридцать семь проходит через Брёнсхой, — сказал голос, — даже в канализации сухо. Никаких участков из государственного земельного кадастра не будет выставлено на продажу, государство само обеспечивает страховку.

Это была та блондинка, которая привозила к нему Клару-Марию. Кто-то задал ей какой-то вопрос.

— Семь тысяч участков, — сказала она. — Распределенные между двадцатью двумя компаниями. Через две недели закроют порт. Закроют плотину Аведёре. И начнут откачивать воду. Очень осторожно. Чтобы не произошло повреждений из-за оседания почвы. Им пришлось залить водой полторы тысячи домов. Чтобы они не разрушились. Или не уплыли.

У нее был звучный, как у Ирене Папас, голос. Но было слышно, что на нее оказывают давление.

— Какие гарантии?

Каспер не услышал ее ответа. Но он был уклончивым.

— Все мы видели зону сдвига, — произнес мужской голос. — Во время проведения таксации. Как это можно объяснить?

— Особенностями структуры известняка.

— Мы посмотрели документы из «Пилона 5». И из Кадастровой палаты. Под Копенгагеном находятся мягкие осадочные породы. Вполне возможно, что есть зона от двадцати до пятидесяти метров.

— Наши геологи изучали этот вопрос. Копенгагенский известняк имеет другую зернистость в отличие от обычного песчаного известняка. Это вполне может служить объяснением столь ровного сдвига. Относительно белого мелового слоя под ним.

— Нам надо вернуться к Копенгагену. Эксперты пока не пришли к выводу, могут ли быть активны зоны разлома. В проливе Эресунн в девяностые годы были толчки. Возможно, они были сильнее, чем считалось раньше. Существует зона разлома в Швеции, под Барсебэком. Более заметные движения, чем прежде предполагалось, — в тех известняковых зонах, которые разрезают базисную линию на Амагере. Разница уровней береговых валов на острове Сальтхольм указывает на то, что толчки были сильнее, чем предполагали раньше. Проблема в том, что наша геологическая память коротка. О землетрясении, произошедшем всего тысячу лет назад, могло не сохраниться никаких письменных свидетельств.

Стало тихо. Она их не убедила. Что бы она там ни хотела сказать.

— Мы можем многое, — сказала она. — Но мы не можем заказать землетрясение.

— И если бы даже смогли, — сказал мужской голос. — Если бы это каким-то образом было сделано. А потом было бы обнаружено. Мы бы получили пожизненные приговоры.

Каспер коснулся кнопок, платформа скользнула вверх. Он считал ряды черных окон. Земля под ними потемнела, потом исчезла из виду. Перед ними был свет.

В комнате была зажжена только одна настольная лампа. Лоне Борфельдт сидела на стуле, ее муж сидел прислонившись к батарее, они смотрели прямо перед собой, в сторону окна, как два человека в кинотеатре. У обоих на нижней части лица были повязки. Мужчина претерпел удивительные изменения. Лицо его стало длинным, длиннее, чем обычное человеческое, он смеялся, глядя в окно.

Аске Бродерсен стоял спиной к окну, в руках у него был небольшой ломик. Весь пол комнаты, где находилась эта троица, покрывал плотный полиэтилен. Каспер достал очки. Лицо сидящего человека не стало длинным: его рот был рассечен до ушей, удары разорвали обе жевательные мышцы, нижняя челюсть упала на шею.

Каспер почувствовал, как обмякло тело находящегося рядом с ним человека. Франц Фибер опустился на дно платформы.

Бродерсен ударил сидящего человека ломом. Он стоял в метре от окна, Каспер понимал, что даже в свои лучшие дни он бы не успел перепрыгнуть через подоконник незаметно для этого человека.

Он нажал на кнопку, платформа поползла вбок.

— Я хочу вниз, — сказал Франц.

— Молитва, продолжай молиться.

— Не могу. Не могу сконцентрироваться.

— Есть одна история о святой Лютгард, монахине цистерцианского монастыря, — надеюсь, тебя не смущает, что она была католичкой, — она никак не могла поддерживать постоянную сосредоточенность. Но ей явилась Всевышняя. И сказала: «Успокойся, это ничего, что будут промежутки, ибо я их заполню».

Кабинет был пуст. Каспер закрепил платформу и влез в окно. Потом он втянул за собой Фибера.

Из этого помещения, наверное, можно было попасть в коридор. Из него должен был быть вход в библиотеку, Каспер потянулся к дверной ручке.

Дверь распахнули ногой. Она ударила Каспера в грудь, и его отбросило назад к стене.

Коренастый человек со слуховым аппаратом вошел в комнату, в руках у него было что-то плоское, похожее на стартовый пистолет, только с длинным стволом.

Когда Каспер был маленьким, охранников набирали из самых бедных слоев общества. С тех пор как наступило всеобщее благосостояние, охрана чужих денег стала престижной профессией. Человек этот двигался плавно, словно танцор на придворном балу, но в непосредственной близости он звучал тяжело и настойчиво, с большим внутренним авторитетом.

Он остановился, широко расставив ноги, поднял оружие и приготовился противостоять отдаче. Каспер понял, почему ствол был длинным. На него был навинчен перфорированный металлический цилиндр, сквозь перфорацию было видно, что он был набит стекловатой, — это был глушитель. Каспер помнил такие с цирковых времен, их использовали при умерщвлении животных, когда надо было торопиться, например, если лошадь ударилась о край манежа и у нее оказывался открытый перелом ноги.

Молитва началась сама собой, без слов, но значение ее было таково: «Дорогая Всевышняя, позволь мне держать сердце открытым и дай мне силу встретить первичный свет».

Франц Фибер стоял за дверью, и человек его не видел. Теперь он шагнул вперед, завел один из костылей между ног охранника и повернул его.

Сам выстрел был приглушен. Но позади Каспера раздался удивительный звук, словно молот ударил по камню. Сначала он не почувствовал никакой боли, лишь онемение в середине тела. Ноги его подкосились, и он сполз на пол. Лицо нападавшего и его собственное были в нескольких сантиметрах друг от друга.

Каспер схватил его за голову и укусил за нос. Он укусил его, чтобы выжить, одновременно он почувствовал сострадание, часть его сознания молила: «Всевышняя, пусть этот человек попадет в руки хорошего пластического хирурга, потому что только это сможет вернуть ему работу манекенщика».

Человек открыл рот, чтобы закричать. Каспер засунул ему в рот пасхальное яйцо.

Каспер поднялся. Брюшной пресс казался однородной болевой плоскостью. Он изо всех сил ударил металлической подставкой яйца по затылку лежащего человека. Охранник опустил голову на пол и затих.

Каспер взял у него пистолет. Впервые в жизни он держал в руках огнестрельное оружие и не сразу сообразил бы, как им пользоваться. Он протянул его Фиберу.

И вышел, сгорбившись, в коридор. Выпрямиться он не мог. В библиотеку вели три двери, он осторожно попробовал открыть одну из них, она была заперта. Тогда и другие тоже будут закрыты.

Он медленно вернулся назад в кабинет. Придется входить с платформы.

Он считал, что пневматическая почта вышла из моды, но вот эта почта была, должно быть, почтой другого поколения. Кнопок не было, лишь черный экран — он коснулся его кончиками пальцев, появились какие-то красные цифры. На стене висел список адресов пневматической почты, он нашел адрес библиотеки. Достал авторучку. Забрал у лежащего охранника яйцо. На обертке написал: «Вместо моего имени — многоточие, сейчас я приду и уколю». И засунул яйцо в трубу.

— Сосчитаешь до двадцати, — сказал он, — и отправишь.

— Ты ранен в живот, — сказал Франц.

Каспер поднял рубашку. Возле пупка было маленькое вспухшее отверстие.

— И в спину, — добавил молодой человек, — пуля прошла насквозь.

Каспер забрался обратно на платформу, отъехал в сторону, назад к библиотеке.

Даже за то короткое время, пока его не было, натекло много крови. Каспер не мог с точностью определить, жив ли мужчина. Аске Бродерсен повернулся теперь к женщине.

Мгновение Каспер прислушивался к молитве — на самом деле она ни на минуту не прекращалась. Он обратил ее к своему внутреннему образу святого Генезия — святого всех шутов и актеров, умершего мученической смертью в 303 году, после того как он спас множество душ от страшных мук.

Загудела пневматическая почта. Аске Бродерсен остановился. Подошел к терминалу. Все мы почтовые наркоманы. Всем нам просто необходимо прослушать автоответчик. Проверить электронную почту. Забрать корреспонденцию из почтового ящика. Посреди обеда. Посреди любви. Посреди допроса.

Каспер открыл окно. Забрался на подоконник и скатился на пол. Аске Бродерсен стоял, держа яйцо в руке.

11

Он был без пиджака. И в подтяжках.

— Я хочу видеть девочку, — сказал Каспер.

Бродерсен стоял, держа яйцо в руке.

— Она в соседней комнате.

Каспер приложил пальцы к шее сидящего человека — тот был жив. Рот Лоне Борфельдт был заклеен спортивным бинтом, им же она была привязана к стулу. На столе лежали рулоны бинта и ножницы. Каспер разрезал бинт и освободил ее.

Аске Бродерсен пошел вперед, показывая дорогу. Каспер не слышал никакого диссонанса. Может быть, мир действительно так прост, когда ты находишься в глубинном контакте со своей собственной музыкальностью. Может быть, сейчас он увидит Клару-Марию.

Бродерсен открыл дверь и пропустил вперед Каспера.

Сначала перед глазами Каспера была сплошная тьма, потом он заметил слабый свет, шедший от моря. Одна из стен была целиком сделана из неотражающего стекла. Он огляделся, где-то тут на полу должна сидеть Клара-Мария со своими куклами.

Он услышал, как яйцо упало на пол. Потом его схватили сзади.

У этого человека была железная хватка — он крепко схватил Каспера за плечи. Потом приподнял и швырнул на стекло.

Стекло, вероятно, было пуленепробиваемое, оно не обладало никакой эластичностью. Удар об него не отличался от удара о бетонную стену.

Аске Бродерсен молчал, и тем не менее Каспер его слышал. Или, собственно говоря, не его, потому что его больше не было. Когда чувства становятся достаточно сильными, сам человек имеет обыкновение исчезать, исчезает звук сердца, исчезает сопереживающая часть диапазона частот, остается только крайнее проявление обезличенности. Каспер слышал, что вот такое проявление сейчас хочет его убить.

Его снова ударили о стекло, на этот раз гораздо сильнее. Он увидел, как светлое поле стекла чем-то закрыли. Сначала он подумал, что это жалюзи или какое-то затемнение, потом он почувствовал тепло на веках — это была кровь.

На этот раз стекло подалось ему навстречу и ударило его. Не было боли и не было звука, он понял, что конец близок. Сердечная молитва началась сама собой. Он услышал, как он сам просит: «Дорогая Всевышняя, дай мне сил ударить в ответ».

Стекло снова приблизилось. Но на этот раз он согнул руки и ноги, ладони и ступни приняли на себя силу удара, раздался звук, похожий на взрыв, он услышал, как хрустнуло ломающееся запястье, но головой он не ударился.

Он сделал вид, что обмяк, словно тряпичная кукла, уронив голову на грудь. Человек позади него глубоко вдохнул — перед последним усилием. Вдыхая, он отпустил Каспера, и тот почувствовал, как ноги его коснулись пола. И тут он ударил противника головой.

Такие удары назад головой были своего рода шампанским «Дом Периньон» инсценированных драк. Каспер в течение двух лет упражнялся на подвешенном мешке с песком, прежде чем научился убивать противника одним ударом. А потом потратил целый месяц, чтобы научиться останавливаться перед самым черепом противника. Но сейчас он не остановился, сейчас он ударил изо всех сил.

Стоящий позади человек не сразу опустился на пол. Он все еще стоял, когда Каспер высвободился и сбил его с ног. Но глаза его были пустыми.

Он упал на пол, не выставив вперед руки. Пока он падал, Каспер вывернул подтяжки и завел их за его шею. Потом приставил колено к его спине и натянул подтяжки. У него действовала только правая рука.

Дверь открылась, зажегся свет, на пороге стояла та самая блондинка.

Настоящее насилие по отношению к настоящим людям ужасно. Но стилизованное, сценическое насилие необходимо. Нам, оказавшимся там, где мы есть.

— Даже не думай входить, — пригрозил Каспер.

Она вошла словно робот.

Верхний свет превратил панорамное окно в зеркало, в этом зеркале отражалось лицо лежащего человека.

— Когда человека душат, — пояснил Каспер, — то проблема в первую очередь не в том, что он не может дышать. Главное, что приостанавливается подача кислорода к мозгу. Из-за давления на большие шейные артерии. Если ты посмотришь в его глаза в зеркале, то увидишь, что уже сейчас на белках видны сосудики — как будто цвета авокадо. Видишь?

Ноги женщины подкосились, она сползла по стене и села на пол.

— Где Клара-Мария? — спросил он.

Она попыталась что-то сказать, но не смогла.

Пот заливал глаза Каспера широким потоком, он протер лицо о спину перед собой, она окрасилась, словно под малярным валиком, — это оказалась кровь.

Он услышал нечто, чего не ожидал услышать. Это была любовь. Она исходила от женщины. Она смотрела на лежащего человека. Это в него она была влюблена.

— Сейчас ты расскажешь мне, где она, — сказал Каспер. — И мы не будем затягивать подтяжки.

— Они оба в подвале, — сказала она.

— Так что, мальчик тоже жив?

Она кивнула.

— Зачем они вам нужны?

Когда Каспер произносил это, раздался какой-то стеклянный звук — по меньшей мере, два его зуба оказались сломаны или выбиты.

Она ничего не ответила. Он подтянул подтяжки.

— Я не знаю, — сказал она, — клянусь, я забочусь о ней, о них, пожалуйста, прекрати, пожалуйста!

Он поднялся.

— Возьми меня, пожалуйста, под руку, — попросил он.

Она повиновалась, механически. Открыла дверь. Они пошли по коридору. Дверь в кабинет была открыта. Он сделал знак, она подвела его к столу, к телефону.

Он набрал номер Приюта.

— Мне надо поговорить с Синей Дамой, — сказал он.

Прошло полминуты — и она взяла трубку. Его сознание то включалось, то отключалось, то включалось, то отключалось.

— Слушаю.

В последний раз он слышал этот голос год назад.

— Возможно, оба ребенка живы, — сказал он. — И находятся в подвалах под «Кононом» — зданием, построенном на намытой территории напротив Типпена в Норхауне. Я хотел сам их забрать. Но мне тут кое-что помешало.

Ее звучание не изменилось. Может, она и на известие о конце света ответила бы все тем же ровным голосом.

— Мы свяжемся с полицией, — сказала она.

Он оперся о стол, слышно было плохо, мелкие отверстия микрофона и динамика были залиты кровью.

— Мне тут надо кое с чем разобраться, — сказал он. — А потом я приду за оплатой.

— Обязательно приходите.

Он положил трубку.

Лифт работал, они спустились на три этажа вниз, остановились, дверь открылась. Снаружи у двери стоял Франц Фибер. Он вошел в лифт. Лифт поехал дальше вниз. Франц вытянулся и взглянул на его макушку.

— Трещины, — констатировал он. — У тебя перелом черепа.

Каспер ухватился за молодого человека здоровой рукой, его почти пронесли через двор. Он слышал, как кровь капает на плиты, — нежный, едва слышный звенящий звук, очень отличающийся от звука водяных капель из-за большей вязкости.

В тот момент, когда они вступили в тень внешней стены, во всем дворе зажглись прожекторы. Ногами он чувствовал множество ступенек. Они открыли дверь и вошли в стеклянную будку. Зеленый адмирал был все еще растерян, Каспер это слышал. Но это было ничто по сравнению с тем, каким он стал теперь, он уставился на Каспера, на женщину и, узнав ее, замер. Каспер чувствовал, что необходимо что-то сказать. Не можем же мы оставить своих ближних, которым причинили неудобство, в полной растерянности.

Многие люди думают, что они в этой жизни купили билет на Гилберта и Салливана.[53] Но лишь с большим опозданием обнаруживают, что жизнь — это фрагмент гибельной музыки Шнитке.

— Аске решил, что яйцо маловато, — пояснил он. — А вы ведь знаете его темперамент.

Оказавшись на улице, Каспер отпустил руку женщины. Она не сделала дальше ни шагу. Вместе с Францем они дошли до машины. Женщина по-прежнему стояла неподвижно. Касперу удалось забраться на сиденье.

— Нам надо попасть на кольцевую, — сказал он.

— У тебя кровотечение, — сказал Фибер.

— Любое венозное кровотечение можно остановить за десять минут. Нежными, но уверенными нажатиями.

— У тебя только две руки.

На перекрестке в конце Сункрогсгаде они повернули на север. Все огни перед глазами Каспера сливались в единое целое. Франц Фибер развернулся. Каспера откинуло к двери.

— Полицейский кордон, — сообщил молодой человек.

Они выехали на Странбульвар. Потом на Ягтвай. Каспер нашел пачку тканевых салфеток. Сложил их, сделав из них компресс. Попытался привязать его полотенцем. Салфетки намокали, как только он их прикладывал. У него поднималась температура. Сидящий рядом с ним молодой человек начал плакать.

Вот в чем проблема с учениками. Стоит только мастеру зажечь в ученике неистовый огонь, как возникает опасность, что тот сгорит. Посмотрите на сыновей Баха. Никто из них так всерьез и не стал знаменитым после папочки. А Юнг? Он так никогда полностью и не стер следы топтавшего его Фрейда.

— Оба ребенка живы, — сказал Каспер.

— Тебе надо в больницу.

— Потом, у нас есть еще несколько дел.

— Посмотри на себя.

— Нам осталось всего ничего. Как говорила святая Тереза из Лизье: Je choisis tout — я выбираю все.

Каспер опустил стекло. Температура — это реакция на физические повреждения, он помнил это по своим несчастным случаям на манеже с тех времен, когда еще работал акробатом. Прохладный ветер приносил облегчение. Хуже было с усталостью — она связана с потерей крови.

Они ехали по Ягтвай — улице, разделяющей центр Копенгагена и остальные районы. Свернули на Тагенсвай, переехали через Озера. Никогда прежде город не звучал таким образом. У него появился призвук какого-то фокуса. Звучание напоминало о рождественском вечере или о времени, когда по телевизору показывают решающий матч по футболу. Но звук был более интенсивным. Гораздо более напряженным. Люди прислушивались к блокированному району. В тревожном ожидании новых толчков. Они прислушивались все вместе. Это была, хотя и не хотелось этого признавать, общность людей, которые прекрасно осознают, что им, возможно, придется умереть вместе. Падре Пио однажды сказал верующим, что лучшее место для молитвы — самолет, терпящий аварию. «Если все вы в это мгновение действительно сосредоточитесь на молитве, — сказал он, — то неизбежно осуществится Божий промысел».

— Я встречал много сумасшедших, — заметил Франц Фибер. — Но, черт подери, никогда…

Каспер сделал знак, машина свернула с Эстервольгаде, проехала мимо Геологического музея, вползла вверх по подъему в пятнадцать процентов и въехала в низкие открытые ворота.

В одной из стеклянных будок горел свет. У письменного стола сидел белокурый принц Валиант.

— Будь добр, довези меня до самого кабинета, — сказал Каспер.

Франц покачал головой.

— В моем состоянии, — объяснил Каспер, — лучше не выходить на холод.

Молодой человек нажал на акселератор. Машина ударила стеклянную дверь, пробила ее, словно бумажный экран, и остановилась, частично въехав в приемную.

Каспер с трудом поднялся с переднего сиденья. Сел на стул перед письменным столом. Сидящий за столом человек окаменел.

Когда Каспер был маленьким, многие профессора звучали как-то неловко, что заставляло окружающих оглядываться в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было бы закрыть уши, ну, скажем, каким-нибудь лежащим на полу ковром. В то время для академической карьеры требовалось невротическое, одностороннее, интеллектуальное сверхнапряжение. Каспер встречался с профессорами из окружения Максимилиана, когда они оказывались среди премьерной публики, — они отнюдь не были цельными натурами.

Время изменило их звучание, человек по другую сторону письменного стола обладал широким спектром. И тем не менее.

— Многие цирковые артисты, — сказал Каспер, — боятся людей с высшим образованием. Я не из их числа. Мой любимый персонаж commedia dell'arte — Доктор, знаешь его? «Все можно вылечить знанием».

Светловолосый человек покосился на разбитую входную дверь, Каспер слышал, как он подсчитывает, каковы его шансы удрать.

— Не советую, — заметил Каспер, — мне терять нечего.

Судя по звучанию, человек отказался от своей мысли.

— Что ты должен был сделать?

Тот не отвечал.

— Ты должен был пролить свет естественных наук на демонстрацию. Что они демонстрировали?

Блондин посмотрел на машину. Франц Фибер по-прежнему сидел за рулем. Окна и двери были закрыты.

— Свидетелей нет, — сказал он.

— Бог слышит все, — ответил Каспер. — Но Он не будет давать показания в Городском суде.

Профессор облизал губы.

— Они ничего не демонстрировали. Девочка сказала только: «Больше толчков не будет». Было двадцать покупателей. Иностранцев. Это было переведено на английский. Вот и все. Это заняло пять минут.

Каспер слышал, что он говорит правду.

— Что ты имеешь с этого?

— Научную информацию.

— А нельзя ли немного ближе к правде?

Профессор опустил взгляд.

— Ты очень талантлив, — продолжал Каспер. — Я это слышу. К тому же ты приезжал вместе с этим Кинг Конгом, чтобы купить меня. И все-таки ты неспособен на насилие. А я способен. Посмотри-ка на меня. Я пришел прямо с поля боя.

Профессор поднял на него глаза.

— Университет — тоскливое место, — сказал он. — Если ты действительно хочешь чего-нибудь достичь, то это должно быть вне университета.

Когда человек находится в гармонии с самим собой, в его звучании появляется приятная твердость. Даже если это гармония с собственной сомнительной нравственностью.

— Что такое умеют дети?

— Мы сканировали их. У них необычные энцефалограммы. Вот и все.

— Что может Синяя Дама? Мать Мария.

Звучание мужчины изменилось, стало похожим на знакомое Касперу по рынкам — звук, предшествующий какой-нибудь сделке.

Каспер с трудом встал. Перед профессором лежала синяя папка. Он постучал по ней костяшками пальцев.

— Между высшими учебными заведениями существует свободный обмен информацией, — проговорил профессор.

Папка эта была из полиции, Каспер узнал обложку, которую видел в кабинете Асты Борелло.

— Прекрасно, — сказал Каспер.

— Мы могли бы договориться. Ты работал в Датском техническом университете. В восьмидесятых. На кафедре теоретической акустики. В качестве консультанта, как тут сказано. При перестройке и проектировании больших концертных залов. Они измеряли тебя. Здесь говорится, что ты мог почувствовать колебания в частотном диапазоне от 3 до 35 тысяч герц. Изменения звукового давления в одну сотую децибела. Исключительный случай, если это соответствует действительности. Тут написано, что этому не нашли объяснения. Что они строили модели залов в сотую часть натуральной величины. Помещали тебя внутрь. И что ты сразу же мог сказать, чего им еще не хватает. Нужно ли им забетонировать синусоидальные профили или нет. Или что там еще. Это правда?

Посттравматический шок после появления автомобиля в кабинете уже почти затих в системе профессора. Это свидетельствовало о его крепком здоровье. Каспер почувствовал некоторое уважение к тому окружению, которое собрал вокруг себя Каин.

— Им это приснилось, — сказал Каспер. — Это было в моей ранней молодости.

— Они пишут, будто ты утверждаешь, что физический звук — это просто дверь. Что за ней должен быть другой звук. Мир звуков. Это так? Не мог бы ты мне немного рассказать об этом? Возможно, я в ответ мог бы рассказать что-нибудь о детях. И о старице.

Теперь Каспер слышал, что терзало этого человека. Страстное желание теоретика преодолеть пропасть между собой и реальностью.

— Папку эту тебе дал Мёрк, — сказал Каспер. — Ты поставил на двух лошадей. Или на трех. Ты работал на Каина. Ты бывал в Приюте. И при этом передавал информацию в отдел Н.

Звук ученого стал слабеть.

— Ты хотел предотвратить какое-либо несчастье с детьми, — продолжал Каспер. — Но одновременно ты хотел быть поближе к деньгам. И к тому, чем Каин занимался с детьми. И еще ты хотел заниматься своими делами. Ты попытался поставить на всех лошадей. На всех участников забега сразу.

Вдоль задней стены помещения стояли витрины с оптическими инструментами, может быть, еще с тех времен, когда здание использовалось в качестве обсерватории. И мир был проще. Может быть.

— Мы, люди, — продолжал Каспер, — мы ставим на слишком многих лошадей. В этом случае никогда не поднимешься к свету. Но, с другой стороны, никогда и не попадешь во тьму. Мы останемся здесь. Где еле-еле видно, чтобы пробираться на ощупь вперед.

Он вернулся в машину.

— Это у рептилий, — отозвался профессор, — мозг обладает звуковой памятью. Пресмыкающиеся, очевидно, знают и звук добычи. Это, в сущности, примитивная функция.

— Ты согласился, чтобы посмотреть, можно ли меня купить. Чтобы посмотреть, наткнешься ли на что-нибудь твердое. Если достаточно глубоко введешь скальпель.

— Всех можно купить. Исключений нет.

За его гневом Касперу слышалось отчаяние.

— Думаю, что это ты, — сказал Каспер, — убил девочку. Я навел справки в Министерстве иностранных дел. Ты был в Непале. В то самое время.

Человек выскочил из-за стола, словно чертик из коробочки, размахивая руками, как марионетка.

— Это был Эрнст, охранник Йосефа. Я и не подозревал, что такое может случиться. Меня там и близко не было.

Профессор опустился на стул.

Каспер прислушался. Может быть, так оно и было.

— Я пытался объяснить им кое-что, — произнес он. — В Датском техническом университете. Измеряемое звуковое пространство, в нем мы ориентируемся из-за незначительного временного смещения в восприятии звука между правым и левым ухом. Но по большому счету это мизерная информация. Собственно звук, он воспринимается одновременно обоими ушами. Сознанием как таковым. И он не исчезает. Он существует вне времени и пространства. И он ничего не стоит. Тебе не надо его покупать. Все, что от тебя требуется, так это раскрыть уши.

Касперу вдруг показалось, что человек, сидящий по другую сторону стола, резко состарился. Как будто это произошло за пять минут. Волосы его теперь казались седыми.

— Я боюсь, — сказал он, — что Каин увезет детей на самолете.

12

Они ехали по кольцевому шоссе.

Рядом с Каспером хлюпал носом Франц Фибер. Важно — даже посреди бурных событий — не забывать о своих ближних. Бах вот никогда не забывал. Посреди строительства космического тонального собора у него находилось время для заботы о каждом отдельном кирпичике. Вечная забота о том, что все всегда должно звучать хорошо. Бережное отношение к Марии-Барбаре, к Анне-Магдалене, к детям — этого нельзя было не услышать. Каспер ободряюще коснулся плеча Фибера.

— Еще немного, — сказал он, — и дети будут с нами.

Он погладил трепещущую мускулатуру, его рука оставляла за собой липкий кровяной след. Они проехали мимо Роскилевай, центра Глострупа, потом начались поля. Каспер сделал знак, машина свернула налево и поехала по проселочной дороге до трассы для картинга, затем дорога пошла резко вверх и закончилась. Они остановились на искусственном валу, насыпанном над очистными сооружениями. Перед ними была площадка — пустынная, освещенная одиноким ночным прожектором.

— Не ходи туда. Тебя там ждут.

Каспер выбрался из машины.

— Я следую путем Дао.

— Как ты можешь это знать?

Желтые глаза смотрели на него с отчаянием.

— Это слышно. Это звук ласкового попутного ветра.

13

Между полем и дорогой тянулась цепочка тополей, между тополями и площадью был припаркован автомобиль. Каспер встал на четвереньки.

Машина звучала выше, чем следовало бы, — на полтона. Полтона — это не много, но совершенный слух эти полтона смущают. В семидесятые годы Каспер удивлялся записи «Wohltemperiertes Klavier»[54] в исполнении Рихтера, она звучала на полтона выше. Сначала он думал, что дело в пластинке или в мастер-ленте, что это техническая ошибка копирования. Позднее сквозь «Железный занавес» просочилась запись прокофьевских сонат в исполнении Рихтера, они тоже звучали на полтона выше. Тогда Каспер понял, что это не может быть случайностью.

Когда в автомобиле, людях или багаже есть какое-то содержание, то возрастает их собственная частота колебаний — или это так слышится. Каспер пополз боком, машина оказалась между ним и прожектором. В машине сидели двое.

Объяснение той записи Рихтера было дано только в девяностые, после того как было опубликовано одно его пространное интервью. Под конец этого интервью великий пианист рассказал, что возраст, не считая всего того ущерба, который он за собой повлек, снизил его чувство основного тона почти на полутон.

Тогда Каспер все понял. Рихтер настроил рояль на полтона выше.

Это его глубоко поразило. И не потому, что возраст сжирает человеческий слух, — возраст сжирает все, вспомнить хотя бы Бетховена. А потому, что человек может обладать таким своенравием, что ему ничего не стоит поднять всю классическую музыку на полтона выше, чтобы приспособить к своей собственной системе.

По-прежнему на четвереньках он обогнул угол здания. Открыл маленькую дверцу с южной стороны. Поднялся на ноги, хотел было побежать, но не смог. Согнувшись, он с трудом обошел конюшню и крытый манеж. В конюшне его услышала только Роселил. Он похлопал лошадь, успокаивая ее, на шерсти остались следы крови. Он порылся в сене — скрипка и бумаги исчезли.

Он перебрался на другую сторону двора, скрываясь в тени стены, повернул ручку двери, ведущей в контору. Дверь оказалось открыта.

Помещение выглядело как и прежде, но резонировало оно сильнее, чем обычно. Он порылся на полке под письменным столом — трехногий штатив исчез, а с ним и бунзеновская горелка, и дубинка.

Полки выглядели как всегда, в полумраке он отыскал в стоящих по алфавиту скоросшивателях папку с буквой К, вытащил ее и открыл: она была пуста.

Он поставил ее назад, взялся за ручку двери, ведущей в жилые помещения, она была не заперта, он вошел — внутри было слишком тихо.

Открыв дверцу холодильника, он обнаружил, что тот выключен. Открыл морозильник — он оказался размороженным.

Каспер вернулся в офис. Сел на стул. Поднял телефонную трубку. Телефон еще не был отключен.

Он набрал номер Сони, она тут же взяла трубку. Он приподнял тюрбан из полотенец и салфеток, намотанный на голове. Ему было слышно, что она лежит в постели. Голос становится более низким, когда антигравитационные мышцы не давят на легкие и не уменьшают объем звучания. Рядом с ней был мужчина, Каспер слышал его дыхание.

— То место, — спросил он, — у Даффи, как ты нашла его для меня?

— Появилось предложение. Насколько я помню. Рекламный листок. Вложенный в скандинавское издание «Cirkus Zeitung».

— Вы получаете до тридцати предложений в день. Ты даже не смотришь их. Почему же ты тогда обратила внимание именно на это?

Она ответила не сразу.

— Оно было адресовано мне, — объяснила она, — цена была невысокая. Наверное, мне следовало бы дивиться этим двум обстоятельствам.

Он подождал, пытаясь собраться с силами.

— Я сделала что-то не так? Навредила тебе?

— Ангел-хранитель, — произнес он, — может делать только добро.

— С тобой кто-нибудь есть? Ты не должен оставаться один.

— Я в компании, — сказал он, — настройщика роялей Всевышней. Меня настраивают на полтона ниже.

И положил трубку.

Он осторожно приблизился к вагончику, постоял, прислушиваясь. Ничего не было слышно. Нащупав маленький кусочек картона, лежавший там, где он его оставил, он вошел внутрь.

Он не решался зажечь свет. На минуту присел в кресло. Ночной свет с площади струился сквозь окна.

У него вполне мог бы быть дворец — как у Грока в Онелии. У него мог бы быть огромный дом в окрестностях Парижа, как у Ривеля. Он мог бы стать владельцем пентхауза в восемьсот квадратных метров над Конгенс Нюторв, как у Олега Попова в Москве — окнами на МХАТ, старый чеховский театр. Вместо этого у него в течение двадцати лет был только этот вагончик. Восемнадцать квадратных метров плюс тамбур, минус то, что занимали шкаф с реквизитом, шкаф с костюмами, пианино и полки.

Он взглянул на ноты. Маленькую печь. Раковину. Электрический чайник. Дрова. Электрическую плитку. Холодильник — маленький, из нержавеющей стали, абсорбционный, без компрессора. Он никогда не мог выносить звука компрессоров. Он взглянул на комод. На пианино «Fazioli». На диван.

В ту зиму, когда они познакомились, бывало, что Стине ждала его, когда он возвращался после представления. Это случалось — но не всегда. И никогда это не планировалось заранее. Договориться с ней было трудно или вовсе невозможно. Свой рабочий график или расписание дежурств она знала на полтора года вперед. Насчет вечернего свидания она не могла определиться и во второй половине дня. Он так и не смог понять этого.

Возвращался он в полночь. Повсюду лежал снег. На снегу — ее следы к вагончику.

Он должен был уехать за границу, но так и не уехал. Та зима изменила его отношение к временам года. Прежде ему хотелось, чтобы Данию закрывали и эвакуировали на пять месяцев в году — с ноября по март. В течение десяти лет он не заключал зимних контрактов севернее Канна. Ее следы на снегу изменили все. Более уже не было важно, какое сейчас время года.

Из трубы поднимался дым. Ее пуховик и сапоги занимали весь тамбур, она не любила мерзнуть и с первого ноября одевалась так, что была готова для восхождения на Нанга-Парбат.

Стекла были белыми от пара. Она на всю жизнь заключила контракт с материальным миром. В ее распоряжении были лишь две конфорки и дровяная печь. Тем не менее она приготовила нечто напоминающее вегетарианское меню Лайсемеера.

Она сидела на диване, напротив того места, где он сидел сейчас. В толстых шерстяных носках. Поджав под себя ноги. Со своими бумагами или с компьютером. Или просто так.

Он остановился в дверях.

Женское не обладает определенным звуком. Не обладает определенной тональностью. Не обладает определенным цветом. Женское — это процесс. В то мгновение, когда доминантный септаккорд затихает субдоминантной мажорной тональностью, в этот миг становится слышно женское.

До этого времени он жил в диссонансе. Теперь его вагончик уже не был более вагончиком. Не был более дровяным сараем на колесах. Это был дом.

Ее присутствие оживило краски, которых он прежде не видел. Оно сгладило углы, проявило поверхности, которых прежде тут не было. Оно изменило содержание книг. Содержание нот. Бах звучал бы иначе без женщин. Очень может быть, что он и вовсе бы не звучал. А она ничего особенного не делала — просто была здесь.

Теперь все вокруг него было жестким. Прямоугольным. Мертвым. Он знал, что видит все это в последний раз. Он чувствовал, как его мысли мечутся внутри него, как хищник по клетке, не находя никакого выхода.

Он открыл дверь в водительскую кабину и скользнул за руль. Фургон будут разыскивать. Но не этот вагончик. Его дом арестован, но он не в розыске. Пока полицейские штурмуют «Конон», он может в последний раз навестить Максимилиана. А потом явиться с повинной. Получить медицинскую помощь. Начать разбираться с полицией, заняться репатриацией. Далее его воображение не простиралось.

Он повернул ключ зажигания. Это ни к чему не привело.

— С ними был механик, — объяснил Даффи.

На нем было пальто с широкими полами, казалось, оно сшито из минеральной ваты — оно поглощало все звуки, вот почему Каспер его не услышал.

Что-то оказалось у него на коленях — это был футляр от скрипки. Рядом с ним оказался конверт с бумагами, свидетельство о рождении и о крещении, испанский паспорт, страховые полисы. Швейцарские банковские карточки, временная медицинская страховка.

Каспер открыл футляр и провел рукой по изогнутой поверхности. Правой рукой, левой он не мог пошевелить.

У Гварнери и Страдивари было что-то общее. Они всегда позволяли себе какие-нибудь небольшие вариации. Что-то вроде научного исследования. Посреди полного банкротства. Посреди потрясений Войны за испанское наследство. Никогда не было точного повторения. Никогда не было монотонности. Маленький вечный эксперимент. Чтобы узнать, нельзя ли хоть чуть-чуть все улучшить.

— Мой последний сезон во время судебного разбирательства, — сказал Даффи, — проходил у Ретса в Гамбурге. Там был молодой клоун. У него был сорокапятиминутный выход. В то время Карл был единственным клоуном в Европе, который в одиночестве мог удерживать чье-нибудь внимание более двадцати минут. А этот молодой клоун через двадцать минут даже еще и не открывал свой футляр для скрипки. Бывали вечера, когда нам приходилось вызывать на сцену дежурных пожарных. Чтобы публика не сожрала его. Зал у Ретса вмещал до тысячи восьмисот человек. Когда был вынесен приговор и я уволился, его контракт продлили на три месяца. Я тогда говорил себе: через десять лет у него будет собственный цирк. Через двадцать лет он будет владеть империей. Прошло двадцать лет. И ты должен мне аренду за шесть месяцев.

Теперь Каспер вспомнил. Черноволосый человек в смокинге. Преемник Бораса. Как и Даффи, должно быть, помнил более молодого клоуна.

Он положил ключи от зажигания на приборную доску перед сторожем.

— Этот вагончик. Отбуксируй его сегодня ночью. Ты получишь за него семьсот тысяч. В «Классик Винтаджес» в Хельсингере.

Даффи не притронулся к ключам.

— Я заглянул в жилые помещения. Холодильник выключен и разморожен.

— Я уезжаю в отпуск.

Каспер открыл дверь. Они вышли на улицу. Вокруг было тихо.

В руках у Даффи были ключи от машины — от циркового пикапа.

— Я отвезу тебя в больницу.

Вдали шумела Южная автомагистраль. Все-таки странная вещь — автомобильный шум. Его не останавливает шумозащитный экран, он просто поднимается вверх. А потом опускается в каком-нибудь другом месте. Словно осадки после химической катастрофы.

— Меня направили сюда, — сказал Каспер. — На эту площадку. Ты послал предложение. Соне из цирка «Блаф». Которая занимается моими делами. Год назад. Тут что-то не так.

Сторож молчал. Каспер сканировал окружающий мир. Все было на полтона мертвее, чем надо. Со стороны болота должна была быть слышна выпь. До восьмидесяти децибел глубокого, похожего на удар литавр звука. Уханье неясыти в районе вилл перед Глострупом. Но вместо этого была тишина.

— За оградой стоит «рено», в котором сидят два человека, — сказал Каспер.

Цирк — это фрагмент Средневековья, выживший на окраине современного мира. Цирковые артисты — устарели, они словно лисы, приспособившиеся к городу и его помойкам. Но они не одинокие бродяги, а братство полудиких животных. Их не интересуют премии и гранты. Они не связываются с компаниями по распространению билетов. Держатся подальше от Налогового управления. Они живут в соответствии с ограниченным количеством законов, один из которых гласит: играя в прятки с властями, надо всегда поддерживать друг друга.

Даффи раскачивался на пятках.

Каспер протянул руку.

Даффи положил в его ладонь ключи от машины. Проводил его до ворот. Открыл замок.

Они ждали Каспера, он их не слышал. Даже если бы и услышал, это бы не помогло.

Они вышли из машины, припаркованной впереди в пятидесяти метрах, это были те два монаха. Где-то позади него открылась дверь, выходящая на площадь. За спиной у него была проволочная ограда, а на другой стороне дороги — заросли боярышника из «Спящей красавицы». И он еле держался на ногах. Он подошел к монахам и сел в машину.

14

Открытое пространство перед полицейской префектурой было оцеплено — до административного здания компании «Арла». Со стороны улицы Бернсторфгаде установили шлагбаум, один из монахов вставил свою идентификационную карточку в прорезь — и шлагбаум взлетел вверх.

Они проехали мимо бронеавтомобилей, грузовиков гражданской обороны, машин скорой помощи. Монахи припарковали свою машину на тротуаре, у красных казарм дорожной полиции. Они взяли Каспера под руки и то ли повели, то ли потащили его. Через улицу, к двери со стороны порта, а затем — в лифт.

При выходе из лифта он увидел узкий коридор, и первое, что он услышал, была музыка. Она была тихой, доносилась откуда-то издалека и тем не менее звучала достаточно отчетливо. Это была кантата BWV 106 в исполнении женского хора Копенгагенской полиции, ему была знакома эта запись, как раз на этом компакт-диске солисткой вместе с хором выступает регент хора Ханне Бек Хансен — начальник Копенгагенской полиции. Каспер узнал ее красивое сопрано — практически без вибрато.

Дверь, ведущая в прямоугольную, с высокими потолками комнату, похожую на школьный физкультурный зал, была открыта. Вдоль длинной стены стояли письменные столы, четверо полицейских занимались сортировкой бумаг. В дальнем конце комнаты, у полок со скоросшивателями, сидели две женщины-полицейские перед каким-то аппаратом, напоминающим коммутатор.

В комнате было шесть больших окон, выходящих на набережную. У одного из них неподвижно сидел грузный старик, которого, казалось, одели в Институте мужской моды, а потом спустили при помощи крана, чтобы усадить в это кресло. У другого окна стоял Мёрк, рядом с ним — небольшая магнитола, из нее и звучала музыка.

Мёрк обернулся и посмотрел на Каспера. На промокшие от крови повязки.

Он взял лежавшие на одном из столов газеты и положил их на стоящий рядом с ним стул. Каспер сел на газеты.

— Вайдебюль, — сказал Мёрк, кивнув в сторону старика. — Представляет Министерство по делам церкви. Он осуществляет связь с Приютом.

На магнитоле лежал компакт-диск, на его обложке была изображена золотая лира — эмблема всех полицейских оркестров. На пластиковый футляр капнула кровь, Мёрк отодвинул его и выключил музыку.

— Надо позвать Кайсу, — сказал он. — И принесите колу. И кофе.

— И стакан чего-нибудь крепкого, — дополнил Каспер.

Монахи исчезли. Мёрк снова посмотрел на блокированный район.

— Мы окружили «Конон», — сказал он. — Двести человек из отряда особого назначения. Четыре моторные лодки. Боевые пловцы из ВМФ. Два военных вертолета, на случай если они попытаются вывезти детей по воздуху. Тридцать человек для сбора информации по частным адресам бизнесменов. В здание вошли десять минут назад.

Каспер пытался вслушаться в Мёрка, ему это не удавалось, слух его был нестабильным, похоже, он слышал все хуже и хуже.

— Принцип тотальной обороны, — продолжал Мёрк. — Так это официально называется. Красивая мысль. Очень по-датски. Принцип этот предполагает безоговорочное сотрудничество. Когда случается катастрофа — как вот сейчас, — все действуют согласованно. Полиция, «Фальк»,[55] гражданская оборона, пожарные, военные. У нас в Дании боятся объявлять чрезвычайное положение. Политики считают, что они в состоянии обезопасить себя законами на все случаи жизни — даже на случай государственного переворота. В итоге мы живем в условиях гражданского чрезвычайного положения. Полиция руководит самим расследованием. Отряды местной самообороны берут на себя оцепление. Гражданская оборона наводит порядок. Военные предоставляют свои мышцы. С нами даже Министерство по делам церкви. Как красиво все задумано. Конечно же, у них нет радиосвязи, и они не могут общаться друг с другом. И их компьютерные сети не объединены, так что и переписываться друг с другом они тоже не могут. И они повязаны по рукам и ногам семью тысячами разных законов и предписаний, которые следует уважать. Но тем не менее прошла самое большее неделя — и все более или менее заработало. Вот сколько времени это заняло. Неделю. После первого толчка.

На подоконник рядом с Каспером что-то поставили, Мёрк протянул ему стакан, Каспер отхлебнул. Это был испанский бренди, немного сладковатый, на глазах выступили слезы, спиртное обожгло все открытые раны во рту, как бывает, когда расплавленный парафин по ошибке загорается во рту у циркового артиста, выдувающего огонь.

— Полиция — не исключение, — продолжал Мёрк. — Все основано на сотрудничестве и открытости. Единая полиция. Отдел по особо опасным экономическим преступлениям, наркоотдел, отделы по борьбе с мошенничеством, кражами, технические отделы — все под одним началом. Все регламентируется и планируется, все идет как по маслу. Так что когда звонят в полицейский участок в Люнгбю и сообщают о пропаже мальчика и девочки, то сначала здравомыслящий полицейский заверяет, что не надо волноваться, что девяносто девять процентов всех когда-либо пропадавших детей просто решили пойти прогуляться. Когда через несколько часов раздается еще один звонок, то полицейский начинает задавать вопросы: не разведены ли родители, есть ли младшие братья и сестры — в конце концов, все сбежавшие из дома дети просто хотят дать выход своему недовольству. Когда на этот раз звонящие проявляют настойчивость, полицейский просит сотрудников приюта приехать в участок с родителями и фотографиями. Ему говорят, что родителей нет. Тогда дежурный полицейский просит, чтобы нашли представителя школы. И только тут кто-то обращает внимание на то, что полицейское разведывательное управление и окружной начальник полиции включили эту школу в число возможных объектов террористического нападения. Среди восьмидесяти других учреждений в Багсверде и Люнгбю. Тут что-то сдвигается с места. Несколько сотрудников уголовного розыска едут в приют и разбирают там все на части. Ведь девять из десяти пропавших детей имеют обыкновение прятаться где-нибудь на чердаках. Когда и это ни к чему не приводит, приходится связываться с полицейским разведывательным управлением. Рассматриваются планы действия для этой конкретной ситуации. Оповещаются патрульные машины. Определяется, кто будет руководить следствием. Находят начальника полиции Люнгбю. Ответственного за дело заместителя комиссара по уголовным делам. Комиссара полиции, который будет держаться на заднем плане как можно дольше. Следователя по уголовным делам из полицейского разведывательного управления. Выстраивают все основные следственные мероприятия, которые должны проходить в полном спокойствии и порядке. Так что, когда сидящий здесь Вайдебюль начинает беспокоиться и предупреждает полицейское управление Министерства юстиции, которое обращается ко мне, прошла уже неделя, и мы опоздали.

За спиной Каспера оказалась женщина. Это была аристократка с улицы Странвайен, теперь на ней был белый халат, она прикатила маленький столик на колесиках, на котором лежало нечто похожее на аптечку первой помощи.

Она начала снимать полотенца и салфетки, которыми была замотана его голова. Сквозь какой-то туман он отметил, что она измерила его пульс. Давление. Его мир стал сужаться. Какая-то часть его слуха сохранилась. Но поле зрения было ограничено — четко он видел только в какой-то одной области.

— Я всю жизнь работаю в полиции, — продолжал Мёрк. — Я прошел через все. Патрулирование улиц. Работа со служебными собаками. Я был самым молодым в Дании сотрудником уголовного розыска. Я люблю все это. Это одна из лучших и порядочнейших полиций на свете. У нее есть только один недостаток — она чертовски медлительна.

Мёрк позабыл о своей акустической защите, его система открылась. Каспер слышал усталость. Непреходящее утомление. Усталость протяженностью в двадцать или тридцать лет. Ему доводилось слышать ее у некоторых директоров цирков, тех, которые хотели чего-то большего, чем просто заработать деньги. Это была усталость человека, у которого не просто работа, а миссия и который позволил ей поглотить себя. И теперь медленно сгорает изнутри.

Женщина подняла рубашку Каспера, и он услышал, как у нее перехватило дыхание. Она положила руку ему на грудь. При других обстоятельствах такое прикосновение было бы ему приятно, особенно ее прикосновение. Но не сейчас.

— Министерство обычно никогда не вмешивается, — продолжал Мёрк. — У нас всего каких-нибудь пять человек в полиции. Нас зовут, только когда происходит что-нибудь серьезное и когда замешана политика. И даже тогда мы понимаем, что это все равно что оказаться у позорного столба.

— А отдел Н? — спросил Каспер.

Он услышал свой голос, он звучал как кваканье древесной лягушки.

Мёрк встал. Подошел к окну.

— Полиция всегда пользовалась услугами астрологов, — сказал он. — Медиумов, ясновидящих. Втайне от всех, само собой разумеется. Но в конце девяностых мы почувствовали какие-то грядущие изменения. Я почувствовал это как надвигающуюся непогоду. Все поняли, что появятся новые формы преступлений, совершаемых для получения прибыли. Которые будут связаны с манипулированием сознанием.

— Вроде торговли опционами, — заметил Каспер.

Мёрк кивнул.

— Время, — продолжил он, — предвидеть будущее. Это стало самым важным. Интуиция. Это стало одним из самых высокооплачиваемых ресурсов. Я по-прежнему пытаюсь заставить датскую полицию это понять.

Женщина заставила Каспера открыть рот. Он почувствовал холод зубоврачебного зеркальца на языке. Она выпрямилась.

— Его надо в реанимацию, — констатировала она. — Немедленно. У него пулевое ранение в живот. Перелом черепа. Левого запястья. Предположительно сломаны два ребра. Возможно, нос. Выбиты три зуба. Его надо зашивать, он потерял много крови. Ему надо делать переливание крови. И обследовать на предмет внутренних кровотечений.

Он и раньше слышал ее голос, слышал, как он поет — это был утонченный альт. Это был голос с компакт-диска. Она тоже была в хоре, исполнявшем ту кантату.

— Он мне нужен еще на двадцать минут, — сказал Мёрк.

— Если какой-нибудь орган задет, если есть разрыв печени, через двадцать минут он умрет.

— Он не умрет. Он сделан не из того, из чего все остальные люди. Это что-то вроде пластмассы.

— Я подам об этом рапорт, — заявила она.

— Ты сделаешь ему укол, — сказал Мёрк, — под мою ответственность.

Она ушла. Мёрк посмотрел ей вслед.

— Они ненавидят меня, — заметил он. — Я забрал расследование из Люнгбю и перенес его сюда, в этот зал. Мы создали здесь командный пункт. Отсюда я давлю на всех в течение двух месяцев. Официально мы лишь наблюдатели. Но они боятся, боятся общественного мнения. И политиков. А теперь пропали дети. И все равно — они ждут первой возможности, чтобы избавиться от нас.

— А что насчет других детей? — спросил Каспер. — Тех, что пропали за границей?

Удивление Мёрка не зарегистрировал бы ни один осциллограф, на его лице не дрогнул ни один мускул. Но Каспер услышал его.

В обычной ситуации Мёрк бы не ответил: на поверхности удерживаются лишь непроницаемые. Но в непосредственной близости от большого выигрыша просто невозможно оставаться герметичным.

— Было заявлено о пропаже пятерых детей. Все заявления были потом отозваны.

— За исключением заявления о погибшей девочке.

Боль отразилась на лице Мёрка, на мгновение она затмила все его звучание.

— Раньше я хотел быть судьей, — сказал он. — Я всегда стремился к справедливости. Иногда это стремление ощущается как жажда, ты можешь это представить? Зачем я тебе все это рассказываю?

— Я просто сразу же внушаю доверие, — объяснил Каспер. — Проходит пять минут — и люди обычно рассказывают мне историю своей жизни. Женщины. Дети. Таксисты. Судебные исполнители.

Женщина вернулась. Где-то далеко, словно нечто не имеющее к нему никакого отношения, он почувствовал укол.

— Преднизон, — объяснила она.

Он улыбнулся. Преднизон — это тот самый препарат, которым накачивали и Максимилиана. Какое ужасающее, поразительное сходство между детьми и родителями — вплоть до самого вскрытия.

