Елена БЫКОВА

КАТЯ

Как попал этот латышский солдат в наш город — не знаю. Но до сих пор помню его глаза, пристальные, светлые, прозрачные, как вода, на тёмном, точно обугленном, изрытом оспой лице. И зубы помню, белые и страшные в оскале улыбки. Неприязнь к нему возникла у меня сразу, может, от чувства ревности — ведь он отбирал у меня мою Катю.

— Добра у него никакого, только что шинель, — говорила про Ян Яновича соседская кухарка.

Добра?! Я уже знала от взрослых, что надо быть доброй. А у него никакого, и оттого мне казалось, что он обязательно сделает что-то плохое Кате…

Помню её свадьбу, несколько извозчиков у нашего дома и мама в гипюровом светлом пальто — посаженая мать. На другой день молодожёны уезжали в Катину деревню Тюшевку. Помню, как горько плакала, вцепилась в Катю и не отпускала.

Кто была моя другая няня, в памяти не сохранилось. Вернулась Катя к нам из своей Тюшевки довольно быстро, осунувшаяся, обиженная. Ян Янович и впрямь обидел — умер от тифа, не прожив с ней и полугода.

Помню, мне мешали радоваться её возвращению, а Катя всё плакала.

Уже много позже узнала я, что в нашем маленьком городе не было Кате счастья. Первая её любовь, сын соседской кухарки Ванюша, не осмелился жениться на Кате из-за матери — не пошёл против воли. Мать отыскала ему невесту богатую, со своим домом в слободе и быстро сыграла свадьбу.

Ян Янович работал у моего отца в банно-прачечном отряде. После красавца Ванюши не сразу он понравился Кате. Но выбора не было, любил Ян Янович её крепко, старался во всём угодить. Привыкла Катя к его рябому лицу и сама полюбила. Да ненадолго — осталась вдовой. Вернулась к нам совсем потерянная. Горевала, горевала, но тут в соседнем селе подвернулся вдовец с тремя малышами. Он спешил с женитьбой. Стали её сватать. Катя вообще любила маленьких детей и ещё сирот пожалела, они сразу стали звать её мамой. До свадьбы поселилась Катя в его новом доме, сразу свалилось на неё много забот. Вдовец был хороший хозяин, мужчина видный, человек грамотный. Казалось, так всё само собой и уладится. Ан нет. Опять не повезло. Может быть, сглазил кто?.. Говорили, в селе много «глазливых», да и вообще Тамбовщина славилась этим. Приключилось что-то с Катей ни с того ни с сего, с огорода пришла — огнём вся горит, в глазах темно, руками, ногами двинуть не может. День, два, три пластом пролежала, на четвёртый повезли в больницу. Сироты за подводой бегут, плачут, кричат:

— Куда повезли нашу маму?.. — А у Кати только слёзы текут, языком даже пошевелить не может.

Два месяца пролежала она в больнице, И ни разу вдовец не пришёл её навестить. Мама моя к ней ходила, но сказать ничего не решилась. А Катя сама всё узнала — увидела во сне. Увидела и рассказала свой сон: как заходит она к нему, а в доме другая женщина, встала у дверей и не пускает. Так оно и сбылось. Не стал дожидаться Катю вдовец, решил, что не выживет она, взял себе в жёны тоже вдову с детыми и стали жить.

И опять гуляю я с моей няней по главной улице. Липы отцветают. Душисто, тепло. Сидим с ней перед домом на лавочке, и вспоминает Катя про Тюшевку, рассказывает, как много там ягод в лесу, как бежит весёлая студёная речка, как скачут мальчишки в ночное на больших лошадях, как дедушка Дмитрий, Катин отец, плетёт для меня кленовые лапти. Стучит топор Ян Яновича, пахнет свежеструганым деревом, поёт он свою незнакомую песню.

Светится Катин взгляд, спокойно, негромко звучит голос. Я слушаю, и кажется, будто я в Тюшевке, да и сейчас мне кажется, что я там в вправду побывала.

Отца перевели в Москву. Переезд. Потом моя школа.

Впрочем, Катя вскоре опять поселилась у нас. Наша привязанность к ней оказалась взаимной — приехала. Поначалу жила вместе с нами. Отец устроил её на работу, сперва уборщицей в курсантском клубе, потом там же буфетчицей. Получила комнатку во флигеле, стала жить по соседству. Матери моей помогала по хозяйству, постоянно бывала у нас, и я к ней то и дело бегала. Всегда перепадали мне гостинцы от Кати.

