Роберт Харрис

Enigma

Гилл, а также Холли и Чарли

QXQF VFLR TXLG VLWD PRUА

Действие романа происходит на фоне реального исторического события. Приведенные в тексте донесения германских военно-морских сил являются подлинными. Однако персонажи целиком вымышлены.

«Похоже, созданная в Блетчли-Парке служба — уникальнейшее достижение Англии на протяжении 1939-45 гг. , да пожалуй и всего столетия».

Джордж Стейнер

«Математическое доказательство должно напоминать простое и четкое созвездие, а не беспорядочное скопление звезд Млечного Пути. В шахматной задаче также есть элемент непредвиденного и известная экономия; важно, чтобы ходы были неожиданными и каждой фигуре на доске отводилась своя роль».

Г. Х. Харди, «Апология математика»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ШОРОХИ

ШОРОХИ: звуки, издаваемые передатчиком противника непосредственно перед началом передачи шифрованного сообщения.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Кембридж в четвертую военную зиму: город-призрак.

За тысячу миль с Северного моря примчался ни на минуту не утихающий свирепый сибирский ветер. Он беспрепятственно пронесся над болотистыми равнинами Кембриджшира и Линкольншира, гремел указателями бомбоубежищ в Новом дворе Тринити-колледжа, барабанил в заколоченные окна капеллы Кингз-колледжа, рыскал между домами и по лестничным клеткам, заставляя немногих оставшихся преподавателей и студентов сидеть по своим комнатам. Ближе к вечеру узкие мощенные булыжником улочки пустели. С наступлением сумерек не светилось ни единого огонька и университет погружался в темноту, какой не знали со Средних веков. Вереница монахов, бредущих к вечерне по мосту Магдалины, едва ли показалась бы здесь неуместной.

В затемнении военного времени потонули столетия.

В это открытое всем ветрам унылое место в середине февраля 1943 года вернулся молодой математик Томас Джерихо. В Кингз-колледже, к которому он принадлежал, узнали о приезде Джерихо меньше чем за день, так что времени едва хватило на то, чтобы открыть его комнаты, застелить постель, убрать с полок и ковров трехлетний слой пыли. Никто не стал бы делать и этого — война, прислуги не хватает, — если бы самому ректору прямо на квартиру не позвонил неизвестный, но очень важный чиновник Министерства иностранных дел Его Величества. Он попросил «позаботиться о г-не Джерихо, пока тот не будет в состоянии вернуться к своим обязанностям».

— Конечно. Рады видеть его снова, — ответил ректор, который, хоть убей, не мог вспомнить Джерихо в лицо.

Продолжая разговор, он открыл регистрационный журнал колледжа и стал листать, пока не нашел: «Джерихо Т. Р. Г. , поступил в 1935 году, отличие по математике в 1938-м; младший научный сотрудник с окладом двести фунтов в год; отсутствует с начала войны».

Джерихо… Кто такой Джерихо? Ректору он в лучшем случае смутно представлялся ничем не приметным юнцом на фотографии выпускников колледжа. Когда-то, возможно, он вспомнил бы этого Джерихо, но война вконец расстроила торжественный ритм помпезных посвящений в студенты и выпусков, всюду царит беспорядок — клуб Питта теперь обычный английский ресторан, в парке колледжа св. Джона сажают картошку и лук…

— В последнее время ему была поручена работа огромной государственной важности, — продолжал голос в трубке. — Мы были бы признательны, если бы его не слишком беспокоили.

— Я понял, — ответил ректор. — Лично прослежу, чтобы его не беспокоили.

— Весьма вам обязаны.

Боже мой, «работа огромной государственной важности»… Старик знал, что это такое Он положил трубку и некоторое время задумчиво смотрел на аппарат. Потом пошел искать коменданта.

***

Кембриджский колледж, как всякая деревня, жил сплетнями. Теперь, когда эта деревня на девять десятых пустовала, внезапное возвращение Джерихо стало предметом особенно долгих пересудов среди служащих.

Для начала о том, как он появился — спустя несколько часов после звонка ректору, поздней снежной ночью, на заднем сиденье помятого служебного «ровера». Его привезла молодая особа в синей форме женского корпуса королевских военно-морских сил. Кайт, привратник, вызвавшийся отнести в комнату вещи гостя, рассказывал, что Джерихо буквально вцепился в два своих потрепанных кожаных чемодана и не уступил ни одного, хотя выглядел таким бледным и измученным, что, казалось, не сможет одолеть винтовую лестницу без посторонней помощи.

Следующей его видела горничная Дороти Саксмундхэм, когда на другой день зашла прибрать в комнатах. Полулежа на подушках, он смотрел на падающий за рекой мокрый снег и ни разу, бедняжка, не повернул головы, даже не взглянул на нее, словно ее здесь не было. Но как только она попыталась подвинуть один из чемоданов, Джерихо моментально вскочил:

— Пожалуйста, не трогайте, прошу вас, миссис Сакс, спасибо, — и она мигом очутилась на лестнице.

Дважды его навещал врач колледжа, каждый раз проводил у него минут пятнадцать и молча уходил.

Первую неделю жилец питался у себя в комнате и, если верить кухонному работнику Оливеру Бикердайку, ел не очень много: трижды в день забирал поднос и через час возвращал его почти нетронутым. Однажды Бикердайку очень повезло: он случайно увидел, как этот молодой человек, в шарфе, перчатках и надетом поверх пижамы пальто, работал за письменным столом. И тут произошло событие, которое как минимум час обсуждалось у печки в доме привратника. Обычно Джерихо плотно закрывал массивную дверь в кабинет, никого не принимал и вежливо просил оставлять поднос снаружи. Но в это утро, дней шесть спустя после своего неожиданного приезда, он оставил ее приоткрытой. Бикердайк для виду прикоснулся к двери костяшками пальцев, но так тихо, что не услышало бы ни одно живое существо, за исключением разве пасущейся за окном газели. После этого он мигом шагнул через порог, и не успел Джерихо повернуться, как плут оказался в ярде от него. Бикердайк лишь мельком увидел стопки бумаг и «на них цифры, кружочки, греческие буквы и всякое такое». В следующий момент их спешно накрыли газетой, а его самого попросили удалиться. С тех пор дверь запиралась на замок.

Услышав на следующий день свежую сплетню и не желая отставать от Бикердайка, Дороти Саксмундхэм добавила еще одну подробность. В гостиной мистера Джерихо был маленький газовый камин, в спальне — большой, настоящий. Так вот, в большом, который она чистила каждое утро, он, сжег много бумаг.

Все замолчали, переваривая новость.

— Это, наверное, газеты, — сказал наконец Кайт. — Я ему каждое утро подсовываю под дверь номер «Таймс».

— Нет, — решительно заявила миссис Сакс. — Это не «Таймс». Они кучей лежат у кровати. И, по-моему, он их не читает. Одни кроссворды решает.

Бикердайк предположил, что Джерихо жжет письма, и, хитро прищурившись, добавил:

— Может быть, любовные.

— Он? Любовные письма? Да брось ты, — Кайт снял с лысой головы старомодный котелок, внимательно осмотрел потертые поля и снова аккуратно надел. — Кстати, с тех пор как он здесь, ему не пришло ни единого письма.

Собеседники вынуждены были прийти к выводу, что Джерихо жег в камине не что иное, как результаты своей работы — настолько секретной, что постороннему глазу нельзя было увидеть даже клочка бумаги. При отсутствии твердых фактов предположения громоздились одно на другое. Джерихо — ученый, работающий на правительство, решили они. Возможно, служит в разведке. Нет, нет — он просто гений. У него был нервный срыв. Его присутствие в Кембридже — служебная тайна. У него есть друзья в высших сферах. Он встречался с мистером Черчиллем. Встречался с королем…

Как бы они обрадовались, узнав, что все их догадки недалеки от истины.

Через три дня, рано утром в пятницу, 26 февраля, тайна неожиданно повернулась новой стороной.

Кайт сортировал утреннюю почту, рассовывая содержимое тощей почтовой сумки по ячейкам немногих оставшихся обитателей колледжа, и вдруг наткнулся не на один, а на целых три конверта, адресованных Т. Р. Г. Джерихо, эсквайру. Первоначально они были посланы по адресу: гостиница «Уайт Харт», Шенли-Черч-Енд, Букингемшир, — а затем переправлены в Кингз. Неужели, подумал Кайт, этот странный молодой человек, казавшийся всем такой экзотической личностью, на самом деле всего лишь управляющий питейным заведением? Сдвинув очки на лоб и держа конверт на расстоянии вытянутой руки, привратник стал прищурившись разглядывать почтовые штемпели.

Блетчли.

На задней стене дома висела выпущенная военно-геодезическим управлением старая карта густонаселенного треугольника Южной Англии между Кембриджем, Оксфордом и Лондоном. Блетчли размещался по сторонам крупного железнодорожного узла как раз на полпути между двумя университетскими городами. Шенли-Черч-Енд была крошечной деревушкой милях в четырех к северо-западу.

Кайт принялся изучать столь заинтересовавший его конверт. Поднес его к сизому носу картошкой. Понюхал. Старик сортировал почту более сорока лет и мог по виду отличить женский почерк: более четкий, разборчивый и более закругленный, нежели угловатый мужской. На газовой горелке кипел чайник. Кайт быстро огляделся. Еще нет восьми, за окном едва рассвело. Не теряя времени, шагнул за перегородку и подержал клапан конверта над паром. Конверт из тонкой рыхлой бумаги военного времени был запечатан дешевым клеем. Клапан быстро повлажнел, свернулся, и Кайт вынул из конверта открытку.

Едва успев дочитать ее до конца, он услышал, как открылась входная дверь. Порыв ветра ударил в окна. Кайт моментально сунул открытку в конверт, макнул мизинец в стоявшую наготове у плиты баночку с клеем, заклеил клапан и высунул голову из-за угла посмотреть, кто пришел. И тут его чуть не хватил удар.

— Боже мой… доброе утро… мистер Джерихо… сэр…

— Нет ли мне писем, мистер Кайт? — Джерихо говорил довольно твердо, но сам, казалось, слегка покачивался и держался за перегородку, словно матрос, только что сошедший на берег после долгого плавания. Молодой человек небольшого роста. Темные волосы и темные глаза подчеркивали бледность лица.

— По-моему, нет, сэр. Погляжу еще.

Кайт степенно зашел за перегородку и попытался разгладить сырой конверт рукавом. Конверт немножко помялся. Сунув его в середину пачки, привратник вновь появился перед Джерихо и виртуозно, как ему казалось, изобразил пантомиму перебирания писем.

— Нет, нет, я же говорил, ничего нет. Ах, вот, действительно что-то есть. Батюшки! Еще два. — Кайт протянул письма через перегородку. — У вас день рождения, сэр?

— Был вчера. — Джерихо, не взглянув, сунул письма во внутренний карман пальто.

— Желаю счастливо здравствовать много лет, сэр. — Увидев, что письма исчезли, Кайт облегченно вздохнул. Сложив руки, оперся на стойку. — Могу осмелиться угадать, сколько вам лет, сэр? Помнится, вы поступили в тридцать пятом. Получается двадцать шесть?

— Послушайте, мистер Кайт, это моя газета? Пожалуй, я ее заберу. Избавлю вас от хлопот.

Кайт, что-то пробормотав, выпрямился и достал газету. Передавая ее, в последний раз попытался завести разговор, заметив, что дела в России после Сталинграда пошли хорошо и Гитлеру, похоже, скоро конец… но, разумеется, мистер Джерихо больше в курсе последних новостей, чем он, Кайт… не так ли? Молодой человек улыбнулся.

— Сомневаюсь, что осведомлен о последних новостях лучше, чем вы, мистер Кайт, даже о тех, что касаются меня самого. Зная ваши методы.

В первый момент Кайт не поверил собственным ушам. Он внимательно, в упор посмотрел на Джерихо и встретил пристальный взгляд его темно-карих глаз, в которых вдруг мелькнул живой огонек. Продолжая улыбаться, Джерихо на прощанье кивнул, сунул газету под мышку и вышел. Кайт смотрел ему вслед через узкие прорези окон — хрупкая фигура, шарф цветов колледжа, лилового и белого, нетвердая походка; голова наклонена навстречу ветру. «Мои методы, — повторял он про себя. — Мои методы?»

В тот день троица, как обычно, собралась вокруг печки за чаем и Кайт выдвинул совершенно новое объяснение пребывания Джерихо в колледже. Привратник, конечно, не мог сказать, откуда у него такие сведения, он подчеркнул только их надежность, намекнув на доверительный мужской разговор. Забыв то, что еще совсем недавно говорил о любовных письмах, Кайт теперь уверенно утверждал: молодой человек страдает от несчастной любви.

2

Джерихо не стал сразу вскрывать письма. Расправив плечи и чуть наклонившись, зашагал навстречу ветру. После недели, проведенной в помещении, от обилия кислорода у него слегка кружилась голова. У профессорской младших курсов он повернул направо и ступил на дорожку из каменных плит, ведущую через небольшой горбатый мостик к заливному лугу. Слева — здание колледжа, справа, по ту сторону просторной лужайки с подстриженной травой, — массивный, похожий на скалу фасад капеллы. Скрываясь за серой оградой, тонкой цепочкой бежали вприпрыжку мальчики-певчие в хлопающих на ветру мантиях.

Джерихо остановился. Порыв ветра заставил его шагнуть назад. В сторону колледжа вел увитый запущенным плющом проход. По привычке Джерихо взглянул на ряд окон на втором этаже — темных, закрытых ставнями. Здесь плющ так разросся, что несколько маленьких ромбовидных оконных стекол терялись в густой листве.

Поколебавшись, Джерихо шагнул по проходу в тень, под козырек двери.

Лестничная клетка оставалась точно такой, какой он ее помнил, только теперь это крыло колледжа не использовалось и ветром нанесло в пролет сухих листьев. Вокруг ног, как голодная кошка, вилась старая газета. Щелкнул выключателем — бесполезно, нет лампочки. Но Джерихо все же смог разглядеть одну из трех фамилий, написанных на деревянной дощечке изящными белыми прописными буквами, уже потрескавшимися и потускневшими.

ТЬЮРИНГ A. M.

С каким замиранием сердца он поднимался по этой лестнице в первый раз — когда? летом 1938-го? целую вечность назад, — чтобы отыскать человека всего на каких-то пять лет старше себя, застенчивого, как новичок, с копной темных, спадающих на глаза волос: великого Алана Тьюринга, автора «Вычислимых чисел», прародителя универсальной вычислительной машины…

Тьюринг спросил, что Джерихо собирается взять в качестве первой курсовой работы.

— Теорию простых чисел Римана.

— Но я сам занимаюсь Риманом.

— Знаю, — выпалил Джерихо, — поэтому и выбрал.

Такое смелое, почти нахальное, выражение обожания рассмешило Тьюринга, и он согласился быть научным руководителем Джерихо, хотя не любил преподавательскую работу.

И вот теперь Джерихо стоит на лестничной площадке, дергая дверь Тьюринга. Конечно, заперта. На ладони осталась пыль. Попытался вспомнить комнату. Она выглядела запущенной. На полу валялись книги, бумаги, письма, грязное белье, пустые бутылки, банки с консервами. На полке газового камина игрушечный медвежонок Порги, в углу у стены разбитая скрипка, купленная в лавке старьевщика.

Застенчивый Тьюринг избегал близкого знакомства. С Рождества 1938 года его вообще почти не было видно. В последнюю минуту он отменял консультации, говоря, что должен ехать в Лондон. Иногда Джерихо поднимался к нему и стучал, но никто не отвечал, хотя хозяин явно находился за дверью. Когда в 1939 году, незадолго до Пасхи и вступления нацистов в Прагу, они наконец встретились, Джерихо, набравшись смелости, сказал:

— Послушайте, сэр, если вы не хотите быть моим руководителем…

— Дело не в этом.

— Или если у вас хорошо продвигается гипотеза Римана и вы не хотите делиться ею…

— Нет, Том, с Риманом у меня никакого прогресса, — улыбнулся Тьюринг.

— Тогда что?

— Это не Риман. — Потом добавил очень тихо: — Знаешь, в мире сейчас происходят и другие вещи, помимо математики…

Спустя два дня Джерихо нашел в своей ячейке записку: «Прошу к себе вечером на бокал шерри. Ф. Дж. Этвуд».

Джерихо отошел от двери Тьюринга. Внезапно закружилась голова. Ухватившись за потертые перила, он, как старик, стал осторожно спускаться.

Этвуд, профессор древней истории, человек с многочисленными связями на Уайтхолле, был наставником колледжа, когда Джерихо еще не родился. Приглашение Этвуда считалось равносильным вызову к самому Всевышнему.

— Знаете языки? — начал Этвуд, наполняя бокалы. Ему перевалило за пятьдесят, он был холостяком — его семьей стал колледж. На полках стояли научные труды профессора: «Греческое и македонское военное искусство», «Цезарь как литератор», «Фукидид и его история».

— Только немецкий. — Джерихо учил его, чтобы читать великих математиков девятнадцатого века: Гаусса, Куммера, Гильберта.

Этвуд, кивнув, подал хрустальный бокал с малой толикой очень сухого шерри. Заметил, что Джерихо разглядывает книги.

— Случаем, не знаете Геродота? Читали повествование о Гистиее?

Вопросы были риторическими. Как и большинство вопросов Этвуда.

— Гистией хотел отправить письмо из Персии в Милет своему зятю, тирану Аристагору, призывая его к восстанию. Однако боялся, что письмо перехватят. Тогда он приказал обрить голову своего самого верного раба, вытатуировать послание на голом черепе, подождать, пока отрастут волосы, и отправить к Аристагору с поручением, чтобы волосы вновь сбрили. Ненадежно, но в данном случае успешно. Ваше здоровье.

Позднее Джерихо узнал, что Этвуд рассказывал подобные истории всем, кого вербовал. Гистиея и его бритого раба сменял Полибий с шифровальным квадратом или Цезарь, написавший Цицерону письмо с помощью особого алфавита, в котором «а» зашифровывалась как «d», «b» как «е», «с» как «f» и так далее. В конце, все еще не открывая цели приглашения, Этвуд переходил к этимологии.

— Латинское «crypta», от греческого корня «крипту», означает «спрятанный, скрытый». Отсюда «crypt» — склеп, место погребения мертвых, и «crypto» — секрет, тайна. Криптокоммунист, криптофашист… Между прочим, вы не один из них?

— Нет, я не служу местом погребения мертвых.

— Криптограмма… — Этвуд поднял шерри к свету и стал прищурившись разглядывать светлую жидкость. — Криптоанализ… Тьюринг говорит, что у вас может хорошо пойти…

***

Когда Джерихо вернулся к себе, его трясло как в лихорадке. Он запер дверь и прямо в пальто и шарфе повалился лицом вниз в неразобранную постель. Немного спустя послышались шаги. Стук в дверь.

— Завтрак, сэр.

— Спасибо, оставьте снаружи.

— Вы в порядке, сэр?

— Все хорошо.

Звук подноса и удаляющихся шагов. Комната, казалось, накренилась, угол потолка внезапно увеличился в размерах и приблизился — можно достать рукой. Джерихо закрыл глаза, сквозь мрак нахлынули видения…

… Тьюринг, застенчиво улыбаясь, говорит: «Нет, Том, с Риманом у меня никакого прогресса».

… Логи трясет ему руку в дешифровальном бараке, стараясь перекричать шум аппаратуры: «Только что звонил премьер-министр, поздравлял! »

… Клэр, дотронувшись до его щеки, шепчет: «Бедняжечка, я действительно тебя допекла, да? »

«Отойдите, — мужской голос, голос Логи, — отойдите, дайте ему воздуху… »

Потом ничего.

Очнувшись, первым делом посмотрел на часы. Провалялся без сознания около часа. Сел, похлопал по карманам. Где-то была записная книжка, в которой он отмечал продолжительность каждого приступа и симптомы. К сожалению, перечень становился все длиннее. Вместо книжки Джерихо вдруг вынул три конверта.

Положил на кровать и некоторое время раздумывал. Потом вскрыл два. В одном была открытка от матери, в другом — от тети. Обе поздравляли с днем рождения, желали счастья. Они не имели ни малейшего представления, чем он занимается, и испытывали чувство вины и разочарования, из-за того что Джерихо не в военной форме и в него не стреляют, как в сыновей большинства их друзей.

— Что мне сказать людям? — в отчаянии спрашивала мать во время одного из его кратких приездов домой, когда он в который раз не захотел говорить, чем занимается.

— Скажи, что служу в правительственной связи, — ответил он, как приказывали отвечать в случае настойчивых расспросов.

— Но им хочется узнать немного больше…

— В таком случае они ведут себя подозрительно и тебе следует обратиться в полицию.

Мать представила, какой катастрофой обернется для четверки партнеров по бриджу допрос у местного полицейского инспектора, и замолкла.

А третье письмо? Джерихо повертел его и понюхал, как Кайт. Было ли тому виной его воображение или же конверт действительно хранил еле заметный аромат духов? «Прах роз» от «Буржуа», крошечный флакон которых практически разорил Джерихо всего месяц назад. Ножа для бумаг не было, и он вскрыл конверт логарифмической линейкой. Дешевая открытка, первая попавшаяся — какая-то ваза с фруктами, — и подобающие случаю банальные слова, а может быть, и нет, он не знал, потому что никогда не оказывался в подобных обстоятельствах. «Милый Т… всегда будешь мне другом… возможно, в будущем… с огорчением узнала… тороплюсь… с любовью… » Он закрыл глаза.

Позже, после того как он решил кроссворд, миссис Сакс закончила уборку, а Бикердайк оставил поднос и снова забрал его нетронутым, Джерихо, встав на колени, вытащил из-под кровати чемодан и отпер. Там лежал том рассказов о Шерлоке Холмсе, выпущенного издательством «Даблдей» в 1930 году, а в нем находилось шесть сложенных листов, исписанных мелким почерком Джерихо. Разложив на шатком письменном столе у окна, он бережно их разгладил.

«Шифровальная машина превращает вводимую информацию (открытый текст, „Р“) в шифр («Z») посредством функцииf. Таким образом,Z=f(P,K), где К означает ключ… »

Джерихо заточил карандаш, сдул стружку и наклонился над листами.

«Предположим, что К имеет N возможных значений. Для каждого из N предположений мы должны выяснить, выдает лиf-i(Z,K) открытый текст, где f является дешифрующей функцией, выдающей Р, если К подобран правильно… »

Ветер рябил поверхность реки Кем. Флотилия уток, как корабли на якорях, не двигаясь качалась на волнах. Отложив карандаш, он снова прочел открытку, пытаясь уловить чувство, мысль, скрывающиеся за гладкими фразами. Можно ли, подумал он, построить аналогичную формулу для писем — любовных или возвещающих конец любви?

«Вводимая информация (чувство, «S») превращается женщиной в письмо («М») посредством функцииw. Таким образом,M=w(S,V), гдеV обозначает набор слов. Предположим, чтоV имеет N возможных значений… »

Математические символы расплывались в глазах. Он отнес открытку в спальню, наклонился над камином и чиркнул спичкой. Бумага в его руке вспыхнула и свернулась, моментально превратившись в пепел.

***

Дни понемногу обретали очертания.

Он рано вставал и два-три часа посвящал работе. Не криптоанализу — он сжег все бумаги в тот день, вместе с открыткой, — а чистой математике. Затем ложился вздремнуть. До обеда обычно решал кроссворд, проверяя себя по старым отцовским карманным часам, — решение никогда не занимало более пяти минут, а однажды он уложился в три минуты сорок секунд. Удалось вслепую, без доски, решить ряд сложных шахматных задач — Г. Х. Харди назвал их «мелодиями математических гимнов». Все это убеждало его в том, что мозг в полном порядке.

После кроссворда и шахмат Джерихо бегло просматривал военные новости, стараясь съесть что-нибудь прямо за рабочим столом. Он избегал читать о битве за Атлантику («мертвецы на веслах: замерзшие в спасательных жилетах жертвы рейдов подводных лодок»), предпочитая сосредоточиться на русском фронте: Павлоград, Демьянск, Ржев… Советы, казалось, возвращали по городу каждые несколько часов, и его позабавило, что «Таймс» так почтительно освещала День Красной Армии, будто это был День рождения короля.

После полудня он прогуливался, с каждым разом уходя все дальше, — поначалу ограничивался территорией колледжа, потом стал бродить по опустевшему городу и, наконец, отважился выйти на промерзшие сельские проселки. С наступлением темноты возвращался, устраивался у газового камина и читал о Шерлоке Холмсе. С недавнего времени он стал ужинать в общей столовой, но вежливо отклонил приглашение ректора занять место за профессорским столом. Кормили здесь так же неважно, как в Блетчли, но обстановка была получше. На портретах в массивных рамах и на длинных столах из полированного дуба отражалось пламя свечей. Джерихо научился не обращать внимания на откровенно любопытные взгляды персонала колледжа. Попытки завязать разговор обрывал кивком головы. Одиночество не тяготило, оно было частью его жизни. Единственный ребенок, пасынок, одаренный мальчик — всегда находилось что-то, отделявшее его от других. Одно время он избегал рассказывать о своей работе, потому что мало кто его понимал. Теперь же он не мог говорить о ней, потому что она была засекречена. Какая, впрочем, разница?

К концу второй недели он даже засыпал на всю ночь — такое ему не удавалось уже более двух лет.

Акула, Энигма, поцелуй, бомбочка, пауза, щипок, перепад, шпаргалка — весь причудливый словарь тайной стороны его жизни понемногу стирался в сознании. К его удивлению, даже образ Клэр терял очертания. Оставались яркие вспышки воспоминаний, особенно по ночам, — кисловатый запах только что вымытых волос, большие серые глаза, светлые, как вода, тихий, чуть усталый, веселый голос, — но все эти обрывки воспоминаний перестали сливаться в одно целое. Оно постепенно исчезало.

Джерихо написал матери, убеждая ее не приезжать.

— Медсестрица по имени Время, — говорил доктор, захлопывая чемоданчик со своими причиндалами, — вот кто вас исцелит, мистер Джерихо.

Джерихо не очень доверял ему, но старина, похоже, оказался прав. Дело шло на поправку. Нервное истощение, или как бы там его ни называли, — это все-таки не помешательство.

А потом, в пятницу, 12 марта, безо всякого предупреждения за ним приехали.

***

Накануне вечером он случайно услышал жалобу пожилого преподавателя по поводу новой военно-воздушной базы, которую к востоку от города строили американцы.

— Я спрашивал их, понимают ли они, что стоят на окаменелостях четвертичного периода? Что я лично раскопал здесь основания рога Bos primigenius? Так этот малый, американец, просто рассмеялся…

Молодцы американцы, подумал Джерихо и тут же решил, что эта стройка — подходящее место для завтрашней прогулки. Поскольку предстояло пройти по крайней мере на три мили больше, чем до сих пор, он вышел раньше обычного, сразу после обеда.

Быстро зашагал по лужайкам вдоль речки Кем, прошел мимо библиотеки Рена и словно покрытых сахарной глазурью башенок колледжа св. Джона, мимо спортплощадки, на которой гоняли мяч две дюжины мальчишек в лиловых майках, потом, повернув налево и тяжело ступая, двинулся вдоль Мэдингли-роуд. Через десять минут он оказался в открытом поле.

Кайт с мрачным видом предсказывал снегопад, но снега не было; несмотря на холод, день выдался солнечным, а небо выглядело просто великолепно — раскинувшийся над плоской равниной Восточной Англии чистый голубой купол, на многие мили испещренный серебряными крапинками самолетов и белыми царапинами инверсионных следов. До войны Джерихо почти каждую неделю совершал велосипедные прогулки по этим спокойным, радующим глаз окрестностям и почти не встречал здесь автомобилей. Теперь, прижимая его к обочине, мимо бесконечной вереницей с грохотом проносились большие американские грузовики с закрытыми маскировочным брезентом кузовами — они были быстрее, современнее английских армейских машин. Из кузовов выглядывали белые лица американцев-авиаторов. Иногда солдаты кричали и махали руками, и он смущенно, по-английски нелепо махал в ответ.

Так он дошел до места, откуда была видна новая база, и остановился у дороги, наблюдая, как вдали одна за другой поднимаются в воздух три «летающие крепости» — огромные машины, слишком тяжелые, как показалось Джерихо, чтобы оторваться от земли. С отчаянным ревом, захватывая воздух, чтобы освободиться от земли, они тяжело катились по новенькой бетонной дорожке, пока под ними вдруг не появлялась узкая полоска света, которая становилась все шире — и «крепости» взмывали ввысь.

Джерихо простоял так почти полчаса, вдыхая вибрирующий вместе с моторами холодный воздух со слабым запахом горючего. Никогда еще он не видел такой мощи. Окаменелости четвертичного периода теперь уже точно превратились в пыль, подумал он с мрачным восхищением. Вспомнил афоризм Цицерона, который любил повторять Этвуд: «Nervos belli, pecuniam infinitam». Опора войны — неограниченные деньги.

Он взглянул на часы. Чтобы вернуться засветло, пора уходить.

Пройдя около мили, услышал позади шум мотора. Его обогнал джип и, вильнув, остановился. Закутанный в плотную шинель водитель приподнялся и поманил рукой.

— Эй, парень! Хочешь, подброшу?

— Было бы любезно с вашей стороны. Благодарю.

— Прыгай.

Американец не был настроен на разговор, что вполне устраивало Джерихо. Держась за сиденье, он смотрел вперед. Гремя на ухабах, машина мчалась по сельским дорогам в сторону города. Сбросив его позади колледжа, водитель махнул рукой, дал полный газ и умчался. Джерихо посмотрел ему вслед, повернулся и прошел в ворота.

До войны Джерихо больше всего любил пройти эти триста ярдов в это время дня и года: тропинка бежала по ковру розовато-лиловых и желтых крокусов, истертые ногами камни освещались причудливыми фонарями времен королевы Виктории, слева высились шпили капеллы, справа мерцали огни колледжа. Но сейчас крокусы запаздывали, фонари не зажигались с 1939 года, а стационарная цистерна с водой портила знаменитый вид на капеллу. В колледже светилось только одно окно, и, подойдя к зданию, он понял, что это окно его комнаты.

Нахмурив брови, Джерихо остановился. Неужели он не выключил лампу на письменном столе? Он взглянул на окно и увидел тень, уловил движение. В тусклом желтом квадрате окна маячила человеческая фигура. Спустя две секунды свет зажегся в спальне.

Неужели?

Он побежал. Через полминуты он был уже на лестнице и, грохоча башмаками по истертым ступеням, взлетел к себе на площадку.

— Клэр?! — закричал он. — Клэр? Дверь в его комнаты была настежь.

— Спокойно, старина, — послышался изнутри мужской голос, — не то переломаешь ноги.

3

На диване против двери лежал Гай Логи — рослый, страшный как мертвец, лет на десять старше Джерихо. Голова на одном подлокотнике, костлявые ноги свесились через другой, длинные руки мирно сложены на животе. В зубах он держал трубку. К потолку поднимались, вырастая, извиваясь, рассеиваясь и тая в сизом тумане, кольца дыма. Вынув трубку, Гай будто непроизвольно зевнул и открыл глаза.

— О, мой бог. Извини. — Перекинув ноги через подлокотник, он сел. — Привет, Том.

— Пожалуйста, не вставай, — сказал Джерихо. — Очень прошу: чувствуй себя как дома. Может, чаю?

— Чаю? Блестящая мысль.

До войны Логи возглавлял отделение математики в одной из больших старинных частных школ. Был членом университетских сборных по регби и хоккею. Обидчикам спуску не давал и за словом в карман не лез. Логи подошел к Джерихо и взял за плечи, поворачивая к свету.

— Ну-ка, дай на тебя взглянуть, старина. Да, действительно выглядишь чертовски неважно.

— Я был вполне здоров, — возразил Джерихо, освобождаясь из его рук.

— Извини, что вошли. Мы стучали. Нас впустил один малый, привратник.

— Нас?

В спальне послышался шум.

— Приехали на машине с флажком. Произвели огромное впечатление на вашего мистера Кайта, — продолжал Логи, следя за взглядом Джерихо. — А-а, это. Это Леверет. Не обращай внимания. — Вынув изо рта трубку, Логи крикнул: — Мистер Леверет! Познакомьтесь с мистером Джерихо. Со знаменитым мистером Джерихо.

В дверях спальни появился маленький худощавый человечек.

— Добрый день, сэр. — Леверет был в плаще и мягкой фетровой шляпе. Легкий северный акцент.

— Какого черта вам здесь надо?

— Просто проверяет, что ты здесь один, — ласково промолвил Логи.

— Разумеется, черт возьми, совсем один!

— В подъезде больше никого, сэр? — спросил Леверет. — А в помещениях наверху и внизу?

Джерихо разъяренно всплеснул руками:

— Гай, какого черта?

— По-моему, все чисто, — заверил Леверет Логи. — Маскировочные занавески я там задернул. — Он обернулся к Джерихо. — Не возражаете, если задерну и здесь? — Не дожидаясь разрешения, подошел к маленькому освинцованному окошку, открыл; сняв шляпу, высунул голову наружу, взглянул вверх, вниз, налево и направо. С реки поднимался морозный туман, студеный воздух наполнил комнату. Удовлетворенный осмотром, Леверет убрал голову, закрыл окно и задернул штору.

Логи нарушил короткое молчание. Сказал, потирая руки:

— Нельзя ли развести какой-нибудь огонь, Том? Я, похоже, забыл, как здесь бывает зимой. Хуже, чем в школе. А чай? Ты же говорил. Хотите чаю, мистер Леверет?

— Я бы с удовольствием, сэр.

— А как насчет тостов? Том, я видел хлеб на кухне. Тосты, да еще у камина. Все равно что вернуться в прошлое, не так ли?

Джерихо поглядел на приятеля и открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Взял с каминной полки коробок спичек, зажег одну и поднес к газовой горелке. Давления, как обычно, не хватало, и спичка потухла. Чиркнул другую — на этот раз камин зажегся. По отверстиям пробежала голубая змейка. Через площадку перешел на кухоньку, наполнил чайник и поставил на плитку. В хлебнице действительно оказалась буханка — должно быть, миссис Саксмундхэм положила на неделе. Джерихо отпилил три серых ломтя. Нашел в буфете каплю маргарина на щербатой тарелке и стоявшую с довоенных времен банку с джемом, на удивление приличным, несмотря на белый налет плесени сверху, который Джерихо соскоблил. Разложив эти яства на подносе, он стал глядеть на чайник.

Может быть, все это сон? Он снова заглянул в гостиную — нет, не сон: Логи опять разлегся на диване, а Леверет, тиская в руках шляпу, неловко примостился на краешке стула и походил на не совсем надежного свидетеля с плохо выученными показаниями, ожидавшего вызова в зал суда.

Все ясно, они привезли плохие новости. Исполняющий обязанности главы барака номер восемь не трясся бы пятьдесят миль по сельским проселкам в чертовом драгоценном авто заместителя директора ради простого визита вежливости. Его собираются уволить. «Извини, старина, но пассажиров мы не возим… » На Джерихо внезапно навалилась усталость. Тыльной стороной ладони он потер лоб. От переносицы к вискам разрасталась знакомая головная боль.

А он-то подумал, что это она. Смешно. Почти полминуты, пока бежал к светящемуся окну, он был счастлив. Грустно.

Закипел чайник. Джерихо открыл банку с чаем, обнаружив, что время превратило чайные листья в пыль. Все равно. Насыпал ее в чайник для заварки и залил кипятком.

Логи попробовал чай и объявил его напитком богов.

***

Потом молча сидели в полутьме. Только слабый свет настольной лампы за спиной да голубые огоньки в камине у ног. Шипенье газовой горелки. Из-за светомаскировочной занавески доносились слабые всплески и печальное кряканье утки. Логи, вытянув длинные ноги, сидел на полу, вертя в руках трубку. Джерихо, ссутулившись, примостился в кресле и рассеянно тыкал ковер вилкой для поджаривания тостов. Леверета попросили покараулить снаружи.

— Если не возражаете, старина, закройте обе двери. Внутреннюю и наружную, будьте любезны.

В комнате аромат свежеподжаренного тоста. Тарелки сдвинуты в сторону.

— Право, до того приятно посидеть здесь вот так, — тихо сказал Логи. Чиркнул спичкой, и предметы на каминной полке бросили на сырую стену стремительные тени. — Конечно, неплохо попасть в такое место, как Блетчли, особенно если подумаешь, где еще мог бы оказаться, но все равно начинаешь уставать от одной монотонности этого занятия. Согласен?

— Пожалуй. — Ну не тяни же, думал Джерихо, вонзая вилку в пару хлебных крошек. Увольняй и уматывай.

Логи пососал трубку и тихо произнес:

— Знаешь, Том, мы все ужасно волновались за тебя. Надеюсь, ты не думал, что тебя бросили.

При таком неожиданном проявлении участия Джерихо, удивляясь и стыдясь, почувствовал, как защипало в глазах.

— Боюсь, Гай, что вел себя как последний дурак, — сказал Джерихо, не поднимая глаз, — и что хуже всего, я действительно почти не помню, что произошло. Целая неделя просто выпала из памяти.

Как бы отвергая услышанное, Логи взмахнул трубкой.

— Не ты первый, кто подорвал там свое здоровье, старина. Видел в «Таймс», что на прошлой неделе умер бедняга Дилли Нокс? Под конец жизни получил награду. Не ахти какую — кажется, орден святого Георгия и святого Михаила. Пожелал получить лично, у себя дома, в кресле. А через два дня скончался. Рак. Ужасно. А еще Джеффриз. Помнишь его?

— Его тоже отправляли в Кембридж на поправку.

— Он самый. Знаешь, что с ним стало?

— Он умер.

— Да-а. Обидно. — Логи снова занялся трубкой, примял табак и зажег очередную спичку.

Только бы не посадили на административную работу, молил про себя Джерихо. Или на бытовое обслуживание. Клэр рассказывала, был там один, отвечавший за размещение, который принуждал девушек, если те хотели получить жилье с ванной, прежде посидеть у него на коленях.

— Это из-за Акулы, верно? — спросил Логи, понимающе глядя на Джерихо сквозь облако дыма. — Она тебя довела?

— Да. Пожалуй. Можно сказать, она.

Акула довела до ручки почти всех нас, подумал Джерихо.

— Но ты ее раскусил, — продолжал Логи. — Раскусил Акулу.

— Я бы так не сказал. Мы ее раскусили.

— Нет. Раскусил ее ты, — возразил Логи, крутя в длинных пальцах обгоревшую спичку. — Именно ты. А потом она доконала тебя.

Джерихо вдруг на мгновение увидел себя на велосипеде. Усыпанное звездами небо. Холодная ночь, хруст льда.

— Послушай, Гай, — неожиданно разозлившись, бросил он, — думаешь, мы вот так дойдем до главного? Я имею в виду этот чай перед камином, разговоры о прошлом. Все это очень приятно, но давай…

— Но это и есть главное, старина. — Логи подтянул ноги к подбородку, обхватив руками. — Акула, Блюдечко, Дельфин, Устрица, Морская свинья, Литорина. Шесть маленьких водяных существ в нашем аквариуме, шесть загадок немецких военно-морских сил. И самая главная из них — Акула, — продолжал Логи, не отрывая глаз от огня, и Джерихо впервые смог разглядеть в голубых отблесках призрачное, похожее на череп лицо. Темные впадины глазниц. Казалось, Логи не спал целую неделю. Зевнув, он сказал: — Знаешь, по пути сюда я пытался вспомнить, кто первым назвал эту систему Акулой.

— Не помню, — ответил Джерихо. — По-моему, Алан. А может, и я. Во всяком случае, какая, черт побери, разница? Никто не возражал. Акула — самое подходящее для нее имя. Сразу ясно, что чудовище.

— Она им и была, — согласился Логи, пыхтя трубкой и почти исчезая в клубах дыма. Дешевый военный табак разил паленым сеном. — И есть.

Он произнес это последнее слово как-то особенно, с едва заметной задержкой, что заставило Джерихо настороженно вскинуть глаза.

***

Немцы назвали ее Тритоном, по имени сына Посейдона, полубога океана, который дул в витую морскую раковину, вызывая на поверхность фурий морских пучин.

— Немецкий юмор, — проворчал Пак, когда они раскрыли название шифра, — долбаный немецкий юмор…

Но в Блетчли придерживались своего названия — Акула. Это было традицией, а они, англичане, любили свои традиции. Всем шифрам противника давались названия морских существ. Основной германский военно-морской шифр назвали Дельфином. Ключ к шифру Энигмы для надводных судов в Средиземном и Черном морях получил название Морская свинья. Устрица была вариантом Дельфина «только для офицеров», а Литорина играла аналогичную роль для Морской свиньи.

А Акула? Оперативный шифр подводных лодок.

Он отличался от всех остальных. Все другие шифры вводились стандартной трехроторной машиной «Энигма», а Акула выходила из Энигмы со специально приспособленным четвертым ротором и потому в двадцать шесть раз труднее поддавалась расшифровке. Такие энигмы разрешалось устанавливать только на подводных лодках.

Их ввели в действие 1 февраля 1942 года, почти полностью застопорив работу Блетчли.

Последовавшие за этим месяцы остались в памяти Джерихо как какой-то долгий кошмар. До появления Акулы криптоаналитики из восьмого барака расшифровывали большинство депеш подводного флота в тот же день, давая конвоям достаточно времени, чтобы изменить маршрут в обход волчьих стай немецких подлодок. Но за десять месяцев после введения Акулы было расшифровано только три обмена депешами, и даже в этих случаях расшифровка каждый раз занимала семнадцать дней, так что полученная информация оказывалась практически бесполезной и сразу же попадала в область древней истории.

Дабы поощрить дешифровщиков к усердию, в бараке вывесили диаграмму месячных потерь судов, потопленных подводными лодками в Северной Атлантике. В январе, до того как прекратила поступать информация, немцы уничтожили сорок восемь судов союзников. В феврале потопили семьдесят три. В марте девяносто пять. В мае сто двадцать…

— Тяжесть нашего провала, — говорил глава военно-морского отделения Скиннер во время одного из своих еженедельных выступлений, — измеряется телами утонувших моряков.

В сентябре было потоплено девяносто пять судов. В ноябре девяносто три…

Потом были Фассон и Гразиер.

***

Вдали зазвонили башенные часы колледжа. Джерихо стал машинально считать удары.

— Все в порядке, старина? Что-то совсем замолчал.

— Задумался. Помнишь Фассона и Гразиера?

— Фассона и кого? Извини, не думаю, что когда-нибудь встречал.

— Нет. Я тоже. Никто из нас не встречал.

***

Фассон и Гразиер. Никогда не слыхал, как их зовут по имени. Старпом корабля и матрос. Их эсминец участвовал в захвате на востоке Средиземного моря подводной лодки U-459. Глубинными бомбами ее вынудили подняться на поверхность. Было около десяти часов вечера. Штормило, ветер усиливался. Как только оставшиеся в живых немцы покинули лодку, два английских моряка разделись и, освещаемые прожекторами, поплыли к ней. Подводная лодка с продырявленной снарядом рубкой уже дала осадку и черпала воду. Они достали из радиорубки пачку секретных документов, передав их подошедшей к борту абордажной команде, и только вернулись за самой Энигмой, как подлодка внезапно пошла кормой на дно. Они остались в ней — ушли на глубину в полмили. Обо всем этом Джерихо сообщил моряк в восьмом бараке. «Остается лишь надеяться, что смерть наступила раньше, чем они достигли дна».

С этими словами моряк достал шифровальные тетради. Это было 24 ноября 1942 года. После более девяти с половиной месяцев отсутствия информации.

На первый взгляд они вряд ли оправдывали гибель двух моряков: две брошюрки — «Краткая тетрадь позывных» и «Краткий метеорологический шифр», — напечатанные растворимой краской на розовой промокательной бумаге, которую радист должен бросить в воду при первых признаках опасности. Но для Блетчли они были бесценны, дороже всех сокровищ, поднятых со дна моря за всю историю. Джерихо даже теперь помнил их наизусть. Он закрыл глаза, и, словно выжженные на сетчатке, перед ним возникли знаки.

Т= Lufttemperatur in ganzen Celsius-Graden. — 28C=a.

— 27C=b. — 26C=c…

Подводные лодки ежедневно передавали сводки погоды: температуру воздуха, атмосферное давление, скорость ветра, состояние облачности… В брошюре «Краткий метеорологический шифр» эти данные сведены к полдюжине знаков. Знаки зашифровывались на Энигме, после чего сообщение передавалось с лодки по радио азбукой Морзе и принималось береговыми метеостанциями германских военно-морских сил. Метеостанции пользовались данными подводных лодок для составления собственных метеосводок. Через час-другой их передавали по радио с помощью стандартного шифра для трехроторной Энигмы — в Блетчли его могли дешифровать, — которым пользовались все немецкие корабли.

Это была задняя дверь, через которую можно было проникнуть в Акулу.

Сначала вы читали сводку погоды. Затем вводили ее обратно в краткий метеошифр, после чего оставалось лишь путем логических умозаключений найти текст, который вводился в четырехроторную Энигму несколькими часами раньше. Это была идеальная шпаргалка. Мечта криптоаналитика.

Но шифр по-прежнему не поддавался.

Дешифровщики, в том числе и Джерихо, каждый день вводили свои решения в «бомбочки» — огромные электромеханические вычислительные машины, каждая размером с большой платяной шкаф, шумевшие, как трикотажные станки, — и ждали ответа, чья догадка окажется правильной. И каждый день не получали ответа. Просто задача была слишком велика. Даже на расшифровку депеши, зашифрованной на трехроторной машине, могло потребоваться двадцать четыре часа, поскольку бомбочки с грохотом прокладывали путь через миллиарды перестановок. Четырехроторная Энигма, увеличивая их число в двадцать шесть раз, потребовала бы на расшифровку почти месяц.

На протяжении трех недель Джерихо работал круглыми сутками, а когда ухватывал часок-другой отдыха, в судорожных снах видел одно и то же — тонущих моряков. «Остается лишь надеяться, что смерть наступила раньше, чем они достигли дна… » Мозг, работавший за гранью усталости, болел физически, как болит перетруженная мышца. Начались провалы памяти. Лишь на несколько секунд, но это был достаточно грозный признак. Случалось, что Джерихо работал в бараке, наклонившись над логарифмической линейкой, как вдруг все вокруг мутнело и дергалось, будто в проекторе с зубчатки соскочила перфорация пленки. Он выпросил у врача немного бензедрина, но это привело лишь к резкой смене эмоций: вспышки бурной деятельности сменялись все более продолжительными спадами работоспособности.

Довольно любопытно, что найденное решение не имело ничего общего с математикой, и позднее Джерихо клял себя за то, что слишком углубился в детали. Если бы он так не устал, то, возможно, вернулся бы назад и нашел решение раньше.

Это случилось в субботу вечером, во вторую субботу декабря. Около девяти Логи приказал ему идти домой. Джерихо начал возражать, но Логи был неумолим:

— Будешь продолжать в таком же духе, убьешь себя, а от этого, старина, никому, особенно тебе, никакой пользы.

Добравшись на велосипеде до своей норы над пивной в Шенли-Черч-Енд, Джерихо заполз под одеяло. Он слышал, как внизу заказывают выпивку последние завсегдатаи, как они уходят и бар закрывается. В предутренние часы Джерихо не спал и, глядя в потолок, думал, вернется ли к нему когда-нибудь сон. Мысли вертелись, как машина, которую он не мог остановить.

С первого же появления Акулы стало очевидно, что единственно приемлемое решение — переделать бомбочку с учетом четвертого ротора. Но это оказалось кошмарно долгим делом. Вот если бы удалось завершить столь героически начатое Фассоном и Гразиером дело и выкрасть Энигму-Акулу! Тогда переделка пошла бы легче. Но Энигмы-Акулы были коронными драгоценностями германского военно-морского флота. Они стояли только на подводных лодках и, конечно, в Главном центре связи подводного флота в Сент-Ассизе, к юго-востоку от Парижа.

Может, послать в Сент-Ассиз десантников? Сбросить парашютистов? Нет, не годится. Невыполнимо. Да и бесполезно. Если бы каким-то чудом и заполучили машину, немцы узнали бы об этом и перешли на другую систему связи. В интересах Блетчли было сохранить веру немцев в неуязвимость Энигмы и не предпринимать ничего, что поколебало бы эту веру. Минуту. Джерихо сел.

Одну, черт возьми, минуту.

Если четырехроторные энигмы имеются только на подводных лодках и в центре управления в Сент-Ассизе — а в Блетчли было достоверно известно, что дело обстоит именно так, — как тогда, черт побери, передачи с подводных лодок расшифровываются на береговых метеостанциях?

Никто не удосужился задать этот вопрос, а он-то как раз и был главным.

Чтобы прочесть депешу, зашифрованную на четырехроторной машине, нужно иметь такую же четырехроторную машину.

А есть ли она?

Кто-то сказал, что гениальность — это вспышка молнии в мозгу. В тот момент Джерихо понял, что такое гениальность. Решение лежало перед ним, как залитый светом пейзаж.