Изнутри он почувствовал химическое облегчение. Что-то обернули вокруг его головы, это был бинт, женщина забинтовала его. Мёрк сел перед ним на корточки.

— Мы получили запрос о твоей выдаче, — сказал он. — Из Испании. Смягчение наказания не является официальной практикой в Дании. Так же как и взятки. Те несколько дел, когда полиция подкупала рокеров за несколько тысяч крон, оказывались на столе у начальника полиции. Так что полиция ни черта не может для тебя сделать. А мы можем. Мы можем оспорить в суде испанский запрос. Отклонить его. Ускорить рассмотрение вопроса о твоем датском гражданстве в Фолькетинге. Вайдебюль, например, может поговорить с Министерством внутренних дел. Мы как-нибудь договоримся с Налоговым управлением. Через полгода ты сможешь вернуться. На большие сцены. Ты понимаешь, что я говорю?

Каспер кивнул. Собеседник его говорил, ничего не скрывая. Они добрались до того, к чему все это время шли.

— Скоро. Когда они найдут детей. И мы молимся Богу, что так и будет. Вся эта операция. Мы затеяли ее, надеясь на тебя. И когда дети будут у нас, ты нам все равно будешь нужен. Чтобы говорить с ними. У меня есть несколько сотрудниц уголовного розыска из отделения А, по сексуальным преступлениям. И из Глострупа, они специализируются по дознаниям в делах по инцесту. Но эти дети — другое дело. Так что я хочу, чтобы прежде всего с ними побеседовали мы с тобой. Я хочу понять, для чего же их собирались использовать. Договорились?

Каспер кивнул.

Мёрк выпрямился.

— Ты умрешь? — спросил он.

Каспер прислушался. Не к своему телу, а к чему-то впереди и вверху — смерть приходит извне. Он покачал головой.

— Музыка, — произнес он.

Мёрк задумчиво посмотрел на него.

— Это правда, — заметил он. — Насчет того, что ты внушаешь доверие. Понимай как знаешь. Но если ты прямо сейчас отдашь концы, то святой Петр начнет рассказывать тебе о своих личных проблемах.

— Они в Копенгагене, — продолжал Каспер. — Пятеро оставшихся в живых детей. Кто-то доставил их в Копенгаген. И не Приют их привез. Не аббатиса. Кто привез их сюда?

Мёрк нажал на кнопку.

Это была последняя часть кантаты. Все еще печальная, но более новозаветная, чем первая часть. Сопрано начальника полиции медленно приоткрывало перед слушателями возможность выхода: смерть — это дверь, по другую сторону что-то есть.

Каспер слышал гармонию между музыкой, зданием и сидящими перед ним людьми. В этом зале была такая же реверберация и отчетливость голоса, что и в церкви. Он услышал, как на самом деле религиозна полиция. Он услышал правосознание. Представление о космической справедливости. Мёрк мог бы занять любую руководящую должность в бизнесе. Вместо этого он был здесь. Постаревший от усталости. Поддерживаемый внутренним огнем углеродной лампы. Касперу было слышно ее шипение. Оно складывалось в слова: зло не есть необходимость, оно — опухоль, его можно удалить.

Мёрк был главным хирургом человеческого сообщества. Полицейская префектура была монастырской больницей этого сообщества.

Эта была красивая философия, Каспер прочувствовал ее всем нутром. Вера в то, что достаточно наличия структуры, энергии и смелости для наведения порядка — и все получится. На мгновение ему захотелось самому в это поверить.

Раздался звонок мобильного телефона, это был телефон Мёрка. Он что-то сказал. Потом резко оборвал разговор. Постоял некоторое время, глядя в окно.

Он подвинул стул, поставив его напротив Каспера, сел.

— Они разобрали все на части, — произнес он. — Детей там нет. Никаких следов их пребывания. Мои люди говорят, что там охрана, инфракрасные датчики по стенам, нет ни одного места, где ты мог бы проникнуть. Они нашли всех сотрудников, несколько прохожих. Единственный, кто тебя видел, это молодая девушка из кондитерского магазина. Она говорит, что ты купил у нее пасхальное яйцо для своей подруги.

Каспер посмотрел на стакан с бренди, он был пуст.

— Я ошибся в тебе, — констатировал Мёрк. — Ты меня надул. Это что, чтобы выиграть время?

— Там был выход, — сказал Каспер. — Который вы не закрыли.

На мгновение Мёрк потерял самообладание. Его левая рука сжала шею Каспера. Боль была сильнее, чем Каспер мог себе представить. Боль никогда не имеет предела, она всегда может стать еще больше. Он потерял сознание.

Мир вокруг него восстановился, возможно, он был без сознания всего несколько секунд. Мёрк поддерживал его голову, на сей раз с осторожностью. Его лицо было напротив лица Каспера.

— Хотел бы я тебя допросить, — сказал он. — Но ты понимаешь. Я отправил двести человек из отряда особого назначения ловить неизвестно кого. Забрав при этом дело у местной полиции. Теперь они все набросятся на меня. Министр. Полиция. Родственники. Теперь уже не до допросов. Теперь нужны объяснения.

Два монаха возникли позади Каспера, поддерживая его за руки.

— Ты был там? — прошептал Мёрк. — Дети там были?

Монахи подняли его на ноги. Но на этот раз им пришлось его нести.

Автомобиль ехал мимо пожарных машин и трейлеров с резиновыми лодками передовых отрядов инженерных войск. Если бы он мог заставить их остановиться где-нибудь рядом с невысокими зданиями, у него мог бы быть шанс.

— У меня умирает отец, — сказал он. — Я хотел бы увидеть его в последний раз. Может быть, можно остановиться у Государственной больницы. Всего на несколько минут.

Ответом ему было только молчание, машина пересекла мост Шелландсбро, выехала на автомагистраль, ведущую к аэропорту. Его сознание периодически куда-то проваливалось.

— В моем некрологе, — произнес он в сторону двух молчаливых спин, — напишут, что он внес вклад в виде двухсот миллионов на благо общества и обеспечил Дании больше бесплатной рекламы за границей, чем Нильс Бор и миллион ящиков с беконом. И тем не менее те, кто вел его на истязания и казнь, были с ним грубы, как хип-хоп-гангстеры. И небриты, как индийские свами.

IV

1

Для него нашли камеру в Третьем бардо[56] — между одним кошмаром и следующим. На втором этаже здания аэропорта Каструп, в помещениях полиции по делам иностранных граждан.

Камер таких было шесть, и все они — вместе с двумя туалетами — примыкали к приемной, в которой находились скамьи, стойка, две загородки для обыска и трое вооруженных полицейских: два мужчины и одна женщина. Все вокруг было бетонным, выкрашенным в белый цвет, даже стойка. Из одной камеры доносился детский плач. Где-то измученно и ритмично стонал человек. А женский голос распевно повторял: «la illaaha ilia Hah» — «нет Бога, кроме Аллаха».

Окон в помещении не было. Откуда-то издалека доносился всепроникающий механический гул разгоняющихся реактивных двигателей.

Полицейский поставил на стойку металлический поднос, монахи опустошили карманы Каспера и выложили содержимое на поднос. Полицейский взял футляр со скрипкой, пересчитал все предметы, вернул Касперу денежные купюры, лотерейный билет и квитанцию. Лицо его было очень похоже на маску. В commedia dell'arte он мог бы исполнять роль Кассандра — властного и сурового отца. Даже в состоянии бардо нам никак не избавиться от глубинного эдипова комплекса.

В камере стояли койка и стул, монахи посадили его на стул и исчезли. Каспер слышал их удаляющиеся шаги. Перед ним была белая стена. Он достиг той точки, где обычно заканчиваются все великие оперы.

Всякий артист знает, как меняется мир с наступлением полночи. От театрального света ты переходишь к уличной тьме. Только что тебя боготворили — и вот ты уже никому не нужен. И в одиночестве бредешь по городу, в котором не так-то просто найти дорогу обратно в гостиницу. А обращают на тебя внимание теперь одни лишь проститутки.

Но с таким одиночеством он научился мириться. Оно было преходящим и редко продолжалось более двадцати четырех часов. А пока оно длилось, он уже восстанавливал силы перед следующим стартом. Отшлифовывая какую-нибудь деталь своего следующего выхода на сцену. Добавляя какое-нибудь движение. Внутри себя он уже находился в обществе своей будущей публики.

Теперь же все было иначе. Теперь его не ожидала никакая публика. Теперь его ожидала ночь бардо. Перелет. Четверо жандармов Guardia civil.[57] Пять лет в Центральной тюрьме в Мадриде. Или в Алаурин-эль-Гранде. С возможностью уменьшения срока на год за хорошее поведение.

Он вслушался в происходящее. В каждом мгновении таится надежда. Сейчас это была надежда услышать, как настроено сознание вокруг той точки, где оно надломилось.

Кто-то посмотрел на него через окошко в двери камеры, дверь открылась, это был Кассандр, он положил футляр со скрипкой на стол.

— Мне надо позвонить, — сказал Каспер.

Полицейский не реагировал.

— В Мадриде, — продолжал Каспер, — меня встретят десять телевизионных каналов. Я покажу им окровавленные повязки. Расскажу, как меня избивала датская полиция. И конечно же, постараюсь подробно описать тебя.

Он услышал, как в организме полицейского просыпается смутный страх. Страх и что-то вроде невольного восхищения. Не самой угрозой, но скрывающимся за ней безрассудством.

— Это еще не все, — продолжал Каспер. — Сейчас я начну биться головой о стену.

— Мы тебя свяжем, — сказал полицейский.

— Я проглочу свой собственный язык.

Полицейский положил перед ним радиотелефон. И медленно, в задумчивости вышел из камеры. Каспер набрал номер. Единственный номер, который никогда не мог забыть.

— Слушаю.

Голос был грубый, словно звук щебенки на транспортерной ленте. И тем не менее. Это была Синяя Дама.

— Полиция их не нашла, — сказал он, — меня высылают из страны. Больше я ничего сделать не могу.

— Где вы?

— В Каструпе.

— Это мы знаем. Фибер ехал за вами. Где именно в Каструпе?

— Какая разница?

— Это как раз и важно.

— В отделении полиции по делам иностранцев.

— Мы приедем через двадцать минут.

— Через пятнадцать минут меня увезут, — сказал он. — Это где-то в зоне отправления. Посторонних сюда не пускают.

Она уже повесила трубку.

Он открыл футляр, достал скрипку, поцеловал блестящее дерево и стал ее настраивать. Двигать левой рукой было почти невозможно, но пальцы еще худо-бедно действовали, только рука никак не могла удержать скрипку. Он прижал ее к стене. «Чакона»[58] началась сама собой. Где находится человеческая память? Во всяком случае, не в сознании — его сознание не работало. Может, на каком-нибудь дальнем складе.

Звуки струились сквозь него, проникая сквозь правую руку и выходя через левую, как Бог через вращающихся дервишей. Каспер утопал в звуках. Ему вспомнились слова, которые написал Бах, когда вернулся домой и оказалось, что Марии-Барбары и двоих детей нет в живых: «Мой Бог, никогда не лишай меня моей радости».

Вокруг него повисла тишина. Депортируемые слушали. Полицейские слушали. Молитва женщины стала бессловесной, плач ребенка прекратился. Даже между взлетающими и приземляющимися самолетами возникли божественные паузы.

Левая рука не была сломана. Смычок не был материальным, он был продолжением его сознания. Каспер находился в контакте со своей публикой. Он почти приблизился к Баху.

Мгновение — и все закончилось. Где-то закричал ребенок. Кто-то швырнул в стену стул. Какую-то дверь открыли рывком, в другую ударили ногой. Четыре самолета «Геркулес», груженные танками «Тигр», поднялись в воздух. И тем не менее в течение краткого мгновения он был совершенно счастлив.

Счастье имеет вневременной характер. В те мгновения, когда наши сердца совершенно открыты, мы покидаем временной континуум. Стине оказалась с ним в камере, вместе с «Чаконой», — как она была с ним в ту последнюю ночь перед своим исчезновением.

2

Был тот же час, что и теперь. Они сидели, прислушиваясь к музыке тишины, пока на них медленно опускались сумерки. Внутри нее происходило что-то важное, он не знал, что именно, но понимал, что не следует ей мешать. В какой-то момент она поднялась и встала у него за спиной. Он ожидал, что она возьмет в ладони его голову и прижмет к себе, его слух тянулся к ней, для него живот женщины всегда звучал как тибетская бронзовая поющая чаша, наполненная фруктами.

Но все обернулось иначе. Она зажгла свет, расстегнула блузку и показала ему руку.

Синяки уже пожелтели.

— Прошла неделя, — сказала она.

Он ничего не ответил — что тут можно было сказать?

— Это происходит все чаще, — сказала она. — Еще немного — и ты меня ударишь. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

Голос ее был невыразительным. Почти безразличным. Он никогда прежде не слышал ее такой.

— Раньше мне казалось, что любовь представляет собой некую форму, — сказал он. — Что чувства осаждаются на определенном теле. Определенном сердце. Лице. Звучании. С тобой все иначе. Как будто что-то распахивается. Какая-то дверь. Какая-то пропасть. Меня туда затягивает. Все постоянно меняется. Ты каждый раз звучишь по-новому. Это как наркотик. Мне не остановиться. Я боюсь это потерять.

— Я не выношу насилия, — продолжала она. — Если это игра — тогда ладно. Но вот это не было игрой. И раньше тоже не было.

Они молчали. Он чувствовал себя как в свободном падении.

— Когда-нибудь, — сказала она, — я расскажу тебе, что со мной когда-то произошло. Я не выношу насилия.

Он встал. Она была почти одного с ним роста. Он собрал все те части себя, которые был в состоянии собрать. Тогда ему казалось, что все они на месте.

— Больше это не повторится, — пообещал он.

Позднее той ночью он танцевал.

Безмерное счастье распространялось по району Рунгстед и его окрестностям. Природа исполняла квартет до-мажор — высшее достижение Моцарта среди скрипичных квартетов, написанное как ответ Гайдну. Этот квартет Каспер и поставил на проигрыватель, он почувствовал, что не может не танцевать. От недавней тоски не осталось и следа — он был возрожден к жизни.

Стине неподвижно сидела на кровати. Он сдвинул мебель к стене и стал раздеваться. Медленно, плавно, не глядя на нее — через некоторое время на нем ничего не осталось.

Он начал разогреваться — приседания, дыхательные упражнения. Он услышал, как учащается ее дыхание. Услышал, как она снимает с себя одежду, но не смотрел в ее сторону. Она вышла на середину комнаты и встала перед ним — но он смотрел сквозь нее. Он услышал, что какой-то один тон звучит сильнее всех остальных. Тон любви и неистовства. Какая-то ее часть хотела наброситься на него, зубами отрывая от скелета куски мяса. Хорошо, что цирковая компания этого не видела, — они бы аннулировали его страховой полис.

Он медленно поворачивался, как будто ее не существовало. Ее руки скользили по ее собственному телу — она ласкала себя.

Он сел на корточки и надел свои цирковые башмаки. Она встала перед ним, пальцами раздвинув свое лоно перед его лицом, собрала немного струящегося меда и написала что-то на внутренней части бедра. Он знал, что это слово «Сейчас!».

Он отпрянул, перекатился на другую сторону кровати и встал на ноги, потом надел свой клоунский нос — получился отличный цирковой костюм: клоунский нос, клоунские башмаки и эрегированный член. Впрочем, еще неизвестно, стоит ли выходить в таком костюме на арену цирка Бенневайс. Квартет плавно перешел в свою быструю часть, торжествующую, сложную — одному Моцарту было ведомо, куда все это движется.

Стине метнулась за ним как леопард — но он по-прежнему не обращал на нее внимания. Он все время слышал ее любовь, она была похожа на гладкую поверхность воды, и одновременно он слышал страстное желание, готовность завыть от безумия.

Он надел клоунский нос на свою эрекцию. Взглянул ей в глаза. Сел на кровать рядом с ней. Если берешься провоцировать бессознательное у женщины, важно не переусердствовать.

Она скользнула на него. Он услышал море. Что-то безбрежное почти поглотило их. Женщины лучше, чем мужчины, умеют отключаться. Их тела исчезли, остались только сердца, его член тоже оказался его сердцем — это его сердце билось в ней. Он слышал, как оба они боятся потерять друг друга. Он слышал свою молитву: «Всевышняя, позволь мне пребывать здесь без страха».

Она остановилась.

— Невозможно быть полностью вместе.

Он не верил собственным ушам. Он все еще слышал, как она жаждет его, слышал ее любовь, но теперь — совершенно неожиданно — в этом появился какой-то другой аккорд.

— Даже в самой большой близости, — проговорила она, — невозможно быть полностью вместе, даже в такой момент. Даже сейчас, посреди всего этого, есть какая-то точка, где мы одиноки.

Он не понимал, о чем она говорит. Женское — это море, и, будь у тебя даже пробковый жилет и спасательный круг, опасность пойти ко дну все равно велика — ему хотелось бежать от нее прочь. Но это было нелегко, его эрегированное сердце все еще было в ней, и она крепко держала его.

— Знаешь, каковы требования к химическому анализу? — спросила она. — Химический анализ должен быть исчерпывающим, не содержать противоречий и быть максимально простым. Как красиво — я обожаю это. К сожалению, это нереально. Даже математически.

Он освободился от нее и передвинулся к стене. Она последовала за ним.

— Когда чувствуешь запах другого человека, — продолжала она, — ты ощущаешь, что вот оно, близко. Активные вещества — сложные эфиры и жирные кислоты — растворяются в кожных жирах, выделяются в испарениях пота, снова конденсируются на открытой слизистой оболочке рта и носа. Мы чувствуем это — это мгновение. В тот момент, когда мы — жидкость и запах, мы очень близки к слиянию. Тогда у нас возникает ощущение, что это все-таки возможно. Что последняя преграда, разделяющая людей, обязательно лопнет. Но этого не происходит. Никогда. Ты меня понимаешь?

Это было важно для нее, это имело решающее значение, голос ее стал совсем глухим — низким и напряженным.

— Очень хорошо понимаю, — ответил он. — Ты хочешь найти партнера, в котором не будет никаких противоречий и который будет исчерпывающим. А пока что довольствуешься мной.

Он подполз к ней вплотную. Схватил за плечи. Звучание ее изменилось, оно стало смертельно опасным.

— Где-то в глубине души ты способен на насилие, — сказала она. — Тебе надо что-то с этим сделать. Или ты меня больше не увидишь.

Он встал и пошел в прихожую. Эта была единственная возможность отойти от нее как можно дальше — на двух десятках квадратных метров. Если не залезать в холодильник. Природа отказалась от Моцарта. Ветер в иголках елей звучал как бриллианты в бокале.

Он был в плену ее звучания, в плену ее запахов — словно косточка в персике.

Она стояла в дверях.

— Одиночество, — прошептала она, — почему оно не имеет права на существование?

Он не понимал, о чем она говорит. Он не понимал таких неожиданных переходов. Море опять выглядело иначе. Одновременно он услышал все ее прежние настроения. Любовь, печаль, желание, разочарование.

Он надел халат. И шлепанцы. И вышел на улицу.

Он прошел несколько километров по Странвайен, потом он замерз и зашел в гостиницу «Рунгстед». Мальчик за стойкой держался гордо и с достоинством, вызывая в памяти образ «Маленького трубача».[59] Не чувствовалось ни малейших признаков неодобрения — ни по отношению к сандалиям, ни к халату.

— Позади, в ночи, — объяснил Каспер, — осталась женщина, поезд которой ушел. А я забыл дома свою кредитную карточку. У вас есть свободный номер с видом на море?

— Ваше лицо, — ответил мальчик, — не менее убедительно, чем наличные деньги.

В ту ночь он не спал, он сидел и смотрел на воду. Когда настало утро — как звук, но еще не как свет, он спустился вниз. Мальчик стоял там, где Каспер его оставил.

— У отцов церкви был лозунг, — сказал Каспер, — credenti et oranti, не знаю, насколько хорошо вы знаете латынь, но это значит: «Пусть твоя молитва руководит тобой». Сегодня ночью я не спал и молился, и я понял, что на самом деле поезд никогда не уходит. На самом деле все мы, так или иначе, проводим всю жизнь на перроне с теми, кого мы любим. Что вы скажете на это?

— Мне пятнадцать лет, — сказал мальчик. — Я с благодарностью впитываю жизненную мудрость. Но это не означает, что я откажусь от пяти крон чаевых. Когда вы переведете деньги на наш счет.

— Вы получите больше пяти крон, — пообещал Каспер. — Если вызовете такси. И дадите мне в долг денег.

Мальчик набрал номер такси и заказал машину.

— Они хотят знать, куда вы поедете.

Каспер ожидал, что скажет: «По Странвайен».

Но почему-то произнес совсем другое.

— В город, — сказал он. — В самую тьму района Нёрребро.

Квартира Стине находилась на улице Шелландсгаде, на девятом, и последнем, этаже. Он попросил таксиста подождать. У подъезда ему попались несколько подвыпивших субъектов, они задумчиво оглядели его шлепанцы и халат.

Лифта в доме не было, последние пролеты он преодолевал медленно, ее звучание слышалось повсюду. Он понял, что был знаком лишь с какой-то ничтожно малой ее частью.

Он остановился перед дверью, прислушиваясь к спящему зданию, нащупал спрятанный над дверной коробкой ключ. Войдя в квартиру, он опять некоторое время постоял, не зажигая света.

Квартира состояла из одной квадратной комнаты, маленькой кухни и маленького туалета — косые белые стены, высокий эркер, совсем немного мебели. Обстановка была не просто спартанской — она была тюремной. И тем не менее комната жила.

Секрет этого отчасти заключался в том, что те немногие вещи, которые находились в комнате, были правильно расположены — словно камни в песчаном саду. Каспер сменил больше сценографов и реквизиторов, чем смог запомнить, и только единицы из них обладали тем, чем обладала Стине. И эти немногие, так же как и она, использовали минимум мебели, совсем немного ламп и минимум реквизита.

Он слышал эхо ее босых ног, ступающих по доскам пола, он чувствовал некоторые из ее запахов. Но на остальных уровнях квартира почти ничего не открывала. Письменный стол из ошкуренного дуба. Лампа тридцатых годов дизайна Поуля Хенингсена. Стул. Большая двуспальная кровать. Комод с большими, плоскими выдвижными ящиками для хранения чертежей и рисунков, именно с него он снимал мерку для ящика в вагончике. На столе лежали письменные принадлежности. Стояли два компьютера. На низком столике — два принтера. На стене — большая пробковая доска с приколотыми к ней открытками и конвертами. Повсюду лежали куски плавникового леса: дерево, ставшее черным, ставшее серым, серебристым. Камни, подобранные на берегу. Раковины. Цветы, орхидеи — не те, что продаются в цветочных магазинах, а скромные, редкие ботанические виды, которые он впервые увидел здесь, у нее. Невысокий стеллаж с научной литературой. На одной из стен — ковер из тонкой черной шерсти, со сложным переплетением геометрического орнамента. Никаких картин на стенах. Никаких фотографий.

Строго говоря, она ничего не рассказала о своем прошлом. А он и не спрашивал. Они танцевали друг вокруг друга в соответствии с негласным соглашением о том, что следует избегать тех мест, где в архиве хранилось прошлое. И тех, где планировалось будущее.

Это был красивый танец, трогательный, полный уважения. Обратная сторона уважения — излишняя дистанция. Он сделал шаг вперед и открыл один из плоских ящиков, он был забит письмами.

Как-то раз они вместе принимали душ, здесь, в этой квартире, он вышел первым. Она выключила воду. Капли, стекающие со стен и с занавески, играли прелюдию ля-мажор Шопена — капли светлых, насыщенных кислородом чувств, падающие на черный мрамор. Она налила в ладони гель для душа, добавила воды и выдула мыльный пузырь величиной с кокосовый орех прямо из рук.

Потом она налила гель на одну руку, прижала ее к телу под левой грудью, рядом с сердцем, и начала дуть. Он никогда не видел ничего подобного, пузырь получился огромным, золотистым, словно мяч морского льва в цирке — диаметром сантиметров тридцать.

Пузырь не успел оторваться. Она поймала его другой рукой, теперь он представлял собой трубу, идущую вокруг ее тела. Она растянула эту трубу, ее стороны были вогнутыми, как будто они одновременно стремились и расшириться, и закрыться.

— Принцип Дирихле, — пояснила она. — О минимальных поверхностях. Очень красивое доказательство. Когда мы увеличиваем поверхность, она одновременно с тем, что поддается, пытается занять наименьшую площадь.

Она вышла из душа и подошла к нему. С вогнутым, вытянутым, сверкающим пузырем.

— Все живо, — сказала она. — И все мертво. Стремление одновременно стать больше и сдержать себя. Как и любовь. Это загадка. Как можно находиться в состоянии свободного падения? И одновременно держать руку на стоп-кране?

Она подошла к нему вплотную. Казалось, что ее кожа покрыта невидимым слоем масла. Вода не хотела равномерно распределяться, а собиралась во множество капелек — словно на дельфине.

— А есть какой-нибудь выход?

— Даже если бы он и был. Ты бы не захотел им воспользоваться.

Пузырь коснулся его.

— Да ты никогда и не хотел. Даже когда был очень близок к этому.

Пузырь лопнул.

Она допустила лишь одну ошибку. Но этого было достаточно. На мгновение ее звучание изменилось. Оно наполнилось знанием. В это мгновение он понял, что она что-то о нем знает. Что она, должно быть, побывала в какой-то части его системы, куда он не давал ей доступа. И что-то оттуда извлекла. Именно это ему и вспомнилось той ночью.

Человек, получивший хорошее воспитание, не станет читать чужие письма. Каспер даже письма Баха, перепечатанные в «Гросе» не читал. А письма Киркегора — исключительно из исследовательского интереса. Но если уж хочешь добраться до женского, приходится пользоваться всеми возможностями.

Он поднял пачку писем и стал их перебирать. Тот, кто всю свою долгую жизнь тасовал карты и сдавал их счастливой рукой, быстро начинает ориентироваться в стопке бумаг.

Сверху лежали рабочие письма из отдела сейсмологии, Лундского университета, Британской геологической службы Эдинбурга. Пачки писем из ЕССЦ — Европейско-Средиземноморского сейсмологического центра в Брюйер-ле-Шатель. Из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. На дешевой бумаге для ксерокса. Потом он добрался до личных писем, их было немного. Или же она хранила остальные в другом месте. Или же она их вообще не хранила. Он нашел тонкую стопку написанных от руки на плотной желтоватой рельефной бумаге. Они были подписаны «мама» или «твоя мама». Адреса отправителя не было, но рядом с датой было написано «Хольте». Он нашел один конверт с адресом отправителя и сунул его в карман.

Он продолжал искать. Звучание помещения изменилось. Он знал, что теперь уже недалеко. Он прислушался к нескольким пачкам, соединенным скрепкой. Это были письма от прежних возлюбленных, он поспешил отключить слух, разве можно когда-нибудь смириться с мыслью, что у твоей женщины до тебя были любовники?

Два листка укололи его пальцы и слух, словно колючка. Они были скреплены степлером — он укололся о скрепки. Он разъединил их. Это были ксерокопии. Он узнал почерк. Это он сам написал. Тщательно выведенные много лет назад буквы. Человеком, который в каком-то смысле был им самим.

Он знал, что найдет эти листки. Он услышал это в ее голосе, тогда, после душа. Звучание этих писем.

К ним было приложено третье письмо. Тоже написанное от руки. Это была ксерокопия ответа, который он тогда получил. Почерк в ответном письме был неровный, гулял вверх и вниз. Как почерк в собственных нотах Моцарта — если играешь Моцарта, то просто необходимо иметь факсимиле. Неровности его нот могут о многом рассказать, то же самое можно было сказать об этом почерке.

Если бы он смог тогда остановиться! Но он не остановился. Его пальцы нащупали что-то более плотное. Лист бумаги. На нем было нечто похожее на отпечатки пальцев, фиолетового цвета, пяти пальцев, но шире, чем должен быть обычный палец. Отпечатки были заклеены клейкой пленкой. На листке был штамп «Государственная полиция, ЦБИ». Сразу под ним лежал еще один листок, на нем были напечатаны какие-то комбинации цифр и букв и стоял штамп «Криминологический отдел». С адресом на улице Слотсхэррэнсвай.

Он вытащил последнюю карту. Это была квитанция, подтверждающая получение «различных вещей» со штампом «Министерство юстиции, Главное управление по отбыванию наказания на свободе, Хорсенс».

Он посмотрел на часы. Не было еще и семи. Воскресенье. Он позвонил Соне на мобильный телефон.

Он долго ждал, прежде чем она ответила. Непонятно было, где она находилась, но, во всяком случае, не у себя дома — акустика была другая, меньше звукопоглощающих поверхностей. Она была в постели, он слышал трение ткани. Рядом с ней находился мужчина. В голосе ее звучал алкоголь, горячий алкоголь, наверное глёг, — скоро Рождество.

Он подумал о том, каково это быть Сониным мужем и сидеть дома с детьми. Когда у нее по воскресеньям столько работы до ночи.

Он подумал о маленьких лопнувших сосудах на ее щеках. Первых робких признаках того, что даже самого хорошего может оказаться слишком много. Слишком много мужчин, слишком много денег, слишком много удачи. Слишком много «Брунелло».

Он никогда прежде не звонил ей на мобильный в такое время, она ни о чем не спросила, тотчас почувствовав, что у него к ней какой-то серьезный вопрос.

— Передо мной пять отпечатков пальцев, — сказал он. — Какие-то очень широкие. Со штампом «Государственная полиция. ЦБИ». Еще какие-то цифры и буквы из криминологического отдела. И квитанция из Министерства юстиции со штампом «Главное управление по отбыванию наказаний на свободе». О чем все это может говорить?

— Мне надо немного времени, куда тебе перезвонить?

Он дал ей номер телефона Стине.

Соня организовывала турне для больших цирков и известных рок-групп. Каждый цирк за летний сезон объезжал в среднем восемьдесят городов в соответствии с логистикой, глубоко укоренившейся в традициях и основанной на доверии и личных контактах. В стране не было ни одного начальника полиции, с которым она не была бы на короткой ноге.

Он уселся на подоконник. Когда-то они сидели здесь со Стине — голые. Окно было круглым, ему были видны часть района Эстербро и пролив Эресунн. Это было единственное место в Нёрребро, откуда видно воду. Он понимал, что именно поэтому она, должно быть, и выбрала эту квартиру. С улицы ему просигналил таксист.

Телефон зазвонил.

— ЦБИ, — сказала Соня, — это Центральное бюро идентификации, оно находится в полицейской префектуре. Отпечатки пальцев кажутся широкими, потому что их, что называется, «катали». Служащий уголовной полиции прикладывает палец человека к чернильной подушечке, а потом поворачивает на листке бумаги. ЦБИ использует девять точек на одну руку, когда проводит идентификацию на основе отпечатков пальцев, все должно быть так же точно, как и анализ ДНК. А результаты анализа ДНК, очевидно, это то, что у тебя из криминологического отдела. Оба эти документа могут выдаваться человеку, когда сведения о нем, например после отбытия наказания, удаляют из уголовного реестра — центральной базы данных полиции, того, откуда можно получить выписку о судимости. Квитанция — из Главного управления по отбыванию наказаний на свободе, которое включает в себя тридцать два учреждения — это что-то вроде открытых тюрем. Тюрьма в городе Хорсенс — это единственная среди пяти закрытых тюрем, где применяются особые меры безопасности. Если не считать отделений для рокеров. Так что речь идет о человеке, который отсидел большой срок, последнюю часть которого провел в так называемом открытом тюремном учреждении — за примерное поведение, а затем, в соответствии с полицейской процедурой, получил свои отпечатки в качестве подтверждения того, что он более не числится в Уголовном реестре.

Каспер прислушался к квартире. Она зазвучала по-новому. Соня, должно быть, тоже это услышала.

— Это та женщина, — сказала она. — Это она сидела в тюрьме.

Он ничего не отвечал.

— Она вполне могла сидеть за что-нибудь относительно безобидное, — предположила она. — Мы с тобой, да и большинство людей, если бы раскрыли перед властями все карты, точно бы угодили за решетку.

У нее всегда хватало сил для утешения — его, любого другого человека, — и в дни их молодости тоже. На сей раз у нее ничего не получилось.

— Это глёг? — спросил он.

— Саке.

— Береги себя, — сказал он.

И повесил трубку.

3

Таксист высадил его у Странвайен, он тихо открыл дверь вагончика. Стине спала, он сел на стул и стал вслушиваться в ее сон. Она спала совершенно спокойно — ему не было слышно ее снов.

Он просидел так минут пятнадцать. Потом она проснулась и села. Она всегда просыпалась как кошка: только что — глубокое бессознательное состояние, а в следующую секунду — абсолютное присутствие.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — начал он, — и задать несколько вопросов. Это займет какое-то время.

Она дотянулась до телефона и сообщила, что на работу сегодня не придет. Никаких тебе изящных объяснений, которые могли бы облегчить жизнь человеку на другом конце провода, просто лаконичная формулировка — и ничего больше.

Они поехали в южном направлении, свернули с шоссе у Беллевю, оставили машину у станции. Обошли парк Баккен с севера, не обменявшись ни словом, потом миновали Волчьи долины, прошли вверх по поляне в сторону Оленьего пруда, обогнули дворец и сели на скамью перед спуском к морю.

На поляне не слышно было свойственного природе сухого звука, возможно, из-за деревьев, возможно, из-за блестящей поверхности Эресунна — тихая гладь воды для звука тверда как камень — акустика здесь была как в концертном зале: все поверхности твердые, отражающие.

Мартинус когда-то сказал, или написал, что поляна перед Эрмитажем — это земное отражение духовного явления из лучшего мира. В этот момент Каспер его хорошо понимал — находясь там, где они сейчас сидели, можно смириться со звуком Шарлоттенлунда и Хеллерупа, а потом — и со звуками большого города.

— Когда мне было двенадцать лет, я сломал позвоночник, — начал он. — Я выступал в классическом номере с бочками. Ты запрыгиваешь со связанными ногами и завязанными глазами на пирамиду из девяностосантиметровых бочек, на высоту примерно восьми метров, все тебе аплодируют, потом ты прыжками спускаешься вниз и под конец делаешь полное сальто вперед. На высоте метров шести я прыгнул не туда, разбил бочку, ударился о следующую, вся конструкция рухнула и погребла меня под собой. Это были тридцатикилограммовые пивные бочки с завода Карлсберг — я сломал позвоночник и бедро. В Государственной больнице сказали, что я никогда больше не буду ходить и весь остаток жизни меня придется кормить с ложечки и что остаток этот может оказаться довольно коротким. Они закрыли обе двери, прежде чем сообщить это моим родителям, но я все равно все слышал.

Он чувствовал ее сопереживание.

— Это не было страшно, — продолжал он, — это было как будто начинаешь падать. Меня лишили веса — ощущения того, что я обыкновенный двенадцатилетний мальчик, живущий в середине семидесятых. Потом была какая-то пауза, и во время этой паузы я впервые услышал. Я услышал больницу, дорогу домой, вагончик, зимний квартал — как никогда прежде не слышал. Не только сами физические звуки, но и то, как они связаны. Мы, как правило, не слышим мир таким, каков он есть. Мы слышим отредактированную версию. Те звуки, которые нам нравятся, мы вытаскиваем на первый план. Стук и звяканье в кассе, когда подсчитывают выручку. Фанфары, возвещающие о выходе маленькой принцессы цирка, в которую все влюблены. Бурление восьми сотен человек в переполненном шатре. Но те звуки, которые мы не хотим слышать, мы от себя отталкиваем. Звук рвущегося кожаного крепления на парусине. Звуки испуганных лошадей. Звуки туалетов. Тех августовских порывов ветра, которые означают конец лета. А остальные звуки нам неинтересны, мы их приглушаем: звуки транспорта, города, будней. Так уж устроен наш слух. Потому что у нас всегда есть какие-то планы, потому что мы всегда куда-то спешим, и мальчик двенадцати лет — не исключение. Но у меня вдруг не оказалось никаких планов, меня их лишили. И впервые я услышал какую-то часть мира live, неотфильтрованную, без сурдинки.

Он увидел, что глаза Стине посерели. Хотя они бывали и иными. Бирюзовыми, зеленоватыми. А иногда пятнистыми.

— Если ты по-настоящему слушаешь, то все звуки начинают выстраиваться по темам. Они не случайны. Мы живем не в хаосе. Кто-то пытается что-то исполнять. Пытается играть какую-то музыку. Всевышняя. Так я это назвал. Это имя, которое я дал композитору. Сочиняющему эту музыку. Я пролежал три месяца, и тут обнаружилось, что есть улучшение, и со мной начали заниматься гимнастикой. Но само выздоровление осталось в моей памяти лишь слабым воспоминанием. Радовались в основном окружающие. Я же был занят другим. Снова и снова, ненадолго, всегда ненадолго, всегда лишь на мгновение, чувствовать свое тело и слышать ничем не заглушённый мир. Это стало главной целью. Хотя тебе всего лишь двенадцать лет, хотя тебе и не хватает слов все это выразить, но ты знаешь, что всю оставшуюся жизнь тебе суждено теперь слушать по-настоящему. Стремиться к точному воспроизведению мира. Слышать его таким, каков он есть на самом деле. И вместе с этим стремлением возникает страх, что ничего у тебя не выйдет. Прошло двадцать лет. Полжизни прошло. А я не намного продвинулся.

— Так что же мешает нам слышать? — спросила она.

Он долго не отвечал. Лишь раз в жизни ему довелось прежде говорить об этом с другим человеком.

— Чтобы жить в этом мире, нам все время необходимо музыкальное сопровождение какого-нибудь оркестра. На переднем плане. Это маленький танцевальный оркестр. Он все время играет твою собственную тему. Он играет неувядающую мелодию «Каспер Кроне». В которой есть несколько постоянно повторяющихся рефренов. Снова и снова повторяются номер нашего банковского счета, наши детские воспоминания, наши pin-коды, голоса отца и матери. Светло-зеленые строфы, которые, как мы надеемся, станут нашим будущим. Темный шум, который — как мы совершенно обоснованно предполагаем — становится для нас реальной действительностью. Он звучит без перерыва, он звучит словно биение сердца, мой — звучит уже полжизни. Но когда новый звук достигает твоих ушей, ты вдруг понимаешь, что, оказывается, ты до этого все время стоял спиной к настоящему концертному залу. Мы все существуем в чем-то вроде фойе. Где нам остается лишь догадываться, что поблизости играет настоящий оркестр. А вот этот звук — уже один только амбушюр к звуку из настоящего концертного зала — заглушает Мессу си-минор. Словно шепот на ветру. Этот звук заставляет умолкнуть любую боевую тревогу. Он заглушает музыку сфер. Он устраняет все звуки действительности. И одновременно с тем, как ты слышишь его, ты начинаешь понимать и какова будет цена билета. Когда дверь в этот зал отворяется, ты обнаруживаешь, что очень может быть — ты ошибался. Что Каспер Кроне, возможно, существует, лишь пока твои уши продолжают отделять один и тот же небольшой рефрен от общей звуковой массы. Что для того, чтобы поддерживать Каспера и Стине, мы убавили входные сигналы со всех других каналов до пианиссимо. А теперь что-то меняется. И ты это чувствуешь. Если ты хочешь попасть в зал, то это станет самым дорогим билетом на концерт, который кто-либо когда-либо покупал. Это будет стоить тебе звука твоей собственной системы.

Она гладила его руку. Ему никогда так и не удалось полностью представить себе ее тело. Иногда она казалась ему хрупкой, как птичка, иногда крепкой, словно борец. Но всегда, когда она касалась его, он слышал землю — землю и море.

— А где во всем этом мы? — спросила она. — Мы с тобой?

— Когда ты рядом, — объяснил он, — регулировка громкости перестает работать. И у меня возникает желание убежать.

Она молчала. Лес молчал. Ветер стих. Понятие «искусственная пауза» не является чуждым для Всевышней.

— Мне тоже страшновато, — сказала она. — Может, убежим вместе?

Он ждал. Ей был дан первый шанс для того, чтобы все честно рассказать, только что у нее была эта возможность — и вот она уже упущена.

— Когда тебе двенадцать лет, — продолжал он, — или шестнадцать, или девятнадцать, и ты на собственном опыте усвоил, что наша жизнь полна иллюзий, что мир на самом деле состоит не из материи, а из звуков, — это не так уж легко. Кому об этом можно рассказать? В середине семидесятых. Прекрасно понимая, что никто другой в радиусе трех тысяч километров тебя не услышит. В результате ты чувствуешь себя одиноким. Возникает некая смесь одиночества и мании величия. Ясно, что тебя никто не поймет. Не поймут родственники. Не поймут друзья-артисты. Священники. Врачи. Ни один из мудрецов. Никто. И тем не менее ты ищешь.

Она сидела совсем тихо. Может быть, она почувствовала, что вот сейчас это будет сказано. У нее появился второй шанс, он слышал это, но она и его спалила. На мгновение возникла открытость, но тут же все пропало.

— Цирковые артисты — люди верующие, — продолжал он. — Глубоко религиозные — как цыгане или моряки. Может быть, потому что они все время рискуют жизнью. Может, потому что они всегда в пути. А может быть, потому что их работа связана с иллюзиями. Каждый вечер ты разворачиваешь действительность, сопровождая ее музыкой, выставляешь ее на манеже, а потом снова сворачиваешь и уносишь прочь. Когда ты сделал это пять тысяч раз, начинаешь подозревать, что весь этот мир — какой-то мираж. Что независимо от того, насколько ты любишь другого человека, женщину, ребенка, все равно этого человека рано или поздно вынесут с манежа и он сгниет. А если уж быть абсолютно честным, то и сейчас можно заметить, что все мы — уже сейчас — немного воняем. Так что находишь себе какого-нибудь бога. В сердце любого артиста живет тоска, пустота, напоминающая Всевышнюю. А датская церковь не особенно годится, единственно, кто всерьез воспринимает религиозный опыт, так это «Внутренняя миссия»[60] — но они не любят цирк. Так что некоторые из цирковых артистов создают себе собственную религию, как, например, мой отец, он верующий атеист и гордится этим. Остальные пользуются одной из двух лавочек: Католической церковью на Бредгаде или же Восточной церковью. Мать брала меня с собой в церковь Александра Невского. Мы разговаривали там с какой-то женщиной. Женщина была в церковном облачении. Мать рассказала ей, что отец ушел из цирка и попросил, чтобы она тоже ушла, но она не знает, как ей поступить. Мне было не больше восьми лет, и тем не менее я точно знал, что должна была ответить та женщина, но она ответила иначе. Она произнесла только одну фразу: «Я сама очень люблю цирк». Мы просидели там, наверное, еще минут десять — в полной тишине. Потом мы ушли. Когда мне было девятнадцать и мне было плохо, я написал ей.

Он замолчал, это молчание было последним шансом для Стине. В сказках и в этой так называемой действительности всегда даются три попытки. Мгновение пришло — и вот оно уже упущено.

Он достал сложенное письмо и положил его на скамейку.

— Ее звали мать Рабия, — сказал он, — я навел справки и узнал, что она является дьяконессой и настоятельницей монастыря. Я ей написал. В том письме я впервые рассказал другому человеку то, что я рассказал тебе сегодня. Прочитай это вслух.

Она не двинулась с места. Он встал.

— Я забыл свои очки, — сказал он, — но по-прежнему помню все наизусть. Письмо начинается так: «Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность, и я — клоун Каспер Кроне — нахожусь в той сложной ситуации, что я ее слышу». Я написал это письмо тринадцать лет назад, у меня не сохранилось копии. Сегодня утром я снова увидел его. В твоей квартире. Я так и думал, что найду его там. Поэтому и поехал туда.

— Она ответила тебе, — сказала Стине. — Мать Рабия ответила тебе. Почему ты никак не отреагировал на ответ?

Он двигался вокруг нее по сужающейся спирали — и вот он подошел к ней вплотную. Схватил ее за плечи.

— Это я спрашиваю, — прошептал он. — Откуда у тебя письмо?

— Отпусти меня, пожалуйста.

Голос ее был хриплым, мирным, просительным. Он надавил всем телом, она вынуждена была встать на колени.

— Ты все узнаешь, — проговорила она. — Но не сейчас.

— Нет, сейчас, — сказал он.

— В прошлом мне пришлось кое с чем столкнуться, — ответила она. — Это связано с мужчинами и насилием. Ничего хорошего. Мне очень страшно.

Ее лицо стало серым. И очень усталым. Он сдавил ее сильнее. Что-то неизвестное ему овладело им — он уже больше не принадлежал себе.

— Расскажи о письме, — настаивал он.

Он всегда недооценивал ее физическую силу. Она ударила его ногой, стоя на коленях, вытянув ногу, — сбоку по голени. Удар был таким сильным, что сначала не чувствовалось боли — лишь онемение. Ноги у него подкосились. В детстве она лазала по деревьям и играла с мальчишками — он слышал это. Она схватила его руки во время падения — в результате он не смог выставить их перед собой. Он ударился о землю плечом, как велосипедисты и цирковые артисты, — чтобы уберечь голову. И услышал, как с треском ветки ясеня ломается его ключица.

Он приподнялся и бросился вперед из лежачего положения. Ухватился за ее лодыжку и подтянулся. Пополз за ней, пока они не оказались рядом.

— То, что ты нашла меня, — сказал он, — на берегу, это не было случайностью. Я — часть какого-то большого плана, тебе от меня что-то надо.

Он сжал ее челюсть. Его пальцы нажимали на нервные узлы за челюстными мышцами.

— Моя главная психологическая травма, — сказал он, — состоит в том, что я не могу положиться на женщин. Женщинам всегда надо еще чего-нибудь, кроме любви. Или твоего тела. Или твоей славы. Или денег.

Она высвободила голову.

— Я рада, что мне не надо этого больше скрывать, — сказала она. — Что все дело в твоем теле.

Он снова стиснул ее челюсть.

— Тут что-то еще не так, — продолжал он. — Ты зашла слишком далеко. Сыграла представление, которое тянулось целых три месяца. Расскажи мне, в чем дело.

Он сжал руки.

— Ты все уничтожил, — сказала она.

И тут она ударила его головой.

Вот на это он совсем не рассчитывал. Она попала в самую точку. Не в нос — от этого кровь течет ручьем. И не слишком высоко — туда, где толстая черепная кость. А прямо над переносицей.

Он отключился. Всего на несколько минут, но когда он снова обрел способность слышать и видеть, ее уже не было. Вокруг него были люди, но близко к нему никто не подходил. Приличные граждане, прогуливающие своих собак, злобно косились на него. Он слышал их мысли: они думали, что вот валяется очередной наркоман, насобирал псилоцибиновых грибов на зеленых лужайках и вот, пожалуйста, вырубился.

Ему еще раз придется отрегулировать представление о самом себе. Он ведь всегда представлял, что когда-нибудь обязательно проедет по парку Дюрехавен в карете с принцессой.

Возвращаясь домой, он вел машину одной рукой. Подъехав к вагончику, он некоторое время сидел за рулем не двигаясь. Природа играла последнюю часть «Kunst der Fuge». Из чего он заключил, что больше ее не увидит.

4

Он помнил номер телефона Государственной больницы. Ему хотелось попрощаться. Он позвонил. Трубку снял сам Максимилиан.

— Это я, — сказал Каспер, — я звоню из аэропорта.

— Значит, мы оба собираемся в дальний путь, — ответил Максимилиан.

Некоторое время они молчали.

— Ты помнишь, — спросил Каспер, — как было в моем детстве? Когда мы обедали после утренних репетиций. Всегда в гости приходили дети, и нас, детей, никто не заставлял сидеть за столом, мы прибегали и убегали. Брали с собой еду. Нам не мешали играть. И во время репетиций вы никогда не давили на нас — ни ты, ни мама. Никогда. Я так и не сказал за это спасибо.

Он пытался найти нужное слово, оно нашлось. Оно было старым, outdated, но тем не менее очень верным.

— Уважение, — сказал он. — Всегда присутствовало какое-то уважение. Даже когда вы воевали друг с другом. Даже когда я был совсем маленьким.

Когда Максимилиан снова заговорил, голос его был хриплым, словно у него была жуткая ангина.

— Мы старались. Но, как правило — как правило, недостаточно. Мне больше запомнились ночи. Когда мы уже сняли грим. Когда мы ели. На улице перед вагончиком. И твоя мать уже испекла хлеб. Помнишь?

— Можно было обжечься о корочку.

— В какие-то из этих ночей мы были совершенно счастливы.

Они помолчали — теперь уже в последний раз.

— Когда самолет будет взлетать, — спросил Максимилиан, — о чем ты будешь думать?

— О вас, — ответил Каспер. — О Стине. О той маленькой ученице, которую я искал. Я не нашел ее. А ты о чем?

— О твоей матери. И о тебе. О Вивиан. А потом я представлю, что стою перед выходом на арену. Прямо перед тем, как открывается занавес, когда у тебя все готово к выступлению. Билеты проданы. И тем не менее никто не знает, как все пойдет.

— Никто из нас не должен первым повесить трубку, — сказал Каспер. — Положим трубки одновременно. Правильный выбор времени — это всегда было важно и для тебя, и для меня. Я сосчитаю до трех. И положим трубки.

Он услышал, что за его спиной открывается дверь. За ним пришли. Не оборачиваясь, он медленно и четко сосчитал до трех. Они с отцом синхронно повесили трубки.

Это был Кассандр, за его спиной стояли две женщины. Белые и милосердные, словно «светящиеся существа» Элизабет Кублер-Росс.[61] Но более привлекательные. Имеющие гораздо более определенную половую принадлежность, чем ангелы.

Они склонились над ним. Взяли у него из рук скрипку. Измерили пульс. Закатали ему рукав. Закрепили на руке манжету прибора. Он почувствовал холод стетоскопа на груди.

Одной из них была африканка. На этот раз она была в белом халате. Волосы были заплетены в двести тоненьких косичек. Но она все равно была похожа на саму себя. Лоб был выпуклым, словно глобус. С изображением великолепного, цвета мокко континента.

— Сердце работает с перебоями, — заявила она. — Сегодня он никуда не полетит. Мы забираем его с собой. Ему срочно необходима операция.

Каспер взялся за сердце. Теперь он тоже это почувствовал. Боль от того, что тебя отвергла любимая. Экспатриация. Печаль из-за полной неопределенности. Из-за красоты «Чаконы».

Кассандр загородил им путь.

— Мы подчиняемся только Министерству юстиции, — заявил он.

Африканка выпрямилась. Она была выше полицейского.

— У него пульс тридцать шесть. Неровный. Сердце очень слабое. Он может откинуть копыта. Отойди в сторону, или же мы привлечем тебя к суду. Должностные нарушения. Преступная халатность. Получишь минимум шесть лет. За непреднамеренное убийство вследствие допущенных нарушений.

— Я должен позвонить, — сказал Кассандр.

От его голоса осталось немного.

Он позвонил по телефону, стоявшему где-то в дальнем помещении. Потом вернулся в комнату. Он двигался словно зомби. Положил какой-то бланк на стойку.

— Двадцать четыре часа, — сказал он. — Ему забронировано место на завтрашний утренний самолет «Air Iberia» в 7:20. Рассматривается дело о его репатриации. Это в ведении министерства.

Африканка поставила свою подпись. Женщины взяли Каспера под руки и подняли его. Он прижал их к себе — исключительно в лечебных целях. И медленно сделал первые осторожные шаги — назад к свободе.

V

1

Их ждала «скорая помощь», ему помогли забраться внутрь. Водительское сиденье скрывалось за матовой стеклянной перегородкой, одно из стекол было отодвинуто. И водитель, и сидящая рядом с ним женщина были в белых халатах.