Помню, как смотрели с ней в Большом театре «Лебединое озеро». У Кати от балета закружилась голова, всё мелькали и мелькали в глазах белые пачки, стало ей плохо, и пришлось нам уйти, не досмотрев спектакля.

Я училась, и Катя тоже. Поступила она сперва в какую-то школу для взрослых, потом на курсы. Стала работать сестрой-хозяйкой.

Шли годы. Разными они бывали, и хорошими и плохими. Время разъединяло людей. У меня уже была своя семья. Но Катя всегда оставалась верной всем нам. Не на моих, а на Катиных руках трудной военной зимой умерла моя мать.

Катя так и не вышла замуж.

«Слишком служит другим, некогда о себе подумать», — так объясняла мама.

А служила Катя действительно многим. Перешла теперь работать в Дом малютки. Занялась вынянчиванием совсем маленьких, лишившихся матерей и отцов. Вернулась к своему любимому делу. У кого какая беда — без неё не обойтись. Худенькая, проворная, ни минуты не посидит, вечно при деле, всегда в заботах. И Тюшевку свою она не забывала. Весь год трудилась, чтобы летом повезти туда узлы и чемоданы, набитые продуктами, мануфактурой, в подарок бесчисленным своим родичам. Они не переводились. Казалось бы, стольких Катя схоронила: и отца, и мать, и тётю, и дядю, а ртов всё не меньше. Старается, работает, себе отказывает во всём, бережлива, экономна, лишнего куска не съест.

«Не называй детей именами мучеников», — однажды сказала мне мать, когда я решила — будет у меня дочка, назову Катей, «Екатерина-великомученица!»

Мне так не казалось. Жалости к себе Катя никогда не вызывала. Всё, что она делала для других, приносило ей радость. Служить людям ей было легко. Так же естественно, как дышать.

Правда, помню случай, когда и я пожалела её.

Было это так: напросилась я к ней на пироги, мастерица она была их печь, особенно удавались ей с капустой. Но не только пироги были причиной — моё любопытство. Уж очень захотелось поглядеть на Катину зазнобу. Ждала она его в этот день. Что завёлся у неё «ухажёр», я давно уже знала. Катя мне про него рассказывала, очень его хвалила. Работал он фельдшером в Егорьевске, в Москву часто наведывался. Одинокий был (то ли сам бросил жену, то ли его бросили, не помню). По Катиным рассказам выходило, что имеет она на него виды серьёзные. Был он в летах, да и Кате в ту пору уже порядочно было. Думаю, обязательно надо посмотреть, что за человек.

У Кати всё та же комнатка-светёлка. Флигелёк деревянный, перенаселённый, стоит меж наших мрачных казарменных военных домов, палисадничек перед ним, кусты сирени. Но тут поздняя осень, ветки голые. Флигелёк продувает насквозь, отопление печное, а Катя вообще обогревается только от плиты. Сложена она у неё прямо в её «келейке». Прихожу. Пахнет пирогами, в комнатке жарко, Катя уже всё испекла, на стол поставила, прикрыла, прибралась, сама приоделась — ждёт.

— Покормить? — спрашивает меня.

— Да нет, — отвечаю, — подожду. Впрочем, знаете что? Я попозже зайду.

Вернулась к себе, благо дом наш рядом, думаю, пусть встретятся без меня. Задержалась. Возвращаюсь к Кате уверенная, что она будет сердиться, что я так поздно. Стучусь, вошла: в комнатке совсем свежо — всё выдуло. Катя плиту газетой застелила, села для тепла прямо на неё, жакетик на плечах, книгу читает. Увидела меня, вспыхнула, может решила, что это он стучит, смутилась. Потом улыбнулась, как-то удивительно молодо улыбнулась, как девчонка: и виновато, как-то в себя, улыбнулась, грустно-грустно. И только тут, в первый раз я заметила, как много седины у неё на висках и что лицо у Кати усталое, преусталое.

— Теперь уж, значит, не придёт, — сказала она, слезая с плиты. — Садись, будем есть пироги.

Чем больше старилась Катя, тем сильнее проявлялись в ней родственные чувства, крепче связывали кровные узы.