Он схватил халат и натянул поверх пижамы. Пальто, шарф, носки, ботинки… Не прошло и минуты, как он, виляя, мчался на велосипеде по залитой лунным светом равнине в сторону Парка. Яркие звезды, промерзшая, твердая, как железо, земля. Его охватило нелепое веселье. Хохоча как сумасшедший, он ехал по замерзшим лужам вдоль обочины. Корки льда под колесами лопались, будто мембраны барабанов. Джерихо катил под гору в Блетчли. Равнина осталась позади, и внизу, в лунном свете, по обеим сторонам блестевших, словно река, железнодорожных путей показался городишко, обычно скучный, некрасивый, но в эту ночь такой же прекрасный, как Прага или Париж. В неподвижном воздухе за полмили было слышно, как на запасных путях маневрирует поезд — внезапное отчаянное пыхтение паровоза, лязг вагонов, затем долгое спускание пара. Залаяла собака, за ней другая. Проехав мимо церкви и памятника погибшим на войне, Джерихо притормозил на льду и свернул налево, на Уилтон-авеню.

Добравшись через четверть часа до барака, он до того запыхался, что с большим трудом, глотая воздух и едва сдерживая смех, смог выпалить новость о своем открытии:

— Они… используют… ее… как… трехроторную… машину… ставят… четвертый… ротор… в нейтральное… положение… когда… передают… погоду… ну и… дурачье…

Его появление вызвало суматоху. Вся ночная смена прекратила работу, сбежалась и озабоченно глядела на него, обступив полукругом. Джерихо помнил, что там были Логи, Кингком, Пак и Праудфут, — они смотрели на него так, будто он действительно спятил. Его посадили, дали кружку чаю и попросили медленно повторить все сначала.

Он повторил все по порядку, вдруг забеспокоившись, что в его рассуждения может вкрасться ошибка. Четырехроторные энигмы имеются только на подводных лодках и в Сент-Ассизе, верно? Верно. Поэтому береговые станции могут расшифровывать только депеши с трехроторных энигм, так? Пауза. Так. Поэтому, когда подводные лодки передают сводки погоды, радисты, по логике, должны отключать четвертый ротор, возможно, ставить его на нуль.

После этого все произошло стремительно. Пак побежал по коридору в Большой зал и разложил на столе самые лучшие из погодных шпаргалок. К четырем часам утра меню для дешифровочных машин было готово. К завтраку из отсека одной машины сообщили о выдаче результата и Пак, словно школьник, влетел в столовую с криком:

— Вышло! Вышло!

Это стало легендой.

В полдень Логи позвонил в Адмиралтейство и попросил отдел наблюдения за подлодками быть наготове. Через два часа расшифровали обмен депешами по шифру Акулы за прошлый понедельник и телепринцессы, красотки из телетайпного зала, начали передавать в Лондон переводы расшифровок. Это действительно были драгоценности короны, открывавшие блестящую возможность показать зубы противнику.

ОТ КОМАНДИРА ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ ШРЕДЕРА

ЭСМИНЦЫ ВЫНУДИЛИ К ПОГРУЖЕНИЮ. КОНТАКТА НЕТ. ПОСЛЕДНИЕ КООРДИНАТЫ ПРОТИВНИКА НА 0815 КВАДРАТ 1849 ВОЕННО-МОРСКОЙ СЕТКИ. КУРС 45 ГРАДУСОВ, СКОРОСТЬ 9 УЗЛОВ.

ОТ ГИЛАДОРНА

АТАКОВАЛ. ПРАВИЛЬНЫЕ КООРДИНАТЫ КОНВОЯ — AKI984. 050 ГРАДУСОВ. ПЕРЕЗАРЯЖАЮСЬ И ДЕРЖУ КОНТАКТ.

ОТ ХАУЗЕ

В 0115 АТАКОВАЛ В КВАДРАТЕ 3969, ОСВЕТИТЕЛЬНЫЕ РАКЕТЫ И ОРУДИЙНЫЙ ОГОНЬ, СОВЕРШИЛ ПОГРУЖЕНИЕ, ГЛУБИННЫЕ БОМБЫ. БЕЗ ПОВРЕЖДЕНИЙ. НАХОЖУСЬ В КВАДРАТЕ AJ3996 ВОЕННО-МОРСКОЙ СЕТКИ. ВСЕ ТОРПЕДЫ, 70 КБМ.

ОТ КОМАНДУЮЩЕГО ПОДВОДНЫМ ФЛОТОМ

ВОЛЧЬЕЙ СТАЕ «ДРАУФГАНГЕР»

ЗАВТРА В 1700 БЫТЬ В НОВОЙ ЛИНИИ ПАТРУЛИРОВАНИЯ В КВАДРАТАХ ОТ АК2564 ДО 2994 ВОЕННО-МОРСКОЙ СЕТКИ. ОПЕРАЦИИ ПРОТИВ ИДУЩЕГО К ОСТУ КОНВОЯ, КОТОРЫЙ НА 1200/7/12 НАХОДИЛСЯ В КВАДРАТЕ AK4189 ВОЕННО-МОРСКОЙ СЕТКИ. КУРС 050 ДО 070 ГРАДУСОВ. СКОРОСТЬ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 8 УЗЛОВ.

До полуночи расшифровали, перевели и передали по телетайпу в Лондон девяносто две депеши «Акула», снабдив Адмиралтейство сведениями о приблизительном местонахождении и действиях половины германского подводного флота.

Джерихо находился в бараке бомбочек, где его и отыскал Логи. Большую часть этого времени он бегал из барака в барак и теперь наблюдал за переналадкой одной из машин. К великому веселью обслуживающих машину птичек из женского корпуса королевских ВМС, Джерихо так и ходил в торчавшей из-под пальто пижаме. Логи энергично затряс обеими руками руку приятеля.

— Премьер-министр! — стараясь перекрыть шум машин, кричал он на ухо Джерихо.

— Что?

— Только что звонил премьер, поздравлял!

Голос Логи, казалось, доносился откуда-то издалека. Джерихо наклонился, чтобы расслышать, что сказал Черчилль, но цементный пол поплыл у него под ногами и он почувствовал, что падает в темноту.

***

— Есть, — произнес Джерихо.

— Что, старина?

— Ты сейчас сказал, что Акула была чудовищем, а затем добавил, что она есть чудовище, — тыча в сторону Логи вилкой, ответил Джерихо. — Знаю, зачем ты приехал. Опять потеряли, верно?

Глядя на огонь, Логи что-то невнятно пробормотал. У Джерихо заныло в груди. Покачивая головой, он откинулся в кресле и вдруг фыркнул, сдерживая смех.

— Спасибо, Том, — тихо сказал Логи. — Рад, что ты находишь это забавным.

— А я-то думал, что ты приехал пожалеть меня. Забавно. Очень забавно, не правда ли, старина?

***

— Какой сегодня день? — спросил Логи.

— Пятница.

— Верно, верно. — Логи погасил большим пальцем трубку и сунул в карман. Вздохнул. — Дай подумать. Значит, это, должно быть, случилось в понедельник. Нет, во вторник. Извини. Последнее время я мало спал.

Логи провел рукой по редеющим волосам, и Джерихо впервые заметил, что тот совсем седой. Значит, не один я, подумал он, а все мы сдаем. Без свежего воздуха. Без сна. Мало свежей еды. Шесть дней в неделю по двенадцать часов в день…

— После тебя у нас оставался приличный задел, — продолжал Логи. — Да что рассказывать, сам знаешь. Сам, черт побери, автор. Обычно ждали, когда в десятом бараке разберутся с главным морским погодным шифром; ближе к обеду, если везло, имели достаточно шпаргалок, чтобы заняться короткими метеосводками этого дня. В итоге получали настройку трех роторов из четырех и залезали в Акулу. Со временем бывало по-разному. Иногда расшифровывали за день, а порой — за три-четыре. В общем, попали на золотую жилу и ходили в любимчиках Уайтхолла.

— До вторника.

— До вторника, — бросив взгляд на дверь, Логи понизил голос. — Настоящая трагедия, Том. Мы сократили потери в Северной Атлантике на семьдесят пять процентов. Это примерно триста тысяч тонн в месяц. Разведданные были просто потрясающие. Мы знали координаты подводных лодок почти с такой же точностью, как сами немцы. Сейчас-то я начинаю понимать, что такое везение не могло продолжаться бесконечно. Наци не дураки. Помнишь, я всегда повторял: удача в этой игре грозит провалом, и чем больше удача, тем глубже может стать провал. Понимаешь, противник рано или поздно начинает подозревать. Я говорил…

— Что случилось во вторник, Гай?

— Да. Извини. Вторник. Было около восьми вечера. Нам позвонили с одной из станций радиоперехвата. Кажется, с Флауэрдауна, но в Скарборо слышали тоже. Я был в столовой. За мной пришел Пак. После полудня стали ловить что-то странное. В начале каждого часа передавалось одно слово. Передавалось из Сент-Ассиза по обеим главным радиочастотам для подводных лодок.

— Слово было зашифровано Акулой?

— В том-то и дело, что нет. Поэтому и забеспокоились. Оно вообще не было зашифровано. Передавалось даже не по Морзе, а живым голосом. Мужским. Он повторял одно слово: акелей.

— Акелей, — пробормотал Джерихо. — Акелей… Это ведь цветок, верно?

— Ага! — хлопнул в ладоши Логи. — Ты, черт тебя побери, просто чудо, Том. Видишь, как нам тебя не хватает? А нам пришлось расспрашивать знатоков немецкого, что оно означает. Акелей: пятилепестковый цветок семейства лютиковых, от латинского aquilegia. Мы, невежды, зовем его водосбором.

— Акелей, — повторил Джерихо. — Это какой-то условленный сигнал?

— Так оно и есть.

— И что он означает?

— Означает большие неприятности, вот что, старина. Вчера в полночь мы узнали, что это за неприятности. — Логи подался вперед. В его голосе уже не было усмешки. Изборожденное морщинами лицо помрачнело. — Оно означает: «Заменить „Краткий метеорологический шифр“. Они перешли на новый, и мы, черт возьми, не знаем, что с ним делать. Нам отрезали путь в Акулу, Том. Снова полное отсутствие информации.

***

Джерихо не требовалось много времени на сборы. В Кембридже он не покупал ничего, кроме газеты, и теперь укладывал в чемоданы то же, с чем приехал три недели назад: одежду, несколько книг, авторучку, логарифмическую линейку, дорожные шахматы и пару башмаков для прогулок. Поставив чемоданы на кровать, он медленно ходил по комнате, собирая пожитки. Логи, стоя у двери, наблюдал.

В голове крутился выплывший из глубин памяти детский стишок:

Небыло гвоздя, подкова пропала,

Не было подковы, лошадь захромала,

Лошадь захромала, командир убит,

Конница разбита, армия бежит;

Враг вступает в город, пленных не щадя,

Оттого что в кузнице не было гвоздя…

Свернув рубашку, положил поверх книг.

Из-за отсутствия «Краткого метеошифра» можно проиграть Битву за Атлантику. Столько людей, грузов оказались под угрозой из-за такого незначительного события, как замена метеошифров. Нелепо.

— Сразу видно выпускника школы-интерната, — заметил Логи. — Всегда странствуют налегке. Наверное, из-за бесконечных катаний на поезде.

— Мне нравится.

Джерихо сунул сбоку пару носков. Он едет обратно. Он там нужен. Не может только понять, радуется он этому или страшится.

— И в Блетчли у тебя, по-моему, не так уж много добра?

Джерихо резко обернулся:

— Откуда ты знаешь?

— А-а, — смущенно поморщился Логи, — понимаешь, пришлось собрать вещи в твоей комнате и, э-э, передать ее кому-то другому. Нехватка жилья и все такое.

— Не думали, что я вернусь?

— Ну, скажем, не знали, что ты понадобишься так скоро. Во всяком случае, для тебя есть свежая нора в городе, так что по крайней мере будет удобнее. Не придется по ночам подолгу кататься на велосипеде.

— Я бы предпочел кататься по ночам на велосипеде. Освежает голову, — возразил Джерихо, опуская крышки чемоданов и щелкая замками.

— Послушай, старина, а ты в состоянии заниматься этим делом? Никто не хочет тебя заставлять.

— Судя по твоему виду, я, черт возьми, куда здоровее тебя.

— Мне только страшно не хочется, чтобы ты думал, что на тебя давят…

— Да заткнись ты, Гай.

— Прекрасно. Полагаю, мы не оставили тебе большого выбора. Помочь с чемоданами?

— Если я в состоянии вернуться в Блетчли, то уж как-нибудь управлюсь с парой чемоданов.

Он отнес их к двери и погасил свет. Выключил в гостиной газовый камин и в последний раз оглядел комнату. Туго набитый диван. Поцарапанные стулья. Голая каминная доска. В этом вся моя жизнь, подумал он, — череда бедно обставленных казенных комнат, предоставляемых школой, колледжем, правительством. Интересно, как будет выглядеть очередная? Он выключил настольную лампу, и Логи открыл дверь.

На лестнице было темно. Лампочка давно перегорела. Чтобы спуститься по каменным ступеням, Логи чиркал спичку за спичкой. Внизу они едва различили обрамленный черной массой капеллы неясный силуэт стоявшего на часах Леверета. Тот, обернувшись, потянулся рукой к карману.

— Все в порядке, мистер Леверет, — успокоил его Логи. — Это всего лишь я. Мистер Джерихо едет с нами.

У Леверета оказался плохонький фонарик, обернутый для светомаскировки в папиросную бумагу. Полагаясь на его слабый лучик и остатки света на небе, они двинулись по территории колледжа. Когда проходили университетскую столовую, откуда раздавался звон посуды и голоса обедавших, Джерихо на миг стало грустно. Миновав домик привратника, они прошли сквозь узкую, на одного человека, калитку, прорезанную в больших дубовых воротах. В одном из окон домика блеснул узкий луч света — кто-то внутри приподнял занавеску. Выходя между шагавшим впереди Леверетом и замыкавшим строй Логи, Джерихо испытал любопытное ощущение, будто находится под арестом.

На булыжной мостовой стоял «ровер» заместителя директора. Леверет аккуратно отпер дверцы и указал на заднее сиденье. Внутри было холодно, пахло старой кожей и табачным пеплом. Когда Леверет запихивал чемоданы в багажник, Логи вдруг спросил:

— Между прочим, кто такая Клэр?

— Клэр? — настороженно, с виноватыми нотками в голосе переспросил в темноте Джерихо.

— Когда ты поднимался по лестнице, мне показалось, что ты кричал: «Клэр! » Клэр? — Логи тихо присвистнул. — Слушай, уж не та ли это неприступная блондинка из третьего барака, а? Держу пари, она. Везет же…

Леверет завел мотор. Тот неровно затрещал. Водитель отпустил тормоза, и большое авто затряслось по булыжникам Кингз-Парейд. На длинной улице в обе стороны ни души. В свете прикрытых козырьком фар мелькали клочья тумана. Когда сворачивали налево, Логи все еще потихоньку посмеивался.

— Держу пари, это как пить дать она. Вот везет…

***

Кайт стоял у окна, глядя на красные хвостовые огни, пока они не скрылись за перекрестком улиц Гонвиль и Кайус. Опустил занавеску.

Так, так…

Будет о чем поговорить завтра утром. Только послушай, Дотти. Мистера Джерихо забрали поздно ночью — ну ладно, пусть в восемь часов. Двое. Один — рослый малый, другой, по всему видно, полицейский в штатском. Вывели с территории и никому ни слова.

Этот высокий и полицейский приехали около пяти, когда молодой хозяин был на прогулке. Большой, похоже, детектив, он задавал Кайту всякие вопросы. Встречался ли мистер Джерихо с кем-нибудь, с тех пор как находится здесь? Писал ли кому? От кого получал письма? Чем занимался? Потом забрали ключи и обыскали комнату Джерихо, до того как тот вернулся.

Темное дело. Очень темное.

Шпион, гений, разбитое сердце — как же! Похоже, какой-то преступник. А может, симулянт, беглец или дезертир? Да, так оно и есть: дезертир!

Кайт вернулся на свое место у печки и развернул вечернюю газету.

«Подводная лодка нацистов торпедировала пассажирский лайнер, — прочел он, — погибли женщины и дети».

Кайт покачал головой, поражаясь порочности этого мира. Какая мерзость — такой молодой и не носит военной формы, скрывается в глубине страны, и это в то время, когда убивают матерей и детишек.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ШИФРОГРАММА

ШИФРОГРАММА: составленное в зашифрованном виде или в другой тайнописи сообщение, которое требует для прочтения ключ.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Ночь хоть глаз выколи, холод собачий. Втиснутый в своем пальто в промерзший «ровер», Том Джерихо едва мог разглядеть пар изо рта или запотевшие стекла. Он протянул руку и, размазывая пальцами холодную влажную въевшуюся грязь, расчистил небольшой глазок. Фары время от времени выхватывали побеленные домики или затемненные гостиницы, однажды навстречу проследовала колонна грузовиков. Но по большей части машина шла будто в пустоте. Ни уличных фонарей, ни дорожных указателей, которые служили бы ориентирами, ни освещенных окон, ни даже мерцающего в темноте огонька спички. Они трое — последние из живых людей.

Логи захрапел через четверть часа после того, как оставили Кингз-колледж; с каждым толчком его голова, кивая, все ниже падала на грудь, при этом он что-то бормотал, будто полностью соглашаясь с самим собой. Один раз на крутом повороте его длинное туловище качнулось в сторону, и Джерихо пришлось легонько оттолкнуть его от себя.

Сидевший впереди Леверет не произнес ни слова; лишь когда Джерихо попросил его включить печку, ответил, что она не работает. Вел машину преувеличенно внимательно, лицо в нескольких дюймах от ветрового стекла, правая нога осторожно скользит между педалями тормоза и акселератора. Порой они двигались чуть быстрее пешехода, так что, хотя в дневное время до Блетчли можно было добраться часа за полтора, по подсчетам Джерихо, им бы сильно повезло, если бы удалось доехать раньше полуночи.

— На твоем месте я бы вздремнул, старина, — сказал Логи, пристраивая голову у него на плече. — Впереди долгая ночь.

Но Джерихо не спалось. Засунув руки поглубже в карманы пальто, он тщетно вглядывался в темноту.

Блетчли. Об этом месте думалось с отвращением. Даже само название было созвучно чему-то противному, вроде блевотины. Почему из всех английских городов выбрали именно Блетчли? Четыре года назад он вообще не слыхал о таком месте. И, возможно, жил бы счастливо в полном неведении, не будь того бокала шерри в апартаментах Этвуда весной 1939 года.

Как это странно, как глупо и смешно — размышлять о предначертании судьбы и обнаружить, что все вертится вокруг двух-трех унций светлого сухого хереса марки «манзанилла».

Сразу после того первого подхода Этвуд организовал Джерихо встречу с некими «друзьями» из Лондона. После этого Том в течение четырех месяцев ездил по пятницам утренним поездом в одно серое казенное здание рядом со станцией метро «Сент-Джеймс». Здесь, в скудно обставленной комнате с классной доской и канцелярским столом, его посвятили в секреты шифровального дела. Как и предсказывал Тьюринг, оно его увлекло.

Он находил удовольствие в истории, всей, целиком, от древних рунических систем и ирландских кодов из Книги Баллимота с их экзотическими названиями («Змея сквозь вереск», «Сердечные томления поэта»), кодов Папы Сильвестра II и Хильдегарда фон Бингена, изобретения шифровального диска Альберти — первого многознакового шифра, — решеток кардинала Ришелье и вплоть до порожденных машиной тайн немецкой Энигмы, которые пессимистично считались неподдающимися расшифровке.

Ему очень нравился тайный словарь криптоанализа с его гомофонами и полифонами, диграфами, биграфами и нулями. Он изучал анализ повторяемости. Его обучали сложностям множественного кодирования, плакодам и эникодам. В начале августа 1939 года ему официально предложили должность в Государственной шифровальной школе с окладом в триста фунтов в год, велели вернуться в Кембридж и ждать развития событий. 1 сентября утром он услышал по радио, что немцы вторглись в Польшу. 3 сентября, в день, когда Англия объявила войну, в домик привратника пришла телеграмма: Джерихо приказывали на следующее утро явиться в место под названием Блетчли-Парк.

Следуя приказу, он с рассветом покинул Кингз-колледж, втиснувшись на место пассажира в стареньком спортивном автомобиле Этвуда. Блетчли оказался маленьким пристанционным городишкой эпохи королевы Виктории милях в пятидесяти к западу от Кембриджа. Любивший пустить пыль в глаза Этвуд настоял на том, чтобы убрать крышу, и пока они тряслись по узким улочкам, у Джерихо запечатлелись в памяти дым и копоть, маленькие уродливые стандартные домишки, черные трубы печей для обжига кирпича. Проехав под железнодорожным мостом, попали на узкую улочку и, мимо давших знак проезжать двух часовых, въехали в высокие ворота. Справа оказалась стриженая лужайка, спускавшаяся к обрамленному большими деревьями озеру. Слева находился большой особняк — длинное низкое уродливое, в поздневикторианском стиле, сооружение из красного кирпича и желтого камня, напомнившее Джерихо о госпитале для ветеранов, в котором умер отец. Он оглянулся, почти ожидая увидеть сестер в монашеских головных уборах, катающих в креслах несчастных пациентов.

— Видел такое безобразие, а? — взвизгнул от восторга Этвуд. — Построил один еврей. Биржевой маклер. Один из друзей Ллойд Джорджа.

С каждой фразой его голос повышался, вроде бы означая ужас, возраставший в зависимости от социальной ступени персонажей. Сделав безумно крутой разворот, Этвуд резко затормозил, разбрасывая гравий и чуть не сбив сапера, разматывавшего большой барабан электрокабеля.

Внутри, в обшитой панелью гостиной окнами на озеро, стоя пили кофе шестнадцать человек. Неожиданно для себя Джерихо узнал многих из них, смущенно и в то же время с приятным удивлением поглядывавших друг на друга. Значит, и тебя достали — было написано на лицах. Этвуд невозмутимо расхаживал между ними, здороваясь и отпуская остроты, на которые все считали себя обязанными улыбаться.

— Я не против повоевать с немцами. Да вот только неохота идти на войну из-за этих противных полячишек, — обратился он к красивому, натянуто державшемуся молодому человеку с большим широким лбом и густыми волосами. — А вас как зовут?

— Паковский, — ответил молодой человек на безупречном английском. — Я и есть один из этих противных полячишек.

Тьюринг, поймав взгляд Джерихо, подмигнул.

Во второй половине дня шифроаналитиков разбили на группы. Тьюрингу было поручено работать с Паковским над переделкой бомбочки, гигантского декодирующего устройства, созданного в 1938 году в Польском шифровальном бюро великим мастером Марианом Режевским для борьбы с Энигмой. Джерихо послали в конюшню позади особняка анализировать шифрованные немецкие радиосообщения.

Какими необычными были эти первые девять месяцев войны, какими оторванными от действительности, какими — нелепо говорить так теперь — мирными! Шифроаналитики каждый день съезжались на велосипедах из своих нор в разбросанных вокруг города сельских гостиницах и на постоялых дворах. Обедали и ужинали вместе в особняке. По вечерам, прежде чем разъехаться по домам спать, играли в шахматы или прогуливались по территории. Было даже где потеряться — в оставшемся с викторианских времен лабиринте тисовых живых изгородей. Примерно каждые десять дней к ним присоединялся какой-нибудь новичок: знаток классических языков, математик, хранитель музея, букинист — за каждого новобранца хлопотал уже работавший в Блетчли приятель.

На смену сухой туманной осени, кружащимся в небе черным как головешки грачам пришла словно сошедшая с рождественских открыток зима. Озеро замерзло. Под тяжестью снега поникли вязы. За окном конюшни клевал хлебные крошки дрозд.

Работа у Джерихо была приятной и носила чисто теоретический характер. Три-четыре раза в день во двор позади большого дома с грохотом въезжал на мотоцикле посыльный с сумкой перехваченных немецких шифровок. Джерихо сортировал их по частотам и позывным и помечал на картах цветными мелками: красным — шифровки люфтваффе, зеленым — немецкой армии, пока постепенно из общей мешанины не вырисовывались очертания. Отмеченные на стене конюшни радиостанции одной сети, которые переговаривались между собой, образовывали внутри круга узор из пересекающихся линий. Сети, в которых существовала лишь двусторонняя связь между центром и периферийными станциями, напоминали звезды. Круговые сети и звездные сети. KreisundStern.

Эта идиллия длилась восемь месяцев, до германского наступления в мае 1940 года. До той поры у шифроаналитиков едва набиралось материала, чтобы всерьез начать наступление на Энигму. Но когда вермахт пронесся по Голландии, Бельгии и Франции, легкая болтовня по радио превратилась в рев. Объем доставляемых посыльными радиоперехватов возрос с трех-четырех сумок до тридцати-сорока, а потом до сотни, до двух сотен.

Однажды утром, через неделю после того как это началось, кто-то тронул Джерихо за локоть. Обернувшись, он увидел улыбающегося Тьюринга.

— Хочу тебя кое с кем познакомить, Том.

— Откровенно говоря, Алан, я сейчас довольно занят.

— Ее зовут Агнес. Убежден, что тебе нужно с ней познакомиться.

Джерихо чуть было не отказался. Через год он бы отказался, но в то время он все еще слишком благоговел перед Тьюрингом, чтобы его не слушать. Сняв со спинки стула пиджак, накинул на плечи и вышел на майское солнце.

К этому времени Парк уже начал изменяться. Большинство деревьев на берегу озера пришлось вырубить, чтобы расчистить место для нескольких больших деревянных бараков. Лабиринт из живых изгородей выкорчевали и на его месте поставили низкое кирпичное здание. Возле него собралась сейчас небольшая толпа шифроаналитиков. Изнутри раздавался шум, какого Джерихо никогда раньше не слышал: жужжание и стук, нечто среднее между работой ткацкого станка и печатной машины. Он вошел в дверь следом за Тьюрингом. В помещении, отдаваясь от побеленных стен и потолка из гофрированного железа, стоял оглушительный грохот. Вдоль стен, не сводя глаз с огромной машины, набитой вращающимися барабанами, стояли бригадир, коммодор ВВС, двое мужчин в спецовках и испуганно затыкавшая уши сотрудница из женского корпуса. По верху машины бегали голубые змейки электрических разрядов. Шипение, запах горячего масла и нагретого металла.

— Это реконструированная польская бомбочка, — объяснил Тьюринг. — Думал назвать ее Агнес, — продолжал он, ласково касаясь металлической рамы длинными бледными пальцами. Оглушительный удар заставил отдернуть руку. — Надеюсь, она работает нормально..

О да, подумал Джерихо, расчищая еще один глазок на стекле, да, машина работала нормально.

Из-под облака выглянула луна, ненадолго осветив Большую северную автомагистраль. Джерихо закрыл глаза.

Машина работала нормально, и после этого мир стал иным.

***

Джерихо, должно быть, незаметно для себя уснул, потому что когда открыл глаза, Логи уже сидел, а «ровер» проезжал через небольшой город. По-прежнему было темно и поначалу не понятно, где они едут. Но когда миновали ряд лавок и свет фар мелькнул по афишам местного кинотеатра (Смотрите сегодня: «Моряки дошли до цели», «Я где-нибудь тебя найду»), Джерихо уныло пробормотал:

— Блетчли.

— Совершенно верно, черт побери, — подтвердил Логи.

По Виктория-роуд, мимо муниципалитета, мимо школы… Дорога повернула, и вдали над тротуарами, приближаясь к ним, неожиданно замелькали мириады светлячков. Джерихо провел руками по лицу, чувствуя, как онемели пальцы. Чуть кружилась голова.

— Который час?

— Полночь, — ответил Логи. — Смена. Мелькавшие пятнышки были светом карманных фонариков.

Джерихо прикинул, что в настоящее время в Парке занято пять-шесть тысяч человек. Работают круглосуточно, в три смены по восемь часов: с полуночи до восьми, с восьми до четырех, с четырех до полуночи. Значит, сейчас на ногах, можно сказать, около четырех тысяч человек — половина идет со смены, половина скоро приступит к работе. Когда «ровер» свернул на дорогу, ведущую к главному входу, стало практически невозможно проехать и ярда, кого-нибудь не задев. Леверет, что-то выкрикивая и нажимая на клаксон, то и дело высовывался из окна. Толпа выплеснулась на проезжую часть — в большинстве пешеходы, остальные на велосипедах. Сквозь толпу пробивалась и колонна автобусов. Два к одному, подумал Джерихо, что Клэр тоже среди этих людей. Его вдруг охватило желание сжаться в комок на сиденье, спрятать голову, выбраться отсюда.

Логи с любопытством посмотрел на него.

— Ты уверен, что потянешь, старина?

— Я в полном порядке. Просто… трудно представить, что все начиналось с нас шестнадцати.

— Здорово, правда? А на следующий год будет еще в два раза больше, — с гордостью заявил Логи и тут же испуганно вскрикнул: — Бога ради, Леверет, гляди, куда едешь, чуть не переехал вон ту леди!

В свете фар рассерженно крутила головой блондинка. Джерихо чуть не стало дурно. Но это оказалась не она. Эта женщина была ему незнакома, в военной форме, на лице, словно рана, мазок губной помады. Похоже, подкрасилась и спешит на свидание. Извергая проклятия, затрясла им вслед кулаком.

— Ну и ну, — сухо заметил Логи, — а я думал, настоящая леди.

У проходной пришлось доставать удостоверения. Леверет собрал их и подал через окошко капралу ВВС. Часовой, закинув за плечо винтовку, засветил фонарик, проверяя пропуска, затем заглянул в машину, освещая по очереди лица. Свет ударил по глазам Джерихо. Сзади было слышно, как второй часовой роется в багажнике.

Уклоняясь от света, Джерихо повернулся к Логи.

— Когда все это началось?

Он помнил время, когда даже не спрашивали пропуска.

— Не помню точно, — пожал плечами Логи. — Кажется, пару недель назад.

Пропуска вернули. Поднялся шлагбаум. Часовой, пропуская, махнул рукой. Рядом с дорогой свежая вывеска. Где-то около Рождества им дали новое название, и теперь Джерихо разглядел в темноте надпись белыми буквами: «Главное управление правительственной связи».

Позади с грохотом опустился шлагбаум.

2

Размеры участка ощущались даже в условиях светомаскировки. Особняк все тот же, как и бараки, но теперь они были лишь малой частицей общей территории. Позади них раскинулся огромный завод по производству разведывательных данных: низкие кирпичные административные корпуса и железобетонные бомбоубежища, блоки «А», «В» и «С», тоннели, укрытия, караульные посты, гаражи… Сразу за проволочным забором большой военный лагерь. В ближайших рощицах из-под маскировочных сеток торчат стволы зенитных батарей. И еще больше зданий строится. Не проходило дня, чтобы Джерихо не слышал грохота экскаваторов и бетономешалок, звона кирок и треска падающих деревьев. Однажды, как раз накануне отъезда, он измерил шагами расстояние от нового зала заседаний до внешнего ограждения и насчитал полмили. Для чего все это? Никакого представления. Порой ему казалось, что прослушиваются все радиостанции планеты.

Леверет медленно провел «ровер» мимо затемненного особняка, мимо теннисного корта и генераторов и остановился невдалеке от бараков.

Джерихо неуклюже вылез. В затекших непослушных ногах запульсировала кровь. Он прислонился к машине. Правое плечо занемело от холода. Где-то на озере плескалась утка, и этот звук напомнил о Кембридже — теплой постели и кроссвордах. Тряхнул головой, отгоняя воспоминание.

Логи объяснял, что у него есть выбор: Леверет мог бы отвезти его в новое жилье и дать возможность хорошенько выспаться, или же они прямо сейчас зайдут посмотреть, как обстоят дела.

— Почему бы не начать сейчас? — ответил Джерихо. Возвращаться в барак было для него пыткой.

— Молодец, старина. Тогда Леверет займется чемоданами, не возражаете, Леверет? Отвезете в комнату мистера Джерихо?

— Есть, сэр. — Обернувшись к Джерихо, Леверет протянул руку. — Желаю удачи, сэр.

Джерихо протянул свою. Такая торжественность его удивила. Можно подумать, что ему предстоит прыгнуть с парашютом над территорией противника. Захотелось придумать что-нибудь в ответ.

— Большое спасибо, что привезли. Логи вертел в руках фонарик Леверета.

— Чего, черт побери, он не работает? — Постучал о ладонь. — Дурацкая штука. А-а, хрен с ней. Пошли.

И зашагал прочь на своих длинных ногах. После секундного колебания Джерихо поплотнее обернул шарфом шею и двинулся следом. В темноте пришлось нащупывать путь, двигаясь вдоль окружавшей восьмой барак взрывостойкой стены. Логи споткнулся — судя по звуку, о велосипед. Джерихо слышал, как он выругался. Фонарик упал и от удара зажегся. Лучик света уперся в дверь барака. Пахло известью, сыростью и креозотом: запахами войны, на которой воевал Джерихо. Логи загрохотал дверной ручкой, дверь открылась, и они ступили в полумрак.

За месяц отсутствия Джерихо сильно изменился и почему-то ожидал, что барак изменился тоже. Но не успел переступить порог, как все оказалось до того знакомым, что он был потрясен. Это напоминало периодически повторяющийся сон, весь ужас которого заключается в том, что все заранее известно, — так было и так будет всегда, в точности как теперь.

Перед ним протянулся на двадцать ярдов плохо освещенный коридор с дюжиной дверей. Тонкие деревянные перегородки пропускали из комнат шум, издаваемый сотней напряженно работающих людей: тяжелые шаги по голым доскам, гул разговоров, отдельные выкрики, скрип стульев, телефонные звонки, стрекотание машинок в дешифровочной.

Единственное новшество — табличка: «Офицер связи ВМС США лейтенант Крамер» на дверном тамбуре справа, у самого входа.

Появлялись знакомые лица. У зала каталогов тихо разговаривали Кингком и Праудфут. Уступая дорогу, отошли к стене. Джерихо кивнул. Те кивнули в ответ, но ничего не сказали. Из кабинета шифровальных ключей торопливо вышел Этвуд. Увидев Джерихо, удивленно поднял голову. Буркнув, «привет, Том», почти бегом направился в исследовательский кабинет.

Ясно, никто не ожидал увидеть его здесь снова. Он приводит всех в смущение. Мертвец. Привидение.

Логи не замечал ни общего удивления, ни неловкости Джерихо.

— Привет всем, — помахал Этвуду. — Привет, Фрэнк. Смотри, кто вернулся! Возвращение блудного сына! Улыбнись им, Том, старина, ты же, черт побери, не на похоронах. Во всяком случае, пока. — Остановился у своего кабинета, с полминуты орудовал ключом, потом обнаружил, что дверь не заперта. — Заходи.

Кабинет был вряд ли больше кладовки для метел. Раньше в этой каморке сидел Тьюринг, но как раз накануне раскодирования Акулы его послали в Америку. Теперь комнатушка принадлежала Логи — крохотная привилегия должности — и, склонившись над своим письменным столом, он выглядел в ней до смешного огромным, как взрослый в игрушечном домике. В углу набитый радиоперехватами несгораемый шкаф и мусорная корзина с надписью «Для секретных отходов». Телефон с красной трубкой. Разбросанная повсюду бумага: на полу, на столе, пожелтевшая и ломкая на радиаторе, в проволочных корзинах и картонных коробках, в высоких стопках и рассыпанных веером кучах.

— Черт бы всех побрал! — выругался Логи, взяв со стола записку. Достал из кармана трубку и принялся жевать мундштук. Казалось, забыл о присутствии Джерихо, и тот, напоминая о себе, кашлянул. — Что? Ох, извини, старина. — Пробежал мундштуком по строчкам. — Адмиралтейство, видите ли, обеспокоено. В восемь в блоке «А» совещание с морскими шишками из Уайтхолла. Хотят знать, что к чему. Скиннер в панике и требует немедленно к себе. Вот черт!

— Скиннер знает, что я вернулся?

Скиннер возглавлял в Блетчли военно-морское отделение. Он никогда не питал любви к Джерихо, возможно, из-за того, что и Джерихо не скрывал своего мнения о нем: индюк и грубиян, главная цель которого — закончить войну с титулом сэр Леонард Скиннер, кавалер ордена Британской империи, получить место в руководстве службы безопасности и колледж в Оксфорде. Джерихо смутно вспоминал, что кое-что из этого, а может быть, и все, он на самом деле высказал Скиннеру незадолго до отъезда на поправку в Кембридж.

— Разумеется, знает, старина. Я должен был прежде обговорить с ним.

— И он не против?

— Против? Нет. Парень в отчаянии. Готов на все, лишь бы снова залезть в Акулу. — Логи быстро поправился. — Извини, я не имею в виду… не хочу сказать, что твое возвращение — это акт отчаянья. Только… ну, ты понимаешь… — Тяжело опустился на стул и принялся снова разглядывать записку. В желтых изъеденных зубах бряцала трубка. — Черт бы всех побрал…

Глядя теперь на Логи, Джерихо вдруг подумал, что почти ничего о нем не знает. Они проработали вместе два года, можно сказать, считались друзьями, но ни разу толком не поговорили. Джерихо не знал, женат ли Логи, есть ли у него девушка.

— Думаю, надо будет сходить. Извини, старина. Логи выбрался из-за стола и крикнул в коридор: — Пак!

Джерихо услыхал, как где-то в глубине барака призыв повторил другой голос: «Пак! » Потом еще один: «Пак! Пак! »

Логи перестал выглядывать в коридор.

— Работу над Акулой координируют по одному аналитику в смену. В эту смену Пак, в следующую Бакстер, потом Петтифер. — Снова высунул голову в коридор. — Ага, идет. Давай, старина. Поживей. У меня для тебя сюрприз. Посмотри-ка, кто у нас.

— Наконец-то объявился, дорогой мой Гай, — послышался из коридора знакомый голос. — Никак не могли тебя отыскать.

Адам Паковский ловко проскользнул мимо Логи и, увидев Джерихо, встал как вкопанный. Он был неподдельно потрясен. Джерихо видел, что Паковский всеми силами пытается овладеть собой, вернуть свою прославленную улыбку. Наконец тот улыбнулся и даже обнял Джерихо, похлопав по спине.

— Том, это же… А я уж было подумал, что ты не вернешься. Чудесно.

— Рад тебя видеть. Пак, — Джерихо тоже легонько похлопал его по спине.

Пак был их талисманом, предметом восхищения, приобщением к романтическим приключениям войны. Он приезжал в первую неделю, чтобы познакомить их с работой польской дешифровочной машины, и снова вернулся в Польшу. После падения Польши он бежал во Францию, а когда пала и она, перебрался через Пиренеи. О нем ходило множество фантастических историй: рассказывали, что он прятался от немцев у козопаса, потом пробрался на португальский пароход и заставил капитана под дулом пистолета плыть в Англию. Когда зимой 1940 года он вновь появился в Блетчли, Пинкер, почитатель Шекспира, дал ему прозвище Пак («веселый дух, ночной бродяга шалый»). Мать Паковского была англичанкой, что объясняло его почти безупречный английский, выделявшийся только излишне старательным произношением.

— Приехал на помощь?

— Выходит, так, — подтвердил Джерихо, освобождаясь из объятий Пака. — Как получится.

— Отлично, отлично, — вступил в разговор Логи, окидывая обоих любящим взглядом, и тут же принялся рыться в разбросанных по столу бумагах. — Где же он? Ведь утром был здесь…

Кивнув на спину Логи, Пак прошептал:

— Узнаешь, Том? Организован, как всегда.

— Ну-ну, Пак, я слышу. Дай подумать. Он? Нет. Вот! Логи повернулся и вручил Джерихо отпечатанный на машинке документ за официальной печатью, который начинался словами «По приказу Военного министерства». Это был адресованный миссис Этель Армстронг ордер на постой, дающий право Джерихо поселиться в частной гостинице на Альбион-стрит в Блетчли.

— К сожалению, старина, не знаю, что она собой представляет. Но это самое большее, что мне удалось.

— Уверен, что все будет хорошо, — сказал Джерихо, складывая ордер и засовывая в карман. Вообще-то он знал, что хорошо не будет, — последние приличные номера в Блетчли исчезли три года назад, и многим приходилось ездить аж за двадцать миль, в Бедфорд, — но что толку жаловаться? Судя по прошлому опыту, пользоваться помещением много не придется, разве что приезжать поспать.

— Теперь, парень, ты не будешь работать до изнеможения, — продолжил Логи. — Нам не нужно, чтобы ты трудился полную смену. Ничего подобного. Будешь приходить и уходить, когда захочешь. От тебя требуется то же, что и в прошлый раз. Интуиция. Вдохновляющие идеи. Умение обнаруживать то, что мы упустили. Правильно, Пак?

— Абсолютно. — Красивое лицо Паковского выглядело измученным как никогда, даже более усталым, чем у Логи. — Бог свидетель, Том, нам действительно страшно тяжело.

— Я так понимаю, что мы ни капли не продвинулись? — заметил Логи. — Нашего господина и повелителя мне нечем порадовать?

Пак покачал головой.

— Ни проблеска надежды?

— Ни проблеска.

— Так. Да и откуда ему быть? Чертовы адмиралы. — Логи скрутил записку, бросил в корзину и промахнулся. — Я бы показал тебе сам, Том, но Скиннер, как ты знаешь, не любит ждать. Что, Пак? Проведешь его по большому кругу?

— Конечно, Гай. Как скажешь.

Логи проводил их в коридор, попытался запереть дверь и махнул рукой. Повернувшись к ним, открыл было рот, и Джерихо приготовился терпеливо выслушать одну из подобающих начальству зажигательных речей — вроде того, что от них зависят невинные жизни, что они должны сделать все возможное, что в этой гонке выигрывают не быстротой, а в битве побеждают не силой (он действительно однажды так говорил)… но вместо этого Логи широко зевнул.

— Ох ты. Извини, старина, извини.

Он побрел по коридору, похлопывая по карманам пиджака — не забыл ли трубку и кисет — и, бормоча под нос что-то о «чертовых адмиралах», скрылся за дверью.

***

Восьмой барак был тридцати пяти ярдов в длину и десяти в ширину, и Джерихо не заблудился бы в нем даже во сне; возможно, чего доброго, он и бродил по нему во сне. Наружные стены были тонкими, а через пол, казалось, проникала сырость с озера, так что по ночам в помещениях, тускло освещенных слабыми голыми лампочками, становилось свежо и промозгло. Мебель в основном состояла из столов на козлах и складных деревянных стульев. Это напоминало Джерихо церковный зал в зимнюю ночь. Не хватало только расстроенного пианино, на котором бы кто-нибудь выстукивал: «Земля надежды и славы».

Барак был распланирован наподобие сборочного конвейера, главного этапа процесса, который начинался далеко в ночи, может быть, за две тысячи миль отсюда, где к поверхности поднималась серая рубка подводной лодки и оттуда текла струйка адресованной командному пункту радиограммы. Эти сообщения перехватывались на всевозможных постах подслушивания и передавались по телетайпу в Блетчли. В пределах десяти минут после передачи, когда подводные лодки только готовились к погружению, радиограммы по тоннелю поступали в регистрационный зал восьмого барака. Джерихо забрал содержимое проволочной корзины с надписью «Акула» и подошел к ближайшей лампочке. Время сразу после полуночи обычно было самым оживленным. За последние восемнадцать минут перехватили шесть сообщений. Три состояли всего из восьми знаков: Джерихо предположил, что это метеосводки. Но даже самая длинная из шифрограмм включала не более двух дюжин четырехлитерных групп:

JRLO GOPL DNRZ LQBT…

Пак поглядел на него со скучающим видом, словно говоря: ну что тут поделаешь?

— Сколько за день? — спросил Джерихо.

— По-разному. Полторы-две сотни. И число их растет.

В регистрационном зале Акулой не занимались. Надо было заносить в журнал Морскую свинью, Дельфина и все другие шифры Энигмы, а затем передавать через коридор в кабинет шифровальных ключей. Здесь специалисты по шифрам просеивали их в поисках ключей: знакомых позывных радиостанций (Киль, к примеру, был JDU, Вильгельмсхафен — KYU), сводок, о содержании которых можно было догадываться, или сообщений, зашифрованных в одном ключе, а теперь передаваемых в другом (их помечали двумя крестиками и называли «поцелуями»). Чемпионом в этом деле был Этвуд, и девушки из женского корпуса королевских ВМС злорадствовали за спиной, что это единственные поцелуи, которые он вкусил.

В расположенной рядом большой комнате, которую так и называли — Большая комната, — шифроаналитики с помощью «шпаргалок» создавали возможные решения, а затем испытывали их на дешифровочных машинах. Джерихо оглядел расшатанные столы, жесткие стулья, тусклые лампочки, впитывая прокуренный воздух, атмосферу студенческой библиотеки и ночной холод (большинство шифроаналитиков не снимали пальто и варежек) и задавая себе вопрос, зачем — зачем? — он так охотно вернулся. Здесь находились Кингком, Праудфут, Апджон, Пинкер, де Брук и человек шесть незнакомых ему новичков, в том числе один молодой парень, нахально, как у себя дома, рассевшийся на стуле, который когда-то сохранялся за Джерихо. Столы были завалены шифровками, словно избирательными бюллетенями при подсчете голосов.

Пак скороговоркой упомянул о каких-то расшифровках старых депеш, но Джерихо, загипнотизированный присутствием на его месте постороннего, потерял нить разговора и прервал Паковского.

— Извини, Пак. Ты о чем?

— Я говорил, что мы узнаем содержание шифровки через двадцать минут после ввода. Акула полностью читаема вплоть до среды, до смены метеокода. Так , что теперь у нас ничего не осталось. Кроме истории. — Вяло улыбнувшись, потрепал Джерихо по плечу. — Пойдем покажу.

Когда шифроаналитик полагал, что нащупал возможность расшифровать сообщение, его догадка посылалась из барака на проверку бомбочкой. И если он оказывался достаточно искусным или везучим, то через час или через день бомбочка, проделав миллион преобразований, раскрывала настройку Энигмы. Эта информация передавалась из машинных отсеков обратно в дешифровочный зал.

Этот зал из-за шума загнали в дальний конец барака. Но Джерихо трескотня машин нравилась. Это были звуки удачи. Самые худшие воспоминания сохранились о ночах, когда в здании царила тишина. Дюжину английских дешифровочных машин типа «X» переделали для копирования действий немецкой Энигмы. Это были большие громоздкие устройства — пишущие машинки с роторами, штепсельным коммутатором и цилиндром, — за которыми сидели ухоженные дебютантки.

Бакстер, доморощенный барачный марксист, проповедовал теорию, согласно которой служащие Блетчли (в большинстве своем женщины) подразделялись, как он выражался, по образцу «английского классового строя». Дрожащие от холода на береговых станциях радиоперехватчики в большинстве своем составляли рабочий класс и даже не подозревали о тайне Энигмы. Операторы бомбочек, работавшие в расположенных неподалеку сельских домиках и на новой большой установке рядом с Лондоном, являлись мелкой буржуазией и имели об Энигме смутное представление. Девушки из дешифровочного зала, работавшие в самом центре Парка, в большинстве своем принадлежали к высшим слоям среднего класса и даже к аристократии и знали все — секреты буквально текли сквозь пальцы. Они печатали буквы первоначальной шифрограммы, а с расположенного с правой стороны машины типа «X» цилиндра медленно ползла похожая на телеграмму полоска клейкой с изнанки бумаги: на ней был расшифрованный текст.

— Эти трое работают с Дельфином, — сказал Пак, указывая в другой конец зала, — а двое у двери как раз начинают Морскую свинью. А у этой очаровательной юной леди, — поклон в ее сторону — думаю, Акула. Разрешите?

Она действительно была совсем юная, лет восемнадцати, с рыжими кудряшками и большими карими глазами. Подняв глаза, одарила его ослепительной улыбкой. Пак, наклонившись, стал разматывать с цилиндра бумажную ленту. При этом одна рука небрежно, будто так надо, легла на плечо девушки. Джерихо позавидовал непринужденной манере Пака. Чтобы набраться храбрости, ему понадобилась бы неделя. Пак показал расшифрованный текст: VONSCHULZEQU88521DAMPFER1TANKER WAHRSCHEINUCHAM63TANKERFACKEL…

Джерихо, отделяя слова, водил пальцем, переводя про себя: «Капитан подводной лодки фон Шульц находился в квадрате 8852 координатной сетки и потопил один пароход (определенно) и один танкер (вероятно), а также поджег еще один танкер… »

— Какого это числа?

— Смотри сюда, — показал Пак. — Sechsdrei. Шестого марта. Мы расшифровали все, начиная с этой недели до смены метеокодов в среду ночью, так что теперь возвращаемся назад и поднимаем радиоперехваты, которые пропустили раньше. Эта — что там? — шестидневной давности. Герр капитан фон Шульц, возможно, теперь за пятьсот миль оттуда. Боюсь, депеша представляет всего лишь академический интерес.

— Бедняги, — произнес Джерихо, второй раз водя пальцем по ленте. 1DAMPFER1TANKER… Сколько замерзающих, тонущих и горящих собрано в одной этой строчке! Как назывались корабли? Сообщили ли семьям членов экипажей?