Завыла сирена, «скорая помощь» пересекла полосу, отведенную для такси, стоянку и развернулась. Над высоким воротником водителя белыми языками пламени поднимались вверх шрамы — за рулем сидел Франц Фибер.

Полицейский автомобиль с мигалкой проехал мимо них в противоположном направлении. Женщины отодвинулись от Каспера, их заботливость куда-то исчезла. Этого следовало ожидать. Григорий Палама[62] когда-то заметил, что одной из причин, побудивших некоторых из отцов-пустынников принять обет безбрачия, стало осознание того факта, что стоит только женщинам получить желаемое, как их материнские чувства куда-то пропадают.

Они миновали район Эрестаден. Свернули направо, на дорогу, ведущую к Транспортному центру. Сирену выключили. Не снижая скорости, «скорая помощь» въехала на лужайку и остановилась позади закрытого гриль-бара, вплотную к большой «ауди». Женщины вынесли Каспера из «скорой» и положили на заднее сиденье стоящей машины. Франц Фибер по-обезьяньи, без помощи костылей, переместился с одного водительского сиденья на другое. Машина тронулась, набрала скорость и выехала на шоссе, сразу в левый ряд. Стрелка спидометра показывала 180, Каспер слышал сирены и впереди, и позади них. Откуда-то сверху появился вертолет.

— Они оцепляют весь Амагер, — сказал Фибер. — Что говорит твой тонкий слух?

— Давайте помолимся, — сказал Каспер. — О тумане. И о том, чтобы мост Шелландсбро был свободен.

Машина повернула. И оказалась в стене тумана. Проезжая часть исчезла. От встречных машин остались лишь желтые огни. Женщины уставились на него.

— Существует два возможных объяснения, — пояснил Каспер. — У меня есть прямая связь со Всевышней. Или же я услышал туман впереди. И то, что там нет ни одной машины с сиреной.

Он почувствовал, как тело его слабеет, и, опираясь на руку, опустился на сиденье. Он пытался удерживать себя в сознании, определяя маршрут по звукам. Особенный звук и ритм самолетов, приземляющихся на двенадцатую посадочную полосу — относительно короткую, используемую только при сильном северном или южном ветре. Крики чаек, когда «ауди» ехала по мосту. Социальный реализм предместья Вальбю. Периферия района Фредериксберг, неизменно звучащая почти как дом престарелых. Неповторимое сочетание звуков птичьего заповедника и транспортного ада в том месте, где автомагистраль в сторону Фарума пересекает болото Уттерслев.

Он потерял сознание и снова пришел в себя. Они съехали с шоссе, движение стало менее интенсивным, машина свернула на посыпанную гравием дорожку. Не снижая скорости, они проехали ворота, он узнал их — это была ограда Приюта Рабий. «Ауди» остановилась, окружающий мир стал звучать глуше, постепенно затихать — и вот он совсем исчез.

2

Мир снова возник перед его глазами. Каспера везли на каталке — по белым коридорам, мимо икон на стенах, потом в лифт. Африканка шла рядом с ним, в руке она держала пластиковые пакеты, из которых к его запястью тянулись трубки, — ему поставили капельницу. Он слышал, что женщина чего-то боится, но не мог понять, чего именно.

Дверь открылась, они поехали по следующим коридорам, потом наверх — на лифте, потом еще по одному коридору — и оказались в операционной. Теперь он услышал, чего именно она боится. Ей было страшно, что он умрет.

Его окружали шесть женщин. Мечта любого мужчины — но он более не чувствовал своего тела. На всех были зеленые операционные халаты, на всех, кроме африканки, были маски.

— Вам сделают обезболивание, — сказала она.

— Я цирковой артист, — возразил он. — Я должен чувствовать, как вибрируют нервы.

В голосе не было силы — никто его не услышал. Он увидел, как игла скользнула к запястью. Синяя Дама была в пределах слышимости. Теперь ему было видно ее.

— Я пришел получить то, что мне причитается, — сказал он.

В ответ не прозвучало ни звука, но она, очевидно, все равно его услышала. Она наклонилась к нему и улыбнулась.

— Это будет приятно, — пообещала она.

Его сознание вновь куда-то поплыло — неторопливо, словно молодая девушка вышла в город на прогулку.

Он вернулся. Но не в свое тело, а куда-то поблизости. Африканка что-то говорила, но обращалась она не к нему.

— Посмотрим, есть ли внутреннее кровотечение, — сказала она. — У него и пулевое ранение, и следы от удара.

Он открыл глаза и увидел, как она трудится над ним. Как бы ему хотелось утешить ее! Сказать, что не так уж важно, жив человек или мертв.

— Перкутирую живот и брюшную полость, — сообщила она. — Напряжения нет. Но есть боли. Давление и пульс низкие. Гематокрит на эритроциты. Гемоглобин 4–5. Делаем переливание.

Ему важно было донести до них одну мысль. «Даже и не думайте, — хотел он крикнуть. — Я согласен с Рудольфом Штайнером. Кровь это «eine sehr geistige Flussigkeit».[63]

Но ему ничего не удалось произнести. Они начали переливание, он услышал, как в его жилах забулькала чужая кровь.

— Петидин, сто миллиграммов, — распорядилась африканка. — Эфедрин. Пытаюсь удержать его в сознании, не получается.

Она говорила с Синей Дамой.

— Он отключился, — констатировала африканка.

Он беззаботно рассмеялся. Внутри себя. Он терял обременительное единство с телом. Но слух вечен — потому он и смеялся.

— Пуля небольшого калибра, — продолжала африканка, — с низкой начальной скоростью, но выстрел с близкого расстояния. Пуля стальная — из тех, что использует полиция, чтобы простреливать двери и машины. Давайте сделаем снимки: лодыжки, ступни, череп, запястье. Посмотрим брюшной отдел. Columna cavicalis.[64]

Кто-то положил свинцовый фартук ему на живот, прикрыв и щитовидную железу. На тело, которое уже не принадлежало ему.

Там, где он находился, время практически отсутствовало. Тела и физические формы исчезли, остались только звуки и ростки звуков. Где-то там, в далекой провинции, какую-то его часть оперировали.

— Мыльную воду, — командовала африканка. — Шьем интрадермально. Иглу-бабочку и гистоакрил для резаных ран. Снимки. Ни печень, ни селезенка, ни почки не задеты. Пульс по-прежнему падает. Зажимы Пеана. Кровотечение продолжается. Перелом Коллиса. Сделайте полную анальгезию подмышечной впадины. Местное обезболивание вокруг перелома.

Они что-то делали с его запястьем. Будь он как-то больше связан со своим телом, он потерял бы сознание от боли. Но он больше не имел к нему никакого отношения.

— Гипс, — сказала африканка. — Шину для руки. Круглую для лодыжки. Надрежем, воспаление еще будет увеличиваться. Пульс по-прежнему падает. Есть ЭКГ?

Когда-то он консультировал Sound Quality Research Unit[65] при университете Ольборга, отделение психоакустики — в связи с проектированием операционных. Он тогда советовал им подобрать звук, который сочетал бы в себе достаточно жесткое объемное звучание монастыря с мягкостью гостиной. Чтобы у больных одновременно возникало ощущение дома и религиозного авторитета. Именно так сейчас все и звучало вокруг него.

Звуки операционной стали глуше. Они отступили куда-то на периферию звуковой картины. Его обдувал ветер. Теплый ветер. Сам он был лишь звуковой структурой, лишь звуковым носителем сознания. И любви. Он услышал африканку, она разговаривала с Синей Дамой. Они ушли куда-то далеко и закрыли за собой двери, чтобы он их не услышал. Как тогда, когда он сломал позвоночник. Он засмеялся — ликующе, ведь у него была тайна: для его слуха почти — или вовсе — не существовало физических преград.

— Он не выдержит, — говорила африканка. — Из-за общего объема воздействия на организм. Пулевое ранение. Ушибы. Перелом кости. Перелом черепа. Кровопотеря. Психическое перенапряжение. Мы сделали все, что могли.

Он то ли шел, то ли парил вдоль берега моря. Он слышал биение пульса — очень громкое, ровное, возможно, это был пульс Всевышней, возможно, его собственный. Двери, ведущие в большой концертный зал, начали открываться. В руках у него оказался последний билет.

Он обнаружил, что Синяя Дама идет рядом с ним.

Все происходило на самом деле. Это не было галлюцинацией. Где-то там, в физическом мире, она разговаривала с сестрой Глорией. И тем не менее она шла вот здесь, рядом с ним.

Исходящие от нее импульсы были сильными. И вместе с тем какими-то чрезвычайно деликатными. Одновременно всепроникающими и неопределенными. Он никогда не слышал ничего подобного. Они окутывали его и распространялись над морем. Они наполняли всю слышимую вселенную. Осторожно и уважительно.

— Я ухожу отсюда, — проговорил он. — В великую свободу.

Она кивнула.

— Нет больше контрактов, — продолжал он. — Выступлений. Ревизоров. Налогового управления. Нет нужды заниматься денежными делами. Не нужно снимать грим. Ходить в сортир. Бриться. Не будет больше женского притяжения и проблем с женщинами. Не нужно будет одеваться. Оплачивать счета. Не будет больше звуковой грязи — шума окружающего мира. Не будет больше музыки. Кроме разве что Баха — Бах может оказаться и по ту сторону смерти.

Она слушала. Редко случалось, чтобы его так слушали. Такое бывало не чаще раза в год. И слушающими всегда оказывались женщина или ребенок. В такие вечера он играл гораздо лучше, чем обычно.

— И все-таки, — проговорил он, — как будто чего-то не хватает.

Они стояли у самой воды. Далеко-далеко — где-то на суше — он видел свое тело. С подключенными приборами, регистрирующими постепенно затухающий электрический сигнал.

— Может быть, Клары-Марии, — предположила она.

— Может быть.

Слух его невероятно усилился — и он услышал тихую девочку. И второго ребенка. Он не мог определить местонахождение источника звука — все координаты были размыты. Но если судить по дыханию детей, они спали. Он мог бы долго стоять и слушать, наверное, целую вечность. Не так уж часто ему в жизни приходилось прислушиваться к спящим детям.

Он понял, что скоро их разбудят и заставят куда-то идти. В каком-то смысле это будет не просто скоро, это происходило уже сейчас. Он слышал не временную последовательность, он слышал все события одновременно.

Он понял, что именно он еще не успел сделать. Чтобы его жизнь стала цельной, чтобы завершить представление, чтобы можно было покинуть манеж с чувством выполненного контракта. Ему нужно защитить детей и вынести их на руках в ночную прохладу.

Он принял решение жить.

И отправился обратно к своему телу. Синяя Дама сопровождала его.

Он не слышал, чтобы она улыбалась. Но ему казалось, что он слышит некий призвук удовлетворенности. Как будто все происходило так, как она в глубине души хотела. Это раздражало его. Не очень-то приятно, когда тобой манипулируют женщины. Тот, кто возвращается в свое тело, возвращается, к сожалению, и к составляющим своей личности.

— Хорошо известно, — сказал он, — что тот, кто приближается к духовному перелому, иногда переживает сильную физическую боль.

— Хорошо известно, — ответила она, — что у драчливых котов много выбитых зубов.

— Я не могу оставить свою публику, — продолжал он. — Я успел принять участие в одном американском ток-шоу, на CBS, — до того как меня занесли в черный список. Это шоу посмотрели двадцать миллионов зрителей. Я все еще слышу, как они рыдают. И просят da capo.[66] И вообще, разве это не то, что вы рассказывали о святых? Они возвращались, чтобы порадовать верующих?

— Им было чем их порадовать. А у тебя есть чем?

На мгновение он возмутился. Как она может такое говорить! Внимающей ей душе, покинувшей свое искалеченное и умирающее тело.

— Для начала, — заявил он, — я порадую их своей скромностью.

Услышав это, она все-таки резко остановилась. Он почувствовал удовлетворение. Если ты можешь заткнуть рот — пусть даже на минуту — просвещенным монастырским начальницам в их нефизическом воплощении, то, скорее всего, ты не совсем мертв.

3

Он вернулся в царство боли.

Она была повсюду. Парализующая и одновременно вызывающая онемение по всему животу. Неотступная, пульсирующая, одновременно глухая и режущая боль сотрясения мозга. Горячая боль от воспаления вокруг перелома. Неприятие организмом чужой крови. Боль, когда зубной врач вставлял на место выбитые зубы. И продолжение этой боли, когда зубы начали приживаться.

Лишь на короткие промежутки времени ему удавалось поддерживать себя в сознании. В это время он молился. На слова у него не было сил, он просто отдался в руки людей, окруживших заботой его тело, стремясь еще дальше — к великой заботе Всевышней.

Время от времени он открывал глаза. Иногда он видел африканку. Иногда — Синюю Даму. Потом снова уплывал куда-то прочь, по направлению к морю. Но всякий раз возвращался.

Кто-то принес ему воды, во рту все горело. Он увидел, как мимо него проплывают белые коридоры. Открылась какая-то дверь — тяжелая звукоизолирующая дверь с резиновым уплотнением. Его ввезли в комнату.

Он не мог повернуть голову. Но его кровать регулировалась, и африканка немного приподняла верхнюю часть его тела. Он находился в монастырской келье.

Он почувствовал себя дома. Где-то там, в реальной жизни, можно подавать обед на расписном сине-белом сервизе на двенадцать персон. Жить на вилле, обставленной честерфилдовской мебелью, где стоят две стереосистемы, три телевизора, восемьсот книг, которые никто никогда не будет перечитывать, и хранятся сорок восемь бутылок красного вина — к бриллиантовой свадьбе. И столько пылящегося в подвале барахла, что приходится лихорадочно подыскивать дом побольше. В то время как любой цирк и девяносто пять процентов цирковых артистов никогда не свяжутся ни с чем, что нельзя упаковать и перевезти за полдня. Комната, в которой он оказался, вполне соответствовала цирковому идеалу. Кровать, стол, раковина, дверь, открывающаяся на маленький балкон с видом на озеро. Ничего лишнего.

За исключением электроники. На столе стояли мониторы, подключенные к электродам у него на груди. Он чувствовал еще несколько электродов, прикрепленных к вискам.

— Клара-Мария? — спросил он.

Африканка покачала головой.

— Сколько я здесь нахожусь?

Слова давались ему с трудом. Но, несмотря на это, она, видимо, поняла его.

— Восемь дней.

— Принесите мою одежду. Мне надо идти, кроме меня, ее никто не найдет.

— Успокойтесь, — сказала она. — Или мы привяжем вас к кровати. Радуйтесь, что вообще остались в живых.

Она прикрепила к его пальцу зажим, от зажима шел провод, присоединенный еще к одному монитору.

— Пульсоксиметр, — пояснила она. — Измеряет насыщение крови кислородом.

— Телефон? — прошептал он.

Она покачала головой. Присоединила еще несколько электродов к его груди.

— Кардиомонитор, — сказала она. — Присматривает за сердцем.

Он почувствовал, как сознание его затуманивается.

— Ганди, — сказал он, — продолжал спать рядом с обнаженными женщинами, после того как дал обет целомудрия. Чтобы испытать себя. Не знаю, может, вас это заинтересует?

Африканка списывала цифры с монитора. В помещении находилась еще одна женщина. Они разговаривали. Ему было больно. Он услышал свою мать. Разве большой мальчик не имеет права думать о своей матери? Ну и что, что ему уже сорок два года? Он ведь еще недавно был при смерти.

Он отчетливо слышал ее. А теперь и видел. Он был не в состоянии встать с постели и дойти до туалета. Похоже, что на нем были памперсы. Но его детские воспоминания были в целости и сохранности.

Это было прекрасно. Когда тебе исполняется сорок два, ты все больше и больше живешь в воспоминаниях.

Была ночь, представление закончилось, Хелене Кроне еще не сняла трико, вокруг бедер было завязано полотенце, он слышал шепот махровой ткани. Он знал, что ее плечи обнажены. Большинство женщин прячутся от солнца, мать же вдыхала солнечный свет. Это было вскоре после несчастного случая, он полностью потерял зрение. Он слышал звук ее серебряных украшений. Ему сказали, что сегодня лунная ночь. Он знал, что в свете луны серебро на фоне загорелой кожи будет казаться белым. Никто ему этого не говорил, но он понимал, что украшения эти она получила в подарок от своих бывших любовников. Беспрестанное мелодичное позвякивание серебра постоянно приковывало к себе внимание Максимилиана, это было некое memento mori — как если бы на маленьком столике, где она разливала суп, стоял череп.

Она только что испекла хлеб в чугунной кастрюле, которую обычно ставила прямо на угли маленькой железной печки, — в начале семидесятых к половине площадок еще не было подведено электричество.

Пахло цветами. Повсюду были расставлены горшочки. Во время переездов они занимали большую часть вагончика — Хелене Кроне обожала цветы. В любом месте, где они выступали более трех дней, она что-нибудь сажала — лишь бы только увидеть, как пробиваются первые зародышевые листья — перед тем, как снова придется собирать вещи. Максимилиан прекрасно понимал, что заставить ее уйти из цирка можно, лишь пообещав ей собственный сад. Он пытался уговорить ее, но у него ничего не получалось.

Его — закованного в гипс — вынесли на улицу. Мать дала ему супа с хлебом. Он мог двигать только правой рукой.

Ему были слышны движения матери, они были легкими и естественными. Хотя была ночь. Хотя позади у нее был рабочий день длиною в шестнадцать часов, четыре из которых состояли из тяжелых физических упражнений. Хотя страх за него звучал в ней — непрерывно. Несмотря на все это, она была естественна. Это была естественность диких животных, имеющая что-то общее с музыкой Баха. Такая естественность, что даже и вообразить себе нельзя какую-нибудь другую ноту, — тогда все это вообще не будет звучать. Настоящая свобода — это свобода от необходимости выбирать, потому что все уже и так совершенно.

Максимилиан спокойно принимал все, не выражая никакой благодарности: происходящее уже предполагало, что он дорожит им.

Каспер слышал близость своих родителей, силу их чувств и их сдержанность. У него не нашлось бы для этого слов. Но он чувствовал, что если ты хочешь иметь дом, который будет совершенным, открытым и естественным, как музыка Баха или как большие кошки, разгуливающие по саванне, то даром ты это не получишь, цена этого — опасность прожить всю жизнь в непосредственной близости от двух полюсов с высокой разностью потенциалов.

Максимилиан заснул. Его свалила усталость. Хелене Кроне нежно разбудила его, очень нежно. В полусне он встал, побрел в вагончик и упал на кровать.

Каспер прислушивался к матери, пока она прибиралась. Он слышал усталость. Но за этой усталостью таился другой звук, который он никак не мог расшифровать.

Она взяла его на руки и понесла в дом, положила в постель, он услышал, как она поднимает стекло лампы и задувает фитиль.

Ему не спалось. Он лежал в темноте и думал о смерти. Он боялся умереть.

Значит, то, что он рассказал Стине, не было правдой. Звучание Всевышней не сделало его бесстрашным. Все было совсем иначе. Лежа в темноте, он чувствовал страх.

И тут послышался звук — совсем близко, — это была мать.

Она села на край кровати. Он слышал нежный звук ткани ее ночной рубашки. Он знал, что если бы к нему вернулось зрение, то ее рубашка показалась бы ему сотканной из лунного света.

Возможно, это не была какая-то определенная ночь — он прекрасно понимал, что таких ночей, наверное, было много. И все равно — ему представлялась одна длинная ночь.

Она сидела долго, не говоря ни слова, просто держала его за руку. Потом она тихо запела — она часто пела, но ему она не пела с самого его детства.

Она запела, и снова возник тот звук, который был ему непонятен. Он был мощным — большим, чем это возможно для одного человека. И пронизывал все вокруг. Каспер определил его. Это была максимальная громкость любви матери к своему ребенку. И не просто одной матери. Любви всех матерей к своим детям.

Возможно, он задремал. И потом проснулся. Возможно, он был в больничной палате. Возможно, это была другая ночь с матерью.

Она больше не пела. Она рассказывала.

О своем детстве. О животных, которые жили в ее семье и о которых она слышала от родственников.

— У моей мамы, твоей бабушки, — сказала она, — был номер, где она была белой клоунессой, — в Австрии, до и после войны. В номере участвовали собаки. Среди них был один терьер. Она привезла его с собой в Данию. Помню одного из его щенков. Когда мы с ним бежали по высокой траве или через поле, ему приходилось через каждый пять метров высоко подпрыгивать, чтобы видеть меня.

Она говорила, а Каспер вслушивался в ее голос. Он слышал тех артистов, о которых она рассказывала, он мог определить их тональности. Он неожиданно понял, что во вселенной от звука каждого человека есть доступ ко всем другим звукам.

Он понял, что тех, о ком рассказывает мать, уже нет в живых. Бабушка умерла. Собака умерла. Люди умерли. И тем не менее голос его матери был дверцей, ведущей к их звучанию. Ему было это слышно. Но он этого не понимал.

— Была у меня подруга, — продолжала Хелене Кроне, — Карен, мы были ровесницами.

Каспер прислушался к этому имени. Он почувствовал, что только для того, чтобы проиграть одно конкретное воспоминание, память привела его к этому имени.

— Это из-за нее я сменила натянутый канат на свободную проволоку, — говорила Хелене Кроне. — Той зимой мы обосновались возле Хольте. За нашим лагерем был карьер по добыче мергеля, Карен уговорила меня перебраться на другую сторону в садке для рыбы. Над карьером была натянута веревка. Она сказала, что хочет научиться ходить по проволоке. Мы не умели плавать. Взрослые узнали про наши планы. И испугались. Было решено, что нам надо научиться плавать. Самая близкая купальня была у озера Фуресёэн. Мы ездили туда на велосипеде, проезжая мимо Гаммельгора и Скоубрюнета. Однажды Карен сказала: «Тебе надо встретиться с сестрами». Сестры жили в монастыре у одного из озер. Оказалось, что монастырь — это просто большой дом. Нас угощали чаем с сухим печеньем. Которое размокало, когда мы опускали его в чай. Я там познакомилась с одной женщиной, мне она тогда показалась старой, но ей было, должно быть, лет пятьдесят.

«Ты хочешь что-то спросить»? — задала она вопрос.

Я чувствовала к ней доверие. От нее приятно пахло. Если от взрослого человека приятно пахло, я всегда чувствовала к нему доверие.

Хелене Кроне засмеялась в темноте, приглушенно, чтобы не разбудить мужа.

«Да, — ответила я, — я хочу кое о чем спросить. Иногда я боюсь, что мир — это сон».

«Что говорят взрослые? — спросила монахиня. — Когда ты спрашиваешь их об этом?»

Она сказала «взрослые». Не «отец и мать». Она понимала, как я смотрю на мир.

«Они говорят, чтобы я ущипнула себя за руку. Они говорят, что если будет больно, значит, я не сплю».

Монахиня окунула печенье в чай. Медленно. Может быть, впервые я видела взрослого человека полностью лишенного нетерпения.

«И что ты об этом думаешь?» — спросила она.

«Я думаю, а что, если то, что мне больно, — тоже сон?»

Не думаю, что она мне ответила. Но когда мы собрались домой, она проводила нас до того места, где мы оставили велосипеды. На них были настоящие резиновые шины, хотя шла война. В цирке был целый склад колес — для трюковых велосипедов.

Она погладила меня по голове.

«А если это сон, — спросила она, — тебе бы хотелось проснуться?»

«Только если я точно буду знать, что там будут папа и мама», — ответила я.

Она засмеялась — тихо, дружелюбно, я не поняла над чем.

«Рада буду тебя видеть, — сказала она. — Если соберешься к нам еще. В любое время. Приходи вместе с Карен».

Но я так и не собралась к ней. Пока не пришла с тобой в церковь на улице Бредгаде. К ней. Монахине. Матери Рабий.

4

Он проснулся, на кровати возле него кто-то сидел. Сначала он решил, что это его мать. Но это оказалась африканка.

— Сколько я уже здесь?

— Две недели. У вас была высокая температура. Инфицированная рана. Вам кололи пенициллин. Сейчас уже лучше.

Он не спросил о Кларе-Марии. Он слышал напряжение в ее системе. Рядом с кроватью стояло складное инвалидное кресло.

— Сигнал, — пробормотал он, — звук, однажды отосланный, никогда не затихает. Он перемещается, достигая окраин вселенной. Он может изменить состояние, из механического колебания перейти в тепловое излучение, в свет, но импульс остается. Я слышу других людей, некоторых людей, даже когда их тело находится далеко от меня. Я чувствую, что какая-то часть их звучания находится в пределах слышимой области частот. Другая часть — ультразвук. И еще одна — инфразвук. А какая-то часть вообще не имеет никакого отношения к физике. Я слышу Клару-Марию. На нее кто-то оказывает давление. Граничащее с тем, что может вынести ее система. Даже ее система.

— Никто не может слышать на таком расстоянии.

— Разлука. Ей страшно от разлуки. С вами. Со мной. С чем-то мне неизвестным. Они могут увезти ее.

Она не могла побледнеть — для этого она была слишком темной. Но он слышал, как немеет поверхность ее кожи.

— Полиция не может больше ничего сделать, — сказал он. — Вы не можете больше ничего сделать. А я могу. Если вы мне поможете. Но нам надо отсюда выбраться.

— Вам нельзя вставать.

— Помогите мне перебраться в инвалидное кресло. Люди совершали великие дела, находясь в инвалидном кресле. Хокинг, Айронсайд, Ирено Фуэнтес.

Ее уже не было рядом. Две монахини заняли ее место.

Где-то вдали он услышал громкое биение пульса. Не исключено, что это был его собственный. Он погрузился в забытье.

Клара-Мария сидела рядом с ним. Сначала он решил, что это реальность, и очень обрадовался, — наверное, она сбежала. Тут он заметил, что она сидит на церковной скамье. А в его комнате не было церковных скамей — должно быть, это галлюцинация, воспоминание. Но иногда как раз воспоминания поддерживают в нас жизнь.

Она сидела к нему боком. Как сидела при их третьей встрече. Третьей, и предпоследней.

Это было за две недели до отъезда в Испанию. Он отправился на улицу Бредгаде, в церковь Александра Невского. Церковь была закрыта, на дверях висела табличка, сообщающая, что церковь, русская библиотека и баня открыты для посетителей два раза в неделю. Он снова поехал туда на следующий день. Сначала казалось, что он единственный посетитель. Церковь ему показывал человек с седыми волосами, бородой и сильным русским акцентом.

Акустика церкви обладала совершенно необычной для церквей мягкостью, он отметил, что ее смело можно включать в книгу Беране «Концертные залы и оперные здания. Музыка, акустика и архитектура» — его любимое чтение наряду с мейстером Экхартом, весьма приятная акустическая порнография. В старике, показывавшем ему церковь, чувствовалась какая-то несвойственная мужчинам кротость. И одновременно усталость.

Направляясь к выходу, Каспер вслушивался в тишину.

— Кто-нибудь еще есть в здании, кроме нас с вами? — спросил он.

Лицо старика было непроницаемым. Каспер повторил вопрос.

— Никого. Только ребенок.

Каспер вернулся назад. Клара-Мария сидела у самого алтаря. Глаза ее были закрыты. Он простоял за ее спиной, наверное, минуты две.

— И на что это ты уставился, кузен Гас? — спросила она.

Они пошли назад к старику. У выхода Каспер достал тысячекроновую купюру, медленно сложил ее и засунул в кружку для пожертвований.

— Кто тут всем руководит, — спросил он, — кто высшая религиозная власть?

— Церковь относится к Белорусскому патриархату.

Каспер ждал. Старик оглянулся. Словно для того, чтобы удостовериться, что вокруг действительно никого нет.

— До революции этот приход подчинялся митрополиту Московскому. Потом возникли разногласия.

Теперь за его усталостью Каспер услышал печаль.

— А другие приходы в Дании?

— Они относятся к другим синодам.

— Их не исключают? Не отлучают от церкви?

Мужчина открыл дверь.

— Восточная церковь не отлучает. Она децентрализована. Патриарх в Константинополе является primus inter pares.[67] Но каждый приход в принципе может объявить автономию.

— А Приют Рабий?

Печаль и усталость превратились в страх.

— Они возвели в сан митрополита женщину. Это означает, что они вышли из Церкви. Женщина не может подняться выше дьякона. Это противоречит Священному Писанию.

На мгновение все трое остановились в дверях. На границе между аукционными залами, автомобилями, ресторанами, гостиницами улицы Бредгаде с ее блистательной проституцией. И церковью с ее двухтысячелетней традицией и средневековыми порядками, которые в самом ближайшем будущем могут быть безвозвратно утрачены. Каспер с большим трудом поборол неожиданно возникшее желание поднять старичка на руки и покачать.

— Спасибо за экскурсию, — произнес он.

Его машина стояла на верхнем этаже парковки на улице Дронингенс Твэргаде. Клара-Мария шла рядом с ним. Его всегда занимало, как по-разному люди ходят вместе. Девочка шла, полностью погрузившись в себя и одновременно чутко прислушиваясь к ритму его системы, — казалось, они вместе исполняют безмолвный дуэт.

На парковке они постояли минуту возле машины. Перед ними высился купол церкви Александра Невского.

— Наша подруга, — заметил Каспер. — Маленькая мать Мария. Она оказалась крепким орешком. Под рясой. Оказывается, она откололась.

Девочка подняла на него глаза.

— Большая мать Мария, — сказала она. — И она не откололась. Это те, кто не поспевал за ней, откололись.

Он услышал, как краснеет, прежде чем почувствовал, как горят щеки. Сначала он не понял, в чем дело. Потом осознал, что ребенок сделал ему замечание.

Они поехали на север по Странвайен и не обменялись ни словом, пока не добрались до места. Когда они подъехали, девочка заговорила.

— Я хочу сама припарковаться.

Он остановился, отодвинул сиденье назад, она села перед ним на край сиденья. Ей приходилось вытягивать шею, чтобы смотреть через лобовое стекло.

Она не доставала до педалей. Но передачи переключала безошибочно. Похоже, ей уже приходилось водить машину.

— Я тренируюсь, — сказала она. — Ведь ты когда-нибудь подаришь мне космический корабль.

Они остановились у вагончика. Двигатель еще работал.

Она откинулась назад, ее затылок коснулся его груди. Полное спокойствие возникло вокруг него, одновременное чувство свободы и избавления, как в последней части «Чаконы». Глубокая близость между ними ни к чему не обязывала, она не была связана с физической действительностью. Он подумал, что так, наверное, может временами чувствовать себя человек, у которого есть ребенок.

— Ты полетишь со мной? — спросила она.

Он кивнул — они фантазировали вместе, это такая милая шутка, в это мгновение он бы согласился на что угодно.

Она вернула на место руль. И тут он услышал тишину.

Она распространялась от девочки во все стороны, пронизывала его тело, окружала его, охватывала весь автомобиль, все вдруг окрасилось в пастельные тона, он схватился за руль, словно стремясь предотвратить столкновение. Предотвращать было нечего — все прекратилось, не оставив и следа. Но на мгновение, на ничтожно малое мгновение пропали все физические препятствия, существовала лишь тишина. Тишина и полное единение с сидящим перед ним ребенком.

— Что это было?

Она вышла из машины. Лицо ее было непроницаемым. Он поспешил за ней, ноги его не слушались. Ему необходимо было что-то сказать. Разве не для этого нам в первую очередь и нужны слова — чтобы не рассыпался окружающий мир, обнаружив то, что скрывается по другую сторону?

— В датской культуре, — сказал он, — есть много замечательных песенок о маленьких мальчиках, уезжающих со своей матерью верхом на лошади. Но ничего не написано о маленьких девочках, которые разъезжают со взрослыми мужчинами на «лотусе элиз».

На ее лице ничего не отразилось. Никакого отклика.

— Я хочу есть, — заявила она.

Он поджарил для нее овощи, сварил рис с трюфелями, добавил немного сливок, смесь карри с фенхелем и сушеным, измельченным луком — так можно загустить соус, он научился этому у Стине. Каждый раз, когда он готовил и ел что-то из того, чему она его обучила, он чувствовал одновременно радость и печаль, словно участвовал в какой-то эротической тайной вечере.

— Я научу тебя одной песне, — сказала девочка.

Она запела, голос ее был немного хрипловат, но пела она абсолютно чисто. Он замер. Это была «Bona Nox». Когда-то он научил Стине петь ее, она ее обожала. Она вмещала в себя одновременно старинную изысканность Моцарта и его новорожденную невинность. И его любовь к фугам Баха.

Он стал подпевать ей, они запели вместе. На глазах у него выступили слезы, он сам не понимал почему. Он плакал и пел, и слезы капали в соус карри. Он слышал, что каждому человеку суждено потерять другого человека, что скоро эта девочка исчезнет, — с этим невозможно было смириться.

Кто-то прикоснулся к нему, это была она, она протянула руку и погладила его по мокрой щеке.

— На самом деле, — проговорила она, — не надо ничего бояться.

Он отвез ее домой, был май, ночь была светлой. Они постояли немного перед оградой Приюта.

— Кто тебя научил этой песне? — спросил он.

На лице ее появилось отсутствующее выражение. Вокруг них звучала весна. Всю свою жизнь он любил тяжелый, полный поднимающихся соков звук роста. Но не сейчас. Сейчас он напоминал ему о разлуке.

— Как называется прощание навсегда, только наоборот? — спросила она.

— Встреча.

Она взяла его руку.

— На самом деле, — заявила она, — мы с тобой никогда не прощаемся. Для нас есть только встречи.

Он не понимал, о чем она. Мгновение было торжественно-высоким, он почувствовал его ненадежность, — если взлетаешь высоко, можно сильно разбиться, когда будешь падать.

— Ты вернешься, — сказала она. — Мать Мария говорит, что ты вернешься. Она говорит, что кое-что тебе обещала. Она говорит, что тебе надо показывать морковку. Как ослу, говорит она. Чтобы он знал, куда идти.

От нахлынувшей злости у него закружилась голова. Девочка сидела верхом на ограде.

— У меня есть для тебя морковка, — сказала она. — Возвращайся. И я расскажу тебе, кто научил меня этой песне.

И она исчезла.

5

Его вытащили на поверхность сознания — слух его болезненно отреагировал на один из тех звуков, которые трудно выносить в его возрасте, — варварский шум вентилятора ноутбука.

Африканка сидела перед монитором.

— Почему Восточная церковь? — поинтересовался он. — Отчего не какой-нибудь шаманизм? Заклинание духов. Или католицизм? Раз уж без этого никак не обойтись.

— Все дело в радости, — объяснила она. — Восточная церковь — самая светлая. Основное значение придается не страданиям Спасителя. А преображению. Воскрешению. Освящению этой жизни. Я почувствовала это еще в детстве. В Аддис-Абебе были самые разные церковные общины. Самыми веселыми были копты.

Он услышал в ней новую сторону. Приоткрывающую ее невозмутимую духовную глубину. Он бы порадовался этому звуку. Если бы ему не было так плохо. И если бы, пока она говорила, ему не приходилось бороться с терпким чувством ревности. Удивительно, женщины могут достичь некоего подобия абсолютного счастья, не привлекая при этом никаких других мужчин, кроме Спасителя. А может, даже и его не привлекая.

— Я тут кое-что нашла, — сообщила она. — В Интернете. Это написал Каин.

Сначала он ее не услышал. Он настроился на ее сексуальность. Она звучала так же энергично, как соло на барабане-бабатунде, как антилопа-гну, несущаяся через тропический лес. Как она прожила первые тридцать лет в безбрачии?

Потом ее слова дошли до него.

Она повернула к нему монитор.

Он был слишком стар для Интернета. Не то чтобы ему не нравился его звук, киберпространство звучало для него как какофония без нижнего предела, оно звучало как самые дешевые балаганные представления в общественном туалете у проезжей дороги. Все звуки мира. Соединенные на самом низком из возможных организационных уровней. Сидящий внутри каждого из нас жулик обожает Интернет.

Но это совсем не означает, что легко отказаться от природного достоинства и вникнуть в то, как работает персональный компьютер.

На экране возник какой-то текст. Он попытался сосредоточиться. Не получилось. Он всегда читал со скоростью улитки. Все, кроме нот. Он без труда мог прочитать шесть нотных станов из бетховенского Концерта ре-мажор прямо с листа. Но книги — это другое. Нотная грамота — это единственный письменный язык, с которым он заключил мир.

— Почитайте мне, — сказал он, — пусть это будет мне сказкой на ночь.

Она просмотрела текст. Он слышал, как она мгновенно сориентировалась в нем. Выбрала ключевые слова.

— Это фрагмент, — объяснила она. — Не хватает заголовка и начала. Похоже, что текст стирали, но не стерли полностью. Речь идет о порядке уведомления о внештатных ситуациях в датских территориальных водах. Включая то, что называется системами NAVWARN, NAVTEK, Shippos, транслируемые «Радио Люнгбю» сводки об обстановке в датских проливах и текстовое телевидение. Описываются изменения транзитных маршрутов через датские территориальные воды, VTS, Vessel Traffic Service — радиолокационная судоходная служба в проливе Большой Бельт и канале Дрогден.

Он слышал легкость, с которой она ориентируется в иностранном языке.

— Здесь содержится описание предупреждений, которые в случае чрезвычайного положения посылают через Совет безопасности морского порта. Задачи лоцманской службы. Полномочия офицеров военно-морского флота, расширение их полномочий на море. Перечисление задач, определенных для судов, которые здесь называют катерами MHV 951 морской гражданской обороны. Ответственность за навигацию Судоходного управления в случае направления всего потока судов из Эресунна в Большой Бельт. Описание процедуры перевода ключевых лиц в оперативное подчинение военно-морского флота в Орхусе. Разделение транспортных потоков в Большом Бельте. Пропускные возможности датских проливов в случае закрытия Эресунна. И так далее — еще пятнадцать страниц.

— Что это такое? — спросил он.

— Меморандум, — ответила она. — Написанный десять лет назад. Каином. Для Международной морской организации. Это что-то вроде анализа возможных последствий природной катастрофы или террористического акта, в результате которых пролив Эресунн может стать несудоходным.

Он прислушивался к ней.

— Это, должно быть, конфиденциально, — проговорил он. — Вы не могли найти это в сети.

Она встала.

— Вы получили это от Мёрка, — заявил он. — Он, должно быть, попросил вас показать мне это. Иначе я бы никогда этого не увидел. Мне никто никогда ничего не рассказывает.

Она остановилась в дверях.

— У него была прекрасная интуиция, — констатировал Каспер. — У Каина. Если он напал на этот след уже десять лет назад. Может, он ясновидящий. Может, я здесь вообще единственный, кто заперт в обыкновенной действительности.

Она вышла из комнаты.

6

Он почувствовал на щеке ласковое прикосновение солнца. Открыл глаза. Его кровать вывезли во двор. Он полусидел, полулежал лицом к водоему. Вода скрывалась где-то за рододендронами. Это растение любила его мать. За его выносливость и плодородие. Другие мужья приносили своим женам букеты цветов. Максимилиан однажды явился домой с кубическим метром Azalea diabolica, у растения пробивались листики, и оно противоестественно — посреди января — цвело.

Кто-то сидел рядом с ним, это была Синяя Дама.

— Мы позаимствовали идею из монастырских садов в Александрии, — сказала она. — Принцип — в английском переводе с коптского — заключается в том, что надо hide and reveal.[68] Ты все время чувствуешь воду, источник. Но никогда его не видишь. Такой вот божественный стриптиз. Предполагается, что это подвигнет верующих отчаянно стремиться к Богу.

— Клара-Мария? — спросил он.

Звучание ее затемнилось, и окружающий мир изменился. Как если бы на солнце внезапно наползла туча.

— Был звонок по телефону. Мы слышали ее голос. И голос какого-то мужчины. Нам сказали, что она скоро вернется.

— Есть запись? Дайте мне ее прослушать.

Она ничего не ответила.

— Когда меня привезли, — продолжал он, — и пока мною занимались… Я уже почти попрощался с миром. Я чувствовал, что вы были рядом со мной. Я уходил. Куда-то beyond.[69] Это так и было?

— Некоторые из великих женщин церкви, — ответила она, — говорили, что святые люди — то есть не такие мелкие управляющие, как мы, а люди, которые осуществили промысл Божий, — могут выступать в трех различных обличьях, трех различных ипостасях Спасителя. Звуковая сторона. Физическая форма. И любовь.

— Я воспитывался вне церкви, — сказал он. — Меня не крестили, и я не проходил обряд конфирмации. Я не знаю, как следует разговаривать с настоятельницей. Но если бы меня спросили, я бы сказал, что вы уходите от ответа.

Они слушали плеск скрытой от них воды. Он не знал, можно ли полагаться на Синюю Даму. Как правило, на людей полагаться нельзя. Как правило, этого и не требуется. На сей раз это имело решающее значение.

— Когда я был маленьким, — продолжал он, — мама как-то взяла меня с собой в церковь Александра Невского на Бредгаде. Она там беседовала с женщиной, которая, очевидно, была вашей предшественницей. Женщиной, с которой она, по-видимому, познакомилась здесь, когда была еще ребенком.

— Это, должно быть, была мать Рабия.

— Много лет спустя я написал ей письмо. Я очень болел в детстве. Какое-то время я ничего не видел и был частично парализован. За это время мой слух изменился. Мне некому было рассказать о том, как я научился слышать. Поэтому я и написал ей. Через тринадцать лет я снова увидел свое письмо. У женщины, которая меня оставила.

— Письмо, должно быть, сохранилось в архиве. Там она его, очевидно, и получила. Это плохо?

Он не мог повернуть голову. Но чувствовал, что она смотрит на него.

— Причиной всего была грубость? — спросила она.

— Я был загнан в угол.

— Женщинам редко нравится грубость.

— Женщины используют меня. Так мне тогда казалось. Именно этого я и испугался. Когда увидел письмо. Женщинам что-то нужно. Мои деньги. Слава. Моя энергия.

— Может быть, — заметила она, — им просто хочется быть поближе к твоей скромности.

Ему удалось повернуть голову в ее сторону. Несмотря на боль. И электроды.

Ее там не было. На стуле, где она сидела, лежал беспроводной телефон.

Он узнал номер Государственной больницы в справочном. Максимилиан взял трубку.

— Ты в Испании?

В голосе не было силы — похоже, от его тела осталось уже совсем немного.

— Я никуда не уехал. Лежу в больнице. По поддельной медицинской справке. Свеженький, как огурчик.

Он слышал, как отец вслушивается в его ложь. Беспокойство родителей за детей никогда не кончается.

— Тебе нужна была информация, — сказал Максимилиан. — Так вот, центром Копенгагена владеют пенсионные фонды, жилищные инвестиционные компании и частные лица. В пенсионных фондах пока что все спокойно, это Пенсионный фонд инженеров, Фонд дополнительного пенсионного страхования, Фонд медицинских работников, пенсионные фонды юристов и экономистов. Все их инвестиции долгосрочные, они владеют огромным капиталом. Самые заметные здания нас не интересуют, например штаб-квартиры банков, страховые домицилии и так далее — их пока что не продают. Самые крупные из жилищных инвестиционных компаний — акционерное общество «Норден», компании «Гутенбергхус», «Йеудан», жилищное акционерное общество «Данбо». Вместе с пенсионными фондами они вынудили государство скупать недвижимость. Так бывает, когда, например, прорываются плотины и наводнения снижают стоимость сельскохозяйственных земель. Государство вмешалось и выкупило недвижимость — предполагают, что речь идет о пяти-десяти процентах зданий в районах Сити и Фредерикстаден, цену никто не называл, но, по всей видимости, была проведена государственная оценка. Национальный банк раскошелился, и Министерство юстиции провело сделку. Теперь вернемся к частным лицам. Владельцам арендуемых квартир и собственникам квартир. Я навел справки. Говорят, что продаж было много и было ощущение паники, этого можно было ожидать. Но никто не бил тревогу, никто не заметил, чтобы какой-нибудь один покупатель заключил несколько сделок. Тогда я обратился в отдел строительства копенгагенского муниципалитета, чтобы узнать, не присылали ли к ним запрос сразу по нескольким объектам. Дело в том, что, прежде чем назначать цену на участок земли в Сити, необходимо оценить степень застройки, состояние грунта и возможное загрязнение — даже в такой, как сейчас, ситуации. Запросов в отдел строительства поступало множество, но все от разных лиц. Так что продолжаю расследование. Отсюда — со смертного ложа. Все сделки фиксируются в Бюро регистрации прав собственности. Твой старик отец, конечно же, напрямую подключен к реестру в отделе регистрации прав собственности на Хэстэмёллестрэде. Оказалось, что двадцать семь датских и иностранных компаний скупали землю с сентября прошлого года. Ни в одном случае не указана цена. Но речь идет о миллиардах. Может быть, о пятидесяти. Может быть, о сотне. Цена определялась по уровню цен до катастрофы. В районе Стройет цена составляла двадцать пять тысяч за квадратный метр. Теперь — самое интересное. Про иностранные компании я до этого момента ничего не узнавал. И вот я звоню в Комитет по регистрации промышленных предприятий и компаний. В Дании не регистрируются владельцы компаний. Но у компании должен быть директор и правление. Эти имена я записываю. А также дату создания компании. Теперь внимание. Двадцать четыре компании основаны в сентябре прошлого года. И во всех правлениях и на всех директорских должностях — одни и те же двенадцать человек.

Сердце Каспера застучало быстрее. Учащенный пульс послал волну боли через весь череп.

— Разве они не платят налог с прибыли? — спросил он.

— Они вообще не будут заявлять о доходах. В Дании ты обязан платить налоги с доходов от продажи собственности. Но не с продажи компаний. Наши двадцать четыре компании купили собственности, наверное, на два миллиарда. Но будет продана не эта собственность. Будут проданы компании. За шестьдесят или сотню миллиардов. Они должны избежать только одного. Чтобы можно было доказать, что договоры о сделках были заключены до покупки компаний.

Каспер попытался вдуматься.

— И это не все, — продолжал Максимилиан. — У меня по-прежнему есть — хотя ты вряд ли сможешь в это поверить — друзья и подруги. Одна из моих подруг работает в контрольном отделе Копенгагенской фондовой биржи. Я назвал ей эти двенадцать имен. Не объяснив, откуда я их взял. Спросил ее, знает ли она их, может ли она представить что-нибудь, связывающее этих двенадцать человек.

Каспер знал, что он сейчас услышит. Но разве настоящий артист может отнять у партнера по манежу радость от лопнувшего шарика?

— Всем этим двенадцати в «Кононе» платят — или до недавнего времени платили — зарплату.

— Каин, — сказал Каспер. — Его прошлое во флоте, знание датских территориальных вод. Он вполне мог бы располагать данными о наводнениях.

— И о том, что следует предпринять в случае катастрофы.

— Даты, — спросил Каспер, — когда были учреждены компании?

Он услышал, как шелестит бумага.

— Они учреждены между вторым и двадцать четвертым сентября.

Они замолчали. В наступившей тишине Каспер услышал, как потрясен отец, потрясение возникло в одной точке, в эпицентре, словно звук, зазвучавший в ментальной части сознания, откуда оно распространилось в разные стороны.

— Боже мой, — произнес Максимилиан. — Значит, им было известно, что произойдет.

7

Каспер проснулся от пения сирен — «Полета валькирий»,[70] звучащего в какой-то церковной тональности. В полной темноте он не понимал, где находится. Может быть, уже в Аду? Он заворочался и упал с кровати, опрокинув ночной столик. Окружающий мир снова возник вокруг него, и оказалось, что он лежит на полу, запутавшись в проводах.

Хор находился примерно в девяноста метрах от него, звук проникал сквозь несколько метров кирпичной кладки, в хоре было от двадцати до тридцати женщин, пели они так, как будто собрались на Брокен. Часы обнаружились поблизости. Было три часа ночи.

Он освободился от электродов. Ухватился за кровать. Ему удалось подняться на ноги. Впервые за две недели он стоял.

Он доковылял до раковины. Зажег над ней свет. Его электробритва лежала на полочке. Вместе с пеной для бритья и опасной бритвой. И кожаным ремешком для ее правки. Все это было разложено заботливо и со знанием дела. Если бы это сделала мать, можно было бы порадоваться. Но его матери уже двадцать девять лет как не было на свете, ей так и не довелось увидеть, как он бреется.

Он побрился — медленно и тщательно.

Потом взглянул на себя в зеркале. Каждый мужчина, когда бреется, хочет, чтобы рядом оказалась какая-нибудь женщина, которая смогла бы оценить результат. На него во время бритья уже десять лет как не смотрела ни одна женщина. Стине была последней. С тех пор зрительницами оказывались лишь костюмерши.

И вот сейчас кто-то оказался рядом.

Это была Синяя Дама. Она стояла, прислонившись к двери. Он и не заметил, как она вошла. Его взгляд скользнул к ее ногам. Они не были похожи на бесшумные лапы зверя. Босые ноги в сандалиях. На ногтях — лак. Светлый. Блестящий. Пение зазвучало громче.

— Часы,[71] — пояснила она. — Заутреня. С трех до четырех.

Он смыл последнюю пену холодной водой.

— Два вопроса, — сказал он. — Не можете ли вы проверить, достаточно ли гладко получилось, чтобы пропустили в Рай?

Ее руки были прохладными, пахнущими чем-то похожим на сандаловое дерево.

— Вполне. А второй вопрос?

— Почему они здесь? Эти женщины. Для чего это? Да еще в это демоническое время суток. Какие-то греческие мантры. Шерсть на голое тело. Уродливые изображения бледных молодых людей на кресте. Абсолютное послушание. Что это дает?

Она сделала шаг вперед, закрыла за собой дверь и только после этого ответила.

— Любовь, — сказала она.

Она пододвинула к нему инвалидное кресло, он сел в него. Она села напротив. Они сидели и слушали пение. Ни один обычный слух не смог бы услышать его на таком расстоянии. Но он знал, что она могла.

— Со временем вы все поймете, — сказала она. — И почему она исчезла, и почему у нее оказалось то письмо.

Он не понимал, откуда ей это могло быть известно. Но он верил ей. Все дело было в тоне. Он слышал голос эксперта. Мир полон людей, которые позволяют себе высказываться о том, о чем не имеют ни малейшего представления. С ней все было иначе. Он отметил, что чувствует доверие и что он полностью расслабился. Так, что у него даже стало тянуть швы.

— С тобой жестоко обращались, — сказала она. — В те последние сорок восемь часов. Пока мы не забрали тебя.

Он чувствовал, что приближается большой выход на сцену. За тридцать лет он научился предвидеть большие выходы. Но на сей раз не будет занавеса. Не будет музыки, не будет света. Не будет публики. Не будет представления. Что-то надвигалось на него — из отсутствующей здесь оркестровой ямы. Это был страх.

— Они состарили меня, — ответил он. — Эти двое суток. Они сделали меня старее лет на пятнадцать.

— Но, с другой стороны, ведь это можно было предположить?

Он не понимал, о чем она.

— Разве это не было просто чередой повторений? — продолжала она. — Одной и той же встречей. С теми же самыми двумя людьми?

Он вслушивался в ее систему. Не было слышно ничего. Конечно же, были звуки тела. Но не было никаких звуков души. Никакого шепота мыслей. Никакой агрессии. Никакого умысла. Она была тихой — ее как будто бы вовсе не было.

И тем не менее она была здесь. Он встретился с ней взглядом. Попытался представить себе ее тело. Оно было твердым, словно скала, словно глыба коренной породы. И одновременно оно было слабым, словно огонек, который через мгновение может погаснуть на сквозняке. Волосы у него на голове зашевелились.