Теперь основные Катины заботы были сосредоточены вокруг сестры. В прежние годы о сестре этой мы почти и не слышали. Знали только, есть у Кати старшая сестра, давно уехавшая из Тюшевки. Когда-то устроилась она в нашем городе горничной в театр, с театром же уехала на юг. Домой в деревню не приезжала, письма от неё приходили редко. А тут разговоры у Кати только о сестре. Завязалась частая переписка. Выполнялись бесконечные поручения — одну за другой собирала Катя и отсылала посылки на Кубань. Наконец сестра с мужем решили навестить её.

Ожидание, хлопоты, встреча. Даже комнатку свою Катя заново побелила.

Меня пригласили. Как они были не похожи! На фоне величавой, властной сестры Катя выглядела щупленькой, маленькой. Сестра распоряжалась, угощала, объявилась хозяйка, а Катя в услужении у неё, всё время боится не угодить.

Муж сестры Николай Петрович во всём повиновался жене. Был он лет на пятнадцать её моложе. Длинная, высоченная его фигура как-то совсем не вписывалась в Катину маленькую комнатку, казалось, он всё время испытывает неловкость, не знает, как повернуться, встать, сесть. Деликатный, предупредительный, тихий. Работал он на Кубани киномехаником, умел всё смастерить.

— Золотые руки у Николая Петровича, золотые руки, — с гордостью говорила Катя.

Погостили они с месяц в Москве и уехали к себе на Кубань. А Катя всё вспоминала. Нет-нет да и похвастается зятем, видно, пришёлся ей по душе.

Началась Великая Отечественная война и надолго разлучила их с Катей. В те годы всем хватало горя, и Катя, всегда участливая к чужой беде, не была одинокой. О своих она ничего не знала. Только в самом конце войны получила письмо от сестры. Та сообщила, что наконец встретились с Николаем Петровичем. Остались они без крова. Получил он на фронте тяжёлое ранение, вернулся к ней без руки.

Катя вся отдалась заботам о них. Опять собирались посылки.

Съездила она к ним на Кубань и вернулась с новой заботой: решила строить им дом. Влезла в долги. Работала на двух работах. Всё распродала, что имела. И помогла им купить домик в станице. Теперь каждую весну спешит Катя туда, как на праздник, работать в огороде, сажать, полоть.

На пенсию давно вышла, поседела. Даже зубы, прекрасные Катины зубы начали сдавать, то один сломается, то другой. Только сердце всё молодое. Тащится на Кубань, навьюченная всем, что за зиму скопит и соберёт. А возвращается какая-то просветлённая.

Когда это случилось, нянчила Катя малыша в семье полковника, слабенький был ребёнок, всё простужался. А она в нём души не чаяла.

Получает она телеграмму от Николая Петровича: «Приезжай немедленно». Такие телеграммы к ней и до этого приходили. Получит, разволнуется, решит, что умирает сестра. Приезжает в станицу, узнает — радикулит. С домом, с садом не справляются. Подумала Катя, что и на этот раз так будет. Заказала она телефонный разговор, побоялась оставлять слабенького малыша на родителей. А Николай Петрович по телефону сообщает: сестра скончалась в больнице, сбила её на шоссе грузовая машина у дома, суток не прожила.

Мигом Катя собралась, полковник билет достал. Обливаясь слёзами, уехала она хоронить сестру.

Вернулась довольно быстро. Я увидела её через несколько дней. Она показалась мне даже помолодевшей. Слова соболезнования приняла сдержанно, не плакала.

Я дивилась Катиному мудрому спокойствию. Думала, как просто отнеслась она к этой ужасной смерти. Хотя и заметила в ней какую-то затаённость.

Чтобы как-то её поддержать, стала видеться чаще. Все Катины разговоры вертелись вокруг Николая Петровича.

— И как-то он там один теперь будет? И больной-то он уж очень, и безрукий.

— Ну, что вы так о нём печётесь? Долго не провдовеет. Тем более домик у него есть, — сказала ей и осеклась.

— Какой уж там домик, весь развалился. Да разве я против? Пусть! Мне ведь, чтоб ему было хорошо, — ответила она, как мне показалось, смущённо.

И тут меня осенило. Нет, не хочет Катя, чтобы его женили. Хочет взять на себя все заботы о нём.

Дни проходят. Неспокойна наша Катя. Как-то говорю ей:

— Вот вы всё переживаете. А почему бы вам не взять Николая Петровича к себе в Москву? Что он там один будет делать? И вам легче будет.