— Через тип «X» остается пропустить с этой даты еще приблизительно восемьдесят депеш. Посажу еще двоих операторов. Через пару часов закончим.

— А потом?

— Потом, мой дорогой Том? Думаю, потом возьмемся за головоломки, оставшиеся с февраля. Но это уже можно считать историей. Февраль? Февраль в Атлантике? Археология!

— Есть какие-нибудь успехи с четырехроторной бомбочкой?

Пак покачал головой.

— Во-первых, невыполнимо. Нечего и думать. Если есть проект, то он оказывается теоретическим нонсенсом. Проект, который должен работать, не работает. Иногда не хватает материалов. Или не хватает инженеров… — Он устало махнул рукой, словно желая навсегда избавиться от надоевшего дела.

— Что еще изменилось?

— Ничего такого, что затрагивает нас. По сообщениям пеленгаторов, Центр управления подводными лодками переместился из Парижа в Берлин. В Магдебурге появился новый отличный передатчик, который, говорят, достает до подводной лодки, находящейся за две тысячи миль на глубине сорок пять футов.

— Умеют, ничего не скажешь, — пробормотал Джерихо.

Рыженькая закончила расшифровку депеши. Оторвала ленту, наклеила на обратную сторону шифрограммы и передала другой девушке. Та помчалась из комнаты. Теперь депешу переведут на английский и передадут по телетайпу в Адмиралтейство.

Пак тронул Джерихо за руку.

— Ты, должно быть, устал. Шел бы отдохнуть, а? Но Джерихо не хотелось спать.

— Я хотел бы посмотреть весь радиообмен на Акуле, который не смогли расшифровать. Все, начиная с полуночи в среду.

Пак недоуменно улыбнулся.

— Зачем? От них уже никакой пользы.

— Возможно. Но я хотел бы взглянуть.

— Зачем?

— Не знаю, — пожал плечами Джерихо. — Просто подержать в руках. Пощупать. Целый месяц был не у дел.

— Думаешь, могли что-нибудь упустить?

— Нисколько. Но Логи меня просил.

— Ах, да. Знаменитые «вдохновение» и «интуиция» Джерихо. — Пак не смог скрыть раздражения. — Итак, с высот науки и логики опускаемся к предрассудкам и чувствам.

Джерихо это стало надоедать.

— Ради бога, Пак! Если тебе так удобно, считай, что это мой каприз.

Пак кинул на него свирепый взгляд, но облака разошлись так же быстро, как появились.

— Ладно, — он поднял обе руки в знак того, что сдается. — Тебе нужно просмотреть все. Извини, устал. Все мы устали.

Когда через пять минут Джерихо с папкой шифровок Акулы вошел в Большую комнату, то увидел, что его старое место свободно. Кроме того, кто-то положил на стол стопку бумаги и три свежеочиненных карандаша. Он оглядел комнату, но никто, казалось, не обратил на него ни малейшего внимания.

Джерихо положил на стол радиоперехваты и размотал шарф. Радиатор, как всегда, чуть теплый. Подув на руки, уселся на место.

Вернулся.

3

Всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал Джерихо, почему он стал математиком — скажем, подруга матери или излишне любопытный сослуживец, не питающий интереса к науке, — он покачивал головой и, улыбаясь, отвечал, что не имеет ни малейшего представления. Если продолжали настаивать, мог не совсем уверенно сослаться на высказывание Г. Х. Харди в его знаменитой «Апологии… »: «Математик, как художник или поэт, — это творец стройного рисунка». Если же и это не удовлетворяло, он пытался объяснить на самом элементарном примере, который приходил в голову: «пи», 3, 14 — отношение длины окружности к длине ее диаметра. Вычислите «пи» до тысячи десятичных знаков, говорил он, или даже до миллиона и больше, и вы не откроете в этой бесконечной череде цифр никакой закономерности. Она выглядит случайной, хаотической, уродливой. А вот Лейбниц и Грегори могут взять то же число и вычленить из него изящный, как кристалл, рисунок: пи/4 = 1 — 1/3 + 1/5 — 1/7 + 1/9 — … и так до бесконечности. Такой образец не имеет практической пользы, он просто красив: для Джерихо он так же величествен, как строчка фуги Баха, и, если собеседник все еще не понимает, о чем речь, тогда, к сожалению, приходится махнуть рукой — напрасная трата времени.

Исходя из тех же критериев, Джерихо считал Энигму замечательной машиной — шедевром изобретательного человеческого ума, одновременно творящим и хаос, и тонкую ленточку смысла. В первое время пребывания в Блетчли он, бывало, фантазировал, как в один прекрасный день, когда кончится война, он отыщет немецкого изобретателя герра Артура Шербиуса и поставит ему кружку пива. Но потом узнал, что Шербиус умер в 1929 году, не дожив до успешной реализации своего патента; лошадь понесла — бывает же такая нелепость, — и он разбился.

Если бы дожил, то стал бы богатым человеком. В Блетчли подсчитали, что до конца 1942 года немцы выпустили по крайней мере сто тысяч энигм. Они были в каждом штабе армии, на каждой базе ВВС, на каждом военном корабле, каждой подводной лодке, в каждом порту, на каждой крупной железнодорожной станции, в каждой бригаде СС и каждом штабе гестапо. Никогда еще страна не доверяла такую значительную часть своей секретной связи одному устройству.

В особняке Блетчли шифроаналитики собрали полную комнату трофейных энигм, и Джерихо часами играл с ними. Машины были небольшими (чуть больше квадратного фута на шесть дюймов), портативными (весили всего двадцать шесть фунтов) и простыми в работе. Вы настраивали машину, печатали депешу, и зашифрованный текст буква за буквой высвечивался на панели из маленьких электрических лампочек. Тому, кто получал зашифрованное сообщение, надо было настроить свою машину точно так же, набрать шифрограмму — и лампочки высвечивали исходный открытый текст.

Гениальность замысла заключалась в бесчисленном множестве различных перестановок, которые можно было производить на Энигме. На стандартной Энигме электроток от клавиатуры до лампочек проходил через набор из трех соединенных кабелем роторов (по крайней мере один из них поворачивался на один зубец при каждом ударе по клавише) и штепсельный коммутатор на двадцать шесть гнезд. Контуры менялись непрерывно; число изменений было астрономическим, но поддавалось подсчету. Можно было выбрать из пяти роторов (два оставались в запасе) и соединить их одним из шестидесяти возможных способов. Каждый ротор крепился на оси в одной из двадцати шести исходных позиций. Двадцать шесть в кубе составляет 17576. Помножьте это на шестьдесят потенциально возможных соединений, получите 1 054 560. А это помножьте на возможное число штепсельных соединений, получите приблизительно сто пятьдесят миллионов миллионов — и перед вами машина, имеющая где-то около ста пятидесяти миллионов миллионов миллионов различных исходных позиций. Не имело значения, сколько энигм вы захватили и как долго с ними играли. Они были бесполезны, если вы не знали порядок расположения роторов, их исходные позиции и соединения на штепсельном коммутаторе. А немцы меняли все это ежедневно, иногда дважды за день.

У машины был только один очень маленький, но, как оказалось, решающий недостаток. Она не могла зашифровать букву той же буквой: А никогда не выходила из нее как А, В как В, С как С… «Ничто не бывает самим собой» - таков был главный руководящий принцип при расшифровке Энигмы. Совсем незначительное уязвимое место, но им и воспользовались в работе бомбочек.

Положим, имелась шифрограмма, начинавшаяся так:

IGWH BSTU XNTX EYLK PEAZ ZNSK UFJR CADV…

И, предположим, было известно, что данная депеша исходит от любимой спецами из восьмого барака метеостанции подводных лодок в Бискайском заливе, неизменно начинавшей свои сообщения следующим образом:

WEUBYYNULLSEQSNULLNULL

(«Сводка погоды 0600», где WEUB — сокращение от WETTERUBERSICHT, a SEQS от SECHS; YY и NULL вставлены, чтобы сбивать с толку подслушивающих).

Шифроаналитик разложил бы текст шифровки и, пристроив снизу шпаргалку, двигал бы ею в соответствии с принципом «Ничто не бывает самим собой», пока не находил позицию, при которой между верхней и нижней строчкой не встречалось бы совпадающих букв. В этом случае получилось бы вот что:

BSTUXNTXEYLKPEAZZNSKUF

WEUBYYNULLSEQSNULLNULL

И на данной стадии становилось теоретически возможно вычислить первоначальную настройку Энигмы, единственно способную воспроизвести точный ряд буквенных пар. Это все еще требовало колоссальных расчетов, многих недель работы целой бригады людей. Немцы справедливо полагали, что, какие бы данные ни были добыты таким путем, они окажутся слишком устаревшими, чтобы иметь какую-то пользу. Но в Блетчли — и это немцы никогда не принимали во внимание — в Блетчли не полагались на людей. Здесь применили бомбочки. Впервые в истории шифры, создаваемые в массовом порядке машиной, ею же и разгадывались.

Кому теперь нужны были шпионы? К чему нынче симпатические чернила, тайники и условленные встречи среди ночи в спальном вагоне с задернутыми занавесками? Теперь, чтобы обработать за день пять тысяч секретных депеш, нужны были математики, механики с масленками и полторы тысячи простых технических сотрудников. Шпионаж вступил в машинный век.

Но ничто из этого не могло служить большим подспорьем для Джерихо в его усилиях раскрыть Акулу.

Акула не поддавалась ни одному из его ухищрений. Во-первых, практически не было ключей. Это совсем иное дело, чем шифры Энигмы для надводных кораблей. В этом случае, если в восьмом бараке кончались шпаргалки, можно было достать их, прибегнув к различным хитростям, например к «огородничеству». «Огородничеством» называли договоренность с ВВС о минировании конкретного морского квадрата у входа в одну из немецких гаваней. Можно было гарантировать, что через час начальник порта, пользуясь настройкой Энигмы на тот день, с тевтонской деловитостью разошлет кораблям депешу с предупреждением, что морской квадрат такой-то заминирован. Сообщение перехватят и тут же передадут в восьмой барак недостающую шпаргалку.

Но для Акулы это не годилось, и Джерихо оставалось лишь строить самые неопределенные догадки о содержимом шифровок. Было восемь длинных депеш из Берлина. Должно быть, приказы, которые сбивали подлодки в «волчьи стаи» и ставили на пути приближающихся конвоев. Сто двадцать две более короткие депеши — Джерихо сложил их в отдельную стопку — поступили с самих подводных лодок. Они могли содержать что угодно: доклады о потопленных кораблях и неполадках с двигателем; подробности о находящихся в море уцелевших моряках и смытых за борт членах экипажа; заявки на запчасти и запросы новых указаний. Самыми короткими были метеосводки и, совсем редко, доклады о соприкосновении с противником: «Конвой в квадрате ВЕ9533 военно-морской сетки, курс 70, скорость 9 узлов… » Но эти данные, как и метеосводки, кодировались одной буквой алфавита, заменяющей целую единицу информации, а затем зашифровывались Акулой.

Джерихо постучал карандашом по столу. Пак абсолютно прав. Материала для работы не хватало.

И если бы даже был, оставался проклятый четвертый ротор Энигмы типа «Акула» — новинка, которая делала расшифровку депеш подводного флота в двадцать шесть раз труднее, чем депеш надводных кораблей. Сто пятьдесят миллионов миллионов миллионов, помноженные на двадцать шесть. Феноменальное число. Инженеры возились больше года, пытаясь создать четырехроторную бомбочку, но до сих пор, как видно, никакого успеха. Казалось, она была на шаг впереди их технических возможностей.

Ни шпаргалок, ни бомбочек. Никакой надежды.

Время шло. Джерихо прибегал к всевозможным ухищрениям, надеясь, что они натолкнут на свежую мысль. Располагал шифровки в хронологическом порядке. Затем сортировал по длине. Потом сортировал, по частотам. Рассеянно чертил по бумаге. Бесцельно метался по бараку, теперь уже не замечая, кто на него смотрит, а кто нет. Все было как в те десять бесконечных месяцев прошлого года. Неудивительно, что он сошел с ума. Перед глазами вертелись хороводы бессмысленных букв. Но они не бессмысленны. Они несут в себе самый глубокий и важный смысл, какой только можно представить. Если бы только он сумел его найти… Но где образец? Где образец?

***

Ночная смена в четыре утра обычно делала перерыв, и все шли в столовую. Шифроаналитики ходили, когда хотели, в зависимости от того, в каком положении находилась работа. Девушки из дешифровочного зала и служащие регистратуры и каталога должны были ходить по очереди, чтобы в бараке всегда хватало людей.

Джерихо не заметил, как люди потянулись к двери. Опершись локтями о стол и зажав виски, он склонился над шифровками. Он обладал эйдетической памятью — мог с фотографической точностью удерживать в мозгу и восстанавливать образы, будь то шахматная позиция, кроссворд или зашифрованная немецкая депеша, — и работал с закрытыми глазами.

— Под гром с бездонной высоты, — нараспев произнес приглушенный голос, — в пучине моря с незапамятных времен спит безмятежным сном…

— … Кракен, — оборачиваясь, закончил Джерихо. За его спиной Этвуд натягивал лиловый вязаный шлем. — Кольридж?

— Кольридж? — На лице Этвуда внезапно возникло свирепое выражение. — Кольридж? Это Теннисон, ты, невежда. Мы желаем знать, не изволите ли вы пойти с нами подкрепиться?

Джерихо хотел отказаться, но решил, что это невежливо. К тому же он проголодался. Полсуток ничего не ел, кроме того тоста с джемом.

— Очень любезно. Благодарю.

Следом за Этвудом, Пинкером и еще двумя сотрудниками он двинулся по коридору и вышел в темноту. Пока он, забыв обо всем, сидел, погруженный в свои шифровки, какое-то время, должно быть, шел дождь и в воздухе все еще висела влага. По ведущей направо дорожке в темноте шли, переговариваясь, люди. На мокром асфальте мелькали лучики фонариков. Этвуд повел их мимо особняка и дендрария к главному входу. Обсуждать служебные дела за пределами барака запрещалось, и Этвуд, лишь бы подразнить Пинкера, разглагольствовал о самоубийстве Вирджинии Вулф, которое находил важнейшим событием в английской словесности после изобретения печатного станка.

— Н-н-не могу поверить, что ты это с-с-с… — Когда Пинкер застревал на слове, все его тело сотрясалось, как бы стремясь освободиться. Фонарик высветил галстук-бабочку и багровое от напряжения лицо. Они остановились и стали терпеливо ждать. — С-с-с…

— Серьезно? — подсказал Этвуд.

— Да, серьезно, Фрэнк, — облегченно выдохнул Пинкер. — Спасибо.

Кто-то поддержал Этвуда, и снова раздался визгливый голос возобновившего спор Пинкера. Двинулись дальше. Джерихо брел позади.

Находившаяся сразу за забором столовая, размером с большой авиационный ангар, была залита светом. Сидевшие за столами или стоявшие в очереди пятьсот-шестьсот человек создавали невыносимый гвалт.

Один из новеньких шифроаналитиков крикнул на ухо Джерихо:

— Держу пари, вам этого не хватало!

Джерихо, улыбнувшись, хотел что-то ответить, но молодой человек уже пошел за подносом. Шум стоял ужасный, да и запах был не лучше: смесь кухонных ароматов — капусты, отварной рыбы и молочной подливки — с табачным дымом и испарениями от сырой одежды. Джерихо испытывал одновременно страх и безразличие, как заключенный, вернувшийся из одиночки, или пациент, после долгой болезни выписанный из изолятора прямо на улицу.

Отстояв в очереди, Джерихо не обратил особого внимания на то, что шлепнули ему в тарелку. Только уплатив положенные два шиллинга и сев за стол, он принялся разглядывать содержимое: вареная картошка с застывшим желтым жиром и кусок чего-то полосатого и серого. Поковыряв вилкой, опасливо поднес кусочек ко рту. Похоже на рыбную печенку или что-то вроде застывшего рыбьего жира. Он поморщился.

— Ну и дрянь.

— Китовое мясо, — пояснил уплетавший за обе щеки Этвуд.

— Господи! — воскликнул Джерихо, бросая вилку.

— Не швыряйся, дорогой мой. Или не знаешь, что война? Передай-ка сюда.

Джерихо пихнул тарелку через стол и попытался забить вкус водянистым кофе с молоком.

Пудинг оказался чем-то вроде фруктового пирога, это уже лучше, во всяком случае вреда от него было не больше, чем от куска картона, но, так и не доев, Джерихо окончательно потерял аппетит. Теперь Этвуд излагал им свое мнение о трактовке образа Гамлета Гилгудом, при этом брызгая изо рта частичками китового мяса, и Джерихо решил, что с него достаточно. Собрав остатки еды, которые не пришлись по вкусу даже Этвуду, сгреб их в молочный бидон с надписью «Для свиней».

На полпути до двери ему вдруг стало стыдно за свою грубость. Разве так должен вести себя добрый сослуживец, «член команды», по выражению Скиннера? Но оглянувшись, он увидел, что никто не заметил его отсутствия. Этвуд, размахивая вилкой, продолжал витийствовать, Пинкер тряс головой, остальные слушали. Джерихо снова повернулся к двери и вышел на спасительный свежий воздух.

***

Через полминуты, погрузившись в мысли об Акуле, он осторожно ступал по тротуару, нащупывая в темноте путь к проходной.

Шагах в двадцати впереди него слышался торопливый стук женских каблучков. Больше ни души. Все были либо в столовой, либо на рабочих местах. Торопливые шаги затихли у шлагбаума, и в следующий момент часовой направил луч фонарика прямо в лицо женщине. Недовольно проворчав, она отвернулась, и тогда Джерихо на мгновение увидел ее, глядевшую прямо в его сторону.

Это была Клэр.

В какую-то долю секунды он подумал, что она, должно быть, тоже его увидела. Но он находился в темноте и в панике попятился назад, на четыре-пять шагов, а ее ослепил свет. Страшно медленно, как показалось, она подняла руку, заслоняя глаза. Ярко светились белокурые волосы.

Он не уловил разговора, но фонарик очень быстро погас, и все снова исчезло в темноте. А потом он услышал, как удаляются ее шаги по другую сторону шлагбаума — тук, тук, тук, — куда-то спешащие и затихающие в темноте.

Надо ее догнать. Джерихо, спотыкаясь, поспешил к проходной, на ходу отыскивая негнущимися пальцами бумажник, где был пропуск; он чуть не упал, но никак не мог найти проклятую бумажку. Ослепительно вспыхнул фонарь: «Добрый вечер, сэр», «Добрый вечер, капрал», — но в бумажнике пропуска нет, в карманах пальто тоже, нет ни в пиджаке, ни в нагрудном кармане… ее шагов уже не слышно, только нетерпеливое постукивание сапога часового. Ах, вот он, во внутреннем кармане: «Вот, пожалуйста», «Благодарю вас, сэр», «Спасибо, капрал», «Доброй ночи, сэр», «Доброй ночи, капрал», ночи, ночи, ночи… Ее не было.

Свет фонарика лишил последней способности видеть. Закрыл глаза — лишь отпечаток светлого кружка, открыл — полная темнота. Нащупал ногой край дорожки и пошел, следуя ее изгибам. Она снова провела его мимо особняка, и он очутился у бараков. Вдали, на другом берегу озера, кто-то — должно быть, еще один часовой — начал было насвистывать «Весною снова будем рвать сирень» и смолк. Тихо, только легкий шум ветра в ветвях. Пока раздумывал, что ему делать, на дорожке справа появилась светлая точка, потом другая. Прыгающие огоньки фонариков приближались, и Джерихо почему-то отступил в тень восьмого барака. Послышались незнакомые голоса — мужской и женский, — тихие до шепота, но возбужденные. Почти поравнявшись с ним, мужчина швырнул сигарету в воду. Каскад красных искр с шипением погас. Женщина сказала: «Всего неделю, дорогой» и обняла его. Светлячки, поплясав, разошлись и двинулись дальше.

Джерихо снова ступил на дорожку. Ночное зрение возвращалось. Он посмотрел на часы. Половина пятого. Еще полтора часа, и станет светать.

Непроизвольно двинулся вдоль восьмого барака, прижимаясь к противовзрывной стене. Она привела его к шестому бараку, где разгадывались шифры немецких сухопутных сил и авиации. Впереди был заросший травой узкий проход, отделявший шестой барак от края стены военно-морского отделения. А дальше — низко припавший к земле и едва различимый в темноте еще один барак — третий, — куда направлялись для перевода и рассылки расшифрованные депеши из шестого барака.

В третьем бараке работала Клэр.

Джерихо огляделся. Никого.

Сойдя с дорожки и спотыкаясь, он пошел по проходу. Земля была скользкая, с выбоинами, несколько раз что-то цеплялось за щиколотки — может, ветка плюща или брошенный провод, — и он чуть не растянулся. Добирался до третьего барака почти минуту.

Здесь тоже высилась бетонная стена, оптимистично задуманная как защита этого хлипкого деревянного сооружения от бомбы. Она была почти в человеческий рост, но Джерихо все же удалось заглянуть через верх.

Вдоль стены шла вереница окон. Каждый день, когда темнело, снаружи закрывали маскировочные ставни. Там, где по краям рам просачивался свет, виднелись квадратные очертания. Пол в третьем бараке, как и в восьмом, был деревянный, на бетонном фундаменте, и до Джерихо доносились приглушенные звуки шагов.

Она, должно быть, на дежурстве. Работает в ночную смену. Может быть, всего в трех футах от него.

Джерихо привстал на цыпочки.

Он никогда не бывал в третьем бараке. По соображениям безопасности сотрудникам одного отделения Парка не рекомендовалось без особых причин заходить в другое. Время от времени по служебным делам ему приходилось переступать порог шестого барака, но третий оставался для него тайной. Он не имел представления, чем Клэр занимается. Однажды она попыталась ему рассказать, но он мягко заметил, что для него будет лучше ничего не знать. Из отдельных реплик он заключил, что она имеет отношение к канцелярской работе и это «ужасно скучно, дорогой».

Вытянув руки, царапнул пальцами по обшивке.

Чем ты сейчас занята, милая Клэр? Своими скучными подшивками? Или заигрываешь с дежурным офицером, болтаешь с другими девушками, решаешь кроссворд, который никак не решается?

Неожиданно ярдах в пятнадцати слева открылась дверь. В слабо освещенном прямоугольнике возникла фигура зевающего офицера. Джерихо беззвучно соскользнул вниз, так что колени коснулись мокрой земли, и прижался к стене. Дверь закрылась, и мужчина зашагал в его сторону. Тяжело дыша, остановился футах в десяти. Вроде бы прислушался. Джерихо закрыл глаза и вскоре услышал звук капель, а затем дружный плеск воды. Открыв глаза, он разглядел нечеткий силуэт мужчины, с полной отдачей мочившегося у стены. Это продолжалось на удивление долго. Джерихо находился достаточно близко, чтобы нанюхаться резкого пивного запаха мочи. Струя изгибалась по ветру. Сдерживая рвоту, Джерихо зажал ладонью рот и нос. Наконец мужчина глубоко вздохнул, вернее, удовлетворенно простонал и стал возиться с пуговицами брюк. Пошел обратно. Дверь открылась и захлопнулась. Джерихо снова остался один.

Ситуация была довольно смешная, и позднее он понял это. Но в тот момент Джерихо находился на грани паники. Что, скажите на милость, он надумал? Если бы его застали стоящим в темноте на коленях, прижав ухо к стене барака, к которому он не имел никакого отношения, ему бы, мягко выражаясь, пришлось очень туго. Мелькнула мысль просто пойти в барак и позвать ее. Но представив себе, что будет, в ужасе отказался. Его могут просто вышвырнуть. Или в бешенстве явится она и устроит сцену. Но даже если она будет олицетворением нежности, что он в этом случае скажет? «Привет, дорогая. Случайно проходил мимо. Ты здорово выглядишь. Между прочим, я собирался спросить, зачем ты поломала мне жизнь? »

Опираясь о стену, с трудом поднялся. Ближе всего дорожка проходила прямо впереди, но в этом случае придется идти мимо двери барака. Он решил, что надежнее всего вернуться тем же путем, каким пришел. Напугавшись, Джерихо стал более осторожным. При каждом шаге тщательно нащупывал землю, каждые пять шагов останавливался, прислушиваясь, не идет ли кто в темноте. Спустя две минуты снова оказался у входа в восьмой барак.

Запыхался, будто после кросса. В левом ботинке была маленькая дырка, и носок намок. Внизу на брючины налипла мокрая трава. Колени мокрые. Пальто, в тех местах, где терлось о бетонную стену, испещрено яркими белыми полосами. Джерихо достал носовой платок и попытался почиститься. Уже заканчивая, услышал, что остальные возвращаются из столовой. В ночи раздавался голос Этвуда: «Темная лошадка. Весьма темная. А знаете, вербовал его я», на что другой голос заметил: «Да, но одно время он был очень силен, не так ли? »

Джерихо не стал дослушивать до конца. Толкнув дверь, почти побежал по коридору, так что к тому времени, когда шифроаналитики появились в Большой комнате, он уже сел за стол и, зажав виски и закрыв глаза, склонился над радиоперехватами.

***

Он оставался в таком положении три часа.

Около шести Пак принес еще сорок зашифрованных депеш, свежую партию радиообмена Акулы, справившись, не без сарказма:

— Не решил еще?

В семь снаружи загремели стремянки — убирали маскировочные ставни. В барак просочился серый рассвет.

Что ей было нужно, почему торопилась в Парк в такое время? Непонятно. Конечно, Джерихо беспокоило уже то, что он увидел Клэр после целого месяца усилий ее забыть. Но теперь задним числом его больше тревожили некоторые обстоятельства. Ее не было в столовой, это точно. Он внимательно рассматривал каждый стол, каждое лицо — он был настолько отвлечен, что едва взглянул на еду. Но если Клэр не было в столовой, то где она тогда? Была с кем-нибудь? С кем? С кем? Потом, почему она так торопилась? Не было ли в этом чего-то скрытного? Или панического?

В памяти прошла вся картина, кадр за кадром: шаги, вспышка фонарика, поворот ее головы, ее вскрик, светлый ореол волос, исчезновение… Что-то не то. Могла ли она вообще дойти до барака, пока он копался, отыскивая пропуск?

Не дожидаясь восьми, Джерихо собрал шифровки и сунул в папку. Все шифроаналитики готовились сдавать смену — потягиваясь и зевая, собирали бумаги и вводили в курс дел сменщиков. Никто не заметил, как Джерихо быстро прошел по коридору к кабинету Логи. Стукнул в дверь. Не ответили. Подергал — помнилось, не заперта.

Закрыв за собой дверь, поднял трубку телефона. Еще секунда, и мужество покинуло бы его. Набрал «О», и на седьмом гудке, когда он уже собирался махнуть на все рукой и повесить трубку, ответил сонный голос телефонистки.

Во рту так пересохло, что он еле выдавил:

— Дежурного офицера третьего барака. Почти сразу ответил раздраженный голос:

— Полковник Кокер.

Джерихо чуть было не бросил трубку.

— Мисс Ромилли у вас? — Не было нужды менять голос, до неузнаваемости напряженный и дрожащий. — Мисс Клэр Ромилли?

— Вы попали совершенно не туда Кто говорит?

— Бытовое обслуживание.

— А-а, черт бы всех побрал! — Оглушительный удар, как будто полковник швырнул трубку через всю комнату, но связь не прервалась. Джерихо слышал стук телетайпа и где-то в глубине мужской голос, очень культурно объяснявший кому-то: «Да, да, я понял. Правильно. Всего хорошего». Мужчина закончил один разговор и начал другой: «Здесь армейский индекс… » Джерихо посмотрел на висевшие над окном часы. Девятый час. Ну давайте же… Внезапно снова раздался громкий стук, на этот раз ближе, и прозвучал мягкий женский голос:

— Да?

Он попытался сказать как можно небрежнее, но вместо этого просипел:

— Клэр?

— Нет, к сожалению, у Клэр свободный день. Ее не будет до восьми часов завтрашнего утра. Чем могу помочь?

Джерихо тихо положил трубку на рычаг. В тот же момент дверь распахнулась:

— А-а, вот ты где, старина….

4

При дневном свете бараки казались меньше. Затемнение придавало им налет таинственности, а утром они представали в подлинном обличье: приземистые, безобразные, с бурыми стенами и просмоленными крышами — на них лежала печать заброшенности. Над особняком куполом полированного мрамора высилось глянцево-белое с серыми прожилками небо. Через дорогу со стороны озера в потускневшем зимнем убранстве в поисках пищи ковыляла утка. Логи, проходя мимо, чуть не пнул ее ногой. Та, сердито крякая, повернула к воде.

Логи ничуть не удивился, застав Джерихо в своем кабинете, а на заранее подготовленное объяснение — Том сказал, что возвращает радиоперехваты Акулы, — лишь махнул рукой.

— Брось их в шпаргалочной и пошли со мной.

У северного края озера рядом с бараками вытянулся блок «А», длинное двухэтажное сооружение с кирпичными стенами и плоской крышей. Шагавший впереди Логи поднялся на один пролет бетонных ступеней и повернул направо. В конце коридора открылась дверь, и Джерихо услышал знакомый рокочущий бас:

— … все наши ресурсы, людские и материальные, на решение этой задачи…

Дверь захлопнулась. В их сторону ожидающе всматривался Бакстер.

— А вот и вы. Как раз вышел искать вас. Привет, Гай. Привет, Том. Как дела? Еле тебя узнал, — проговорил Бакстер с сигаретой в рту, осыпая пеплом пуловер. До войны он был лектором в Лондонской школе экономики.

— Кто пожаловал? — спросил Логи, кивнув в сторону двери.

— Наш американский офицер связи плюс еще один американец — какая-то важная шишка на флоте. Кто-то в штатском, судя по всему, салонный бездельник. Разумеется, трое наших флотских, один из них адмирал. Все сегодня специально прибыли из Лондона.

— Адмирал? — Логи машинально поправил галстук, и Джерихо отметил, что приятель сегодня в довоенном двубортном костюме. Послюнявив пальцы, Логи постарался пригладить волосы. — Не нравится мне адмирал. А как Скиннер?

— В данный момент? Я бы сказал, перевес далеко не на его стороне. — Бакстер внимательно поглядел на Джерихо. Уголки губ чуть заметно дрогнули, означая улыбку. — А ты, Том, не так уж плохо выглядишь.

— Вот что, Алек, оставь его в покое.

— Спасибо, у меня все в порядке, Алек. Как революция?

— Идет потихоньку, товарищ. Идет. Логи тронул Джерихо за руку.

— Том, помалкивай, когда войдем. Ты здесь только для парада, старина.

Я здесь только для парада, подумал Джерихо, что, черт возьми, это значит? Но прежде чем успел спросить, Логи открыл дверь и послышался голос Скиннера:

— … время от времени такие неудачи следует ожидать.

Неудачи были налицо.

***

В комнате находилось восемь человек. На одной стороне стола сидел глава военно-морского отделения Леонард Скиннер, справа от него — Этвуд. Слева, на свободный стул, тут же уселся Бакстер. Всю другую сторону занимали пять офицеров в темно-синей форме — два американца и трое англичан. У одного из английских офицеров, лейтенанта, на глазу была черная повязка. У всех хмурый вид.

Еще один присутствующий сидел спиной к Джерихо. Он обернулся к вошедшим, и Джерихо мельком разглядел худощавое лицо, светлые волосы.

Скиннер замолчал. Встал, протянул мясистую руку.

— Заходи, Гай. Заходи, Том. — Это был крупный широколицый темноволосый мужчина. Кустистые брови почти сходились у него на переносице, напоминая сплющенную литеру «М» в кодовой книжке Морзе. Явно радуясь подкреплению, Скиннер нетерпеливо махнул рукой, приглашая садиться. — Это Гай Логи, — представил он адмиралу, — наш главный шифроаналитик, и Том Джерихо, о котором вы, наверное, слышали. Именно благодаря ему нам накануне Рождества удалось расколоть Акулу.

Обветренное лицо старого адмирала оставалось непроницаемым. Дымя сигаретой — а в комнате курили все, кроме Скиннера, — он, как и оба американца, сквозь табачное облако без малейшего интереса взглянул на Джерихо. Обводя рукой, словно часовой стрелкой, Скиннер скороговоркой представил присутствующих.

— Это адмирал Троубридж. Лейтенант Кейв. Лейтенант Вилльерс. Коммандер Хаммербек, — старший из двух американцев кивнул. — Лейтенант Крамер, офицер связи военно-морского флота США. Мистер Уигрэм представляет аппарат Кабинета. — Слегка поклонившись каждому, Скиннер уселся на место. С него лил пот.

Джерихо и Логи взяли по складному стулу из кучи около стола и подсели поближе к Бакстеру.

Почти всю стену позади адмирала занимала карта Северной Атлантики. Скопления цветных кружков обозначали положение союзных конвоев и их сопровождения: желтые — торговые, зеленые — военные суда. Черные треугольники отмечали предполагаемое местонахождение немецких подводных лодок. Под картой находился красный телефонный аппарат — прямая линия с Залом слежения за подводными лодками в подвальном этаже Адмиралтейства. Кроме карты единственными украшениями побеленных стен были две фотографии в рамках. На одной — король, с обеспокоенным выражением лица. Эта фотография с автографом была подарена Скиннеру после недавнего визита. На другой — гросс-адмирал Дениц, главнокомандующий немецким военно-морским флотом: Скиннеру нравилось думать, что это его личная схватка с коварным гунном.

Правда, теперь он, кажется, потерял нить рассуждений. Пока Логи и Джерихо усаживались за стол, а он перебирал заметки, один из английских моряков, Кейв, тот, что с повязкой на глазу, поймав кивок адмирала, заговорил.

— Если вы закончили излагать свои проблемы, пожалуй, не помешало бы рассмотреть оперативную обстановку, — начал он издевательски вежливым тоном. — Обстановка на двадцать один ноль-ноль…

Джерихо провел рукой по небритому подбородку. Никак не мог решить, остаться в пальто или снять его. Решил не снимать: несмотря на уйму народу, в помещении было холодно. Расстегнул пуговицы и развязал шарф. Адмирал следил за его манипуляциями. Этим вышестоящим офицерам, когда бы они здесь ни появлялись, не верилось, что такое может быть — никакой дисциплины, шарфы и джемпера, обращение по имени. Рассказывали о Черчилле, когда тот в 1941 году приезжал в Парк и выступал на лужайке с речью перед шифроаналитиками. Потом, когда его уводили, он сказал директору: «Когда я говорил, чтобы при наборе сюда не оставили неперевернутым ни одного камня, то не думал, что вы поймете меня буквально». При этом воспоминании Джерихо улыбнулся. Адмирал сидел нахмурившись и стряхивал пепел на пол.

Одноглазый морской офицер взял указку и с пачкой заметок встал у карты Атлантики.

— С сожалением должен сказать, что новость, о которой вы нам сообщили, не могла найти худшего момента. За последнюю неделю из Соединенных Штатов вышло не меньше трех конвоев. Все они сейчас находятся в море. Конвой SC-122. — Офицер недовольно ткнул указкой, будто она была всему виной, и прочел по бумажке: — Отбыл из Нью-Йорка в прошлую пятницу. На борту топливо, железная руда, сталь, бокситы, сахар, мороженое мясо, цинк, табак и танки. Пятьдесят торговых судов.

Кейв говорил отрывистыми, чеканными фразами, не глядя на аудиторию. Его здоровый глаз уперся в карту.

— Конвой НХ-229. — Он снова ткнул указкой. — Отбыл из Нью-Йорка в понедельник. Сорок торговых судов. На борту мясо, взрывчатые вещества, смазочное масло, замороженные молочные продукты, марганец, свинец, лесоматериал, фосфат, дизельное топливо, авиационное горючее, сахар и сухое молоко. — Он наконец повернулся к слушателям. Вся левая сторона его лица представляла собой багровую зарубцевавшуюся рану. — А это, можно сказать, двухнедельный запас сухого молока для всех Британских островов.

Послышался нервный смех.

— Лучше не терять, — пошутил Скиннер.

Смех сразу оборвался. Повисла гробовая тишина. У Скиннера был такой жалкий вид, что Джерихо захотелось пожалеть его.

Указка опять ткнулась в карту.

— И конвой НХ-229А. Отправился из Нью-Йорка во вторник. Двадцать семь судов. Груз примерно такой же, как и на двух других. Топливо, авиационное горючее, сталь, судовой дизель, мясо, сахар, зерно, взрывчатка. Три конвоя. Всего сто семнадцать торговых судов валовым регистровым тоннажем чуть менее миллиона тонн, сверх того миллион тонн груза.

Один из американцев, тот, что старше, Хаммербек, поднял руку.

— Сколько задействовано людей?

— Девять тысяч моряков торгового флота. Тысяча пассажиров.

— Кто они?

— Главным образом военнослужащие. Несколько женщин из американского Красного Креста. Довольно много детей. Весьма любопытно, группа католических миссионеров.

— Господи Иисусе.

Кейв позволил себе криво улыбнуться.

— Что верно, то верно.

— А где подводные лодки?

— Пожалуй, на этот вопрос ответит мой коллега. Кейв вернулся на место, и к карте подошел другой английский офицер, Вилльерс. Взмахнул указкой.

— По данным службы слежения за подводными лодками на ноль-ноль часов четверга, они находятся тут, тут и тут. — Его английский вряд ли можно было назвать совершенным — видно, не ахти какой оратор: говорил, почти не открывая рта, глотал согласные и, наоборот, растягивал гласные. Словом, понять его стоило больших усилий. — Группа «Раубграф» вот тут, в двухстах милях от побережья Гренландии. Группа «Нойланд» тут, почти посередке океана. И группа «Вестмарк» здесь, прямо к югу от Исландии.

— Ноль-ноль четверга? Хотите сказать, более тридцати часов назад? — Коротко подстриженные волосы Хаммербека, и цветом и толщиной напоминавшие металлическую щетку, сверкнули в свете ламп дневного света, когда он подался грудью вперед. — Где, черт побери, они теперь?

— К сожалению, не знаю. Думал, что из-за этого мы здесь. Лодки пропали с экрана.

Адмирал Троубридж прикурил от окурка очередную сигарету и, переключив внимание с Джерихо, уставился маленькими слезящимися глазками прямо на Хаммербека.

Американец снова поднял руку.

— Сколько подлодок, о которых мы говорим, в этих трех волчьих стаях?

— Должен с сожалением сказать, э-э, очень много, э-э, по нашим подсчетам, сорок шесть.

Скиннер смущенно заерзал на стуле. Этвуд энергично рылся в бумагах.

— Давайте внесем полную ясность, — настаивал Хаммербек. (Он действительно был настойчив — Джерихо начинал им восхищаться). — Вы говорите, миллион тонн грузов…

— Торговых грузов, — добавил Кейв.

— … торговых грузов, прошу прощения. Один миллион тонн торговых грузов и десять тысяч человек на борту, включая женщин из американского Красного Креста и компанию католических библеедов, на всех парах двигаются навстречу сорока шести подводным лодкам, а у вас ни малейшего представления о том, где эти лодки находятся?

— Очень сожалею, что именно так.

— Да-а, будь я проклят, — заключил Хаммербек, откидываясь на стуле. — И когда они туда придут?

— Трудно сказать, — снова вступил в разговор Кейв. У него была привычка говорить отворачиваясь. Джерихо понял, что лейтенант не хотел показывать изуродованную щеку. — SC — более тихоходный конвой. Делает около семи узлов. Оба НХ быстроходнее: один десять узлов, другой одиннадцать. Я бы сказал, у нас максимум трое суток. Потом они войдут в зону оперативной досягаемости противника.

Хаммербек, качая головой и коротко взмахивая рукой, что-то зашептал на ухо другому американцу.

Адмирал, наклонившись, что-то тихо сказал Кейву. Тот тихо ответил: «Боюсь, что так, сэр».

Джерихо посмотрел на карту Атлантики, на желтые кружки конвоев и разбросанные по водным путям, словно зубы акулы, черные треугольники подлодок. Расстояние между кораблями и волчьими стаями примерно восемьсот миль. Торговые суда каждые сутки проходят приблизительно двести сорок миль. Да, пожалуй, трое суток. Черт возьми, подумал он, недаром Логи так хотелось заполучить меня обратно.

— Джентльмены, позвольте мне, — раздался громкий голос Скиннера, возвращая собрание в рабочее русло. Джерихо заметил, что на лице начальника появилось знакомое выражение — «встретим опасность с улыбкой», верный признак начинающейся паники. — Думаю, нам следует остерегаться излишнего пессимизма. Как вам известно, Атлантика занимает тридцать два миллиона квадратных миль. — Он отважился на смешок. — Это ужасно много.

— Да, — подтвердил Хаммербек, — и сорок шесть подводных лодок тоже чертовски много.

— Согласен. Возможно, это самое большое сосредоточение плавучих катафалков, с каким приходилось иметь дело, — добавил Кейв. — Боюсь, что надо исходить из вероятного контакта с противником, если, конечно, мы не узнаем, где он находится.

Кейв многозначительно посмотрел на Скиннера, но тот, не обращая внимания, продолжал гнуть свое.

— Не будем забывать — разве конвои не охраняются? — Он оглядел стол, ища поддержки. — Ведь у них есть сопровождение?

— Безусловно, — снова Кейв. — Сопровождение состоит, — он заглянул в свои заметки, — из семи эсминцев, девяти корветов и трех фрегатов. Плюс другие суда различного назначения.

— Под руководством опытного командира… Английские офицеры переглянулись между собой и посмотрели на адмирала.

— Вообще-то это его первая операция.

— Черт побери! — подавшись вперед, грохнул кулаками по столу Хаммербек.

— Можно мне? — На этот раз Вилльерс. — Очевидно, в прошлую пятницу, когда формировалось сопровождение, мы еще не знали, что нашу разведку лишат информации.

— И как долго это отсутствие информации будет продолжаться? — впервые заговорил адмирал, и все повернулись к нему. Он бурно, отрывисто закашлялся, будто в его груди летали, стуча друг о друга, части развалившегося механизма. Потом снова глубоко затянулся и, взмахивая сигаретой, спросил: — Как по-вашему, больше четырех суток?

Вопрос был адресован Скиннеру, и все взгляды устремились на него. Но Скиннер был администратором, а не шифроаналитиком — до войны он состоял заместителем ректора одного из университетов на севере страны, — и Джерихо знал, что у него нет ответа. Он понятия не имел, будет ли это длиться четыре дня, четыре месяца или четыре года.

— Возможно, — осторожно ответил Скиннер.

— В жизни все возможно, — засмеялся неприятным скрипучим смехом Троубридж и снова закашлялся. — Можно ли надеяться? Можно ли надеяться, что вы сможете расшифровать, как ее там, Акулу, до того как наши конвои войдут в сферу действия подлодок?

— Придадим этому заданию первоочередное значение.

— Я, черт возьми, и без того знаю, что вы придадите ему первоочередное значение, Леонард. Повторяете без конца. Это не ответ.

— Хорошо, сэр, если настаиваете, скажу «да». — Скиннер храбро поднял массивный подбородок, представляя, что мужественно ведет корабль навстречу тайфуну. — Да, думаю, наверное, сможем.

С ума сошел, подумалось Джерихо.

— И вы все этому верите? — Адмирал пристально посмотрел в их сторону. Глаза у него были, как у гончей, с красными веками, слезящиеся.

Первым нарушил молчание Логи. Взглянул на Скиннера, поморщился и почесал затылок мундштуком трубки.

— Полагаю, что теперь мы в лучшем положении — знаем об Акуле больше, чем раньше…

— Если Гай считает, что сможем, — влез Этвуд, — я безусловно уважаю его мнение и соглашусь со всеми его оценками.

Бакстер бесстрастно кивнул. Джерихо разглядывал свои часы.

— А вы? — спросил адмирал. — Что думаете вы?

В Кембридже как раз заканчивают завтракать. Кайт распечатывает над паром почту. Миссис Сакс гремит щетками и ведрами. В столовой по субботам на обед подают пирог с овощами и картофелем…

Он почувствовал, что в комнате наступила тишина, и, подняв голову, увидел, что все смотрят на него. Ощутил, как к лицу приливает кровь.

Потом к горлу подступила злость.

Впоследствии Джерихо много раз вспоминал об этом моменте. Что заставило его так поступить? Усталость? Или же он был просто сбит с толку, из-за того что его выдернули из Кембриджа и вновь сунули в этот кошмар? Может, он все еще был болен? Болезнью, конечно, можно объяснить все дальнейшее. Или он был настолько погружен в мысли о Клэр, что не мог больше ни о чем думать? Отчетливо запомнилось лишь овладевшее им раздражение. Ты здесь только для парада, старина. Ты здесь только для числа, чтобы Скиннеру можно было пустить пыль в глаза этим янки. Ты здесь для того, чтобы делать, что скажут, посему держи свои мнения при себе и не задавай вопросов. Ему вдруг это страшно надоело, надоело все: светомаскировка, холод, притворное панибратство, запах известки, сырость и китовое мясо — китовое мясо в четыре часа утра…

— Вообще-то я не уверен, что разделяю оптимизм моих коллег.

Скиннер сразу его оборвал. Можно было почти физически представить, как в его голове взревели сирены, забегали по палубе пилоты, к небу поднялись стволы орудий, готовые отразить угрозу кораблю под названием «Скиннер».

— Боюсь, что Том болен, сэр. Почти весь месяц его здесь не было…

— Почему? — опасно дружелюбным тоном спросил адмирал. — Почему вы не разделяете оптимизм?

— … поэтому я не совсем уверен, что он вообще полностью в курсе дела. Ты это признаешь, Том?

— Скажем, я несомненно знаком с Энигмой, Леонард, — ответил Джерихо, удивляясь собственным словам. И тут его понесло. — Энигма — сложнейшая шифровальная система. Акула — ее последнее усовершенствование. Восемь часов подряд я просматривал материал Акулы и, простите, если я говорю не к месту, мне кажется, что мы попали в очень сложное положение.

— Но вы же успешно ее раскалывали?

— Да, но мне дали ключ. Ключом, который открыл дверь, был метеокод. Теперь немцы его поменяли. Это значит, что мы потеряли ключ. Если только не появились новые обстоятельства, о которых я не знаю, то не могу понять, как мы собираемся… — Джерихо остановился, ища подходящее выражение — … взламывать замок.

Молчавший до тех пор второй американский морской офицер — Джерихо на мгновение забыл его фамилию — заметил:

— И у вас все еще нет тех самых четырехколесных бомбочек, которые ты нам обещал, Фрэнк.

— Это отдельный вопрос, — пробормотал Скиннер, бросая на Джерихо убийственный взгляд.

— Разве? — Крамер. Его зовут Крамер. — Конечно, если бы у нас сейчас были четырехколесные бомбочки, нам бы не понадобились погодные шпаргалки?

— Постойте минутку, — прервал разговор адмирал, слушавший его с возрастающим нетерпением. — Я моряк, к тому же старый моряк. И я не разбираюсь во всей этой… болтовне… о ключах, шпаргалках и бомбах с колесами. Мы стараемся держать открытыми морские пути из Америки и если не сможем этого сделать, то проиграем войну.

— Правильно! — поддержал Хаммербек. — Хорошо сказано, Джек.

— Теперь пусть кто-нибудь даст прямой ответ на прямой вопрос. Восстановится ли наверняка поступление информации в течение четырех дней или нет? Да или нет?

Скиннер как бы обмяк.

— Нет, — устало ответил он. — Если вы ставите вопрос таким образом, сэр, я не могу ответить определенно, не могу.

— Благодарю вас. В таком случае, если не за четыре дня, то когда? Вот вы, пессимист. Когда, по-вашему?

Джерихо снова почувствовал, что все взоры обращены к нему.

Он ответил, тщательно подбирая слова. Бедняга Логи разглядывал внутренности кисета, словно хотел забраться туда и не вылезать.

— Очень трудно сказать. Можно сравнивать лишь с последним прекращением поступления информации.

— И сколько оно продолжалось?

— Десять месяцев.

Ответ произвел эффект взорвавшейся бомбы. Все одновременно начали галдеть. Моряки закричали. Адмирал закашлялся. Бакстер и Этвуд в один голос воскликнули: «Нет! » Логи охнул. Скиннер, тряся головой, крикнул: «Это же чистое пораженчество, Том! » Даже Уигрэм, тот самый блондин, фыркнул и уставился в потолок, улыбаясь собственным мыслям.

— Я не утверждаю, что это определенно займет десять месяцев, — продолжил Джерихо, когда шум несколько стих. — Но это пример того, с чем нам пришлось столкнуться. Думаю, что четыре дня — нереально. Извините.

Наступило молчание. Затем Уигрэм тихо произнес:

— Интересно, почему…

— Мистер Уигрэм?

— Извини, Леонард. — Уигрэм одарил улыбкой всех сидящих за столом. Джерихо вдруг подумал, как дорого он выглядит: синий костюм, шелковый галстук, сорочка с Джермин-стрит, зачесанные назад напомаженные волосы пахнут мужским одеколоном — должно быть, явился прямо из гостиной отеля «Ритц». Бакстер назвал его салонным бездельником, что на языке Блетчли означало: шпион.