— В эти сорок восемь часов, — выговорил он, — я встретил больше людей, чем могу вспомнить. Моя жизнь была в опасности. Кто только меня не преследовал. А я просто хочу спасти жизнь ребенку. И выполнить условия договора. Это была непрерывная череда кошмаров. Я не понимаю, о чем вы?

— Разве это не было лишь вариациями на одну очень простую тему: одна и та же встреча. С одними и теми же двумя людьми?

Он уставился на нее.

— Можно сказать как-то иначе, — продолжала она. — Есть два типа мужчин и женщин. Одни помогают детям. Другие вредят им.

Словно при замедленном воспроизведении, изо всех сил противясь этому, он прислушался к тем двум дням. Он услышал свою встречу с Бродерсеном и его блондинкой. С Мёрком и Астой Борелло. Максимилианом и Вивиан Грозной. Лоне Борфельдт и окружающими ее мужчинами. Каином и банщицей.

— Несколько раз они, возможно, были порознь, — продолжала она. — И ты встречался отдельно с мужчиной, отдельно с женщиной.

Он услышал Даффи. Франца Фибера. Стине. Соню.

— Но все равно они довольно похожи, — проговорила она. — Они либо с тобой, либо против тебя. А в остальном довольно похожи.

— Были не только встречи, — заметил он.

Она кивнула.

— Было бегство. На свободу. Ты — беглец. А еще ты взломщик. Незаконно проникаешь в здания. Ты к чему-то стремишься. Но все время выбираешь одни и те же пути. Через какое количество, строго говоря, одинаковых приемных ты прошел на самом деле одним и тем же образом?

Он услышал звучание Оле Лукойе из налогового управления. Ангела у ворот перед блокированным районом. Злую мать у Лоне Борфельдт. Вход в санаторий Торбэк. Женщин, которые сидели у телефонов. Или у входа в Управление геодезии и картографии. Он услышал служащего в приемной на острове Слотсхольмен. Охранника в стеклянной будке перед «Кононом».

Страх приобрел конкретные очертания, превратившись в ужас. Панический ужас — панический и глухой. Ужас от того, что его могут посадить в тюрьму.

— Только в эти два дня все было так, — объяснил он. — А вообще-то моя жизнь — разноцветная палитра художника.

Он услышал свой голос откуда-то извне. Он принадлежал какому-то совершенно незнакомому человеку.

— Я придумал пятьсот представлений, — продолжал он.

— Но все они довольно похожи друг на друга, не так ли?

Он посмотрел ей в глаза. Он никогда прежде не встречался с таким взглядом. В нем было полное спокойствие. И абсолютное внимание.

— Ничего страшного, — сказала она. — Все мы пытаемся маскировать однообразие. Но это утомительно. Все время настаивать на исключительности. Притом что мы все равно похожи друг на друга. Наши триумфы одинаковы. И наши страдания. А ты попробуй на минутку почувствовать, как легко быть совершенно обыкновенным.

Он посмотрел на нее. Она просвечивала, словно акварель. Как будто она сейчас растворится в звуке, в еще не имеющем формы звучании.

Он услышал, что все темы в его жизни на самом деле повторялись. Что он играл на одних и тех же струнах. И что теперь?

Вокруг него было тихо. Внутри него тоже. Гораздо тише, чем когда-либо до этого.

Понемногу приоткрывалась дверь. В великую музыку. Он знал, что она тоже слышит это.

— И музыка, — произнесла Синяя Дама, — даже она со временем станет монотонной.

Он перестал думать. Он находился за сценой. За кулисами Всевышней. Там была брешь. В звуковой стене. Через эту брешь струилась тишина. В первый раз за всю жизнь слух его обрел покой.

Он не знал, сколько это длилось, у этого мгновения не было протяженности. Протяженность во времени предполагает удары метронома, качание маятника. Но вокруг стояла тишина.

— Что вы сделали? — спросил он.

Он не мог заставить себя взглянуть ей прямо в глаза.

— Да, собственно говоря, ничего, — ответила она. — Это такая игра.

Он все-таки посмотрел на нее. Она улыбнулась. Ее улыбка звучала как голос Эллы Фиццжеральд. Шаловливый ребенок и вневременная зрелость одновременно. Кто она: старица или маленькая девочка?

— Мать Рабия, — сказала она, — мой учитель и предшественница, часто говорила, что воспринимает людей так, будто они заключены в пузыри. В пузырях, в одном или двух местах, есть совсем маленькое отверстие. Только через эти отверстия пузыри могут сообщаться с другими пузырями, только через них люди могут общаться и воспринимать действительность. Вот почему мы все время переживаем одни и те же немногочисленные важные для нас ситуации. Каждый из нас носит в себе свою собственную реальность. И очень мало взаимодействует с реальностью других людей. А почему ты так и не ответил на ее письмо?

Он молчал.

— Желание быть исключительным, — продолжала она, — очень сильно. Во всех нас. И неважно, что жизнь — это страдание. Лишь бы это было особенное страдание. Но при встрече с кем-нибудь, кто умнее, кто лучше умеет вслушиваться, можно взглянуть другими глазами на свою исключительность. Ты этого боялся?

— Отчасти этого, — ответил он. — Но мне еще было страшно. Что это… ослабит слух.

Он почувствовал, что она поняла его.

На улице уже был день, он не заметил, как рассвело. Он услышал голоса детей, детей и подростков. У него мурашки забегали по спине.

— Это не обычные дети, — сказал он. — Я видел, как они останавливают время.

Голоса приблизились, они звучали под самым окном, он узнал два из них — нет, этого не могло быть. И тем не менее он надел очки, подъехал в кресле к окну. Под окном стояли столы и скамейки — дети завтракали на улице.

Ближе всех к нему сидел мальчик со Слотсхольмена. Мальчик с водянкой в голове. На год старше. Но похожий на себя. В его нагрудном кармашке Каспер заметил свою бывшую авторучку.

Ужас вернулся. Он чувствовал, как пот выступает под мышками и стекает по телу. Второй звук донесся от группы детей, сидящих подальше. Еду им подавал большой мальчик, скорее, даже не мальчик, а молодой человек. Голос его был хриплым, он звучал как хор подростков из школы Святой Анны. Это был юноша из гостиницы Рунгстед.

— Я знаю двоих из них, — сказал он.

— Наверное, это случайность.

— Я игрок. Я знаю, насколько возможны случайности. Эти две уже невозможны.

Она не двигалась с места.

— Симон, — пояснила она. — Он ходит в тот детский сад, где ты его подобрал.

Он покачал головой, не принимая ее слова.

— Он ждал тебя, — сказала она. — Не в тот момент. Но раньше или позже. Мы все ждали тебя. Среди прочего мать Рабия говорила, что настойчивые, ищущие, они рано или поздно дождутся. Надо просто верить.

— А второй мальчик. Высокий. Тот, что был в гостинице.

Она пожала плечами. Встала.

Он почувствовал слепую злобу от того, что она собирается его покинуть. В этот момент.

— Мы только начали, — заметил он.

Она покачала головой.

— Тебе обещали лишь момент тишины. А не энциклопедию загадок жизни.

Если бы он мог встать, он бы вцепился в нее.

— Ты великий эгоист, — констатировала она. — По-моему, в этом нет ничего плохого. Великий эгоист — это великий грешник. У великих грешников есть возможность великого покаяния. Покаяние — это своего рода трамплин.

Она приспустила одно плечо своего халата. Он уставился на черную кружевную ткань, очевидно шелк.

— Я выросла в достаточно состоятельной семье, — сказала она. — Я так никогда и не смогла смириться с шерстью на голое тело.

Ему удалось сохранить сосредоточенность.

— Разве это важно? — спросил он. — Двое детей пропали.

Ее лицо стало совершенно серьезным.

— Все еще хуже, — сказала она, — чем ты можешь себе представить.

Африканка принесла ему суп, он съел его, сидя в кровати.

— Большая часть происходящего, — сказал он, — неподвластна нам, а находится в ведении Всевышней. Если ребенок пропал — или, наоборот, нашелся. Его жизнь и смерть. Возможно, мы на самом деле не можем ничего изменить. Но если ты хочешь без угрызений совести смотреть на свое собственное бессилие, то есть только один выход. Надо сделать все, что от тебя зависит.

Его слова не возымели действия — у нее явно не было никакого желания дискутировать с ним. Она собрала посуду. В дверях она остановилась.

— Я найду машину, — сказала она. — Сегодня ночью.

— А как насчет бутылки коньяка? И пары бокалов. И чего-нибудь обезболивающего — немного морфия, чтобы я смог подготовиться к выступлению?

VI

1

Все заняло не более трех часов.

Она появилась вскоре после полуночи, помогла ему перебраться в инвалидное кресло. Они спустились на подземную парковку на лифте. Он насчитал в подвале двенадцать машин: два внедорожника, «скорая помощь», в которой его сюда доставили, еще одна санитарная машина, грузовик, два пикапа, «универсал», три «фольксвагена поло», очевидно, для динамичного шоппинга монахинь, и автомобиль с фургоном.

Сестра Глория опустила платформу для инвалидного кресла, закатила Каспера в фургон, подняла платформу, толкнула кресло вперед и закрепила его. За рулем сидел Франц Фибер.

Рулонные гаражные ворота были, должно быть, снабжены датчиком или дистанционным управлением — они поднялись сами собой. На улице стеной стояла ночь. Ворота в ограде открылись, в свете фар мелькнули клочья тумана.

— У нас есть три часа, — сказала африканка. — Потом кто-то начнет удивляться.

— Ты когда-то говорил, что у тебя есть водитель, — сказал Каспер, — у которого есть катер.

Не отрывая глаз от дороги, Франц Фибер написал что-то в маленьком блокноте, прикрепленном под иконкой. Вырвал и протянул листок назад Касперу.

Каспер попытался набрать номер, но не смог — дрожали руки, он показал на номер, африканка набрала его. Ему пришлось сдвинуть повязку с уха, чтобы можно было говорить по телефону. Прошла целая вечность, пока он наконец не услышал голос в трубке. Голос какого-то грузного человека.

— Это старший брат Франца Фибера, — сказал Каспер, — Франц говорит, что у вас есть катер, которым можно было бы воспользоваться через пятнадцать минут.

В трубке раздалось какое-то бульканье.

— Обратитесь к врачу! Вы знаете, который час?

В своих поступках люди руководствуются не тем, чего ждут от будущего. Мы скорее стремимся уйти от того, что осталось позади нас. В голосе этого человека звучали воспоминания обо всех прошлых обманах и одиночестве. От этих воспоминаний он пытался оградить себя при помощи вещей осязаемых. Слова эти произнесло мясистое тело, находящееся в доме внушительных размеров.

— Очень жаль, — заметил Каспер. — А я-то думал, что вы дорожите своей работой. И при этом не прочь заработать десять тысяч.

Они въехали на Биспебуэн. Телефон молчал. Может быть, все его догадки — просто игра воображения. И человек сейчас положит трубку.

— Наличными?

Каспер достал из кармана халата деньги фонда и поднял их к свету фонарей. Он насчитал двадцать купюр. С изображением Нильса Бора. У одного из создателей квантовой механики были большие мешки под глазами. Наверное, это было нелегко. Обладать сердцем и умом святого — и тем не менее оказаться причастным к созданию самой страшной бомбы.

— Почти новыми пятисоткроновыми купюрами, — пояснил он.

Он услышал, как зажглась лампа, застонала кровать, кто-то тяжелый заворчал. Жена или ротвейлер.

— Порт ночью закрыт, — сказал мужчина.

— Вы хотите сказать, что можно убедить настоящего моряка в том, что с закатом солнца Эресунн закрывается?

Они ехали по Речному бульвару.

— Мол Кальвебод, — сказал голос. — Наискосок от Шлюзовой гавани. Через полчаса.

Они свернули у Центрального вокзала и Почтового терминала. Проехали на юг вдоль гавани. Миновали новый «Рыбный рынок». Когда Каспер был маленьким, здесь были угольные склады, суда, служившие домами, и заводы. Теперь здесь выстроили торговые центры и ночные клубы.

Они проехали теплоэлектростанцию имени Эрстеда, причал Бельведер — он не бывал здесь лет десять. В его детстве здесь стояли двести пятьдесят катеров, а рядом были крошечные садовые участки, на которых люди жили круглый год. Теперь все пространство занимали бизнес-центры и порнокиностудии. Бывало, что небольшие цирки останавливались тут на зиму, он помнил несколько таких зимовок в Южной гавани. В те времена город заканчивался здесь, а к юго-востоку от Шелландсбро начиналась настоящая тундра. Сейчас здесь раскинулись поля для гольфа, вырос футбольный стадион, появились бензоколонки. Три дома поблизости от железной дороги, которые он помнил по тем временам, находились теперь под охраной государства и были огорожены. Что тут скажешь? За полпоколения мы шагнули из джунглей прямо в зоопарк.

— В моем детстве, — заметил он, — это были задворки города. Теперь тут самый настоящий фасад. Не понимаю.

Всегда приятно, когда есть публика. Но он говорил сам с собой. И не ждал ответа.

— Задворки остались в целости и сохранности, — отозвалась африканка. — И меньше они не стали. Скорее даже больше. Их просто слегка подкрасили.

Он почувствовал какую-то беспричинную злость.

— Интересно, — спросил он, — откуда у малолетней монахини, выросшей в африканском буше, такая осведомленность о темных сторонах города?

Она качнулась вперед, отпихнула ногой ногу Франца и ударила по тормозам. Каспер чуть не вылетел из кресла через лобовое стекло. Фибер побледнел, как привидение.

Она сняла через голову медальон и протянула его назад. Включила в салоне свет. Каспер увидел фотографию, на которой были изображены двое детей и мужчина — на зеленой лужайке. Дети были кожа да кости, но улыбались во весь рот белозубыми улыбками. У мужчины была кроткая улыбка и взгляд, который уравновешивал эту кротость.

— Мне тридцать пять лет, — сказала она. — У меня муж и двое детей.

Серебро, которое он держал в ладони, было теплым. У него был ее запах. Он знал, что где-то в тропиках должно быть растение, в солнечный полдень источающее точно такой же аромат.

Он перевернул медальон. На обратной стороне были выгравированы два зулусских щита, два ассегая крест-накрест и слова: «Первый Панафриканский чемпионат по айкидо».

— Меня все больше и больше привлекает жизнь монахини, — отозвался Каспер. — Можно ли надеяться?

Они остановились напротив двух мелководных стоянок между двумя молами, далеко впереди на одном из молов что-то шевельнулось — если не считать этого, то все вокруг было тихо. Сестра Глория выкатила его на платформу и опустила на землю. Она повезла кресло — медленно, спокойно — через дорогу, на территорию порта. Вокруг не было слышно ни одной машины. Каспер обожал ночь. Когда он был маленьким, мать иногда читала ему, не часто — на это не было особенно ни времени, ни сил, — но случалось, что читала. Книжку под названием «Палле — один на свете». Он слышал тишину в книге. За рисунками, за текстом, за очевидным одиночеством книги ему была слышна приносящая отдохновение тишина города, в котором все замерло.

Сейчас он чувствовал то же самое — полное спокойствие окружающего его города. И то, что какая-то всеобъемлющая женственность движет его вперед.

На последней бетонной швартовой тумбе сидел человек в конской попоне. Уже на середине мола Каспер понял, что видел его раньше — видел или слышал.

Человек с лицом цвета свежесваренной свеклы встал, в бирюзовых глазах не было никаких признаков того, что он узнает Каспера, да и вряд ли это было возможно — Каспер был обмотан бинтами, словно мумия. Это был тот человек, который неподалеку от Национального банка вел катер Стине — целую двухнедельную вечность назад.

— Если нам надо попасть в блокированный район, — заявил он, — то еще пять тысяч сверху.

Бор выглядел еще более несчастным в свете энергосберегающих ламп. Стине когда-то рассказывала Каcперу о неприятии Эйнштейном трактовки квантовой механики. Как и все великие игроки в покер, Эйнштейн обладал чувством границ случайного. Встреча здесь, в Южной гавани, с человеком со свекольным лицом находилась за этими границами. Каспер поежился. На короткое мгновение у него возникло чувство, что Всевышняя играет краплеными картами.

Он достал коньяк, африканка протянула ему два стаканчика для промывания глаз. Несмотря на дрожь в руках, он не пролил ни капли.

— Мы с сестрой Глорией, — сказал он, — живем в одном и том же монастыре. Мужское и женское отделения разделены решеткой. Мы смотрели друг на друга через решетку целый год. Как раз сегодня, в день ее восемнадцатилетия, нас отпустили в город. Так что мы хотели бы отпраздновать это в одиночестве.

Человек посмотрел на повязки, на гипс. На инвалидное кресло.

— Тогда пять тысяч сверху. В качестве залога. Получите их назад, когда вернетесь.

Каспер надел очки. Отсчитал половину суммы. Не без труда.

— Мы оставим катер там, — сказал он. — У Новой гавани. Для вас — никакого риска. Вы, конечно, помните, что такое быть влюбленным, когда тебе восемнадцать.

Человек уставился на Каспера. Каспер поднял стаканчик.

— За Спасителя, — воскликнул он. — Первый тост всегда за Спасителя.

Сестра Глория положила алюминиевые рельсы на пристань и закатила Каспера в катер.

— Это «Янмар», — заметил свекольный человек, — вы управитесь с ним?

Монахиня откинула кожух двигателя, открыла топливный кран, повернула ключ зажигания — двигатель проснулся. Она отвязала швартовы, включила передачу, прибавила газ — катер медленно проследовал мимо стоящего на пристани мужчины. Каспер снова поднял стаканчик.

— Она окончила курсы кочегаров, — сообщил он. — До того как пошла учиться на медицинский. Но потом она дала вечный обет. И поднялась до черного пояса.

Катер вышел из Шлюзовой гавани, здесь фарватер становился шире.

— У нас здесь были тренировки, — сказал Каспер, — когда я был маленьким. Небольшие цирки, у которых не было средств на настоящие зимние стоянки, снимали площадки в Северной гавани или здесь. Весной в обеденный перерыв мы приходили сюда и сидели на молу — возле складов с пряностями. У меня тогда была мечта, фантазия — тогда и потом, долго-долго. Такая постоянно возникающая картинка. Я представлял себе, что у меня будут дети и я покажу им, где я жил. Я всегда представлял себе именно эту гавань. В один прекрасный день я буду стоять с детьми на корме парусного судна, глядя на Южную гавань, — и мы отправимся в путешествие. Это будет чувство великой свободы.

— А с вами была какая-нибудь женщина? — спросила африканка. — В мечтах?

Он задумался.

— Нет, — ответил он. — Честно говоря, там были только я и дети.

Они прошли мимо острова Тайльхольмен, по левому борту открылась бухта Тёммергравен — они приближались к блокированному району. Ограждение представляло собой нейлоновую сеть, свисающую с каната, протянутого поперек входа в гавань и прикрепленного к оранжевым буйкам, — в середине была плавучая платформа с небольшой будкой и шлагбаумом.

Он вспомнил другие преграды, встретившиеся на его пути, пока он искал Клару-Марию. Он подумал о Синей Даме. Он знал, что перед ним то, что проецируется из его собственного сознания. На мгновение это понимание сделало его совершенно беззаботным.

Он подумал о владельце катера, это в очередной раз было и препятствием на пути к девочке, и средством, которое может помочь найти ее. Он посмотрел на сидящую перед ним африканку — еще одно олицетворение женского. Он чувствовал повторы, он был в плену звуковых повторов — какой-то бесконечно крутящейся записи. Но в первый раз в жизни он осознавал это. В этом осознании предчувствовалась свобода, он слышал это.

— Нас туда не пустят, — проговорила африканка.

Он прислушался — в будке никого не было.

— Мы выполняем мирную миссию по поручению Всевышней, — произнес он, — космос на нашей стороне.

Она помогла ему слезть с кресла и опуститься на дно катера, сама же легла на банку, катер проскользнул под шлагбаумом. Платформа также была пуста, они оказались в гавани Гасверк.

— Почему у тебя нет детей? — спросила она.

Он с удивлением услышал, что говорит правду. Или ту маленькую часть правды, которую можно произнести вслух.

— Возможно, я никогда не верил, что когда-нибудь обрету достаточно внутренней стабильности. Столько, сколько необходимо ребенку. Я чувствовал, что готов трудиться для детей в течение какого-то промежутка времени — полчаса, сорок минут. На манеже. Пока горят софиты. Но что я, похоже, не особенно гожусь для более длинной дистанции.

— А женщина была когда-нибудь?

— Всерьез только одна. И совсем недолго.

Надо быть осторожным с честными высказываниями. Он вдруг услышал, как вокруг него собирается одиночество. Он почувствовал, как она его слушает. Он ощутил, что она в эти минуты слышит и понимает его систему.

— Даже с детьми часто чувствуешь одиночество, — сказала она. — Даже в семье. Дети очень быстро меняются. Нет никакой стабильности. Все время думаешь, что еще немного — и они покинут тебя. В этот раз я не была дома месяц. Когда через три недели я вернусь домой, они уже изменятся — будет казаться, что ты их впервые видишь. Как будто они чужие. И каждый день приносит новое. Может, и правда, что любовь длится вечно. Но выглядит она каждый раз по-новому.

Впереди стояла сплошная пелена тумана, их катер нырнул в нее.

Из тумана выступил мост Лангебро. Он был перекрыт. Но у здания профсоюза торговых и офисных служащих стоял полицейский автомобиль. Если тебя лишили водительских прав в двух европейских странах, ты инстинктивно начинаешь искать глазами полицейского с радаром. Каспер обнаружил его на противоположном тротуаре моста рядом с наблюдательной вышкой. Африканка тоже его заметила.

— Нас увидят, — сказала она, — и вытащат наверх, здесь повсюду морские патрули.

Каспер сделал знак, — и катер свернул в каналы Кристиансхауна. Большая часть квартала была эвакуирована, окна офисов были темны, окна покинутых квартир — тоже, на улицах никого не было. Катер скользнул в арку моста под улицей Торвегаде. Своды арки усиливали все звуки, вогнутые поверхности фокусируют звук в одном центре, арки мостов — это акустические хрустальные шары, они собирают все сигналы из окружающего мира. Каспер слышал эхо пустых квартир. Он слышал звук воды, просачивающейся через кирпичную кладку. Звук начинающихся разрушений. И где-то вдали — непонятно откуда взявшийся звук тропиков.

В самом последнем доме на улице Овергаден Ниден Вандет, где-то высоко, сквозь плотные шторы пробивались узкие полоски света.

2

Птицы из влажных тропических лесов не пели, они смеялись, визгливо кричали и хрипели. Позади мерещилась крутая голубая тень Килиманджаро, окутанная легким туманом. У подножия горы — сочная зелень равнин Серенгети. Перед саванной — тропический лес и птицы. Перед тропическим лесом — женщина, сидящая в кресле у столика, на котором стояли две бутылки какого-то спиртного и бокал.

Ей могло быть девяносто пять, а могло быть и двести девяносто пять лет. Когда-то давно, в доисторические времена, она слилась с креслом, и уже невозможно было определить, где кончается человек и начинается массивная мебель.

Каспер подъехал к столику. Он все еще не решался дышать. Слишком уж сильным был запах — запах смерти и ликера.

Африканка осталась у двери.

— Это мучные черви, — сказала сидящая в кресле женщина. — Для птиц. Они заползают под ковер и разлагаются там. Ничего не поделаешь. Возьмите стаканчик, мой милый, а как вы меня нашли? Кто эта черная малышка?

В комнате могло бы быть светло, воздух мог бы быть свежим — шесть окон выходило на канал. Но они были закрыты шторами и жалюзи.

— Я сын Максимилиана Кроне.

— А нет ли у нас какого-нибудь удостоверения личности, мой милый?

Кожа ее лица была безжизненной — как у восковой куклы. Один глаз в серую крапинку слепо смотрел в джунгли, второй был черным и напряженно-выразительным. Он изучал паспорт Каспера.

Помещение было большим, но непроходимым. Джунгли вырастали из огромных керамических горшков, стоящих на нейлоновом ковре перед фотообоями с африканским пейзажем. Перед растениями — стол, стул и штативы с оранжерейными лампами. Среди зарослей летала, по меньшей мере, сотня птиц. Остальные две трети помещения были заняты компактной массой бумаги и картона. От пола до потолка все было забито однородными глыбами, состоящими из книг, фотоальбомов, пачек писем, журналов, почтовых открыток, архивных ящиков, каталожных ящиков, картин и свернутых плакатов.

— Это лишь третья часть, — пояснила она. — Остальное находится в архиве Королевской библиотеки. Включая фильмы и видео. Полторы тысячи часов записей.

— Вы были знакомы с моей бабушкой.

Приподняв одну из бутылок обеими руками, она развернула ее к Касперу, он покачал головой. Она налила себе. Сначала из одной бутылки, а потом из другой, это был зеленый и желтый шартрез. Она смешала их в соотношении один к одному.

Бокал был узкий. Но небольшой диаметр с успехом компенсировался длиной — он был высоким, как цветочная ваза. Возможно, для того чтобы сократить долгий путь от стола ко рту. Если очень надо будет выпить.

Надо было очень. Она выпила, словно рабочий с пивоварни, заливая в себя жидкость и не делая при этом никаких глотательных движений. Потом она отставила стакан и прищелкнула языком.

— Надо себя баловать. Особенно если живешь в одиночестве. Хенри умер десять лет назад.

На полу Каспер увидел свидетельство того, как она себя баловала. Два ряда бутылок, аккуратно выстроенных в линию, словно реквизит перед представлением, — по двадцать с лишним штук каждого цвета. Мозг ее, должно быть, был словно зеленый грецкий орех, законсервированный в спирте и сахаре. Похоже, что ему ничего не удастся узнать.

— Твоя бабушка приехала в Данию с «венскими детьми». В марте двадцатого года. У каждого на шее был специальный паспорт. В Австрии они бы умерли от голода. Она приехала в той же группе, что и Илона Визельманн. Впервые выступала в «Маленькой монахине» в Королевском театре, в восемнадцать лет. Одна из многочисленных подруг Эрнста Рольфа. Вышла замуж за Стентофта. Того самого, автора песни «Твое сердце в опасности, Андресен».

Птицы смолкли. Какой-то звук стал наполнять помещение. Звук приводимой в действие абсолютной памяти.

— Твою бабушку отдали на воспитание. В семью, владевшую мастерской, где делали вышивки. В Эрёскёпинге. Девицу это, черт возьми, не очень-то устраивало. Какие-то каторжные работы. В первую зиму она ушла по льду в Свенборг. Тогда в цирковые представления в шатре включали ревю. Она уехала с одним из исполнителей ревю. Сохранилось ее фото с тех времен. В пальто наполовину из овечьей, наполовину из верблюжьей шерсти. Страшное, как смертный грех. Пальто.

На плечо ей села птица, амазонский попугай, птичка ценой в пятьдесят тысяч крон — эмалево-голубой, золотистый, красный, он заворковал, она ответила ему идентичным гортанным звуком. Птица положила клюв ей на руку.

— Я знаю, о чем ты думаешь, мой милый. Ты думаешь: «Почему она не найдет себе нового друга. Чтобы вместе ездить в Дюрехавен». Мне ведь всего лишь чуть-чуть за восемьдесят. Но ты так думаешь, потому что еще зелен. Ты еще не встретил большую любовь. Так, как у нас с Хенри, уже никогда не будет. Я даже не могу поставить на стол его фотографию. Ту, большую, сделанную в пятьдесят втором у Эльфельдта. Мне начинает казаться, что он зовет меня. Психолог сказал, чтобы я ее убрала.

— Вы не сталкивались с какими-нибудь конфессиями в цирке? С Восточной церковью?

Она окунула палец в бокал и поднесла его к клюву птице. Та слизнула ликер своим шершавым языком.

— Полиция меня тоже об этом спрашивала. Нет.

Она опорожнила бокал.

— Они ничего не заплатили. Полицейские. У меня очень много расходов. Я собираю экспонаты для музея. Это самое большое собрание в мире. Как правило, я беру четыре тысячи. Если сразу же могу дать ответ. А если тебе понадобится какая-нибудь фотография, то это стоит на две тысячи дороже. Если выйдет книга, ты должен меня в ней упомянуть.

Он достал конверт с остатками денег фонда.

— А что-нибудь о подготовке тех детей в цирке вы слышали?

— Монахини не путешествуют с цирком. Можно взглянуть на деньги?

— Я ничего не говорил о монахинях, — заметил он.

Он пересчитал деньги на столе.

Ее руки погладили купюры. Он узнавал ее звучание — звучание артиста. Она была ему сестрой. По духу.

— Некоторые из детей учились в монастырских школах. Зимой. Когда в цирке не сезон. В восточных странах это обычное дело. Никакой вражды между церковью и цирком. Дети держались вместе, когда приехали в Данию. Держались вокруг Русской церкви. Их собирала одна женщина.

Черный глаз, мигая, смотрел на него.

— Может, сохранилась какая-нибудь фотография, — предположила она.

Он положил еще одну купюру на стол.

— Посмотри в проходе.

Он покатил кресло к штабелю бумаг. Проходом оказалась щель между стопками. Ее голос сопровождал его — пронзительный, как крик птицы.

— Сейчас ты стоишь у портрета с дарственной надписью — моего очень, очень близкого друга, Чарли Ривеля. Справа от него начинаются альбомы.

Они лежали на шести полках, уходящих вдаль, в темноту. Должно быть, по меньшей мере метров тридцать стеллажей.

— Один из первых, красный с золотым тиснением.

Альбом был тяжелым, словно иллюстрированная Библия. На переплете были птичьи экскременты. Каспер положил его на стол.

Она могла бы сразу открыть на нужной странице, но не сделала этого. А принялась медленно листать альбом. Перед ней проходила бесконечная вереница тщательно наклеенных черно-белых фотографий с неразборчивыми подписями. Мужчины с закрученными усами, стоящие скрестив руки. Женщины, которые могли бы потягаться на арене с борцом сумо, при том что никто бы и гроша не поставил на борца.

— Она собирала их по воскресеньям. За городом, там у них было что-то вроде монастыря. В Багсверде. Может, он и до сих пор существует. Потом у нее возникли неприятности. Ей пришлось отказаться от своей идеи. Для артистов воскресенье — не выходной день. И потом, чего это ей от них надо? Приемные родители были недовольны.

Взгляд Каспера скользнул по фотографиям. Он прислушался к ним. Вслушался в голос женщины. Он услышал ход времени. Историю. Звучание было слабым. Большая часть событий оставляет лишь слабое эхо, этих людей на фотографиях уже нет в живых, они продолжали жить только в раскрытом перед ним архиве сознания. Скоро и этой женщины не станет.

— Было ли в этих детях что-нибудь особенное?

Ее звучание изменилось. Пыль времен исчезла. Каспер настроился на то, что не имело к прошлому никакого отношения. Речь шла о настоящем.

Он положил еще одну купюру на маленькую стопку. Она облизнулась.

— Мне не так уж много лет. Я тогда была ребенком. Но ходили слухи. Постоянные слухи. Говорили, что кое-кто из крупных владельцев цирков что-то платил этим детям. Только за то, чтобы они сидели в шатре. Во время представлений.

Она подтолкнула к нему бутылку.

— Милый мой, можешь за мной поухаживать? У меня остеоартрит.

Он налил ей. Она обратилась к африканке:

— Ты нашла себе прекрасный кусочек плоти, голубушка. Хотя он и сидит в инвалидном кресле.

Она выпила.

— Я всех их видела. И Труксу,[72] и всех до него. И иностранных иллюзионистов. Все это только ремесло. Никакой магии. И тем не менее некоторым детям платили. Говорили, что, если они только приходили на представление, цирк наполнялся зрителями. Все билеты распроданы. Никаких несчастных случаев на манеже. Конечно же, это суеверия. Но артисты люди суеверные. Две девочки погибли. Одна попала в дорожную аварию. Другая утонула. Пошли слухи. Не помог ли им кто-нибудь уйти из жизни? Ревность. Других директоров. Всегда кто-нибудь болтает. Но Хенри мне тем не менее всегда говорил: «Есть только две вещи, которые могут заставить человека совершить убийство: секс и деньги».

Пальцы ее задержались на одной фотографии.

— Вокруг человека может быть какое-то настроение. Как вокруг меня. Птицы любят меня. И мужчины. Мужчины и птицы. Они боролись за то, чтобы сидеть у меня на коленях. Возможно, вокруг детей было какое-то настроение. Я помню кое-кого из них. С послевоенных времен.

Каспер пододвинул к себе альбом. Фотография эта вполне могла быть снята на садовом участке. Солнечные лучи. Летние цветы. Двенадцать человек вокруг стоящего на лужайке стола. Во главе стола — женщина в монашеском одеянии. Высокая, как жираф. Мать Рабия. Рядом с ней — довольно молодая женщина. От фотографии шел звук, как будто это была заставка DVD со звуковым сопровождением. Это была Синяя Дама. В возрасте двадцати лет. И уже тогда интенсивно звучащая. Как молодой Бах: кое-чем еще напоминает Букстехуде, но чувствуется, что впереди большие мотеты.

Вокруг стола сидели мужчины и женщины, всем было за сорок. И мальчик лет десяти.

Каспер коснулся пальцем мальчика. Тончайший звук. Как у молодого Бетховена.

— Преемник Бораса, — пояснила женщина. — Но неизвестно, где он теперь.

Руки мальчика лежали на столе. Не так, как обычно лежат руки детей. А живые. Сознание уже тогда — в кончиках пальцев. Это был Даффи.

— А что слухи? — спросил он. — В чем было дело?

Она откашлялась. Он выложил на стол последнюю купюру. Атмосфера в комнате звенела. Настоящее доверие всегда мимолетно. Он чувствовал, что именно это она замалчивала всю свою жизнь. Ему была слышна ее боль от этого молчания.

— Говорят, что она однажды собрала приемных родителей. И родителей кое-кого из приятелей этих детей. Она сказала им, что у их детей есть потенциал. Это все равно что работа на манеже, объяснила она. Это такое же святое место. Где иногда происходит что-то божественное. Когда артисты хорошо подготовлены. И все вместе. И зажигают свет, и звучит музыка. И снисходит благодать. Дети чему-то научатся. Дети и некоторые взрослые. Если их тренировать. Всех вместе. Ее не поняли. А может, не поверили. Да и потом, сам подумай, какое было время. Двадцатые и тридцатые. Бедность. Датский склад ума. Спиритизм. Заклинание духов. Ей пришлось отказаться от детей. Да и ладно. Все это цирковые фокусы.

Каспер смотрел в ее черный глаз. Он узнал женщину. Она была дельфийским оракулом. Она была одной из вёльв. Она была ведьмой из «Огнива».[73] Старая фурия, свалившая Хакуина на пол метлой. Женщина, поразившая Марпу.

Ему захотелось рассказать ей об этом. И сестре Глории. Но, наверное, момент для этого был неподходящим.

— Йосеф Каин?

Она покачала головой. Но ее звук кивнул.

— Она говорила, что человек может стать как Бог, — сказала она. — Может встретить Бога. Это так?

В наше время даже оракулы ищут окончательных ответов. Он указал на джунгли.

— Там птичка застряла.

Она молниеносно повернулась. Теперь Каспер видел лишь ее слепой глаз. Плавным, неторопливым движением он взял со стола деньги. Разделил стопку на две части. Положил перед ней половину.

— Это и ради вас тоже, — сказал он. — Нам следует определить ту сумму, с которой может примириться и ваше, и мое сердце.

Черный глаз стал злобным.

— Засранец, — сказала она. — С дурным вкусом. Когда я была маленькой, негров показывали в цирке. В клетках.

Каспер не увидел, как африканка сдвинулась с места. Только что она стояла у двери — и вот она уже наклонилась над столом. В одной руке она держала амазонского попугая, другой рукой сжимала шею старухи. Женщины смотрели друг на друга.

— Мы принимаем извинения? — спросила старуха.

— Так что по поводу Каина? — спросил Каспер.

Черный глаз был напуган. Как бы там ни было, но ни один человек не может насытиться жизнью, все мы хотим жить, независимо от возраста.

— Ходили слухи, — сказала она. — Говорят, что кто-то пытался все скупить. Несколько цирков среднего размера. Упоминалось это имя.

Каспер в последний раз посмотрел на фотографию. Один из мужчин смотрел в объектив так, как будто готов был дать фотографу в морду. Каспер показал на него.

— Фотография черно-белая, — сказал он. — Но такой знаток мужчин, как вы, наверняка запомнил бы, если бы эти глаза были голубыми.

— Бирюзовыми, — ответила она. — Как тихоокеанская лагуна.

— И вы наверняка можете что-нибудь о нем вспомнить?

— Герт Суенсен. Военно-морской флот. Помню, как увидела его в первый раз. Он был пьян. Он спал на стойке бара в Вивексе. В своей белой офицерской форме.

Африканка встала. Отпустила птицу.

— Так это правда?

Старуха говорила шепотом. Каспер услышал ее тоску. Ее можно услышать у всех людей. Но у большинства она спрятана глубоко внутри. У нее она вдруг заполнила все.

— Умирать было бы легче, — сказала она. — Если бы знать, что по ту сторону есть любовь.

Каспер откатился назад.

— Наплюйте на психологов, — посоветовал он. — И верните фотографию Хенри на место.

3

Африканка несколько раз нажала на кнопку, панель лифта не реагировала — электричество отключили. Она помогла Касперу подняться из инвалидного кресла, чтобы спуститься по лестнице.

Он услышал, как открылись ворота, выходящие на улицу Овергаден Ниден Вандет, мгновение спустя — дверь подъезда. Африканка отставила инвалидное кресло и задумчиво посмотрела на Каспера. По пути сюда им никто не встретился.

Касперу всегда нравилось ходить вверх по лестнице. Большинство людей поднимаются по лестнице так, будто главное — во что бы то ни стало побыстрее с этим покончить. Как будто речь идет о каком-то третьесортном движении, не заслуживающем внимания. Человек, который поднимался им навстречу, двигался неспешно, с удовольствием, сосредоточенно, почти беззвучно.

Вот он появился на лестничной площадке, и это был Каин. Он поднялся на пятый этаж, но это никак не сказалось на его дыхании.

Увидев их, он застыл.

Каспер не сводил с него глаз. Он прислушался к сестре Глории. В ее звучании не было узнавания. Она никогда прежде его не видела.

— Каин, — сказал Каспер, — один из моих братьев по ложе, из Общества морских офицеров. Пока ты поднимаешь парус и готовишь мой спасательный жилет, мы с ним перекинемся парочкой слов.

Африканка переводила взгляд с одного на другого. Касперу была слышна беседа между нею и ее чутьем. Ее чутье подсказывало ей, что тут что-то не чисто. И тем не менее она послушалась.

Дверь подъезда закрылась за ней.

— Полиция сообщила, что тебя передали Испании, — сказал Каин.

Каспер протянул сложенное инвалидное кресло Каину. Взялся за перила. Протянул бизнесмену свободную руку. Тот взял его под руку. Медленно, вплотную друг к другу, они начали спускаться.

Каспер чувствовал слабую дрожь его тела, сам он тоже дрожал. Он слышал опасность, исходящую от Каина. Он знал, что сейчас он гораздо ближе к смерти, чем когда-либо на манеже.

— Могу освободить тебя от необходимости туда идти, — предложил Каспер. — Мы могли бы договориться. Я расспросил ее. Птичницу. Мне известна кое-какая предыстория. То, что знаю, расскажу тебе. А ты в свою очередь расскажешь мне немного о детях.

Каин был очень коротко пострижен. Чтобы не видно было выстриженного затылка. Хну явно пытались нейтрализовать, но это не вполне удалось.

Каспер незаметно все сильнее и сильнее опирался на его руку.

— В двадцатые годы у монахинь Восточной церкви в Дании появилась выдающаяся руководительница — мать Рабия. Была она, очевидно, тем человеком, которого можно назвать экстраординарной личностью с выдающимися способностями. У нее возник замысел — развивать особые способности детей. Она начала с цирковых артистов. Может быть, потому что многие семьи артистов признают Восточную церковь. Внутри которой существует мирской орден. Может быть, потому что после Первой мировой войны в Дании оказались дети из восточно-европейских стран, обучавшиеся до этого в монастырских школах.

— Чему она хотела научить их?

— Она предполагала, что небольшие группы детей и взрослых в определенных обстоятельствах могут увеличить количество сострадания в мире. Воздействовать на сердца и души. Это полная чепуха?

Каин ничего не отвечал. Они стояли перед высоким окном. Витражное стекло, подоконник чуть выше колена. Каспер знал, что мог бы сейчас выбросить этого человека из окна. Они были на пятом этаже. В сознании Каина он услышал те же самые размышления.

На лестничной площадке стояли два стула. Чтобы обитатели дома престарелых, поднимаясь наверх, могли дать отдохнуть своим рассыпающимся костям.

— Нам с тобой немного осталось, — произнес Каспер. — Может статься, наш жизненный путь закончится в одной и той же богадельне. На таких вот стульях. Там нас ждут те цветы, на которые мы наступали. И преступления против детей, которые совершили.

— Детей не похищали. Ко мне приходила девочка. Она предложила мне сделку. Она предложила мне найти одиннадцать остальных детей. И привезти их сюда.

Каспер вслушался в его систему. Может, он и говорил правду.

— А что ты получал взамен? — спросил он.

Каин не ответил.

— У матери Рабий ничего не получилось, — продолжал Каспер. — Кто-то стал использовать способности детей для своей выгоды. Вместо сострадания — деньги.

— Обязательно должно быть «вместо»? Что, не может быть «и/и»? Мне очень нравится твое исполнение партит для скрипки соло. Для Баха существовало «и/и».

Они спустились на этаж ниже в молчании.

— Все могло бы закончиться здесь, — продолжал Каспер. — Счастливый конец. Ты возвращаешь детей. Деньги.

Каин тихо засмеялся.

— Да и так будет счастливый конец.

— Чего хотели дети?

— Мир это узнает. В нужный момент. Это тоже связано с состраданием. И очень красиво.

— У Клары-Марии были следы побоев. Когда она приходила ко мне.

Каин посмотрел на свою правую руку. Каспер услышал где-то в глубине его души признаки потрясения.

— Это исключительные дети, — ответил он. — А это значит, что иногда они напрашиваются на исключительные оплеухи.

Каспер прислушался к могучей волне рядом с собой. Каин действительно был взволнован. В гармоничной части самого себя. Вторую его часть на время стало не слышно.

— Мы с тобой вместе, — продолжал Каин, — могли бы многое сделать. Я собрал совершенно особую группу людей. Которая может общаться с этими детьми. У меня большое дело. Мы могли бы зарабатывать деньги. И помогать миру двигаться в нужном направлении. Переходи ко мне.

Лестничный пролет заворачивался спиралью перед глазами Каспера.

— Подумай над этим, — продолжал Каин. — Возьми мой номер телефона.

Каспер автоматически протянул лотерейный билет. Этого человека окружал какой-то магнетизм, ему невозможно было сопротивляться. Билет уже почти весь был исписан, на нем, как в нотах в мажорно-минорной тональности, вряд ли оставалось место для чего-нибудь еще — бальная карточка с именами претендентов на танец была заполнена до отказа. Каин написал свой номер и вернул билет Касперу.

Потом достал носовой платок. Высморкался.

— Я очень чувствительный человек, — заметил он.

— Вижу, — ответил Каспер. — Когда идешь в банк, тоже сморкаешься всю дорогу?

Звучание Каина изменилось. Они стояли на краю и смотрели в бездну.

— Я исхожу из перспектив развития общества. Я — лучшее, что случилось с этими детьми за последнее время. Происшедшее с девочкой — несчастный случай. Это больше не повторится. События развиваются очень быстро. Мы имеем дело с явлением, равного которому мир до сих пор не видел. Эти дети нуждаются в помощи. В помощи и в руководстве. И я могу это обеспечить.

Каспер услышал, как в системе этого человека открывается дыра. Здоровая часть его личности зазвучала глуше. Теперь возобладало что-то другое. Он чувствовал, что сам теряет самообладание.

— Мне доводилось прислушиваться к самым разным людям, — сказал он. — В тебе я сейчас слышу, что ты был бы находкой для любого сумасшедшего дома.

Они вцепились друг в друга одновременно. Дверь открылась. В дверях стояла африканка. За ее спиной, в подворотне, стоял коренастый мужчина со слуховым аппаратом — Эрнст.

Каин отпустил Каспера. Прошел мимо женщины. Каспер окликнул его. Каин обернулся.

— Через две недели, — сказал Каспер, — я навещу тебя в тюрьме. И подправлю прическу.

4

Каспер разложил свое кресло. Сел в него. Коренастый человек не двигался с места. На носу у него была повязка. Но довольно тонкая. Судьба, должно быть, привела его к хорошему хирургу. Каспер проехал мимо него.

— Мы с тобой, Эрнст, — сказал он, — сильные, немногословные люди. Которые всегда готовы выйти, чтобы разобраться.

Человек пошел вперед. Через ворота, на улицу. Каспер катился рядом с ним. Эрнст посмотрел на живот Каспера. На то место, куда, как он видел, вошла пуля.

— Я всегда хожу, засунув в штаны спереди свою Библию с картинками, — пояснил Каспер. — Она защитила меня.

В системе Эрнста не было слышно никакого отклика. Никаких признаков чувства юмора. Это обычно осложняет работу клоуна. Но не преуменьшает ее значения.

— Есть такое место, — продолжал Каспер. — Где кончаются легкие. А почки, печень и селезенка еще не начинаются. Там она и прошла. В следующий раз целься чуть выше.

Эрнст кивнул.

— Я запомню, — сказал он. — Обязательно запомню.

На самом мосту, к которому вела улица Санкт-Аннегаде, стоял вертолет — маленький, похожий на аквариум для золотых рыбок. Каспер видел, как Каин открыл стеклянную дверь и залез внутрь. В кресле пилота сидел Аске Бродерсен.

На этом месте, позади Каспера и Эрнста, еще недавно было кафе, теперь в окнах не осталось стекол, но на тротуаре все еще стояли столики и стулья. Эрнст опустился на стул.

— Чем ты их отрезал? — спросил Каспер. — Пальцы девочке?

Он задал этот вопрос, чтобы приоткрыть его систему, это удалось. Теперь Каспер слышал его, звук этот был не из приятных.

В его системе не было никаких сомнений, Каспер слышал полное отсутствие страха.

Есть два вида бесстрашия. Первое — бесстрашие влюбленных, бесстрашие мистиков, мужество «Kunst der Fuge» — следствие того, что ты полностью открылся и полностью отдался, ничего не скрывая, и теперь мир устремился к тебе, наполняя тебя, и ты знаешь, что получил все в свое распоряжение и что больше никогда ничего не лишишься.

Бесстрашие этого человека было другого свойства. Оно было таким, которое возникает, когда ты нашел дорогу к источнику и перекрыл его раз и навсегда, и поэтому он отныне потерял всякую ценность, и, пусть даже на карту поставлена жизнь, ты спокоен, потому что терять тебе, собственно говоря, уже нечего.

Он посмотрел на Каспера.

— А ты наглый, — заметил он. — В этом тебе не откажешь.

— Зачем? — продолжал Каспер. — Зачем было ее убивать?

Нас, любителей азартных игр, зачастую привлекают ситуации, в которых можно оставить позади все форпосты рассудка, предоставив свою судьбу в распоряжение того, что называется случаем.

— Я любил ее, — ответил Эрнст. — Так что у меня не было другого выхода.

В тот момент, когда были произнесены эти слова, Каспер услышал любовь. Не земную любовь, не стремление к сексу или деньгам — эти устремления призрачны и невесомы рядом с тем, что в этот миг зазвучало вокруг сидящего рядом с ним человека. Он услышал стремление всех стремлений — тягу к Божественному.

— У нее было то, что она не хотела мне подарить. Что мне было делать?

Это был приоткрывшийся на мгновение мир. Континент. Посреди улицы Овергаден Ниден Вандет. Перед покинутыми каналами и рассыпающимися зданиями. Это было безумие тех, кто вкусил великой тишины и теперь не может дождаться очередных ее капель. Каспер подумал о Спасителе. Как раз в это время он был очень занят организацией своего воскрешения. После того, как ученики донесли на него и предали его, после того, как его пытали, мучили и казнили.

Каспер взглянул на Эрнста. Он знал, что слышит составляющие того особого чувства, которое человек, реализовавшийся в духовном отношении, вызывает у своих поклонников — даже если этот человек ребенок.

И тут Каспер услышал скорбь этого человека. Она была очень далеко, где-то на краю Млечного Пути, на расстоянии двенадцати инкарнаций в будущем. Но она была огромна: она могла бы с легкостью поглотить Кристиансхаун и окрестности. Это была скорбь того, то совершил преступление против своего собственного сокровенного устремления.

— Подкати-ка меня к катеру, — сказал он.

Эрнст поднялся и покатил Каспера к каналу. Африканка стояла у причала. Они с Эрнстом внимательно посмотрели друг на друга, как кобра и виверра. При этом Каспер не смог бы точно сказать, кто из них был кем.

Сестра Глория опустила Каспера в катер. Завела двигатель. Эрнст наклонился над ними. Он сдвигал и раздвигал два пальца.

— Кусачками, — сказал он.

5

Катер прошел под мостом, соединяющим Кристансхаун с Арсенальным островом. Вход в гавань скрывался за серым туманом.

Африканка помогла Касперу перебраться на корму и посадила у румпеля, он взял его той рукой, на которой не было гипса. Она открыла рундук. Достала накидку от дождя, зюйдвестку, рабочие перчатки, напульсники, плоский жидкостный компас, положила компас на банку. Туман то сгущался, то рассеивался.

Ему было слышно ее спокойствие. Он подумал о Гроке. О его Инесс. Которая следовала за ним всю жизнь. Поддерживала его. Верная ему, словно декоративная собачка. Жестокая, словно телохранитель. Заботливая, словно медсестра.

Почему у него самого это так и не получилось? Найти настоящую женщину. Нежную. Терпеливую. Преданную. Почему в его жизни всегда были одни фурии? Например, его мать. Или Соня. Или Стине. Клара-Мария. Сестра Глория. Женщины, которые были виртуозами хождения по свободной проволоке. Инженерами-машинистами. Гидрологами. Монструозными детьми. Замужними монахинями с детьми, мастерами боевых искусств.

Порыв ветра разорвал туман, образовав в нем коридор. В конце коридора находилось то, что, должно быть, называлось Пилон 5. Трехэтажная громада из алюминия и дерева, прямоугольная, возведенная на бетонной платформе, которая до землетрясения была частью причала Борнхольмер. На случай новых толчков здание было закреплено стальными тросами, словно палатка штормовыми растяжками. Над крышей виднелся целый лес антенн и пара вращающихся радиолокаторов. К платформе были пришвартованы два низких матово-черных быстроходных катера военно-морского флота.

Каспер передал румпель сестре Глории. Надел напульсник на здоровую руку. Достал из ящика скрипку. Они проходили между опорами моста Кристиана IV.

— Здесь повсюду охрана, — сказала она, — нам придется поворачивать.

Он настроил скрипку. Неожиданно он понял, что именно он может предложить женщинам: целеустремленность. Ни одна женщина не вступит добровольно в морской спецназ, полагаясь лишь на свой несгибаемый оптимизм и Партиту ми-мажор.[74]

Зажегся прожектор.

— Нельзя ли опереться гипсом на твое плечо? — спросил он.

Он закрыл глаза и начал играть, произнося при этом слова, используя «наложение голоса», чтобы успокоить ее.

— Солдаты обожают музыку, — говорил он. — Когда люди дерутся, всегда звучит какая-нибудь музыка. Но до сих пор всегда выбирались не те произведения. Если бы они вспомнили о Бахе, то избежали бы кровопролития. Такая музыка, как эта, ведет к перемирию. К примирению в зале суда вместо продолжения тяжбы. Мы будем на месте через минуту.