— Я бы рада. Да как?.. Кто его пропишет в Москве?

— Запросто, — говорю. — Он вдовец, зарегистрируете с ним брак.

— Оно, конечно, так… — помолчав, говорит Катя. — Я и об этом уже много думала, и ему писала.

— Что же он?

— Он-то ничего, согласен. Пишет: как ты хочешь, так и будет.

— Так что же?

— Сны мне всё снятся. Вижу я тут своего Ян Яновича. Грустный такой стоит, смотрит на меня. Слышу его голос: «А меня ты спросила?»

— Что за ерунда! При чём тут сон. Какие могут быть у вас сомнения? Не замуж же вы за него захотели? Доброе дело задумали.

— Так-то оно так. И сестра мне тут снилась. Встала в углу моей комнаты, руки в боки: «Ничего-то у тебя, говорит, не получится».

Я не знала, что ей ответить.

— Ну, подождите ещё, подумайте. Конечно, никогда не нужно спешить.

— Что тут думать-то! Жаль мне его, пойми ты! Жаль…

Так вот оно что. Вот почему и помолодела, вот почему и светится вся. Это любовь!

Да, да — любовь. Была она подспудной, но с первого же его приезда в Москву. Катя, может, и сама не догадывалась о ней. Но все жертвы, этот рабский труд на них обоих. Нет, не мог он объясняться только родственными чувствами.

Что же, думаю, прекрасно. Значит, нет для любви возрастных границ. Вечно теплится она в женском сердце и только поджидает случая, чтоб разгореться.

Поздней осенью собралась Катя ехать к нему. Чувствую, волнуется, переживает свою поездку.

— Катенька, — говорю, — успокойтесь. Вы должны ехать с лёгкой душой.

Улыбнулась.

— Правду говоришь?

Смутилась, потупилась. И это в семьдесят пять. Чудеса!

Приходит от неё письмо. Пишет Катя, что встретил её Николай Петрович на вокзале. Пока шли с её вещичками к автобусу, он три раза останавливался, не хватало дыхания. Похудевший, больной. «Тут я твёрдо решила, что никогда его не оставлю. В дом зашли, заплакал: «Ты одна, говорит, меня пожалела». Посидели мы с ним, вспомнили нашу дорогую покойницу и стали обдумывать, как нам быть, как поступить. Пришли мы к решению домик продать и вместе вернуться в Москву. Я и сама понимаю, моя дорогая, что нельзя его одного оставлять. Совесть моя этого мне не позволит. Теперь будем искать покупателя».

В начале декабря привезла его Катя в Москву, всё в тот же флигелечек, который уже много лет грозятся снести и всё не сносят. Поселила она Николая Петровича всё в той же своей комнатке.

Звонит мне по телефону, просит приехать посоветоваться. У меня были какие-то неотложные дела, сразу к ней вырваться не смогла. Она опять звонит и наконец приезжает сама.

Смотрю — лица на ней нет.

— Что случилось?

— Не хотят нас в загсе регистрировать. Отказали. Заявления не принимают.

— Как так?

— Без прописки, говорят, не принимаем.

— Без какой такой прописки?

Тут она совсем затряслась.

— Что я наделала, что я наделала! — и заплакала. Плачет и толком объяснить ничего не может. Не сразу я поняла, что произошло. Оказывается, уезжая из своей станицы, Николай Петрович выписался и теперь получилось, что он вообще нигде не прописан, а раз так, то и заявление в загсе для регистрации брака у них не принимают. Оба должны быть прописаны, пусть в разных городах, но оба.

— Что я наделала, что я наделала! Сорвала с места человека. Что теперь с нами будет? Что теперь делать?

Никогда я ещё не видела её такой.

— Да не волнуйтесь вы, — говорю, — всё образуется. Нет таких законов. Это же вне всякой логики. Обязательно должны вас зарегистрировать.

Тут же узнаю от неё, что с женой полковника они уже побывали в Комитете ветеранов.

— Ну и что же там ответили?

— Толстый генерал с нами говорил, глаза всё мимо нас смотрят. Сказал: Комитет делами брака не занимается. Если бы о пенсии хлопотали, тогда другое дело. Но заявление наше оставил. Только надежды у меня никакой.

— Подали, — говорю, — заявление, и слава богу. Дожидаться результата не будем. Надо действовать.

— А сейчас вы его у себя прописали временно?