— Извините, — повторил Уигрэм. — Мысли вслух. Меня удивляет, почему Дениц решил заменить этот конкретный код и почему он сделал это именно сейчас. — Он пристально посмотрел на Джерихо. — Из того, что вы говорили, создается впечатление, что Дениц не мог выбрать ничего более вредного для нас, нежели данный ход.

Джерихо не потребовалось ничего говорить, за него ответил Логи.

— Обычная замена. Вот и все. Почти определенно. Время от времени шифровальные тетради меняют.

Нам просто не повезло, что их поменяли именно теперь.

— Обычная замена, — повторил Уигрэм. — Хорошо. — Он снова улыбнулся. — Скажи мне, Леонард, сколько народу знает об этом метеошифре и о том, насколько он для нас важен?

— Право же, Дуглас, — засмеялся Скиннер, — что ты хочешь этим сказать?

— Сколько? — Гай?

— Может быть, человек десять.

— Не могли бы вы сделать мне списочек? Логи посмотрел на Скиннера, ища одобрения.

— Я, э-э, хорошо, я…

— Благодарю.

Уигрэм вернулся к изучению потолка. Последовавшее молчание прервал долгий вздох адмирала.

— Думаю, смысл совещания в общих чертах понятен. — Он погасил сигарету и потянулся за стоявшим у стула портфелем. Стал запихивать в него бумаги. Лейтенанты последовали его примеру. — Не стану делать вид, что везу Первому лорду Адмиралтейства самые хорошие новости.

Хаммербек в свою очередь добавил:

— Пожалуй, надо дать знать в Вашингтон. Адмирал встал, и все тут же, отодвинув стулья, поднялись.

— Лейтенант Кейв будет на связи с Адмиралтейством. — Он повернулся к Кейву. — Докладывайте ежедневно. Нет, пожалуй, дважды в сутки.

— Есть, сэр.

— Лейтенант Крамер, вы остаетесь здесь и держите в курсе дел коммандера Хаммербека.

— Так точно, сэр.

— Итак, — заключил адмирал, натягивая перчатки, — предлагаю собраться снова, когда будет что доложить. Надеюсь, не позднее, чем через четыре дня.

В дверях старик обернулся.

— Поймите, это не просто миллион тонн грузов и десять тысяч человек. Это миллион тонн грузов и десять тысяч человек каждые две недели. И это не просто конвои. Это наши обязательства по поставкам в Россию. Это наши шансы на вторжение в Европу и изгнание нацистов. Здесь все. Вся война. — Снова раздался его скрипучий смех. — Дело не в том, что мне хочется давить на тебя, Леонард. — Он кивнул всем. — Всего хорошего, джентльмены.

Когда все забормотали «всего хорошего», Джерихо расслышал, как Уигрэм тихо сказал Скиннеру: «Надо поговорить, Леонард».

Нестройный топот по бетонной лестнице, потом хруст гальки на дорожке, и в комнате вдруг повисла тишина. Над столом, как после битвы, поднимался сизый табачный дым.

Скиннер, поджав губы и что-то мыча про себя, собирал бумаги, с преувеличенной тщательностью подравнивая их в аккуратную стопку. Бесконечно долго, как показалось, никто не произнес ни слова.

— Итак, — начал наконец Скиннер, — это был полный триумф. Спасибо тебе, Том. Огромное спасибо. Я забыл, какая ты у нас надежная опора. Тебя-то нам и не хватало.

— Это я виноват, Леонард, — вступился Логи. — Плохо проинструктировал. Надо было лучше ввести в курс дела. Извини. Главным образом из-за спешки.

— Почему бы тебе не вернуться в барак, Гай? Вообще-то всем вам, а мы бы с Томом немножко поговорили.

— Ну ты и дурак, черт возьми, — бросил Бакстер Джерихо.

Этвуд взял его за руку.

— Пошли, Алек.

— Он на самом деле дурак. Они ушли.

Как только захлопнулась дверь, Скиннер сказал:

— Я ни за что не хотел твоего возвращения.

— Логи об этом не сказал, — Джерихо сложил руки на груди, чтобы не тряслись. — Он говорил, что я нужен.

— Я ни за что не хотел видеть тебя здесь не потому, что ты дурак, — в этом Алек не прав. Ты не дурак. Ты развалина. Конченый человек. Однажды в трудном положении ты уже сломался, и сломаешься снова, как только что показало твое маленькое представление. Ты изжил себя, перестал быть нам полезным.

Скиннер небрежно оперся широким задом о край стола. Он говорил нарочито дружелюбным тоном, и со стороны могло показаться, что он обменивается шутками со старым приятелем.

— Тогда зачем я здесь? Я не просился обратно. — Логи о тебе высокого мнения. Он исполняет обязанности руководителя барака, и я к нему прислушиваюсь. И, говоря откровенно, после Тьюринга ты, возможно, обладаешь — или, вернее, обладал — самой высокой в Парке репутацией шифроаналитика. Ты в своем роде история, Том. Легенда. Вернув тебя, дав возможность быть на совещании, мы хотели показать нашим хозяевам, насколько серьезно мы принимаем этот… э-э… временный кризис. Словом, рискнули. Очевидно, я ошибся. Ты испортил игру.

Джерихо не был вспыльчив. Он ни разу не ударил другого, даже в детстве, и понимал, какое это счастье, что он избежал военной службы: с оружием в руках он не представлял бы никакой угрозы, разве собственной стороне. Но на столе стояла полная окурков тяжелая латунная пепельница — обрезанная гильза шестидюймового снаряда, — и Джерихо не на шутку захотелось запустить ее в самодовольную физиономию Скиннера. Тот, кажется, догадался. Во всяком случае, оторвал зад от стола и зашагал по комнате. В этом, должно быть, состоит одно из преимуществ тех, кого считают сумасшедшими, подумал Джерихо, — в тебе никогда не бывают полностью уверены.

— Раньше было гораздо проще, не так ли? — продолжал Скиннер. — Загородный дом. Горстка чудаков. Никто от вас многого не ожидает. Бьете баклуши. Потом вдруг обнаруживаете, что сидите на страшной военной тайне.

— И тут появляются такие, как ты.

— Правильно, такие, как я, нужны, чтобы гарантировать, что это замечательное оружие будет использовано по назначению.

— Так вот что ты здесь делаешь, Леонард! Гарантируешь, чтобы оружие использовалось по назначению. Я часто задавал себе этот вопрос.

Скиннер перестал улыбаться. Он подошел вплотную, обдав Джерихо запахом несвежего табачного дыма и пропахшей потом одежды:

— У тебя больше нет ясного представления об этом месте. Никакого представления о проблемах. Возьми, к примеру, американцев. Перед которыми ты меня только что унижал. Нас унижал. Мы ведем переговоры с американцами о… — Он запнулся. — Ладно. Достаточно сказать, что когда ты… когда ты позволяешь себе такое, как сегодня, ты даже не в состоянии понять серьезность того, что поставлено на карту.

Скиннер ходил с портфелем, на котором красовались королевский герб и тисненые золотом потускневшие инициалы Георга VI. Сунув туда бумаги, он запер его ключом, прикрепленным длинной цепью к поясу.

— Я намерен освободить тебя от работы шифроаналитика и перевести куда-нибудь, где от тебя не будет вреда. Вообще-то я собираюсь добиться твоего перевода из Блетчли. — Убрав ключ, Скиннер похлопал по карману. — При твоей осведомленности тебе, конечно, до конца войны не выйти на гражданку. Однако я слыхал, что Адмиралтейство ищет специалиста для работы в области статистики. Занятие скучное, но непыльное, подходящее для такого… чувствительного, как ты. Как знать? Может, найдешь хорошую девицу. Как бы сказать? — более подходящую тебе, чем та особа, с которой ты встречался.

На этот раз Джерихо попытался его ударить, но не пепельницей, а лишь кулаком, что, как он вспоминал потом, оказалось ошибкой. Скиннер на удивление грациозно шагнул в сторону, и удар пришелся мимо, затем правой рукой он вцепился в запястье Джерихо и, как клещами, сжал слабые мышцы.

— Ты больной. Том. А я сильнее тебя во всех отношениях. — На мгновение он стиснул руку Джерихо еще больнее, но потом резко отпустил. — А теперь убирайся.

5

Боже, как он устал. Изнеможение преследовало его, как живое существо: хватало за ноги, садилось на бессильно опущенные плечи. Джерихо прислонился к внешней стене блока «А», прижавшись щекой к гладкому влажному бетону и ожидая, когда успокоится пульс.

Что он наделал?

Хотелось лечь. Найти какую-нибудь нору, заползти туда и передохнуть. Как ищущий ключи пьяный, он ощупал один карман, потом другой, пока наконец не вынул ордер на постой и, прищурившись, стал читать. Альбион-стрит? Где это? Смутно вспоминал. Узнал бы, если увидел.

Оттолкнувшись от стены и осторожно ступая, пошел прочь от озера к дороге, которая вела к главному входу. Ярдах в десяти впереди стояла небольшая черная машина. Когда он приблизился, дверца водителя распахнулась и перед ним возникла фигура человека в синей форме.

— Мистер Джерихо!

Джерихо удивленно хлопал глазами. Один из американцев.

— Лейтенант Крамер?

— Да. Идете домой? Подвезти?

— Нет, спасибо. Право, здесь недалеко. — Поедем, — уговаривал Крамер, похлопывая по крыше машины. — Только что получил. Для меня удовольствие. Поехали.

Джерихо собирался снова отказаться, но почувствовал, как у него подламываются ноги.

— Постой-ка, — Крамер прыгнул и удержал его за руку. — Да вас ноги не держат. Полагаю, перетрудились ночью?

Джерихо позволил довести себя до дверцы и усадить на переднее сиденье. Внутри маленькой машины было холодно, чувствовалось, что ею давно не пользовались. Джерихо догадался, что раньше она доставляла кому-то радость, пока нормирование бензина не согнало ее с дороги. Машина качнулась под тяжестью влезавшего с другой стороны Крамера. Он хлопнул дверцей.

— Мало кто в этих краях пользуется собственной машиной. — Джерихо было странно слышать свой голос, доносившийся будто издалека. — Трудно доставать горючее?

— Нет, сэр. — Крамер нажал на кнопку стартера, и машина заурчала. — Вы нас знаете. Можем достать, сколько потребуется.

На воротах машину тщательно осмотрели. Поднялся шлагбаум, и они выехали из ворот, миновали столовую и зал заседаний, направляясь по Уилтон-авеню.

— Куда?

— Кажется, налево.

Крамер выбросил маленький желтый указатель, и они свернули в переулок, ведущий в город. Красивое лицо — живое, ребячливое, с остатками загара, свидетельствующего о службе на заморских территориях. Лет двадцати пяти, здоров как бык.

— Хочу вас поблагодарить.

— Меня?

— За совещание. Вы сказали правду, тогда как все остальные несли черт знает что. Четыре дня — подумать только!

— Они всего лишь проявили лояльность.

— Лояльность? Брось ты, Том. Не возражаешь, если перейдем на «ты»? Между прочим, меня зовут Джимми. Им просто приказали.

— Пожалуй, здесь не место для такого разговора… — Головокружение прошло, и, как обычно, появилась ясность мыслей. Джерихо пришло в голову, что американец, должно быть, ждал, когда он появится после совещания. — Достаточно, спасибо.

— Правда? Да мы почти не ехали.

— Остановитесь, пожалуйста.

Крамер свернул к краю тротуара у маленьких коттеджей, затормозил и заглушил мотор.

— Послушай, Том, одну минуту. Немцы ввели в действие Акулу через три месяца после Пёрл-Харбора…

— Позвольте…

— Успокойся. Никто не слушает. — Действительно. В переулке ни души. — Три месяца после Пёрл-Харбора, и вдруг мы начинаем терять суда, что впору выходить из войны. Никто не говорит нам, в чем дело. В конце концов мы здесь новички, всего лишь сопровождаем суда, как нам указывает Лондон. Наконец становится совсем плохо, и мы спрашиваем вас, что случилось со всеми вашими хвалеными разведданными. — Крамер поднял палец. — И тогда нам говорят об Акуле.

— Я не могу это слушать, — запротестовал Джерихо, пытаясь открыть дверь, но Крамер наклонился вперед и ухватился за ручку.

— Я не пытаюсь настраивать тебя против твоих людей. Хочу только рассказать, что здесь происходит. Когда в прошлом году нам объявили об Акуле, мы стали кое-что проверять. Торопились. В конце концов после отчаянного сопротивления начали получать некоторые цифры. Знаешь, сколько бомбочек было у ваших парней к концу лета? И это после двух лет производства!

Джерихо глядел прямо перед собой.

— Я не стану воспринимать подобную информацию.

— Пятьдесят! А знаешь, сколько, говорили наши в Вашингтоне, они могут сделать за четыре месяца? Триста шестьдесят!

— Ну и делайте, — раздраженно ответил Джерихо. — Если вы такие, черт возьми, хорошие.

— Да нет, — возразил Крамер. — Ты не понимаешь. Это не позволено. Энигма — это британский младенец. Официальный. Любые изменения в статусе подлежат переговорам.

— А они идут?

— В Вашингтоне. В это самое время. Там ваш мистер Тьюринг. А пока мы получаем то, что вы даете.

— Но это же абсурд. Почему, во всяком случае, не делать бомбочки?

— Ну-ка, Том, подумай минутку. У вас здесь все станции радиоперехвата. Весь необработанный материал. Мы за три тысячи миль. Поймать Магдебург из Флориды чертовски трудно. Какой смысл иметь триста шестьдесят бомбочек, если нечего в них закладывать?

Джерихо закрыл глаза и представил побагровевшее лицо Скиннера, услышал его рокочущий голос: «У тебя больше нет ясного представления об этом месте… Мы ведем переговоры с американцами о… Ты даже не в состоянии понять серьезность… » Теперь по крайней мере понятна причина ярости Скиннера. Его маленькой империи, которую он построил с таким трудом, громоздя бюрократический камень на камень, смертельно грозит Акула. Но угроза пришла не из Берлина. Она явилась из Вашингтона.

— Пойми меня правильно, — продолжал Крамер. — Я пробыл здесь месяц и считаю, что все вы добились потрясающих результатов. Выдающихся. И никто из нас не говорит о передаче дела в наши руки. Но так продолжаться не может. Не хватает бомбочек, пишущих машинок. А эти бараки, боже мой! «Папа, а на войне опасно? » — «Конечно, я, черт возьми, чуть до смерти не замерз! » Знаешь, однажды чуть не сорвалась целая операция, потому что у вас кончились цветные карандаши! Подумай, о чем мы говорим? Люди должны погибать, из-за того что у вас не хватает карандашей.

Джерихо слишком устал, чтобы спорить. К тому же он был достаточно осведомлен, чтобы понимать, что все это правда. Вспомнил, как полтора года назад, когда его попросили последить за посторонними в трактире «Баранья лопатка», он стоял в темноте в дверях, потягивая пиво, в то время как Тьюринг, Уэлчман и еще несколько больших начальников в комнате наверху писали коллективное письмо Черчиллю. Точно такая же история: не хватало клерков, машинисток, на заводе в Летчуорте, где раньше выпускали кассовые аппараты, а теперь делали бомбочки, не хватало комплектующих, не хватало рабочих… Когда Черчилль получил письмо, разразился страшный скандал — шумный разнос на Даунинг-стрит, испорченные карьеры, перетряски аппарата, — и дела пошли лучше. На время. Но Блетчли был ненасытное дитя. Чем больше давали, тем больше становился аппетит. Nervosbelli,pecuniaminfinitam. Или, как более прозаично выражался Бакстер, все в конечном счете упирается в деньги. Поляки вынуждены были отдать Энигму британцам. Теперь британцы должны поделиться с янки.

— Я не желаю иметь с этим никакого дела. Мне надо хоть немного поспать. Спасибо, что подвезли.

Джерихо потянулся к дверце, и на этот раз Крамер не пытался его удержать. Он почти вылез из машины, когда тот сказал:

— Я слышал, ты потерял отца в прошлую войну. Джерихо застыл.

— Кто вам сказал?

— Забыл. Разве это имеет значение?

— Нет. Это не секрет. — Джерихо принялся массировать лоб. Надвигалась отвратительная головная боль.

— Все началось еще до моего рождения. Его ранило осколком под Ипром. Он еще немного пожил, но уже никуда не годился. Так и не выходил из госпиталя. Умер, когда мне было шесть.

— Кем он был? До войны?

— Математиком. Минутное молчание.

— Увидимся, — сказал Джерихо и вышел из машины.

— А у меня погиб брат, — вдруг сказал Крамер. — Одним из первых. Служил в торговом флоте. Ходил на «Либерти».

Теперь понятно, подумал Джерихо.

— Наверное, в то время, когда не могли расколоть Акулу?

— Угадал, — мрачно подтвердил Крамер, потом с усилием улыбнулся. — Давай не терять друг друга из виду. Если что надо — только скажи.

Он дотянулся до дверцы и громко захлопнул ее. Джерихо остался на обочине, глядя, как Крамер стремительно разворачивается. Машина, стрельнув мотором, помчалась вверх в направлении Парка. В утреннем воздухе осталось висеть грязное облачко выхлопа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПИНЧ

PINCH: (1) глаг. , выкрасть шифровальный материал противника; (2) сущ. , любой похищенный у противника предмет, который увеличивает возможности расшифровки вражеских кодов и шифров.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Блетчли стоял на железной дороге. Посередине его разрезала главная линия Лондон — Шотландия, а потом железнодорожная ветка Оксфорд — Кембридж делила его на четверти, так что, где бы вы ни находились, от поездов было не спастись: от их шума, запаха сажи, бурого дыма, который поднимался над теснящимися крышами. Большинство стандартных домиков построила железная дорога; они были из того же самого кирпича, что и вокзал с паровозными депо, и в том же мрачном индустриальном стиле.

Примыкавший сзади к железной дороге доходный дом с пансионом на Альбион-стрит находился в пяти минутах ходьбы от Блетчли-Парка. Его владелице, миссис Этель Армстронг, как и самому заведению, было чуть за пятьдесят. Это была женщина плотного телосложения, грозного вида, со старомодными манерами. Ее муж умер через месяц после начала войны от сердечного приступа, и она превратила свое четырехэтажное владение в небольшой отель. Как и другие обитатели городка — а их было около семи тысяч, — она не имела ни малейшего представления о том, что делается за стенами особняка на краю города, да и не проявляла к этому никакого интереса. Выгодное дело — вот все, что для нее имело значение. Она брала тридцать восемь шиллингов в неделю и требовала от своих пяти постояльцев отдавать за питание все продовольственные талоны. В итоге к весне 1943 года она являлась обладательницей облигаций военного займа на тысячу фунтов стерлингов и имела в подвале запасы продуктов, которых вполне хватило бы для открытия средних размеров продуктовой лавки.

В среду освободилась одна из комнат, а в пятницу ей прислали ордер на постой, в котором предлагали предоставить помещение мистеру Томасу Джерихо. В то же утро к дверям были доставлены его пожитки с предыдущего адреса: две коробки личных вещей и допотопный металлический велосипед. Велосипед она откатила на задний двор. Коробки отнесла наверх.

Одна коробка была набита книгами. Несколько книжек Агаты Кристи. «Краткий обзор простых ответов в чистой и прикладной математике» в двух томах, автор — Джордж Шубридж Гарр. «Principia Mathematica», или как там ее. Брошюрка с подозрительно германским звучанием — «О вычислимых числах применительно к Entscheidungsproblem», надписанная «Тому, с глубоким уважением. Алан». Были еще книги по математике: одна, сильно зачитанная и полная закладок — автобусные и трамвайные билеты, салфетка с маркой пива и даже травинка, — рассыпалась на отдельные листы. Эта книжка упала, раскрывшись на жирно подчеркнутом месте: «… есть по крайней мере одна цель, которой настоящая математика может послужить в войне. Когда мир сошел с ума, математик может найти в математике ни с чем не сравнимое забвение. Ибо из всех искусств и наук математика является самой отвлеченной».

Что ж, последняя строчка достаточно справедлива, подумала хозяйка. Она закрыла книгу, повертела в руках и взглянула на корешок: Г. Х. Харди, «Апология математика», Кембридж Юниверсити Пресс.

В другой коробке тоже было мало интересного. Старая гравюра с изображением капеллы Кингз-колледжа. Поставленный на одиннадцать часов дешевый будильник в черном фибровом футляре. Радиоприемник, академическая шапочка и пыльная мантия. Пузырек чернил. Телескоп. Номер «Таймс» от 23 декабря 1942 года с кроссвордом, заполненным двумя разными почерками — один очень мелкий и аккуратный, другой более округлый, видимо, женский. Сверху проставлены цифры 27. 12. 8. 15. И, наконец, на дне коробки карта, которая, когда она ее развернула, оказалась картой не Англии и даже (как она подозревала и втайне надеялась) не Германии, а картой ночного неба.

Хозяйка была настолько разочарована этой весьма неинтересной коллекцией, что, когда в половине первого ночи постучали в дверь и маленький человечек с северным говором доставил два чемодана, она даже не потрудилась их открыть и прямо свалила в пустую комнату.

Владелец вещей появился в девять часов утра в субботу. Позже она объяснила соседке, миссис Скрэтчвуд, что запомнила это время — по радио как раз заканчивалась церковная служба и вот-вот должны были начаться последние известия. Он выглядел именно так, как она себе представляла. Небольшого роста. Худой. Ученый. На вид болезненный, оберегает руку, похоже, повредил. Небритый и бледный как… чуть было не сказала «как простыня», но белые простыни она видела только до войны, во всяком случае, в своем доме. Одежда приличная, но в страшном беспорядке: на пальто оторвана пуговица. Правда, довольно симпатичный. Вежливый Очень хорошо держится. Голос тихий. Сама она не имела детей, но будь у нее сын, он был бы примерно такого же возраста, что и постоялец. Словом, видно, что его надо подкормить.

Хозяйка придерживалась строгих правил в отношении платы. Всегда требовала за месяц вперед — разговор начинала прямо в вестибюле, до того как показывать комнату, — обычно возникал спор, и в конце концов она, ворча, соглашалась на две недели. Этот же заплатил без звука. Она запросила семь фунтов шесть шиллингов, он дал восемь фунтов и, когда она сделала вид, что нет сдачи, сказал:

— Хорошо, отдадите потом.

Когда она заикнулась о продовольственных карточках, он мгновение недоуменно смотрел на нее, потом спросил (и она запомнит это до конца жизни):

— Хотите сказать, эти?

«Хотите сказать, эти? » — повторяла она в изумлении. Словно он никогда их не видел! Отдал ей книжечку коричневых талонов — драгоценные бумажки, дающие право еженедельно получать четыре унции масла, восемь унций бекона, двенадцать унций сахара, — сказав, что она может распоряжаться ими, как хочет.

— Я ими никогда не пользовался.

К тому времени она находилась в таком смятении, что ничего не соображала. Боясь, как бы он не передумал, спрятала деньги и карточки в фартук и повела его наверх.

Теперь Этель Армстронг была готова первой признать, что пятая спальня в доходном доме не соответствовала лучшим ожиданиям. Она находилась в конце прохода за лестницей, единственную мебель составляли односпальная кровать и платяной шкаф. Комнатка была настолько мала, что дверь из-за кровати полностью не открывалась. Залепленное сажей крошечное окошко выходило на бескрайнее пространство железнодорожных путей. За два с половиной года здесь перебывало три десятка постояльцев. Никто не задерживался больше двух месяцев, а некоторые вообще отказывались здесь ночевать. А этот сел на кровать между коробками и чемоданами и устало произнес:

— Очень мило, миссис Армстронг.

Она скороговоркой объяснила распорядок. Завтрак в семь утра, ужин в шесть тридцать вечера, для работающих во внеурочные часы на кухне оставляются «холодные закуски». В противоположном конце коридора одна ванная на пятерых постояльцев. Разрешается принимать одну ванну в неделю, напускать воды не выше пяти дюймов (на эмали помечено чертой), об очередности договариваться между собой. Для обогрева комнаты выдается пять кусков угля на вечер. Камин в гостиной внизу гасится ровно в девять вечера. Всякий, кого застанут стряпающим, пьющим спиртное или принимающим в номере гостей, особенно противоположного пола — здесь она слабо улыбнулась, — подлежит выселению, остаток платы конфискуется.

Она спросила, нет ли у него вопросов, на что он, к счастью, не ответил, потому что в этот момент не дальше, чем в сотне футов от окна, со скоростью шестьдесят миль в час, пронзительно свистя, промчался безостановочный курьерский. Комнатушку так затрясло, что миссис Армстронг на секунду с ужасом представила, как проваливается пол и они оба камнем летят вниз, мимо ее спальни, через посудомойню, и приземляются посреди окороков и банок с персиковым компотом, аккуратно разложенных в ее тайной пещере Аладдина — подвале.

— Хорошо, — заключила она, когда грохот (но не тряска) наконец затих. — Тогда желаю вам спокойного отдыха.

***

После того как шаги миссис Армстронг затихли внизу, Том Джерихо еще несколько минут сидел на краешке кровати. Потом снял пиджак и рубашку, осмотрел руку, в которой все еще пульсировала боль. Пониже локтя он заметил несколько небольших, со сливу, синяков. Вспомнил, кого всегда напоминал ему Скиннер: старосту Фейна в школе, сына епископа, который на перемене у себя в комнате бил тростью новичков, заставляя после экзекуции говорить: «Спасибо, Фейн».

В комнате было холодно, он дрожал, покрылся гусиной кожей. Чувствовал, что невыносимо устал. Открыл один из чемоданов, достал пижаму и быстро переоделся. Повесив пиджак, подумал было достать остальную одежду, но решил, что не стоит, — к завтрашнему утру его, может быть, уже не будет в Блетчли. Получается — он провел ладонью по лицу, — отдал восемь фунтов, больше недельной получки, за комнату, которая, по всей видимости, даже не потребуется. Платяной шкаф, когда он его открыл, затрясся, печально зазвенели плечики. Внутри разило нафталином. Джерихо быстро запихал туда коробки, задвинул под кровать чемоданы. Потом задернул занавески, улегся на комковатый матрас и с головой укрылся одеялами.

Три года Джерихо вел ночной образ жизни, вставал в темноте, ложился при свете, но так к этому и не привык. Лежа в постели и слушая отдаленные звуки субботнего утра, он чувствовал себя совсем больным. Внизу наполняли ванну. Чан с водой находился на чердаке прямо над головой, вода лилась с оглушительным шумом. Перед закрытыми глазами стояла карта Северной Атлантики. Джерихо открыл глаза: кровать мелко дрожала от проходящего поезда, который напомнил о Клэр. В 15.06 с Юстонского вокзала в Лондоне, «с остановками в Уиллсдене, Уотфорде, Эпсли, Беркбэмстеде, Тринге, Чеддингтоне и Лейтон-Баззарде, прибывающий в Блетчли в четыре пятнадцать», — даже теперь в памяти осталось объявление на вокзале и она, какой он увидел ее впервые.

Это, должно быть, было — когда? — через неделю после того, как раскололи Акулу. Во всяком случае, дня за два до Рождества. Ему, Логи, Паку и Этвуду было приказано лично явиться в учреждение на Бродвее, рядом со станцией метро «Сент-Джеймс», откуда руководили делами Блетчли-Парка. Сам С. произнес небольшую речь о важности их работы. В знак признания их «жизненно важной победы» и по указанию премьер-министра каждый получил железное рукопожатие и чек на сто фунтов, выписанный на старинный и малоизвестный Сити-банк. Потом, несколько смущенные, они попрощались на улице и разошлись каждый по своим делам: Логи отправился на ланч в Адмиралтействе, Пак — на свидание с девушкой, Этвуд пошел на концерт в Национальной портретной галерее, а Джерихо — обратно на Юстонский вокзал поспеть на поезд до Блетчли, с остановками в Уиллсдене, Уотфорде, Эпсли…

Теперь больше никаких чеков, подумал он. Как бы Черчилль не потребовал деньги обратно.

Миллион тонн грузов. Десять тысяч человек. Сорок шесть подводных лодок. И это лишь начало.

«Здесь все. Вся война».

Он повернулся лицом к стене.

Прошел еще один поезд, потом еще один. Кто-то опять стал наливать ванну. На заднем дворе, прямо под окном, миссис Армстронг повесила на веревку ковер из гостиной и принялась энергично выколачивать, словно перед нею был задолжавший постоялец или назойливый инспектор из Министерства продовольствия.

На Джерихо навалился сон.

***

Сон — это память, а память — сон.

Полная людей платформа вокзала — металлические ограждения, под грязным стеклянным куполом мелькают крылья голубей. Из громкоговорителей льются металлические звуки рождественских песнопений. Холодный серый свет и пятна хаки.

Цепочка согнувшихся под тяжестью вещмешков солдат спешит к багажному вагону. Матрос целует беременную женщину в красной шляпке и шутливо похлопывает ее по заду. Школьники, едущие домой на рождественские каникулы, коммивояжеры в потертых пальто, две худые беспокойные мамаши в невзрачных шубках, высокая блондинка в хорошо сшитом длинном сером пальто, отделанном черным бархатом по воротнику и манжетам. Довоенное, подумал он, сейчас таких не шьют…

Она проходит мимо окна, и он чувствует, что она заметила его взгляд. Он смотрит на часы, захлопывает крышку и, подняв глаза, видит, как она входит в его купе. Все места заняты. Она в нерешительности останавливается. Он встает, уступая место. Благодарно улыбнувшись, она жестом показывает, что рядом достаточно места. Он, кивнув, с трудом втискивается на сиденье.

По всему поезду захлопываются двери, раздается свисток, и состав, потряхивая, трогается. На платформе размытые фигуры прощально машут руками.

Так тесно, что не пошевельнуться. До войны такой близости не потерпели бы, но теперь, во время бесконечных трудных поездок, мужчин и женщин постоянно швыряет друг на друга, часто в буквальном смысле. Ее бедро притиснуто к его так плотно, что он ощущает твердые мышцы и кость. Плечо тоже прижалось к его плечу. Ноги касаются ног. Чулок, шурша, трется о его икру. Он чувствует тепло ее тела, вдыхает запах ее духов.

Глядя мимо нее, он делает вид, что рассматривает проплывающие за окном уродливые дома. Она намного моложе, чем показалось сначала. В профиль ее лицо не из тех, что принято называть хорошенькими, однако оно привлекает твердыми энергичными чертами — он подумал, что к ее лицу подходит определение «благородное». Собранные сзади очень светлые волосы. Когда он пробует пошевельнуться, его локоть трется о ее грудь и ему кажется, что он сейчас помрет от смущения. Он без конца извиняется, но она, похоже, не замечает. У нее в руках номер газеты «Таймс», многократно сложенный, чтобы удобнеедержать.

Купе набито до отказа. Солдаты разлеглись на полу и забили коридор. Обняв вещмешок, будто возлюбленную, на багажной полке спит капрал королевских военно-воздушных сил. Кто-то начинает похрапывать. В воздухе стоит терпкий запах дешевых сигарет и немытых тел. Но постепенно для Джерихо все это исчезает. Когда они касаются друг друга, его кожу обжигает огнем. Икры болят от напряжения, от невозможности подвинуться ближе или отстраниться.

Ему хочется узнать, далеко ли она едет. Каждый раз, когда они останавливаются на одном из полустанков, он боится, что она сейчас выйдет. Но нет: она не отводит глаз от своего газетного квадратика. Скучные, однообразные окраины северного Лондона уступают место монотонным сельским пейзажам, однокрасочным в сумерках декабрьского полудня: мерзлые луга без скотины, голые деревья, разбросанные темные полосы живых изгородей, пустые тропинки, крошечные деревушки с дымящимися трубами, бросающиеся в глаза, как мазки сажи на белом фоне.

Проходит час. Они проехали Лейтон-Баззард, до Блетчли пять минут, когда она вдруг выпалила:

— Немецкий город отчасти по-французски не в согласии с Хамельном.

Он не уверен, что правильно ее расслышал или что ее слова вообще относились к нему.

— Извините?

— Немецкий город отчасти по-французски не в согласии с Хамельном, — повторяет она, словно недоумку. — Семь по вертикали. Восемь букв.

— Ах, вот что, — отвечает он. — Ратисбон.

— Как вы угадали? Не думаю, чтобы когда-нибудь слышала. — Она оборачивается к нему. Крупные черты лица — острый нос, большой рот, — но его притягивают глаза. Они серые — холодного серого цвета, без намека на голубизну. Они, решает он, размышляя позднее, не сизоватого или жемчужного оттенка, а цвета тучи, готовой разразиться снегопадом.

— Это кафедральный город. По-моему, на Дунае. Отчасти по-французски — очевидно, bon (хорошо). Не в согласии с Хамельном. Это просто. Хамельн — Волшебный дудочник — крысы. Ratis bon. Ratisgood. Крыса — это хорошо. В Хамельне так не думают.

Он смеется, потом резко замолкает. Что он несет, разболтался, как идиот.

— Fillupten (Заполните десять). Девять букв.

— Это анаграмма, — моментально отвечает он. — Plentiful (обильный).

Удивленно покачивая головой и улыбаясь, она заполняет клеточки кроссворда.

— Как это у вас так быстро получается?

— Это нетрудно. Надо вникнуть в их манеру мыслить, подбирать синонимы. Можно мне?

Он протягивает руку за газетой и карандашом. Думая над кроссвордом, он в то же время изучающе наблюдает за ней — как она достает из сумочки сигарету и закуривает; чуть наклонив голову к плечу, смотрит на него. «Астра, Тассо, цветок, ландо… » В первый и единственный раз за все время их связи он полностью владеет собой, и ко времени, когда он, вписав в клеточки тридцать слов, вернул ей газету, они медленно проезжают предместья небольшого городка, мимо маленьких садиков и высоких труб. За ее головой видны давно знакомые веревки с развешанным бельем, выкопанные бомбоубежища, огородные участки, почерневшие от проходящих поездов кирпичные домишки. В купе темнеет — они въезжают под железный навес вокзала.

— Блетчли, — объявляет проводник. — Станция Блетчли.

— К сожалению, моя остановка, — говорит он.

— Да, — отвечает она, задумчиво глядя на решенный кроссворд, потом улыбается. — Да. Знаете, я догадывалась.

— Мистер Джерихо! — зовет кто-то. — Мистер Джерихо!

***

— Мистер Джерихо!

Он открывает глаза. На мгновение не может понять, где он. Неясные очертания платяного шкафа в сумерках можно принять за вора.

— Да, — садится он на незнакомой постели. — Извините. Миссис Армстронг?

— Мистер Джерихо, четверть седьмого, — кричит она с середины лестницы. — Ужинать будете?

Четверть седьмого? В комнате почти темно. Достал из-под подушки часы, щелкнул крышкой. К своему удивлению, понял, что проспал весь день.

— Было бы совсем неплохо, миссис Армстронг. Благодарю вас.

Сон был тревожно отчетлив — несомненно более материален, чем эта призрачная комната. Сбросив одеяла и став голыми ногами на холодный пол, он испытал ощущение, словно находится где-то меж двух миров. Им овладела странная уверенность, что Клэр о нем думала и его подсознание, наподобие радиоприемника, ловило идущие от нее сигналы. Дикая мысль для математика, рационалиста, но он никак не мог от нее избавиться. Отыскав мешочек с туалетными принадлежностями, накинул на пижаму пальто.

Из ванной на втором этаже выскользнула фигура в голубом фланелевом халате и с белыми бумажными бигуди в волосах. Джерихо вежливо кивнул. Женщина, в замешательстве взвизгнув, помчалась по коридору. Джерихо разложил туалетные принадлежности: кусочек карболового мыла, безопасную бритву с лезвием полугодовой давности, деревянную зубную щетку со стершейся вконец щетиной, почти пустую банку розового зубного порошка. Краны гудели. Горячей воды не было. Минут десять он скреб подбородок, пока кожа не покраснела и не покрылась капельками крови. Вот где скрываются подлинные бедствия войны, думал он, промокая лицо грубым полотенцем: в мелочах, в тысяче мелких унижений из-за вечной нехватки туалетной бумаги, мыла, спичек, чистой одежды, невозможности помыться. Гражданское население доведено до нищеты. От людей пахло — вот в чем была правда войны. Над Британскими островами, словно отвратительный туман, висел кислый запах немытых тел.

В столовой было еще двое постояльцев — мисс Джоби и мистер Боннимен. В ожидании ужина завязался сдержанный разговор. Мисс Джоби была в черном, на груди брошь с камеей. Боннимен в зеленоватом твидовом костюме, с набором авторучек в нагрудном кармане. Должно быть, инженер из отделения бомбочек, предположил Джерихо. Дверь кухни распахнулась — вошла миссис Армстронг с тарелками.

— Вот и мы, — прошептал Боннимен. — Держись, старина.

— Брось, Артур, больше не заводи ее, — попросила мисс Джоби, игриво ущипнув его за руку, на что Боннимен скользнул рукой под стол и стиснул ее коленку. Джерихо, сделав вид, что не замечает, принялся разливать по стаканам воду.

— Картофельный пирог, — с вызовом объявила миссис Армстронг. — С подливкой. И картофелем.

Они молча созерцали дымящиеся тарелки.

— Довольно, э-э, солидно, — нарушил молчание Джерихо.

Ужин прошел в молчании. На сладкое было что-то вроде печеного яблока с заварным кремом. Когда с ним было покончено, Боннимен, закурив трубку, объявил, что по случаю субботнего вечера они с мисс Джоби отправляются в кабачок «Восемь колокольчиков», что на Букингем-роуд.

— Разумеется, мы будем рады, если вы присоединитесь к нам, — сказал он таким тоном, из которого Джерихо заключил, что ему будут не очень рады. — У вас есть какие-нибудь планы?

— Очень любезно с вашей стороны, но у меня действительно есть планы. Вернее, план.

Когда они ушли, Джерихо помог миссис Армстронг убрать со стола, потом пошел на задний двор проверить велосипед. Почти совсем стемнело, свежесть воздуха обещала мороз. Огни были в порядке. Он очистил от грязи установленное правилами белое пятно на крыле и подкачал шины.

К восьми часам он был у себя в комнате. В половине одиннадцатого миссис Армстронг уже собиралась отложить вязанье и пойти спать, как услыхала, что он спускается по лестнице. Приоткрыв дверь, успела рассмотреть, как Джерихо торопливо прошел по коридору и исчез в темноте.

2

Луна бросила вызов затемнению и голубым прожектором освещала замерзшие поля. Для езды на велосипеде света вполне хватало. Джерихо, приподнявшись с седла, тяжело нажимал на педали. Велосипед, виляя из стороны в сторону, поднимался вверх по уходящей из Блетчли дороге, догоняя отчетливо видную на ней собственную тень. Издалека доносился гул возвращающегося бомбардировщика.

Дорога начала выравниваться, и он опустился в седло. Несмотря на подкачку, шины оставались полуспущенными, колеса и цепь без смазки прокручивались с трудом. Ехать было тяжело, но Джерихо не обращал на это внимания. Главное, что он действовал. Все равно как при расшифровке. Какой бы безнадежной ни казалась ситуация, правилом было всегда хоть что-нибудь делать. Ни одна шифрограмма, говорил Алан Тьюринг, не была расшифрована одним лишь бессмысленным взглядом.

Джерихо проехал около двух миль по тропинке, продолжавшей отлого подниматься к Шенли-Брук-Енд. Это была скорее даже не деревня, а крошечное селение из дюжины домишек, в большинстве своем хижин батраков. Спрятавшихся в небольшой ложбине домов не было видно, но на повороте тропы до него донесся запах древесного дыма, давая знать, что теперь уже близко.

Слева, не доезжая селения, в живой изгороди из боярышника Джерихо увидел проход, откуда неровная дорожка вела к стоявшему на отшибе домику. Свернув на нее. Том затормозил, скользя ногами по замерзшей грязи. С ближайшей ветки снялась невероятно крупная белая сова и, бесшумно взмахивая крыльями, полетела через поле. Джерихо, прищурившись, вглядывался в сторону дома. То ли ему кажется, то ли в нижнем окне действительно проглядывает свет? Сойдя с велосипеда, повел его к дому.

Его не покидало ощущение удивительного спокойствия. Над соломенной крышей рассыпались яркие, словно городские огни, созвездия: Малая Медведица и Полярная звезда, Пегас и Цефей, приплюснутая «М» Кассиопеи с проплывающим через нее Млечным Путем. Ни одного отблеска с земли, заслоняющего их сияние. В пользу затемнения можно сказать хотя бы то, подумал Джерихо, что оно вернуло нам звезды.

Дверь была крепкая, обитая железом. Стучаться в такую — все равно что колотить по камню. Через полминуты он постучал снова.

— Клэр? — позвал он. — Клэр? Молчание, потом:

— Кто там?

— Это я, Том.

Джерихо перевел дух и напрягся, будто ожидая удара. Ручка повернулась, и дверь слегка приоткрылась, как раз настолько, чтобы можно было разглядеть темноволосую женщину лет тридцати, ростом с Джерихо. Очки в круглой оправе, теплое пальто, в руках молитвенник.

— Да?

На мгновение он потерял дар речи.

— Извините, — наконец произнес он, — я ищу Клэр.

— Ее нет.

— Нет? — упавшим голосом повторил Джерихо. Теперь он вспомнил, что Клэр жила вдвоем с женщиной, которую звали Эстер Уоллес («работает в шестом бараке, просто душка»), но почему-то поначалу начисто о ней забыл. Она не показалась Джерихо слишком приятной. Худое лицо, словно ножом, разделенное пополам острым носом. Волосы стянуты назад, открывая нахмуренный лоб. — Я Том Джерихо. — Никакой реакции. — Клэр, возможно, упоминала обо мне?

— Я передам, что вы приходили.

— Она скоро вернется?

— Простите, не знаю.

Она стала закрывать дверь. Джерихо подставил ногу.

— Послушайте, я понимаю, что это ужасно невежливо с моей стороны, но не позволили бы вы мне войти и подождать?

Женщина бросила взгляд на его ногу, потом на лицо.

— К сожалению, это невозможно. Всего хорошего, мистер Джерихо, — и с силой захлопнула дверь.

Джерихо сошел на тропинку. Такая случайность в его планах не предусматривалась. Он посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Поднял велосипед и направился назад к тропинке, но в последний момент, вместо того чтобы выйти наружу, свернул налево и пошел вдоль изгороди. Положил велосипед на землю и, зайдя в тень, стал ждать.

Спустя примерно десять минут дверь открылась и захлопнулась и он услыхал, как по камням застучали колеса велосипеда. Он угадал: мисс Уоллес была одета, чтобы выйти из дома, потому что работала в ночную смену. Прыгая из стороны в сторону, навстречу ему двигался тонкий желтый лучик. Энергично двигая коленями, широко расставив угловатые, как старый зонтик, локти, мисс Уоллес проехала по освещенной стороне футах в двадцати от него. У выезда на тропинку она остановилась и надела на руку светящуюся повязку. Джерихо вжался поглубже в боярышник. Через полминуты она уехала. Прождав еще целых пятнадцать минут, на случай если она что-нибудь забыла, он снова направился к домику.

Ключ был всего один — большой, вычурный, вполне годившийся к вратам собора. Джерихо вспомнил, что прятали его под куском черепицы у цветочной урны. Дверь от сырости покоробилась и открывалась с усилием, процарапывая дугу на каменном полу. Положив ключ на место, он, прежде чем включить свет, плотно прикрыл дверь.

Он был здесь лишь однажды, но запомнить расположение комнат не составляло труда. Два помещения на первом этаже: небольшая гостиная с низким потолком и кухня прямо напротив. Узкая лестница слева ведет на маленькую площадку. Прямо, окнами на тропинку, спальня Клэр. Спальня Эстер выходит на заднюю сторону. Уборной служит химический туалет снаружи, рядом с задней дверью, открывающейся из кухни. Ванной нет. В чулане рядом с кухней стоит оцинкованное корыто. Моются перед печкой. В доме холодно, тесно, пахнет плесенью. Удивительно, как Клэр может это терпеть.

«Но, дорогой, это же намного лучше, чем выслушивать какую-нибудь хозяйку, указывающую тебе, что можно… »

Джерихо сделал несколько шагов по выношенному ковру и остановился. Впервые почувствовал себя не в своей тарелке. Куда ни посмотришь — всюду свидетельства того, что здесь вполне довольны жизнью и без него: разнокалиберная синяя с белым посуда в кухонном шкафу, ваза с букетом нарциссов, стопка довоенных номеров «Вог», даже набор мебели (уютно расставленные у камина два кресла и диван). Каждая мелочь казалась продуманной и значительной.

Ему здесь нечего делать.

В этот момент он чуть не ушел. Его остановила лишь сентиментальная мысль, что ему по существу некуда идти. В Парк? На Альбион-стрит? В свой колледж? Жизнь — лабиринт, полный тупиков.

Лучше держаться здесь, решил он, чем снова убегать. Она должна скоро вернуться.

Боже, до чего же холодно! Он промерз до костей. Ходил взад-вперед по тесной комнате, пригибаясь, чтобы не задеть массивные балки. В камине заметил побелевший пепел да несколько обугленных кусков дерева. Сел сначала в одно кресло, потом в другое. Теперь он находился лицом к двери. Справа стоял диван. Потертая розовая шелковая обивка, продавленные подушки с торчащими перьями. Пружины ослабли, и, если сядешь, окажешься почти на полу. Подняться с него стоит больших усилий. Джерихо помнил этот диван и теперь долго смотрел на него, как солдат на поле боя, где была безвозвратно проиграна война.

***

Они вместе выходят из поезда и идут по тротуару в сторону Парка. Слева — спортивная площадка, вспаханная и разбитая на огородные участки в ходе кампании «Копай для победы». Справа, за внешним забором, знакомое беспорядочное скопление приземистых зданий. Люди, стараясь согреться, ускоряют шаги. Сырой туманный декабрьский день растворяется в сумерках.

Она рассказывает, что ездила в Лондон отпраздновать день рождения. Как он думает, сколько ей?

Он не имеет никакого представления. Пожалуй, восемнадцать?

Двадцать, — торжествующе заявляет она, — старуха. А что он делает в городе?

Разумеется, он не может сказать. Так, дела, отвечает он. Просто дела.

Извините, говорит она, ей не стоило спрашивать. Она все еще не может привыкнуть ко всем этим «следует знать». В Парке она три месяца, и ей здесь страшно не нравится. Отец работает в Форин Оффис и устроил ее сюда по знакомству, чтобы не болталась без дела. А он давно здесь?

Три года, говорит Джерихо, пусть не беспокоится, потом станет лучше.

А-а, отвечает она, ему легко говорить, у него, конечно, какое-нибудь интересное дело.

Не очень, говорит он, но потом, подумав, что может показаться скучным, добавляет:

— Вообще-то, по-моему, довольно интересное.

По правде говоря, он затрудняется поддерживать разговор. Он смущается даже от того, что идет рядом с нею. Они замолкают.

На доске объявлений у главного входа афиша «Музыкального приношения» Баха в исполнении Музыкального общества Блетчли-Парка.

— О-о, только посмотрите, — говорит она. — Обожаю Баха.

И Джерихо с неподдельным воодушевлением отвечает, что Бах и его любимый композитор. Испытывая признательность за то, что наконец нашел, о чем поговорить, он пускается в длинные рассуждения о шестичастной фуге «Музыкальное приношение», которую, как полагают. Бах сымпровизировал для короля Фридриха Великого, — подвиг, равноценный победе в сеансе одновременной игры вслепую на всех шестидесяти досках. Может, она знает, что посвящение Баха королю — Regis lussu Cantio et Reliqua Canonica Arte Resoluta — представляет собой акростих, начальные буквы которого, довольно интересно, составляют слово «ricercar», что означает «искать»?

Нет, как ни странно, она ничего такого не знает.

Под этот все более безрассудный монолог они доходят до бараков, где останавливаются и, после еще одной неловкой паузы, знакомятся. Она протягивает руку, теплую и крепкую, но ногти — просто кошмар — обкусаны до мяса. Ее фамилия Ромилли. Клэр Ромилли. Приятно звучит. Клэр Ромилли. Он желает ей счастливого Рождества и поворачивается уходить, но она его окликает. Она надеется, что он не сочтет это нескромным, но не хотел бы он пойти с ней на концерт?

Он не уверен, не знает…

Она пишет на газете, как раз над кроссвордом, число и время — 27. 12. 8. 15. -й вкладывает ему в руки. Билеты она купит. Там и встретятся.

— Пожалуйста, не говорите «нет».

И, прежде чем он находит отговорку, она исчезает.

Вечером 27 декабря его смена, но он не знает, где ее найти, чтобы сказать, что не сможет. Да и незачем говорить, он видит, что ему хочется пойти. Так что он требует услугу за услугу, которую когда-то оказал Артуру де Бруку, и ждет у зала. Ждет, ждет и ждет. Наконец, когда все уже вошли и он собирается уходить, она, виновато улыбаясь, выбегает из темноты.