Каспер отдался музыке. Она открыла сердце, как открывают банку очищенных томатов. Его собственное сердце, сердца военных, сердце Стине — он знал, что она вышла на платформу.

Катер медленно прошел вдоль автомобильных покрышек, служивших кранцами. Вокруг них стояла тишина, туман придавал музыке ту камерность, которой обычно не бывает, когда играешь под открытым небом. Словно между Министерством иностранных дел, мостом, платформой и Национальным банком возник вдруг концертный зал.

Сестра Глория выложила алюминиевые рельсы на платформу, сперва безлюдную, потом на ней появились двое военных, двигающихся словно роботы. Каспера подняли из катера.

Рядом со Стине стоял молодой человек — он был в гражданском, но звучал как духовой оркестр. Каспер где-то уже слышал этот звук. Глаза Стине были одурманены музыкой. Все остальные смотрели на Каспера. На инвалидное кресло. Рельсы. Гипс. Египетские повязки. На сестру Глорию.

— Пять минут, — прошептал он. — Речь идет о жизни и смерти.

Душа ее медленно поднималась на поверхность. И наконец сделала глоток воздуха.

— Никогда! — крикнула она.

Из своих повязок он достал квитанцию с рисунком Клары-Марии. Стине взглянула на него. Схватила квитанцию. И спрятала.

Он кивнул в сторону сестры Глории.

— Она из полиции нравов, — пояснил он. — Можешь пригласить меня в свой кабинет. Или же продолжим разговор у них, в полиции.

6

Лифт был из оргстекла. Молодой человек попытался втиснуться в него, но лифт был рассчитан на четверых, а кресло уже занимало место двух человек. Каспер незаметно оттеснил молодого человека, двери закрылись, они стали спускаться на глубину. При движении вниз из-за изменения давления звуковой спектр смещается. Явление предсказуемое, принимая во внимание присутствие Стине. Как только она оказывалась рядом, то очень скоро все начинало сползать вниз или вверх от привычного диапазона.

Они миновали этаж службы связи, где перед цифровыми коммутаторами сидели люди в наушниках. Лифт остановился. Каспер пропустил Стине вперед. Когда сестра Глория выкатывала его, он засунул два пальца рабочей перчатки в углубление в стопоре двери лифта. Это должно было временно вывести из строя датчик дверей и молодого человека, оставшегося наверху. Молодым людям полезно развивать в себе способность откладывать удовлетворение потребностей.

Они проследовали мимо небольшой столовой, на ходу Каспер прихватил из стопки обеденную тарелку. Никогда не знаешь, что может пригодиться, — все мы ученики Ганса Чурбана.[75] Позади было тихо. Лифт был по-прежнему заблокирован.

Они вошли в огромный зал, квадратный, словно манеж для выездки, но набитый аппаратурой, словно космический корабль. Одна из стен была сплошь покрыта плоскими мониторами, показывающими поверхность моря. На другой стене висело десять квадратных метров метеорологических карт. Рядом стояли консоли с дисплеями радиолокаторов. Десятиметровая гранитная плита, а на ней пять десятков сейсмографов. Дюжина барографов, из которых самый большой был размером с барабан Датской государственной лотереи. Три ряда столов с компьютерами, за которыми сидели молодые люди с телами, вполне пригодными для музыкального порноклипа MTV, и головами докторов наук по геометрии Римана. Свободная стена представляла собой стекло два на четыре метра, выходящее в акваторию порта. Дно было освещено. На фоне донного ила Каспер заметил стайку рыбок.

У помещения был напряженный звук: от вентиляторов, от мегабайт, от роя цифр, от журчания воды в системах охлаждения процессоров. Каспер ощутил внезапную радость. Это был ответ двадцать первого столетия капитанскому мостику капитана Немо. Он обожал естественные науки. И неважно, что естественные науки не любили его. Безответная любовь бывает очень глубокой.

Стине оглядела его повязки.

— У меня было совещание, — пояснил он. — С некоторыми из тех субъектов, которые похитили Клару-Марию.

Она прислонилась к гранитной плите.

— Ее нет уже девятнадцатые сутки, — продолжал он. — Если маленькие девочки отсутствуют более двадцати четырех часов, это не предвещает ничего хорошего. Так что я подумал, не можешь ли ты мне помочь.

Она обернулась, механически, и пошла впереди вдоль ряда компьютеров. Села. Африканка подкатила кресло Каспера поближе к ней.

Это было ее рабочее место. На столе стояла бутылка итальянской минеральной воды. Гиацинт в колбе из пирекса — если это чей-то подарок, то ему бы не хотелось знать, чей именно. Три коротких плотницких карандаша, заточенных ножом. Рядом лежал нож, которым они были заточены. Берестяная корзинка для стружки. Маленькая баночка увлажняющего крема.

Такой же стол, как и любой другой. Квадратный метр столешницы. И тем не менее он создавал атмосферу, вызывающую у посетителя желание разбить здесь лагерь. Здесь был ее аромат, он вдыхал его.

— Мы создали целую сеть, — сказала она. — У нас установлена связь с сейсмологическим отделом в Упсале, с Институтом физики почвы в Бергене. Со всем NORSAR'oм. Британской геологической разведкой в Эдинбурге. Европейско-Средиземноморским сейсмологическим центром в Ницце и Мадриде. У нас есть сейсмостанция на Западном валу. Еще одна в известковой шахте в Мёнстеде. Прямо под нами — семисотметровая скважина для измерений, пробуренная и оснащенная после первых толчков. В ней тысяча семьсот датчиков. Тут у нас сейсмологической аппаратуры больше, чем в Сан-Франциско. Регистраторы «Рефтек». Сейсмографы Мейснера. Военные взрывают для нас пятьсот килограммов динамита в неделю, вибрации улавливаются восьмью сотнями геофонов. Мы можем следить за распространением взрывной волны под землей. Мы измеряем напряженность полей. Плавные изменения напряжения в земных слоях. Локальные изменения магнитного поля. Изменения уровня грунтовых вод и деформацию на каждом квадратном метре от Драгера до Фарума. Четыре биолога по нашему заданию ведут наблюдение за изменениями в поведении мелких грызунов в лесах вокруг Копенгагена. В соответствии с китайской теорией. О том, что животные реагируют на толчки еще до того, как они начнутся. В Потсдаме работает особая группа из Geo Forschungs Zentrum.[76] В моем распоряжении сотня геофизиков, инженеров и техников. Они обрабатывают результаты шести миллионов измерений в сутки. Два раза в неделю один из наших геодезистов — любимец публики — появляется на экране телевизора, на всех каналах, и рассказывает о том, как продвигаются исследования загадочного явления. О том, возможны ли новые толчки. О том, не придется ли эвакуировать большую часть Копенгагена и Зеландии.

Кто-то, похоже, покусился на его перчатку. Каспер услышал, как поднимается лифт.

— Мы сформулировали целый ряд возможных объяснений. Завтра вечером я выступлю по телевизору с итоговым заявлением. Я скажу следующее: как и Исландия, Дания движется к юго-востоку в относительной геологической системе. Но не может продвинуться дальше: Африка движется на север и давит на Евразию. Альпийская складка сдвигается на север. Это привело к взрывному смещению в кристаллической коре. На глубине от трех до четырех километров под городом. Вокруг места смещения находится слой тяжелых скальных пород, что-то вроде Силькеборгской аномалии. Это помешало распространению взрывной волны. Поэтому толчки и не были зарегистрированы в других местах. Единственное наблюдаемое явление — это поверхностное оседание. Есть основания полагать, что больше толчков не будет. Землетрясение трудно прогнозировать. Надежных методов нет. Мы не можем измерить накопление напряжения на больших глубинах. Мы не знаем, сколько может выдержать земная поверхность. И тем не менее наши оценки оптимистичны. Мы следим за ситуацией. До сих пор нет никаких оснований предполагать, что понадобится эвакуация. Мы полагаем, что серьезных толчков больше не будет. Это я скажу завтра вечером.

— Это должно всех успокоить, — отозвался Каспер.

Она наклонилась к нему. При других обстоятельствах он бы наслаждался каждым сантиметром ее движения. Но не сейчас.

— Да, — ответила она тихо. — Ради этого я и буду все это говорить. Есть только одна проблема. Все это ложь.

На какое-то время периферийный слух Каспера подвел его, во время этой краткой рассеянности до них добрался молодой человек с платформы.

— Он должен быть депортирован, — сообщил молодой человек Стине. — Он уже должен был покинуть страну.

Каспер узнал его: это был один из пажей Мёрка.

— Подполковник Брайнинг, — представила его Стине. — В числе прочих отвечает за нашу безопасность.

Офицер встал перед Каспером.

— Его разыскивают, — сказал он. — Он опасен.

Они не смотрели на Каспера. Это было опрометчиво. Нельзя отводить взгляд от великих клоунов. При нем по-прежнему была обеденная тарелка. С полки под одной из висевших на стене досок он взял деревянную указку и стал вращать тарелку в воздухе, потом поймал ее, удерживая на пальце, пересадил на указку, поставил указку на стол и выдвинул вперед инвалидное кресло. Стине, подполковник и африканка, как загипнотизированные, уставились на вращающийся гироскоп. Он выехал вперед и остановился перед Стине.

— Мы арестуем его, — сказал офицер.

За спиной Стине и подполковника взорвалась «веселая кухня» — тарелка оказалась не фаянсовой, она была из настоящего фарфора, это было слышно в то мгновение, когда она рассыпалась облаком осколков.

В тот момент, когда подполковник и Стине резко обернулись, он открыл верхний ящик ее письменного стола. Она никогда ничего не закрывала ни тогда, ни сейчас — она слепо доверяла миру. К сожалению, такое доверие не всегда оправданно.

Сверху лежало несколько денежных купюр, под купюрами — маленькая стопка носовых платков, пахнущих лавандой. Под лавандовыми платками лежала старая знакомая. С черно-белой фотографии в пластмассовой рамке семнадцать на семнадцать на него смотрела Клара-Мария. Он сунул фотографию к себе в бинты и закрыл ящик.

Они обернулись и посмотрели на него. Стине и офицер посмотрели на него. Африканка посмотрела на него. Никто не ожидает, что сидящий в инвалидном кресле человек, обмотанный, как колбаса «чоризо», может что-то предпринять. В ситуации наблюдалось какое-то не вполне совместимое с реальностью раздвоение. И вот в таких условиях приходится работать клоуну.

— Хорошо бы остаться вдвоем, — сказал он Стине.

Офицер покачал головой.

— Есть некоторые вопросы, — пояснил Каспер, — которые мужчина с женщиной могут решать только наедине.

За спиной Стине было нечто, напоминающее дверь шлюза. Она толкнула ее, вошла внутрь. Африканка подняла Каспера вместе с креслом и перенесла через порог, который был высотой сантиметров тридцать. Она вошла за ними внутрь. Закрыла массивную дверь так, как будто та была из картона.

— Брайнинг работает в разведуправлении Министерства обороны, — сказала Стине.

— Вот почему я так хорошо к нему отношусь, — ответил Каспер. — Нам следует помогать талантам из подрастающего поколения не так болезненно, как пришлось нам, переживать детство и период взросления.

Помещение, в котором они оказались, было похоже на огромную кладовку: с большущей раковиной, пылесосами с водяными фильтрами, полками с моющими средствами и узкими металлическими столами, привинченными к стенам. Стены кладовки были из светлого гранита, как в роскошной ванной.

— Это вход в подвалы, — объяснила Стине, — под Национальным банком.

Он достал пластиковую рамку, из рамки — фотографию и положил ее на стол.

— Не было никаких толчков, — сказала она. — Вообще не было.

Любовь как-то связана с узнаванием. Незнакомое может очаровать нас, привлечь нас, но любовь — это рост, медленный рост в среде доверия. С того момента, когда он впервые увидел Стине на берегу, он слышал что-то знакомое, он чувствовал доверие — и сейчас чувствовал. И было что-то еще, сейчас, как и тогда, чужое, недоступное, словно неисследованный континент. Со временем этого не стало меньше.

— Мы же сами их чувствовали, — возразил он. — В ресторане.

— Мы чувствовали вибрацию поверхности земли. Локальную.

— Большие толчки. Восемь по Рихтеру. Я читал в газете.

— Шкала Рихтера отражает общее выделение энергии. Сумму поправки на расстояние до очага и логарифма амплитуды колебаний, измеренной сейсмографом и деленной на период колебаний. Но не было никакой амплитуды. Никаких колебаний земной коры. Эти явления не были землетрясением.

— Оседание?

— Оседание неравномерно. Оно начинается в одной точке и распространяется экспоненциально. Тут же наблюдались совершенно равномерные перемещения.

Она взяла его за отворот пиджака.

— Так называемая зона разлома. Она представляет собой прямоугольник. Размером семьсот метров на полтора километра — плюс впадина через всю Новую гавань. Прямая. Горизонтальная.

Лицо ее было прямо перед его лицом. Она звучала так, как он прежде никогда не слышал. Смесь удивления и отчаяния.

— Землетрясение — это внезапное смещение земной коры плюс последствия смещения. Первичные волны и затем кольцевые вторичные волны, причиняющие ущерб. В данном случае не было никакого взрывного смещения. Только что все было нормально. И в следующую минуту прямоугольник семьсот метров на полтора километра опускается на три метра. И покрывается водой. И так и остается.

— Полости в известняке?

— Оседания в пещерах тоже неравномерны. Они происходят не по отвесу. В результате не получается впадин с ровными сторонами.

В дверь стали громко стучать. Он положил перед ней на стол почтовую квитанцию, поверх фотографии. Квитанцию, адресованную ей. И подписанную удивительно уверенным почерком десятилетней девочки. Он не был уверен, что она ее заметила.

— И тем не менее мы, вероятно, могли бы найти этому объяснение, — продолжала она. — Так бывает в естественных науках. Мы предвидим события задним числом. Я уверена, что нам бы это удалось. Если бы только не количество жертв.

— Никто не пострадал.

— Да. Никто не пострадал. Что ты об этом думаешь?

— Большая удача. Чувствуется рука Божья.

Она остановилась.

— Это что-то новенькое, — заметила она. — В твоем лексиконе. Насчет руки Божьей.

— Я расту. Стремительно развиваюсь.

Он слышал сосредоточенность в соседнем помещении. Кто-то явно замышлял что-то недоброе по отношению к двери. Он подумал о Синей Даме. Он чувствовал, что один из рефренов его жизни вот-вот повторится: как раз в тот момент, когда он начинает входить в глубинный контакт с женским, коллективное бессознательное за дверью сразу начинает готовить шлифмашину и большую дисковую пилу с алмазной режущей кромкой.

— Слишком большая удача, — продолжала она. — Слишком уж повезло. Мы запрашивали прогноз последствий. От полиции, Гражданской обороны, от Комиссии по расследованию аварий при Совете безопасности дорожного движения. Попросили их рассчитать возможный ущерб. На основе материалов Калифорнийского университета, они занимались землетрясениями в крупных городах. Они подсчитали: не менее десяти тысяч погибших. В три раза больше раненых. Повреждения электросетей на миллиард. Канализации — на миллиард. На десять миллиардов ущерба — в основном пожары и осыпания. Первое оседание вызвало ударную волну с волновым фронтом в три метра. Она смела все с тротуаров и с проезжей части вдоль каналов. Унесла с собой восемьсот шестьдесят автомобилей. Шестьдесят метров проезжей части моста Книппельсбро. Прошла мимо восьмисот зданий. В которых было более тридцати тысяч человек. И никто не пострадал. Ни один младенец не утонул. Ни одна машина никого не задела. Ни одной старушке не отдавили мозоль.

Через дверь передалась какая-то вибрация. Великие силы, стремящиеся воспрепятствовать тому, чтобы принц получил принцессу, начали резать.

Стине взяла со стола пластиковую рамку, за фотографией лежал детский рисунок.

— Я получила его за два дня до первых толчков. В письме. Заказном.

Рисунок был раскрашен, тщательно. Каспер увидел замок. С двумя башнями. Рыбок в крепостном рву. Дома и машины. Рыцарский замок. Подъемный мост.

— Это новое здание Министерства иностранных дел, — пояснила она.

Тут он увидел все. Лестницы. Мост. Это был не подъемный мост, ведущий в замок. Это был мост Книппельсбро. Замок не был замком. Это был «Пустынный форт».[77] Город не был городом, это была часть города — Бремерхольм. Она пользовалась чем-то в качестве образца, должно быть картой Копенгагена. В правом углу она поставила подпись: Клара-Мария. 10 лет. И дату. Двадцать четвертое сентября. Это было необычно. Он видел тысячи детских рисунков. На них мог быть указан год. Но никогда не было даты.

И точность. Здесь присутствовала та же точность, что и при воспроизведении клиники Лоне Борфельдт.

— Это карта, — сказала Стине. — Она точная. Если внимательно посмотреть. Вот Национальный банк. Административное здание «Свитзер» в Нюхауне. Гостиница «Адмирал». Мачтовый кран. Сухие доки.

Она склонилась к нему.

— Это карта первого оседания, — объяснила она. — Точная во всех деталях. И послана она за сорок восемь часов до того, как это случилось.

Послышался какой-то новый звук — шипение газа в баллонах. Шлифовальная машина теперь составила компанию ацетиленовой горелке.

— Надо уходить, — сказала африканка.

Стине открыла дверь, которая вела в следующее помещение, пустое, в котором обнаружилась еще одна дверь. Она открыла ее — казалось, что лестница перед ними падает в бездонную тьму.

Каспер попытался собраться, прислушаться, но слух его не работал. Он чувствовал себя ребенком — запеленутым младенцем. Он обратился с молитвой к Деве Марии, он погрузился в молитву и предоставил решение практических вопросов матери.

Африканка сняла трубку со стоящего на столе телефона и набрала номер. Каспер услышал в трубке голос Франца Фибера.

— А потом заберите нас на поверхности, — сказала она.

— Фотография, — сказал Каспер. — В твоем ящике. Этому нет никакого естественно-научного объяснения.

Она никогда не выносила того, что у нее требуют объяснений. Требуют договоров. Она ненавидела все, что, казалось, угрожает ее свободе.

— Она пришла ко мне.

— Куда? — спросил он. — Я — твой двойник, твой вечный партнер — не мог найти тебя. Как это удалось десятилетней девочке?

Африканка положила трубку. Стине выбралась на лестницу.

— Отсюда через канализационный коллектор, — объяснила она, — и кабелепровод между Хаунегаде и Хольменом можно попасть в метро.

Они снесли его вниз по лестнице, провезли вдоль подземного канала, спустили по трапу. Он обнимал женщин. Прекрасно осознавая, что происходящее — очередное проявление экзистенциального однообразия. Но от женского исходит непрерывный поток целебной жизненной энергии. Именно в его нынешнем состоянии, в период выздоровления, это целительное воздействие было особенно ценно. Бах поступил бы так же.

Они вышли в туннель метро. Он был освещен аварийными лампами, рельсы были покрыты водой. Стине склонилась над его креслом.

— Мы видимся в последний раз, — сказала она.

Кончиками пальцев она провела по его ранам и швам. По вспухшим частям лица. Касание было таким осторожным, что не чувствовалось никакой боли. Еще тогда, до ее исчезновения, когда она касалась его, он чувствовал, что великие представления — это не представления на сцене или на манеже. Великие представления — это когда кончики пальцев убирают тончайшую завесу между людьми, приоткрывая вселенную во всей ее гармонии.

— Ничего удивительного, — прошептал он, — великому переломному моменту в любви часто предшествуют болезни или увечья.

— Ничего удивительного, — прошептала она в ответ, — если не можешь научиться, должен прочувствовать.

7

Для большинства из нас отношение к любимому человеку связано с каким-то музыкальным произведением. Малер использовал одно адажио, когда делал предложение Альме, для Екатерины и Сергея Гордеевых это была «Лунная соната», для Каспера это была «Чакона». Он слышал ее сейчас — в звуках капающей со стен воды, в эхе туннеля, в дыхании африканки. Она проверила его пульс — на ходу, не останавливаясь, ничего не говоря, но он слышал ее тревогу, то приходя в себя, то проваливаясь обратно во тьму.

Они миновали неосвещенную часть туннеля, она закатила его вверх по полозьям, приподняла кресло, открыла дверь. Они вышли в рассвет — и оказались возле самой станции Нёррепорт. Вокруг было много людей. И их становилось больше и больше. Он всегда старался избегать толпы — в толпе очень много звуков, отчасти из-за этого он остался в цирке. На манеже. С музыкой. Во время представления ты синхронизируешь все остальные звуки со своей собственной системой. В первый раз, когда он победил на цирковом фестивале в Монте Карло — это был «Серебряный клоун», — он после вручения наград медленно побрел от «Гранд Паласа» мимо огромного казино — к порту. Девять из десяти прохожих узнавали его. Он тогда подумал, что, может, это другой способ решить проблему. Главное, чтобы ты был достаточно знаменит, чтобы ты был королем, чтобы твой сигнал был достаточно сильным, — тогда ты можешь заглушить других.

За последующие двадцать лет эта точка зрения существенно изменилась — особенно в последние пять лет. Он осознал, что при большом стечении народа ни виртуоз, ни король не могут чувствовать себя хорошо. Только будучи никому неизвестным можно чувствовать себя в безопасности. На него нынешнего никто не смотрел, а если и смотрел, то лишь задавая себе вопрос, почему же такая принцесса-африканка выбрала себе такого свинопаса в инвалидном кресле.

Кто-то свистнул — три ноты, чистое арпеджио в до-мажоре, это свистели ему. Вот оно, неудобство для нас, заложников собственного обаяния. Его повезли дальше, закатили на платформу, поставили кресло на место в фургоне. За рулем, разумеется, сидел Франц Фибер.

— По отношению к тебе, — сказал Каспер, — я, бездетный, уже начинал чувствовать любовь вроде той, которую отец испытывает к своему сыну. До тех пор, пока, не так давно, не получил информацию, заставляющую меня думать, что я поймал тебя еще на одной лжи. Тот господин, гондолу которого мы с сестрой Глорией одолжили, с небесно-голубыми глазами и лицом цвета говяжьей вырезки, — никакой он не твой водитель. Он почему-то оказался морским офицером, связанным со всем тем, что тут у нас происходит.

Франц Фибер молчал. Каспер придвинул свое кресло ближе к водительскому сиденью. Молодой человек отпрянул.

— Герт Суенсен, — ответил он. — Он из Главного управления территориальных вод. Связан с мирским орденом. Он отвечает за весь транспорт, следующий в блокированный район и из него. Герт помогал полиции искать Каина.

Каспер закрыл глаза. Ужасно быть заточенным — и неважно, как называется твоя камера: манеж или всеми принимаемая версия действительности.

— Мы не позавтракали, — заметил он. — Не осталось ли еще кофе? И капельки арманьяка?

Его сознание выключало само себя, он захотел было настроиться на звук собственного отсутствия — и тут перед его глазами все исчезло.

VII

1

Он проснулся на больничной кровати в своей келье. Синяя Дама сидела на стуле у его изголовья.

Голова болела так, что по сравнению с этой болью все совокупное похмелье его жизни казалось жалкой ипохондрией.

Какая-то неведомая сила тянула его вниз, влекла куда-то вглубь — за грань бодрствующего сознания. Он услышал чье-то пение. Это был голос Стине.

Все женщины в его жизни любили петь: мать, Стине, Клара-Мария, монахини, Соня, женский хор полиции — одно сплошное удовольствие. Вот только Синей Дамы не хватало. Для полного ансамбля.

Стине рассмеялась, он понял, что это сон, основанный на реальных событиях, и решил остаться в этом сне — его состояние еще не позволяло ему встречаться с действительностью.

Она запела, как бывало тогда — спонтанно, неожиданно. Нежно притянув к себе, она положила его голову к себе на колени. Потом прикоснулась к его щеке. Она гладила его и пела.

Это была классика: Ким Ларсен,[78] группа «Shu-bi-dua»,[79] знаменитые оперы. Голос ее был хриплым, протяжным, было бы здорово, если бы Ларсен, Бунесен[80] и Рахманинов могли слышать ее, — они бы убедились, что их прекрасно понимают. Она добралась до «Арии с драгоценностями» из «Фауста»: «Что это, прекрасный сон, иль я не сплю?» Она напевала «Вокализ» Рахманинова. Она звучала как Рене Флеминг.[81] Использовала лишь половину тонального диапазона. Но так же легко, мгновенно приспосабливая мелодию.

Пальцы ее двигались по его коже в такт музыке. Он начинал понимать, что имел в виду Спаситель, говоря о Царстве Божьем здесь и сейчас, — ее прикосновения и голос создавали вокруг него физический рай на земле.

Неожиданно он почувствовал себя ребенком. Услышал свое собственное звучание, оно было на девяносто процентов женским, он чувствовал себя женщиной — абсолютно все принимающей.

Он ощутил облегчение оттого, что хоть ненадолго можно не быть мужчиной. Не нужно ничего добиваться. К чему-то стремиться.

Он почувствовал любовь в кончиках ее пальцев. Вот сейчас — на короткое мгновение — его приняли. Просто так. Без каких-то особых причин. И вообще — безо всяких причин. Просто потому, что он есть.

Возможно, любовь приходит, когда два человека начинают принимать друг друга без оговорок. И пусть тебя зовут Каспер. И пусть ты всю свою жизнь бесстыжим образом врал женщинам — не исключая и той, которая сейчас гладит тебя по щеке, — врал так, что более уже неизвестно, где начинается действительность Всевышней и где кончаются твои собственные выдумки. И хотя ты перешел столько границ, что уже не знаешь, сможешь ли вернуться назад.

Он почувствовал какое-то беспокойство в ногах. Захотелось убежать. От невыносимой мысли, что такое мгновение почти со стопроцентной вероятностью никогда больше не повторится.

Она плавно перешла к «Bona Nox». Голос был одновременно ласковым и сильным.

Он почувствовал, как открывается тишина. Похожая на какую-то огромную руку, готовую подхватить его. Он открыл глаза. Над ним склонилась Синяя Дама. Она протирала ему лоб влажной салфеткой.

— Ты спал двенадцать часов, — сказала она. — Будешь жить. Дальше.

Чувственное восприятие усилилось. Окружающий мир был едва слышен — его почти не существовало. Он знал, что это объясняется присутствием игуменьи. С ним и прежде такое случалось — сначала с матерью, несколько раз с Максимилианом. С отдельными партнерами по манежу. Потом со Стине. С Кларой-Марией. Он дожил до сорока лет и пока не решился все-таки поверить в то, что слух коллективен. Когда два человека становятся ближе, то внешний мир сначала ослабевает, а потом постепенно перестает существовать. Потому что в такие мгновения для каждого из этих двух людей во вселенной существует только другой. Сейчас происходило то же самое.

Послышался шепот — это был его собственный голос.

— Она была нужна им, а может, и мальчик тоже, чтобы предсказать толчки. Дети, похоже, обладают чем-то вроде дара ясновидения. Они скупили дома в Сити, теперь они будут продавать их, в ближайшее время. Они не причинят детям вреда, во всяком случае, до тех пор. Она им нужна, они оба нужны. Чтобы заставить всех поверить, что толчков больше не будет. Надо подключать полицию.

— Это будет нетрудно, — ответила она. — Полицейские могут появиться здесь в любой момент. Вас с сестрой Глорией заметили.

Утреннее солнце, цвета белого золота, стояло низко. Поверхность воды была неподвижна, словно туго натянутая фольга. Неподвижная поверхность удваивала небесное светило. Городские кварталы были скрыты узкой полоской белой дымки. Все внешние звуки поглощались вниманием слушающей женщины.

Они могли бы находиться в любом мифологическом месте. Она хотела что-то ему сказать, без слов, своей тишиной — он не уловил, что именно.

— Тебе надо поесть, — произнесла она вслух.

Сестра Глория принесла ему на подносе еду — суп и хлеб. Он произнес короткую молитву и откусил кусочек хлеба.

— Как хорошо, что можно помолиться перед едой, — сказал он. — Молитва позволяет молящемуся пережить микроскопическую смерть и возрождение. Ты становишься частью божественной бесформенности. Потом ты воссоздаешься и воскресаешь, словно грудной младенец, — со всеми мозговыми клетками и всеми вкусовыми пупырышками, здоровой потенцией и слухом в целости и сохранности. В идеале.

— Даже если бы перед тобой предстал архангел, — заметила африканка, — ты бы не смог закрыть рот.

Он откусил еще булочки и подумал о матери. Булочка была только что из духовки, корочка была тонкой, блестящей и твердой как стекло. Хрустела она так, что было ясно: выпекали ее в керамической печи при высокой температуре, смазав предварительно смесью йогурта, масла и морской соли. Аромат был глубоким и сложным, словно аромат тела.

— В первый раз, когда я здесь оказался, — сказал он, — год назад, ночью, ты тогда ждала перед дверью Синей Дамы. Почему?

— Меня попросила мать Мария.

— Когда?

— Ранее в тот же день.

Суп был сварен на говяжьем бульоне, его вкус напоминал о вечной жизни и о том, что все живые существа поедают друг друга.

— Ранее в тот же день она не могла знать, что я приду.

— Она знала это давно. Мы видели тебя по телевизору. Я тогда еще нечасто бывала в Дании. Мать Мария любит иногда смотреть телевизор. Особенно цирк. Мы смотрели «Cirque du Soleil».[82] Она спросила, как зовут клоуна. Одна из сестер сказала: «Он датчанин». Тогда мать Мария сказала: «Он придет к нам в гости». И все. Ничего более. «Он придет к нам сюда в гости».

Каспер макнул хлеб в суп. Машинально прожевал.

— Мать Мария, — продолжала африканка, — говорила, что некоторые считают великих композиторов святыми, рожденными среди нас. Чтобы помогать всем нам. Тогда становится понятнее. Про Баха.

Она все еще была под впечатлением музыки. Это было трогательно. Но, с другой стороны, следует помогать людям освобождаться от подобных наваждений.

— Это касается и великих поваров, — ответил он. — Похоже, у вас там на кухне как раз такой повар. Так что оставь теперь дедушку одного. Позволь ему спокойно переваривать пищу.

В комнате оказалась Синяя Дама. Он и не услышал, как она вошла.

— Невозможно проработать тридцать пять лет в цирке, — сказал он, — и не встретить убийц. Когда я прислушивался к тому месту в них, которое инициировало убийство, я никогда не слышал самих людей. Я слышал какую-то одержимость. Чем-то другим. Вопрос о вине не так прост. С акустической точки зрения.

Она ничего не ответила.

Он почувствовал, что начинает злиться.

— Я нашел его, — сказал он. — Того, кто убил ребенка. Я мог бы изъять его из обращения. Раз и навсегда.

— Никто не сомневается, что мог бы, — ответила она.

Его злость прошла. Осталась печаль. Безысходность.

— Каин, — сказал он, — занимался последствиями катастроф. И вот землетрясение.

— Для тех, кто молится, — ответила она, — количество бросающихся в глаза совпадений увеличивается.

У него ушло много времени на то, чтобы повернуть голову. Когда этот подвиг наконец-то был совершен, кресло ее оказалось пустым. Она исчезла. А может, ее и вовсе здесь не было?

Африканка катила его по белым коридорам.

— Я заключил с ней договор, — сказал он. — О том, что рискну своей карьерой. Постараюсь найти тех, кто охотится за Кларой-Марией. Помогу вам. Если она знала, что я приду, зачем тогда условия?

Он говорил это, пока они спускались вниз на лифте. Они успели выйти из лифта, когда она наконец ответила.

— Мать Мария, — объяснила она, — частенько повторяла, что людям вредно, когда они слишком легко постигают религиозное таинство. Тогда они его не ценят. Особенно банкиры.

— Банкиры?

— Мы смотрели тебя по телевизору и очень смеялись. И мать Мария тоже. Потом она сказала: «К тому времени мы узнаем, кто он на самом деле. Паяц или банкир с особыми талантами».

Он стал молиться: «Дорогая Всевышняя, дай мне долгую жизнь, чтобы я успел изготовить куклу вуду и исколоть Синюю Даму иголками». И тут он вдруг понял, о чем молится. Он отдался боли, которую принесла с собой злость, часть этой злобы на самом деле относилась к нему самому.

Кресло остановилось.

Его затылка коснулась ладонь. Через прикосновение он почувствовал тепло, и его наполнило чувство благодарности. Он понимал, что это единственно возможная для африканки форма извинения, на другое она никогда не будет способна. Но и этого ему вполне хватило.

Они остановились перед дверью, дверь открылась, она выкатила его в сад.

2

Синяя Дама сидела на каменной скамье, под мышкой у нее был его футляр со скрипкой. Она не спеша поднялась навстречу и взялась за спинку инвалидного кресла. Африканка исчезла. Игуменья медленно покатила его по тропинке вдоль озера.

Свет и звуки весны ударили ему в кровь, словно буйное вино, словно первый бокал выдержанного шампанского «Krug» урожая лучших лет: в знаменитые сорта шампанского — в тот миг, когда оно оказывается во рту, — жизнь вдыхает сам Создатель, а потом эта жизнь превращается в постоянно возвращающееся воспоминание — фрагментарное, непроизвольное и внезапное, — словно от воздействия галлюциногенов.

Шурша тем, что очень скоро станет буковой листвой, теплый ветерок играл «Весну священную», и тем не менее Каспер слышал, что где-то в весенней музыке сотворения мира притаилась зима. Во вкусе шампанского скрывалась ангостура.

— За тобой пришли двое из Отдела полиции по делам иностранцев, — сказала Синяя Дама.

Она положила скрипку ему на колени.

— В великих духовных традициях, — продолжала она, — учитель не имеет права побуждать ученика задавать вопросы. Даже в самых напряженных ситуациях. Даже если понятно, что другой возможности задать вопрос может и не представиться.

Голос ее был серьезным. Но ему показалось, что на самом деле она его слегка поддразнивает. Он почувствовал прямо-таки физическую неприязнь. Никакого сочувствия с ее стороны!

— Совершенно ясно почему, — продолжала она. — Учитель не может создать открытость в ученике. Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать. И попытаться проникнуть внутрь, если эта открытость возникнет. Правда, похоже на твою профессию?

Она остановилась. Нет, все-таки он услышал ее сочувствие. Оно не имело границ. Оно охватывало Багсверд со всеми прилегающими районами. Она действительно его поддразнивала — теперь он в этом не сомневался. И еще в ее сочувствии звучала нота банальной грубости.

Она говорила, обращаясь прямо к его мыслям.

— Некоторые мировые религии зашли слишком далеко. Стремясь отделить зло от добра. Христианство — не исключение. Это не значит, что не нужно проводить границу. Но если деление это будет слишком жестким, оно перестанет быть гуманным. Мне всегда очень нравился Лейбниц. В «Теодицеи» он говорит, что Бог — все равно что какая-нибудь кухарка. Вот она испекла хлеб, постаравшись как могла. В результате — все имеет значение. В том числе и подгоревшая корочка. В каком-то смысле зло также происходит от Бога. Иначе невозможно было бы жить на этом свете. Нам, людям. Со всеми нашими недостатками. Я всегда чувствовала, что Лейбниц — великий старец. Мы просто еще не успели его канонизировать. Живи он сейчас, он вполне подошел бы мне как мужчина.

Каспера передернуло, и он чуть не свалился со своего кресла. Нахальство, конечно, не порок. Но кто, кроме клоунов, имеет патент на нахальство? В церкви, во всяком случае, ему места нет. Церковь должна выдерживать определенную тональность. Это нам, простым смертным, дозволено пользоваться диссонансными интервалами.

Кресло остановилось у скамейки, она села.

— Одноразовое тело, — продолжала она. — Так мать Рабия называла нашу физическую оболочку. Она неотделима от сексуальности. Ни один человек, все еще сохраняющий физическую оболочку, не может быть полностью лишен сексуальности. Я бы не могла обойтись без мужчин. Все еще не могу. И никогда не смогу.

Она беззаботно засмеялась, как маленькая девочка. Каспер почувствовал на губах вкус шампанского. Он услышал новый звук. Это был более глубокий уровень доверия. Звук этот происходил из его собственной системы.

— Я хочу задать один вопрос, — сказал он.

Он открыл футляр и достал скрипку.

— Речь пойдет о «Чаконе», — пояснил он.

Он настроил скрипку. Потом разбежался — и прыгнул. В музыку. Одновременно он заговорил. Он и пел, и говорил одновременно. Следуя за музыкой. Как будто его слова были текстами хоралов, на которых Бах построил свое произведение.

— Она состоит из трех частей, — говорил он, — это такой триптих, она трехстворчатая, как алтарь. Я всегда знал, что в этом сочинении спрятана дверца на Небеса, оно — некая звуковая икона, мне это стало ясно с тех пор, как я впервые услышал его. И я всегда знал, что речь в нем идет о смерти. Мне тогда было четырнадцать, это было вскоре после смерти матери.

Музыка забирала все силы, в «Чаконе» нет ни одного такта, который нельзя было бы озаглавить «Мужчина или женщина борются со скрипкой». И тем не менее он услышал сосредоточенность женщины. Сосредоточенность была беспредельной. Она обращала озеро, и лес, и небо к происходящему — и растворяла их в самой себе. Окружающий мир растаял, остались только он, она, скрипка и Бах.

— Она была королевой свободно натянутой проволоки, — продолжал он, — с технической точки зрения это самая трудная цирковая дисциплина. Представьте себе: начало семидесятых, еще нет обязательных предписаний о страховке, случалось, что она выступала и без нее.

Его пальцы стали двигаться быстрее.

— Ре-минор, — сказал он. — Это о смерти. Бах потерял Марию-Барбару и двоих детей. А он любил ее и любил их. Это написано о смерти. Прислушайтесь к неумолимости, неотвратимости судьбы, ведь все мы умрем. И попробуйте услышать, как он вот здесь, в первой части, меняет регистр, использует квадруполь для создания иллюзии нескольких скрипок, ведущих диалог друг с другом. Они создают то многоголосие, которое звучит в каждом человеке, во всех нас. Некоторые из этих голосов примут смерть, другие — нет. А теперь начинается длинный пассаж арпеджио, стремительный пассаж, ощущение концентрации энергии усиливается за счет движения по трем или четырем струнам, вы слышите? Можно поклясться, что звучит, по меньшей мере, три скрипки.

Он видел только ее глаза. Звучание ее стало невыразительным. Ее сострадание окружало его со всех сторон, он находился в колбе — в каком-то концертном зале, наполненном безоговорочным пониманием и приятием.

— Я смотрел на нее из-за кулис. Наверное, пару раз в году она выступала без страховки. Отец не видел ни одного из этих представлений. Если все шло к тому, что она сейчас попросит убрать сетку, он сразу же уходил. Но я смотрел все эти представления. Я всегда понимал ее. Трудно объяснить это словами. Но в те вечера она звучала как-то совершенно иначе. Абсолютно спокойно. Если уж говорить всерьез, то выступала она без страховки по двум причинам. Одна из них — она любила цирк и своих зрителей. Цирк всегда очень близок к смерти. В цирке очень мало обмана. Почти нет декораций. Никаких подкидных досок, позволяющих создать иллюзию при прыжках в высоту. Никаких каскадеров, никаких дублеров. Цирк — это крайняя форма проявления сценической честности, вот эта честность и была крайне важна для нее, цирк стал для нее неотделим от любви.

Жалобная настойчивость музыки в его руках усилилась.

— Вторая причина была связана с ее глубинной тоской. Она никогда не говорила об этом. Но я это слышал. Слышал ее непрерывный звук, некий сердечный органный пункт, понимаете, что я имею в виду? Его можно услышать у некоторых великих музыкантов. У некоторых великих комиков. Альпинистов. Я слышал его у Тати. У Месснера.[83] У вашего сумасшедшего водителя. Это страстное желание получить ответы на проклятые вопросы. Стремление к Божественному. Спрятанное под гримом. Под абсолютно неестественным гримом. Настоящая тоска. Для тех, кто вообще способен это почувствовать, это было прекрасное и чрезвычайно хрупкое равновесие. Между землей и небом. В тот вечер, когда мать была на полпути между шестами, на высоте десять метров над манежем, ее звучание изменилось. И я услышал нечто, чего никогда прежде не слышал.

Он приближался к концу первой части, количество имитируемых голосов было максимальным, ему никогда не удавалось понять, как это у Баха так получается, иногда ему казалось, что, может быть, это не просто «Чакона», может быть, это некая текучая, умножающаяся тональная действительность, которой никогда не будет конца. Может быть, и все люди таковы, что каждый из нас — не один человек, а бесконечная последовательность уникальных комбинаций в каждый момент времени, или это уже слишком сложно, правда? Вот какой вопрос возникает во время великих импровизаций: а сможем ли мы вообще вернуться к теме и основной тональности?

— Тоска по Божественному, — продолжал он. — По тому, чего никогда не сможет вместить физическая форма — она усилилась у нее. В последние месяцы. Я слышал это. Не так уж заметно она изменилась. Но это имело решающее значение. Обычно я всегда слышал в ней ту ее часть, которая постоянно прислушивалась ко мне. К отцу. К репетициям, и уборке, и покупкам, и приготовлению пищи, и нашим будням. Но в то мгновение эта знакомая мне часть затихла. И усилился звук чего-то другого. Я знал это еще перед тем, как все произошло. Что она забыла обо всем другом. И помнила только о Боге. Я смотрел ей в глаза. Они были отсутствующими. Но совершенно счастливыми. И тут она упала.

Тема вернулась, намеком обозначив скорый конец первой части, в партитуре «Чаконы» нет паузы, но Каспер остановился.

— Я подошел к ней. Все остальные были словно парализованы, только я смог сдвинуться с места. Я слышал ее звучание. Тело было мертво. Но звук жил. И он не был печальным. Он был счастливым. Произошедшее не было несчастным случаем. Если смотреть на него с какой-то высшей точки зрения. С высшей точки зрения она просто выбрала свою дверь. В каком-то смысле лучшую из возможных.

Он встретился с Синей Дамой взглядом. Частота ее была такой же, как и у него. Он не знал, с какой болью ей пришлось столкнуться в ее жизни. Но он почувствовал, что она понимает его боль. И не просто понимает.

— Но для нас с отцом это было нелегко.

Смычок опять нашел струны.

— Вторая часть в мажоре. Милосердная. Глубокое горе. Для меня она была как бальзам на раны. Бах потерял близких, также как и я, — я слышал это. И нашел путь преодоления утраты. Я играл ее снова и снова. Послушайте-ка: утешение звучит почти торжествующе. Он заставляет скрипку звучать как трубы. Вот здесь, на сто шестьдесят пятом такте, он усиливает эффект фанфар тем, что в затакте к двудольному такту играет третьим пальцем на струне ре и одновременно играет на открытой струне ля. Тем самым обертоны ля усиливаются. Послушайте, это продолжается до сто семьдесят седьмого такта. Здесь начинается тихая, глубокая радость. С множеством пауз, создающих чувство меланхолии. Он примирился со смертью. И кажется, что уже все. Но это не все. Нечто большее ожидается впереди. С двести первого такта ввысь начинает подниматься космический корабль. Вторая часть заканчивается пассажами арпеджио, как и первая часть. А теперь послушайте начало третьей части.

Он взял четырехголосный аккорд.

— Мы снова в тональности ре-минор. Это тот же аккорд, который Брамс использует в своем первом концерте для фортепьяно, во вступительной теме. «Чакона» преломляется через всю классическую музыку. Мы приближаемся к двести двадцать девятому такту, где Бах использует бариолаж, он балансирует между открытой струной ля и возникающими на струне ре звуками. Одновременно слезы и удивительная мощь. Возвращается смерть из первой части, но теперь в свете утешения, и торжества, и успокоения сердца из второй части. Это музыка, которая вырывается из помещения. Это такой способ жить, когда смерть все время рядом, и тем не менее всегда много сил, энергии и сострадания. Послушайте вот это: начиная с двести сорок первого такта и дальше. Это сама смерть, просветленная сознанием. Бах не просто говорит, что можно пройти с открытыми глазами через смерть. Он сам это делает-в своей музыке делает это. В чем тут секрет? Вот это я и хотел спросить.

— Прощение, — ответила она. — Секрет в прощении. Прощение не наполнено никакими чувствами, оно очень близко к здравому смыслу. Оно приходит, когда ты понимаешь, что другой человек не мог поступить иначе, а только так, как поступил. И что ты сам не смог бы. Мало кто из нас на самом деле имеет выбор в решающих ситуациях. Ты потерял близкого человека. И до сих пор винишь в этом всех женщин. И меня тоже.

Она замолчала. Он хотел бы задать ей другие вопросы. Куда отправляется Максимилиан? Откуда она, эта его любовь к Стине? К Кларе-Марии?

На эти вопросы уже были даны ответы. Они с Синей Дамой находились там, где находятся ответы. Или стояли на пороге — она подвела его к порогу. Он не знал, кто исполняет музыку, но она звучала — кто-то заботился о целостности и гармонии. Он видел перед собой женщину, но она вибрировала так, словно была частью «Чаконы». Еще он слышал Клару-Марию, Стине, Максимилиана. И свою мать. Мы навсегда опутаны переплетением звуков и чувств, и для этого переплетения, строго говоря, не имеет значения, живы люди или нет.

Он положил скрипку в футляр — кто-то положил скрипку в футляр.

Он встал с кресла, не понимая, как ему это удалось. Библия, как известно, полна историй о глухих, которые начинают слышать, и парализованных, которые начинают ходить, но одно дело слушать истории, другое дело — участвовать в них.

Он сел ей на колени — верхом, лицом к ней, так как могла бы женщина сесть на мужчину.

— Не знаю, можно ли попросить разрешения потрогать вашу грудь? — спросил он.

Она расстегнула свою похожую на халат форму. Его руки скользнули по ее коже. Ей было, по меньшей мере, семьдесят. Кожа была похожа на пергамент, но вибрировала жизнью.

Плотность ткани напомнила ему о том, что она никогда не кормила.

— А как это чувствуется, — спросил он, — что так и не было детей?

— Однажды, когда мне было лет шестнадцать, у нас с матерью Рабией кое-что случилось, можно сказать, что происшедшее в каком-то смысле было похоже на твою трагедию. Это было одно из тех несчастий, после которых ничто уже не может быть как прежде. После этого у меня появилось чувство, что все дети на самом деле мои. Что было бы совершенно бессмысленно на основе незначительной биологической общности называть некоторых детей особенно своими. С тех пор я принадлежу — так мне, во всяком случае, кажется — всем детям.

Ее нормальное звучание и краски стали возвращаться. Вернулся понемногу и окружающий мир. С ним и африканка.

Она стояла на дорожке в нескольких шагах от них, вежливо ожидая. Рядом с ней стояли несколько детей. Каспер узнал среди них своего подельника с набережной Кристанс Брюгге, мальчика с диагнозом DAMP и водянкой в голове.

Он пересел обратно в кресло. Сам поехал вперед. Африканка заняла место за его спиной.

— Выдающиеся ученики, — пояснил он, — всегда требовали особенно интенсивного духовного руководства.

Дети задумчиво провожали его взглядом.

— Думаю, тебе надо рассказать об этом полиции по делам иностранцев, — сказала африканка. — Они ждут тебя уже час.

3

Кроме него и сестры Глории, в помещении находилось пять человек: Синяя Дама, Мёрк, женщина со Странвайен, которая потом перевязывала его в полицейской префектуре, человек со свекольным лицом и изумрудными глазами. Кроме них — хорошо одетый старик из Министерства по делам церкви, Вайдебюль. Они сидели за прямоугольным столом, за которым Каспер впервые увидел мать Марию. На столе стоял магнитофон «Награ».

— Мы говорили с Кларой-Марией, — сказал пожилой человек, — по телефону, несколько раз, мы успокоились. Мы полагаем, что она вот-вот вернется домой. Мы знаем о том договоре, который вы заключили с Приютом. Вы выполнили вашу часть договора. На улице вас ждет патрульная машина. Она доставит вас в главный монастырь в Аудебо. Где готовы вас принять. Там вы и останетесь, пока не вернутся дети и не будет принято решение по вашему делу.

— Господин Вайдебюль — пояснила Синяя Дама, — юрист, консультант Министерства по делам церкви, член правления как Приюта, так и благотворительного фонда.

Мужчинам трудно приукрасить себя. И с годами легче не становится. Вайдебюлю было, похоже, за восемьдесят, время лишило его тело всякой формы. Но его портной совершил христианское чудо. В отношении торса голубой пиджак осуществил воскресение плоти. Но портные не могут ничего сделать с тем, что выше воротничка. Выше мужчина походил на черепаху. Однако не стоит недооценивать черепах. В начале шестидесятых, когда на ярмарках еще встречались артисты с дрессированными пресмыкающимися, Каспер видел, как черепахи из русского цирка, которым было по несколько сотен лет, спариваются. Они вопили как взрослые люди.

— Министерство внутренних дел обещало нам продлить ваш вид на жительство, — продолжал юрист. — И походатайствовать перед Налоговым управлением. Министерство интеграции внесет ваше имя в следующий законопроект о предоставлении гражданства. Фолькетинг принимает решение о гражданстве дважды в год — в июне и в октябре. Уже первого июля мы можем получить для вас датский паспорт. Полюбовное соглашение с Налоговым управлением — к первому сентября. Переговоры с испанскими властями — в течение осени. До Нового года вы возвращаетесь на большую сцену.

Настроение в помещении было пасторальным, светло-зеленым, в фа-мажоре — как в Шестой симфонии Бетховена. Как будто все семейство собралось, чтобы рассказать прадедушке, что его отправляют в дом престарелых, а он отнесся к этому совершенно спокойно.

Каспер посмотрел на Синюю Даму. Ее лицо было непроницаемым.

— А нет ли, — спросил он, — у нас, случайно, записей разговоров с Кларой-Марией?

Женщина из Государственной больницы наклонилась и включила магнитофон.

Какой-либо шум на пленке отсутствовал. Не было слышно никаких гудков. Только легкий скрежет, когда взяли трубку, и женский голос — это была Синяя Дама. Звонил мужчина.

— У нас в гостях Клара-Мария. С ней все в порядке. Она хочет поговорить с вами. Она пробудет здесь примерно неделю. Потом вернется.

Это был голос Каина.

Для обычного слуха стало тихо. Для Каспера — или для его фантазии — кто-то двигался по большой комнате, по ковру. Трубку передали в другую руку.

— Мария. Это я.

Она не сказала «мать». Просто «Мария».

— Со мной все в порядке. Я вернусь через неделю. Не беспокойтесь.

Игуменья сказала что-то, Каспер не расслышал, что именно. Голос ее был невыразительным. Снова заговорил мужчина.

— Вам будут звонить каждые три дня.

Связь прервалась.

Все смотрели на Каспера.

— А следующая запись? — спросил он.

— Да, они звонили еще раз, — сказал юрист. — Как и обещали.

Женщина поменяла пленку и перемотала. На этот раз был слышен звонок. Это значило, что первая запись была сделана с автоответчика Приюта. Потом они поставили «Нагру». В ожидании следующего звонка.

Гудок был немного слабее и медленнее. Звонили с мобильного телефона. Ответила Синяя Дама. Возникла небольшая пауза. Потом появился голос Клары-Марии.

— У меня все нормально. Не беспокойтесь. Я скоро вернусь. Через несколько дней. И Бастиан тоже.

Связь прервалась.

Они посмотрели на Каспера.

— Последний звонок — это fake,[84] — сказал он. — Они проигрывают хорошую цифровую запись, наверняка цифровую кассету, перед мобильным телефоном, в машине, которая едет по магистрали. Чтобы нельзя было определить их местонахождение. Это ни о чем не говорит. Нельзя даже сказать, жива ли она.