— Нет. Не хочет он. Раз, говорит, нигде не прописан, то и временно никто меня прописывать не станет. Уж так я за него переживаю. — И опять она заплакала. — Виду он не показывает, но знаю, мучается. Молчит и курит, кашляет и курит.

Я представила себе этого человека в малюсенькой Катиной комнатке, где и повернуться-то ему негде. И жалость охватила меня и к нему и к Кате тоже. Начала обзванивать знакомых, расспрашивать, советоваться. Мне порекомендовали обратиться в райсовет.

Метель метёт, темнеет. Стоит моя Катя у подъезда одна, снег всю её запорошил, маленькая, несчастная, ждёт.

— Где же ваш «кавалер»? — спрашиваю её.

— Глупости говоришь! — одёрнула меня, как девчонку, хоть и я уж седая, рассердилась за «кавалера». А сама по сторонам оглядывается.

Ещё подождали. Не появляется.

— Идёмте, — говорю. — Нечего вам здесь стоять и мёрзнуть.

— Иди, иди одна, а я буду ждать.

Депутат принял меня любезно, выслушал внимательно.

— Заявление в загсе у них и не могли принять. Дано соответствующее указание. И мы, к сожалению, ничем помочь не можем. Однако по секрету вам скажу, закона такого нет, только указание. Обратитесь к заведующей городским загсом. Да впрочем мы сейчас попытаемся ей позвонить. — Он набрал номер телефона, но никто не ответил. — Неважно. Лучше просто к ней зайдите. Она человек отзывчивый, бывший работник горкома. Полагаю, положительно решит ваше дело. Желаю успеха.

К Дворцу бракосочетания, где помещается городской загс, я подъехала на такси с опозданием. У подъезда стояло несколько разукрашенных лентами и воздушными шарами автомобилей. В один из них усаживались невеста в белой фате и жених, торжественный, в чёрном костюме, с белой гвоздикой в петлице. Группа молодёжи с охапками цветов сопровождала их.

Мои жених и невеста уже растерянно ждали и по-детски обрадовались, наконец увидев меня. Высоченный, тощий Николай Петрович и маленькая Катя создавали впечатляющую пару.

Мы вошли в помещение загса. Я предложила посидеть им в коридоре, пока предварительно все не оговорю. Собрав всё своё красноречие, я обрушила его на заведующую.

— Поймите возвышенность её чувств. У него никого, кроме лее не осталось. Трагически погибла жена. Инвалид второй группы, руку потерял на фронте. Выписался по глупости. Старые люди. Будут доживать вместе. Сколько им там ещё осталось? Надо помочь.

Заведующая улыбнулась понимающе и добро.

— Так где же они? Приведите ваших Ромео и Джульетту.

Когда я с Николаем Петровичем и Катей вновь вошла к ней, лицо её выражало спокойствие и строгость. Она предложила сесть и попросила изложить их просьбу. Сбивчивые объяснения слушала терпеливо.

— Так почему же вы всё-таки не расписались там, у себя в станице? — спросила она у него.

— Стыдновато было. Все меня там знают. На старости лет в брак вступать неловко как-то.

— Ничего неловкого не вижу. Свыше восемнадцати лет возрастных ограничений у нас нет. А вот выписались вы зря. Покажите ваш паспорт.

Он достал бумажник и одной своей рукой начал вынимать из него документы.

— А я так думаю, старики, что малые дети, какое-то должно быть нам послабление в законах. Не всё можно предусмотреть. Очень вас прошу, помогите. Сглупил, каюсь, совершенно верно. Но и я что-то сделал для родины.

— Всё понимаю. Хорошо, что вовремя пришли. Свидетельство о смерти жены имеете?

Он протянул документ.

— Так… — сказала она, прочитав свидетельство. — А у вас о смерти мужа?

— Откуда же у меня? — растерялась Катя.

— Вы же сказали, что вдова? Значит, должно быть. Как же нам проверить, что вы не вступаете в новый брак при живом муже?

— Как же при живом? Умер-то ведь он уже больше пятидесяти лет. Я вас не обманываю.

— Понимаю, что не обманываете. Человек вы пожилой, значит врать не научились. Но документ этот получить надо. Напишите запрос, вам пришлют копию.

Я понимала, что все это говорится для формы и что дело их уже решено положительно.