Концерт лучше, чем он ожидал. Все музыканты квинтета работают в Парке и в свое время играли профессионально. Особенно хорош клавесинист. Женщины в зале в вечерних платьях, мужчины в костюмах. Неожиданно, и впервые, насколько он помнит, кажется, что война где-то далеко. При последних замирающих звуках третьего канона (per Motum contrarium) он осмеливается взглянуть на Клэр и обнаруживает, что она смотрит на него. Она касается его руки, и к началу четвертого канона (per Augmentationem, contrario Motu) он окончательнопогиб.

После концерта ему нужно возвращаться в барак: обещал вернуться до полуночи.

— Бедный мистер Джерихо, — говорит она, — ну прямо как Золушка.

Но по ее предложению на следующей неделе они встречаются вновь, на концерте Шопена, и после него идут пешком выпить какао в привокзальном буфете.

— Итак, — говорит она, когда он возвращается от стойки с двумя чашками бурой пены, — сколько мне дозволено о вас знать?

— Обо мне? О, я большой зануда, со мной скучно.

— Я совсем не нахожу вас скучным. Вообще-то до меня дошли слухи, что вы довольно остроумны. — Клэр закуривает, и Джерихо снова замечает особенную манеру курить: она заглатывает дым, а потом, откинув голову, выпускает его через нос. Что это, новая мода? — Полагаю, вы женаты? — спрашивает она.

Он чуть не захлебнулся какао.

— Слава богу, нет. Я хочу сказать, что вряд ли…

— Невеста? Подружка?

— А теперь вы меня поддразниваете, — констатирует он, доставая платок и вытирая подбородок.

— Братья? Сестры?

— Нет, нет.

— Родители? Даже у вас должны быть родители.

— Жива только мать.

— А у меня только отец, — говорит она. — Мама умерла.

— Ужасно. Мне так жаль вас. Должен сказать, моя мать еще полна жизни.

Эта неторопливая беседа доставляет ему не испытанное до сих пор наслаждение говорить о себе. Она не спускает своих серых глаз с его лица. В темноте мимо проходят поезда, обдавая их сажей и горячим паром. Входят и выходят пассажиры. «Наплевать, что света нет, — выводит певец в висящем в углу громкоговорителе. — Луну им не закрыть… » Он рассказывает ей о том, чем прежде ни с кем не делился: о смерти отца, втором замужестве матери, об отчиме (бизнесмене, которого он недолюбливает), об открытии для себя астрономии, потом математики…

— А нынешняя работа? — спрашивает она. — Вы ею довольны?

— Доволен ли? — Грея о стакан руки, Джерихо обдумывает ответ. — Не сказал бы, что доволен. Слишком высокие требования — я бы сказал, пугает.

— Пугает? — В огромных глазах интерес. — В каком смысле?

— Что может произойти… (Рисуешься, одергивает он себя, перестань.) … что может произойти, если ошибешься.

Она снова закуривает.

— Вы из восьмого барака, верно? Там ведь военно-морское отделение?

Он обрывает разговор и быстро оглядывается. За соседним столиком, держась за руки, шепчется еще одна парочка. Четверо летчиков играют в карты. Буфетчица в засаленном фартуке вытирает стойку. Похоже, никто не слышал.

— Кстати, — оживился он, — вы напомнили, что мне, пожалуй, пора возвращаться.

На углу Черч-Грин-роуд и Уилтон-авеню она чмокнула его в щеку.

На следующей неделе был Шуман, а потом мясной пудинг с почками и фруктовый рулет в ресторане «Британский» на Блетчли-роуд (одиннадцать пенсов за два блюда). На этот раз пришел ее черед рассказывать. Клэр, по ее словам, было шесть, когда мать умерла; пришлось ездить с отцом по посольствам. Череда нянек и гувернанток. По крайней мере, выучила несколько языков. Хотела поступить в женский корпус королевских ВМС, но отец не пустил.

Джерихо спрашивает, как было в Лондоне во время «блитца».

— О, вообще-то очень весело. Было куда пойти. Милрой, «Четыре сотни». Какое-то веселье безысходности. Всем нам пришлось учиться жить сегодняшним днем, не так ли?

При прощании она снова целует его, губы у одной щеки, прохладная ладошка у другой.

Задним числом можно сказать, что примерно в то время, в середине января, ему следовало бы начать вести записи симптомов, поскольку именно тогда его устоявшиеся привычки стали куда-то улетучиваться. Просыпался в приподнятом настроении. Насвистывая, вбегал в барак. Между сменами, прихватив хлеба для уток, подолгу гулял вокруг озера — просто ради моциона, убеждал он себя, но в действительности искал ее в толпе глазами. Дважды он видел ее, а один раз она заметила его и помахала рукой.

Во время четвертого (вернее, пятого, если считать встречу в поезде) свидания она настаивает, чтобы они побывали где-нибудь еще, и они идут в местный кинотеатр на Хай-стрит посмотреть новую картину с Ноэлем Коуардом, «Повесть об одном корабле».

— Ты в самом деле ни разу здесь не был?

Они становятся в очередь за билетами. Фильм идет всего один день, и очередь загибается за угол на Эйлсбери-стрит.

— Откровенно говоря, да.

— Боже мой, Том, какой ты смешной! По-моему, не будь в Блетчли киношки, я бы умерла со скуки.

Они садятся в задний ряд. Клэр берет его за руку. В луче проектора сине-серый калейдоскоп табачногодыма и пыли. Парочка рядом целуется. Женщина хихикает. Звуки фанфар открывают киножурнал. На экране длинные колонны бредущих в снегу немецких военнопленных — невообразимое количество. Возбужденный голос диктора сообщает о прорыве Красной Армии на восточном фронте. Появляется Сталин, под громкие аплодисменты вручающий ордена. «Да здравствует дядюшка Джо! » — восклицает кто-то. Свет загорается, снова гаснет, и Клэр сжимает ему руку. Начинается основной фильм — «Повесть об одном корабле» — с Коуардом в роли невероятно обходительного капитана военного корабля. Атмосфера сдерживаемого напряжения. «Горит судно, несущее зеленый три-ноль… Сэр, по правому борту след торпеды… Продолжать огонь… » В разгар сражения Джерихо вглядывается в мелькающие на восхищенных лицах отблески экранных взрывов, и его вдруг осеняет, что он сам — частица всего этого, далекая, но жизненно важная частица, и никто об этом не знает и никогда не узнает… После финальных титров в динамике раздается «Боже, храни короля», и все встают. Многие зрители под впечатлением фильма начинают петь.

Они оставили велосипеды в конце переулка рядом с кинотеатром. Чуть подальше о стену трется странная фигура. Подойдя поближе, они видят, что это солдат, обернувший шинелью девушку. Она стоит спиной к стене. Из тени, словно прячущийся в норе зверек, на них выглядывает белое личико. Пока Клэр и Джерихо забирают велосипеды, телодвижения прекращаются, а потом начинаются снова.

— Как-то странно себя ведут, — замечает он, не подумав. К его удивлению, Клэр заливается смехом.

— В чем дело?

— Так, ни в чем, — отвечает она.

Они стоят на тротуаре с велосипедами, пропуская грохочущий армейский грузовик с затененными фарами, направляющийся к северу по Уотлинг-стрит. Клэр перестает смеяться.

— Знаешь, поедем посмотреть, где я живу, — чуть ли не умоляет она. — Еще не поздно. Мне так хочется показать тебе свой домик.

Он не может найти отговорки, да ему и не хочется ничего придумывать.

Они едут по городу, мимо Парка. Клэр показывает дорогу. Минут пятнадцать двигаются молча, и он начинает думать, далеко ли она его везет. Наконец, когда они уже трясутся по дорожке, ведущей к домику, она кричит через плечо:

— Разве не идеальное гнездышко?

— Э-э, дорога не наезжена.

— Фу, противный, — она делает вид, что обиделась. Потом рассказывает, как наткнулась на этот заброшенный дом, как упросила его хозяина, фермера, сдать дом в аренду. Внутри стоит когда-то пышная, а ныне ветхая мебель, привезенная из Кенсингтона, из тетушкиного дома, который бросили во время бомбежек, да так туда и не вернулись.

Лестница угрожающе скрипит, и Джерихо опасается, как бы она под двойным весом не отвалилась от стены. Дом — промерзшая насквозь развалина.

— А здесь я сплю, — объявляет она, и он следом за ней заходит в комнату в розовых и кремовых тонах, словно большой гардероб, заваленную довоенными шелками, мехами и перьями. Под ногами со стуком выскакивает незакрепленная половица. В глазах рябит от множества мелочей, шляпных и обувных коробок, женских украшений, флаконов и баночек с косметикой… Она сбрасывает на пол пальто и падает плашмя на постель, потом, опершись на локоть, скидывает туфли. Похоже, ее что-то забавляет.

— А что там? — Джерихо, в смятении отступивший на лестничную площадку, смотрит еще на одну дверь.

— А-а, это комната Эстер, — говорит она.

— Эстер?

— Какой-то злодей-бюрократ узнал, где я живу, и заявил, что раз у меня есть еще одна спальная, я должна поделиться. Так появилась Эстер. Работает в шестом бараке. Просто душка. Чуточку без ума от меня. Можешь заглянуть. Она не будет возражать.

Джерихо стучит, никто не отвечает, и он открывает дверь. Тоже крошечная комнатка, но у этой спартанский вид, как в келье: кровать с латунными спинками, на умывальном столике кувшин и тазик, стопка книг на стуле. «Начальный курс немецкого языка» Эйблмена. Джерихо открывает. «Der Rhein ist etwas langer als die Elbe». Рейн немного длиннее Эльбы. Позади оглушительный стук половицы, и Клэр забирает у него книгу.

— Милый, не суй нос в чужие вещи. Это невежливо. Пойдем зажжем камин и выпьем.

Спустившись, он встает на колени у камина со свернутым в комок номером газеты «Таймс». Складывает кучкой растопку, засовывает сверху пару поленьев и поджигает бумагу. Тяга отличная, труба с ревом засасывает дым.

— Посмотри на себя, даже не снял пальто. Отряхивая пыль, Джерихо встает и оборачиваетсяк ней. Серая юбка, темно-синий кашемировый свитер, на бархатистой шее нитка молочно-белых жемчужин — неизменный наряд англичанок, принадлежащих к высшему классу. Она каким-то образом ухитряется одновременно выглядеть совсем юной и весьма зрелой.

— Иди сюда. Давай я.

Клэр ставит на столик бокалы и принимается расстегивать пальто.

— Том, не говори, — шепчет она, — не говори, что не понял, чем они занимались за кинотеатром.

Даже без туфель она одного с ним роста.

— Конечно, понял…

— В Лондоне все девушки называют это «поработать у стенки». Представляешь? Говорят, что так не забеременеешь…

Он, недолго думая, оборачивает ее своим пальто. Она обвивает его руками.

3

К черту! К черту! К черту!

Отбрасывая прочь воспоминания, он сорвался с кресла. Заметался по холодному каменному полу крошечной гостиной, забежал на кухню. Все подметено, вычищено, убрано. Это, должно быть, Эстер, а не Клэр, подумал он. Печка почти прогорела и была чуть теплой, но он удержался от соблазна подкинуть совок-другой угля. Без четверти час. Где же она? Побрел обратно в гостиную, постоял, раздумывая, у лестницы и стал подниматься. Влажная стенная штукатурка шелушилась под пальцами. Он решил сначала осмотреть комнату Эстер. Там все было в точности как несколько недель назад. У кровати пара практичных туфель. В шкафу много темной одежды. Тот же самый учебник немецкого языка. «An seinen Ufern sind Berge, Felsen und malerische Schlosser aus den altesten Zeiten». На его берегах горы, скалы и живописные старинные замки. Закрыв книгу, Джерихо вышел на площадку.

И, наконец, открыл дверь в комнату Клэр. Теперь он совершенно отчетливо представлял, что собирается делать, хотя совесть подсказывала, что это нехорошо, а логика — что это глупо. В принципе он соглашался. Как любой воспитанный мальчик, он учил басни Эзопа, и ему было известно, что «подслушивающий ничего хорошего о себе не услышит», но разве, рассуждал он, открывая ящики стола, разве сия добродетельная мудрость кого-нибудь остановила? Ему надо было увидеть письмо, дневник, записку — что угодно, лишь бы узнать почему… впрочем, шансы обрести покой в любом случае равнялись нулю. Где она? С другим мужчиной? Может, занимается тем, что лондонские девушки называют «поработать у стенки»?

Обезумев от злости, он начал действовать, как вломившийся в дом грабитель: вытаскивать и опрокидывать ящики, смахивать с полок украшения и безделушки, швырять на пол одежду, сбрасывать с постели одеяла и простыни, рвать матрас, поднимая при этом тучи пыли, пудры и страусиных перьев.

Минут десять спустя он забился в угол, положив голову на ворох шелка и мехов.

Ты развалина, — вспомнил слова Скиннера. — Конченый человек. Ты испортил игру. Может, найдешь хорошую девицу… более подходящую тебе, чем та особа, с которой ты встречался.

Скиннер о ней знал. Похоже, и Логи. Как он ее называл? «Неприступная блондинка»? Может быть, все знали? Пак, Этвуд, Бакстер — все?

Надо уходить отсюда, прочь от запаха ее косметики, от вида ее платьев.

Именно это решение изменило все, потому что только стоя на площадке, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза, он вдруг понял, что упустил какую-то вещь.

Неторопливо и обдуманно он вернулся в комнату. Тихо. Шагнул обратно через порог и снова вернулся. Опять тихо. Встал на колени. На полу был один из кенсингтонских тетушкиных ковров, нечто восточное, грязноватое и изрядно потертое. Всего два квадратных ярда. Джерихо скатал ковер и положил на кровать. Деревянные, просевшие и вытершиеся от времени половицы под ковром приколочены проржавевшими гвоздями, которые никто не трогал лет двести — за исключением одного места, где короткий отрезок старой доски, дюймов восемнадцати длиной, был прикреплен четырьмя новенькими блестящими шурупами. Джерихо торжествующе хлопнул ладонью по доске.

На что еще вы хотели бы обратить мое внимание, мистер Джерихо?

На любопытный случай со скрипящей половицей.

Но половица не скрипела.

Это и был любопытный случай.

В царившем в спальне беспорядке невозможно было найти подходящий инструмент. Он спустился на кухню, отыскал там нож. С перламутровой ручкой и выгравированной на ней буквой «Р». В самый раз. Вприпрыжку промчался через гостиную. Кончик ножа подошел к шлице в головке шурупа, резьба отличная, шуруп вывернулся идеально. Точно так же и остальные три. Под половицей он обнаружил войлок и штукатурку потолка нижнего этажа. Потом углубление примерно в шесть дюймов. Джерихо снял пальто и пиджак, засучил рукав. Лег на пол и сунул руку в пустое пространство. Сначала не было ничего, кроме пригоршней мусора — главным образом, кусков старой штукатурки и обломков кирпича, — но он продолжал шарить, пока наконец не издал радостный возглас: рука нащупала бумагу.

***

Он разложил все вещи более или менее по своим местам. Развесил одежду, сложил белье и косынки в ящики и задвинул их обратно в комод красного дерева. Убрал украшения в кожаный футляр, остальные, вместе с флаконами, баночками и коробочками, в большинстве пустыми, искусно разложил по полочкам.

Делал все это машинально, как автомат. Сняв ковер, застелил постель, расправил пуховое одеяло, накрыл кружевным покрывалом. Сел на краешек кровати и оглядел комнату. Неплохо. Конечно, когда она станет искать свои вещи, то сразу увидит, что кто-то в них копался, но на первый взгляд все выглядело, как прежде — если не считать дыры в полу. Он пока не знал, что с ней делать. Все зависело от того, возвращать радиоперехваты на место или нет. Джерихо достал их из-под кровати и заново стал изучать.

Их было четыре, на стандартных листах, восемь на десять дюймов. Поднес один из них к свету. Дешевая бумага военного времени, которую в Блетчли расходовали тоннами. В переплетении грубых желтых волокон в сущности можно было увидеть мертвый лес: контуры листьев и черешков, слабые очертания коры и папоротников.

В верхнем левом углу каждой депеши были проставлены радиочастоты, на которых они передавались, — 12 260 килогерц, а в правом — время перехвата. Все четыре следовали одна за другой 4 марта, всего девять дней назад, с промежутками приблизительно в двадцать пять минут, с 9.30 вечера и почти до полуночи. Каждая состояла из позывных — ADU, — за которыми следовали примерно две сотни пятизначных групп. Это уже само по себе представляло важный ключ, означавший, что, чьи бы эти депеши ни были, они не имели отношения к флоту: депеши германских военно-морских сил передавались четырехзначными группами. Так что они предположительно относились к сухопутным или военно-воздушным силам.

Она, должно быть, похитила их из третьего барака.

Чудовищный смысл открытия явился для Джерихо вторым убийственным ударом. Разложив на подушке радиоперехваты в порядке их поступления, он, подобно королевскому адвокату, всячески старался найти какое-нибудь невинное объяснение. Глупое озорство? Возможно. Уж она-то никогда не обращала внимания на секретность: во весь голос рассуждала о восьмом бараке в вокзальном буфете, хотела знать, чем там занимаются, пробовала рассказать ему, чем занимается она сама. Вызов? Тоже возможно. Она способна на все. Но эта дыра в полу, устроенная с холодным расчетом, притягивала взгляд, сводя на нет все доводы в ее защиту.

Звук шагов внизу вывел его из глубоких раздумий. Он вскочил.

Потом громко позвал: «Эй, кто там? » — в голосе было больше уверенности, чем на самом деле. Прокашлявшись, повторил: «Эй! » — и снова услышал шум, явно звук шагов, но теперь определенно снаружи. Почувствовал прилив адреналина. Быстро подбежал к двери спальной и выключил свет, так что теперь дом освещался только из гостиной. Если кто-нибудь станет подниматься по лестнице, он сможет видеть силуэт, сам оставаясь в темноте. Но ничего не происходило. Может, пытаются проникнуть через заднюю дверь? Положение крайне уязвимое. Вздрагивая при каждом скрипе, он стал осторожно спускаться по лестнице. Его обдало холодным воздухом.

Входная дверь распахнута.

Одним махом он одолел последние шесть ступенек и выбежал наружу. Как раз вовремя, чтобы увидеть хвостовой огонек велосипеда, свернувшего с дорожки на тропу и исчезнувшего в темноте.

Он бросился следом, но через два десятка шагов отказался от этой затеи. Велосипедиста ему не догнать.

Мороз усиливался. Земля во всех направлениях светилась тускло-голубым сиянием. К небу, будто кровеносные сосуды, поднимались ветви оголенных деревьев. На мерцающем льду отпечатались следы велосипедных шин: входной и выходящий. Он прошел по ним до двери. Здесь они заканчивались четкими отпечатками ног.

Четкие и крупные следы — мужские…

Дрожа от холода в рубашке с засученными рукавами, Джерихо постоял с полминуты, вглядываясь в следы. В ближайшей рощице кричала сова, издавая звуки, похожие на морзянку: тире-тире-тире-точка, тире-тире-тире-точка.

Он поспешил в дом.

Поднявшись наверх, свернул перехваты в тугой рулон. Прорвал зубами дырку в подкладке пальто и запихал туда депеши. Потом быстро привернул доску и расстелил ковер. Надел пиджак и пальто, везде выключил свет, запер дверь и положил ключ на место.

Его велосипед оставил на инее третий след.

Не доезжая тропинки, он остановился и оглянулся на темный силуэт домика, испытывая острое ощущение — глупо, подумал про себя, — что за ним следят. Огляделся вокруг. Порывом ветра качнуло деревья, рядом в терновнике зазвенели обледеневшие ветки.

Дрожа от холода, Джерихо взобрался на велосипед и направил его под гору, на юг, навстречу висевшим в ночном небе над Блетчли-Парком Ориону, Проциону и, похожему на нож, созвездию Гидры.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЦЕЛУЙ

ПОЦЕЛУЙ: совпадение двух разных шифрограмм, переданных различными шифрами, однако содержащих один и тот же исходный незашифрованный текст. В связи с этим разгадка одного из них ведет к разгадке другого.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Непонятно, от чего он просыпается — то ли слабый звук, то ли легкое движение воздуха вытаскивают его на поверхность из глубин сна.

Сначала его затемненная комната кажется вполне обычной — знакомый угольно-черный брус дубовой потолочной балки, гладкие серые поверхности стен и потолка, — но потом он замечает слабый свет у подножья кровати.

— Клэр? — зовет он, опираясь на локоть. — Дорогая?

— Все нормально, милый. Спи.

— Что ты там делаешь?

— Роюсь в твоих вещах.

— Ты… что?

Он шарит рукой по прикроватному столику. Включает лампу. На будильнике половина четвертого.

— Так-то лучше, — говорит она и выключает свой фонарик. — Никакого от него толку.

Она занята именно тем, о чем говорит. Стоя на коленях нагишом, если не считать ночной сорочки, она шарит в его бумажнике. Достает пару фунтовых банкнот, выворачивает бумажник наизнанку и трясет. Спрашивает:

— Никаких фотографий?

— Ты мне ни одной не дарила.

— Том Джерихо, — смеется она, убирая деньги в бумажник, — заявляю, что ты почти чист.

Она проверяет карманы пиджака, брюк, потом переползает на коленях к его комоду. Он наблюдает за ней, заложив руки за голову и откинувшись на железную спинку кровати. Они спят вместе всего второй раз — через неделю после первого, — по ее настоянию не у нее дома, а в его комнате, прокравшись через темный бар гостиницы и по скрипучей лестнице. Комната Джерихо расположена далеко от остальных помещений, поэтому нет опасности, что их услышат. Она берет по порядку аккуратно разложенные на комоде книги, переворачивает, листает страницы.

Находит ли он во всем этом что-либо странное? Нет, не находит. Ему это просто кажется забавным, лестным, даже… еще большей близостью, продолжением всего, частью сна наяву, которым стала егожизнь, диктуемая этим сном. К тому же у него нет от нее секретов… или, по крайней мере, он думает, что нет. Она находит работу Тьюринга и внимательно ее изучает.

— А что такое на практике вычислимые числа применительно к Entscheidungsproblem?

Он с удивлением отмечает ее безупречное немецкое произношение.

— Теоретически это машина, способная производить бесконечное множество цифровых операций. Это служит подтверждением исходных позиций Гильберта и отрицанием взглядов Годела. Иди ко мне, дорогая.

— Но это только теория?

Он, вздохнув, хлопает рядом с собой по матрасу. Они спят на односпальной кровати.

— Тьюринг считает: нет никаких причин к тому, чтобы машина не могла делать то, что делает человеческий мозг. Вычислять. Общаться. Сочинять сонеты.

— Влюбляться?

— Если любовь поддается логике.

— А она поддается?

— Иди в постель.

— Этот Тьюринг, он работает в Парке?

Джерихо не отвечает. Она пролистывает книгу, недовольно глядя на математические вычисления, потом ставит на место и открывает один из ящиков. Когда она наклоняется, сорочка ползет вверх, открывая белеющую в полумраке нижнюю часть спины. В то время как она роется в его белье, он, как загипнотизированный, не отрывает глаз от уголка нежного тела чуть пониже позвоночника.

— Ага, что-то есть, — говорит она, доставая бумажную полоску. — Чек на сто фунтов, выписанный на резервный счет Форин Оффис, на твое имя…

— Дай сюда.

— Зачем?

— Положи обратно.

Джерихо молниеносно оказывается рядом, но она проворнее его. Становится на цыпочки, подняв над головой руку с чеком, и оказывается — смешно, — что она на полдюйма выше его. Бумажка развевается, как знамя, которое ему не достать.

— Я знала, что-то должно быть. Ну скажи, дорогой, за что получил?

Давно надо было обналичить проклятую бумажку. Совсем о ней забыл.

— Клэр, пожалуйста…

— Ты в своем бараке, должно быть, придумал что-то очень умное. Новый шифр? Да? Или разгадал какой-нибудь сверхважный? Мой милый, милый умница.

Может, она и выше его ростом, даже сильнее, но она довела его до крайности. Джерихо хватает твердую мышцу руки, тянет руку вниз и выкручивает за спину. После короткой борьбы он швыряет Клэр на узкую кровать. Разжимает пальцы с обкусанными ногтями и с чеком в руке отходит от кровати.

— Ничего смешного, Клэр. Есть вещи, которые не для забавы.

Тяжело дыша после борьбы, он стоит на жестком половике — голый, щуплый. Сворачивает чек и кладет в бумажник, сует бумажник в карман пиджака и поворачивается повесить пиджак в шкаф. До него доносятся странные звуки — пугающие, необычные, что-то между хриплым прерывистым дыханием и рыданиями. Она, закрыв лицо ладонями, подтянув колени к груди, свернулась калачиком в постели.

Господи, что он наделал!

Джерихо бормочет извинения. Он не хотел ее напугать, тем более делать ей больно. Подходит к кровати и садится рядом. Нерешительно трогает за плечо. Она его не замечает. Пробует привлечь ее к себе, повернуть на спину, но она неподатлива, как труп. Рыдания сотрясают кровать. Клэр словно в припадке. Это не просто отчаянье — она где-то очень далеко отсюда, далеко от него.

— Все нормально, — повторяет он. — Все хорошо. Ему не вытянуть из-под нее одеяла, он накрываетее своим пальто и, дрожа от январского холода, ложится рядом, гладит по волосам.

Так проходит полчаса. Успокоившись, она встает с постели и начинает одеваться. Джерихо не может заставить себя поглядеть на нее и понимает, что говорить бесполезно. Просто слушает, как она ходит по комнате, собирая свои разбросанные повсюду вещи.

Потом дверь тихо закрывается. Скрип ступенек. Через минуту под окном слышится лязг отъезжающего велосипеда.

Теперь начинается кошмар для него.

Во-первых, сознание вины, сильнее всего разъедающее душу, даже более мучительное, чем ревность (правда, спустя несколько дней добавляется и ревность, когда он увидел ее в Блетчли с мужчиной: тот, разумеется, мог быть кем угодно — кузеном, приятелем, коллегой, — но, естественно, воображение Джерихо не способно это принять). Почему он так резко среагировал по такому незначительному поводу? Чек, в конце концов, мог быть вознаграждением за что угодно. Он не обязан был говорить ей правду. Теперь, когда она ушла, в его голове вертелись сотни правдоподобных объяснений. Что с его стороны вызвало в ней такой страх? Какие ужасные воспоминания он разбудил?

Джерихо, тяжело вздохнув, натягивает на голову одеяло.

Наутро он несет чек в банк и меняет его на двадцать хрустящих белых пятифунтовых бумажек. Потом отыскивает на Блетчли-роуд убогую ювелирную лавку и спрашивает перстень, любой, лишь бы он стоил сто фунтов, на что ювелир — похожий на хорька человечек в толстенных очках, — понятно, не веря своей удаче, достает бриллиант, который стоит вполовину меньше, и Джерихо его покупает.

Он загладит свою вину. Извинится. Все будет хорошо.

Но Джерихо не везет. Он становится жертвой собственной удачи. Одной из расшифровок Акулы установлено, что подводный танкерU-459 под командованием корветтенкапитана фон Вильямовица-Моллендорфа с семьюстами тоннами топлива на борту должен встретиться для заправки с итальянской подлодкой «Калви» в трехстах милях к востоку от острова Сент-Пол-Рок, в центре Атлантики. И один дурак в Адмиралтействе, забыв, что как бы ни было соблазнительно, нельзя предпринимать каких-либо действий, которые угрожали бы раскрытием секрета Энигмы, посылает на перехват соединение эсминцев. Налет проваливается.U-459 ускользает. А Дениц, этахитрая лиса, в своей парижской норе тут же подозревает неладное. В третью неделю января восьмой барак расшифровывает целый ряд депеш, приказывающих подводному флоту ужесточить секретность. Радиообмен по шифрам Акулы сокращается. Для дешифровочных машин едва хватает материала. В Блетчли отменяют все отпуска. Восьмичасовые смены растягиваются до двенадцати часов, до шестнадцати… Ежедневная битва за раскрытие шифров становится почти таким же кошмаром, как в самый безнадежный период десятимесячного отсутствия информации, передаваемой по Акуле. Скиннер без конца подстегивает всех и каждого.

За какую-то неделю мир Джерихо из бесконечной солнечной весны превращается в унылую зиму. Его послания Клэр, полные мольбы и раскаяния, остаются без ответа, проваливаются в пустоту. У него нет возможности выбраться из барака, чтобы ее увидеть. Он не в состоянии работать. Не может спать. И не с кем поговорить. С Логи, утонувшим в табачном дыму? С Бакстером, для которого флирт с такой особой, как Клэр Ромилли, выглядит изменой мировому пролетариату? С Этвудом — Этвудом! — чьи сексуальные похождения до сих пор ограничиваются поездками по выходным в Бранкастер с новичками мужского пола якобы для игры в гольф, где те быстро обнаруживают, что со всех дверей в душевых сняты замки? Можно было бы излить душу Паку, но Джерихо заранее знает, какой получит совет, — «Мой дорогой Томас, пригласи какую-нибудь другую и трахай ее» — и как воспримет эту истину: ему не хочется «трахать» кого-то еще, и до этого он ни с кем не «трахался».

В последний день января, покупая «Таймс» в газетном киоске Бринклоу на Виктория-роуд, он замечает ее идущей неподалеку с мужчиной и прячется, чтобы избежать встречи. Кроме этого случая он больше ее не видит: персонал Парка заметно разросся, к тому же сильно поменялись смены. В конце концов он доходит до того, что выслеживает ее, лежа в кустарнике у ее дома. Но, кажется, она перестала здесь бывать.

И затем он неожиданно сталкиваетсясней лицом к лицу.

Это происходит в понедельник, 8 февраля, в четыре часа. Он устало возвращается из столовой в барак и видит ее в потоке служащих, спешащих к выходу в конце дневной смены. Он репетировал эту встречу великое множество раз, а в результате лишь жалобно выдавливает из себя:

— Почему ты не отвечаешь на мои письма?

— Здравствуй, Том.

Она хочет идти дальше, но на этот раз он не даст ей сделать это. На столе гора радиоперехватов Акулы, но ему наплевать. И он хватает ее за руку.

— Мне надо с тобой поговорить.

Они загораживают тротуар. Людской поток обтекает их, как река камень.

— Смотрите, где встали, — замечает кто-то.

— Том, — шипит она, — ради бога, ты же устраиваешь сцену.

— Ладно. Давай уйдем отсюда.

Он тянет ее за руку. Тянет настойчиво, и она уступает. Толпа вытесняет их за ворота и несет по улице. Его единственное желание — уйти подальше от Парка. Он не знает, сколько времени они идут — минут пятнадцать, может, двадцать, — пока наконец на тротуаре не остается людей, и они шагают по старым улочкам города. Холодный ясный день. По обе стороны за живыми изгородями, забрызганными грязью, прячутся спаренные провинциальные домишки с участками, в военное время застроенными курятниками и наполовину углубленными в землю полукруглыми бомбоубежищами из гофрированного железа. Клэр освобождает руку.

— Нет необходимости.

— Ты встречаешься с кем-нибудь еще? — Джерихо с трудом осмеливается задать этот вопрос.

— Я постоянно с кем-нибудь встречаюсь.

Он останавливается, но она идет дальше. Уходит шагов на пятьдесят, тогда он торопится ее догнать. Теперь домов больше нет, они на своего рода нейтральной земле между городом и сельской местностью, на западном краю Блетчли, где сваливают мусор. Словно подхваченные ветром клочья бумаги, с криком поднимается стая чаек. Дальше начинается колея, проходящая под железной дорогой к заброшенным старым печам для обжига кирпича. На фоне неба, напоминая крематорий, на пятьдесят футов поднимаются три красных кирпичных трубы. Клэр, дрожа, поплотнее запахивает пальто.

— Какое отвратительное место! — говорит она, но продолжает идти.

Минут десять заброшенный кирпичный завод, к счастью, отвлекает внимание, позволяя собраться с мыслями. Они в чуть ли не дружелюбном молчании бредут между развалинами печей и цехов. На обваливающихся стенах влюбленные парочки нацарапали свои обычные формулы: АЕ + ГС, Тони = Кэт, Сэл — моя. По земле разбросаны глыбы кирпичной кладки и осколки кирпича. Некоторые здания без кровли, с обгоревшими стенами — явно был пожар. Джерихо подумал, уж не немцы ли разбомбили эти сооружения, приняв их за действующий завод. Он хочет поделиться своими предположениями с Клэр, но ее уже нет.

Он находит ее снаружи. Она стоит к нему спиной, глядя на затопленный карьер. Огромный водоем, шириною в четверть мили. Угольно-черная поверхность воды абсолютно неподвижна, что свидетельствует о невообразимой глубине.

— Мне надо возвращаться, — говорит она.

— Что ты хочешь узнать? — спрашивает Джерихо. — Я расскажу все, что хочешь.

И расскажет, если она этого захочет. Ему плевать на секретность, на войну. Он расскажет ей об Акуле, и Дельфине, и Морской свинье. Расскажет о сводке погоды из Бискайского залива. Расскажет все до мелочей об их хитростях и секретах, начертит диаграмму действия дешифровочной машины, если это то, что ей нужно. Но она только говорит:

— Том, надеюсь, ты больше не станешь мне надоедать с этим.

Надоедать. Так вот в чем дело. Значит, он надоел?

— Подожди, — окликает Джерихо, — может, возьмешь это?

Он отдает ей коробочку с перстнем. Клэр открывает ее и поворачивает камень, ловя свет. Потом, захлопнув коробочку, возвращает Джерихо.

— Не в моем вкусе.

***

— Бедняжечка, — говорит она минуту спустя, — я действительно тебя допекла, да? Бедняжечка…

А к концу недели его в «ровере» заместителя директора возвращают в Кингз-колледж.

2

Запахи и звуки воскресного английского завтрака клубились вверх по лестнице пансиона и разносились по коридору, как призыв к бою: шипение горячего жира на кухне, заупокойно-торжественные песнопения передаваемого по Би-Би-Си богослужения, похожие на треск кастаньет хлопки поношенных шлепанцев миссис Армстронг по линолеуму пола.

На Альбион-стрит они были традицией, эти воскресные завтраки, с подобающей случаю торжественностью подаваемые на белом фаянсовом сервизе: ломоть хлеба толщиною в псалтырь, сверху две ложки омлета из яичного порошка — и вся эта масса свободно катается по отливающей радугой пленке растопленного жира.

Не ахти какое объедение, вынужден был признать Джерихо, даже сомнительной съедобности. Хлеб цвета ржавчины с черными вкраплениями отдавал селедкой, которую жарили в пятницу на том же жире. Бледно-желтый омлет имел привкус залежалого печенья. Однако после треволнений предыдущей ночи, несмотря на беспокойство и озабоченность, у Джерихо разыгрался такой аппетит, что он съел все до последней крошки, запил двумя чашками жидковатого чая, собрал кусочком хлеба остатки жира и, выходя из-за стола, даже похвалил миссис Армстронг за хорошую стряпню — невиданный жест, заставивший ее, высунув голову в столовую, убедиться, нет ли на его лице насмешки. Нет, никакой насмешки не было. Он также постарался как можно жизнерадостнее пожелать доброго утра мистеру Боннимену, который как раз, тяжело опираясь на перила, спускался по лестнице («Откровенно говоря, старина, чувствую себя неважно — пиво там какое-то не такое»), и без четверти восемь был у себя в комнате.

Миссис Армстронг страшно удивилась бы, увидев произошедшие в номере перемены. После первой проведенной здесь ночи Джерихо не только не собирался съезжать, как поступали раньше многие постояльцы, а, наоборот, распаковал все вещи. Освободил чемоданы. Единственный приличный костюм повесил в шкаф. Книги аккуратно расставил на каминной полке и в довершение всего водрузил над ними гравюру с изображением капеллы Кингз-колледжа.

Он сел на кровать и остановил взгляд на картине. Она не являла собой произведение искусства. По правде говоря, была даже довольно скверной. Небрежные двойные готические шпили, неправдоподобно синее небо, бесформенные фигурки людей у подножья казались нарисованными детской рукой. Но даже плохие картины иногда бывают полезны. За поцарапанным стеклом и дешевеньким старым меццо-тинто были надежно спрятаны четыре нерасшифрованных радиоперехвата, которые он унес из спальни Клэр.

Конечно, ему следовало вернуть их в Парк. Надо было ехать прямо в бараки, отыскать Логи или кого-нибудь из начальства и передать им в руки.

Даже теперь он не мог разобраться во всех своих соображениях не в пользу такого шага, отделить неэгоистичное (стремление уберечь ее) от эгоистичного (желание хотя бы раз иметь над нею власть). Он лишь твердо знал, что не может выдать ее, и успокаивал себя тем, что не будет вреда, если он подождет до утра и даст ей возможность объясниться.

Он проехал мимо главного входа, на цыпочках пробрался к себе в комнату и спрятал шифрограммы под картинкой, все больше осознавая, что преступил грань, разделяющую безрассудство и преступление, и с каждым часом будет все труднее найти путь назад.

Сидя на кровати, он в сотый раз перебирал возможные объяснения. Она не в своем уме. Ее шантажируют. Ее комнату используют в качестве тайника без ее ведома. Она шпионка.

Шпионка? Такое предположение казалось невероятным — явно преувеличенным, странно нелепым, абсолютно нелогичным. Прежде всего, зачем шпиону, если он в своем уме, похищать шифрограммы? Шпион наверняка стремился бы завладеть расшифрованными текстами: ответами, а не загадками; твердыми доказательствами того, что Энигму разгадывают.

Проверив, заперта ли дверь, Джерихо взял картину и осторожно вынул из рамки, отколол кнопки и отделил фанерный задник. Размышляя о шифрограммах, он чувствовал, что здесь явно что-то не так. Теперь, глядя на них, он понял, в чем дело. С обратной стороны должны быть приклеены полоски тонкой бумаги с расшифрованным машиной типа «X» текстом. Но здесь не было не только этих полосок, но даже их следов, если бы они были оторваны. Итак, по всей видимости, эти депеши вообще не расшифровывали. Их содержание не раскрыто. Над ними не работали.

Полная бессмыслица.

Он потер между пальцами одну из депеш. Желтоватая бумага имела слабый, но вполне ощутимый запах. Какой? Поднес к носу, понюхал. Может, запах библиотеки или архива? Довольно стойкий — свежий, будто только что с полки — и, как духи, вызывающий ассоциации.

Он вдруг осознал, что, несмотря на все страхи, шифрограммы становятся ему дороги, как бывают дороги мужчине фотографии любимой девушки. Только эти казались дороже любых фотографий, ведь на снимках только внешнее сходство, а здесь содержится разгадка, кто она такая, и поэтому, обладая ими, он в известном смысле обладает ею…

Он даст ей всего один шанс. Не больше.

Джерихо посмотрел на часы. После завтрака прошло двадцать минут. Пора идти. Он вложил шифрограммы за картинку, вставил ее в рамку и водрузил на каминную полку. Потом приоткрыл дверь. Все постояльцы миссис Армстронг вернулись из ночной смены. Джерихо надел пальто и вышел на лестницу. Он так старался выглядеть естественным, что впоследствии миссис Армстронг готова была поклясться, будто собственными ушами слышала, как, спускаясь с лестницы, он напевал:

Ты улыбнулась в свете сигареты,

Увы, лишь на секунду на одну.

Увидеть, что хотел, мне все ж хватило света

— Нельзя повесить ставни на луну…

***

От Альбион-стрит до Блетчли-Парка меньше полумили — сначала налево по улице из стандартных домиков, потом налево под затемненный железнодорожный мост и сразу направо через огороды.

Джерихо торопливо зашагал по мерзлой земле, изо рта валил пар. Формально наступила весна, но кто-то забыл предупредить об этом зиму. Под ногами потрескивали еще не успевшие растаять с ночи льдинки. На голых верхушках вязов галдели грачи.

Было уже далеко за восемь, когда он, свернув с тропинки на Уилтон-авеню, подошел к главному входу. Смена давно началась, на пригородной улице он не заметил ни души. Из караульной будки, притопывая, вышел молодой богатырь-капрал с раскрасневшимся на морозе лицом и, едва взглянув на пропуск, махнул рукой: проходи.

Наклонив голову, чтобы избежать разговоров со встречными, Джерихо проскочил мимо особняка, мимо озера (на котором оставались закраины льда) и вбежал в восьмой барак. Тишина в дешифровальной сказала ему то, что он хотел знать. Машины типа «X» уже прошлись по накопившимся радиоперехватам Акулы и теперь простаивали в ожидании, пока — вероятно, ближе к полудню — начнется поток Дельфинов и Морских свиней. Заметив в конце коридора долговязую фигуру Логи, Джерихо юркнул в регистратуру. Здесь, к его удивлению, в компании двух сохнущих по нему пичужек из женского корпуса оказался Пак. Серое изможденное лицо, голова откинута к стене. Джерихо подумал было, что Пак спит, но тот открыл один пронзительный голубой глаз.

— Тебя ищет Логи.

— Разве? — удивленно заметил Джерихо, снимая пальто и шарф и вешая на дверь. — Он знает, где меня найти.

— Ходит слух, что ты врезал Скиннеру. Ради бога, скажи, что это правда.

Одна из пичужек захихикала. Джерихо совсем забыл о Скиннере.

— Пак, сделай мне одолжение, а? — попросил он. — Соври, что ты меня не видел.

Пак внимательно посмотрел на него, закрыл глаза.

— Загадочный ты человек, — сонно пробормотал он. Выйдя в коридор, Джерихо нос к носу столкнулся с Логи.

— А-а, вот ты где, старина. Боюсь, что нам надо поговорить.

— Прекрасно, Гай. Прекрасно. — Джерихо похлопал Логи по плечу и проскользнул мимо. — Только дай мне десять минут.

— Нет, никаких десяти минут, — крикнул Логи. — Немедленно.

Джерихо сделал вид, что не расслышал. Выскочил на свежий воздух, быстро шагнул за угол и мимо шестого барака направился ко входу в третий. Не дойдя шагов двадцати, остановился.

Он очень мало знал о третьем бараке, разве только что там обрабатываются расшифрованные депеши германских сухопутных сил и люфтваффе. Этот барак был в два раза больше других и построен в виде буквы «L». Он появился тогда же, когда и остальные временные здания, зимой 1939 года — поднимавшийся из мерзлой букингемширской глины деревянный каркас, обшитый асбестом и тонкими досками, — и чтобы обогреть его, вспомнил Джерихо, пришлось забрать из одной старой оранжереи большую чугунную печь. Клэр постоянно жаловалась на холод. На холод и на «скучную» работу. Но где точно она работала, не говоря уж о том, в чем состояла «скучная» работа, было для него загадкой.

Позади хлопнула дверь, и он, обернувшись, увидел, что из-за угла военно-морского барака появился Логи. Черт побери. Он припал на колено, притворившись, что возится со шнурком ботинка, но Логи его не увидел и целеустремленно направился в сторону особняка. Это придало Джерихо решимости. Как только Логи исчез из виду, он, собравшись с духом, бросился через дорожку ко входу в барак.

Он постарался держаться так, будто имеет право здесь находиться. Достал ручку и, проталкиваясь между летчиками и армейскими офицерами, зашагал по центральному коридору, деловито заглядывая то в одну, то в другую комнату. Народу здесь было даже больше, чем в восьмом бараке. Мембраны деревянных стен усиливали гам пишущих машинок и телефонов, создавая атмосферу сумасшедшей деятельности. Джерихо не прошел и половины коридора, как в одной из дверей появился бравый полковник с огромными усами, преградив ему дорогу. Джерихо кивнул и попытался проскочить, но полковник проворно встал на пути.

— Постой-ка, приятель. Кто такой? Джерихо непроизвольно протянул руку.

— Том Джерихо. А вы кто?

— Неважно, черт побери, кто я. — У полковника были оттопыренные уши и густые черные волосы с широким прямым, как лесная просека, пробором. На протянутую руку он не обратил никакого внимания. — Из какого отделения?

— Из военно-морского. Восьмой барак.

— Восьмой? Доложите, зачем явились сюда.

— Ищу доктора Вейцмана.

Вдохновенная ложь. Он знал Вейцмана по шахматному обществу. Натурализовавшийся в Англии немецкий еврей, всегда начинавший партию непринятым ферзевым гамбитом.

— Ищете, черт возьми? — взревел полковник. — Разве флотские никогда не слыхали о телефоне? — Разглаживая усы, он оглядел Джерихо с ног до головы. — Ладно, пошли со мной.

За широкой спиной полковника Джерихо проследовал по коридору в большое помещение. За столами в два полукруга две группы сотрудников, примерно по дюжине человек в каждой, разбирали проволочные корзины, доверху наполненные расшифрованными материалами. Позади них в стеклянной кабине на высоком стуле восседал Вальтер Вейцман.

— Послушай, Вейцман, ты знаешь этого малого? Склонившийся над горкой немецких наставлений по пользованию оружием Вейцман поднял большую голову, рассеянно посмотрел на вошедших, но при виде Джерихо его унылое лицо осветилось улыбкой.

— Привет, Том. Конечно же, я его знаю.

— KriegsnachrichtenFurSeefahrer, — чуть торопливо произнес Джерихо. — Ты говорил, у тебя, возможно, что-то появится.

Мгновение Вейцман не реагировал, и Джерихо подумал, что ему конец, но тут старина медленно произнес:

— Да, у меня есть для тебя такие сведения. — Он осторожно спустился со стула. — Вам что-то нужно, полковник?

Тот воинственно задрал подбородок.

— Уж коль вы спросили, Вейцман, да, кое-что нужно. Связь между бараками, за исключением особых указаний, должна осуществляться по телефону или в письменном виде. Установленный порядок. — Полковник свирепо взглянул на Вейцмана, а тот, в свою очередь, посмотрел на него с изысканной любезностью. — Ладно, — сказал грозный вояка, — но на будущее запомните.

— Дурак, — прошипел Вейцман, когда полковник отошел. — Так, так. Давайте-ка лучше сюда.

Он подвел Джерихо к картотеке, нашел ящик и, выдвинув, стал просматривать карточки. Всякий раз когда переводчикам встречался непонятный термин, они прибегали к помощи Вейцмана и его знаменитому указателю. До вынужденной эмиграции он занимался филологией в Гейдельберге. Форин Оффис в редкую минуту вдохновения направил его в 1940 году в Блетчли. Почти не встречалось фраз, перед которыми бы он спасовал.

— KriegsnachrichtenFurSeefahrer. «Военные сообщения для морской пехоты». Впервые перехвачены и зарегистрированы девятого ноября прошлого года, о чем ты уже прекрасно знаешь. — Вейцман поднес карточку к носу и стал разглядывать через толстые стекла очков. — Скажи, этот милый полковник все еще смотрит на нас?

— Не знаю. По-моему, смотрит. — Полковник наклонился прочесть что-то написанное переводчиками, но то и дело поглядывал на Джерихо и Вейцмана. — Он всегда такой?

— Полковник Кокер? Да, но сегодня он почему-то еще хуже, — тихо, не глядя на Джерихо, ответил Вейцман. Открыв другой ящик и явно чем-то озабоченный, он достал карточку. — Предлагаю постоять здесь, пока он не уйдет. Вот термин из области подводного флота, который попался нам в январе: Fluchttiefe.

— Глубина выхода из-под удара, — ответил Джерихо. Он мог играть в эту игру часами. Vorhalt-Rechner — это вычислитель угла отклонения. Соединение холодной пайкой будет kalteLotstelle. Трещины в переборках подводной лодки называются Stirnwandrisse…

— Глубина выхода из-под удара, — одобрительно кивнул Вейцман. — Совершенно верно.

Джерихо решился снова взглянуть на полковника.

— Теперь уходит… Порядок. Ушел.

Вейцман мгновение поглядел на карточку, потом сунул на место и задвинул ящик.

— Итак. Зачем тебе задавать вопросы, на которые уже знаешь ответ? — Седые волосы, нависший над небольшими карими глазами лоб. Морщинки в уголках глаз говорили о временах, когда это лицо то и дело расплывалось в улыбке. Теперь Вейцман смеялся не часто. Говорили, что большинство его родных осталось в Германии.

— Я ищу женщину, которую зовут Клэр Ромилли. Ты ее знаешь?

— Разумеется. Очаровательная Клэр. Ее все знают.

— Где она работает?

— Здесь.

— Знаю, что здесь. Где именно?

— Связь между бараками, за исключением особых указаний, должна осуществляться по телефону или в письменном виде. Установленный порядок, — щелкнул каблуками Вейцман. — Хайль Гитлер!

— Клал я на установленный порядок.

Один из переводчиков раздраженно повернулся в их сторону.

— Слушайте, вы двое, заткнулись бы, а?

— Извини, — Вейцман, взяв Джерихо под руку, отвел его в сторону. — Знаешь, Том, — прошептал он, — за эти три года я впервые слышу, как ты ругаешься.

— Вальтер. Пожалуйста. Это очень важно.

— И не может ждать до конца смены? — Он внимательно посмотрел на Джерихо. — Очевидно, нет. Тогда ладно. В какую сторону пошел Кокер?

— Обратно к выходу.

— Хорошо. Иди за мной.