Светло-зеленый свет в комнате потускнел.

— Дети обладают каким-то провидческим даром, Клара-Мария предсказывала первые толчки. Она нарисовала карту их распространения и отправила ее одному специалисту. Люди, связанные с компанией «Конон», скупили земельные участки в Сити. И планируют, вероятно, некий аукцион.

— Вы работаете в цирке, — заметил юрист. — Вас всегда окружали гадалки и астрологи. Все это чепуха. Никто не может предсказывать будущее.

— Это не обыкновенные дети, — сказал Каспер. — Я встречался с ними. Они прошли совершенно особую подготовку.

Он посмотрел на Синюю Даму. Ее лицо ничего не выражало.

— Вы что-то от меня хотите, — сказал Каспер. — И собрались тут не только для того, чтобы посидеть рядышком. Хотя, конечно, отчасти и ради этого. Вы хотели узнать мое мнение о записях. Но есть что-то еще.

Юрист кивнул.

— Мы хотим попросить вас помалкивать обо всем. И «попросить» — не совсем верное слово. Мы хотим обратить ваше внимание на тот факт, что у вас нет никакого выбора. Сейчас вас увезут. Дело это закрывается. Завтра у вас будет надежный адвокат. Через две недели вы окажетесь на свободе, получив извинения от полиции. И в течение этих двух недель вы не будете отвечать ни на какие вопросы. Это право подозреваемого. И вы им воспользуетесь. Вы будете молчать, закрывшись как устрица. Потому что, если вы поступите иначе, вы потеряете все. Вы больше не вернетесь сюда, больше не увидите детей, вы лишитесь всей юридической и дипломатической поддержки.

Он посмотрел на Каспера и кивнул. Показывая тем самым, что разговор окончен.

— Мы благодарим за помощь, — продолжил он. — От имени Приюта и от имени полиции. И желаем скорейшего выздоровления.

— Я видел этих людей, — сказал Каспер. — Дети не вернутся.

— На сегодня все, — сказал юрист.

Инвалидное кресло немного задержало Каспера. Но недостаточно, чтобы кто-нибудь успел среагировать. До того, как он перегнулся через стол и приподнял старика со стула.

— Мы их больше не увидим, — прошипел он. — Их вывезут из страны. Они — безграничная золотоносная жила. И когда это случится, я доберусь до тебя.

Два трубных ключа, смонтированных на домкратах, обхватили сзади запястья Каспера. Это африканка посадила его назад в кресло.

— Я вам нужен, — произнес он. — Я слышу ее. Я их обоих слышу. Дайте мне дюжину полицейских. Двадцать четыре часа.

Они встали.

— Вам уже за сорок, — заметил юрист. — С возрастом слух ослабевает. В геометрической прогрессии.

— Это правда, — сказал Каспер. — Я уже не могу с уверенностью отличить «Schaffhausen» от других «Grand Complication». Что же там у вас за часы?

Все присутствующие в помещении посмотрели на юриста. Тощие, голые, костлявые запястья выросли из рукавов, из белоснежных манжет. Часов на руках не было.

— В кармане жилета, — уточнил Каспер.

Еще раз ему удалось встать из кресла, прежде чем сестра Глория добралась до него. Одним плавным движением он вытянул часы из кармана юриста и положил их на стол.

Корпус часов был из золота. Во всем остальном они казались ничем не примечательными. Ремешок был коричневым, кожаным.

Каспер перевернул часы. Непримечательность исчезла. Оборотная сторона часов была из сапфирового стекла. Через стекло были видны подробности всего многообразия механизма из золота. Из тысячи пятисот деталей.

— «Il Destriero Scafusia», — констатировал он. — «IWC», Шаффхаузен, Швейцария. Несколько более тяжелый звук, чем у всех остальных «Grand Complication». Из-за золота. Самые дорогие наручные часы в мире. Как насчет христианского смирения?

Черепаха начала краснеть.

— Давайте уже отправим его, — предложила она.

Синяя Дама подняла руку. Это всех остановило.

— Он еще не получил благословения, — заметила она. — Это последняя часть контракта. Я провожу его в церковь. Это займет не более десяти минут.

4

Она закрыла за ними ворота, во дворике, кроме них, никого не было. Даже находясь в укрытии, он чувствовал, что поднимается ветер. Она помогла ему встать с кресла. Подала костыли. С физической точки зрения он начинал выздоравливать.

— Вы знаете все, — сказала она, — что касается детей. Но они не могут признать это публично. Они не ожидают, что детей вернут. Они планируют захват.

— Я мог бы им пригодиться, — сказал он. — Это я их выследил. Я знаю кое-что, чего они не знают. Я должен там быть.

Они стояли перед церковью. Миниатюрной, словно домик на садовом участке.

— Одна из самых маленьких в мире церквей с планом в форме креста, — объяснила она. — И одна из самых красивых. Построена в тысяча восемьсот шестьдесят пятом, одновременно с Русской церковью на улице Бредгаде. Когда Восточная церковь пришла в Данию. Одновременно с тем, как Грундтвиг опубликовал свои переводы византийской мистики света.

— Выпустите меня, — сказал он. — Не может быть, чтобы отсюда не было какого-нибудь другого выхода.

— Ты не сможешь идти без костылей. И даже с костылями ты уйдешь не очень далеко.

Это было правдой. Она открыла двери, они вошли внутрь.

— Narthex.[85] Некрещеным дальше нельзя.

Внутри было прохладно и тихо.

Церковь была обращена на юг. Он обдумывал, не разбить ли ему один из витражей. Добраться до берега. Найти катер. Он знал, что все попытки побега обречены на провал.

Она распахнула еще одну дверь, и он сделал шаг назад.

Сначала показалось, будто перед ними огненная стена. Потом он понял, что это иконы. Стена икон. Освещенных струящимся сверху солнечным светом — откуда-то из прорезей в купольной конструкции. Свет этот разлагал живописные плоскости на огонь различных цветов. Золотой огонь. Серебристый. Пурпурный, синеватый жар, зеленые огоньки, словно это поверхность пылающей воды. А в огне — тихие, четкие фигуры. Спаситель, ребенок, женщины. Святые. Еще женщины, несколько детей. Еще один Спаситель.

— Здесь мы играем, — сказала она. — Каждый день. Греем вино до двадцати семи градусов. Протыкаем хлеб палочкой. Поем. Танцуем. Космический цирк. Тебе бы понравилось.

Он отодвинулся от нее.

— В испанском уголовном праве перечислены случаи, подпадающие под амнистию, — сказала она. — Например, если обвиняемый навсегда уходит в монастырь. В этом случае его шансы значительно увеличиваются.

Она загородила ему дорогу. Что-то тянуло его через порог, по направлению к стене икон, может быть — их звучание.

— Я некрещеный, — сказал он.

— В особых случаях, — ответила она, — приходится пренебрегать условностями.

— Я всегда старался никого не обижать, — заметил он. — Чтобы билеты лучше продавались.

— У тебя есть пять минут, — сказала она. — Может, тебе стоит забыть про билеты. И сосредоточиться на главном.

Он вышел вперед и встал под куполом. Перед стеной света.

— У нас есть два греческих слова для исповеди, — сказала она. — Penthos — печаль. И metanoia — перемена мыслей.

Он проследил за ее взглядом. В небольшом боковом приделе стоял миниатюрный фургон из промасленного палисандра — на колесиках.

— Мы, — сказала она, — и еще несколько конгрегаций Восточной церкви сохранили институт исповеди. Разве можно найти лучшее место для последних пяти минут?

Он сделал шаг вперед и открыл дверь. Площадь исповедальни была не более квадратного метра — как туалет в цирковом вагончике. У стены стоял раскладной стул с плюшевой обивкой. Каспер сел. Прямо напротив его лица было окошечко из тонированного стекла с мелкими отверстиями. Он закрыл за собой дверь. Зажегся слабый свет, похожий на свет лампы, используемой при цветной фотопечати. Через дерево и стекло он слышал, как по другую сторону усаживается женщина. Вся эта ситуация была неким символом взаимоотношения мужского и женского. И отношений между Богом и людьми. Страстное желание установить контакт — но при этом тончайшая разделяющая мембрана.

— Я хочу исповедаться, — сказал он.

— Я вас слушаю.

Это не был голос игуменьи. Он отказался от попытки определить, кому может принадлежать этот голос. Он пришел не для того, чтобы классифицировать, он пришел для того, чтобы отдать себя безоговорочно.

— У меня на душе очень большое горе, — сказал он.

— Вы пытались молиться?

— Как мог. Но этого оказалось недостаточно. Меня покинула женщина.

— Чем вы это заслужили?

Вопрос сбил его с толку. Он попытался собраться с мыслями.

— Я слишком широко открыл свое сердце, — ответил он.

— И что же нам теперь делать? Канонизировать вас?

Сначала он не поверил своим ушам. Потом открыл дверь, сполз со стула. Плюнув на костыли, бросился к другой двери фургончика на четвереньках и рванул ее — все это одним движением.

Она была в сине-серой форме, и сначала он увидел только это. Потом она сняла головной убор, и он увидел ее волосы и ее лицо. Он знал, что это будет Стине. И тем не менее не знал.

— Ты злоупотребляешь искренним доверием верующего, — сказал он.

— Ты находишься там, куда входить запрещено. Это святотатство.

Пальцы его сжались в кулак, чтобы нанести удар, она вскочила со стула, как кошка, — без всякой подготовки. Он замешкался — и опоздал. Применение грубой силы должно быть спонтанным и быстрым. Преднамеренная жестокость бесчеловечна.

За его спиной стояла Синяя Дама.

— У тебя есть четыре минуты, — сказала она. — Потом тебя отвезут в Аудебо. А Стине — на работу.

И она исчезла.

5

— Ты с ними заодно — во всем этом надувательстве. И тогда тоже была заодно. Ты была карнавальной монахиней.

Она ничего не отвечала.

Ему хотелось сесть, но сидеть было не на чем. Он чувствовал, как все тело у него немеет. Давний паралич. Возвращающийся всякий раз, когда им принимались манипулировать женщины. Не только в этой жизни. Во многих его прошлых жизнях.

— За тобой — грандиозное объяснение, — сказал он. — Тебе придется мне все объяснить. Но не сейчас.

Она по-прежнему молчала.

— Они до сих пор не нашли детей. От меня хотят избавиться. Меня сейчас увезут. На улице ждет патрульная машина.

Он смотрел в сторону. Чтобы не видеть ее лица.

— Все мы когда-то предаем ребенка, — продолжал он. — Это неизбежно. Вот почему я не хотел детей. Вот в чем настоящая причина. Но сейчас я все-таки что-то обещал ребенку. Кларе-Марии. Я обещал, что вернусь за ней. Я обязан выполнить это обещание.

— Почему? Ты ей почти чужой человек.

Он пытался подобрать слова, взгляд его упал на лежащий на алтаре хлеб.

— Когда я был маленьким, когда мне было столько, сколько ей, и нам давали хлеб, прямо из печи, или конфеты, мы делились с остальными. Нас всегда было много, детей артистов, и мы всегда хотели есть. Делились все. Мы кое-что понимали, притом что это никогда не было сформулировано. Мы знали, что хлеб вкуснее, если им делиться. Мы не пытались это объяснить. Но это было чисто физическое ощущение. Вкус был другим. Потом это забывается, и я забыл. Но в последние дни несколько раз вспоминал об этом. Мы тогда понимали, что самое важное не может существовать только для тебя одного. Если кто-то один голодает, то все чувствуют голод. Так же и со счастьем. Не существует твоего отдельного счастья. И свободы. Если она несвободна, то я тоже несвободен. Она с таким же успехом могла быть на моем месте. Наверное, так чувствуешь, когда любишь человека.

Она поняла его. Он слышал это. Купол над ними сфокусировал звуки, словно они стояли на манеже. Мгновение было полнозвучным.

— Чем я могу помочь? — спросила она.

— Сними, пожалуйста, одежду.

Ее звучание погасло, как будто ее ударили железным прутом по голове.

Он снял пиджак. Начал расстегивать брюки. Действовала у него только правая рука. Стоящая перед ним женщина напоминала лунатика.

— Мы поменяемся одеждой, — продолжал он. — Это единственный выход. На улице стоят две полицейские машины. Машинами тоже поменяемся. Тебя отвезут под домашний арест в Аудебо. Когда вы будете на месте, ты во всем признаешься. Меня же повезут в город. Я найду способ, как от них избавиться.

Она не двигалась. На нем остались только трусы-боксеры. Медленно нарастало ощущение совершаемого святотатства.

— Ты, похоже, совершенно не в себе, — заметила она.

Он почувствовал полное спокойствие — как перед крупным блефом в покере. Настроился на женское. На то, что, если будет необходимо, он потеряет все.

— Эти ребята на улице, — продолжал он, — полицейские, они не видели тех, кто забрал Клару-Марию. А я видел. Это не добренькие старички и старушки. Это злой король и злая королева. Детей никто и не думает возвращать. Их увезут.

Она пристально смотрела на него. Потом подняла руки и расстегнула первую пуговицу.

— Отвернись, — сказала она. — И закрой глаза.

Отвернувшись, он прижался лбом к ароматному дереву исповедальни.

Он настроил слух на ее наготу, на ее кожу. Ему не нужно было видеть ее, чтобы утонуть в ней. Это было одно из примиряющих с действительностью преимуществ такого слуха, как у него. Можно встать перед дверью в женскую раздевалку в бассейне и увидеть все, что внутри.

— Заткни уши, — сказала она. — Или все наши договоры отменяются.

Он заткнул уши.

Она похлопала его по плечу, он обернулся. На ней была его одежда. Стине более, чем когда-либо прежде, походила на саму себя. Пиджак, рубашка и брюки подчеркивали ее женственность. Есть люди, суть которых не может скрыть никакая одежда.

Он надел ее блузку, затем голубой халат, он поймал свое отражение в окне, выходящем во двор, потом заправил волосы под платок.

— Солнечные очки? — попросил он.

Из стоящей на полу сумки она вытащила солнечные очки и маленькое зеркальце.

Если бы в его распоряжении было двадцать минут и гримерный набор, он смог бы как-то изменить свое лицо. Теперь же не оставалось ничего иного, как спрятать его. Он надел солнечные очки, нашел в сумке носовой платок, развернул его и прижал к лицу, как будто хотел сдержать рыдания.

Он надел ее сандалии, у них был один размер. Его всегда восхищали ее ступни — большие, сильные, плоские, пальцы впереди расходились веером, он слышал, как много она бегала босиком в детстве — по полянам Скагена, по паркетным полам в «елочку», по утрамбованным газонам и частным пляжам. Он бросил последний взгляд на костыли. И они со Стине пошли.

Несмотря на боль, он погрузился в свою женственность. Почувствовал яичники. Ощутил тяжесть женской походки, упругость шага, легкое покачивание бедер. Она открыла дверь. Во дворе их встретил порыв ветра.

— Это черт знает что, — сказала она.

— Ты очень убедительно выглядишь, — отозвался он. — Очень по-мужски. За дверями стоит мой чемодан. Возьми его в руки. Иди так, как будто он тяжелый. Когда женщины и мужчины несут что-нибудь тяжелое, их походка похожа. Приподними чемодан, чтобы он частично заслонял тебя. Садись на заднее сиденье и не разговаривай с ними.

— Это плохо кончится.

— Это обречено на успех. Это архетип успеха. Как в «Фиделио».[86] Она ищет своего возлюбленного в подземном мире. Переодетая мужчиной. Когда влюбленные действительно становятся близки, им приходится открыть противоположный пол в самих себе. По другую сторону этого путешествия они обязательно воссоединятся.

— По другую сторону я больше никогда тебя не увижу.

— Ты сбежишь от них. Ты убедишь африканку и Франца Фибера. Они мои верные помощники. Вы возьмете машину. И заберете меня в Государственной больнице. Через час.

Синяя Дама, похоже, ждала их. У бассейна. За кустами. Прислушиваясь к воде. И вот они оказались перед ней.

Она оглядела их. Впервые за все время он услышал, что она потеряла равновесие и действительно потрясена. Но почти мгновенно тишина восстановилась.

Она не будет кричать. Вот сейчас она повернется, пересечет двор и позовет Мёрка, никак не нарушая всеобщего спокойствия. Как только она повернется, он завяжет ей рот платком. Это будет еще один шаг к этическому упадку — применение грубой силы по отношению к пожилой даме и настоятельнице монастыря. Но другого выхода у него просто нет.

Она посмотрела мимо Каспера прямо на Стине. На ее мужскую одежду и стрижку «под пажа».

— Каспер Кроне, — сказала она, обращаясь к Стине. — У входа вас ждут двое полицейских. Стине, пройдите к воротам, там стоит патрульная машина. Они обещали подвезти вас до города. Да пребудет с вами Господь!

6

Перед входом стояли две машины: полицейская патрульная и гражданская «рено». У патрульной машины стояли двое полицейских. Он пошел к «рено». Преодолевая порывы ветра. Из «рено» вышли два монаха.

Посмотрев на них, он услышал двоякую реакцию. Смесь удивления и сочувствия из-за носового платка и слез. И трепетание пробужденных инстинктов, которые такая женщина, как он, должна вызывать у мужчин, если они не певцы-кастраты и не ангелы.

Они открыли ему дверь, он сел на заднее сиденье.

Стине вышла из здания, прикрыв лицо лацканом пиджака. Мёрк следовал за ней, рядом шла Синяя Дама, она и обратилась к полицейским.

— Я попросила его закрывать лицо, — объяснила она. — Его надо оградить от возможных контактов с прессой. Нам не нужно, чтобы его кто-нибудь узнал.

Машина, где сидел Каспер, завелась и выехала на шоссе.

Он погрузился в сиденье, отдавшись изнеможению, которое часто поджидает нас в машине. Он вспомнил погружение в сон в «вангарде» в детстве, прикосновение руки матери к щеке. Ему хотелось, чтобы она была сейчас здесь, рядом с ним, разве это стыдно — скучать по матери, когда тебе сорок два и ты идешь по tightrope[87] над пропастью? У него болели все суставы. У кого бы нашелся кофе, нашелся бы арманьяк, нашлось бы немного органической химии, чтобы не заснуть.

Ничего этого не было. Вместо этого началась молитва. Молитва — это бумажный кораблик бодрости, скользящий по мирскому потоку усталости.

Он мог бы сдаться. Мог бы сказать, кто он такой. Его бы отвезли в Аудебо. Он мог бы погрузиться в сон. Подождать, пока они разберутся с его делом. Они бы сдержали свое обещание. В ноябре он бы уже выступал в Центральном цирке. Первого апреля — в цирке Бенневайс в Беллахойе.

Он услышал голос Максимилиана. Голос донесся до него сквозь тридцать лет. Молодой голос, словно время — лишь акустический фильтр, который мы ставим, чтобы не сталкиваться с тем фактом, что все звуки присутствуют всегда и повсюду. В речи Максимилиана он слышал диалектную окраску — детство отца прошло в Тендере.

«Я решил, что, если у меня когда-нибудь будет ребенок, я не буду будить его ночью. Я отнесу его на руках из фургона в постель».

Улица Люнгбювай кончилась, они пересекли круглую площадь Вибенсхус.

Он обратился к двум спинам перед собой, прижимая платок ко рту и давясь слезами.

— Мы даем вечные обеты, — начал он. — Становясь монахинями. Полное послушание. Никакой собственности. Никакой сексуальности. Последнее — хуже всего. Вот почему я плачу. Представьте себе мое положение. Женщина, которой чуть за тридцать. Полная жизненных сил.

Спины перед ним застыли, как будто спинно-мозговая жидкость начала коагулировать.

— Люди извне нас не понимают. Вы знаете вульгарные истории о монахинях и матросах. Все это неправда. В действительности о чем мы мечтаем, лежа на жестком матрасе, положив руки на одеяло, — так это о двух статных полицейских.

Звучание их стало меркнуть, как у тех, кто вот-вот упадет в обморок. На мгновение их контакт с окружающей действительностью ослаб.

— Здесь налево, — сказал Каспер.

Они повернули налево, на Блайдамсвай.

— Теперь сюда, — сказал он.

Машина повернула к главному входу Государственной больницы.

— Остановитесь здесь.

Они остановились.

— Я сбегаю в киоск, — сказал он. — Принесу пару бутылочек «Баккарди». И пачку презервативов.

Он вышел из машины. Согнулся навстречу ветру. Услышал, как за его спиной «рено» отъехала от тротуара. Услышал, как машина медленно удаляется. Двигалась она неровно, рывками.

7

Тяжелые занавеси были задернуты, жалюзи закрыты, единственный свет в комнате происходил от плоского монитора компьютера и от ночника, стоящего рядом с кроватью. Лицо Максимилиана Кроне было похоже на кожаную маску, на лицо человека из Граубалле.[88] Глаза его были закрыты. За прерывистым дыханием Каспер слышал работающее на пределе сердце. Из-под одеяла торчала ступня, лодыжка была покрыта стазами.

Больной открыл глаза.

— Сделки были зарегистрированы на Хестемёллестрэде десять минут назад. Это означает переход права собственности. Аукцион состоялся.

Максимилиан нащупал золотые очки на столике рядом с кроватью. От плеча до ладони рука была тощей и морщинистой, словно птичья лапа.

Он надел очки и посмотрел на Каспера. На наряд монахини.

— Я рад, — сказал он, — что ты тут, у моего смертного одра, показываешь себя с лучшей стороны.

— Я только что сбежал от полиции.

— Это я и имел в виду, говоря «с лучшей стороны».

Каспер едва различал слова — голоса почти не осталось.

— У меня есть друзья в офисах с окнами на порт, — прошептал Максимилиан. — Я позвонил им. Они слышат, что я говорю с ними из могилы. Они готовы уже в штаны наложить. Я звоню, чтобы пожелать счастливого Рождества, — говорю я. Потому что нет никаких оснований предполагать, что я смогу поздравить вас вовремя. И еще звоню, потому что вы должны немедленно отменить все заседания правления, сесть у окна с биноклем и смотреть на Типпен. На «Конон». Они сообщают, что на крыше что-то происходит.

Дверь открылась. В комнате появилась Стине, все еще в мужской одежде. За ней африканка и Франц Фибер. Больной не слышал, как они вошли.

Каспер достал ваучер на такси. Набрал номер Мёрка.

— Слушаю.

— На крыше «Конона» что-то происходит, — сказал Каспер.

— Откуда вы знаете? В Аудебо, без всякого контакта с окружающим миром.

— Я проделал трюк с исчезновением. Я в Копенгагене. В непосредственной близости от всего происходящего.

Каспер слышал его дыхание — ми-минор в состоянии стресса, истерзанное горем и беспокойством.

— Меня отстранили, — сказал Мёрк. — Министр сам взял на себя руководство. Еще одна ошибка — и меня отправят на пенсию. Я не смогу никому даже признаться, что говорил с вами по телефону.

— Полицейский вертолет. Всего десяток полицейских. Речь идет о жизни двоих детей.

— Отправляйтесь в Аудебо. Наслаждайтесь покоем. Подготовьте следующий шутовской номер. Послушайте «Петю и волка» Прокофьева. Или просто катитесь к чертовой матери!

Трубку положили. Стине подошла к кровати.

Она обняла больного. Погладила пальцами кожаную маску. Против всех законов природы лицо Максимилиана чуть-чуть засветилось. Как будто тело пробудили из мертвых. Каспер слышал о чем-то подобном и прежде. Невестки иногда могут построить мост через Филиппинскую впадину между отцами и сыновьями.

— Мне всегда казалось, что мы с тобой прекрасно друг друга понимаем, — прошептал Максимилиан. — В нашем страдании. Будучи связанными судьбой с этим вот маргиналом-трансвеститом. Но когда я вижу тебя в его одежде из комиссионного магазина, то я, черт возьми, начинаю сомневаться.

Каспер отодвинул в сторону парчовую занавеску. Поднял жалюзи. Сначала свет показался ослепляющим. Он посмотрел на Северную гавань. Типпен был скрыт за контейнерным портом и офисными зданиями.

— Я найду оружие, — сказал он. — И проникну туда. По-другому. С улицы. Не было еще препятствия, которое я не смог бы как-нибудь преодолеть. Я обещал ей.

Он слышал сочувствие окружающих. Отца. Стине. Синей Дамы. Он огляделся. Настоятельницы в комнате не было. Она, должно быть, была где-то внутри него. Например, в сердце. Он слышал не голос, а то, что она хотела сказать. Что он израсходовал всю свою энергию. Что он не прорвется туда.

Максимилиан поднял мобильный телефон. Голос его был слишком слаб, и трудно было разобрать, что он говорит. Они склонились над ним.

— Они позвонили, — сказал Максимилиан. — Мои братья по ложе, с Хольмена. Люди из «Конона» пытаются посадить на крышу вертолет. Хотя ветер двадцать метров в секунду.

— Сколько у нас есть времени?

Вопрос задала Стине. Он не понял почему.

— Час.

Ответил ей Франц Фибер.

— Они не смогут посадить вертолет в такую погоду. Но ветер начинает стихать. Через час это станет возможно.

— Мы можем быть там через час, — сказала Стине.

Каспер уставился на нее. Покачал головой.

— Когда-то ты положился на меня, — сказала она. — Можешь еще раз попробовать.

Что-то в нем сдалось. Или лопнуло. Как пружина в какой-то механической игрушке. Внутри него началась молитва. Обращенная к женскому. Деве Марии. Марии Магдалине.

— Хорошо, — ответил он.

Она повернулась на каблуках.

Перед Каспером с кровати поднимался Максимилиан.

Это было все равно что смотреть прямо в могилу. Он был костлявым, словно выживший узник Нойенгамма. И весил, должно быть, меньше пятидесяти килограммов. Его поддерживали уже не биологические процессы. А только воля и нефизическое воодушевление.

— Я пойду с вами, — заявил он.

Каспер поднял руку, чтобы остановить отца. Сестра Глория сделала шаг к больному. Взяла его под руку.

— У моего народа, — сказала она, — луо — на войну всегда берут хотя бы одного представителя мудрой старости.

— И что, выбирают кого-нибудь с болезнью Альцгеймера в последней стадии?

Африканка и Максимилиан прошли мимо него. Каспер поковылял за ними. Прихватив с кровати больничный халат. Он накинул его отцу на плечи.

8

Монастырская «скорая помощь» стояла на парковке со стороны Фэлледпаркен, рядом с больничной гостиницей. Только сейчас Каспер увидел, что она такая же, как и машины «скорой помощи» Государственной больницы, разве что на дверце монастырской был нарисован Крест Дагмары.[89] За рулем сидел Франц Фибер.

На носилках стоял чемодан Каспера. Стине открыла его. Вместо вещей Каспера в нем теперь лежали тонкие голубые комбинезоны. Стопка длинных тонких перчаток.

Стине развернула комбинезоны и раздала их. Все, включая Каспера, облачились в них, не задавая вопросов. Максимилиану пришлось снять халат, чтобы переодеться, на минуту он остался в одних трусах. Каспер отвел взгляд.

Стине раздала налобные фонарики — маленькие пластмассовые капсулы со светодиодами, крепящиеся на голове при помощи резинки. Она зажгла свой фонарик. Несмотря на то что был день, «скорая помощь» осветилась резким голубым светом.

Стине посторонилась, африканка ухватилась за кольцо в полу и потянула его. Полтора квадратных метра днища машины поднялись вверх. Каспер посмотрел вниз на знакомый геометрический рисунок — меандр. Оказывается, «скорая помощь» стояла над крышкой канализационного люка.

Стине протянула африканке крюк, прикрепленный к кольцу. Сама она держала в руке такой же крюк. Крюки идеально подходили к двум отверстиям в массивном металлическом диске. Женщины с легкостью втащили крышку в автомобиль и отбросили ее на пол, словно это был какой-нибудь пластмассовый ящик.

В «скорую помощь» снизу повеяло холодом. На месте крышки в темноту уходил туннель. По одной стороне туннеля вниз спускался ряд приваренных скоб.

Спрыгнув в эту дыру, Стине исчезла — мгновенно, словно иллюзионист. Каспер посмотрел ей вслед — она стояла, держась за скобы, уже на трехметровой глубине.

— Следующий — Каспер, — скомандовала она.

Он слышал свое доверие к ней. На самом деле оно никуда и никогда не девалось. На самом деле он всегда знал, что именно за ней он без колебаний готов последовать даже в преисподнюю. Главное, чтобы она не возражала.

И тем не менее он перекрестился. Маленькое крестное знамение. Не очень-то бросающееся в глаза. Тщательно настроенная молитва. И вот он последовал за ней.

Внизу оказалось холоднее, чем он ожидал. Вслед за ним спустилась африканка. На левой руке она несла Максимилиана — с легкостью, словно тряпичную куклу. Каспер увидел, что под мышкой у нее зажаты два пластиковых пакета с жидкостями, трубки от которых тянулись к иглам в руке его отца.

Скобы заканчивались на узкой площадке. Франц Фибер спустился последним. Когда все они собрались, Стине обернулась. В конусе света от диодного фонарика перед ними открылся окружающий мир.

Первое, что Каспер почувствовал, — это запах канализации. Он превосходил все, с чем ему когда-либо приходилось сталкиваться — даже в цирке. Второе — это красота зрелища. Она в каком-то смысле нейтрализовала вонь.

Они стояли в огромном туннеле — овальном в поперечном сечении. По дну его текла глинистая черная река.

Стине заметила их благоговейное молчание.

— Канализационный трубопровод, — пояснила она. — Выкопанный вручную. В конце девятнадцатого века. Четыре на шесть метров. Дно забетонировали, укрепили стены. Вон там — небольшие канализационные трубы из поливинилхлорида.

Теперь Каспер их видел — ряды пластиковых труб, подвешенные вдоль стен.

— Водосброс, — продолжала она. — На тот случай — раз в десять лет, — если поток перекроется и канализационная сеть переполнится. Излишек сливается прямо в Эресунн. Вторая магистраль идет от района Нёрребро под Фредериксбергом и железной дорогой и выливается в ров у кирпичного завода.

Она пошла вперед, остальные медленно последовали за ней. В темноте, за пределами конуса света, Каспер увидел мелкие светящиеся бусинки, казалось, что над поверхностью воды раскинулось звездное небо. Он направил свой налобный свет на эту галактику — и увидел крыс. Не сотни, а тысячи крыс — на кабеле, в узких проходах по другую сторону реки, у самого края воды. Впервые в своей жизни он оценил элегантность этих животных, он услышал ее, услышал их ловкость, их разносторонние способности, их умение приспосабливаться. Он вспомнил один эксперимент, когда его пригласили консультантом на кафедру акустики Датского технического университета, эксперимент этот проводился на испытательном участке Высшей сельскохозяйственной школы в Тострупе. Исследовалось воздействие музыки на животных. Он предложил тогда Генделя для коров. Большие прямоугольные музыкальные конструкции Сен-Санса — для свиней. Кто-то предложил протестировать также крыс. Крысы обожали Баха — Каспер и не сомневался в этом. Об этом свидетельствовало их жизнелюбие. Слушая фортепьянные концерты Баха, крысы размножались в два раза интенсивнее.

— Мне всегда они нравились.

У него за спиной стояла Стине.

— Когда меня назначили главным инженером отдела, мы решили это отпраздновать. Я ведь была еще совсем молода. К тому же впервые на эту должность назначили женщину. В то утро я нашла двух крысят, утонувших в одном из погружных насосов канализации. И принесла их на вечеринку. Надела как серьги. Подвесила их за хвосты. Они так и болтались вокруг шеи.

Она не шутила.

— Зачем?

Она искала объяснение — внутри себя.

— Может быть, — сказала она, — мне всегда хотелось показать людям, что скрывается за фасадом. В глубине. И с какими издержками это связано.

— И как к этому отнеслись?

— Никто ничего не смог есть. Мне пришлось их снять. Спустить в унитаз.

Они шли минут десять. Медленное течение воды свидетельствовало о том, что туннель опускается постепенно. Он услышал, что впереди стены туннеля раздвигаются. Отраженный звук возвращался дольше — похоже, они подошли к какой-то рукотворной пещере.

Сверху проникал слабый свет. Словно через просветы церковного купола. Над ними открылась шахта.

— Вентиляционный канал и аварийный выход. Только на этом трубопроводе их четыреста штук.

В свете конуса от фонарика Стине стали видны тянущиеся на разных уровнях трубы.

— Электричество, телефон и широкополосный канал связи ближе всего к поверхности, их не надо защищать от мороза.

Конус света сдвинулся на метр ниже, там тоже тянулись трубы.

— Военные линии связи. Вот это магистральный кабель НАТО для передачи нецифровой информации. Он идет от улицы Роскилевай до штаба командования в норвежском Колсосе.

Конус сдвинулся еще ниже.

— Газ, вода. Центральное отопление. И канализация. Недра Копенгагена не представляют собой сплошной массы. Они пористые, словно пчелиные соты.

Луч света переместился. Он уперся в металлическую дверь с надписью «Высокое напряжение».

Африканка шагнула к двери, держа в руках маленький ломик. Она вскрыла дверь с той легкостью, с какой открывают пивную банку.

Это была бутафорская дверь. За нею находился настоящий заслон — четыре квадратных метра нержавеющей бронеплиты, которая вполне могла бы выдержать попадание ракеты.

Франц Фибер тихо присвистнул.

— Все управляется отсюда, — сказала Стине. — И нам надо попасть туда.

Франц открыл свой «дипломат», на черном бархате были разложены сверкающие инструменты — словно для челюстно-лицевой операции. Он показал на металлическую коробку, размером и формой напоминающую фен для сушки волос, выступающую справа в метре от двери.

— Сирена и сигнализация, — пояснил он. — Если мы их перережем, то раздастся сигнал у службы безопасности и в полиции. Нам надо отсоединить телефон.

Он провел пальцами по панели с кнопками слева от двери.

— Электрический одноканальный замок. Значит, электрическая отмычка здесь не годится. И значит, сигнализация установлена по всему периметру двери.

Он протянул Касперу черный резиновый молоток, из тех, что врачи используют для проверки рефлексов при delirium tremens.[90]

— Давай-ка проверим твой слух.

Он показал на стену. Каспер осторожно постучал.

— Нам нужно найти контактную группу панели. Она связывает сигнализацию с электроцентралью. И с аккумуляторами — на случай отключения питания. Если ты сможешь найти ее, я смогу пройти через эту стену.

Каспер осторожно постучал.

— Она может позвякивать? — спросил он. Франц Фибер покачал головой.

— Ты, должно быть, слышишь коробку замка.

Каспер продолжал постукивать по другой стороне двери. Все следили за его движениями. Вдруг он что-то услышал.

— Электроника? — спросил он.

— Печатная плата.

— Что ещё?

— Аккумулятор. Динамик сигнализации.

— Небольшие пружины?

— Не исключено. Дверь, должно быть, подпружинена. Если ее открыть, сработает террористическая тревога.

Франц вставил длинное сверло в патрон дрели. Начал сверлить. Потом просунул в отверстие стоматологическое зеркальце и маленькие кусачки, закрепленные на стержне. Перерезал провод. Навинтил диск с алмазной кромкой на маленькой переносной шлифмашине. Поднес к дверным петлям. Диск прошел сквозь нержавейку, как сквозь масло. Африканка придержала тяжелую дверь.

Находящееся за дверью помещение было совсем небольшим. Каспер слышал опасный шепот высокого напряжения. Стине и Франц Фибер занялись щитком с рубильниками.

— Поезд должен ходить, — сказала она. — Насосная станция должна работать. Лифт на поверхность — тоже. Все остальное отключаем.

Она держала в руках кусачки, изоляция которых была толщиной с зимнюю варежку. Она сжала кусачки, и на них обрушился каскад искр.

— Остальное выключается рубильниками, — сказал Франц Фибер. — Главный кабель на четыреста киловольт ведет к Копенгагену. Ниже проходит стодвадцатикиловольтовая сеть. Под ней — сети на тридцать и десять киловольт. Система наблюдения питается прямо от стодвадцатикиловольтовой сети, чтобы уменьшить вероятность выхода из строя.

Говоря это, он опускал один рубильник за другим.

— Вот мы прощаемся с муниципальным отделом сточных вод.

Он опустил рубильник.

— С Управлением телекоммуникаций.

Еще один рубильник опустился.

— С хозяйственно-техническим отделом энергосети Е 2.

И еще один.

— Со штаб-квартирой НАТО. Со всей системой наблюдения в подземельях города.

Франц соединил провода с одним из рубильников и нажал на него. Туннель осветился.

Они стояли не в пещере, а в огромном зале. Размером не меньше чем пятьдесят на сто пятьдесят метров. Высоко над их головами сходились кирпичные своды. Канализационные трубы пересекали зал в нескольких метрах над полом. Под ними тут и там торчали остатки старой каменной кладки, похожие на фрагменты каких-то прямоугольников.

Стине проследила за его взглядом.

— Могилы, — пояснила она. — Более пяти тысяч. Это подвалы одного из самых старых католических монастырей.

Под ногами у них обнаружились узкие рельсы. Чуть дальше — вагончик, похожий на тележку «американских гор» в парке Тиволи.

— Опрокидывающаяся вагонетка, — пояснила Стине. — Они появились тут, когда пробили туннель до товарной станции. Он прошел сквозь старую свалку. Нужно было избавиться от двенадцати миллионов тонн грунта третьей категории. Так что пришлось проложить рельсы с такими вот вагонетками. Чтобы вывозить землю в Старый порт. На этой земле построен яхт-клуб «Люнетен». Ее насыпали и вокруг Типпена.

Рельсы уходили в черный туннель слева от них.

— Они ведут в Тингбьерг, — продолжала она. — В центр городского водоснабжения. Дорога используется для обслуживания и водопровода, и канализации. Копенгагенская канализация скоро придет в негодность. Отделу технического обслуживания есть чем заняться. Чтобы хотя бы аварии не произошло.

Она открыла дверцу вагонетки. Они забрались внутрь. Фибер сел на место водителя. Где-то ожил большой электродвигатель. Вагонетка сорвалась с места.

Ускорение было таким резким, как если бы они взлетали на реактивном самолете. Аварийное освещение в туннеле померкло. Вагонетка влетела в темный извивающийся участок туннеля.

Вокруг была кромешная тьма, лишь слабый отсвет приборов падал на лицо Франца Фибера. Слух Каспера зарегистрировал расширение туннеля, потом сужение, отметил, что вокруг уже не кирпич, а бетон. А может, это он слышал, во что превратилась изнутри его собственная нервная система.

Он наклонился к Стине.

— Ты знала обо мне заранее. Еще до того дня на берегу. Ты вовсе не заблудилась, потеряв судно. Я был пешкой в вашей игре.

Следующий участок был освещен, и он увидел ее лицо.

— В цирке используют допинг? — спросила она.

Он не понимал, к чему этот вопрос.

— Только в силовых дисциплинах. Анаболики. Во всем мире в них уже никто не выступает без анаболиков.

— Сестра Глория когда-то показала нам список. Из медицинского журнала. Список препаратов, вызывающих зависимость. Они изготавливаются в лабораторных условиях. Те немногие люди, которые их пробовали — изобретатель и несколько лаборантов, — всю свою оставшуюся жизнь тратят на поиски денег. Один укол стоит сотню тысяч, если не больше. Действие длится от одной до десяти минут. Говорят, что в результате возникает необычайная ясность сознания, усиливается чувство любви.

Туннель расширился. На сей раз стал виден потолок, закругленный, словно крыша ангара. В слабом свете он рассмотрел контуры чего-то, напоминающего алтарь.

— Остатки фундаментов первых еврейских синагог, — пояснила Стине. — Построенных на языческих жертвенниках.

Она указала на нечто, похожее на поваленные стволы деревьев.

— Старые водопроводные трубы. Из выдолбленного дерева.

Каспер чувствовал, как меняется его взгляд на город. Прежде он считал, что город стоит на известняке и глине. Но оказалось, что это не так. Город покоился на отходах и разлагающихся останках своего религиозного прошлого.

Он настроил молитву. Единственное, на что можно было положиться. И еще на любовь. Да и то неизвестно.

— Пять тысяч человек.

Это Стине прошептала ему на ухо. Он всегда любил ее дыхание, оно менялось в зависимости от ее настроения — а может, в зависимости от его? Сейчас в нем чувствовался привкус керосина.

— По приблизительным подсчетам матери Марии. Когда Глория рассказала о тех веществах. Во всем мире пять тысяч человек. Знакомых с подобным состоянием. Не принимавших химические вещества, но переживших нечто подобное. Людей, которые обнаружили, что действительность — это птичья клетка. И которые ищут двери, ведущие наружу.

Он обернулся и посмотрел ей в глаза. Она вместе с Синей Дамой и Кларой-Марией вполне могла бы организовать компанию. Которая сдавала бы пронзительный взгляд в аренду фирмам, занимающимся сносом зданий.

— Мы видели тебя по телевизору, — сказала она. — Мы с сестрами. Двенадцать лет назад. В антракте, когда все замолчали, Мария сказала: «Он один из тех, кто знаком с этим состоянием. Он ищет». И смотрит на меня. А потом говорит: «Ты могла бы встретиться с ним». А я говорю: «Зачем мне это?» А она говорит: «Чтобы помочь ему искать. И потому, что он кое-что знает о детях». Вот поэтому я и пришла. А там уж — как получилось.

— Отчего же такая неприветливость? Бегство по Странвайен? С самого начала?

Она запнулась.

— Когда я оказалась рядом с тобой, я почувствовала все то, над чем ты не властен. Твой внутренний беспорядок. И что-то еще. И вдруг все показалось непредсказуемым. Неконтролируемым.

Уже несколько минут он слышал впереди какой-то шум. Похожий на звук больших турбин. Теперь звук стал отчетливее, усилился, стал напоминать звук водопада. Вагонетка остановилась. Туннель заканчивался бетонной стеной. Под их ногами темная вода уходила через решетку.

— Обеденный перерыв, — объявила Стине. — Три минуты.

Сестра Глория открыла рюкзак. Раздала всем бутерброды с сыром. Каспер перекладывал свой бутерброд из одной руки в другую. Как можно было ожидать, запах канализации никуда не делся. К нему не удалось привыкнуть. Он еще усилился. И смешивался теперь с запахом разлагающихся жиров, напоминающим возведенный в какую-то зверскую степень запах из слива кухонной мойки.

На стене туннеля бросалась в глаза металлическая крышка, Стине откинула ее красным пожарным ломиком. За крышкой обнаружилось световое табло, каких Каспер прежде никогда не видел. Франц воткнул провод своего ноутбука в разъем рядом с табло. Они со Стине склонились над дисплеем.

При этом Стине ела. Как ни в чем не бывало. Он вспомнил, как она впервые вошла к нему, когда он был в туалете. Это было во время его утренней дефекации, его ритуального стула. Из маленького магнитофона, стоявшего на полочке, доносились звуки BWV565,[91] исполняемой на восстановленном барочном органе в церкви Святой Кристины в Фалуне. Стине открыла дверь, вошла и сделала музыку потише. В руке у нее был бутерброд примерно такого же размера, как и сейчас. Но с авокадо и камамбером из сырого молока.

— Мне надо сказать тебе что-то важное, — сказала она.

Он почувствовал, как в животе у него все сжимается. Все живые существа хотят, чтобы их оставили в покое, когда они испражняются. Невозможно дать сдачи, одновременно расслабляя нижнюю часть тела. Невозможно боднуть другого человека головой. Переписываться с Налоговым управлением тоже не получится.

Она откусила кусок бутерброда. Ей было все равно. Он неожиданно понял, что даже самые глубинные наши комплексы обусловлены культурой. И что Стине каким-то образом удалось от них освободиться.

— Я кое-что поняла сегодня утром, — сказала она. — Как только ты открыл глаза. И день только начался. В ту минуту мне показалось, что я сижу у твоего смертного одра.

Он ничего не мог ей ответить. Он сидел на горшке. А она говорила как героиня шекспировской пьесы. Он совершенно не понимал, что ему делать в такой ситуации.

— В это мгновение, — продолжала она, — я поняла, что люблю тебя.

Что он должен был ответить? В такой обстановке?

— Может, ты выйдешь, — сказал он тогда. — Мне нужно подтереться.

Она подняла голову от ноутбука.

— Мы находимся недалеко от центральной насосной станции, потом трубопровод уйдет вниз, под воду. На другой стороне должна быть новая труба, которая еще не использовалась. Но нам надо миновать насосный агрегат.

Она уткнулась обратно в дисплей. Каспер услышал рядом отца. Максимилиан опирался на один из костылей Франца. Африканка засунула пакеты с растворами в карманы его комбинезона. Отец и сын посмотрели на двух женщин и молодого человека, склоненных над компьютером и световым табло.

— Они похожи на солдат, — заметил Максимилиан. — Солдат спецподразделения. Но в них нет злобы. Что ими движет?

Каспер услышал, как их с отцом системы синхронизируются. Такое бывает во всех семьях. Между всеми людьми, которые любят друг друга. Но редко. И как правило, никто этого не замечает. Не замечает, что на долю секунды исчезают маски. Неврозы. Глубинные травмы. На долю секунды исчезают все проступки прошлого, которые мы тщательно храним в памяти на случай, если понадобится шантажировать друг друга. На мгновение все они исчезают, и ты слышишь обыкновенную человечность. Хрупкую, но устойчивую. Среди крыс, насосов и потоков нечистот.

— Ими движет, — продолжал больной, — нечто такое сильное, что они готовы пойти на смерть ради этого. Я это слышу. Что это?

Каспер услышал тоску в голосе отца.

— Твоя мать… и Вивиан, — продолжал Максимилиан. — Эти две женщины. С ними я был уже почти готов стать самим собой. Но тем не менее. Когда доходит до дела, не хватает смелости. И также с любовью к цирку. Я не мог решиться. И с любовью к тебе.

Они посмотрели друг другу в глаза. Ничего недосказанного не осталось.

— Кстати, о тебе, — продолжал Максимилиан. — Ты лучшее, что мы с Хелене сделали. Многое другое было хорошо. Но ты — самое замечательное.

Каспер протянул руку и прикоснулся к щеке больного. В течение минуты Максимилиану удавалось выдерживать эту напряженность, затем он отвернулся. И тем не менее, насколько Каспер помнил, это был его самый продолжительный контакт с отцом.

— Вода откачается за сто восемьдесят секунд, — сказала африканка. — Потом мы сможем пройти.

Каспер услышал, как меняется звучание огромного насоса. Он обернулся к блестящему цилиндру размером с бродильный чан в пивоварне. Стенки его сверкали от конденсата. Там, где вода стекала на бетонный пол туннеля, против всех законов природы росла трава, темно-зеленая, с блестящими листьями. Стине наклонилась и сорвала листок. Она поднесла его к лицу Каспера. На темно-зеленой глянцевой поверхности блестела капля воды.

— Эта трава называется копытень. Может расти даже при таком освещении.

Она стояла совсем близко.

— У меня было счастливое детство, — сказала она. — Ни одного дня в инвалидном кресле. Ничего страшнее двух швов и некоторого количества хлоргексидина в травматологическом пункте. Но я любила играть в одну игру.

Капля сдвинулась с места и заскользила вдоль края листа.

— Я пыталась понять каплю. Пыталась понять, что ее держит. Не дает ей распасться на мелкие части.

Можно было подумать, что это она сама привела каплю в движение. Но ее руки были неподвижны. Они были больше его рук. С синеватыми прожилками. Сначала всегда прохладные. Но когда она касалась его, гладила его кожу — пусть даже совсем недолго, — они быстро становились горячими. Но всегда оставались спокойными. И сейчас тоже. За этим спокойствием он слышал легкую вибрацию — звучание, подобное тому, на котором строится рага. Ему потребовалось мгновение, чтобы определить, что она означает: это был страх за детей. И тем не менее она крепко держала в руках действительность.

— Что не дает ей распасться на части? — повторила она.

Он обожал ее любопытство. Оно было все равно что голод — ненасытный голод. Оно было как любопытство клоуна. Или детей. Открытость, вселенский аппетит, ничего не принимающий на веру.

— Я до сих пор играю в эту игру, — шептала она. — Только немного иначе. Немного больше сосредоточенности, немного больше вдумчивости. Это единственное различие. Между девочкой и женщиной. Между ребенком и взрослым. Я собираю в сознании все, что мы знаем о силе сцепления в жидкостях по сравнению с воздухом. Об эластичности капли. Её стремлении к наименьшей потенциальной энергии. Теорема Дирихле. Как правило, исследователь опирается на несколько теорем. Я пытаюсь учитывать их все. Опираясь на научную интуицию. И когда я близка, очень близка к пониманию и одновременно понимаю, что мы никогда не сможем проникнуть в самую суть, и голова уже готова взорваться, тогда я оставляю все попытки понять и стараюсь приблизиться к капле.

Лист не двигался. Капля не двигалась. Все было неподвижно. Он услышал, как насос откачивает остатки воды.

— И тогда, на краткий миг, начинает казаться, что между мной и каплей нет никакой разницы.

Осторожно, очень осторожно она отложила листок на серый бетон.

— Когда это случается, когда это изредка случается, начинаешь понимать, чего это будет стоить. Действительно проникнуть в самую суть. Цена, которую ни один ученый не может заплатить. Оставаясь при этом ученым. Это будет стоить самого понимания. Невозможно вплотную приблизиться к явлению, стремясь при этом понять его. Мы говорим об одном и том же?

С наружной стороны цилиндра была приварена лестница. Подниматься нужно было чуть больше трех метров. Из насосной станции выходили три трубы. Диаметр самой маленькой был чуть-чуть меньше метра.

На цилиндре была крышка с электрическим замком, она была приоткрыта — должно быть, это Стине открыла ее, когда они колдовали у светового табло.

— Теперь там, — сказала она, — на центральном пункте, знают, что здесь что-то не в порядке. Через пять минут сюда прибегут местные службы, люди из телекоммуникационной компании и военные. Сбивая друг друга с ног. С собаками и пожарными в дымозащитном снаряжении. Но к этому моменту нас уже здесь не будет.

Она перепрыгнула через бортик насосной станции. Каспер попытался последовать за ней. Тело его не слушалось. Она втащила его за собой. Две трубы были закрыты электрическими клапанами. Последняя была открыта. Стине зажгла свой фонарик.

Они заглянули в темно-зеленый безукоризненный мир. Труба была совершенно круглой, внутри она была покрыта зеленым материалом, который слабо отсвечивал, создавая эффект софт-фильтра.

— ПВХ, — объяснила она. — Компания «Орслеф». Они обработали так все трубы, чтобы продлить им еще немного жизнь. Натянули поливинилхлоридный чулок изнутри.

Труба казалась бесконечной.

— Смотришь как будто в свой собственный родовой канал, — сказал он. — Очень красиво. Камеры наблюдения отключены?

Она кивнула.

— Может, воспользуемся, — предложил он, — тем, что за нами никто не наблюдает, и быстро поцелуемся?

Она попыталась отодвинуться от него. Но на узких ступеньках это было нелегко.

— Я знаю, — сказал он, — ты можешь сказать, что за нами наблюдает Бог. Но Бог на нашей стороне. И Киркегор. Ты разве не помнишь, что он говорит в «Деяниях любви»? Любые любовные отношения представляют собой пикантный треугольник. Ты, я и Господь Бог.

Она покачала головой.

— Гёте, — продолжал он. — И Юнг. И Гроф.[92] И Бах. Все они говорят об одном. В преддверии великих поворотных пунктов мы стоим вместе с любимой на пороге собственного рождения.

Она стряхнула с себя гипноз.

— Пустышка, — сказала она. — Ты всегда был жалкой пустышкой!