— Заявление у вас составлено? Дайте его сюда, — заведующая прочла, написала на нём и отдала его Николаю Петровичу. — Теперь заявление в районном загсе у вас примут и брак зарегистрируют в установленном порядке. — Она поднялась, давая понять, что приём окончен.

Но почему же «в установленном порядке», думала я, почему? Когда случай этот составляет исключение.

А они уходили счастливые и благодарные. Благодарили и меня, что помогла.

— Теперь как будто всё у нас в порядке.

В порядке? Как бы не так. Приходят они назавтра в районный загс. Заявления принимает другая сотрудница, не та, что в прошлый раз отказала. Они показывают ей резолюцию. Она читает и говорит:

— Адресовано не ко мне. Заявление принять не могу, не имею права. Видите, здесь чёрным по белому написано — Ивановой, а я Нечаева. Придётся обратиться к ней.

— Когда же теперь нам приходить?

— Вот этого сказать не смогу. Иванова заболела. Грипп. Сколько проболеет, кто знает?

Постояли они молча да и пошли себе. Вдруг Нечаева кричит вслед:

— Подождите. Садитесь. Я очередь пропущу, потом вами займусь.

Приняла у них заявление. Позвонила мне Катя по телефону, радостная.

— Выдали нам пропуск в Салон новобрачных, специальный магазин такой есть. Слышала? Может, хочешь что-нибудь себе купить? Теперь будем ждать.

Ждать пришлось недолго. Николай Петрович заболел. Поначалу решили — грипп. Температура высокая, но грипп в Москве именно такой и был. Лежит неделю, лучше не становится, а всё хуже и хуже, уже и дышать не может, задыхается. Посоветовалась Катя с соседями. Вызвали «скорую помощь». Он в больницу ни в какую, сердится на Катю.

— Отделаться от меня захотела? Надоел тебе?

Забрали его. В больнице по случаю гриппа карантин. Катю к нему не пускают. Врач вызвал её, говорит, что пневмония двухсторонняя, очень тяжёлая, по-видимому, и туберкулёз. Делают ему всё, что следует, но ручаться за благополучный исход — нельзя.

— Если всё и обойдётся, — говорит, — то лежать ему долго.

Катя волнуется, как с регистрацией брака? Если долго ему лежать, можно срок пропустить. Опять в загс, Иванова уже поправилась, на работу вышла.

— Что же это вы нас всё атакуете? Приняли ведь у вас заявление. Всю Москву на ноги подняли. Тут и райисполком о вас печётся, из Комитета ветеранов бумага пришла, ходатайство. Что вам ещё нужно? Отложить регистрацию? На сколько хотите, на столько и отложим.

Отложить пришлось навсегда. Патологоанатом, выдавая нам в морге справку о смерти, успокаивал Катю:

— Он бы всё равно долго не протянул. Удивляюсь, как он ещё жил. У него не осталось лёгких, все изъедены. Он был шахтёром?

Свидетельство о смерти получили сразу, всё в том же загсе. Хорошо запомнили там Катю.

Хоронили Николая Петровича на Никольском кладбище, рядом с новым крематорием. Катя хотела, чтоб только обязательно в землю. Одела его во всё новое, отслужила в церкви панихиду, сделала заочное отпевание, в гроб ему землицу положила и заупокойную молитву. В морг принесла красную подушечку с орденом и двумя медалями. Убрала его в гробу цветами, надушила. Меня ещё спрашивает:

— Можно? Он очень духи любил.

Уже у самого кладбища, в киоске, Катя ещё накупила цветов, чтобы и могилу убрать. Экономная и бережливая, направо и налево она разбрасывала пятёрки, чтобы всё было, как надо.

— Не беспокойтесь, бабуся, всё будет в лучшем виде, — успокаивали её могильщики нового типа: молодые, вежливые, трезвые, с бакенбардами, в модных джинсах.

Начальник участка, прехорошенькая девица в шоколадной дублёнке, с наведёнными голубыми веками, участливо объясняла, что во всех могилах вода, потому что зима сырая, и лучшей могилы не выбрать.

Кате нравилось обхождение, и всё ей нравилось. И участок, и две берёзы над могилой, в которой Николай Петрович наконец обрёл вечную прописку. Она и поминки по нему справила. За столом сидела просветлённо и празднично. И все только дивились, откуда у человека берутся силы. А мне сказала:

— Сон видела. В Тюшевку уезжаю. Для меня и там дело найдётся.

И уехала.

Content

Елена БЫКОВА
КАТЯ