Вейцман повел Джерихо почти в самый конец барака, мимо переводчиков, через две длинные узкие комнаты, где десятки женщин сновали у двух огромных картотек, потом свернул за угол и прошел через зал, уставленный телетайпами. Грохот здесь стоял невообразимый. Зажав уши ладонями, Вейцман с ухмылкой обернулся. Шум преследовал их и в коротком проходе, который заканчивался закрытой дверью. Надпись рукой прилежной ученицы гласила: «Зал немецкой книги».

Постучав, Вейцман вошел внутрь. Джерихо следом за ним. Большое помещение. Уставленные толстыми книгами и папками полки. Полдюжины сдвинутых вместе столов на козлах образуют одно большое рабочее пространство. Женщины, большинство спиной к ним. Шесть, может быть, семь. Две печатают, очень быстро, остальные ходят взад-вперед, складывая стопки бумаги.

Прежде чем он успел заметить что-нибудь еще, к ним с озабоченным видом подбежала толстушка в твидовом костюме. Вейцман расплылся в обаятельной улыбке, будто все еще пребывал в кафе при гостинице «Европеишер Хоф» в Гейдельберге, и галантно поцеловал руку женщины.

— Guten Morgen, mein liebes Fraulein Monk. Wie geht's?

— Gut, danke, Herr Doktor. Und dir?

— Danke, sehr gut.

Чувствовалось, что это была привычная для обоих церемония. Ее румяное личико еще больше покраснело от удовольствия.

— Чем могу помочь?

— Мы с коллегой, дорогая мисс Монк, — похлопав ее по руке, Вейцман жестом указал на Джерихо, — ищем очаровательную мисс Ромилли.

При упоминании Клэр кокетливая улыбка испарилась с лица мисс Монк.

— В этом случае, доктор Вейцман, вам придется занять очередь. Вставайте в очередь.

— Извините. Какая очередь?

— Мы все пытаемся найти Клэр Ромилли. Может быть, вы или ваш коллега имеете представление, где ее искать?

***

Утверждать, что мир остановился, — значит впасть в солипсизм; и Джерихо было известно, что не мир замедляет движение, а скорее при неожиданной опасности ускоряются действия получившего заряд адреналина отдельного человека. Тем не менее для него на мгновение все остановилось. Лицо Вейцмана с безграничным недоумением, женщина, полная негодования… Лихорадочно пытаясь представить все последствия, Джерихо, не узнавая собственного голоса, будто доносившегося откуда-то издалека, бессвязно пробормотал:

— А я думал… мне сказали… заверили… вчера… она должна быть в дневной смене с восьми утра…

— Совершенно верно, — подтвердила мисс Монк. — Такая безответственность. Ужасно подвела.

Вейцман со значением посмотрел на Джерихо, как бы говоря: во что ты меня втравил?

— Может, заболела? — предположил он.

— Тогда могла бы подумать о других и прислать записку. Поставить в известность. Прежде чем я отпустила всю ночную смену. Мы едва справляемся, когда нас восемь. А теперь, когда нас семь…

Она принялась лепетать Вейцману про три-А и три-М и про то, сколько кадровых записок она писала, и никто не обращает внимания на ее трудности. Словно в подтверждение ее правоты открылась дверь и в зал вошла женщина, придерживая подбородком гору папок, чтобы не рассыпались. Под неодобрительный ропот подчиненных мисс Монк женщина свалила папки на стол. На пол со стола слетело несколько депеш. Джерихо бросился их поднимать. Мельком взглянул на одну.

ZZZ

ШТАБ ГЕРМАНСКОГО АФРИКАНСКОГО КОРПУСА УТРОМ ТРИНАДЦАТОГО ПВТ ТРИНАДЦАТОГО РАСПОЛАГАЛСЯ ПЯТНАДЦАТИ (ОДИН ПЯТЬ) КИЛОМЕТРАХ ЗАПАДНЕЕ БЕН ГАРДАН ПВТ БЕН ГАРДАН

Мисс Монк выхватила депешу из рук. Казалось, она впервые заметила его присутствие. Прижав секреты к пышной груди, она испепеляла его взглядом.

— Прошу прощения, вы… кто вы такой, в самом деле? — спросила она, загораживая собою стол. — Полагаю, приятель Клэр?

— Все в порядке, Дафни, — успокоил ее Вейцман, — он мой друг.

Мисс Монк снова покраснела.

— Извини, Вальтер. Я, конечно, не имела в виду…

— Можно мне спросить, — вмешался Джерихо, — поступала ли она так прежде? Я хочу сказать, не выходила на работу, не известив вас?

— О, нет. Никогда. У себя в отделении не стану терпеть расхлябанности. Вейцман подтвердит.

— Безусловно, — кивнул тот. — Здесь никаких послаблений.

За прошедшие три года Джерихо встречал много таких, как мисс Монк: слегка паникующих в трудные минуты, дрожащих за свое драгоценное место и лишние пятьдесят фунтов в год, убежденных, что, если их крошечной вотчине откажут в коробке карандашей или лишней машинистке, война будет проиграна. Она должна ненавидеть Клэр, подумал он: ненавидеть за ее привлекательность, за уверенность в себе и нежелание воспринимать все всерьез.

— В ее поведении не было ничего странного?

— У нас здесь ответственная работа. На странности нет времени.

— Когда вы ее в последний раз видели?

— Должно быть, в пятницу. — Мисс Монк явно гордилась своей памятью на подробности. — Пришла на дежурство в четыре, ушла в полночь. Вчера у нее был выходной.

— Таким образом, я полагаю, она вряд ли могла появиться в бараке, скажем, рано утром в субботу?

— Нет. Я была здесь. Во всяком случае, зачем ей было приходить? Обычно она не могла дождаться, чтобы поскорее уйти.

В этом можно не сомневаться. Джерихо снова посмотрел на стоявших позади мисс Монк девушек. Чем же они все-таки занимаются? Перед каждой горка скрепок для бумаги, баночка с клеем, стопка коричневых папок и ворох резиновых колечек. Кажется — неужели правда? — они из старых досье составляют новые. Он попытался представить Клэр здесь, в этом унылом помещении, среди этих обладающих разумом трутней. Все равно что представить попугая с его ярким оперением в клетке, полной воробьев. Джерихо не знал, что делать. Щелкнул крышкой часов. Восемь тридцать пять. Она опаздывает уже больше чем на полчаса.

— Что вы теперь предпримете?

— Очевидно, ввиду уровня секретности, существует определенная процедура, которой мы должны следовать. Я уже уведомила отдел бытового обслуживания. Они пошлют кого-нибудь к ней, чтобы вытащить из постели.

— А если ее там нет?

— Тогда свяжутся с ее родными и справятся, не знают ли те, где она.

— А если те не знают?

— Ну, тогда дело осложняется. Но до этого никогда не доходит. — Запахнув жакет, мисс Монк сложила руки на пышной груди. — Уверена, за всем этим кроется мужчина. — Передернув плечами, добавила: — Обычно кончается этим.

Вейцман продолжал бросать в сторону Джерихо умоляющие взгляды. Потянул его за руку.

— Пора, Том.

— У вас есть адрес ее родных? Или номер телефона?

— Думаю, есть, но не уверена, что мне… — Она повернулась к Вейцману, тот, поколебавшись, снова бросил взгляд на Джерихо и, через силу улыбнувшись, кивнул.

— Ручаюсь за него.

— Ладно, — все еще колеблясь, произнесла мисс Монк, — если вы считаете допустимым… — Подошла к шкафу рядом со своим столом и отперла его.

— Кокер меня убьет, — прошептал Вейцман, когда она отвернулась.

— Он ни за что не узнает. Обещаю.

— Любопытно, — скорее про себя сказала мисс Монк, — что последнее время она стала намного внимательнее. Во всяком случае, вот ее карточка.

Ближайший родственник: Эдвард Ромилли

Родство: отец

Адрес: 27 Стэнхоуп-Гарденс, Лондон, ЮЗ

Телефон: Кенсингтон 2257

Джерихо взглянул на карточку и вернул мисс Монк.

— По-моему, не стоит его беспокоить, не так ли? — заметила она. — Во всяком случае, не теперь. Не сомневаюсь, что Клэр вот-вот явится с глупыми объяснениями, что проспала…

— Уверен, — согласился Джерихо.

— … и в этом случае, — нашлась мисс Монк, — что мне сказать, кто ее искал?

— AufWiedersehen,FrauleinMonk. — С Вейцмана было довольно. Он уже выходил из комнаты, силой вытаскивая за собой Джерихо. Прежде чем захлопнулась дверь, Джерихо в последний раз взглянул в растерянное лицо мисс Монк, лепечущей на своем школьном немецком:

— Auf Wiedersehen, Herr Doktor, und Herr…

***

Вейцман повел Джерихо не тем путем, которым они пришли, а через заднюю дверь. Теперь, холодным днем, Джерихо увидел, почему он с таким трудом выбрался отсюда ночью. Они оказались на краю стройплощадки. Газон, изрытый канавами в четыре фута глубиной. Груды песка и гравия, покрытые инеем. Только чудом он тогда не сломал себе шею.

Вытряхнув сигарету из мятой пачки «Пассинг Клаудс», Вейцман закурил. Прислонился к стене барака, выдыхая пар с дымом.

— Полагаю, мне бесполезно спрашивать, что же все-таки происходит?

— Тебе не нужно знать, Вальтер. Поверь мне.

— Сердечные неприятности?

— Что-то вроде того.

Вейцман, продолжая курить, пробормотал несколько слов по-еврейски, похоже, выругался.

Шагах в тридцати группа рабочих, заканчивая перерыв, сгрудилась у жаровни. Расходились неохотно, волоча за собой по твердой земле кирки и лопаты. Джерихо вдруг вспомнилось, как он, держась за руку матери, бредет по приморской набережной и гремит по бетону детской лопаточкой. Где-то за деревьями запустили движок, вспугнув с ветвей загалдевших грачей.

— Вальтер, что такое Зал немецкой книги?

— Мне, пожалуй, пора, — сказал тот вместо ответа. Послюнив пальцы, отщипнул горящий кончик сигареты и сунул окурок в нагрудный карман. Табак — слишком дорогое удовольствие, чтобы им разбрасываться.

— Будь добр, Вальтер…

— А, ладно! — Вейцман, словно отстраняя Джерихо, вдруг сердито взмахнул рукой и нетвердым шагом, но удивительно быстро для своего возраста, направился вдоль стены барака в сторону тропинки. Джерихо еле поспевал за ним. — Знаешь, ты слишком много просишь…

— Знаю.

— Боже мой, пойми, что Кокер уже подозревает во мне нацистского шпиона. Можешь поверить? Я, конечно, еврей, но для него-то все немцы одинаковы. Хотя, по правде говоря, и мы так считаем. Надо полагать, мне это должно льстить.

— Я не думаю… это просто… никто больше…

Из-за угла вышли двое караульных с винтовками и не спеша двинулись навстречу. Вейцман, смолкнув, резко повернул направо в сторону теннисного корта. Джерихо последовал за ним. Вейцман открыл калитку, и они ступили на асфальтовое покрытие. Корт построили — говорят, по личной подсказке Черчилля — два года назад. С осени на нем не играли. Белую разметку под инеем почти не видно. У сетчатой ограды намело кучи листьев. Вейцман захлопнул калитку и зашагал на середину корта.

— С тех времен, когда мы начинали, все изменилось, Том. Девять десятых обитателей барака мне теперь даже не знакомы. — Он задумчиво отшвыривал ногой листья, и Джерихо впервые заметил, какие маленькие у него ноги — ножки танцовщика. — Я же здесь состарился. Помню дни, когда мы считали себя гениями, если прочитывали полсотни депеш в неделю. А знаешь, сколько теперь?

Джерихо покачал головой.

— Три тысячи в день.

— Вот это да! — Сто двадцать пять в час, подсчитал Джерихо, по одной каждые полминуты…

— У нее, выходит, неприятности, у твоей девушки? — Думаю, да. Точно, неприятности.

— Мне жаль это слышать. Она мне нравится. Смеется, когда я шучу. Женщины, понимающие мои шутки, достойны любви. Особенно молодые. И хорошенькие.

— Вальтер…

Вейцман повернулся к третьему бараку. Он выбрал хорошую позицию, как человек, который в свое время, чтобы выжить, был вынужден научиться находить укромные места. Никто не мог к ним приблизиться, минуя теннисный корт. Не мог подойти незаметно. А если кто-то и следил на расстоянии — что тут особенного, если двое старых коллег решили поболтать наедине.

— Организовано, как на заводском потоке. — Он ухватился за проволочную сетку. Руки побелели от холода. Пальцы, словно клешни, вцепились в сталь. — Расшифрованные депеши поступают по конвейеру из шестого барака. Сначала идут к дежурным на перевод — ты знаешь, это мой пост. Две группы дежурных в смену, одна для срочных материалов, другая для задержавшихся при расшифровке. Переведенные депеши люфтваффе передаются в три-А, армейские депеши — в три-М. Это сокращенные обозначения отделений. Боже мой, до чего же холодно. Ты замерз? Я весь дрожу. — Вейцман достал грязный носовой платок и высморкался. — Дежурные офицеры определяют важность и обозначают значками «Z». Один «Z» — это что-нибудь незначительное: гауптмана Фишера перевести в германские ВВС в Италии. Сводка погоды была бы обозначена тремя «Z». Пять «Z» — чистое золото: где будет находиться Роммель завтра днем; предстоящий воздушный налет. Разведданные обобщаются и рассылаются в трех экземплярах: один на Бродвей в Интеллидженс-Сервис, один в нужное министерство на Уайтхолле, один командующему соответствующего рода войск.

— А Зал немецкой книги?

— Все имена собственные индексируются: фамилии офицеров, названия боевой техники, базы. Например, перевод гауптмана Фишера поначалу может не иметь для разведданных никакого значения. Но затем вы сверяетесь с индексом ВВС и обнаруживаете, что последним местом его службы была радарная установка во Франции. Теперь его направляют в Бари. Итак: немцы устанавливают радар в Бари. Дадим построить. А потом, когда он будет почти завершен, разбомбим.

— Так это и есть немецкая книга?

— Нет, нет, — Вейцман нетерпеливо затряс головой, будто Джерихо был одним из тупых студентов в его классе в Гейдельберге. — Немецкая книга — это самый конец процесса. Все эти бумаги: радиоперехват, расшифровка, перевод, пометка важности, список отсылок к другим депешам — все эти тысячи страниц в конце сходятся вместе и подшиваются. Немецкая книга — это дословное воспроизведение обработки всех расшифрованных депеш в подлинниках.

— Это ответственная работа?

— В интеллектуальном смысле? Нет. Чисто канцелярская.

— А в смысле доступа? К засекреченным материалам?

— А-а. Другое дело, — пожал плечами Вейцман. — Все, разумеется, зависит от человека, удосужится ли он читать, что попадает ему в руки. Большинство не интересуется.

— Но теоретически?

— Теоретически? В обычный день? Девушка вроде Клэр, возможно, узнает больше оперативных подробностей о германских вооруженных силах, чем, скажем, Адольф Гитлер. — Поймав скептический взгляд Джерихо, Вейцман улыбнулся. — Абсурд, не правда ли? Сколько ей? Девятнадцать? Двадцать?

— Двадцать, — пробормотал Джерихо. — Она постоянно говорила, что у нее скучная работа.

— Двадцать! Клянусь, что это величайшая шутка за всю историю войны. Посмотри на нас: легкомысленная девица, хилый интеллигент и полуслепой еврей. Если бы только раса господ видела, что мы с ними делаем… бывает, одна эта мысль помогает мне держаться. — Вейцман поднес часы к лицу. — Мне пора. Кокер, должно быть, уже выдал ордер на мой арест. Боюсь, слишком много наболтал.

— Нисколько.

— О, еще как.

Он повернулся к калитке. Джерихо двинулся было следом, но Вейцман жестом его остановил.

— Почему бы тебе не подождать немного, Том? Всего минутку. Дай мне уйти одному.

Он вышел за калитку. Проходя по ту сторону ограды, вдруг замедлил шаг и поманил Джерихо к сетке.

— Послушай, — сказал он, понизив голос, — если думаешь, что я помогу тебе снова, когда ты захочешь узнать еще что-нибудь… Пожалуйста, не проси меня. Я не хочу.

Джерихо не успел ответить, как он, перемахнув через дорожку, скрылся за третьим бараком.

***

На территории Блетчли-Парка, сразу за особняком под елью, стояла обыкновенная красная телефонная будка. Молодой парень в мотоциклетных крагах заканчивал разговор. До прислонившегося к дереву Джерихо доносился его приглушенный голос.

— Идет… О'кей, детка… Пока…

Парень со стуком повесил трубку и распахнул дверь.

— К вашим услугам, приятель.

Мотоциклист уехал не сразу. Джерихо следил за ним через стекло, делая вид, что ищет по карманам мелочь. Парень поправил краги, надел шлем, стал возиться с подбородочным ремнем…

Дождавшись, когда тот уехал, Джерихо набрал ноль.

— Оператор слушает, — раздался женский голос.

— Доброе утро. Будьте добры, дайте Кенсингтон, два-два-пять-семь.

Телефонистка повторила номер.

— Опустите четыре пенса.

Все номера Блетчли-Парка соединялись шестидесятимильной наземной линией с коммутатором Уайтхолла. Для телефонистки Джерихо звонил из одного района Лондона в другой. Он опустил четыре пенса в щель и после нескольких щелчков услышал гудки.

— Да-а? — ответили через пятнадцать секунд. Голос отца Клэр был точно такой, каким Джерихо представлял его себе. Медлительный, уверенный, один короткий слог растягивается на два длинных. Как только раздались короткие гудки, Джерихо нажал кнопку «А». В приемнике зазвенели монеты. Он сразу же ощутил ущербность своего положения — звонит какой-то бедняк, не имеющий собственного телефона.

— Мистер Ромилли? — Да-а.

— Извините, что побеспокоил вас, сэр, да еще с утра в воскресенье. Видите ли, я работаю с Клэр…

Слабый шум, потом тишина, нарушаемая дыханием Ромилли. Треск помех на линии.

— Вы слушаете, сэр?

Снова раздался голос, совершенно спокойный, но теперь он звучал по-другому, будто исходил из огромного пустого помещения.

— Как вы достали этот номер?

— Мне дала Клэр, — выпалил Джерихо первое, что пришло в голову. — Я подумал, может, она у вас.

Снова долгое молчание.

— Нет, нет. Ее нет. Да и зачем ей здесь быть?

— Сегодня утром она не вышла на работу. Вчера у нее был выходной. Я подумал, может, она уехала в Лондон?

— С кем я говорю?

— Меня зовут Том Джерихо. — Молчание. — Может, она упоминала обо мне.

— Не думаю, — еле слышно ответил Ромилли. Прокашлялся. — К большому сожалению, мистер Джерихо, боюсь, ничем не могу помочь. Передвижения моей дочери для меня такая же загадка, как, вероятно, и для вас. До свидания.

Послышался несвязный шум, и связь оборвалась.

— Алло? — произнес Джерихо. Ему показалось, что он все еще слышит в трубке чье-то дыхание. — Алло?

Напрягая слух, еще несколько секунд подержал тяжелую бакелитовую трубку, потом повесил ее. Прислонившись к стенке телефонной будки, потер виски. За стеклами в мире безмолвно продолжалась жизнь. К особняку провожали только что прибывших лондонским поездом двоих штатских в котелках и со сложенными зонтиками в руках. Три утки в зимнем уборе, растопырив лапы, будто вспахивая свинцовую воду, садились на озеро.

Передвижения моей дочери для меня такая же загадка, как, вероятно, и для вас.

Это неправда, не так ли? Не та реакция, которую можно ожидать от отца, узнавшего, что его единственная дочь пропала.

Джерихо поискал в кармане мелочь. Разложил монеты на ладони и стал тупо разглядывать, как путник, попавший в незнакомую страну.

Снова набрал ноль.

— Оператор слушает.

— Кенсингтон, два-два-пять-семь.

Снова опустил в щель четыре пенса. Опять короткие щелчки, затем пауза. Поднес палец к кнопке. Но на этот раз не длинные низкие гудки, а короткие — бип-бип-бип, занято, — пульсирующие в ухе, как биение сердца.

***

Следующие десять минут Джерихо трижды пытался дозвониться и каждый раз с тем же результатом. Или Ромилли снял трубку, или ведет с кем-то долгий разговор.

Джерихо позвонил бы и в четвертый раз, но прибежавшая из столовой в накинутом на плечи пальто женщина стала нетерпеливо стучать монетой по стеклу. Джерихо уступил. Стоя на дороге, решал, что делать дальше.

Оглянулся на бараки. Их знакомые до мелочей приземистые серые формы, прежде наводившие тоску, теперь таили в себе смутную угрозу.

К черту. Что он теряет?

Застегнувшись от холода, повернул к воротам.

3

Приходская церковь св. Марии, твердые белые камни которой впитали в себя восемь веков христианского благочестия, находилась в конце аллеи старых тисов менее чем в сотне ярдов позади Блетчли-Парка. Входя во двор, Джерихо разглядел полтора-два десятка аккуратно сложенных на паперти велосипедов, а потом до него донеслось гудение органа, сопровождаемое заунывным пением прихожан англиканской общины. На кладбище стояла мертвая тишина. Он почувствовал себя гостем, входящим в дом в самый разгар вечеринки.

Мы распускаемся, зеленеем, как на дереве листья,

И увядаем, и умираем, не меняешься только Ты…

Джерихо потопал, похлопал руками. Хотел тихо проскользнуть внутрь и постоять сзади до конца службы, но опыт подсказал, что потихоньку в церковь не войти. Хлопнет дверь, тут же повернутся головы, и какой-нибудь услужливый помощник церковного старосты поспешит по проходу с перечнем молитв и псалтырем. Такого внимания ему хотелось меньше всего.

Он сошел с дорожки и сделал вид, что рассматривает надгробные камни. Замерзшая паутина невероятных размеров и изящества блестящим покрывалом повисла между памятниками: мраморными монументами на могилах состоятельных людей, сланцевыми плитами на могилах фермеров, почерневшими от непогоды деревянными крестами бедняков и младенцев. Эбенезер Слейд, четырех лет и шести месяцев, покоится в руцех Иисуса. Мэри Уотсон, супруга Альберта, после долгой болезни почиет в мире… На нескольких могилах обледеневшие букеты мертвых цветов — свидетельство неугасаемых проблесков памяти у живущих, на других — желтым лишайником затянуло все надписи. Он нагнулся и стал очищать камень, внимая доносящимся из-за цветного оконного витража голосам праведников.

О, вы, Росы и Иней, да благословит вас Господь: Восславляй и превозноси Его во веки.

О, вы, Мраз и Хлад, да благословит вас Господь: Восславляй и превозноси Его во веки…

В голове проносились разрозненные далекие образы.

Вспомнились похороны отца, точно в такой же день, как сегодня: промерзшая безобразная викторианского стиля церковь в промышленной центральной части Англии, награды на крышке гроба, плачущая мать, одетые в черное тетки; все с грустным любопытством глядят на него, а он, Джерихо, за миллион миль от этого места — мысленно разлагает на множители номера псалмов (очень красиво, помнится, получался «Прочь от заблуждений, оставим мрак ночи позади» под номером 392 в книжке древних и новых псалмов — 2х7х2х7х 2…).

Почему-то вспомнилось, как однажды зимней ночью в бараке Алан Тьюринг возбужденно объяснял, что смерть близкого друга натолкнула его на поиски связи между математикой и душой. Тьюринг утверждал, что здесь, в Блетчли, они создают новый мир: что их бомбочки скоро могут быть модифицированы, на смену неуклюжим электромеханическим переключателям придут реле из пентодных ламп и тиратронов, давая жизнь компьютерам — машинам, которые в один прекрасный день станут имитировать работу человеческого мозга и откроют тайны души…

Джерихо бродил среди умерших. Вот небольшой каменный крест, украшенный гирляндой каменных цветов, а вот суровый ангел с лицом мисс Монк. Все это время он прислушивался к службе. Интересно, есть ли среди прихожан кто-нибудь из восьмого барака, и кто именно? Вот, к примеру, Скиннер может обратиться с молитвой к Богу? Джерихо попытался представить, какие скрытые возможности угодничества мог бы пустить в ход Скиннер при общении с персоной, стоявшей выше самого Первого лорда Адмиралтейства, но почувствовал, что у него не хватает фантазии.

Да останется на вас на все времена благословение Всемогущего Господа.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Служба закончилась. Джерихо, лавируя между памятниками, торопливо удалился в сторону от церкви и встал позади двух больших кустов, откуда хорошо просматривалась паперть.

До войны верующие появились бы под радующий душу перезвон старых колоколов. Но теперь в церковные колокола полагалось звонить только в случае налета, так что когда открылась дверь и пожилой священник вышел попрощаться с паствой, тишина придала церемонии унылое, даже подавленное, настроение. Прихожане один за другим выходили на свет. Джерихо подумал уже, что его расчет оказался ошибочным, но тут из церкви вышла небольшого роста худощавая молодая женщина, все еще держа в руках вчерашний молитвенник.

Не произнеся ни слова, коротко, даже отрывисто, она пожала руку викарию, повесила сумку на ручки велосипеда и двинулась к воротам. Шла небольшими быстрыми шагами, высоко подняв острый подбородок. Джерихо дал ей пройти немного вперед, потом, выйдя из укрытия, окликнул:

— Мисс Уоллес!

Она остановилась и оглянулась в его сторону, щуря близорукие глаза и поворачивая голову. Лишь когда он оказался в двух метрах от нее, с ее лица исчезло напряженное выражение.

— Никак мистер…

— Джерихо.

— Конечно же. Мистер Джерихо. Ночной гость. — Кончик ее носа покраснел от холода, на побелевших щеках два круглых пятнышка размером в полкроны. Длинные густые черные волосы с помощью многочисленных булавок забраны кверху. — Как вам служба?

— Ободряет, — нерешительно заметил Джерихо. Так, пожалуй, легче, чем говорить правду.

— Вы серьезно? По-моему, такого ужасного вздора я в этом году еще не слыхала. «А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии… » — Она яростно затрясла головой. — Как вы думаете, будет ли богохульством назвать святого Павла ослом?

Она снова быстро зашагала к выходу. Джерихо пошел рядом. От Клэр он узнал несколько подробностей из жизни Эстер Уоллес — что до войны она учительствовала в частной женской школе в Дорсете, что она дочь священника, играет на органе, получает квартальный информационный бюллетень Общества Джейн Остин — достаточно, чтобы представить себе женщину, способную после восьмичасовой ночной смены отправиться прямо на воскресную заутреню.

— Посещаете большинство воскресных служб?

— Все до одной, — уточнила она. — Хотя все чаще спрашиваю себя, зачем? А вы?

— Изредка, — поколебавшись, ответил Джерихо. Это было ошибкой, и она сразу за нее уцепилась.

— А где вы обычно садитесь? Что-то не помню, чтобы когда-нибудь вас видела.

— Стараюсь садиться сзади.

— Я тоже. В самом заднем ряду. — Блеснув круглыми очками в металлической оправе, она снова поглядела на него. — Вообще-то, мистер Джерихо, никакой проповеди вы не слушали и в церковь не заходили; и напрасно вы изображаете набожность, которой у вас и духом не бывало.

— Э-э…

— На этом прощайте.

Они дошли до ворот. Она с удивительной грациозностью села на велосипед. Этого Джерихо не ждал. Чтобы задержать ее, он шагнул вперед и ухватился за руль.

— Я не был в церкви. Извините меня. Мне надо с вами поговорить.

— Мистер Джерихо, будьте любезны убрать руки с машины. — Двое пожилых прихожан оглянулись в их сторону. — Немедленно, прошу вас. — Она принялась крутить рулем, но Джерихо не отпускал рук.

— Мне очень жаль. Действительно, всего на секунду Эстер испепеляла его взглядом. На миг подумалось, что вот сейчас она ощутимо двинет по руке одной из своих добротных туфель. Но в глазах ее кроме злости светилось любопытство, и оно взяло верх. Вздохнув, она сошла с велосипеда.

— Благодарю вас. Вон там автобусная остановка, — предложил он, показывая на противоположную сторону Черч-Грин-роуд. — Уделите мне всего пять минут. Пожалуйста.

— Глупо. Очень глупо.

Они направились к остановке. Велосипедные колеса звенели, словно вязальные спицы. Она отказалась присесть на скамейку. Осталась стоять, сложив руки на груди и глядя вниз на город.

Он ломал голову над тем, как начать разговор.

— Клэр говорит, что вы работаете в шестом бараке. Должно быть, очень интересно.

— Не ее дело говорить, где я работаю. И ничего там интересного. Все интересное, видно, досталось мужчинам. Остальное делают женщины.

Она была бы ничего, подумал Джерихо, если бы обращала на себя внимание. Кожа белая, гладкая, словно фарфоровая. Носик и подбородок, может, несколько острые, но довольно изящные. Однако никакой косметики, а лицо неизменно злое, губы вытянуты в насмешливой ухмылке. В спрятанных за очками маленьких блестящих глазках светился интеллект.

— Мы с Клэр… — В поисках подходящего слова Джерихо суетливо крутил руками. В этих делах он был беспомощен. — … встречались… кажется, так это называется. Примерно до прошлого месяца. Потом она отказалась иметь со мной какие-либо отношения. — Враждебность собеседницы гасила его решимость. Обращаясь к повернутой к нему узкой спине, он чувствовал себя очень глупо. Но продолжал говорить. — Если откровенно, мисс Уоллес, то я за нее беспокоюсь.

— Странно.

— Согласен, мы были не совсем обычной парой.

— Нет, — повернулась она к нему, — я имела в виду, что люди всегда считают нужным выдавать заботу о себе за заботу о других.

Уголки ее губ скривились в подобие улыбки, и Джерихо понял, что начинает питать к мисс Эстер Уоллес неприязнь, не в последнюю очередь из-за ее взглядов.

— Я не отрицаю известной доли личной заинтересованности, — признал он, — но я действительно беспокоюсь за нее. По-моему, она исчезла.

— Чепуха, — фыркнула мисс Уоллес.

— Сегодня утром она не вышла на работу.

— Опоздание на час вряд ли означает исчезновение. Возможно, проспала.

— По-моему, она не приходила домой. Во всяком случае, в два часа она еще не вернулась.

— Тогда, вероятно, она проспала где-нибудь еще. — Мисс Уоллес, блеснув очками, сделала ударение на последних словах. — Кстати, могу я спросить, как вы узнали, что она не приходила домой?

Он понял, что лучше не лгать.

— Я вошел в дом и ждал ее там.

— Ясно. Вы к тому же еще и взломщик. Теперь понятно, почему Клэр больше не хочет иметь с вами дел.

К черту все, подумал Джерихо.

— Вам следует знать еще кое о чем. Когда я был там, в дом заходил какой-то человек. Он убежал, услыхав мой голос. Только что я звонил отцу Клэр. Он утверждает, что не знает, где она, но, по-моему, он говорит неправду.

Кажется, эти слова произвели на нее впечатление. Прикусив губу, она смотрела вниз. Через Блетчли проходил поезд, судя по звуку, экспресс. Над городом на полмили вздымалась рыхлая полоса дыма.

— Все это меня не касается, — наконец сказала она.

— Клэр не говорила, что уезжает?

— Она никогда не говорит. Да и зачем?

— Не казалась ли она вам странной последнее время? Скажем, напряженной, нервной.

— Мистер Джерихо, пожалуй, не хватит этой автобусной остановки, а может быть, и целого двухэтажного автобуса, чтобы вместить всех молодых людей, которых беспокоят их отношения с Клэр Ромилли. Право, я очень устала. Слишком устала и слишком неопытна в этих делах, чтобы быть чем-нибудь вам полезной. Прошу прощения.

Эстер снова села на велосипед, и на этот раз Джерихо не пытался ее остановить.

— Говорят ли вам что-нибудь буквы ADU?

Она раздраженно тряхнула головой и оттолкнулась от края тротуара.

— Это позывные, — крикнул он вслед. — Возможно, германских сухопутных или военно-воздушных сил.

Она затормозила с такой силой, что съехала с седла, и заскользила подошвами по сточной канаве. Посмотрела в оба конца улицы.

— Вы что, совсем с ума сошли?

— Найдете меня в восьмом бараке.

— Подождите секунду. Какое это имеет отношение к Клэр?

— Если не там, то в частной гостинице на Альбион-стрит. — Он вежливо кивнул. — ADU, мисс Уоллес. AngelsDanceUpwards. Ангелы танцуют вверх. Оставляю вас в покое.

— Мистер Джерихо…

Но ему не хотелось отвечать на ее вопросы. Перейдя улицу, он стал быстро спускаться под гору. Поворачивая на ведущую к главному входу Уилтон-стрит, он оглянулся. Она все еще стояла там, расставив ноги, и ошарашенно смотрела ему вслед.

4

Когда Джерихо вернулся в восьмой барак, Логи в ожидании его нетерпеливо расхаживал по тесному пространству регистрационного зала, заложив за спину костлявые руки и яростно тиская в зубах мундштук трубки, отчего чашечка ее подпрыгивала во все стороны.

— Твое пальто? — спросил он вместо приветствия. — Забирай.

— Привет, Гай. Куда идем? — поинтересовался Джерихо, снимая с крючка на двери пальто. Одна из пичужек одарила его сочувственной улыбкой.

— Мы идем поговорить, старый хрен. Потом ты отправляешься домой.

У себя в кабинете Логи рухнул в кресло, задрав на стол ножищи.

— Теперь закрывай дверь, парень. Давай по крайней мере попробуем разобраться между собой.

Джерихо сделал, как просили. Ему некуда было сесть, и он подпер собою дверь. Им овладело странное спокойствие.

— Не знаю, что говорил тебе Скиннер, — начал он, — но я ему все же не врезал.

— О, в таком случае все прекрасно, — с притворным облегчением воздел руки Логи. — Рад, что обошлось без крови и все твои кости целы…

— Хватит тебе, Гай. Я его пальцем не тронул. За это он не может меня уволить.

— Он, черт побери, может сделать с тобой все, что хочет. — Скрипнув креслом, Логи потянулся через стол и взял коричневую папку. Раскрыл. — Посмотрим, что тут есть. Здесь говорится: «Грубое неподчинение». И еще: «Попытка оскорбления действием». «Последняя явилась завершением целого ряда инцидентов, свидетельствующих, что данное лицо не пригодно к действительной службе». — Логи швырнул папку на стол. — Между прочим, не уверен, что это не так. Ждал, когда ты соизволишь показаться, со вчерашнего дня. Где ты был? В Адмиралтействе? Провел раунд бокса с Первым морским лордом?

— Ты говорил, что могу работать неполную смену. «Будешь приходить и уходить, когда захочешь». Твои собственные слова.

— Не хитри со мной, старина.

Джерихо промолчал, чувствуя на себе изучающий взгляд Логи. Вспомнил спрятанные за эстампом радиоперехваты. Зал немецкой книги и испуганное лицо Вейцмана. Взволнованный голос Ромилли: «Передвижения моей дочери для меня такая же загадка, как, вероятно, и для вас».

— Когда он хочет, чтобы я уехал?

— Прямо сейчас, жалкий идиот. «Отправьте его обратно в Кингз, и на этот раз пускай топает пешком». Насколько помню, таковы конкретные инструкции. — Логи, вздохнув, покачал головой. — Не надо было выставлять его дураком, Том. Особенно в глазах заказчиков.

— Но он и в самом деле дурак. — В груди закипали обида и жалость к себе, но Джерихо старался говорить спокойно. — Он же не имеет ни малейшего представления о том, что говорит. Довольно, Гай. Неужели ты на самом деле хотя бы на минуту поверишь, что мы за три дня взломаем Акулу?

— Нет, не взломаем. Но если ты меня внимательно слушаешь, то поймешь, что сказать об этом можно по-разному, особенно когда сидишь за одним столом с нашими любимыми американскими собратьями.

Кто-то постучал в дверь.

— Потом, старина. Тем не менее спасибо, — крикнул Логи. Дождался, когда стучавший ушел, и тихо произнес: — По-моему, ты не совсем понимаешь, насколько здесь все изменилось.

— Именно это говорил Скиннер.

— Что ж, он прав. На этот раз. Ты сам был свидетелем на вчерашнем совещании. Том, это уже не 1940 год. Маленькая отважная Англия больше не одинока. Мы пошли вперед. Приходится принимать во внимание, что думают другие. Посмотри, парень, на карту. Полистай газеты. Эти конвои отправляются из Нью-Йорка. Четверть кораблей — американские. Груз целиком американский. Американские войска. Американские экипажи. — Логи вдруг прикрыл лицо ладонями. — Черт побери, не могу поверить, что ты пытался врезать Скиннеру. Ты и вправду здорово тронулся, а? Совсем не уверен, что тебя можно одного отпускать на улицу. — Логи снял ноги со стола и взял трубку телефона. — Знаешь, наплевать на то, что он говорит, постараюсь достать тебе машину.

— Нет! — Джерихо сам удивился собственной горячности. В сознании отчетливо предстала карта Атлантики — коричневый массив Северной Америки, чернильные пятна Британских островов, голубое пространство океана, безобидные желтые кружки, ловушка из акульих зубов. И Клэр? Невозможность разыскать ее даже теперь, когда есть доступ в Парк. Отослать его в Кембридж, лишить доступа к секретной работе — это все равно что отправить на другую планету. — Нет, — повторил он спокойнее. — Ты этого не сделаешь.

— Это не мое решение.

— Дай мне пару дней.

— Что?

— Скажи Скиннеру, что хочешь дать мне пару дней. Пару дней на то, чтобы попытаться проникнуть в Акулу.

Несколько секунд Логи удивленно глазел на Джерихо, затем расхохотался.

— Старина, что ни день, у тебя новые чудачества. Вчера ты уверял нас, что за три дня Акулу не взломать. Теперь говоришь, что сделаешь это за два дня.

— Гай, пожалуйста. Умоляю, — всерьез взмолился он. Опершись руками, перегнулся через стол. Для него это действительно был вопрос жизни. — Ты знаешь, что Скиннер не только не хочет, чтобы я оставался в восьмом бараке. Он вообще мечтает выжить меня из Парка. Заткнуть в какую-нибудь дыру в Адмиралтействе решать арифметические задачки.

— На войне есть места и похуже.

— Только не для меня. Я скорее повешусь. Мое место здесь.

— Дорогой, я и так ради тебя слишком подставил свою шею, — тыча трубкой в грудь Джерихо, упрекнул Логи. — «Джерихо? — говорили мне. — Это несерьезно. У нас такое трудное время, а тебе понадобился Джерихо». — Он снова ткнул трубкой. — Тогда я сказал: «Да, я знаю, что он, черт возьми, наполовину чокнутый и брякается в обморок, как старая дева, но у него в башке кое-что есть, те самые лишних два процента. Можете поверить мне на слово». — Опять пошла в ход трубка. — Я, черт возьми, выпрашиваю машину — как ты знаешь, у нас это дело нелегкое — и, вместо того чтобы пойти выспаться, еду в Кингз-колледж пить дрянной чай и умолять тебя… подумать только, черт возьми, умолять! Ты же первым делом выставляешь нас всех идиотами, а потом избиваешь начальника отделения — ладно, ладно, пытаешься избить. Теперь я спрашиваю тебя, кто меня будет слушать?

— Скиннер.

— Брось.

— Скиннеру придется выслушать, и он выслушает, если ты будешь настаивать, что я тебе нужен. Я знаю… — горячо убеждал Джерихо. — Ты мог бы пригрозить, что расскажешь тому адмиралу, Троубриджу, о моем отстранении — в самый важный момент битвы за Атлантику — лишь из-за того, что я говорил правду.

— Я мог бы? Как бы не так. Спасибо. Премного благодарен. И тогда мы оба займемся арифметикой в Адмиралтействе.

— На войне есть места и похуже.

— Не паясничай.

В дверь опять постучали, на этот раз посильнее.

— Ради бога, — взревел Логи, — вали отсюда! — Но ручка тем не менее повернулась. Джерихо шагнул в сторону. В открытой двери появился Пак.

— Извини, Гай. Доброе утро, Томас. — Он с мрачным видом кивнул тому и другому. — Кое-что произошло, Гай.

— Хорошие новости?

— Откровенно говоря, нет. Возможно, не очень хорошие. Лучше посмотри сам.

— Черт бы всех побрал, — проворчал Логи. Бросив убийственный взгляд на Джерихо, схватил трубку и следом за Паком вышел в коридор.

Поколебавшись секунду, Джерихо направился за ними в конец коридора, в регистратуру. Никогда он не видел здесь столько народу. Тут были лейтенант Кейв и, кажется, все шифроаналитики барака: Бакстер, Этвуд, Пинкер, Кингком, Праудфут, де Брук и, как популярный у женщин актер в своей американской морской форме, Крамер. Он дружески кивнул Джерихо.

Логи удивленно оглядел собравшихся.

— Привет, привет. Вся банда в сборе. — Никто не засмеялся. — Что происходит. Пак? Собрались на митинг? Объявляете забастовку?

Пак показал глазами на дежуривших в дневную смену в регистратуре трех особ из вспомогательного корпуса.

— Ах, да, конечно, — догадался Логи и обнажил в улыбке свои прокуренные зубы. — Девочки, у нас тут небольшое дельце. Сугубо секретное. Не могли бы вы на несколько минут оставить джентльменов одних?

***

— Я между делом показал вот это лейтенанту Кейву, — начал Пак, когда женщины вышли. — Анализ радиообмена. — И, словно собираясь показать фокус, высоко поднял знакомый желтый листок с таблицей радиоперехватов. — За последние двенадцать часов перехвачены два длинных радиосигнала с нового передатчика нацистов близ Магдебурга. Один как раз перед полуночью: сто восемьдесят четырехзначных групп. Другой сразу после полуночи: двести одиннадцать групп. Продублированы дважды, оба раза по радиосетям «Диана» и «Губертус». Четыре-шесть-ноль-один килогерц. Двенадцать-девять-пятьдесят.

— Да не тяни ты, — нетерпеливо прошептал Этвуд. Пак сделал вид, что не слышит.

— За тот же период общее количество радиосигналов Акулы, перехваченных с подводных лодок в Северной Атлантике на девять ноль-ноль сегодня, равнялось пяти.

— Пяти? — переспросил Логи. — Ты уверен, старина? Схватив листок, он пробежал пальцем по аккуратным колонкам записей.

— Как у вас говорят? — поинтересовался Пак. — Тихо, как в могиле?

— Наши станции прослушивания, — заметил Бакстер, заглядывая через плечо Логи. — Должно быть, у них что-то неладно. Похоже, проспали.

— Десять минут назад я звонил в Управление радиоперехвата. После разговора с лейтенантом. Там сказали, что они не ошиблись.

Комната наполнилась возбужденными голосами.

— А что скажешь ты, мудрец?

Джерихо не сразу понял, что Этвуд обращается к нему.

— Очень мало. Угрожающе мало, — ответил он, зябко пожав плечами.

— Лейтенант Кейв отмечает некоторые характерные тактические приемы противника, — заявил Пак.

— Мы допрашивали одного пленного командира подводной лодки относительно тактики. — Лейтенант Кейв выступил вперед, и Джерихо заметил, как Пинкер отшатнулся при виде его лица. — Когда Дениц вынюхивает конвой, он выстраивает свои подводные катафалки в линию поперек ожидаемого маршрута. Скажем, двенадцать лодок с интервалом миль в двадцать. Возможно, две линии, а то и три — теперь у него достаточно катафалков, чтобы устроить довольно большое представление. По нашим оценкам, перед прекращением поступления информации только в этом секторе Северной Атлантики у него было задействовано сорок шесть единиц. — Кейв смущенно прервал речь. — Прошу прощения, остановите меня, если я излагаю вам прописные истины.

— Наша работа скорее… э-э… теоретического свойства, — заметил Логи, оглядывая собравшихся. Несколько шифроаналитиков согласно закивали.

— Хорошо. Существует два основных вида линий. Есть, говоря по-вашему, заслон пикетов, который в основном означает, что подводные лодки стоят на поверхности, ожидая приближения конвоя. И есть патрульная линия, когда катафалки строем двигаются вперед ему наперехват. Когда линии выстроены, вступает в силу одно золотое правило. Полное радиомолчание до момента, когда обнаружат конвой. Я подозреваю, что именно это происходит в данный момент. Два длинных радиосигнала из Магдебурга — это, скорее всего, приказ Берлина о построении подводных лодок в линию. И если теперь лодки соблюдают радиомолчание… — Кейв пожал плечами: не хотелось говорить о том, что ясно всем. — Это значит, что они, должно быть, построены в боевые порядки.

Никто не произнес ни слова. Интеллектуальные абстракции шифроанализа обрели ощутимые формы: две тысячи немецких подводников, десять тысяч союзных моряков и пассажиров за тысячу миль от суши сближаются для битвы в ледяных водах Северной Атлантики. Линкеру, похоже, было дурно. Джерихо вдруг поразила причудливость их положения. Пинкер, вероятно, лично причастен к тому, что тысячи немецких моряков остались на дне океана, а о страшной стороне войны в Атлантике ему самому прежде всего довелось судить по лицу Кейва.

Кто-то спросил Кейва, что будет дальше.

— Если одна из подводных лодок обнаружит конвой? Она будет тайно следовать за ним, каждые два часа посылая сообщения о контакте — местонахождение, скорость, направление. Они будут получены другими катафалками, и те начнут сходиться в одном месте назначения. Та же операция — постараться вовлечь как можно больше охотников. Обычно они стремятся проникнуть в самую середину конвоя, оказаться среди наших судов. Будут ждать наступления ночи. Предпочитают нападать в темноте. Пламя на подбитых судах будет освещать другие цели. Так создастся больше паники. Кроме того, в ночное время нашим эсминцам труднее их засечь. Правда, погода ужасная даже для этого времени года, — добавил Кейв. Его резкий голос как бы вспарывал тишину. — Снегопад. Морозный туман. Через нос перекатываются зеленые валы. Вообще-то это нам на руку.

— Сколько у нас времени? — спросил Крамер.

— Меньше, чем рассчитывали, это как пить дать. Подлодка более ходка, чем любой конвой, но все равно посудина тихоходная. На поверхности движется со скоростью велосипедиста, а при погружении со скоростью пешехода. Но что если Дениц знает о конвоях? Возможно, полтора суток. Плохая погода создает трудности с видимостью. Но даже в этом случае… да… полагаю, самое большее полтора суток.

***

Кейв, извинившись, пошел звонить в Адмиралтейство. Шифроаналитики остались одни. В другом конце барака послышалась отдаленная трескотня — машины типа «X» начали свой рабочий день.

— Это, д-должно быть, Д-д-дельфин, — сказал Пинкер. — С твоего позволения, Г-г-гай?

Логи жестом отпустил, и Пинкер поспешно вышел из комнаты.

— Сейчас бы четырехбарабанную бомбочку, — простонал Праудфут.

— Ладно, старина, у нас ее нет, посему не будем терять времени на нытье.

Опиравшийся о стол Крамер выпрямился. Расхаживать по комнате не позволяла теснота, так что он выплеснул все эмоции, стуча кулаком о ладонь левой руки.

— Проклятье! Чувствовать себя таким беспомощным. Полтора суток. Жалких, черт побери, полтора суток. Боже! Ведь должно же что-то быть. Ребята, вы же однажды раскололи эту штуку? В прошлый раз.

Заговорили все разом.

— О, да.

— Помните?

— Это Том.

Джерихо не слушал. Где-то в глубине подсознания еле ощутимо шевельнулось что-то неподвластное осмысленному анализу. Что это было? Воспоминание? Ассоциация? Чем больше он старался сосредоточиться, тем легче оно ускользало.

— Том?

Он вздрогнул от неожиданности.

— Том, лейтенант Крамер спрашивает тебя, — потеряв терпение, объяснил Логи, — как мы одолели Акулу в прошлый раз.

— Что? — раздраженный тем, что прервали его мысли, переспросил Джерихо. Махнул рукой. — А-а, Деница произвели в адмиралы. Мы предположили, что в штабе подводного флота пляшут от восторга и на радостях слово в слово передадут официальное сообщение Гитлера на все подводные лодки.

— И передали?

— Да. Получилась хорошая шпаргалка. Мы запустили на нее шесть бомбочек. Но даже тогда нам потребовалось почти три недели, чтобы прочесть радиообмен за один тот день.

— С хорошей шпаргалкой? — пораженно переспросил Крамер. — Шестью машинами? И три недели?

— Это следствие четырехроторной Энигмы.

— Жаль, что Деница не повышают в звании каждый день, — пошутил Кингком.

— Если так пойдут дела, может, станут повышать, — мгновенно среагировал Этвуд.

Смех на короткое время отвлек от мрачных мыслей. Этвуд, похоже, остался доволен собой.

— Хорошо, Фрэнк, — похвалил Кингком. — Ежедневное повышение. Очень хорошо.

Не смеялся один Крамер. Сложив руки на груди, он уставился на кончики начищенных до блеска ботинок.

Стали обсуждать предложение де Брука, которое последние девять часов прокручивали на двух машинах, однако методика была, как отметил Пак, безнадежно асимметричной.'