Гнев ее звучал концентрированно, словно кислота. Возможно, из-за того, что они находились в замкнутом пространстве насосной станции. Оно создавало эффект акустического вогнутого зеркала, фокусируя и усиливая звук. У нее был мелодичный голос. Облагороженный в хоре девочек школы Зале. Под руководством Хесс-Тейсен. И одновременно в нем была какая-то едкость. Он так и представлял себе, как она во время какого-нибудь совещания парализует целый суперэллиптический стол совета директоров.

— Я не могу без тебя, — сказал он.

— Все твои мысли, — воскликнула она. — Все они не твои. Они украдены. Это лоскутное одеяло!

Она схватила его за воротник комбинезона.

— Твои чувства поверхностны. Ты бежишь, Каспер. Ты спасаешься бегством. Когда-нибудь ты поймешь. Всю глубину. Все эти твои рассуждения о любви. Ты живешь и говоришь так, будто постоянно находишься на манеже.

Он начал напевать. Акустика в стальном резервуаре была фантастической. Звук сбегал по стенам и возвращался назад, словно в галерее шепотов. Он напел восемь тактов — колдовских, неотразимых, сказочных.

— Парижская симфония,[93] — сказал он. — В разработке первой части. Где основная тема модулирует и доходит до крещендо. И в последней части. В конце взрыва. Он симулирует фугу. Притом что фуги нет. Это пустышка. Он прекрасно это осознает. Пишет в Париж отцу: послушай, отец, я сделаю так-то и так-то, в этом и в этом такте, публика будет в соплях и слезах, она будет в восторге. Да, пустышка. Но она действует. Проникает до сердца. С технической точки зрения ничего особенного. Никакой профессиональной глубины. Но какое очарование! Какой эффект! Просто совершенство!

Он придвинулся к ней.

— Сердце. И напряжение. Ради двух этих вещей я и выходил на манеж.

Их лица были совсем близко. Он не отклонялся ни на дюйм.

Она подтянулась к люку.

— По два человека, — сказала она громко. — Это лучшая в вашей жизни поездка на «американских горках». Мы спустимся на шестьдесят метров ниже поверхности моря. Тормозите осторожно, ногами и локтями о стенки.

Он забрался вслед за ней. И они отпустили руки.

9

Сначала это было похоже на свободное падение. Поливинилхлорид почти не создавал трения, казалось, что мчишься на воздушной подушке. Он перестал сопротивляться движению, отклонился назад, почувствовал где-то рядом со своим ее тело. Единственным звуком был едва различимый шелест соприкосновения ткани одежды и внутреннего покрытия трубы. И далекое, чуть слышное предчувствие того, что ждет впереди.

Траектория становилась более пологой.

— Еще несколько минут, — прокричала она. — Это самые длинные «американские горки» в Северной Европе. После завершения работ «Орслеф» пригласила руководителей отделов прокатиться. Нам дали по бокалу шампанского в руку. Это труба высокого давления. Никаких клапанов. Никаких швов.

В воздухе ощутимо повеяло холодом.

— Ты ездил к моим родителям, — донеслось до него.

Это было через три недели после ее исчезновения. Ему казалось, он сойдет с ума. Словно больное животное, он все время возвращался мыслями к тому адресу, который он нашел в ее квартире. Наконец он отправился туда.

Дом стоял на окраине Хольте, рядом с озером, среди полей и перелесков, за домом был сад со старыми фруктовыми деревьями. Дверь ему открыла ее мать, она предложила ему чаю. В чем-то она была так похожа на Стине, что он почувствовал слабость в ногах. Отец так и не присел в течение всего последующего разговора, он стоял, словно не мог не опираться о полки. Ничего при этом не говоря.

Каспер тоже долго молчал. Слово взяла атмосфера дома.

В каком-то смысле это был скромный дом. И мужчина, и женщина звучали скромно.

Но это была особая скромность, скромность, которая появляется, если ваша семья в течение двухсот пятидесяти лет плыла на волне буржуазной культуры и финансового капитала. Каспер сталкивался с этим звуком прежде, но никогда — в непосредственной близости. В звуке этом было что-то беспредельное, эти пожилые люди все безоговорочно принимали, им ничего никому не нужно было доказывать, их тыл восемь поколений подряд состоял поочередно из биржевых маклеров, пианистов, художников из Скагенской группы, докторов философии, и не прошло и ста пятидесяти лет как Ханс Кристиан Андерсен встал из-за стола, пообедав у кого-то из их предков, — и что нам делать с картинами золотого века с дарственными надписями прапрабабушке на обратной стороне, ведь их так много, а на стенах уже почти не осталось места?

Каспер попытался прислушаться к издержкам, к тому, какова же цена утонченности и высоких потолков? Когда Ривель выступал в Копенгагене в последний раз, в Центральном цирке, Касперу дали общую с ним гримёрку — зеленую уборную. Ривель выступал уже редко, он не был столь популярен, как раньше, Каспер понимал это, сам Ривель это понимал. У старого клоуна после выступления в глазах стояли слезы. Он тогда взглянул на Каспера.

— Мое время прошло, — заявил он. — Двадцать лет назад зрители меня бы не отпустили. Теперь же они меня унизили. Своей скукой. Все имеет свою цену.

В комнату вошла девушка. Моложе Стине. Похожая на эльфа. С узким лицом и широким ртом. Звучанием немного напоминающая Стине. И красотой.

Он пытался прийти в себя после потрясения. Настроился. Связь между умственной и образной частью сознания девушки была нарушена. Звуковая картина ее была не структурирована. Но сердце было открытым, струящимся наружу, искренним. Ему доводилось слышать такое и раньше — на благотворительных представлениях. Должно быть, синдром Вильяма. Хромосомный дефект.

— Я друг Стине, — сказал он.

— Вы ее любовник, — поправила его мать.

— Она оставила меня, — сказал он. — Я не знаю, где она.

Женщина налила ему чая.

— Когда Стине была маленькой, — сказала она, — она не хотела, чтобы ее кормили. Ни при каких обстоятельствах. В конце концов я отпускала дочь из-за стола. С тарелкой. И она не хотела держать меня за руку. Когда мы ходили по магазинам. Я не знала, что делать.

Она протянула руку и коснулась мужа. Каспер услышал сексуальное напряжение между ними. Прекрасно сохранившееся. После стольких лет.

— Она уехала, — сказала мать. — Адреса у нас нет. Мы получаем письма. Но без обратного адреса.

— Если бы я мог взглянуть на конверт, — предложил Каспер. — Я бы нашел ее. Я многое могу восстановить.

Они посмотрели на него. Он знал, что они понимают его отчаяние. Он ощущал их сочувствие.

— Это должно быть с ее разрешения, — ответил отец. — А мы не можем ее спросить.

Каспер мог бы совершить убийство. Схватить его за горло. Сжечь их дом. Он не двинулся с места.

Мать проводила его до дверей. Ее сходство со Стине было потрясающим. Те слова, которые последовали, вырвались изо рта Каспера. Но кто их артикулировал, он так и не понял.

— Когда вы касаетесь людей, ваши руки становятся горячими?

Она ошарашено посмотрела на него.

— Да, — ответила она. — Так говорят. Что примерно через минуту они становятся очень горячими.

Он плутал по улицам, не сознавая, куда идет. Когда он пришел в себя, оказалось, что он не знает, где находится. Когда он нашел свою машину, была уже ночь.

Он слышал, как позади со свистом несутся по трубе остальные. Иногда раздавался стук — это костыль ударялся о стенку.

— Ты скучал по мне, — прокричала она.

В ее голосе звучало удивление, искреннее, как будто она только сейчас наконец поняла это.

Спуск становился все более похож на падение.

— Уже скоро, — добавила она.

Труба больше не изгибалась, движение замедлилось. Они зажгли свои фонарики: труба заканчивалась.

Они оказались в квадратном помещении размером пять на пять метров. По стенам тянулось множество бетонных и пластиковых труб. Стине положила руку на самую толстую из них.

— Центральный кабель-канал. Из Копенгагена на Амагер.

В стену была вмонтирована стальная плита. Она коснулась ее кончиками пальцев. Плита отъехала в сторону.

— Пути эвакуации предусмотрены, — пояснила она. — Я присутствовала при том, как фирме «Бюгге и текник» в копенгагенском муниципалитете давали разрешение на насыпь перед Типпеном. Мы тогда оговорили этот путь эвакуации. Он приведет нас прямо к зданию «Конона».

Франц Фибер выбрался из трубы. За ним африканка. Она несла Максимилиана на ремнях. Его отец держал в руке телефон.

— Они посадили вертолет, — сказал он. — В такой ураган.

Из трубы, которую они только что покинули, донеслось далекое шипение. На лице Стине появилось отсутствующее выражение.

— Вода, — сказала она. — Они соединили трубу с магистральным трубопроводом, идущим из Тингбьерга. Нас хотят утопить.

Она покачала головой.

— Кто это мог сделать? — спросила она.

Максимилиан тихо засмеялся.

— Не важно, кто нажимает на кнопку, — ответил он, — за ними стоит система, на которой держится привычный нам мир.

Они забрались в маленькую кабину. Плавно закрылась внутренняя дверь со стеклянным окошечком. Начала закрываться наружная дверь. Из виниловой трубы вырвался поток воды. Мощная струя ударила в противоположную стену со звуком, напоминающим гром. В этот же момент кабинка стала подниматься вверх.

— Давайте все вместе помолимся, — сказал Каспер, — хотя бы минуту.

Они уставились на него.

— Молитва, — пояснил он, — это просто-напросто лестница Иакова, по которой спускаются и поднимаются Божьи ангелы, — такой по-настоящему большой лифт. К тому же хуже нам точно не станет.

На мгновение все закрыли глаза.

Это был скоростной лифт. Все почувствовали, как ускорение сдавило колени, а через тридцать секунд наступило мгновение настоящей невесомости.

Выйдя из лифта, они оказались в помещении, отделанном полированным гранитом. Каспер узнал фактуру камня. Похоже, они действительно оказались в подвале «Конона». Перед ними открылись двойные двери следующего лифта. Они вошли. Эта кабина была такого размера, что в ней вполне можно было бы принимать гостей.

Стине застыла, поднеся руку к панели.

Каспер услышал, как право принимать решения куда-то перемещается. Скоро они встретятся с другими людьми. А это уже сфера деятельности клоуна.

— А что, если снять комбинезоны, — предложил он. — Они слишком похожи на форму.

Он насчитал двадцать этажей плюс еще несколько уровней без номеров, после чего лифт остановился.

Двери лифта открылись в одно из самых изысканных помещений, которые ему когда-либо доводилось видеть. Стена перед ним была овальной, отделанной плавниковым лесом. Дерево было подернуто серебристо-серым налетом от соленой воды и отшлифовано морской волной — создавалось впечатление грубости и утонченности одновременно. Пол был мраморный. При других обстоятельствах он задержался бы здесь на некоторое время. Чтобы насладиться зрелищем. И совершенно уникальным звучанием помещения.

Но сейчас было не до того. Перед лифтом стоял человек в зеленой форме. С автоматом. Это был Аске Бродерсен.

Каспер никогда не любил оружия. В своих выступлениях он никогда не использовал даже пистолет, стреляющий пробками. Или такой, у которого из ствола выскакивает флажок с надписью «Бах!».

Если он тем не менее опознал оружие как автоматический «Bushmaster», то лишь потому, что ему доводилось видеть его прежде. Вместе с Российским государственным цирком ему довелось гастролировать в приграничных областях на юго-востоке страны. На местных базарах лежали груды автоматов и горки опиума — рядышком, он никогда не забудет запах свежих листьев карри, бескислотного оружейного масла и опиума-сырца.

Он вильнул бедрами, прикрытыми синим платьем. Настроил голос на высокий регистр.

— Где женский туалет? — спросил он.

Человек замер. Вежливость сидит в датчанах глубоко, кармически, она уходит корнями в феодальный уклад времен абсолютной монархии. Каспер шагнул вперед.

— Проводите меня, пожалуйста, — проговорил он.

И ударил его головой.

Аске Бродерсен опустился на колени, словно для молитвы. Африканка забрала у него из рук автомат. Она держала его за ствол, опустив вниз приклад.

Перед ними была дверь. Изогнутая как и стена, с пневматическим замком, — она открылась легко и беззвучно. Они оказались в пространстве, залитом светом.

Стены были стеклянными. Крыша — стеклянной. Пол — стеклянным. Несомым узкими хромированными стальными балками. Комната напоминала летающую тарелку. Под ногами, на глубине около восьмидесяти метров, виднелось море. За изогнутыми стеклами раскинулся Копенгаген. Они находились так высоко, что вполне можно было изучать метеорологию города. Выше нависших над Фредериксбергом облаков. Выше собирающейся на юге грозы. Выше вечернего солнца над Сити.

Над комнатой парил силуэт спиц огромного колеса. Это была тень от винта вертолета, который находился прямо над ними, — посадочная площадка была здесь, на крыше.

Рядом с большим роялем стоял Йосеф Каин.

Каждому клоуну не раз случалось видеть лица, выражающие крайнее изумление. Изумление Каина было особенным. Касперу всего несколько раз прежде доводилось наблюдать такое изумление. У некоторых очень значительных фигур шоу-бизнеса. Стоит тебе только прийти к мысли о том, что никто — кроме разве что Господа Бога — не в состоянии тебя удивить, как ты сразу же становишься уязвимым.

На диване сидела Клара-Мария, рядом с ней — темнокожий мальчик.

Девочка вскочила и побежала им навстречу.

Бросилась в объятия Стине. Прижалась к ней.

— Мама, — воскликнула она.

Она прижалась головой к ее животу. И повторяла одно и то же слово. Сцена была прекрасной. Но, пожалуй, чересчур сентиментальной. Девочка обернулась к Касперу. Личико ее казалось ангельским, пока оно не разъехалось в широкой ухмылке. Космос никогда не дает сентиментальности особенно разгуляться.

— Папа, — сказала она.

Каспер оглянулся. Чтобы понять, к кому за его спиной она обращается. Позади никого не было.

— Я была беременна, — сказала Стине. — Когда уехала. Она — твоя дочь.

В потолке, вероятно, был какой-то люк, который Каспер не заметил. К тому же на мгновение слух подвел его. Человек, приземлившийся на пол, спрыгнул, наверное, с четырехметровой высоты. И тем не менее он приземлился как кошка. Это был Эрнст. Повязки на лице больше не было. На нем, похоже, все хорошо заживало. Немного пудры — и он вполне смог бы сниматься в рекламе фитнес-студии. Звучал он мягко и настороженно. Губы его двигались, как будто он говорил сам с собой. Каспер вдруг понял, что слуховой аппарат был динамиком и микрофоном. В руках у Эрнста был автомат. В тот миг, когда ноги его коснулись пола, он выстрелил в африканку.

Очередь выстрелов, следующих без пауз один за другим, была похожа на кашель. Пули подбросили женщину с пола и швырнули к стене. На короткое мгновение показалось, что тело повисло в воздухе, затем она упала лицом вниз.

Эрнст перевел автомат на Каспера. На секунду его сбила с толку женская одежда. Каспер напрягся в ожидании выстрела. Он успел заметить особую сладость от осознания того, что молитва так и не прекращалась. Он умрет, обратившись к великой любви. Следуя лучшим образцам. Иисус. Ганди. Принцесса Пемасал.

Максимилиан отбросил костыль и метнулся вперед, заслоняя собой Каспера. Очередь увело вверх, пули ударили его сперва в бедро, затем выше — в грудную клетку. Казалось, он парит в воздухе, отброшенный назад к Касперу. Вылетая сзади, пули открывали его спину словно застежка-молния, кровь и ткани забрызгали Каспера с ног до головы. В следующий момент отец упал на него, и вместе они повалились на пол.

Эрнст огляделся по сторонам. Чтобы убедиться в том, что ничто не помешает ему завершить задуманное. Каспер почувствовал что-то вроде восхищения. Каждый мастер импровизации всегда узнает другого мастера. По умению посреди такого везения помнить о целостности.

Автомат был направлен на Каспера.

Тут ему стало ясно, что африканка жива.

Когда он увидел, что очередь попала в нее и она упала, он решил, что все кончено, и его слух исключил ее из звуковой картины. Именно такая форма здравомыслия ограничивает нас, людей, мешая нам воспринимать настоящие чудеса.

Однажды в Марокко, на краю Сахары, путешествуя с марокканским цирком, он увидел, как спариваются два цирковых льва. Это происходило между манежем и клеткой, все ушли, включая укротителя, все двери были закрыты и заперты. Каспер сидел вместе с техником в цирковом джипе. Техник, в спешке уронивший свою кепку, открыл дверь машины и наклонился, чтобы поднять ее. От львов до машины было семьдесят пять метров. За то время, которое ему понадобилось, чтобы наклониться на семьдесят пять сантиметров, лев достиг джипа. В тот миг, когда Каспер рывком втащил техника в машину и захлопнул дверь, когти льва заскрипели по водяным канистрам, закрепленным над подножкой.

Касперу не хотелось бы снова услышать тот звук.

Но пришлось. Сейчас. И звук этот исходил от женщины.

Африканка бросилась из лежачего положения. И настигла Эрнста одним прыжком.

Она ударила его по голове вытянутой рукой, словно шатуном. Потом схватила за горло и ударила головой о рояль. Раздавшийся звук был похож на звучание китайского храмового гонга. Тело Эрнста обмякло, он сполз на пол, подвернув под себя ноги.

Платье африканки, казалось, разорвалось на две части, болтавшиеся с двух сторон. Это были ремни, на которых она несла Максимилиана, разрезанные, словно кровельными ножницами. Кожа и металлические вставки, очевидно, сыграли роль бронежилета.

Руки ее сжались.

— Не надо убивать, — сказал Каспер. — Не надо отвечать злом. Это будет преследовать тебя всю жизнь. Экерхарт где-то писал, что…

Африканка глянула на него. Он ее убедил. Может, не своей мудростью. Но фактором внезапности. Она успела лишь открыть рот.

Но лежащий возле ее ног человек привстал на колени и ударил ее стволом автомата. Каспер услышал, как треснула бедренная кость.

Ее глаза покраснели. Как будто к белку вокруг радужной оболочки глаз прилила кровь. Она наклонилась. Обхватила Эрнста. Рывком подняла его.

И сжала. Она держала вертикально человека весом девяносто килограммов плюс свой собственный вес. Со сломанной бедренной костью. Каспер почувствовал, что он вслушивается в будущее. Что он уже предвкушает развитие событий, после того как Африка в ближайшее время потеряет терпение и встанет на ноги.

Глаза мужчины начали вылезать из орбит. Каспер услышал, как хрустнуло запястье. Пальцы Эрнста были зажаты в спусковом крючке.

Автомат выстрелил. Рой пуль нарисовал половинку сердца на зеркальном оконном стекле. Стекло треснуло и рухнуло в комнату.

Оно разбилось на куски размером со столешницу обеденного стола. И в ту же секунду Каспер услышал ветер.

Он усилился. Каспера ввел в заблуждение солнечный свет. И то, что у него не было привычки находиться так высоко. Это не был обычный ветер. Это был реактивный поток — апрельский ураган.

Осколки разбитой вдребезги стеклянной стены хлынули внутрь, пронеслись через зал, превращаясь в порошок за спиной Каспера. Вслед за стеклом ветер взялся за мебель, детей, Каина, африканку, отшвыривая их всех к дальней стене.

Каспер увидел, как поднялся, вставая на дыбы, рояль. Он пролетел через все помещение и разбился в щепки, ударившись о стену.

На короткое мгновение возникло состояние неопределенности. Тут Каспер схватил детей. Он подтащил их к Максимилиану и уцепился ногами за колонну.

В следующую минуту началось обратное движение воздуха — ветер отступал назад, словно волна штормового прибоя, ударившаяся о берег.

Он потянул за собой все — как будто в реактивном самолете выпала входная дверь. Каспер огляделся в поисках Стине. Она сидела, держась за колонну. Он увидел, как Каин пробирается к двери.

Африканка отпустила Эрнста. Каспер видел, как тот пытается дотянуться до оружия. Видел, как он понимает, что руки больше не слушаются его. Потом разрежение подхватило его и потащило, сначала медленно. Он встал на колени, чтобы сопротивляться тяге, — ничего не получилось. Ухватился за колонну, но руки были слишком слабы. В следующий миг его вынесло прочь — в пространство над морем.

Над головой Каспера медленно раскручивался винт вертолета. Он услышал звук открывающихся пружинных замков швартовочных тросов. И в следующее мгновение ветер сорвал машину с крыши здания.

Он не смотрел наверх. Он смотрел в лицо отца. Они лежали рядом. Максимилиан улыбался.

Ему удалось поднять руку. Он погладил Каспера по щеке.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Что это было прекрасно. Трогательно. Что я пожертвовал собой ради тебя. Чтобы искупить хоть что-то из того, во что мы с матерью тебя втравили. И это так и есть. Это, черт возьми, так и есть.

Он пытался дышать. Каспер увидел кровь двух цветов на губах отца. Темно-красную, струящуюся из разорванных вен. И алую артериальную кровь. Последняя издавала звуки, похожие на тихое кипение, — звуки микроскопических пузырьков кислорода, поднимающихся на поверхность жидкости.

— Я сильный человек, — прошептал Максимилиан. — Мне ничего не стоит тебя поддержать. Хотя бы один раз. Напоследок.

Несмотря на то что голос был уже лишь слабо шипящим потоком воздуха, в нем слышалась полнота жизни. Знакомая Касперу по тому времени, когда отцу было, должно быть, лет сорок. Тело Максимилиана было словно ниточка во вселенной. Но сознание его не ослабело.

— Черт возьми, больше всего мне нравились сцены смерти. Помнишь Базотто? Когда они выходили на сцену и каждый раз умирали. Мы тогда чуть не описались от смеха. Но тут уж нет. Все в последний раз.

— Ты уверен, дедушка?

Это заговорила девочка. Умирающий внимательно смотрел на нее.

— Не слишком ли поздно, — прошептал он, — представлять меня внукам?

— К сожалению, раньше никак не получалось, — ответил Каспер.

— Не надо разговаривать, — сказала девочка. — Ты должен думать о том, что умираешь.

— Это еще какого черта? — возмутился Максимилиан.

Она наклонилась над ним. Положила одну руку ему на грудь. Другую — на затылок.

— Бастиан, — позвала она.

Темнокожий мальчик встал на колени у головы Максимилиана. Вокруг детей возникла сосредоточенность, которой Каспер никогда прежде у детей не слышал. Да, пожалуй, и у взрослых.

Каспер осторожно прижал к себе тело отца. Он почувствовал, как что-то шевелится под его ладонью — словно какой-то зверек. Он сообразил, что это сердце. Пули открыли грудную клетку сзади — все еще бьющееся сердце было обнажено.

— На самом деле, — сказала девочка, — не надо ничего бояться.

Каспер услышал тишину. Она распространилась во все стороны из какой-то точки между двумя детьми и растворила все звуки. Пропал ветер. Стеклянная комната. Тела. Настоящее время. Дания. Последнее, что Каспер увидел, было лицо отца. В следующий момент сознание покинуло Каспера и унеслось обратно в туннель. И все исчезло.

VIII

1

Его отвезли на авиабазу Вэрлёсе, в ту ее часть, которая еще осталась в ведении военно-воздушных сил. Там, поблизости от блокированного района, изрытого пробуренными отводными каналами и окруженного предупреждающими табличками с надписью «Загрязнение», стояли несколько приземистых бараков, наполовину утонувших в песке.

Когда они проезжали через Йонструп, пошел дождь. И лил, не переставая, все три дня, пока его допрашивали.

Ему давали спать по три часа в сутки, о том, что это было именно три часа, он только догадывался — часов в его распоряжении не было. Ему не давали есть, но приносили кофе и сок. Он пил только воду, на всякий случай, — вдруг они подмешают что-нибудь в сок или кофе.

Он слушал музыку барабанящего по крыше дождя — мог ли дождь исполнять кантаты Баха? Через двое суток он различил шесть струнных квартетов Гайдна, очень отчетливо, — тех самых, которые Гайдн написал после десятилетнего перерыва. Потом — шесть квартетов Моцарта, которые стали ответом на квартеты Гайдна. К этому времени Каспер уже начал грезить наяву. Он неожиданно понял, что музыка и дождь звучат, чтобы помочь ему выжить. Чтобы связать фрагменты действительности, которая понемногу начинала распадаться.

Допрашивали его три разные смены, в каждой из которых было по два человека — мужчина и женщина: похоже, они проанализировали его отношения с женщинами. Женщины относились к нему тепло и по-матерински — любая допрашивающая команда играет на противоречии между добрым и злым родителем; у него возникало желание выплакаться на груди у женщин, дважды он так и поступил, но вопросы не прекращались.

— Почему похитили детей?

— Понятия не имею, — отвечал он. — Может быть, они хотели получить выкуп, может, были сексуальные мотивы?

— Вы что-то говорили о ясновидении.

— Это, должно быть, какое-то недоразумение, — говорил он. — Ясновидение — это суеверие, я не суеверен, мои слова записаны у вас на бумаге или на пленке?

— Почему вы вернулись в Данию?

— Я вернулся, чтобы умереть в своем гнезде. Мне исполнилось сорок два. Знаете, это как у слонов. Для меня Дания — кладбище слонов.

— Почему вы расторгли все контракты?

— У меня нет больше прежних сил.

— Где вы прежде встречались с детьми?

— Никогда их раньше не видел.

— Девочка говорит, что знакома с вами.

— Она заблуждается. Вот что значит — быть любимым, боготворимым и мелькать на страницах газет. Дети и взрослые считают, что знают тебя. Вас я тоже в этом подозревал. Думал, вы хотите быть ближе к славе.

— Впервые вы были в монастыре в апреле прошлого года.

— Впервые я был там месяц назад. Меня привезли прямо из аэропорта.

— Почему они вас забрали?

— Спросите их. Они сестры милосердия. Разве это не их работа — врачевать заблудшие души?

Через двое суток начались угрозы.

— Женщина, — говорили они. — И ребенок. Мы имеем право задержать их на неопределенный срок. В условиях чрезвычайного положения обычное законодательство не действует.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Завтра вас отправят в Испанию.

Он внутренне рассмеялся. Тихий, лишь ему одному понятный смех. Он уже не чувствовал страха. У человека нельзя забрать больше, чем у него есть. После этого он свободен.

— Каин, — спрашивала сидящая перед ним женщина. — Что вам говорит это имя?

— Разве это не из Библии?

— Когда вы встретились с ним в первый раз?

— Посадите меня к себе на колени, — предложил Каспер. — Чтобы я мог собраться с мыслями. Тогда я, может, и вспомню что-нибудь.

Его посадили на стул с наклонным сиденьем. Он все время соскальзывал. Ему рассказывали о таких стульях: кого-то из марокканских артистов допрашивали в Иностранном легионе в Аяччо, на Корсике. Говорили, что стул этот хуже побоев. Каспер выдержал несколько часов. До середины «Диссонансного квартета».[94]

— Дайте мне другой стул, — заявил он. — Не обязательно «Эймс». Но он должен быть удобнее, чем этот. Или же я за себя не отвечаю.

Они никак не отреагировали. Они не верили, что в его аккумуляторах еще осталась энергия. Тогда он встал и подбросил стул ногой. Стул упал на голову сидящего перед ним человека.

В следующее мгновение комната заполнилась людьми, на него надели наручники — черные пластиковые браслеты. Но другой стул ему принесли.

— У детей есть какие-нибудь особые способности? — спросили его.

— Они производят впечатление талантливых детей, — сказал он. — Они наверняка могут сидеть на горшке и бить в барабан одновременно. А не спросить ли их самих?

В комнате висело продолговатое зеркало, переливающееся, словно облитое маслом, — стекло прозрачное только с одной стороны, чтобы незаметно для подозреваемых проводить опознания. В данном случае это было бессмысленно — он слышал малейшее движение за стеклом. Жаль только, что стекло срезало часть высоких частот — как влажный воздух.

Чаще других был слышен Мёрк. Иногда баронесса со Странвайен. Мужчины и женщины, звучавшие весьма авторитетно. Дважды он слышал голос, похожий на голос министра иностранных дел, — когда-то ему запомнился звуковой рисунок из одной ложи на гала-представлении. А может быть, ему все это только мерещилось. Единственное, в чем он был уверен, был дождь.

Еще через двое суток он понял, что правда их не интересует. Им нужна была какая-нибудь ложь. С которой они сами и общественность могли бы смириться.

— Детей изнасиловали? Их поэтому похитили?

Он поднял голову и посмотрел им в глаза.

— Хотели, — отозвался он. — Но не успели. Возможно, их также интересовали деньги. Фонд пожертвований монастыря не из бедных. В начале прошлого столетия в него поступили большие средства. Знаете, пожертвования русских иммигрантов из высшего общества. Которые приехали в Данию, спасаясь от революции.

Он почувствовал, что попал в точку. С этого момента он мог ими манипулировать.

— Что было нужно той женщине, инженеру, в башне «Конона»?

— Бывшая подруга. Мне пришлось прибегнуть к ее помощи.

— А вам что там нужно было?

Он устроился на лезвии ножа поудобнее. Необходимо было обеспечить себе помощь Мёрка. И успокоить сидящую перед ним парочку следователей.

— Со мной связались из полицейского департамента Министерства внутренних дел. Потому что я занимался с девочкой. Рутинные вопросы. Я предложил им свою помощь. Надеялся, что это сыграет положительную роль при рассмотрении моего дела.

Их лица ничего не выражали. Но их облегчение было пронзительным.

В какой-то момент он, очевидно, все-таки потерял сознание. Он не заметил, как все изменилось, но помещение стало другим, стены теперь были желтыми, подвижными, текучими.

Он лежал на тонком матрасе. Он слышал тех, кто расспрашивает его, он понимал вопросы, но не видел тех, кто их задает.

Ему было ясно, что он переживает что-то вроде психоза — внутри себя. На фоне волнистых стен возникали человеческие тела со звериными головами, он прекрасно понимал, что покажи такое кому-нибудь другому — человек сразу бы лишился рассудка.

Он отметил, что только молитва возвращает ему какое-то подобие душевного равновесия. Она звучала неизменно — глубокое, музыкальное, безоговорочное принятие отсутствия структуры вокруг него. Молитва — это плот, переправляющий нас целыми и невредимыми через разводы, запои, галлюциногены, допросы с пристрастием, говорят, даже через смерть.

Молитва и любовь. Он подумал о Стине.

Ее нигде не было уже несколько лет, он перепробовал все: угрозы в адрес геодезического управления и шантаж, он обращался в отдел Интерпола, занимающийся пропавшими людьми, к частным детективам, юристам, имеющим международные контакты, он публиковал объявления в крупных европейских газетах — безрезультатно.

Однажды днем он поехал в Хольте, к ее родителям. Была зима, ее отец возился в саду, обрезая фруктовые деревья окулировочным ножом. Некоторое время Каспер стоял, наблюдая за ним. Впитывая его звучание. В чем-то оно напоминало звучание Стине.

— Не стоит излишне сентиментально относиться к любви, — сказал Каспер. — Большая часть того, что люди называют любовью, вполне могла бы состояться и с другим человеком. Я прекрасно понимаю, что в любви присутствует довольно много практических соображений — это нормально. Но чем больше люди подходят друг другу, чем дальше они готовы пойти, тем меньше возможности выбора. Я не могу это объяснить, но это как с моей профессией, я вряд ли мог стать кем-то другим, было лишь несколько других вариантов, а может, и не было вообще никаких. Точно так же было у нас со Стине, это словно представление, его прервали — в самом начале, а ведь на него уже продано двадцать четыре тысячи билетов, на мне лежит ответственность перед зрителями. А зрители — это все те части меня и ее, которые хотят быть вместе, это не только наши внутренние принц и принцесса, это также внутренние калеки, лилипуты, упрямые и непослушные дети. Они затаили дыхание и ждут, потому что знают, что это представление не может остаться недоигранным. Это решено наверху. Где-то за пределами обыкновенной мелочности подписан контракт, я чувствую, что его надо выполнить.

Мужчина распрямился. В глазах у него стояли слезы.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказал он.

Каспер поехал к своему отцу. Максимилиан перебрался обратно в их дом в Скодсборге. Вообще-то не следует спешить с возвращением в те места, где вы многое потеряли. Во всех углах звучало эхо Хелене Кроне.

Они сели в гостиной, выходящей окнами на воду, их окружала правильная мебель, правильные картины, правильный вид из окна. К сожалению, материальных предметов недостаточно, что-то должно вдохнуть в них жизнь, кто-то должен дунуть в инструмент.

— Ты всегда держал в тайне множество вещей, — сказал Каспер, — я ничего против этого не имею, мне тоже свойственна некоторая скрытность, но ты молчал обо всем, что касается Стине, я всегда это слышал. Тебе что-то известно о ней, и теперь тебе придется все рассказать.

Максимилиан огляделся по сторонам и не нашел того, чего искал, — пути к отступлению. Вот один из недостатков дорогой, но простой обстановки — окружение не предполагает тайников и отговорок.

— В полиции есть единый реестр, я посмотрел, что там есть на нее. Она провела два года в женской тюрьме в Хорсенсе. За убийство. Мне не удалось узнать подробности.

Он проводил Каспера до дверей.

— Я ничего не могу поделать, — сказал Каспер, — даже если бы она убила и сожрала целую семью, я бы все равно любил ее.

Максимилиан открыл дверь.

— Я тоже, — сказал он.

Отец и сын стояли и смотрели на покрытую снегом лужайку. В их звучании было много общего. Бывает, что какая-то одна нотка одиночества передается от одного поколения к другому.

— И тем не менее надо жить дальше, — сказал Каспер. — Я начинаю настраивать свою душу на встречу с более похожим на медсестру типом. И пусть она даже будет членом Совета по этическим вопросам. И занимается благотворительностью в церковном приходе.

— Если найдешь ее, — отозвался Максимилиан. — И если окажется, что у нее есть мать или старшая сестра, сообщи, пожалуйста, об этом своему отцу.

Баронесса со Странвайен вывела его из психоза. Вернула к действительности, которая была немногим лучше, чем то, откуда он вернулся. Она измерила его пульс. Приподняла его веки и посветила в глаза. Это его отчасти успокоило. Значит, им важно сохранить ему жизнь.

В какой-то момент, ближе к концу, хотя он еще не знал, что скоро все кончится, дознаватели вышли из комнаты. Появилась Вивиан Грозная. Сначала он не видел ее, зрение его сильно ослабло, да и память тоже. Но он узнал ее ля-бемоль мажор. Глубину тональности. Ее сочувствие. Он вспомнил, что Моцарт многое сочинял в театре. Настраиваясь на певцов. А потом создавал произведения, точно соответствующие их тональности. Для нее он бы написал арию о разбитом сердце. В ля-бемоль мажоре.

Он не понимал, как ей удалось сюда попасть. Но если кто и мог к нему проникнуть, так это она.

Он знал, что не может ни о чем спрашивать. Их слушают, словно во время студийной записи. И все-таки он спросил.

— Дети? Стине?

— Они в безопасности.

Она пыталась сохранять невозмутимое выражение лица. Но в ее глазах он мог различить свое собственное отражение. Наверное, он был похож на призрак.

— Каин и женщина?

— Исчезли.

В руках у нее была небольшая магнитола. Она поставила ее на стол и включила. Том Уэйтс пел «Cold Water» с альбома «Mule Variations» — глубокое одиночество, глубокое сострадание и глубокая тоска души, которая не нашла дорогу домой и, видимо, в этой жизни так никогда и не найдет, — в сто сорок децибел в бункере времен Второй мировой войны. Музыка могла нейтрализовать любой спрятанный микрофон.

Она наклонилась к нему.

— Я видела государственное заключение о результатах вскрытия. Смерть от сердечного приступа. Оспаривать его?

Он покачал головой.

— Какова будет официальная версия? — спросила она.

— Компромисс. Детей похитили. Сочетание сексуальных и экономических мотивов. Похитители не успели осуществить свои планы.

— Действительность создается из компромиссов, — сказала она. — Это то, с чем люди могут мириться. Многие из моих пациентов предпочитают умирать с включенным телевизором. Но нас с твоим отцом компромиссы уже не интересовали. Мы направлялись в неизвестную страну.

Она ушла. Парочка дознавателей вернулась, они о чем-то спрашивали, он отвечал, не понимая ни вопросов, ни своих собственных ответов. В комнате появился Мёрк. В руках у него был перочинный ножик. Он разрезал ремни, Каспер с благодарностью потер распухшие руки.

— Каин и женщина, — спросил он. — То, что они смогли сбежать. Это часть сделки?

Мёрк покачал головой. Каспер слышал, что это правда.

— Плотина Аведёре закрыта. Началась откачка воды. Сити откроют через семь месяцев. Через полтора года город снова будет похож сам на себя. Останутся шрамы. Но в остальном — как будто ничего не случилось.

— Отцы-пустынники, — сказал Каспер. — И Гегель. И Карл Маркс. И авторы Ветхого Завета. Все они обнаружили, что когда какой-нибудь человек или какой-нибудь город получали предостережение. От божественных сил. И не внимали этому предостережению. То история повторялась. Сначала — предупреждения. Потом — катастрофы.

За безмерной усталостью этого человека Каспер услышал гнев. Но ведь важно разбудить людей. И нет ничего страшного в том, что иногда первой просыпается ненависть.

— Меня никогда не интересовали религии, — заявил Мёрк. — И в самую последнюю очередь меня могут заинтересовать Карл Маркс и отцы-пустынники.

— Никогда не поздно поумнеть, — заметил Каспер. — Даже в вашем положении. На три четверти в могиле.

Мёрк отпрянул. Без тренировки на манеже, без пяти тысяч вечеров на глазах у двух тысяч человек, которые не дадут тебе спуску, трудно, общаясь с клоуном, оставить за собой последнее слово.

Дверь захлопнулась. Каспер уронил голову на стол и заснул.

2

Он проснулся при свете дня, льющегося сквозь решетки на окнах. Ему удалось подняться на ноги. Со второго этажа он смотрел на бассейн и на Фэлледпаркен. Он находился в отделении А Государственной больницы, это было закрытое отделение.

На нем была больничная одежда. Футболка и пижамные штаны. На столе лежал его лотерейный билет, авторучка, четыре кроны и семьдесят пять эре. Ботинки они забрали.

Он лёг и некоторое время лежал совершенно неподвижно. Пытаясь договориться со своей нервной системой.

Из динамиков придорожного кафе было слышно, как какой-то саксофонист безуспешно пытается выплатить какую-то часть нашего общего долга Джону Колтрейну.

Из радиоприемника припаркованного автомобиля доносилось пение Чета Бейкера в записи тех времен, когда он еще был похож на Дина Мартина — с зубами во рту и волосами на голове. Это был такой свинг, который, по представлениям Каспера, могли бы играть лишь для небесного воинства, окружающего престол Господень.

От небольшого открытого бассейна доносились детские голоса и смех, сплетавшиеся во фрагменты второго Бранденбургского концерта. Бах тоже был не чужд свингу.

Он прислушался к звукам за стеной. Звукам двух мужчин, которым еще не довелось вступить в глубокий контакт с женским, — это были два монаха.

Дверь открылась, в комнату вошла Синяя Дама, за ней — монахи. Она подняла руки, они обыскали ее, вышли и закрыли за собой дверь.

Она пододвинула стул к его кровати, он сел. Некоторое время они так и сидели. Вокруг них сгущалась тишина.

— Дети в безопасности, — сообщила она. — Стине в безопасности. Их допрашивали, это было не очень приятно, но теперь все позади. Теперь они могут отдохнуть.

Он кивнул.

— Цирк Бенневайс объявил программу на осень, ты включен в нее, уже напечатаны афиши, похоже, что у тебя появился добровольный импресарио — женщина, она заявила в телевизионном интервью, что получила от Министерства внутренних дел гарантии, что тебе вернут датское гражданство. Я связалась с патриархатом в Париже, они обратились к испанскому королю с просьбой о помиловании. Посмотрим, что получится.

Она встала.

— Мне надо выбраться отсюда, — сказал Каспер. — Мне нужно увидеть Стине и Клару-Марию.

— Тебя хотят заставить пройти всестороннее судебно-психиатрическое обследование. Разведывательный отдел полиции тоже еще не закончил работать с тобой. И отдел Н. Они говорят, что им надо еще три месяца. Ты выйдешь к августу.

Он вцепился в ее одежду. Она мягко высвободилась.

— В какой-то момент, — продолжала она, — чувства учителя и ученика достигают определенной глубины и становится ясно: в помощи и в понимании не может быть отказано. Но не следует никого баловать.

Злоба возникла мгновенно — словно чертик из коробочки.

— Я вправе ожидать от вас большего, — сказал он. — Посмотрите на меня. Мне надо знать, что происходит. Мне нужно утешение и благословение.

— Я могу подарить тебе автобусную карточку.

— Они забрали мои ботинки, — сказал он. — Это гораздо более действенно, чем кандалы и наручники. Без ботинок я не уйду дальше, чем до Нёрре Алле.

— Перед тем как войти сюда, — сказала она, — я зашла в туалет. Вот тут прямо в коридоре. В женский туалет. Там я случайно оставила ту обувь, в которой пришла. По какому-то божественному стечению обстоятельств это оказались кроссовки. Они мне велики. Сорок второй размер. В них я чувствовала себя, как будто на мне клоунские башмаки. К счастью, в кармане у меня нашлись вот эти тапочки.

Она вытянула ногу. На ней были белые гимнастические тапочки.

— И это не я тебе сообщила, что Стине и Клара-Мария находятся в Приюте. Но самое большее еще двадцать четыре часа.

Она исчезла.

Он открыл дверь.

— Мне надо в туалет, — заявил он.

Монахи повели его под руки по коридору.

— Может быть, один из вас будет так любезен и зайдет со мной, — предложил он, — последние дни изрядно потрепали мне нервы — не хочется сидеть на горшке в одиночестве.

Они отпрянули — этого он и добивался. Когда он вошел в туалет, они остались стоять за дверью.

Он знал такие туалеты. В прежние годы ему случалось несколько раз бывать в закрытом отделении с учениками: диагноз «условно пригодные» и шизофрения, в тесте Thought Disorder Index[95] — единица. Чем он тогда только не занимался — лишь бы у их родителей были деньги! А иногда — уже тогда — им двигало сострадание. Приятно было сознавать, что это сострадание теперь снова вернулось к нему — нежным кармическим попутным ветерком.

И Франциск Ассизский, и Рамана Махарши[96] считали, что для просвещенного человека мир представляет собой сумасшедший дом, в то время как закрытые отделения могут оказаться спасительно нормальными. Оба они называли себя «Божьими клоунами».

Он вошел в женский туалет. Кроссовки стояли за унитазом. Это были его собственные кроссовки. Она, наверное, нашла их в его чемодане.

У них было звучание челесты. Засунув руку внутрь, он нащупал деньги. Там лежало пять тысяч крон пятисотенными купюрами. Нильс Бор на них выглядел бодрее, чем в прошлый раз.

Зеркала над раковиной представляли собой пластины отполированной нержавеющей стали. Одна из учениц Каспера сбежала из такого туалета через крышу, ее так и не нашли. Если на такое способны пациенты, то, уж наверное, и терапевт тоже. Он встал на бачок, потом на осушитель воздуха. Подвесной потолок был из звукопоглощающих пластин «рокфон» — многие психические расстройства приводят к повышенной звуковой чувствительности. Как, например, в его случае. Он надавил на пластину и пролез наверх, в вентиляционный канал.

Из вентиляции он выбрался напротив пустого кабинета, выходящего на улицу Хенрика Харпестренга, и спрыгнул из окна на зеленую лужайку напротив больничной прачечной. Через открытое окно он стащил из стопки белья синие рабочие брюки.

Затем, ведомый счастливым озарением, вернулся к главному входу.

В приемной он назвал имя Лоне Борфельдт, ему назвали этаж, номер отделения и палаты — и он взмыл вверх.

Палата хирургического отделения была рассчитана на несколько человек. На кровати у окна лежал человек с забинтованной головой, но излучающий звучание и всепроникающую волну жизненной силы. Из-под повязок торчали пучки черных волос — как из платяной щетки.

Рядом с кроватью на стуле сидела Лоне Борфельдт. Она была на последней стадии беременности, когда и тело, и звучание его, казалось, готовы взорваться.

— Я тут подрабатываю врачом, — объяснил Каспер, — и взял дополнительное дежурство, чтобы узнать, как ваше самочувствие, если вы, конечно, не против.

Он наклонился и приник ухом к животу женщины. По телу лежащего в кровати мужчины пробежала судорога.

— Звучание стабильно, — констатировал Каспер. — Ему пришлось пережить сильную встряску. Но он приходит в себя. Дети невероятно выносливы. Он станет доношенным хулиганом. Как дела у жениха?

— Он еще не особенно может разговаривать, — ответила женщина.

— Радуйтесь этому, — посоветовал Каспер. — Пока есть чему радоваться. Мы все очень много говорим.

— Что с детьми?

— Они вернулись. К родителям.

В глазах у нее блеснули слезы.

— Каин исчез, — сказал он. — Может, у вас есть предположение, где бы я мог его найти? Для того чтобы вежливо обменяться мнениями о том, что произошло.

Она покачала головой.

— Единственное, что я несколько раз слышала, — сказала она, — так это то, что поблизости должна быть сауна.

Каспер отошел к двери.

— Мы хотели бы поблагодарить, — сказала она.

— Бетховен, — сказал Каспер, — когда публика слишком уж громко рыдала, говорил: «Художнику не нужны слезы. Ему нужны аплодисменты».

— И хотели бы пригласить вас на крестины, — продолжила женщина.

Пациенты с других кроватей внимательно следили за этим обменом репликами.

— Такой человек, как я, — сказал Каспер, — пользующийся широкой известностью, обычно вынужден оберегать свою личную жизнь. Но на этот раз я готов сделать исключение. Я обязательно приду. Как добрая фея. В качестве подарка юному несовершеннолетнему преступнику я принесу тончайший слух. И изысканные манеры.

— А мы, со своей стороны, — сказала Лоне Борфельдт, разглядывая рабочие брюки и футболку Каспера, — могли бы помочь вам получше одеться.

Он пошел по Блайдамсвай, а когда услышал сирены, нырнул в Фэлледпаркен. Внутри себя он все яснее различал слова молитвы: «Да свершится воля Всевышней, даже если это означает, что меня схватят. Но при этом мы все равно просим о том, чтобы нам был дарован хотя бы час».

Какая-то женщина пробежала по дорожке мимо него. Она была в спортивном костюме из гладкой блестящей ткани и кроссовках.

Он побежал следом. Поравнялся с ней. Это была начальник отдела Н Аста Борелло.

— Я сбежал из закрытого отделения, — объяснил он.

Не останавливаясь, она повернула голову. Увидела больничную футболку.

Он не мог больше бежать с той же скоростью, но, слава Богу, в этом уже не было необходимости — она притормозила и пошла шагом. Тупо глядя перед собой. Ему было жаль ее — он прекрасно понимал, что она чувствует. Надеешься, что стоишь перед миражом. И одновременно осознаешь, что, к сожалению, все это наяву.

— Я хочу сказать, что не держу на вас зла, — сказал он.

Она хотела было продолжить бег, но ноги ее не слушались.

— Я не просто с удовольствием заплачу налоги, — продолжал он. — Я заплачу их, трепеща от радости. Но я хочу помочь вам продвинуться дальше. В вашем личном развитии. Если работаешь в Налоговом управлении и усиленно занимаешься спортом, то есть опасность потерять естественную, пластичную женскую спонтанность. Подумайте над этим.

Ему пора было двигаться дальше. Он перешел на рысь. Добежав до розария у почтового отделения Эстербро, он обернулся и помахал рукой. Она не ответила на его приветствие. Но даже на этом расстоянии он слышал, что их встреча надолго останется у нее в памяти.

Он подождал за кустами, напротив ступенек, ведущих ко входу. Не прошло и пяти минут, как остановилась машина, из нее вышел человек, чтобы опустить письмо в почтовый ящик: ключ остался в зажигании, и двигатель продолжал работать.

Каспер забрался на водительское сиденье. Рядом с ним лежал пиджак в матерчатом чехле и мобильный телефон — к счастью, включенный, какая удача! Кто имеет, тому дано будет — Евангелие от Марка, 4:25. Он запер все двери и немного опустил стекло.

Мужчина оказался светловолосым принцем Валиантом — профессором Франком.

Каспер вслушался в ситуацию. В ее божественное неправдоподобие. Он знал, знал, не отдавая себе в этом полностью отчета, что находится на пороге того места, где создается storyboard[97] его жизни.

— Я человек твердых моральных принципов, — сказал он через оконную щель. — Глубоко верующий. Но мне нужна машина. Я чувствую, что не случайно это оказалась твоя машина. Я чувствую, что нам с тобой еще доведется узреть проблеск кармической компенсации. Что-то вроде судьбоносного воздаяния. И тем не менее я говорю тебе: можешь забрать свою машину завтра. У цирковой площадки в Беллахое. Ключи будут за козырьком.

И нажал на газ.

Он проехал по мосту Лангелиние и остановился у здания таможни. Здравый смысл подсказывал, что ему бы следовало озаботиться серьезными, нерешенными, экзистенциальными вопросами: Где женщина? Где ребенок? Как он должен отомстить? Но здравый смысл — это лишь один из многих голосов в нашем внутреннем хоре мальчиков. Вместо него он услышал весну. Услышал вокруг себя жизнь. Даже когда все вокруг в порту заняты зарабатыванием денег, не имея перед собой иной перспективы, кроме выхода на заслуженный отдых с избыточным весом и приличными сбережениями для детей, которым на самом деле крайне вредно наследовать крупные суммы, — даже тогда весна звучит изумительно. И не только для людей. Каспер слышал и перелетных птиц, летящих к Фальстербо, — весна, стремящаяся попасть в Швецию. Он набрал тот номер, который Каин написал на лотерейном билете.

— Слушаю.

Надо быть осмотрительным, когда собираешься взять телефонную трубку, ведь в один прекрасный день может позвонить кто-нибудь из великих клоунов. Каину не следовало отвечать на звонок — как только он поднял трубку, его местонахождение было установлено. Каспер вслушивался в течение минуты. Потом отключился.

Он поехал назад мимо Английской церкви, на ее месте русский царь когда-то планировал масштабное строительство Русской церкви, не исключено, что исихазм[98] — если бы ему немного повезло — стал бы более популярен среди датской публики.

Каспер поставил машину на площади перед Мраморной церковью. Надел пиджак. В магазинчике на Дронингенс Твергаде купил колоду карт. Перед церковью Александра Невского он помедлил минуту, любуясь изображением князя Александра кисти Бронникова, глубоко вдохнул, помолился и прислушался к церкви. К ее строгости. К ее состраданию. Ее упорству. Ее глубокому убеждению, что постижение Божественного требует каждодневных усилий. Как и цирк. Идея Лютера о том, что все предопределено, с точки зрения Каспера, полностью противоречила нашему общему повседневному опыту. Незадолго до смерти Гручо Маркса[99] один журналист задал ему вопрос об экзистенциальном подведении итогов. Великий комик убрал иронию с лица, словно латексную маску, — на краю могилы времени для чего-либо иного, кроме правды, уже нет. «Большинство из нас, — сказал он, — вынуждено компенсировать свой низкий интеллект упорным трудом. Главное — каждодневные усилия».

Он нажал на кнопку звонка, дьякон открыл дверь.

— Мне бы помыться, — сказал Каспер.

Они прошли через небольшой зал, дьякон повел его в следующее помещение, протянул Касперу большое, жесткое полотенце. Пар, плотный, словно дым, ударил им в лицо.