— Ладно, у меня по крайней мере есть какая-то идея, — обиделся де Брук, — а это больше, чем у тебя.

— Это потому, дорогой Артур, что если у меня появляется кошмарная идея, я держу ее при себе.

Логи хлопнул в ладоши.

— Друзья, давайте-ка держаться конструктивной критики.

Разговор вяло продолжался, но Джерихо давно ничего не слышал. Он снова мысленно гнался за фантомом, отыскивая произнесенные за последние десять минут слова, фразы, которые могли бы помочь вызвать его к жизни. «Диана», «Губертус», Магдебург, заслон пикетов, радиомолчание, сообщение о контакте…

Сообщение о контакте.

— Гай, где ты держишь ключи от Черного музея?

— Что, старина? А-а, в столе. В правом верхнем ящике. Эй, куда ты? Постой минутку, я еще не закончил с тобой…

***

Какое облегчение выбраться из барачной тесноты и духоты на свежий холодный воздух. Джерихо засеменил по склону к особняку.

В эти дни он редко заходил в этот большой дом, но когда ему доводилось здесь бывать, то он напоминал ему старинный помещичий особняк из повестей двадцатых годов о таинственных убийствах («Вспомните, инспектор, что, когда раздались роковые выстрелы, полковник находился в библиотеке… »). Снаружи он представлял сплошной кошмар, что-то вроде чудовищной ручной тележки, полной сваленных в беспорядке кусков других зданий. Швейцарские фронтоны, готические зубчатые стены, греческие колонны, провинциальные эркеры, красный кирпич муниципальных построек, каменные львы, соборная паперть — эти не уживающиеся между собой стили завершал чеканный купол в виде колокола из позеленевшей меди. Интерьер — готический кошмар в чистом виде: сплошные каменные арки и цветные витражи. Под ногами гулко отдавались полированные полы, стены были отделаны темными деревянными панелями, из тех, которые в последней главе внезапно раскрываются, обнаруживая ходы в тайные лабиринты. Джерихо имел смутное представление о том, какими делами здесь занимались. В передней части здания располагался кабинет коммандера Трэвиса с видом на озеро, тогда как наверху, в спальнях, происходили всякого рода таинственные вещи: по слухам, там раскрывали шифры германской секретной службы.

Он быстро прошел по коридору. У кабинета Трэвиса болтался армейский капитан и, делая вид, что читает свежий номер «Обсервера», прислушивался к болтовне преклонных лет мужчины в твидовом костюме, клеящегося к красотке в форме ВВС. Никто из них не обратил на Джерихо ни малейшего внимания. У подножья резной дубовой лестницы коридор поворачивал направо, огибая заднюю часть дома. Посередине находилась дверца, за которой открывались ступеньки, ведущие в подсобные помещения. Здесь, в запертой комнате подвала, шифроаналитики шестого и восьмого бараков хранили свою добычу. Джерихо пошарил по стене, ища выключатель. Большим из двух ключей отпер дверь в музей. Вдоль одной стены на металлических полках размещалось более дюжины трофейных машин «Энигма». Ключ поменьше подходил к одному из двух больших металлических сейфов. Встав на колени, Джерихо открыл его и принялся рыться в содержимом. Вот они все, драгоценные трофеи, каждый из которых означал победу в долгой войне с Энигмой. Вот коробка из-под сигар с наклейкой, датированной февралем 1941 года, содержащая улов с вооруженного немецкого траулера «Кребс»: два запасных ротора, карту Северной Атлантики с координатной сеткой германских ВМС и настройку Энигмы на февраль 1941 года. За коробкой набитый до отказа пакет с надписью «Мюнхен» — корабль метеослужбы, захват которого через три месяца после захвата «Кребса» дал возможность расшифровать метеорологический шифр, — и еще один пакет с пометкой «U-110». Джерихо вытащил охапку других документов и карт.

Наконец в глубине нижней полки он нашел небольшой коричневый клеенчатый сверток. Это был трофей, за который погибли Фассон и Гразиер, в той же упаковке, в какой его передали с гибнущей подлодки. Всякий раз, доставая этот сверток, Джерихо благодарил Бога, что они нашли водонепроницаемую обертку. Самая малость воды растворила бы чернила. Вытащить с тонущей подводной лодки, ночью, на большой волне… Вполне достаточно, чтобы даже математик поверил в чудеса. Джерихо бережно, как ученый разворачивает древний папирус или священнослужитель открывает святые мощи, развернул клеенку. Две небольшие книжечки с напечатанным готическим шрифтом на розовой промокательной бумаге текстом. Второе издание кратких метеокодов для подводных лодок, теперь ненужное по причине замены кодов. И — как он точно помнил — справочник сокращений. Джерихо бегло перелистал. Колонки букв и цифр.

На внутренней стороне дверцы сейфа напечатанное на машинке предупреждение: «Изымать что-либо без моего специального разрешения строго воспрещается. Л. Ф. Н. Скиннер, начальник военно-морского отделения».

Джерихо с особым удовольствием сунул справочник во внутренний карман и бегом вернулся в барак.

***

Джерихо бросил ключи Логи. Тот, замешкавшись, едва поймал.

— Сообщение о контакте. — Что?

— Сообщение о контакте, — повторил Джерихо.

— Слава Всевышнему! — воздев руки к небу, как сектантский проповедник, возгласил Этвуд. — Оракул заговорил.

— Ладно, Фрэнк. Помолчи минутку. Так о чем речь, старина?

Джерихо все виделось проще, чем можно было донести до других. Вообще выразить словами оказалось довольно трудно. Он заговорил медленно, будто переводя с иностранного языка, перестраивая мысли в уме, превращая их в связное изложение.

— Помните, в ноябре мы получили тетрадь метеокодов с подлодки U-459? Тогда мы также получили общую кодовую тетрадь. В то время мы решили на нее не отвлекаться, потому что в ней не содержалось ничего достаточного по длине, чтобы получить приличную шпаргалку. Я хочу сказать, что само по себе сообщение о контакте ничего не стоит, верно? Пяток знаков в кои-то веки. — Джерихо бережно достал из кармана розовую книжечку. — Один знак означает скорость конвоя, два — его курс, еще два — координаты…

Бакстер, как зачарованный, смотрел на кодовую тетрадь.

— Ты взял это из сейфа без разрешения?

— Но если лейтенант Кейв не ошибается и всякая подводная лодка, обнаружившая конвой, каждые два часа должна посылать сообщения о контакте и если она намерена преследовать конвой до наступления темноты, тогда возможно — теоретически возможно, — что она пошлет четыре или даже пять сообщений, в зависимости от времени суток, когда конвой был впервые обнаружен. — Джерихо отыскал глазами единственную военную форму. — Как долго в Северной Атлантике продолжается в марте светлое время?

— Примерно двенадцать часов, — ответил Крамер.

— Видите, двенадцать часов. А если в ответ на первое сообщение к тому же конвою в тот же день пристанут еще несколько лодок и все они каждые два часа начнут передавать сообщения о контакте…

По крайней мере до Логи дошло, к чему он ведет. Вынув трубку изо рта, Гай воскликнул:

— Черт побери!

— Тогда, теоретически, у нас снова будет двадцать знаков для подсказки с первой лодки, пятнадцать со второй… не знаю, но если, скажем, нападут восемь лодок, можно свободно получить до сотни знаков. Почти столько же, что и в погодной шпаргалке. — Джерихо распирало от гордости, как папашу, показывающего миру своего первенца. — Это же здорово, разве не видите? — Он поочередно обвел глазами всех шифроаналитиков: Кингком и Логи оживились, де Брук и Праудфут, кажется, думали, а Бакстер, Этвуд и Пак явно были настроены враждебно. — Раньше такой возможности у нас не появлялось, потому что немцы не могли бросить такое количество подводных лодок против такого скопления судов. Здесь в двух словах вся история Энигмы. Уже сами масштабы немецких операций открывают нам возможность получать обилие материалов, сеют семена своего конечного поражения.

Джерихо замолчал.

— Не слишком ли много здесь «если»? — сухо заметил Бакстер. — Если подводная лодка обнаружит конвой достаточно рано днем, если она будет сообщать каждые два часа, если все остальные будут поступать так же, если нам удастся перехватить все передачи…

— И если, — вставил Этвуд, — кодовую тетрадь, которую мы получили в ноябре, на прошлой неделе не заменили вместе с тетрадью метеокодов…

Эту возможность Джерихо не предусмотрел, что несколько поубавило его энтузиазм.

Теперь в наступление пошел Пак.

— Согласен. Идея блестящая, Томас. Я восхищен твоим… можно сказать, озарением. Но твой план зависит от неудачи нашей операции, не так ли? Мы, по твоему признанию, взломаем Акулу, только если подводные лодки обнаружат конвой, чего мы как раз и хотим избежать. Предположим, что мы получим настройку Акулы на тот день — ну и что? Чудесно. Сможем прочесть все сообщения в Берлин подводных лодок, которые хвастаются Деницу, сколько потоплено кораблей союзников. А через двадцать четыре часа снова полное отсутствие информации.

Некоторые из шифроаналитиков одобрительно поддакивали.

— Нет, — решительно затряс головой Джерихо. — Ты ошибаешься. Пак. Мы, конечно, надеемся, что подводные лодки не обнаружат конвои. Да — в этом и состоит задача всех учений. Но если все-таки обнаружат, мы по крайней мере сможем обратить это себе на пользу. И, если нам повезет, то не на один день. Если мы раскроем настройку Акулы на двадцать четыре часа, тогда соберем закодированные сводки погоды за весь этот период. Не забывайте, что в этом районе у нас находятся собственные суда, способные представить точные метеоданные, которые закодировали подводные лодки. И у нас будет открытый текст, появится настройка шифров Акулы, и мы сможем начать восстанавливать новую тетрадь метеокодов. Снова сунем ногу в дверную щель. Неужели вы не видите?

Он в отчаянии ерошил волосы. Почему все они такие тупицы?

Крамер лихорадочно записывал что-то в тетрадь.

— А знаете, в этом что-то есть, — заметил он, подкидывая и ловя карандаш. — По-моему, стоит попробовать. По крайней мере снова займемся делом.

— Я пока что ничего в этом не вижу, — проворчал Бакстер.

— Я тоже, — согласился Пак.

— Полагаю, Бакстер ничего не видит, — съязвил Этвуд, — потому что это не представляет собой победу мирового пролетариата. Бакстер сжал кулаки.

— В один прекрасный день, Этвуд, кто-нибудь свернет твою самодовольную башку.

— Ого. Первая реакция ума тоталитарного склада: насилие.

— Довольно! — хватил трубкой по столу Логи. Никто раньше не слышал, чтобы он повышал голос, — в комнате наступила тишина. — Болтовни и так больше чем достаточно. — Задержав взгляд на Джерихо, продолжал: — Так вот, совершенно верно, надо быть осмотрительными. Пак, твое замечание принято во внимание. Но нельзя убегать от очевидного. Четыре дня мы полностью лишены информации, и только Том высказал более или менее сносную мысль. Молодчина, Том.

Джерихо разглядывал чернильное пятно на полу. О Господи, подумал он. Жди теперь зажигательную речь.

— Так вот, очень многое здесь зависит от нас, и я хочу, чтобы каждый помнил, что он — часть одной команды.

— Никто не подобен одинокому острову, Гай, — с непроницаемым выражением, благочестиво сложив на солидном животике руки, промолвил Этвуд.

— Спасибо, Фрэнк. Абсолютно правильно. Таких нет. И если кто-нибудь из нас… кто-нибудь из нас… поддастся искушению забыть эту истину, пусть вспомнит и об этих конвоях, и обо всех остальных, от которых зависит исход войны. Понятно? Хорошо. Все сказано. За работу.

Бакстер открыл было рот, чтобы возразить, но, кажется, раздумал. Выходя из комнаты, они с Паком мрачно переглянулись. Глядя им вслед, Джерихо недоумевал, почему оба так упрямо пессимистичны. Пак терпеть не мог политических взглядов Бакстера, и обычно они сторонились друг друга. Однако теперь, похоже, были заодно. Что это? Своего рода профессиональная зависть? Чувство обиды за то, что после их упорных трудов явился он и выставил их дураками?

Логи тряс ему руку.

— Не знаю, старина, что мне с тобой делать. — Он старался казаться суровым, но был не в силах скрыть удовлетворения. Положил руку на плечо Джерихо.

— Восстанови на работе.

— Придется говорить со Скиннером. — Логи открыл дверь, пропуская Джерихо в коридор. Три пичужки не сводили с них глаз. — Боже, — передернул плечами Логи. — Можешь себе представить, что я от него услышу? Он будет страшно рад сообщить своим дружкам-адмиралам, что самая лучшая возможность снова влезть в Акулу — это дать напасть на конвои. А-а, черт, я лучше позвоню. — Уже входя в кабинет, он обернулся. — А ты твердо уверен, что не врезал ему?

— Абсолютно уверен, Гай.

— И ни одной царапины?

— Ни одной.

— Жаль, — словно про себя заметил Логи. — Если подумать. Жаль.

5

Эстер Уоллес не спалось. Маскировочные шторы были задернуты от света. В крошечной комнатке ровный полумрак. Сквозь подушку сочился успокаивающий аромат лавандовых духов. Она в мягкой хлопковой ночной сорочке покорно лежала на спине, вытянув ноги и сложив руки на груди, подобно мраморной деве на надгробье, но забытье ускользало.

ADU, мисс Уоллес. Ангелы танцуют вверх…

Мнемоника оказалась страшно прилипчивой, доводила до бешенства. Эстер была не в состоянии выбросить ее из головы, хотя порядок букв ей ничего не говорил.

Это позывные. Возможно, германских сухопутных или военно-воздушных сил…

Ничего удивительного. Скорее всего, так оно и есть. В конце концов, их ведь много: тысячи и тысячи. Единственное достоверное правило сводится к тому, что позывные армии или люфтваффе никогда не начинаются с D, потому что D всегда означает немецкую коммерческую станцию.

ADU… ADU…

Не с чем связать.

Эстер повернулась на бок, подобрала коленки и постаралась занять голову чем-нибудь успокаивающим. Но не успела она изгнать из памяти напряженное бледное лицо Тома Джерихо, как всплыло морщинистое лицо священника Церкви святой Марии в Блетчли, этого каркающего глашатая женоненавистнических бредней святого Павла, «… неприлично жене говорить в церкви» (1 Коринфянам, 14, 35). «… женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями» (2 Тимофею, 3, 6). Из таких текстов пастор сплел воинственную проповедь против приема на работу в военное время лиц женского пола: против того чтобы женщины водили грузовики, ходили в брюках, пили и курили в барах и пивных без сопровождения мужей, не заботились о детях и доме. «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и — безрассудная» (Притчи, 11, 22).

Если бы это было правдой! — думала она. Если бы только женщины посягнули на власть над мужчинами! Перед глазами встала сальная напомаженная физиономия Майлза Мермагена, начальника отделения. «Дорогая Эстер, в данный момент о переводе не может быть и речи». До войны он был управляющим в Барклайз-банке. Ему очень нравилось подойти сзади к работающей девушке и гладить ей плечи. На рождественской вечеринке в шестом бараке он заманил Эстер под куст омелы и бесцеремонно снял с нее очки. («Спасибо, Майлз, — сказала она, жалко пытаясь обратить это в шутку, — без очков ты мне кажешься почти привлекательным… »). Его мокрые, противные, как тело моллюска, губы отдавали сладким шерри.

Клэр, разумеется, тут же решила, что предпринять.

— Ой, бедняжка. Полагаю, он женат?

— Говорит, что они слишком рано поженились.

— Отлично, вот тебе и ответ. Скажешь ему, что, по-твоему, было бы честно сначала поговорить с ней. Скажешь, что хочешь с ней подружиться.

— А если он согласится?

— О Господи! Тогда просто дашь ему по яйцам. При этом воспоминании Эстер улыбнулась. Снова заворочалась в постели, полотняная простыня помялась и съехала. Безнадежное дело. Протянув руку, включила ночник, нащупала лежавшие рядом очки.

Ichlerne deutsch, ich lernte deutsch, ich habe deutsch gelernt…

Немецкий язык, подумала она: немецкий будет ее спасением. Практическое знание письменного немецкого избавит ее от скучного однообразия диспетчерской службы радиоперехватов, от липких объятий Майлза Мермагена и вознесет в разреженную атмосферу машинного зала — туда, где заняты настоящим делом и где ей полагалось быть с самого начала.

Усевшись в постели, она попыталась сосредоточиться на «Начальном курсе немецкого языка» Эйблмена. Десяти минут этого занятия обычно бывало достаточно, чтобы погрузиться в сон.

«Непереходные глаголы, обозначающие перемену места или условий, в сложных временах вместо вспомогательного глагола haben требуют вспомогательного глагола sein… »

Она подняла глаза. Никак внизу какой-то шум?

«В подчинительном порядке слов вспомогательный глагол должен стоять последним, сразу после причастия прошедшего времени или инфинитива… »

Опять.

Она сунула согревшиеся ноги в холодные уличные туфли, накинула на плечи шерстяной платок и вышла на лестничную площадку.

Стук доносился из кухни.

Она стала спускаться по ступеням.

Когда она вернулась из церкви, ее ждали двое мужчин. Один стоял на ступеньках крыльца, другой не спеша вышел из-за дома. Первый — молодой блондин с медлительными аристократическими манерами и по-своему красивой болезненной англо-саксонской внешностью. Его спутник был постарше, пониже ростом, стройный, смуглый, с северным наречием. У обоих были удостоверения Блетчли-Парка. Они объяснили, что пришли из отдела бытового обслуживания и хотят видеть мисс Ромилли. Она не вышла на работу: не знаете, где она может быть?

Эстер сказала, что не знает. Тот, что постарше, поднялся наверх и что-то долго искал там. А тем временем блондин — она так и не разобрала его имени, — развалившись на диване, стал задавать уйму вопросов. При всех его хороших манерах, было в нем что-то неприятно высокомерное. Что собой представляет Клэр? С кем дружит? Что за мужчины были в ее жизни? Расспрашивал ли кто-нибудь о ней? Эстер упомянула о визите Джерихо прошлой ночью, и посетитель сделал пометку золотым выдвижным карандашом. Она чуть не сболтнула о странном поведении Джерихо в церковном дворе (ADU, мисс Уоллес….), но к тому времени ей уже до того не нравилось поведение блондина, что она вовремя прикусила язык.

Тук, тук, тук. На кухне…

Эстер взяла стоявшую у камина в гостиной кочергу и медленно приоткрыла дверь в кухню.

Там было как в холодильнике. Окно со стуком болталось на ветру. Должно быть, открыто уже несколько часов.

Сначала Эстер почувствовала облегчение, но только до тех пор, пока она не попыталась закрыть окно. Тут она обнаружила, что подзаржавевший шпингалет вырван с корнем. Расщеплена и часть деревянной рамы.

Стоя на холоду, она раздумывала над случившимся и быстро нашла единственно правдоподобное объяснение. Вышедший из-за дома брюнет, когда она вернулась из церкви, очевидно, был занят взломом.

Они сказали, что ей не о чем беспокоиться. Но если так, то зачем они собирались вломиться в дом?

Эстер, вздрогнув, плотнее закуталась в платок.

— О, Клэр, — произнесла она вслух, — глупая девчонка, что же ты все-таки наделала?

С помощью светомаскировочной ленты она попыталась закрепить раму. Потом, все еще с кочергой в руках, вернулась наверх и вошла в комнату Клэр. С кровати свисала чернобурка, уставив на нее стеклянные глаза и оскалив острые зубы. Эстер по привычке аккуратно свернула ее и положила на полку, где она обычно обитала. Комната, с ее расточительным обилием цвета, материи и запахов, до такой степени соответствовала характеру Клэр, что даже теперь, когда Клэр здесь не было, пусть слабо, как последние колебания камертона, но все еще, казалось, отзывалась ее присутствием… Клэр, со смехом примеряющая какой-нибудь смешной наряд, спрашивает Эстер, что та думает, а Эстер, подобно старшей сестре, делает вид, что неодобрительно хмурится. Клэр, переменчивая как подросток, лежа животом на кровати, листает довоенный номер журнала «Тэтлер». Клэр расчесывает волосы Эстер (если их распустить, они падают почти до пояса) медленными сладостными движениями щетки, от которых у Эстер слабеют руки и ноги. Клэр подкрашивает Эстер своей косметикой, наряжает ее как куклу и, отойдя назад, восклицает в притворном удивлении: «Ой, дорогая, ты прямо красавица! » Длинноногая, как бегунья, Клэр, на которой нет ничего кроме белых шелковых трусиков и нитки жемчуга, что-то ищет, мечется по комнате и, заметив, что Эстер украдкой разглядывает ее в зеркало, ловит ее взгляд, на мгновение замирая, выставив вперед бедра и раскинув руки, с полуманящей, полунасмешливой улыбкой, а потом вновь несется по комнате…

И в этот холодный светлый день отдохновения и молитв Эстер Уоллес, дочь священника, прислонившись к стене, закрывает глаза и стыдливо зажимает руку между ног.

Через мгновение на кухне снова раздается стук и ей кажется, что сердце вот-вот разорвется от страха. Она бежит в свою комнату, преследуемая нудным завыванием викария церкви святой Марии, а может, это голос ее отца, читающего из Книги притч Соломона:

«… ибо мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее; но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый; ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней… »

6

Впервые более чем за месяц у Тома Джерихо совсем не оставалось свободного времени.

Он должен был контролировать размножение кодовой тетради. Как полагается, было отпечатано и проштамповано «Совершенно секретно» пять машинописных копий. Требовалось проверить каждую строчку, потому что единственная ошибка вместо успешной расшифровки означала бы много дней бесплодной работы. Нужно было проинструктировать контролеров радиоперехватов. Разослать по телетайпу указания дежурным офицерам всех работавших на восьмой барак постов прослушивания: от Турсо, прилепившегося к скале на северной оконечности Шотландии, до Сент-Ерт близ Лэндз-Енд на самом краю Корнуолла. Указания простые: сосредоточить все силы на известных радиочастотах находящихся в Атлантике подводных лодок, отменить все отпуска, привлечь, если надо, всех больных и увечных и обратить особое внимание на короткие вспышки морзянки, начинающиеся с открытой «Е» — точка-точка-тире-точка-точка — немецкого кода, освобождающего волновой диапазон для сообщений о контактах с конвоями. Ни одного такого сигнала не должно быть упущено, понятно? Ни одного.

Чтобы вернуть навыки скорой расшифровки, Джерихо взял в регистратуре трехмесячную подборку и в тот день, сидя в Большой комнате на своем старом месте у окна, проверил с помощью логарифмической линейки то, что уже знал заранее: семнадцать сообщений о контактах с конвоями, полученных в пределах двадцати четырех часов, дадут восемьдесят пять расшифрованных знаков, и это может — при условии должного процента везения у криптоаналитиков — открыть доступ в Акулу, если они получат по меньшей мере десяток машин, которые будут попеременно работать на протяжении минимум тридцати шести часов…

И все это время он неотрывно думал о Клэр.

Здесь он практически мало что мог сделать. Ему удалось дважды сбегать в телефонную будку и позвонить ее отцу: один раз когда все отправились обедать, а он, не дойдя до ворот, незаметно отстал; второй раз к концу дня, под предлогом, что хочет немного размяться. Оба раза его соединяли, но никто не отвечал. Им все больше овладевал страх, усугублявшийся ощущением бессилия. Вернуться в третий барак не представлялось никакой возможности. Еще раз проверить ее дом не было времени. Надо бы сходить в гостиницу и забрать радиоперехваты, спрятанные за картиной на каминной доске, — разве не безумие? — но быстрее чем минут за двадцать не обернуться, да и повода отлучиться нет.

В конечном счете ближе к восьми часам удалось уйти. Проходя Большую комнату, Логи задержался у стола Джерихо и сказал, чтобы он, бога ради, шел в свою нору и хоть немного отдохнул.

— Тебе здесь больше нечего делать, старина, кроме как ждать. Думаю, всем нам придется попотеть завтра примерно в это же время.

Джерихо с радостью потянулся за пальто.

— Говорил со Скиннером?

— О намеченном плане. Не о тебе. Он не спрашивал, а я, конечно, не стал затевать разговор.

— Уж не собираешься ли ты соврать, что он забыл? Логи пожал плечами.

— Кажется, у него голова занята еще какой-то неприятностью.

— Что это за неприятность? Но Логи зашагал прочь.

— До утра. Постарайся выспаться.

Джерихо сдал радиоперехваты Акулы и вышел на улицу. Мартовское солнце, которое и днем едва поднималось выше деревьев, спряталось за особняк, оставив на краю темно-синего неба блекнущую желтовато-оранжевую полоску. Луна уже взошла. Вдали слышался гул множества бомбардировщиков, которые выстраивались для ночного налета на Германию. Джерихо в немом изумлении огляделся вокруг. Диск луны над неподвижным озером, пламя заката на горизонте — необычайное сочетание оттенков света и символов, чуть ли не зловещее знамение. Это зрелище настолько завладело его вниманием, что он чуть было не прошел мимо пустой телефонной будки.

Попробовать в последний раз? Он посмотрел на луну. Почему бы и нет?

Кенсингтонский номер не отвечал, и Джерихо вдруг решил позвонить в Форин Оффис. Телефонистка соединила его с дежурным, и он спросил Эдварда Ромилли.

— Какой отдел?

— К сожалению, не знаю.

В трубке тишина. Вероятность того, что Эдвард Ромилли в воскресный вечер сидит за рабочим столом, невелика. Джерихо оперся плечом о стеклянную стенку будки. Мимо медленно проехал автомобиль и ярдов через десять остановился. В сумерках светились тормозные огни. В трубке щелкнуло, и Джерихо переключил внимание на телефон.

— Соединяю.

Гудки, затем вежливый женский голос:

— Германский сектор.

Германский сектор? Джерихо на мгновение растерялся.

— Э-э, Эдварда Ромилли, пожалуйста.

— Как мне сказать, кто спрашивает? Боже, он там. Джерихо снова заколебался.

— Приятель его дочери.

— Подождите, пожалуйста.

Пальцы до боли сжали трубку. Надо постараться расслабиться. Почему бы Ромилли не работать в германском секторе? Разве Клэр не рассказывала ему, что отец был младшим сотрудником в посольстве в Берлине, как раз когда нацисты шли к власти? Ей, должно быть, было лет десять-одиннадцать. Наверное, тогда и выучила немецкий.

— К сожалению, сэр, мистер Ромилли уже ушел. Как мне сказать, кто звонил?

— Благодарю вас. Это несущественно. Доброй ночи. Джерихо быстро повесил трубку. Не нравилось ему все это. Не нравилась и эта машина. Выйдя из телефонной будки, направился к ней — приземистой, черной, с выкрашенной в белый цвет широкой подножкой. Мотор все еще работал. Когда Джерихо подошел поближе, машина сорвалась с места и, вписавшись в поворот, помчалась к главному входу. Он трусцой побежал следом, но когда подошел к воротам, ее там уже не было.

***

По мере того как Джерихо спускался под гору, расплывчатые очертания города постепенно терялись в темноте. Ни одно поколение жителей, по крайней мере за последние сто лет, не было свидетелем такого явления. Даже во времена прадедов, должно быть, существовало какое-то освещение: слабый свет газового рожка или фонаря на карете, голубоватый отблеск керосиновой лампы ночного сторожа. Не то что теперь. Исчезал свет, и с ним исчезал Блетчли.

Словно тонул в черной пучине. Можно представить, будто находишься где угодно.

Теперь, когда Джерихо в некотором роде овладела паранойя, ночь усиливала его страхи. У железнодорожного моста он миновал трактир, похожее на мавзолей сооружение викторианских времен с выложенной на манер эпитафии золотом по почерневшему кирпичу надписью «Отборные виски, портвейны и пиво». Изнутри доносились звуки расстроенного пианино, игравшего «Дыханье Лондондерри», и Джерихо на какое-то мгновение захотелось зайти, заказать выпивку и найти собеседника. Но потом он представил себе разговор:

— Чем занимаемся, приятель?

— Да так, служу.

— На гражданской?

— В службе связи. Не ахти, конечно. Давай закажу еще по одной?

— Из местных?

— Не совсем…

… и подумал: нет, лучше держаться подальше от незнакомых людей, а самое лучшее — не пить. Сворачивая на Альбион-стрит, услыхал позади скрип шагов и резко обернулся. Дверь пивной распахнулась, выплеснув на миг свет и музыку, потом захлопнулась, и улица снова погрузилась в темноту.

Гостиница находилась почти посередине Альбион-стрит, с правой стороны. Чуть не доходя, он заметил стоявшую на левой стороне машину. Замедлил шаги. Джерихо не был уверен, та ли это машина, что так странно вела себя в Парке, хотя выглядела она довольно похоже. Но потом, когда он почти поровнялся с ней, один из пассажиров чиркнул спичкой. Водитель наклонился, прикрывая ладонью огонек, и Джерихо заметил на его рукаве три белые нашивки сержанта полиции.

Войдя в гостиницу, он постарался проскользнуть на лестницу, прежде чем миссис Армстронг, подобно ночному истребителю, перехватит его в прихожей. Но опоздал. Она, похоже, ждала, когда в замке звякнет его ключ. Выплыла из кухни в облаке пара, пахнувшего капустой и дешевой рыбой. В столовой кого-то тошнило, кто-то хохотал.

Джерихо вяло произнес:

— Я не очень голоден, миссис Армстронг, тем не менее спасибо.

Она вытерла руки о фартук и кивнула в сторону закрытой двери.

— К вам гость.

Он демонстративно ступил ногой на первую ступеньку.

— Что, полиция?

— Почему, мистер Джерихо? Что здесь делать полиции? Приятный молодой джентльмен. Я усадила его, — многозначительно заметила миссис Армстронг, — в гостиной.

Гостиная! Открыта для постояльцев с восьми до десяти по будням и после вечернего чая по субботам и воскресеньям. Импозантно обставленная, как герцогский салон: гарнитур из дивана и двух кресел с салфеточками (сделанными руками самой хозяйки) на подлокотниках, непременная лампа красного дерева под абажуром с кистями, пивные кружки в виде широко улыбающихся толстяков, аккуратно расставленные на ледяном камине. Кто же это такой, пытался догадаться Джерихо, что удостоен чести быть допущенным в гостиную?

Сначала он его не узнал. Золотистые волосы, бледное веснушчатое лицо, светлые голубые глаза, отработанная улыбка. Шагнул навстречу с протянутой для приветствия рукой, в левой руке строгая черная шляпа, на широких плечах пальто, пошитое на Савиль-Роу не менее чем за полсотни гиней. Налет воспитания, шарма и скрытой угрозы.

— Уигрэм. Дуглас Уигрэм. Форин Оффис. Виделись вчера, но нас как следует не представили.

Он легко и несколько странно пожал руку Джерихо: один согнутый палец уперся в ладонь, и Джерихо сразу догадался, что удостоился масонского рукопожатия.

— С жильем в порядке? Превосходная гостиная. Превосходная. Не возражаете, если мы перейдем куда-нибудь еще? Где вы расположились? Наверху?

Миссис Армстронг все еще торчала в прихожей, взбивая волосы перед овальным зеркалом.

— Миссис Армстронг, мистер Джерихо предлагает подняться к нему в комнату, если вы не возражаете. — Не дожидаясь ответа, добавил: — Тогда пошли?

Не переставая улыбаться, он поднял руку, пропуская Джерихо на лестницу. У того было ощущение, что его надувают или обкрадывают, но он не может понять, каким образом. На лестничной площадке он достаточно пришел в себя, чтобы сказать:

— Знаете, там очень тесно, едва хватит места, чтобы сесть.

— Полный порядок, мой дорогой. Лишь бы никто не мешал. Вперед и выше.

Джерихо включил тусклую лампочку и отступил, пропуская первым Уигрэма. Когда, задевая его, тот проходил мимо, от него легко пахнуло одеколоном и запахом сигар. Джерихо сразу бросил взгляд на картину с изображением капеллы, с облегчением отметив, что ее, кажется, не трогали. Закрыл за собой дверь.

— Вижу, что вы имеете в виду, говоря о комнате, — сказал Уигрэм и, приставив ладони к стеклу, поглядел в окно. — Чего только ни приходится терпеть, а? К тому же еще этот вид на железную дорогу. Полное блаженство. — Задернув занавески, повернулся к Джерихо. С почти женским изяществом вытер носовым платком пальцы. — Мы весьма обеспокоены, — еще шире улыбнулся он, — мы весьма обеспокоены в отношении девушки, которую зовут Клэр Ромилли, — начал он, складывая синий квадратик платка и убирая его в нагрудный карман. — Не возражаете, если я присяду?

Уигрэм сбросил пальто и положил на койку, затем, чтобы не повредить складку, чуть подтянул на коленях брюки в тонкую полоску. Сел на матрас, для верности попрыгал. Светлые волосы, брови, ресницы, растительность на ухоженных белых кистях рук… Джерихо было не по себе от страха и отвращения.

Уигрэм похлопал по лежавшему рядом одеялу.

— Давайте поговорим. — Казалось, его ни капли не смущало, что Джерихо остался стоять в дверях. Удовлетворенно сложил руки на коленях. — Хорошо, — сказал он, — тогда, пожалуй, начнем. Клэр Ромилли. Двадцати лет. Канцелярская служащая. Официально пропала… — Он посмотрел на часы. — … двенадцать часов назад. Не явилась на работу в утреннюю смену. В действительности, когда начинаешь проверять, ее не видели с полуночи в пятницу — подумать только, почти двое суток, — когда она ушла из Парка после смены. Одна. Девушка, которая живет с ней вместе, клянется, что не видела ее с четверга. Отец говорит, что последний раз они виделись перед Рождеством. Никто больше: девушки, с которыми она работает, родственники, прочие — никто, похоже, не имеет ни малейшего понятия. Испарилась. — Уигрэм щелкнул пальцами. — Вот так. — Впервые он не улыбнулся. — Полагаю, ваша хорошая приятельница?

— Мы не виделись с начала февраля. Не из-за этого ли на улице дежурит полиция?

— Но вы хорошие друзья? До того хорошие, что вы попытались с ней встретиться? По словам милой крошки мисс Уоллес, прошлой ночью вы приезжали к ним домой. Торопились. Расспрашивали. Потом сегодня утром в третьем бараке — и снова вопросы, вопросы. Звонок ее отцу… ах, да, — пояснил он, заметив удивление Джерихо, — он сразу сообщил нам о вашем звонке. Вы никогда не видели Эда Ромилли? Славный малый. Говорят, так полностью и не реализовал своих возможностей. Здорово сдал после смерти жены. Скажите, мистер Джерихо, почему такой интерес?

— Меня здесь месяц не было. Не видел ее.

— Но наверняка у вас были куда более важные заботы, особенно в данный момент, чем желание возобновить знакомство?

Последние слова потонули в грохоте экспресса. Секунд пятнадцать комната ходила ходуном, ровно столько же на лице гостя держалась улыбка. Когда шум затих, он спросил:

— Удивились, что вас вернули из Кембриджа?

— Да. Пожалуй, удивился. Послушайте, мистер Уигрэм, кто вы, собственно, такой?

— Удивились, когда узнали, зачем вы снова нужны здесь?

— Не удивился, нет, — ответил Джерихо, подыскивая нужное слово, — поразился.

— Поразились. А вы говорили когда-нибудь с девушкой о своей работе?

— Конечно, нет.

— Конечно, нет. А не показалось ли вам странным — вероятно, больше чем совпадением, может, даже зловещим, — что в один прекрасный день немцы лишают нас доступа к информации, а через два дня исчезает любимая девушка ведущего шифроаналитика восьмого барака? И фактически в этот же день он возвращается обратно?

Джерихо непроизвольно бросил взгляд на гравюру на каминной полке.

— Я же вам сказал, что никогда не говорил с Клэр о работе. Что не видел ее месяц. И она не была моей возлюбленной.

— Нет? Тогда кто же она вам?

Тогда кто же она мне? Хороший вопрос.

— Я просто хотел ее видеть, — запинаясь, ответил он. — Не мог найти. Беспокоился.

— Есть ее фотография? Какая посвежее.

— Нет. У меня действительно нет ни одной ее карточки.

— В самом деле? Еще одна забавная вещь. Такая милашка и… Но можно все-таки найти карточку? Придется взять из личного дела.

— Для чего?

— Вы умеете стрелять, мистер Джерихо?

— Не смог попасть в утку в тире на ярмарке.

— Как и следовало ожидать, хотя внешность порой обманчива. Только вот в пятницу ночью на складе оружия охраны Блетчли-Парка произошла маленькая кража со взломом. Пропали две единицы хранения. Револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра, изготовленный в Спрингфилде, штат Массачусетс, и поставленный военным министерством в прошлом году. И коробка с тридцатью шестью боеприпасами.

Джерихо промолчал. Уигрэм некоторое время смотрел на него, как бы принимая решение.

— Думаю, вам не помешает знать. Вполне заслуживаете доверия. Присаживайтесь, — похлопал он по одеялу. — Не могу же я, черт побери, кричать о самом большом секрете Британской империи через всю эту долбаную спальню. Садитесь же. Не укушу.

Джерихо неохотно сел. Уигрэм наклонился вперед. Борт пиджака слегка оттопырился, на мгновение обнажив на белой ткани сорочки кожаный ремень и вороненую сталь пистолета.

— Хотите знать, кто я такой? — едва слышно произнес Уигрэм. — Скажу. Я тот, кому начальство поручило выяснить, что к чему в этой вашей дыре. — Он говорил так тихо, что Джерихо был вынужден придвинуться совсем близко. — Понимаете, звонят колокола. Звонят страшно тревожно. Пять дней назад в шестом бараке расшифровали депешу германской армии с Ближнего Востока. Генерала Роммеля преследуют неудачи. Похоже, он считает, будто единственная причина этих неудач в том, что так или иначе мы каким-то чудом всегда появляемся там, где он собирается начать наступление. Африканский корпус вдруг требует проверить секретность шифропередач. Вот так. Динь-дон. А через двенадцать часов адмирал Дениц, по причинам пока неизвестным, неожиданно принимает решение ужесточить порядок пользования Энигмой, изменив метеокод подводного флота. Снова динь-дон. Теперь люфтваффе. Недавно четыре германских торговых судна с грузом для вышеупомянутого Роммеля подверглись неожиданному нападению королевских ВВС и затонули на полпути к Тунису. Сегодня утром мы узнаем, что ни больше ни меньше как сам германский главнокомандующий средиземноморским театром военных действий, фельдмаршал Кессельринг настоятельно хочет знать, не читает ли противник его шифры. — Уигрэм потрепал Джерихо по коленке. — Тревожный перезвон, мистер Джерихо. Громче, чем звон колоколов Вестминстерского аббатства в День коронации. И в самый разгар всего этого исчезает ваша приятельница, одновременно с новенькой пушкой и коробкой патронов.

***

— Так с кем мы имеем дело? — произнес Уигрэм, доставая небольшую записную книжку в черном кожаном переплете и золотой вывинчивающийся карандаш. — Клэр Александра Ромилли. Место и время рождения: Лондон, двадцать первое декабря двадцать второго года. Отец: Эдвард Артур Макулей Ромилли, дипломат. Мать: достопочтенная Александра Ромилли, урожденная Харви, погибла в автомобильной катастрофе в Шотландии в августе двадцать девятого. Девочка получила частное образование за границей. Места службы отца: Бухарест, с двадцать восьмого по тридцать первый; Берлин, с тридцать первого по тридцать четвертый; Вашингтон, с тридцать четвертого по тридцать восьмой. Год в Афинах, затем возвращается в Лондон. Девочка к тому времени в каком-то модном пансионе в Женеве. Приезжает в Лондон в начале войны, когда ей семнадцать. Основное занятие следующие три года, насколько можно судить: веселое времяпрепровождение. — Лизнув палец, Уигрэм перелистнул страницу. — Какое-то добровольное занятие в гражданской обороне. Не слишком обременительное. Июль сорок первого: переводчица в Министерстве экономической войны. Август сорок второго: подает заявление о приеме на канцелярскую работу в Форин Оффис. Хорошее знание языков. Рекомендуется на работу в Блетчли-Парке. Прилагается письмо отца, обычное пустословие. 10 сентября собеседование. Зачислена, допущена к секретной работе, приступила к обязанностям на следующей неделе. — Уигрэм поиграл страницами. — Вот и все. Не слишком строгий порядок отбора, верно? Но ведь она происходит из ужасно порядочной семьи. Папа работает в главной конторе. Идет война. Хотели бы что-нибудь добавить к приведенным данным?

— Не думаю, что смогу.

— Как вы с ней познакомились?

Следующие десять минут Джерихо отвечал на вопросы Уигрэма.

Отвечал с большой осторожностью и в основном правдиво. Если лгал, то лишь путем умолчания. При первом свидании ходили на концерт. Потом встречались еще несколько раз. Смотрели кино. Какая картина? «Повесть об одном корабле».

— Понравилась?

— Да.

— Скажу Ноэлю.

Она никогда не говорила о политике. Ни разу не заводила разговор о своей работе. Не вспоминала о других приятелях.

— Спали с нею?

— Не ваше, черт побери, дело.

— Запишем, что спали.

Еще вопросы. Нет, в ее поведении не замечал ничего странного. Нет, она не казалась напряженной или обеспокоенной, скрытной, молчаливой, агрессивной, любопытной, унылой, подавленной или возбужденной — нет, ничего такого, — и в конце они не ссорились. Неужели? Нет, не ссорились. Итак, они… тогда что?

— Не знаю. Постепенно разошлись.

— Она встречалась с кем-нибудь еще?

— Возможно. Не знаю.

— Возможно. Не знаете, — удивленно покачал головой Уигрэм. — Расскажите мне о прошлой ночи.

— Ездил на велосипеде к ней домой.

— Во сколько?

— Примерно в десять, половине одиннадцатого. Ее не было дома. Поговорил немного с мисс Уоллес. Потом поехал домой.

— Миссис Армстронг утверждает, что вас не было до двух часов.

И это называется прокрался на цыпочках, подумал Джерихо.

— Должно быть, немного прокатился на велосипеде.

— Ничего себе. В мороз. В затемнение. Выходит, катались около трех часов.

Постукивая пальцем по носу, Уигрэм уткнулся в свои заметки.

— Что-то не так, мистер Джерихо. Не могу сказать определенно, но здесь что-то не так. Однако, — захлопнув записную книжку, он ободряюще улыбнулся, — можно вернуться к этому позднее, а? — Опершись о колено Джерихо, поднялся с кровати. — Сначала надо поймать нашего кролика. У вас никаких соображений насчет того, где она может быть? Любимые местечки, где можно уединиться? — Он внимательно сверху вниз смотрел на Джерихо. Тот не отрывал глаз от пола. — Нет? Нет так нет.

К тому времени когда Джерихо осмелился поднять глаза, Уигрэм облачился в свое великолепное пальто и сосредоточенно снимал с воротника пушинки.

— Все это могло быть случайным совпадением, — сказал Джерихо. — Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Дениц, кажется, всегда питал недоверие к Энигме. Поэтому в первую очередь снабдил Акулой подводный флот.

— О, тут вы совершенно правы, — с готовностью согласился Уигрэм. — Но давайте посмотрим с другой стороны. Представьте, что немцам намекнули, чем мы здесь занимаемся. Что им оставалось делать? Конечно же, они не могли сразу выкинуть сотню тысяч машин «Энигма», так? Потом, как насчет их специалистов, которые в один голос утверждали, что Энигма неуязвима? Разве бы они отказались без боя от своих убеждений? Нет. Они бы поступили так, как, по-видимому, поступают сейчас. Начали бы проверять каждый вызывающий подозрение случай и тем временем пытаться найти веские доказательства. Может быть, живого человека. Еще лучше человека с документальными свидетельствами. Господи, да кругом народу больше чем достаточно. Только здесь тысячи людей, которые знают либо все, либо частицу всего, либо достаточно, чтобы сделать нужные выводы. И что это за люди? — Он достал из кармана и расправил лист бумаги. — Это список, который я просил вчера. В военно-морском отделении о значении тетради метеокодов знали одиннадцать человек. Если задуматься, несколько подозрительных фамилий. Скиннера, думаю, можно исключить. И Логи — он, кажется, достаточно надежный. Но вот Бакстер? Ведь Бакстер коммунист, не так ли?

— На мой взгляд, коммунисты не очень расположены к нацистам. Как правило.

— А что скажете о Паковском?

— Пак потерял отца и брата при захвате Польши. Немцев ненавидит.

— Потом американец, Крамер. Крамер? Знаете, что он немецкий иммигрант во втором поколении?

— У Крамера немцы тоже убили брата. Право, мистер Уигрэм, нелепо так…

— Этвуд, Пинкер, Кингком, Праудфут, де Брук. Вы… А кто, собственно, вы? — Уигрэм брезгливо обвел взглядом каморку: обтрепанные маскировочные шторы, невзрачный платяной шкаф, бугристая постель.

Кажется, впервые заметил стоявшую на каминной полке гравюру. — Я имею в виду, только благодаря тому, что кто-то принадлежал к кембриджскому Кингз-колледжу…

Он взял картинку и повернул ее к свету. Джерихо в ужасе наблюдал.

— Э. М. Форстер, — задумчиво произнес Уигрэм. — Он все еще в колледже, не так ли?

— Думаю, да.

— Знакомы?

— Здороваемся.

— Как там у него говорится в том самом эссе? Где он пишет о выборе между другом и родиной?

— «Мне ненавистна идея общего дела, и если бы мне пришлось выбирать между изменой родине и изменой другу, надеюсь, у меня хватило бы мужества изменить родине». Правда, он написал это до войны.

Уигрэм сдунул пыль с рамки и аккуратно поставил картину поверх книг Джерихо.

— Так что будем надеяться, — сказал он, отступая, чтобы полюбоваться картиной. Потом с улыбкой повернулся к Джерихо. — Будем, черт побери, надеяться.

***

После ухода Уигрэма Джерихо долго не мог прийти в себя.

Прямо в пальто и шарфе он во весь рост вытянулся на кровати, слушая домашние звуки. Снизу доносилось похоронное пиликанье струнного квартета, который Би-Би-Си нашла подходящим развлечением для воскресного вечера. На лестничной площадке послышались шаги. За ними последовал разговор шепотом, закончившийся женским — уж не мисс ли Джоби? — хихиканьем. Хлопнула дверь. Над головой опорожнился и наполнился бачок. И снова тишина.

Минут через пятнадцать оцепенение прошло и Джерихо лихорадочно засуетился. Схватив стоявший у кровати стул, подпер им тонкую филенку двери. Снял с полки гравюру, положил на потертый коврик, выдернул кнопки, снял задник, свернул радиоперехваты в трубку и бросил на каминную решетку. В ведерке с углем отыскал коробок с двумя спичками. Первая отсырела и не зажглась, вторая вспыхнула сразу, и Джерихо, повертев спичку, пока не разгорелась, поднес ее к листам. Держал в руках свернутые в трубку листы, пока не начало жечь пальцы. Потом швырнул на решетку, где от них остались мелкие чешуйки пепла.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ШПАРГАЛКА

ШПАРГАЛКА: данные (обычно трофейная кодовая тетрадь или отрывок незашифрованного текста), обеспечивающие ключ к расшифровке шифрограмм; «несомненно, шпаргалка — важнейшее из всех средств шифроаналитика» (Нокс и др. , op. cit. , стр. 27)

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Твердая, похожая на воск губная помада военного времени — ощущение, что подкрашиваешь губы рождественской свечкой. После занявших не одну минуту усердных трудов Эстер Уоллес, надев очки, с отвращением посмотрела в зеркало. Косметика никогда не занимала «много места в ее жизни, даже до войны, когда было где купить. Но теперь, когда ничего нельзя было достать, ухищрения иных любительниц косметики доходили до глупости. Некоторые девушки в бараке делали губную помаду из свеклы и вазелина, красили ресницы гуталином и брови жженой пробкой, смягчали кожу оберткой от маргарина, посыпали подмышки от запаха пота питьевой содой… Эстер сложила губы бантиком, но тут же снова сделала недовольную гримасу. На самом деле все до того глупо…

Дефицит косметики, кажется, наконец затронул даже Клэр. Хотя ее туалетный столик был обильно уставлен баночками и флаконами — «Макс Фактор», «Коти», «Элизабет Арден»: каждое имя напоминало о довоенном благополучии, — при ближайшем рассмотрении они в большинстве оказались пустыми. Остались лишь едва уловимые ароматы. Эстер по очереди вдыхала их, и в голове возникали образы роскошной жизни: атласные выходные платья от Уорта в Лондоне и вечерние со смелыми декольте, фейерверк в Версале и летний бал у герцогини Вестминстерской, а также десятки других восхитительных глупостей, о которых щебетала Клэр. Наконец она отыскала полупустую коробочку туши для ресниц и баночку со стеклянной крышкой, где оставалось еще на палец комковатой пудры, и пустила их в ход.