Это была русская баня. Каспер прошел по узкому, выложенному плитками коридору, он насчитал пять открытых дверей, ведущих в маленькие помещения, в каждом из которых находились низкие ванны, в некоторых из них лежали мужчины, плавающие, невесомые, отдувающиеся, похожие на моржат. Коридор привел в зал с маленьким круглым бассейном с горячей водой, на ступеньке сидели шестеро мужчин, трое из них были с длинными бородами.

Каспер разделся и положил свою одежду на стул. Открыв стеклянную дверь, он вошел в парилку.

Стены были расписаны сюжетами из Нового Завета, связанными с водой: крещение Иисуса, Иисус настаивает на омовении ног апостолов, Мария Магдалина омывает ему ноги. На картине женщина отвернулась — чтобы не смотреть на наготу посетителей.

Вдоль дальней стены на трех уровнях располагались мраморные полки, на нижнем полке сидел Каин. Каспер взял стул, поставил перед ним и сел.

Похоже было, что Каин уже просидел здесь некоторое время: лицо его было красным и потным, сосуды под кожей пульсировали.

— Это ты звонил, — констатировал он. — Как ты меня нашел?

Каспер показал на то, что их окружало. Было слышно тихое шипение пара из клапанов под мраморным полком. Журчание воды в трубах. Откуда-то издалека доносилась музыка.

— «Литургия» и «Всенощная» Чайковского, — пояснил Каспер. — Я не слышал ни тем, ни слов. Но ладовый характер был хорошо слышен. И обертоны колоколов. Должны быть колокола. Я не слышал, чтобы они звонили. Но они раскачивались в такт пению.

Он открыл колоду карт, разорвал фольгу и перетасовал карты.

— Всего шесть колоколов, — пояснил Каин. — В карильоне. Последний звонарь, владевший техникой, умер в шестьдесят втором. Церкви и ее таинству грозит смерть. Я хочу спасти ее.

Каспер сдал карты.

— Каким образом, — спросил он, — у такого состоятельного и солидного человека, как ты, владеющего курортами и санаториями, возник интерес к маленькой русской парной бане и церкви на Бредгаде?

— Мне рассказала о ней мать Мария. Это место встречи религиозных патриархов. Сюда приходят священники из церкви Святого Ансгара. Католический епископ. Главный раввин. Королевский священник. Мать Мария говорит, что в тот день, когда они пригласят ее и имамов, откроются новые перспективы религиозного сосуществования в Дании.

— Откуда ты знаешь мать Марию?

— Нас познакомила Клара-Мария.

Каспер почувствовал неожиданный, необъяснимый и иррациональный укол ревности. Мужчины не хотят делить внимание женщин с другими мужчинами, и неважно, сколько лет женщинам — больше семидесяти или меньше двенадцати, мы хотим, чтобы они принадлежали только нам.

— Возьми карты, — сказал Каспер. — Сыграем в холдем,[100] по две карты на руках, пять в колоде, три партии.

Он открыл три лежащие на столе карты, это были червовая дама, бубновый король и туз пик. Каин взял карты.

— На что играем? — спросил он.

— Мы играем на твою жизнь, — ответил Каспер.

Каин посмотрел на него. Каспер снова услышал, насколько тот опасен.

— Ставки — кусочки правды, — предложил Каспер. — Откровенность. Я начинаю. Слышишь окружающие нас звуки? Отражение от мраморных стен? Немного мягче, чем от гранита. Но все равно жесткое. Хотя и немного смягченное паром. Создает интимную атмосферу. Посреди жесткости. Слышишь?

Пар окружил их со всех сторон, стены помещения стали исчезать.

— И вот мы с тобой, — продолжал Каспер, — сидим в этой атмосфере. Возникает особое, почти счастливое звучание, когда мужчины собираются вместе без одежды. Нет ни воротничков, ни бабочки — ты в чем мать родила. Не надо ничего изображать из себя — ведь маска создается одеждой. Становишься немного ближе к самому себе. Благодаря далекому, безоблачному воспоминанию о том, как играл нагишом на берегу. Благодаря веселому акустическому воспоминанию о футбольной раздевалке, ты понимаешь, ты слышишь это? Вспоминается Эккехарт: «С кем Господь Бог занимался любовью, если он породил так много звуков?» И посреди этого благословенного пира для барабанных перепонок звучит твой звук. Твоя жадность. Твои преступления и махинации. Достаточно для пожизненного заключения. И самое страшное — убийство и насилие над ребенком. Делай ставку. Твоя ставка — правда о ребенке. В чем я не прав?

— Что касается ребенка, — ответил Каин. — Это был Эрнст. Все вышло из-под контроля. Он за это поплатился.

Каин взял три карты и положил их на стол, это были бубновый король, девятка червей и двойка треф.

— Это все равно твоя вина, — сказал Каспер.

— Я раскаиваюсь. Мать Мария говорит, что нет такого греха, в котором нельзя было бы раскаяться.

— А как насчет справедливости? — спросил Каспер.

— Ты зол. Как целая армия. Как тебе такая формулировка: ты зол, словно армия из одного человека?

Карты поплыли перед глазами Каспера.

— Откуда эта овечья кротость?

— Я встречался с девочкой. С матерью Марией. Я продам все. Я передам все в распоряжение Приюта. Я раскаиваюсь. Я обо всем сожалею. Твоя очередь.

— Помоги-ка мне с хронологией, — сказал Каспер. — В августе прошлого года все двенадцать детей собраны в Копенгагене. Дети связываются с тобой. Ты им что-то предлагаешь. Чтобы устроить толчки? Они в состоянии вызвать землетрясение? Они могут манипулировать материальным миром? Или же они просто могут предвидеть события?

Он открыл карту — это была десятка пик. Каин пожал плечами.

— Я занимаюсь опционами. Для меня почти нет разницы. Можно способствовать тому, чтобы что-то произошло, а можно знать, что это произойдет. Они сказали, что ожидаются толчки.

— И тогда у тебя возникает идея скупить обесценившиеся земли. И создать у возможных покупателей верное или неверное представление о том, что толчки и сдвиги почвы закончились. Для этого тебе были нужны дети. А взамен ты должен был привезти их в Копенгаген, так обстояло дело, да?

Каин кивнул.

— Но это еще не все, — не останавливался Каспер.

— Я должен был повлиять на общественное мнение. И на средства массовой информации. Когда дети расскажут обо всем.

Каспер медленно покачал головой.

— Они хотят принудить мир к чему-то. Угрожая тем, что могут вызвать природные катастрофы. Это вандализм. Детский терроризм. Это дети-преступники. Это правда? Они на такое способны?

Каин пожал плечами.

— И ты собирался принимать в этом участие? — продолжал Каспер.

— Я обратился. Увидел свет.

— Где в Копенгагене жили дети?

— В Приюте. Это было просто. Один из моих сотрудников был связан с Приютом.

— Блондинка? — продолжал Каспер. — Ирене Паппас?

Каин кивнул.

— Приют сам оплачивал транспорт. Но из-за границы забирали их мы. В некоторых случаях родители не хотели отпускать их. Отсюда и заявления о пропаже. К сожалению, одно из заданий я поручил Эрнсту.

— Почему мать Мария не разглядела, кто ты есть на самом деле?

Каин перевернул карту. Это была двойка бубен.

— Симеон Новый Богослов, — ответил он, — пишет, что важно не приписывать духовному учителю всеведение. Даже самые великие — люди.

Каспер почувствовал, что ему становится больно дышать. Может, от пара, может, от горького осознания того, что его монополия на цитирование отцов церкви рушится.

— Потом вы устроили похищение, — сказал он. — Почему вы похитили только двоих детей?

— Этого было вполне достаточно. Чтобы убедить покупателей.

— Клара-Мария послала картинку одному гидрологу. Женщине из светского ордена. На картинке был изображен Копенгагенский порт после землетрясения. Зачем она была отправлена?

Звучание Каина изменилось. Череда быстро сменяющих друг друга гримас и судорог пробежала по его лицу.

— Эти дети, они дьявольское отродье. Похищение их — уже само по себе наказание. И никакого судебного преследования уже не нужно. Дети хотели доказать, что знали о толчках заранее. Но они ничего не сообщили мне.

Он открыл карту. Это была шестерка треф.

— Мои заблуждения, — продолжал Каин, — могут стать необыкновенной отправной точкой для духовного роста. Я могу все полностью изменить. И для женщин, и для детей.

— Сначала, — сказал Каспер, — ты прогуляешься в тюрьму. Я хочу видеть карты.

Каспер открыл свои карты. Каин уставился на «стрит». Он тоже открыл свои карты. Это были король червей и пятерка червей.

— В красном цвете мало пигмента, — пояснил Каспер. — Эти карты немного легче, немного проворнее, чем черные масти. Зато картинки чуть тяжелее. Я слышал твои карты.

Каин наклонился к нему.

— У меня возможности как у американского президента. Я верну к жизни церковь. Я поддерживаю Приют. Я — могущественный союзник.

— Детей спас я, — сказал Каспер.

— У меня фантастический духовный потенциал, — продолжал Каин. — Мать Мария дала мне это понять. Мне просто пришлось идти обходным путем. Многим великим приходилось это делать. Миларепа.[101] Мытарь из Библии. Богач. Павел. Но теперь я падаю в ноги. Приношу извинения. Я галопом продвигаюсь вперед.

— Ты попадешь в тюрьму Хорсенса. Это я — свет и надежда для сестер.

— Я пришел к смирению, — не унимался Каин. — Глубокому смирению. Я все отдам церкви. Приюту. Я склоняю голову перед своим ближним.

— Мое смирение более всеобъемлюще, — настаивал Каспер. — Я пожертвовал международной карьерой. Я омываю ноги всех людей. Готов даже тебе омыть.

Каспер пытался встать со стула и опуститься на колени. Но он был слаб, а Каин попытался сделать то же самое. Это было состязание в смирении. Пар слепил их. Став на колени друг перед другом, они ударились головами — случайно, но с такой силой, будто каждый из них собирался ударить другого.

Нам, стоящим в самом начале пути духовного обновления, приходится нелегко: малейшее напряжение пагубно отражается на наших благих намерениях. Сострадание, когда доходит до дела, часто оказывается лишь тонким слоем сусального золота на более грубом металле. Каин схватил Каспера за горло. И тем не менее Каспер не реагировал. Если заядлый игрок в покер хорошо устроился, нужно действительно постараться, чтобы сдвинуть его с места.

Но он почувствовал, как его зрение и слух начинают изменять ему. Каин медленно наклонял его назад — к мраморной плите и форсункам, из которых с шипением вырывался обжигающий пар.

Каспер услышал молитву, обращенную к Дисмасу, доброму разбойнику, оказавшемуся на кресте рядом со Спасителем. Дисмас был святым всех игроков и всех, кто отбывает долгие сроки в тюрьме.

И тут он ударил Каина головой.

Удар этот отбросил Каина назад, его тело проскользило по тонкому слою воды на полу и ударилось о стену. Лоб был рассечен, лицо залито кровью.

Стеклянная дверь открылась, в дверном проеме стоял дьякон.

— Баня — священное место, — сказал он, — как и церковь.

Он отступил в сторону, Каспер встал на ноги. Медленно, пошатываясь, он приподнял Каина и то ли пронес, то ли протащил его мимо дьякона.

Дьякон показал в сторону душа, Каспер поставил Каина в кабинку, а сам встал в соседнюю. Дьякон повернул кран.

Головки душа были не просто большими, они были большими, как мельничные колеса. И вода, которая полилась из них, была не просто холодной — это была талая вода с Кавказских гор.

— Холодные обливания, — вдумчиво проговорил старик, — всегда были частью самых глубоких духовных практик.

Каспер почувствовал, как сжались миллионы капилляров. Но дух явно возвысился.

— Ревность возрастает пропорционально близости к великим духовным учителям, — сказал он Каину. — В конце концов, когда ты оказываешься на расстоянии вытянутой руки, она приближается к безумию. Я прошу у тебя прощения.

— Иди сюда, — продолжал он, — давай Каспер вытрет тебе спину.

Каин попятился.

— Потом, — продолжал Каспер, — я умащу тебя увлажняющим кремом. И разотру твои ступни.

Каин схватил со стула полотенце. Бородачи из бассейна не сводили с них глаз.

Каин, шатаясь, отступал назад. Не отрывая от Каспера взгляд, он обернул вокруг бедер полотенце. Побрел по коридору. Каспер следовал за ним по пятам.

— Я ударил тебя, — кричал Каспер. — Я беру свой удар назад. Я целую тебя в лоб. Я сожалею, что снова потерял самообладание.

Каин справился с замком и распахнул дверь на улицу. Он скатился со ступенек и оказался на тротуаре.

Прохожие остановились. Рядом с ним оказалась женщина. На какое-то чудесное мгновение Касперу показалось, что это Аста Борелло. Это было бы великолепной синхронизацией.

Потом он увидел, что ошибся. И в каком-то смысле почувствовал облегчение. Когда космос начинает преподносить благоприятные стечения обстоятельств, важно, чтобы он не перестарался.

Каин прошлепал мимо женщины и пустился бежать по Бредгаде. Каспер помахал зрителям. И с поклоном отступил назад, в церковь.

Он вернулся тем же коридором, оделся, но на обратном пути остановился перед одной из маленьких кабинок. Лицо человека, лежащего в ванне, закрывала газета. Каспер вошел.

— Прошу прощения за беспокойство, — произнес он, — но меня привлек звук. Очень хочется в последний раз послушать ваши часы. А заодно заглянуть в вашу газету.

Человек убрал газету в сторону. Это был Вайдебюль. Оба они посмотрели на стул из тикового дерева, стоящий рядом с ванной, где на аккуратно сложенной одежде лежали его дорогие часы.

Юрист протянул Касперу газету, тот развернул ее на последней странице — там, где была таблица розыгрыша лотереи. Каспер достал билет, пальцы его двигались по строчкам, пока он не нашел свой номер: его билет выиграл. Он замер, наверное, на минуту.

— Мой билет выиграл, — констатировал он. — Шесть миллионов, это билет на восьмую часть, значит, я получаю семьсот шестьдесят тысяч. И я вынужден признать, что вот сейчас, несколько секунд назад, на короткое мгновение меня наполнила не благодарность к Божественному, а злость от того, что когда-то на Кампмансгаде я не вернулся к моему любимому судебному исполнителю Асте и не одолжил у неё тысчонку, чтобы купить полный билет, вы меня понимаете?

Юрист покачал головой.

— Жадность, — пояснил Каспер, — одно из самых каверзных препятствий на пути духовного роста. Но, слава Богу, в следующую секунду я почувствовал, как зазвучала сердечная молитва, и она продолжается, я молюсь святой Сесилии, не знаю, слышали ли вы о ней, это покровительница музыки.

За спиной Каспера что-то шевельнулось — в дверях стоял дьякон.

— Я прошу прощения за случившуюся сцену, — сказал Каспер, — но как вы можете пускать сюда такого мандрила, как Каин? Это выше моего разумения.

— Если какое-то место или пространство истинно божественно, — сказал дьякон, — то вход открыт для всех.

Трое мужчин посмотрели друг на друга. Каспер отметил, что он ошибался в Восточной церкви. Может быть, она в конце концов вместит и переживет современный мир.

— Это касается также и нашей знакомой, — спросил он, — матери Марии — настоятельницы Багсверда?

Дьякон ответил не сразу.

— Мы будем стремиться к этому, — произнес он.

Каспер сложил лотерейный билет.

— На этом билете есть несколько цифр, — сказал он. — Номера телефонов и всякое другое. И еще выигравший номер. Мне они больше не понадобятся. Там, куда я направляюсь.

Он засунул билет в нагрудный карман одеяния дьякона.

— Символический вклад, — сказал он, — в богоугодное дело интеграции строптивых дам.

Дьякон проводил его к выходу.

— Может, скажете пару слов благодарности? — спросил Каспер. — Это все-таки почти миллион.

— Пахомий Великий, — ответил старик, — примерно в 307 году путем Божественного откровения получил несколько монастырских правил, которые мы до сих пор соблюдаем. В откровении этом говорилось среди прочего, что если кто-то подает милостыню своим братьям и сестрам, то благодарить должен дающий.

Каспер и дьякон посмотрели друг на друга. Затем Каспер поклонился.

— Спасибо, — сказал он. — Вам. Восточной церкви. И Датской Государственной лотерее.

3

Он оставил машину на Нюбровай. Как и в прошлый раз. Но теперь он проехал мимо домов и спустился к берегу озера.

Он шел, едва передвигая ноги. Он похудел килограммов на пятнадцать. Жира совсем не осталось, даже на ягодицах. Синяки появлялись мгновенно, стоило ему лишь немного посидеть на стуле во время допросов.

Он нашел место в ограде напротив маленькой церкви с куполом, где монастырь не было видно из-за деревьев. Каким-то чудом он смог перетащить свое тело через забор на другую сторону. Но прежде чем встать и пойти дальше, ему пришлось отлежаться в траве минут десять.

Он вошел в главное здание через черный ход. Коридоры были пусты. Где-то вдалеке шла служба. Звучал Бах — одна из пасхальных кантат, та, где есть слова «Возрадуйтесь, сердца».

Где-то за этими звуками он услышал то, что искал.

Он поднялся на лифте в гостевой флигель. Их поместили в ту келью, которая когда-то была отведена ему. Когда он был монахиней.

Он постучал и вошел. Стине и Клара-Мария сидели на кровати и пили чай. Между ними высилась гора кукол. Он взял стул — тот стул, на котором когда-то сидела Синяя Дама.

Окружающее их звучание было больше помещения, оно было сводчатым, словно собор. Ему и прежде доводилось быть свидетелем того, как интерференция между родителями и детьми принимала такую форму — когда между ними действительно присутствовала любовь. И когда и женщина, и ребенок обретали сходство с персонажами греческой мифологии.

Он был чужим в этой звуковой картине. Ему в ней не было места. Он не имел на нее права. Его никогда не пустят внутрь. Слишком поздно.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала девочка. — Будешь читать мне перед сном. И еще играть. И на скрипке, и на пианино. Что-нибудь этого, Баха. Каждый вечер.

Он подошел поближе.

— Я буду сидеть у тебя на коленях. А ты будешь гладить меня. Каждый вечер. Я это очень люблю.

Она стала напевать. Это была «Bona Nox». Он почувствовал, что его прошиб пот.

— Пройдет много времени, — продолжала она. — Много, много времени. Пока ты не расплатишься. За то, что тебя не было в моем детстве.

Она хлопнула по куклам.

— Двести кукол «Братц». А они обещали мне пятьсот. Обещали!

Она встала.

— Пока. — сказала она. — Я пойду поиграю.

Проходя мимо, она остановилась. Погладила кончиками пальцев его подбородок. Как взрослая женщина.

— Она моя, — сказала девочка. — Моя мама. Только моя.

Он кивнул.

— Я думаю, что ты не должен ей говорить ничего такого, — продолжала она, — чего нельзя было бы сказать при мне.

Он снова кивнул. Обаяние девочки было несокрушимо. Словно обаяние Караяна. Никто не может перечить Караяну. Или Рихтеру. Даже Бергману не может.

И она вышла из комнаты.

Он подождал, пока не установилось собственное звучание Стине. Оно тоже представляло собой пространство. Несколько иной формы, чем общее с ребенком. Он слышал это пространство с самого первого раза. На берегу. Тогда ему захотелось проникнуть внутрь. «Захотелось» — неверное слово. Его туда затянуло. И потом он так никогда и не смог выбраться обратно. Никогда не хотел.

Там было просторно. Никакой мебели. Никаких ловушек. Никаких оговорок. И тем не менее. Какое-то одно место всегда оставалось недоступным. Но теперь ему уже нечего было терять.

— Ты сидела два года в Хорсенсе, — сказал он. — До нашей встречи. За убийство.

Ему случалось общаться с разными преступниками. Цирк — многогранный мир. Убийство всегда порождает некое особое звучание. Звучание чего-то окончательного. Сейчас оно тоже возникло вокруг них. Так бывает со словами: стоит их произнести — и мгновенно возникает фрагмент обозначаемой ими действительности.

— Это был любовник, — сказала она. — Он изнасиловал меня. Это случилось, когда он собирался сделать это во второй раз.

Он прислушался к ее системе.

— Насилие всегда оставляет след. Я никогда не буду ступать на него.

Она встала, подошла к нему сзади.

— Я рада, — сказала она. — Черт возьми, как я рада этому.

Она провела рукой по его затылку. Его реле отключились. Мозг отключился. Синапсы перестали действовать. Он пропадал не за грош. Он был беззащитен перед ней. С улицы донесся детский смех.

— Сколько времени они здесь пробудут? — спросил он. — Дети?

— Они улетают домой завтра. Все, кроме Клары-Марии.

— А что насчет предсказаний землетрясения?

— Мне надо было что-то придумать. Чтобы объяснить тебе наше с ней знакомство.

Где-то далеко, далеко в глубине его, зазвенел предупредительный сигнал. Но он был так далеко. Он почувствовал тепло ее ладоней. Почти как горячие угли. И перестал что-либо слышать.

4

Он проснулся с осознанием, что женщина и ребенок покинули его.

Сон был тяжелым. Во сне к нему являлись видения, словно в опиумном угаре. Тело было истерзано, глаза склеились от вязкого макового сна. Он сканировал здание — они исчезли. Пошатываясь, он вышел в коридор и открыл дверь в их келью. Кровать была несмята. Куклы исчезли. Одежда тоже.

Он плеснул в лицо холодной водой. Отражение в зеркале более не обращалось к читательницам дамских журналов. Оно взывало к пластическим хирургам. К хоспису Государственной больницы.

Звучала одна из утренних молитв. Из церкви. Она проникала сквозь каменные стены. Шестьдесят женщин в экстазе. А он с трудом держится на ногах.

В его детстве, когда все владельцы цирковых шатров были мужчины, а все матери — женщины, он мечтал, чтобы миром управляло женское начало. Теперь, когда это начало сбываться, в душу его стали закрадываться сомнения.

Он с трудом двинулся по белому коридору. Ему казалось, что он ползет на четвереньках. Перед комнатой во фронтоне он остановился и прислушался.

Оттуда звучал голос африканки.

— Коробка, — объясняла она. — С тремя сотнями кукол. Из игрушечного магазина «Фэттер БР». Она не могла пропасть. Она должна где-то у вас стоять.

Для мистиков и клоунов любая спонтанно возникшая ситуация начинает искриться в лучах солнечного света. Словно видимый и слышимый драгоценный камень. Он открыл дверь.

Она сидела за столом Синей Дамы. Нога ее была в гипсе. На темном лице розовели раны. Они уже заживали.

Он слышал, что последний раз она спала, по меньшей мере, сутки назад. И что ей это дается без всякого напряжения.

— Где они? — спросил он.

Он сам слышал, что в его голосе были пыль и смола.

— Они напишут тебе. В течение месяца.

Любого другого человека он бы заставил все рассказать. Но не ее — момент был слишком неподходящим для того, чтобы калечить самого себя.

Началась молитва. Он услышал свое дыхание. Его система готовилась к последнему выходу. Ее взгляд остановился на нем. Он знал, что, если он совершит хотя бы малейшую ошибку, она выведет его из игры.

Он положил перед ней ключи от машины.

— Вчера мне пришлось украсть машину — чтобы добраться сюда. Она стоит у Нюброгорд. Ярко-синяя «БМВ». Я боюсь, что, когда ее найдут, это обернется против вас. Ведь меня отпустили только на основании вашего медицинского заключения. Машину надо вернуть на цирковую площадку в Беллахое. Как ты думаешь, можно попросить какую-нибудь младшую послушницу отогнать ее туда?

Ее глаза изучали его. Все звучание и внимание он сконцентрировал где-то у своих ног. Именно так он опустошал покерные салоны Европы. Никак не задействовать сердце. Не притворяться. Вместо этого сконцентрировать все внимание у ног.

Она встала.

— Ты увидишь их снова, — сказала она. — Стине и Клару-Марию. Может пройти год. Не надо спешить. Ты увидишь их.

— Я совершенно спокоен, — заверил он.

Она ходила с одним костылем. Невесомо. На мгновение он застыл, любуясь этим зрелищем. Бах бы тоже полюбовался. Даже если бы он находился в середине последней части «Kunst der Fuge».

Он обернулся к телефону. Вслушался в молитву. Вот сейчас он в последний раз пройдет мимо стражницы. В последний раз обманом пройдет через приемную. В последний раз изобретет какую-нибудь изощренную ложь. Он чувствовал, что это необходимо, и не только ему одному. Что-то большее возникало в нем. Может быть, Всевышняя? Будем надеяться. Но разве можно когда-нибудь сказать наверняка?

Он позвонил в сеть игрушечных магазинов «Фэттер БР», в главное отделение на Роскилевай. Трубку сняла молодая женщина. У него не было никаких заготовок, но его вдохновила открытость в ее голосе. До тридцати лет люди еще не теряют веру в то, что совершенно неожиданно может случиться что-то по-настоящему удивительное.

— Это из канцелярии гофмаршала, — сказал он. — Мы бы хотели заказать пятьсот кукол «Братц». С машинами, нарядами и всеми аксессуарами. В большой коробке. Можно ли выполнить заказ в течение часа? Это подарок для дипломатов. Его надо доставить к служебной квартире премьер-министра — между Багсвердом и озером Люнгбю. Там есть отдельный подъезд для доставки товаров.

— Получится две коробки, — сказала она. — На поддоне. Доставка компанией «Паккетранс». У нас все машины заняты. И у нас на складе такого количества нет, так что какое-то время уйдет на то, чтобы собрать их по магазинам.

— Хорошо, — сказал Каспер. — Мы вооружимся королевским терпением.

— По какому адресу отправить счет?

Сознание Каспера сконцентрировалось у его ног. Молитва не прерывалась.

— Прямо в Амалиенборг. Почтовый индекс не нужен. И мы обычно получаем двадцать процентов скидки.

Он ждал машину у берега озера. Была весна. Почти лето.

Машина приехала через час. Размером она была почти как фургон для перевозки мебели. Управляло ею какое-то знакомое Касперу звучание. Из далекого прошлого. Он узнал лицо. Оно принадлежало одному из молодых людей с ножами, которые когда-то помогли ему попасть в «Конон». Рядом с ним сидел смуглый мальчик лет четырнадцати.

Каспер услышал, как их звучание сообщило о потрясении. Но на лицах это никак не отразилось.

Он попросил у них перочинный нож. Вскрыл одну из коробок. Вывалил часть упаковок с куклами в фургон, опорожнив коробку наполовину. Прорезал в картоне три дырки.

— Теперь я заберусь внутрь, — сказал он. — Вы закроете крышку. Заклеите скотчем.

На дне кузова-платформы он нашел две монтировки. «Мы ведомы», говорили Августин и Рамана Махарши вслед за ним. И тем не менее нелишне принять собственные меры предосторожности.

— Это сказка, — сказал младший мальчик. — Я ее знаю. В школе рассказывали. Датская сказка. Потом мы должны выбросить тебя в реку.

— Ни за что на свете.

Он объяснил им, как проехать к монастырю.

— В кабинете сидит африканка. Глаза у нее размером с чудищ из Корана. Но вы не пугайтесь. Скажите, что у вас посылка с куклами. Отправленная несколько дней назад. Но дошедшая с опозданием. И куда ее доставить? Она вам даст адрес. Туда и поедете. Поставите меня на тележку. И довезете до самого места.

Каспер залез в коробку. Мальчики не двигались.

— А ты похудел, — заметил младший. — За это время. Не удивительно. При такой жизни, как у тебя.

Каспер устроился поудобнее. Среди упаковок с куклами.

— Но с финансами у тебя, должно быть, по-прежнему все в порядке, — сказал мальчик.

Каспер опустошил карманы. Нашел последние пять тысяч. Протянул их наружу.

— Ты отчаянный человек, — сказал мальчик. — Можно было бы попробовать еще немного на тебя надавить. Мы ведь должны получить какую-то компенсацию за монтировки.

Каспер вывернул карманы, в них больше ничего не было.

— Ну, скажем, авторучку.

Он протянул мальчиками авторучку. Они закрыли крышку. Заклеили скотчем коробку.

— Доставим тебя прямо к получателю, — сказал более молодой голос, — даже если шайтан охраняет этот дом. Клянусь Кораном. Я всегда выполнял свою часть сделки.

5

Он почувствовал, как коробку погрузили на тележку. Он слышал напряженное дыхание мальчиков при подъеме. Он слышал звук транспортных магистралей. Эхо открытых площадей и парков. Шелест ветра в кронах бананов. Они проезжали мимо Ботанического сада. Мимо Геологического музея. Повернули к Копенгагенской обсерватории.

Должно быть, у них с собой были полозья, они перекатили тележку через порог и закатили в лифт. Он уже не помнил, сколько лифтов было в его жизни за последние месяцы. Бесконечное количество. Этот будет, он это точно знал, в каком-то смысле последний.

Его провезли по какому-то коридору, мимо каких-то дверей, он услышал, как вокруг коробки возник какой-то купол, хотя, может, все это происходило внутри него. Коробку сняли с тележки. Шаги мальчиков удалились, вокруг стало тихо.

Но это была не обычная тишина. А та тишина, из которой, должно быть, создавала мир Всевышняя, когда она открыла рот и сказала: «Да будет свет!»

Он собрал последние силы, нажал на картонку и разорвал ее.

Помещение было купольным. Это была собственно обсерватория — потолок был совершенной полусферой, из медных пластин двойной кривизны. У стены начинался огромный телескоп из полированной латуни и бронзы, установленный на рельсе, описывающем полный круг. У окуляра стоял Йосеф Каин.

Под отверстием в куполе, вокруг коробки Каспера сидели одиннадцать детей. Стине, Синяя Дама, Андреа Финк. Даффи. Человек со свекольным лицом. Скрестив ноги. Словно придурки на сеансе групповой психотерапии. Словно восточные монахини во время ритуала пуджа.

Если ты провел тридцать лет в шоу-бизнесе, то тебе наверняка хотя бы раз жизни — во время каких-нибудь торжественных празднований — приходилось удивляться неожиданному появлению голых девиц, выпрыгивающих из торта. Но у Каспера никогда не было возможности вслушаться в то, что происходит внутри такой девицы. Теперь вот такой случай представился.

Он почувствовал глубокое удовлетворение. На мгновение лица вокруг застыли от удивления. На мгновение тишина покинула этих замечательных женщин и фантастических детей. И громогласно зазвучало беззащитное изумление. Слово «потрясение» подошло бы как нельзя лучше. Даже для Синей Дамы.

В эту минуту Каспер почувствовал, каждый человек из сидящих под куполом обсерватории почувствовал, что Всевышняя — даже в самых священных собраниях — придерживает клоуна до последней минуты, чтобы достать его как козырную карту из рукава.

Потом тишина восстановилась.

Синяя Дама встала, взяла стул, дети подвинулись. Она поставила стул в круг.

— Каспер Кроне, — сказала она. — Avanti. Очень приятно.

Вдоль стен стояли дорожные сумки, уже с бирками одиннадцати различных авиакомпаний. Он был свидетелем прощания.

— Детей вообще не похищали, — сказал он. — Они приехали добровольно. Не все было гладко. Но никто не шел против их воли. Они заключили сделку с Каином. В чем она состояла?

«Стыд» было не то слово, которое он мог бы связать с сидящими перед ним детьми. Но тем не менее он услышал чувство стыда. Какой-то величественный диссонанс. Как начало последней части бетховенской Девятой. Дети были похожи — все без исключения — на сексуальных преступников в возрасте от десяти до четырнадцати, которых взяли с поличным, и теперь они, как и все мы, пытались понять, как жить дальше, сохраняя достоинство и веру в свободу воли, когда ты только что обнаружил, что все мы живем, словно рачки-бокоплавы на спине громадного кита, во власти подводных сил, управлять которыми нам не дано.

— Они хотели собраться, — сказала Синяя Дама. — Здесь, в Копенгагене. Они хотели увидеть друг друга снова. Это дело очень хлопотное и дорогостоящее. Собрать всех детей. Мы делаем это раз в год. С большим трудом. Они заставили Каина это сделать.

Каспер посмотрел на человека у телескопа.

— Тебя? — произнес он. — Да ты и девяностолетнюю старушку не переведешь через улицу, не удостоверившись прежде в ее кредитоспособности. Что ты получил взамен?

Он почувствовал, что женщина взвешивает каждое слово.

— Он считал, что дети на многое способны. В смысле воздействия на окружающий мир. Что сознание, если оно достигает области, где еще не сформировалась физическая реальность, может на нее повлиять. Это было, конечно же, несколько наивно.

— Конечно же, — согласился Каспер.

Замалчивания откладываются на периферии происходящего траурной каемкой фальшивых звуков. Помещение подрагивало от недосказанности. Каспер знал, что Всевышняя сейчас укажет на кого-нибудь, кто поможет разрешить ситуацию. Только надеялся, что этим человеком окажется не он.

Это оказалась девочка. Клара-Мария встала.

— Йосеф, — сказала она. — Мать Мария. Даффи. Андреа. Суенсен. Я хочу поговорить с вами. Только с вами. Давайте выйдем на минутку.

Это было произнесено с глубокой серьезностью. С большой невинной торжественностью. Иногда настойчивость ребенка оказывается настолько непререкаема, что всем приходится повиноваться: вспомните маленького мальчика из «Нового платья короля» или молодого Иисуса в храме. Синяя Дама встала. Каин. Даффи. Андреа Финк. Морской офицер.

Лучше бы они не двигались с места. С того момента, когда они встали, все для них было потеряно.

Девочка открыла им дверь. Они вышли. Потом она закрыла ее за ними. И заперла.

Дверь, судя по всему, сохранилась со времен постройки обсерватории. Массивный дуб. Тяжелая, словно двери церкви.

Девочка обернулась к детям и Касперу. И улыбнулась.

Это была улыбка, которая вызвала у Каспера желание забраться обратно в коробку. Но было уже поздно. Вот почему следует хорошенько подумать, прежде чем отправляться в путешествие за пределы собственной индивидуальности. Вернуться назад может оказаться не просто.

— Не знаю, что ты думаешь о войне, — сказала она.

Каспер ничего не отвечал.

— Мы думали, что если показать миру что-нибудь, что-нибудь совершенно невероятное, то, может быть, получится заставить их понять. Заставить взрослых понять. Заставить их прекратить воевать.

У Каспера пересохло во рту. Но одновременно стало мокро в глазах.

— Очень красивая мысль, — сказал он. — Что же вы хотели показать миру?

— Что-нибудь из ряда вон выходящее, — продолжала она. — О чем услышал бы весь мир. Какой-нибудь катаклизм в городе. В котором никто бы не пострадал. Но все увидели бы, как дорого это может обойтись, если мы не остановимся. Это единственное, чего люди действительно боятся. Потерять деньги. Может быть, тогда получилось бы до них достучаться.

— И одновременно получить пятьсот кукол, — продолжил Каспер.

Она улыбнулась. Это не было похоже на улыбку дочери отцу.

— Одно не мешает другому, — объяснила она.

Каспер кивнул. Шея у него онемела. Как при быстром развитии менингита.

— Бах тоже бы так сказал, — заметил он.

Она подошла к нему вплотную.

— Мы с тобой, — сказала она, — мы классно повеселимся.

Он отодвинулся от нее. Вдруг она зазвучала чрезвычайно серьезно.

— Мы думали… Если для тебя что-то очень важно, то нет ничего невозможного.

— Твой отец всегда исходил из того же принципа, — сказал он. — Главное — достучаться до их сердец.

Она вернулась в круг.

— Вы что, опустили слой земли? — спросил он. — Сознание может изменить физическое?

Может быть, она его не услышала. Может быть, она приглушила звук на его канале. Он почувствовал такой гнев, что у него перехватило дух.

— Ты помнишь, что я хочу быть летчиком, — сказала она.

Она посмотрела Касперу прямо в глаза.

— Это предполетная карта, — сказала она. — Проверка кабины. До запуска двигателей. Высотомер. Электрическая сеть. Подача топлива. Навигационные приборы. Ввести маршрут в компьютер. Частота радиостанции. Я прочитала все это. В настоящих книгах. Ты поможешь мне стать летчиком, когда я вырасту?

Он не двигался.

— Двигатели к запуску, — сказала она.

Лица одиннадцати детей были совершенно открытыми. Совершенно ясными. Расслабленными, как во сне. Но с широко открытыми глазами.

— Вы это устроили? — продолжал Каспер. — Вызвали сдвиг почвы?

Она посмотрела на Каспера.

— Может, оно само собой произошло, — сказала она. — Случайно. А мы как будто просто почувствовали это заранее. А ты как думаешь?

Он почувствовал напряжение в помещении. Волосы на голове у него встали дыбом. Словно в электростатическом поле.

— Кое-что там было по-английски, — продолжала она. — Cabin ready. Doors released.[102]

Она оглядела детей. Один за другим они кивнули. Каспер хотел бы убежать. Но он знал, что слишком поздно. Контроль сознания над телом уже был нарушен.

— Ready for pushback,[103] — сказала девочка. — Копенгагенской обсерватории с Каспером Кроне, Стине, их дочерью и друзьями cleared for pushback.[104]

Она подняла вверх большие пальцы.

На мгновение здание завибрировало. Не сильно, но совершенно отчетливо. Или это он сам дрожал?

Потом возник свет. Или же это его подвело зрение.

Он почувствовал, как обсерватория поднялась в воздух и преодолела звуковой барьер. Он смотрел в глаза девочки. Они были совершенно спокойными.

Казалось, что они поднимаются вертикально. Он смотрел сквозь то, что, возможно, было прозрачными стенами здания, возможно, галлюцинацией, возможно, новой формой зрительного восприятия. Ему казалось, что он видит, как Копенгаген исчезает под ними, словно падая в бездну. Но разве можно было знать наверняка? Он почувствовал, как из желудка поднимается тошнота. Ему казалось, что он уже давно примирился со смертью. Теперь, когда она сидела перед ним в образе ребенка, он увидел, что это не так. Оказалось, что он не хочет умирать.

— Верни нас назад, — попросил он. — Обратно на Землю.

Голос его был пушистым, словно щетка для чистки курительной трубки.

Девочка улыбнулась в ответ. У нее не было переднего зуба. Выпал. Или выбили. Это была беззубая улыбка. Как улыбка великих ведьм.

— А нельзя тебя уговорить, — спросила она. — Сделать еще одну попытку? С мамой?

Лицо его стало блестящей маской. От пота.

— Это шантаж, — проговорил он. — Духовный шантаж.

— Это лучший из шантажей, — заметила она.

Он поднял руки.

— Договорились, — сказал он.

— Поклянись. Всевышней.

— Это кощунство. Упоминать Ее имя всуе.

— Ты можешь позволить себе торговаться?

Он поднял руку для клятвы.

В этот момент рухнула выбитая дверь.

На пороге стоял Каин.

Что-то вроде уважения к нему наполнило Каспера. Конечно же, дверь уже была не той, что за минуту до этого, — она просвечивала, словно акварель, вибрировала и сверкала. Но она все еще была дубовой.

В дверях показалась Синяя Дама. Большая ее часть превратилась в радужный свет. Но все, что от нее осталось, было в ярости.

Это была необыкновенная ярость. Каспер тотчас же понял, что следует оценить ее по достоинству. Что не так уж часто случается услышать такое.

— Клара-Мария, — сказала она. — Прекрати!

Это был тон, подобного которому Каспер никогда не слышал. Голос звучал авторитетно, словно достоверное предсказание Судного дня. Он ничего не требовал. Он просто создавал новую действительность.

Никакой посадки не было. Только что казалось, что блестящая колба парит на высоте четырехсот метров над городом и одновременно по ту сторону времени и пространства — в полной тишине, прозрачная, светящаяся. И вот уже восстанавливается физическая реальность. Все по-прежнему. Ничего не произошло. И ничто уже не осталось прежним.

Пока все это продолжалось, голова Каспера была совершенно пуста. Теперь его собственные эмоции захлестнули его изнутри — словно вода, прежде сдерживаемая плотиной. И первая его мысль была: «Если бы можно было стать импресарио этих детей!»

Разве не к этому все мы стремимся? Чтобы дети нас содержали, а мы могли бы сидеть задрав ноги, со своей вечерней сигареткой с травкой и рюмочкой, с приятным чувством, что на нас работают люди, наилучшим образом приумножающие наши накопления?

И тут пробилась молитва. Он почувствовал, что если несешься вместе со Всевышней на скорости четыреста километров в час и хватаешься за придорожные ветки, чтобы сорвать фрукт, то весьма велика вероятность, что тебе оторвет руку.

Он встретился взглядом с Синей Дамой. Ее звучание усилилось. Это было все равно что смотреть в ручей, звенящий и переливающийся драгоценными камнями.

— Обо всем этом, — сказала она, — мы будем молчать. Еще какое-то время.

Каин стоял вплотную к ней. Она обняла его за талию.

В каком-то смысле потрясение от увиденного было для Каспера еще большим, чем от всего предыдущего. Он попробовал найти опору в молитве. Не существует ничего такого, что Божественное не могло бы вынести.

— Если христианству суждено выжить, — сказала она, — то должны произойти радикальные изменения.

Она могла бы заполучить кого угодно. Она могла бы увлечь одного из четырнадцатилетних мальчиков. При несколько других обстоятельствах она, возможно, могла бы заполучить его самого, Каспера Кроне.

— Вы могли бы выбрать себе кого угодно, — сказал Каспер. — Зачем же вам хромой дьявол?

Йосеф Каин выпрямился.

— Я пребываю в активной фазе раскаяния, — пояснил он. — Я хочу очиститься. Стать новым человеком. Я посоветовался с Марией и теперь пойду на генеральную исповедь.

— Тебе потребуется несколько лет, — сказал Каспер. — В течение которых придется говорить непрерывно по двадцать четыре часа в сутки.

Каин подобрался для прыжка. Каспер помахал монтировками. Спокойно, дружески, словно китайскими веерами.

Кто-то дотронулся до него. Это была Стине. Он вернулся в свое собственное тело.

Она стояла позади него. Как и в тот раз, когда он снимал грим. В прошлом, которого более не существовало. Которое никогда не сможет повториться. И по которому он не тосковал. Но которое тем не менее будет хорошо выглядеть в альбоме.

— Честно говоря, — сказал он, — я никогда не думал, что какая-либо женщина сможет любить меня.

Она прикоснулась к его коже, руки ее были горячими, почти пылающими.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — сказала она, — я и сама ни за что бы так не подумала. Но вопреки абсолютно всем предположениям и законам природы, возможно, все-таки есть одна женщина, которая тебя любит.

Он прикрыл глаза.

В этом мгновении было что-то от финала BWV 565 — Токатты и фуги ре-минор — огромные, роковые столпы музыки, выстраивающиеся в ряд, пока снова не поднимут занавес.

Тем не менее присутствовал легкий романтический уклон. А Каспер знал, что космос не особенно романтичен. Романтика — это нечто крайнее, а все крайности со временем сглаживаются.

Он почувствовал что-то рядом с собой. Это был ребенок. Тихая девочка протиснулась между ним и Стине. Она улыбнулась ему. Своей волчьей улыбкой.

Он обнажил клыки и улыбнулся ей в ответ. Прислушался к будущему. Его было слышно только урывками, фрагментарно, неполно.

То, что он слышал, без сомнения, звучало красиво. Без сомнения, как торжественное гала-представление. И уж точно — очень, очень беспокойно.

Выражаю свою признательность

Иесу Бертелъсену, Эрику Хёгу, Карен Хёг, Нелли Джейн, Якобу Маллингу Ламберту и Отто фон Мольтке-Лету — П. Хёг

2006

Примечания

1

Произведение И. С. Баха.

2

Входите (итал.).

3

Королевский дворец в Копенгагене.

4

Партита ля-минор (нем.). — произведение И. С. Баха.

5

Комиссар Налогового управления (англ.).

6

Перевод А. Глебовской.

7

Произведение И. С. Баха.

8

Солнечное сплетение (лат.).

9

Лопатка (лат.).

10

«Клавирная книжечка» (нем.).

11

Датский художник-абстракционист (1910–1993).

12

Падре Пио (1887–1968) — католический святой, итальянский монах-капуцин.

13

Самая известная гоночная трасса Дании.

14

Международная инженерно-консалтинговая компания.

15

Многократно повторяющийся мелодический или ритмический оборот, часто в басовом (нижнем) голосе.

16

«Музыкальное приношение» (нем.) — произведение И. С. Баха.

17

Процесс переноса на других людей всего того, что человек не признает или отвергает в самом себе, описанный З. Фрейдом.

18

Жак Тати (Татищев) (1908–1982) — классик французской комедии, актер пантомимы и кино, режиссер, сценарист, боксер и регбист.

19

Вильгельм Фуртвенглер (1886–1954) — знаменитый немецкий дирижер и композитор.

20

Меловой утес на острове Мён в Дании.

21

Вид спортивной ходьбы.

22

Хельмут Вальха (1907–1992) — знаменитый немецкий органист-интерпретатор, в 16 лет потерявший зрение.

23

«Искусство фуги» (нем.) — произведение И. С. Баха.

24

Карл Адриен Веттах (1880–1959), сценический псевдоним Грок, — легендарный швейцарский артист цирка, акробат, клоун и музыкант.

25

«Иисус — всегдашняя мне радость» (нем.).

26

«Устами, сердцем, нашими делами, всею жизнью» (нем.) — кантата И. С. Баха.

27

«Путь страданий», крестный путь (лат.).

28

Эрик Стокмар (1905–1963) — датский художник, известный своими цирковыми плакатами.

29

Кантата И. С. Баха.

30

Мартинус Томсен (1890–1981) — датский философ-мистик.

31

Новое здание Королевской библиотеки на острове Слотсхольм.

32

Так до 1953 г. назывался датский парламент, ныне Фолькетинг.

33

Deficit in Attention, Motor control and Perception — дефицит внимания, моторного контроля и восприятия (англ., мед.).

34

Чарли Ривель (1896–1983) — знаменитый испанский клоун. Бустер Ларсен (1920–1993) — популярный датский актер. Мария Каллас (1923–1977) — американская оперная певица греческого происхождения. Бригит Нильсен (р. 1963) — датская киноактриса и певица. Ирене Папас (р. 1926) — греческая певица и киноактриса.

35

Место силы (англ.).

36

«Торжественная месса» (лат.).

37

Разговорное название Министерства финансов и экономики Испании.

38

«Ставки сделаны» (фр.).

39

«Опустоши сердце, наполни желудок» (англ.).

40

Книга воспоминаний известного датского композитора Карла Нильсена (1865–1931) «Мое детство на Фюне».

41

Комедия известного датского драматурга Людвига Хольберга (1684–1754).

42

Эли Бенневайс (1911–1993) — директор самого известного датского цирка.

43

Старые военные укрепления, находящиеся в 9 км от центра Копенгагена.

44

«Берлин, Европейско-Средиземноморский сейсмографический центр» (нем.).

45

Август Миэ (1889–1936) — знаменитый датский клоун; Кароли — известная цирковая династия.

46

Рейно (Карл-Отто Андерссон) (р. 1921) — датский канатоходец. Кон Коллеано (1899–1973) — австралийский канатоходец и воздушный гимнаст. Линон — бельгийский канатоходец и клоун.

47

Особые номера черного, желтого и белого цвета для автомобилей предприятий, налог на которые был ниже обычного.

48

Вильгельм Кемпф (1895–1991) — знаменитый немецкий пианист и композитор.

49

Вальтер Гизекинг (1895–1956) — выдающийся немецкий пианист, знаменитый, в частности, феноменальной звуковой памятью.

50

Грудино-ключичная мышца (лат.).

51

В будущем, в проекте (лат.).

52

В Дании существует традиция посылать перед Пасхой друзьям шутливые письма с многоточием вместо подписи. Получатель должен догадаться, кто именно написал письмо.

53

Драматург Уильям Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Салливан (1842–1900) — классики английского музыкального театра, авторы знаменитых комических опер.

54

«Хорошо темперированный клавир» (нем.).

55

Датская служба оказания первой помощи.

56

Бардо — временное состояние, согласно буддийскому учению о непрерывной цепи перерождений, промежуток между смертью и новым рождением, который длится сорок девять дней. Третье состояние бардо считается переходным состоянием возрождения. В нем умерший предстает перед будущими иллюзиями.

57

Гражданской гвардии (исп.).

58

Имеется в виду Чакона из Партиты № 2 для скрипки соло ре-минор И. С. Баха.

59

Герой патриотического стихотворения X. П. Хольста.

60

Движение в рамках Датской протестантской церкви, возникшее в 1861 г.

61

Элизабет Кублер-Росс (1926–2004) — американский психиатр швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным, автор знаменитой книги «О смерти и умирании» (1969).

62

Григорий Палама (1296–1359) — византийский богослов и философ, святой, основоположник исихазма.

63

«Кровь — сок совсем особенного свойства» (нем.) — фраза из «Фауста» Гёте (пер. Н. Холодковского), часто цитировавшаяся Р. Штайнером.

64

Брюшная полость (лат.).

65

Лаборатория исследований качества звука (англ.).

66

Снова, еще раз (итал.).

67

Первый среди равных (лат.).

68

Скрывать и обнажать (англ.).

69

По ту сторону (англ.).

70

Из оперы Р. Вагнера «Валькирия».

71

Церковная служба в Православной церкви.

72

Эрик Трукса — псевдоним известного датского иллюзиониста Эрика Банга (1919–1996).

73

Сказка X. К. Андерсена.

74

И. С. Бах.

75

Персонаж одноименной сказки X. К. Андерсена.

76

Геологический научно-исследовательский центр (нем.).

77

Так жители Копенгагена называют одно из зданий на острове Амагер.

78

Ким Ларсен (р. 1945) — датский рок-певец и композитор.

79

«Shu-bi-dua» — датская рок-группа, существующая с 1973 г. по сей день.

80

Микаэль Бунесен (р. 1949) — солист группы «Shu-bi-dua».

81

Рене Флеминг (р. 1959) — американская оперная певица.

82

«Цирк солнца» (фр.) — одна из крупнейших в мире цирковых корпораций.

83

Райнхольд Месснер (р. 1944) — итальянский альпинист, первым покоривший все «восьмитысячники» мира.

84

Обман, фальшивка (англ.).

85

Нартекс — входное помещение, предназначенное для лиц, не имеющих права входить внутрь главного помещения для молящихся.

86

Опера Бетховена (1814).

87

Туго натянутой проволоке (англ., цирк.).

88

Хранящиеся в музее «Моэсгор» в г. Орхусе останки человека, жившего около двух тысяч лет назад.

89

Крест Дагмары — золотой крест с изображением Иисуса и Девы Марии, найденный в XVII в. в г. Рингстеде.

90

Белая горячка (лат.).

91

Токатта и фуга ре-минор И. С. Баха.

92

Станислав Гроф (р. 1931) — чешско-американский психолог и психиатр.

93

В. А. Моцарт.

94

В. А. Моцарт.

95

Показатель расстройства мышления (англ.).

96

Рамана Махарши (Махариши) (1879–1950) — выдающийся индийский йог и учитель.

97

Раскадровка (англ.).

98

Исихазм — монашеское духовное учение-действие в православии (с XIV в.).

99

Гручо Маркс (1890–1977) — знаменитый американский комик, киноактер.

100

Разновидность покера.

101

Джецун Миларепа (1052–1135) — тибетский буддийский учитель, йог, поэт.

102

Кабина готова. Люки открыты (англ.).

103

К старту готовы (англ.).

104

Старт разрешен (англ.).

Content

Питер Хёг
Тишина

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

II

1

2

3

4

5

6

III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

IV

1

2

3

4

V

1

2

3

4

5

6

7

VI

1

2

3

4

5

6

7

VII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

VIII

1

2

3

4

5

Примечания