Эстер без раздумий пользовалась чужой косметикой. Разве Клэр не предлагала ей делать это? Пользование косметикой, согласно житейской философии Клэр, — занятие очень интересное, поскольку дает возможность нравиться себе самой, становиться другой и, кроме того, «если это кого-то привлекает, то, моя дорогая, это просто дело твоих рук». Прекрасно. Эстер решительно напудрила бледные щеки. Если это, черт возьми, может помочь убедить Майлза Мермагена согласиться на перевод, то, будь он проклят, он это получит.

Она без восторга оглядела свое отражение, аккуратно поставила все на свои места и спустилась в гостиную. Комната чисто подметена. На каминной полке желтые нарциссы. В камине сложен уголь, осталось только зажечь огонь. На кухне тоже идеальная чистота. Еще раньше она испекла морковный пирог (морковь вырастила сама на клочке земли за кухонной дверью). Она накрыла на стол для Клэр и написала записку, где найти пирог и как его разогреть. Поколебавшись, в конце добавила: «Добро пожаловать домой, откуда бы ты ни вернулась! С любовью, Э. », — надеясь, что не покажется излишне надоедливой и любопытной.

ADU, мисс Уоллес…

Клэр, конечно, вернется. Все это — глупые страхи, слишком глупые, чтобы о них говорить.

Эстер села в кресло и ждала почти до полуночи, когда уже нельзя было дольше задерживаться.

Выезжая на тропинку на прыгавшем по ухабам велосипеде, она вспугнула сову. Та бесшумно поднялась и, словно призрак, растворилась в лунном свете.

***

Можно сказать, что всему виной была мисс Смоллбоун. Если бы Анджела Смоллбоун не сказала в учительской после уроков, что «Дейли Телеграф» проводит конкурс на лучшее решение кроссвордов, ничто не нарушило бы течения жизни Эстер Уоллес. Не сказать чтобы ее жизнь была богата интересными событиями — спокойный провинциальный быт в уединенной частной подготовительной женской школе со своими особенностями в небольшом городке Биминстере, в графстве Дорсет, менее чем в десяти милях от местечка, где Эстер выросла. Жизнь, мало затронутая войной, если не считать бледных лиц эвакуированных детей, живших на некоторых близлежащих фермах, ограждений из колючей проволоки на отлогом берегу близ Лайм-Регис и постоянной нехватки учителей, в результате которой в осенний триместр 1942 года Эстер в дополнение к богословию (ее обычному предмету) пришлось взять еще английский и отчасти латинский и греческий.

Эстер хорошо решала кроссворды, и когда в тот вечер Анджела прочла вслух, что приз составляет двадцать фунтов… почему бы не попробовать, подумала она. Первый барьер — напечатанный в следующем номере необычайно сложный кроссворд — она преодолела легко. Она послала решение и чуть ли не с обратной почтой получила приглашение принять участие в финале, который должен был состояться в столовой редакции «Дейли Телеграф» в субботу через две недели. Анджела согласилась подменить ее на тренировке по хоккею, Эстер села в Крюкерне на лондонский поезд, приняла участие в финале, вместе с пятьюдесятью кандидатами… и победила. Она решила кроссворд за три минуты и двадцать две секунды, и лорд Кэмроуз лично вручил ей чек. Пять фунтов она дала отцу в его фонд восстановления церкви, за семь фунтов купила себе новое зимнее пальто (в действительности ношеное, но совсем как новое), а остальные деньги положила на свой почтовый сберегательный счет.

А в следующий четверг пришло второе письмо, совсем другое, заказное, в длинном желтовато-коричневом конверте. «На службе Его Величества».

Впоследствии она никак не могла решить: то ли конкурс проводился по наущению Военного министерства, как один из способов отобрать со всей страны мужчин и женщин со способностями решать головоломки; то ли какой-то сообразительный малый в Военном министерстве, наткнувшись на результаты конкурса, попросил «Дейли Телеграф» прислать список финалистов. В любом случае, пятеро самых подходящих были вызваны на беседу в мрачное старинное здание на берегу Темзы и троим было предписано явиться в Блетчли.

В школе не хотели ее отпускать. Мать плакала. Отцу претила сама мысль о ее предстоящей работе: он противился любым переменам и уже давно был одержим дурными предчувствиями (« … не возвратится он в дом свой, и место его не будет уже знать его», Иов, 7, 10). Но закон есть закон. Она должна была ехать. К тому же, думала она, ей уже двадцать восемь. Неужели она до конца жизни обречена оставаться в этой сонной глуши, в окружении лоскутков полей и крошечных деревушек? А тут открывалась возможность вырваться на волю. В ходе беседы было сказано достаточно, чтобы догадаться, что работа связана с шифрами и кодами, и в воображении Эстер представали тихие уставленные книжными полками библиотеки и атмосфера чистого интеллекта.

Когда она в своем недавно купленном пальто прибыла в Блетчли, ее прямо с вокзала доставили на полугрузовичке в особняк и дали подписать экземпляр Закона о служебной тайне. Оформлявший их на военную службу армейский капитан выложил на стол пистолет и пригрозил собственноручно застрелить любого, кто хоть словом обмолвится о том, что они сейчас услышат. Затем их распределили по должностям. Двое мужчин стали шифроаналитиками, а ее, женщину, которая победила их на конкурсе, направили в бедлам, называемый диспетчерской службой.

— Смотри, берешь этот бланк и вот сюда, в первую колонку, вписываешь кодовое название станции радиоперехвата. Чиксэндз, правильно, ЧКС, Бьюмэнор — БМР, Харпендон — ХПН; не волнуйся, милочка, скоро привыкнешь. Теперь, смотри, здесь вписываешь время перехвата, здесь радиочастоты, тут позывные, здесь количество буквенных групп…

Ее фантазии развеялись в прах. Из нее сделали клерка, выдаваемого за важного исследователя. Окутанная ореолом секретности диспетчерская была передаточным пунктом между станциями радиоперехвата и шифроаналитиками, через который перекачивался бесконечный поток информации с сорока тысяч радиоточек, применявших более шестидесяти различных ключей Энигмы.

— Верно, германские военно-воздушные силы — это, как правило, насекомые или цветы. Так что, скажем, таракан — это ключ Энигмы для истребительной авиации, базирующейся во Франции. Стрекоза — это люфтваффе в Тунисе. Саранча — люфтваффе на Сицилии. Их целая дюжина. А ваши цветы — это округа ВВС. Наперстянка — восточный фронт, желтый нарцисс — западный фронт, белый нарцисс — Норвегия. Птицы — для германской армии. Зяблик и феникс — это танковые войска в Африке. Пустельга и гриф — на русском фронте. Шестнадцать пташек. Потом идут чеснок, лук, сельдерей и другие овощи — все это энигмы метеослужбы. Направляются прямо в десятый барак. Поняла?

— Что означают скунс и дикобраз?

— Скунс — это Восьмой авиакорпус восточного фронта. Дикобраз — группа взаимодействия сухопутных и воздушных сил на юге России.

— Почему не насекомые?

— Бог его знает.

Формы, которые они должны были заполнять, прозвали «волдырями» или «носовыми платками». Шкаф с разными мелочами был известен как Титикака («Озеро в Андах, — с важным видом объяснил Мермаген, — в которое много рек впадает, но ни одной не вытекает»). Мужчины давали друг другу глупые прозвища — Зебра-Единорог, Лжечерепаха, — а девушки влюблялись в красивых шифроаналитиков из машинного зала. Сидя той зимой в промерзшем бараке, Эстер представляла нацистскую Германию лишь как бесконечную темную равнину с тысячами мигающих друг другу во мраке разрозненных крошечных огоньков. Как ни странно, думала она, но вся эта картина была так же далека от войны, как луга и крытые соломой коровники в Дорсете.

***

Оставив велосипед на крытой стоянке у столовой, Эстер влилась в поток служащих, который выплеснул ее у входа в шестой барак. В диспетчерской уже царила суматоха. Мермаген с деловым видом сновал между столами, задевая головой низко висящие абажуры, отчего во все стороны бешено прыгали желтые зайчики. Четвертая танковая армия докладывала об успешном захвате Харькова, и дурачье из третьего барака требовало немедленно пройти назад по всем частотам южного сектора восточного фронта.

— Эстер, Эстер, дорогуша, как раз вовремя. Будь добра, свяжись с Чиксэндз, узнай, чем они могут помочь. И поскольку будешь на связи, в машинном зале считают, что в последней серии из Кестрела получили искаженный текст, — пусть радистка проверит свои записи и передаст еще раз. Затем надо записать всю одиннадцатичасовую партию из Бьюмэнора. Бери кого-нибудь в помощь. Кстати, не мешало бы привести в порядок картотеку.

И все это когда она еще не успела снять пальто.

Только к двум часам наступило временное затишье, когда она сумела поговорить наедине с Мермагеном. Он вернулся в свой закуток и, положив ноги на стол, в потрясающе величественной позе, которую, как она догадывалась, он позаимствовал у какого-то киноактера, лениво просматривал бумаги.

— Можно на пару слов, Майлз?

Майлз. Она находила такой упорно навязываемый обычай называть друг друга по имени надоедливым и неестественным, но следовать этой внешней непринужденности было строгим правилом, важным элементом этики Блетчли: мы, цивильные дилетанты, одолеем их, вымуштрованных Гансов.

Мермаген продолжал просматривать бумаги.

Она слегка притопнула.

— Майлз.

Он перевернул страницу.

— Я весь внимание.

— Насчет моей просьбы о переводе…

Тяжело вздохнув, он снова перевернул страницу.

— Опять.

— Я учу немецкий…

— Прекрасно.

— Ты же сам говорил, что без знания немецкого перевод не возможен.

— Верно, однако я не говорил, что знание немецкого делает перевод возможным. А-а, черт побери! Ну ладно, заходи.

Мермаген со вздохом отложил бумаги и кивком головы пригласил ее. Кто-то, должно быть, сказал ему, что гель для волос придает мужественный вид. Его зачесанные за уши напомаженные черные волосы походили на шапочку пловца. Он пытался отрастить усы, как у Кларка Гейбла, но левый ус был несколько длинноват.

— Переводы служащих из отделения в отделение, как я тебе уже говорил, бывают крайне редко. Приходится считаться с соображениями секретности.

Соображения секретности. Видно, таким путем он до войны отказывал в предоставлении кредитов. Мермаген вдруг пристально посмотрел на нее, и Эстер догадалась, что он заметил ее косметику. Он был настолько поражен, точно она выкрасилась в синий цвет. Его голос стал на октаву ниже.

— Послушай, Эстер, меньше всего мне хотелось бы усложнять другим жизнь. Что тебе требуется, так это на денек-другой переменить обстановку. — Он потрогал ус и слегка улыбнулся, словно удивившись, что он еще на месте. — Почему бы тебе не отправиться на одну из станций радиоперехвата и почувствовать свое место в этой цепочке? Думаю, — добавил он, — что и мне не помешало бы освежиться. Могли бы поехать вместе.

— Вместе? Да-а… А почему бы и нет? По дороге отыскать местечко, где можно пообедать?..

— Превосходно. По-настоящему отвлечься.

— Возможно, местечко с номерами, где можно остановиться на ночь, если будет поздно?

Он нервно засмеялся.

— Понимаешь, я все же не могу гарантировать перевод.

— Но это помогло бы делу?

— Еще бы!

— Майлз?

— Ну?

— Я скорее умру.

— Лягушка проклятая.

***

Наполнив раковину холодной водой, она яростно плеснула в лицо. От ледяной воды занемели пальцы и обожгло лицо. Струйки затекли за воротник и в рукава. Вот и хорошо. Послужит ей наказанием за безрассудство и несбыточные мечты.

Прижавшись животом к краю раковины, она принялась близоруко разглядывать в зеркало белое как мел лицо.

Жаловаться, разумеется, бесполезно. Что значат ее слова в сравнении с его? Ей никогда не поверят. А если бы и поверили — что из того? Моя дорогая, так уж устроен мир. Майлз мог, если бы захотел, прижать ее к чертовому озеру Титикака и залезть под юбку, и все равно ее бы никогда не перевели: никого еще, знавшего столько, сколько она, не отпускали.

В глазах защипало от жалости к себе. Наклонившись над раковиной, она торопливо принялась умываться, намыливая щеки и губы карболовым обмылком, пока вода не порозовела от пудры и помады.

Так хотелось поговорить с Клэр.

ADU, мисс Уоллес…

Позади нее в кабинке спустили воду. Она поспешно выдернула пробку из раковины, вытерла лицо и руки.

***

Название станции радиоперехвата, время перехвата, радиочастота, позывные, количество буквенных групп… Название станции радиоперехвата, время перехвата, радиочастота, позывные, количество буквенных групп…

Рука Эстер машинально скользила по бумаге.

В четыре часа первая половина ночной смены потянулась в столовую.

— Идешь, Этти?

— К сожалению, много дел. Догоню.

— Бедная!

— Бедная и проклятый Майлз, — добавила Верил Маккэнн, которая однажды переспала с Мермагеном и чертовски об этом сожалела.

Эстер еще ниже наклонила голову, продолжая писать своим учительским каллиграфическим почерком и следя, как женщины одеваются и одна за другой, стуча каблуками по деревянному полу, покидают барак. Клэр здорово потешалась над ними. Из всех ее причуд Эстер больше всего нравилась именно эта — то, как она передразнивала всех: Антею Ли-Деламер, любительницу охоты, которой нравилось являться на смену в бриджах для верховой езды; Бинни с восковым лицом, мечтавшую стать католической монахиней; девушку из Солихалла, державшую телефонную трубку в футе ото рта, потому что мама сказала ей, что в трубке полно микробов… Насколько знала Эстер, Клэр никогда не была даже на свидании с Майлзом Мермагеном, но изображала его бесподобно. Мрачная действительность Блетчли была предметом их совместных насмешек, когда они оставались наедине, их заговора против скучного окружения.

В открытую наружную дверь, шурша листами сводок, ворвался морозный воздух.

Скучные люди. Скука. Излюбленные слова Клэр. Парк — скучное место. Война надоела до скуки. Городок ужасно скучный. А мужчины — самые большие зануды. Мужчины же… Боже, чем она их привлекала?.. По крайней мере двое-трое постоянно льнули к ней, словно коты к теплой печке. А как она передразнивала их в те навсегда оставшиеся в памяти вечера, когда они вдвоем уютно устраивались у камина! Она пародировала их неуклюжие ухаживания, их избитые речи, глупое самомнение. Единственным мужчиной, как теперь вспоминала Эстер, которого Клэр не передразнивала и даже ни словом не упомянула, был этот странный мистер Джерихо.

ADU, мисс Уоллес…

Теперь, когда она приняла решение это сделать — а не знала ли она в глубине души, что именно так и поступит? — Эстер удивилась собственному спокойствию. Только взгляну, говорила она себе, какой от этого вред? У нее даже был прекрасный предлог проскользнуть в каталог. Разве эта скотина Майлз в присутствии всех не приказал ей проследить, чтобы все материалы были там в должном порядке?

Она закончила сводку и положила ее в корзинку для бумаг. Заставила себя подождать, сделав вид, что просматривает работы других, а затем как можно непринужденнее поднялась и направилась в помещение каталога.

2

Джерихо раздвинул занавески. Еще одно холодное ясное утро. Всего третий день в гостинице, а унылый пейзаж за окном уже приобрел привычные очертания. Сначала длинный узкий задний двор (забетонированная площадка с веревками для сушки белья, клочок земли под огородом, бомбоубежище), через семьдесят ярдов исчезающий в зарослях сорняков, и полуразвалившийся подгнивший забор. Потом что-то вроде канавы, которую не видно, и дальше широкое пространство, изрезанное железнодорожными колеями — их дюжина или больше, — которые направляют взгляд к основному предмету внимания: огромному паровозному депо викторианских времен с проступающими сквозь въевшуюся в стены копоть белыми буквами: «Лондонско-мидлендская и шотландская железная дорога».

Предстоял долгий полный тревог день, один из тех, когда молишь, чтобы не случилось ничего страшного. Джерихо взглянул на будильник. Четверть восьмого. В Северной Атлантике еще часа четыре продержится темнота. По его подсчетам, ему не будет работы по крайней мере до полуночи по британскому времени, когда первые подразделения конвоя начнут входить в зону действия подводных лодок. Придется болтаться по бараку, ждать и предаваться грустным размышлениям.

Трижды за ночь Джерихо решал разыскать Уигрэма и сознаться во всем. В последний раз он дошел до того, что стал надевать пальто. Но в конечном счете его суждения слишком расходились, чтобы принять определенное решение. С одной стороны, да, он обязан рассказать Уигрэму все, что знает. А с другой стороны, нет: то, что ему известно, вряд ли поможет поискам Клэр, тогда зачем ее выдавать? Доводы взаимно исключали друг друга. К утру он с легким сердцем сдался на милость оправдывающей бездействие старой привычки рассматривать каждый вопрос с обеих сторон.

И все это тоже могло еще обернуться ужасной ошибкой — разве не так? Может, простая шалость, которая зашла слишком далеко? Со времени его разговора с Уигрэмом миновало одиннадцать часов. Может быть, ее уже нашли. Еще вероятнее, что она объявилась сама — либо у себя дома, либо в бараке — и, удивленно раскрыв глаза, спрашивает: дорогие мои, из-за чего вся эта суета?

Он уже отворачивался от окна, когда его внимание привлекло какое-то движение у дальнего конца депо. То ли большое животное, то ли передвигающийся на четвереньках человек. Джерихо, прищурившись, всматривался сквозь закопченное стекло, но было слишком далеко, чтобы разглядеть получше, и ему пришлось доставать из шкафа свой телескоп. Скользящая оконная рама плохо поддавалась, но все же нескольких сильных ударов ладони оказалось достаточно, чтобы поднять ее дюймов на шесть. Встав на колени, он положил телескоп на подоконник. Поначалу в беспорядочном сплетении рельсов не на чем было сфокусировать прибор, потом объектив целиком заполнила фигура восточноевропейской овчарки, обнюхивающей землю под колесами товарного вагона. Джерихо слегка повернул телескоп влево и увидел полицейского в длинной, ниже колен, шинели. И еще двоих полицейских со второй овчаркой на поводке.

Несколько минут он наблюдал за этой группой, осматривавшей пустой состав. Потом они разделились: одна группа двинулась дальше вдоль рельсов, другая исчезла из виду, направившись в противоположную сторону к домикам железнодорожников. Джерихо сложил телескоп.

Четыре человека с двумя собаками на сортировочную станцию. Скажем, еще парочка групп на осмотр пассажирских платформ. Сколько же на город? Два десятка? А на прилегающие сельские районы? «Есть ее фотография? Какая посвежее». Он задумчиво постучал телескопом по щеке. Должно быть, следят за каждым портом, каждой станцией в стране.

Что с ней сделают, если поймают? Повесят?

Действуй, Джерихо, — казалось, совсем рядом послышался подбадривающий голос классного наставника. — Не раскисай, мальчик.

Как бы то ни было, надо выходить из положения. Умыться. Побриться. Одеться. Свернуть в узелок грязное белье и оставить на кровати скорее в надежде, чем в ожидании, что миссис Армстронг заберет. Спуститься вниз. Через силу поддерживать вежливую болтовню. Выслушивать бесконечные скабрезные истории Боннимена. Познакомиться еще с двумя постояльцами: мисс Куинс, довольно миленькой телефонной принцессой из военно-морского барака, и Ноуксом, в свое время специалистом по среднегерманской придворной поэзии, а ныне криптоаналитиком в метеорологическом отделении; Джерихо немного знал его с 1940 года: и тогда, и теперь это была довольно неприятная личность. В дальнейшем избегать каких-либо разговоров. Жевать жесткий, как картон, тост. Пить чай, жидкий и бесцветный, как февральское небо. Краем уха слушать по радио известия: «Московское радио сообщает, что русская Третья армия под командованием генерала Ватутина стойко обороняет Харьков перед лицом нового немецкого наступления… »

Без десяти восемь вошла миссис Армстронг с утренней почтой. Мистеру Боннимену ничего («Слава богу», — откликнулся тот), два письма для мисс Джоби, открытка для мисс Куинс, счет из книжного магазина мистеру Ноуксу и совсем ничего мистеру Джерихо… ах, разве вот это, я его нашла, когда спустилась, — должно быть, сунули под дверь ночью.

Джерихо осторожно взял письмо. Дешевый конверт, какими пользуются для служебной почты, его фамилия выведена синими печатными буквами, внизу приписано и дважды подчеркнуто: «От руки, строго доверительно». Буква «е» в словах «Джерихо» и «доверительно» написана как в греческом алфавите. Может, ночной корреспондент получил классическое образование?

Джерихо вышел в коридор, чтобы прочесть там. Миссис Армстронг буквально следовала по пятам.

Шестой барак

4.45 утра

Уважаемый м-р Джерихо!

Поскольку, когда мы встречались вчера, вы проявляли большой интерес к средневековой гипсовой скульптуре, я подумала, что могла бы встретиться с вами на прежнем месте сегодня в 8 утра и познакомить вас с алтарным надгробьем лорда Грея де Уилтона (XV в., действительно прекрасный образец).

Искренне ваша,

Э. А. У.

— Плохие новости, мистер Джерихо? — с надеждой спросила домоправительница.

Но он был уже в дверях, на ходу натягивая пальто.

Несмотря на то что он поднимался в гору быстрой трусцой, пробегая гранитный военный мемориал, уже опаздывал на пять минут. На кладбище не было ни души. Он подергал дверь церкви. Сначала показалось, что она заперта. Чтобы повернуть ржавое железное кольцо, потребовались обе руки. Толкнул плечом открывающуюся внутрь видавшую виды дубовую дверь, и она, вздрогнув, подалась.

Внутри было словно в пещере, холодно и темно, полумрак прорезали пыльные синевато-серые столбы света, настолько плотные, что, казалось, они физически подпирают окна. Джерихо много лет не был в церкви, и промозглый запах восковых свечей, сырости и ладана вызвал к жизни воспоминания детства. Ему показалось, что над спинкой одной из ближайших к алтарю скамей видны очертания головы, и он направился туда.

— Мисс Уоллес? — Голос отдавался гулко и будто издалека. Подойдя поближе, он понял, что это не голова, а аккуратно сложенное и повешенное на спинку облачение священника. Прошел по проходу к отделанному деревянными панелями алтарю. Слева увидел каменный гроб с надписью; рядом полулежащую белую фигуру умершего полтысячи лет назад лорда Ричарда Грея де Уилтона, в полных рыцарских доспехах: голова покоится на шлеме, ноги — на спине льва.

— Особенно интересны доспехи. Но ведь война в пятнадцатом веке была самым достойным занятием джентльмена.

Джерихо так и не понял, откуда она появилась. Когда он обернулся, Эстер стояла футах в десяти позади.

— По-моему, лицо тоже неплохое, пусть и небезупречное. Полагаю, за вами не следили?

— Нет. Не думаю.

Эстер подошла поближе. Глядя на ее мертвенно-бледное лицо и сухие белые пальцы, можно было подумать, что это еще одна гипсовая фигура, сошедшая с гробницы лорда Грея.

— Может быть, заметили королевский герб над северными вратами?

— Как давно вы здесь?

— Герб королевы Анны, но, что интересно, все еще в стиле Стюартов. Шотландские атрибуты были добавлены лишь в 1707 году. Теперь это редкость. Минут десять. Полиция как раз уходила отсюда. — Она протянула руку. — Пожалуйста, верните мою записку.

Джерихо помедлил, но она снова протянула ладонь, на этот раз более настойчиво.

— Записку, будьте так добры. Я бы предпочла не оставлять следов. Благодарю вас. — Эстер забрала записку и сунула на дно объемистого саквояжа. Руки так тряслись, что она с трудом застегнула замок. — Между прочим, говорить шепотом нет необходимости. Здесь никого нет. Кроме Бога. А он, надо полагать, на нашей стороне.

Джерихо понимал, что не следует торопиться, надо дать ей возможность самой перейти к делу, но не удержался.

— Вы проверили? — спросил он. — Позывные.

Она наконец справилась с замком.

— Проверила.

— Это армия или люфтваффе? Она подняла палец.

— Терпение, мистер Джерихо. Терпение. Прежде я хотела бы узнать кое-что у вас, если не возражаете. Начнем с того, почему вы назвали эти три буквы.

— Вам не надо этого знать, мисс Уоллес. Поверьте мне.

Она подняла глаза к потолку.

— Господи помилуй: еще один.

— Прошу прощения?

— Я, кажется, двигаюсь по бесконечному кругу, мистер Джерихо, от одного мнящего о себе представителя мужского пола к другому, и все указывают мне, что можно и чего нельзя. Ладно, тогда на этом и закончим.

— Мисс Уоллес, — возразил Джерихо, подстраиваясь под сухой официальный тон, — я пришел в ответ на вашу записку. У меня, если на то пошло, нет никакого интереса к гипсовой скульптуре — будь то средневековая, викторианская или древнекитайская. Если вам нечего мне сказать, всего хорошего.

— Тогда всего хорошего.

— Всего хорошего.

Будь он в шляпе, приподнял бы ее.

Повернулся и зашагал по проходу к двери. Дурак, говорил ему внутренний голос, паршивый самодовольный дурак. На полпути он замедлил шаг; подойдя к двери, остановился, опустив плечи.

— Кажется, сдаетесь, мистер Джерихо, — весело заметила она, оставаясь у алтаря.

***

— ADU — позывные группы из четырех радиоперехватов, которые похитила из третьего барака наша… общая знакомая, — устало произнес он.

— Откуда вы знаете, что их похитила она?

— Они были спрятаны в ее комнате. Под половицами. Насколько мне известно, нас не поощряют брать работу домой.

— Где они теперь?

— Я их сжег.

Они сидели рядом во втором ряду, глядя прямо напротив. Если бы кто-то вошел в церковь, то подумал бы, что это исповедь — она за священника, а он исповедуется в грехах.

— Думаете, она шпионка?

— Не знаю. Поведение, в лучшем случае, подозрительное. Некоторые считают ее шпионкой.

— Кто?

— Ну, скажем, человек из Форин Оффис по имени Уигрэм.

— Почему?

— Очевидно, потому что она исчезла.

— А-а, бросьте. Здесь должно быть что-то более важное. Вся эта суматоха из-за одной пропущенной смены?

Он нервно провел рукой по волосам.

— Имеются свидетельства — и, ради бога, не спрашивайте, откуда они… хорошо, просто косвенные свидетельства, — будто немцы подозревают, что Энигму раскололи.

Долгое молчание.

— Но зачем нашей общей знакомой помогать немцам?

— Мисс Уоллес, если бы я это знал, то не сидел бы здесь с вами и не нарушал бы Закон о служебной тайне. А теперь, достаточно ли вам сказанного мною?

Снова молчание. Принужденный кивок.

— Достаточно.

***

Эстер, не глядя на него, тихим голосом заговорила. Джерихо видел ее мечущиеся руки. Она не могла их удержать. Они летали, как белые птицы: то дергали подол пальто, деланно стыдливо натягивая его на колени, то ложились на спинку передней скамьи, то ходили кругами, объясняя ее проступок.

***

Она ждет, пока уйдут на обед остальные девушки.

Чтобы не вызывать подозрений и увидеть, если кто появится, оставляет дверь каталога приоткрытой.

Подходит к запыленному металлическому стеллажу и снимает первый том.

ААА, ААВ, ААС…

Пролистывает книгу до десятой страницы.

Вот. Тринадцатый пункт.

ADU.

Пробегает пальцем по строчке, отыскивая обозначения ряда и колонки, и записывает их номера на листке бумаги.

Ставит том каталога на место. Книга с записями стоит выше. Чтобы ее достать, приходится подставлять стул.

По пути выглядывает в дверь. В коридоре пусто.

Вот теперь она занервничала. Почему, спрашивается? Что такого ужасного она делает? Обтерев о юбку повлажневшие руки, открывает книгу. Перелистывает страницы. Находит номер. Ведет пальцем по строчке.

Проверяет раз, потом другой. Никакого сомнения.

ADU — позывные «Нахрихтен-Режиментер-537», моторизованного подразделения связи германской армии. Передает на волнах, прослушиваемых станцией радиоперехвата в Бьюмэноре, графство Лестершир. Пеленгаторами установлено, что с октября подразделение номер 537 базируется в смоленском военном округе на Украине, в настоящее время занятом армейской группой «Центр» под командованием фельдмаршала Гюнтера фон Клюге.

***

Джерихо слушал, нетерпеливо подавшись вперед. При этих словах он удивленно отпрянул.

— Подразделение связи?

В душе он был разочарован. Чего именно он ожидал? Сам не уверен. Кажется, чего-то чуть более… экзотического.

— 537-е? — переспросил он. — Это фронтовое подразделение?

— Линия фронта на этом участке меняется ежедневно. Но судя по карте обстановки в шестом бараке, Смоленск все еще на германской стороне, в сотне километров от линии фронта.

— А-а, только и всего.

— Да. Я тоже так думала… во всяком случае, сначала. Обычный второстепенный объект тылового эшелона. Самый что ни на есть серенький. Но есть некоторые… сложности.

Порывшись в сумке, Эстер достала платок и высморкалась. Джерихо опять заметил чуть дрожащие пальцы.

***

Поставить на место указатель позывных, достать соответствующую книгу записей и выписать номера радиоперехватов было делом одной минуты.

Выходя из каталога, она видит, что Майлз («Это Майлз Мермаген, — поясняет она, — дежурный офицер диспетчерской службы: безмозглое животное»), повернувшись спиной к двери, говорит по телефону, умасливая кого-то из начальства: «Нет, нет, Дональд, вполне устраивает, рад быть полезным… » Прекрасно, значит, он не заметит, как Эстер забирает пальто и, включив фонарик, выходит наружу.

В проходе между бараками, обжигая лицо, крутит ветер. У конца восьмого барака дорожка раздваивается: правая ведет к главным воротам и теплой толкотне столовой, левая по берегу озера уходит в темноту.

Эстер сворачивает налево.

Луна закуталась в облака, но ее бледного света хватает, чтобы разглядеть дорогу. За тянущимся по восточной стороне территории забором небольшой лесок, его не видно, но шум ветра в ветвях как бы притягивает к себе. Две с половиной сотни ярдов мимо блоков «А» и «В» — и прямо перед ней возникают неясные очертания большого, приземистого, похожего на бункер только что построенного здания, где теперь размещается центральная регистратура Блетчли. Эстер подходит ближе, и луч фонарика бегает по железным ставням окон, потом находит тяжелую дверь.

Не укради, — берясь за ручку двери, говорит она себе.

Нет, нет. Конечно, нет.

Не укради, только быстренько взгляни и уходи.

И во всяком случае, разве не «принадлежит сокрытое Господу Богу нашему» (Второзаконие, 29, 29)?

После барачного полумрака поражают ослепительная белизна неона и тишина, нарушаемая лишь редким отдаленным стуком дыроколов. Рабочие еще не закончили. Кисти и инструменты сложены у одной из стен приемного помещения, сохранившего тяжелые запахи строительных работ: свежего цемента, непросохшей краски, древесной стружки. Дежурная, капрал женского корпуса ВВС, предупредительно, будто продавщица в магазине, перегибается через стойку.

— Добрый вечер.

— Добрый, — кивает, улыбнувшись, Эстер. — Мне бы проверить некоторые подборки депеш.

— Здесь или возьмете с собой?

— Здесь.

— Отделение?

— Шестой барак, диспетчерская.

— Ваш пропуск.

Дежурная забирает листок с номерами депеш и исчезает в задней комнате. В открытую дверь видны металлические стеллажи, бесконечные ряды картонных папок. Мимо двери не спеша проходит мужчина, берет с полки одну из коробок. Внимательно смотрит на посетительницу. Эстер отводит взгляд. На выбеленной стене висит плакат с изображением чихающей женщины. На нем — чиновничьи наставления: Министерство здравоохранения предупреждает: Кашель и насморк разносят заразу. Пользуйтесь носовым платком. Не распространяйте микробов. Помогите поддержать здоровье нации. Сесть негде. Позади стойки большие часы с крупными буквами «ВВС» на циферблате — такие огромные, что Эстер видит, как движется минутная стрелка. Проходит четыре минуты. Пять минут. В регистратуре неприятная духота. Эстер чувствует, что начинает потеть. Тошнотворный запах краски. Семь минут. Восемь. Впору убежать, но капрал забрала удостоверение. Боже, как можно было допустить такую глупость? Что если дежурная звонит сейчас в шестой барак, наводя о ней справки? В любой момент сюда, в регистратуру, ворвется Майлз: «Какого черта тебе здесь надо? » Девять минут. Десять. Надо сосредоточиться на чем-нибудь другом. Кашель и насморк разносят заразу…

Эстер доводит себя до такого состояния, что не слышит, как сзади подходит дежурная.

— Извините, что так долго, но такого у нас еще не бывало…

Бедняжка явно потрясена.

— Чем? — спрашивает Джерихо.

— Папка, — произносит Эстер. — Папка, которую я спрашивала, оказалась пустой.

***

Позади послышался стук металла, потом заскрипела открываемая дверь. Эстер закрыла глаза и опустилась на колени, увлекая за собой Джерихо. Молитвенно сложив руки, опустила голову. Джерихо последовал ее примеру. В проходе раздались шаги, на полпути остановились — вошедший двинулся на цыпочках. Джерихо украдкой взглянул налево: старый священник нагибался забрать свое облачение.

— Извините, что прервал ваши молитвы, — шепотом произнес викарий. Слегка взмахнул рукой и кивнул в сторону Эстер. — Здравствуйте. Простите. Оставляю вас Богу.

Послышались удаляющиеся в сторону двери мелкие шажки. Хлопнула дверь. Стукнула задвижка. Держась за слышное через четыре слоя одежды сердце, Джерихо вернулся на скамью. Взглянул на Эстер.

— Оставляю вас Богу, — повторил он.

Эстер улыбнулась. Улыбка поразительно изменила ее. Сияющие глаза, смягчившиеся черты лица — до него впервые дошло, почему они с Клэр были так дружны.

***

Сложив ладони козырьком, Джерихо принялся разглядывать цветные витражи над алтарем.

— Итак, что из этого следует? Что Клэр, должно быть, похитила все содержимое папки? Нет… — сразу же возразил он себе. — Нет, этого не может быть, потому что у нее в комнате были оригиналы шифрограмм, а не расшифрованные тексты…

— Совершенно верно, — подтвердила Эстер. — В папке оставался листок — дежурная мне показала. Там говорилось, что находившиеся в папке номера вновь засекречены и изъяты и за справками следует обращаться в канцелярию генерального директора.

— Генерального директора? Вы уверены?

— Я умею читать, мистер Джерихо.

— Каким числом датирован листок?

— 4-м марта.

Джерихо потер лоб. Ничего более странного ему не встречалось.

— Что было после посещения регистратуры?

— Я вернулась к себе в барак и написала вам записку. В обеденный перерыв занесла ее к вам. Потом при первой возможности надо было снова проникнуть в каталог. Мы ежедневно составляем опись всех радиоперехватов. На каждый день отдельная папка. — Порывшись в сумке, Эстер достала карточку с датами и номерами. — Я не знала, откуда начать, поэтому просто решила просмотреть с начала года. До б февраля ничего не зарегистрировано. А всего их было одиннадцать, причем четыре поступили в последний день.

— Это когда?

— 4 марта. В тот самый день, когда досье изъяли из регистратуры. Что вы об этом думаете?

— Ничего. И что угодно. Все еще пытаюсь сообразить, что такое могла сообщить тыловая связь немцев, потребовавшее изъятия целого досье.

— Любопытства ради, кто такой генеральный директор?

— Глава Секретной разведывательной службы. Известен как С. Настоящую фамилию не знаю. — Джерихо вспомнил человека, вручавшего ему чек накануне Рождества. Багровое лицо. Ворсистый твидовый костюм. Человек тот больше походил на фермера, чем на главу шпионского ведомства. — Ваши заметки, — протянул руку Джерихо. — Можно?

Эстер неохотно отдала ему список радиоперехватов. Он поднес карточку к слабому свету. Записи действительно чередовались самым причудливым образом. Первый радиоперехват сразу после полудня 6 февраля, потом два дня молчания. Далее одна депеша в 14.27 9-го. Затем «окно» продолжительностью в десять дней. Снова передача в 18.07 20-го и опять длинный интервал, за которым последовал настоящий шквал активности: две депеши 2 марта (16.39 и 19.01), две 3-го (11.18 и 17.27) и, наконец, одна за другой четыре депеши ночью 4-го. Эти четыре и были теми шифрограммами, которые он забрал из комнаты Клэр. Передачи эти начались за два дня до его последнего разговора с Клэр у затопленного глиняного карьера. А закончились спустя месяц, когда он все еще был в Кембридже, и меньше чем за неделю до того как перестала поступать информация по Акуле.

Ни малейшей закономерности.

— В каком ключе Энигмы передавались сообщения? — спросил Джерихо. — Полагаю, они были зашифрованы Энигмой?

— В каталоге записано «Гриф».

— Гриф?

— Обычный ключ Энигмы для частей вермахта на восточном фронте.

— Регулярно расшифровывался?

— Насколько мне известно, каждый день.

— А депеши, как они передавались? Через обычную армейскую радиосеть?

— Не знаю, но почти уверена, что нет.

— Почему?

— Прежде всего, сообщений слишком мало. Передавались очень неравномерно. На незнакомой мне волне. У меня ощущение, что здесь было скорее что-то особое — отдельная линия связи. Лишь две станции — источник и одинокая звезда. Но можно с уверенностью утверждать, только имея перед собой журнальные записи.

— А где они?

— Должны были находиться в регистратуре. Но когда проверили, то обнаружили, что и они изъяты.

— Ну и ну, — удивленно пробормотал Джерихо, — действительно поработали основательно.

— Сделали все что могли, да вот не выдрали листы из каталога в нашей диспетчерской. И вы все еще ее подозреваете? Будьте добры, верните карточку.

Эстер забрала перечень радиоперехватов и нагнулась, пряча карточку в сумку.

Джерихо, откинувшись на спинку скамьи, разглядывал сводчатый потолок. Что-то чрезвычайное? — размышлял он. Наверняка нечто важное, более чем важное, если сам генеральный директор упрятал это чертово досье, да и все журнальные записи впридачу. К чему все это? Если бы не проклятая усталость, закрыться бы на пару дней у себя, никого не пускать, положить перед собой стопку чистой бумаги и несколько свежеочиненных карандашей…

Он медленно опустил глаза и обвел взглядом остальные детали храма: ниши с фигурами святых, мраморных ангелов, каменные надгробья респектабельных усопших местного прихода, свисающий с колокольни, словно паук, веревочный узел, темные хоры с органом. Закрыл глаза.

Клэр, Клэр, что кроется за твоими действиями? Увидела что-то такое, чего тебе не полагалось видеть на твоей «ужасно скучной» работе? Утащила домой несколько листков из секретных отходов? Если было именно так, то зачем? Известно ли, что это дело твоих рук? Не потому ли Уигрэм разыскивает тебя? Слишком много знаешь?

Джерихо представилось, как она в темноте стоит на коленях у спинки кровати, его собственный сонный голос: «Что ты там делаешь? » и ее бесхитростный ответ: «Роюсь в твоих вещах… »

Ты что-то искала, не правда ли? И когда у меня этого не оказалось, ты переметнулась к кому-то другому. («Я постоянно с кем-нибудь встречаюсь», — сказала ты. Помнишь, это по существу были твои последние слова, адресованные мне?) Так что это за штука, которая тебе так нужна?

До чего же много вопросов. Джерихо почувствовал, что мерзнет. Запахнул пальто, уткнулся подбородком в шарф, поглубже сунул руки в карманы. Попытался зрительно представить те четыре шифрограммы — LCNNR KDEMC LWAZA, — но буквы терялись. Такое бывало с ним и раньше. Абсолютно невозможно мысленно сфотографировать целые страницы тарабарщины: чтобы запечатлеть их в памяти, нужен смысл, какая-нибудь структура. Источник и одинокая звезда…

***

Толстые стены хранили тишину, старую, как сама церковь, гнетущую, нарушаемую лишь шорохом птицы, свившей гнездо на стропилах. Несколько долгих минут ни Джерихо, ни Эстер не произнесли ни слова.

Сидевшему на жесткой скамье Джерихо казалось, что кости его превратились в ледышки, и это оцепенение, вкупе с гробовой тишиной, разбросанными повсюду мрачными надгробьями и тошнотворным запахом ладана, порождало отвратительное настроение. Второй раз за эти два дня к нему возвращались воспоминания о похоронах отца: исхудавшее лицо в гробу, просьба матери оставить на нем прощальный поцелуй, прикосновение губами к кисло вонявшей химикалиями, как в школьном кабинете химии, холодной коже, а позднее еще более ужасное зловоние в крематории.

— Мне нужно на воздух, — сказал он.

Эстер собрала сумку и пошла следом по проходу. Выйдя наружу, оба сделали вид, что разглядывают надгробья. К северу от кладбища не видимый за деревьями Блетчли-Парк. В сторону города с шумом промчался мотоцикл. Джерихо подождал, пока треск мотоцикла затих вдали, и как бы про себя произнес:

— Не перестаю спрашивать себя, зачем ей было похищать шифрограммы. Учитывая, что она имела возможность взять много чего еще. На месте шпиона… — Эстер протестующе открыла рот, но он поднял руку. — Я же не говорю, что это она, но окажись там шпион, он наверняка захотел бы выкрасть доказательства, что Энигма расшифровывается. — Присев на корточки, Джерихо провел пальцами по почти исчезнувшей надписи. — Если бы знать побольше… Скажем, кому они адресовались?

— Это мы уже обсудили. Все следы изъяты.

— Но должен же кто-нибудь что-то знать, — размышлял он. — Начать с того, что кто-то эти передачи расшифровывал. А кто-то еще их переводил.

— А почему бы вам не расспросить своих друзей шифроаналитиков? Вы все там добрые приятели, не так ли?

— Нет, не особенно. Во всяком случае, к сожалению, нам рекомендуют держаться подальше друг от друга. В третьем бараке есть человек, который мог видеть… — но вспомнив испуганное лицо Вейцмана («Пожалуйста, не проси меня. Я не хочу»), покачал головой. — Нет. Он бы не помог.

— Тогда очень жаль, — отрезала она, — что вы сожгли единственный ключ к разгадке.

— Держать их при себе было слишком рискованно, — ответил Джерихо, продолжая водить рукой по камню. — Насколько я понимаю, вы вполне могли сообщить Уигрэму, что я интересовался позывными, — беспокойно глядя на нее, пояснил он. — Вы же этого не сделали, правда?

— Я не настолько глупа, мистер Джерихо. Разговаривала бы я теперь с вами? — При этих словах Эстер, подчеркнуто внимательно разглядывая эпитафии, демонстративно зашагала между рядами могил.

***

И почти сразу пожалела о своей несдержанности. («Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города». Притчи, 16, 32) Но, как Джерихо позже заметил, когда, на его взгляд, они помирились достаточно, чтобы осмелиться высказать свое мнение, если бы она тогда не вышла из себя, то ни за что не подумала бы поискать решения.

— Чтобы отточить ум, — сказал он, — иногда нужно немножко позлиться.

Говоря по правде, она ревновала. Думала, что знает Клэр не хуже других, но становилось все более очевидным, что она почти не знала ее, во всяком случае вряд ли знала лучше, чем Джерихо.

Эстер продрогла. Мартовское солнце совсем не грело. Нагревало каменную Церковь святой Марии не больше, чем отражение от зеркала.

Джерихо выпрямился и принялся расхаживать между могилами. Интересно, стала бы она такой, как он, если бы ей позволили поступить в университет? Но отец был против, и вместо нее в университет пошел ее брат Джордж, будто так установлено Богом: мужчинам место в университете, мужчины разгадывают шифры, а женщины сидят дома или подшивают бумаги.

«Эстер, Эстер, дорогуша, как раз вовремя. Будь добра, свяжись с Чиксэндз, узнай, чем они могут помочь. И поскольку будешь на связи, в машинном зале считают, что в последней серии из Кестрела получили искаженный текст, — пусть радистка проверит свои записи и передаст еще раз. Затем надо записать всю одиннадцатичасовую партию из Бьюмэнора… »

В полном расстройстве она бездумно разглядывала надгробья, пока понемногу не пришла в себя. Пусть радистка проверит свои записи… — Мистер Джерихо!

Он обернулся. Эстер, натыкаясь на могилы, спешила к нему.

***

Было почти десять. Майлз Мермаген, собираясь домой, причесывался в своем кабинете, когда в дверях появилась Эстер.

— Нет, — не поворачиваясь, отрезал он.

— Послушай, Майлз, я подумала и решила, что ты прав, а я просто дура.

Майлз подозрительно разглядывал ее в зеркало.

— Мое заявление о переводе… Верни его.

— Прекрасно. Я его никому и не передавал.

Он снова занялся собой. Расческа, словно грабли, продиралась сквозь густые черные волосы. Эстер натянуто улыбнулась.

— Я думала над твоими словами, что надо почувствовать свое место в цепочке… — Майлз закончил прихорашиваться и, повернувшись к зеркалу боком, пытался разглядеть себя в профиль. — Помнишь, мы говорили о поездке на станцию перехвата?

— Никаких проблем.

— Вот я и подумала, что мне не выходить на смену до завтрашнего вечера… подумала, что могла бы поехать сегодня.

— Сегодня? — Он посмотрел на часы. — Вообще-то, я довольно занят.

— Я могу поехать одна, Майлз. А доложить о поездке… — Спрятав руки за спину, Эстер впилась ногтями в ладонь, — … как-нибудь вечерком.

Мермаген снова подозрительно прищурился, и она подумала, что даже ему все ясно, но он лишь пожал плечами.

— Почему бы и не съездить? Только предварительно позвони им. — И величественно махнул рукой. — Сошлешься на меня.

— Спасибо, Майлз.

— Ни дать ни взять жена Лота, — подмигнул Майлз. — Днем соляной столп, ночью жаркое пламя?..

Выходя, шлепнул ее по заду.

А ярдах в тридцати от них, в восьмом бараке, Джерихо стучал в дверь с табличкой: «Офицер связи ВМС США». Зычный голос ответил: «Входите».

Письменного стола у Крамера не было — в маленькой комнатенке только карточный столик с телефоном. Проволочные корзинки с бумагами составлены одна на другую на полу. Не было даже окна. На одной из деревянных перегородок, отделявших его от остальных обитателей барака, Крамер повесил сделанный во время встречи в Касабланке свежий снимок из журнала «Лайф»: на нем бок о бок сидят Рузвельт и Черчилль. Крамер заметил, что Джерихо смотрит на снимок.

— Когда ваши ребята вконец выводят меня из себя, я смотрю на картинку и думаю: «Черт побери, если уж они сумели поладить, то и я смогу», — ухмыльнулся он. — Хочу кое-что тебе показать. — Крамер открыл кейс и достал пачку бумаг с грифом «Совершенно секретно». — Утром Скиннер наконец получил приказ передать мне эти бумаги. Я должен вечером отправить их в Вашингтон.

Джерихо перелистал документы. Множество более или менее знакомых расчетов и какие-то сложные технические чертежи, похоже, электронных схем.

— Проекты. Проекты прототипа четырехроторных бомбочек, — пояснил Крамер.

— Ламповых? — удивился Джерихо.

— Само собой. Газонаполненные триоды. Тиратроны.

— Боже милостивый.

— Назвали ее Коброй. Первые три ротора настраиваются обычным способом — электромеханически. А четвертый решается исключительно электронным путем, посредством реле и ламп, соединяемых с бомбочкой при помощи вот этого толстого кабеля, похожего… — Крамер изобразил руками подобие спирали, — словом, похожего на кобру. Последовательное соединение ламп… да это же революция. Ничего подобного до сих пор не было. Ваши говорят, что это ускорит вычисления в сотни, возможно, в тысячи раз.

— Машина Тьюринга, — произнес скорее про себя Джерихо.

— Какая машина?

— Электронно-вычислительная.

— Ладно, называй, как нравится. Главное, теоретически она работает. Это хорошая новость. Говорят, что это, возможно, только начало. Похоже, проектируется что-то вроде супербомбочки, полностью электронной. Назвали ее Колоссом.

Джерихо вдруг вспомнился Алан Тьюринг, сидевший, закинув ногу на ногу, у себя в кабинете в Кембридже. За окном зажигались фонари, а он рассказывал о своей мечте — универсальной вычислительной машине. Как давно это было? Меньше пяти лет назад?

— И когда все это произойдет?

— А вот это плохая новость. Даже Кобра будет задействована не раньше июня.

— Но это ужасно.

— Старая, черт побери, песня. Нет комплектующих, нет производственных помещений, не хватает специалистов. Угадай, сколько людей занято этим делом в данный момент?

— Думаю, мало.

Крамер поднес к лицу Джерихо растопыренные пальцы.

— Пятеро. Понимаешь, пятеро! — Он сунул бумаги в кейс и щелкнул замком. — Надо что-то делать, — бормотал он, качая головой. — Как-то двигать это дело.

— Едешь в Лондон?

— Немедленно. Сначала в посольство. Потом на Гровенор-сквер к адмиралу.

— Наверное, на своей машине, — разочарованно предположил Джерихо.

— Ты что, шутишь? С такими бумагами? — похлопал Крамер по кейсу. — Скиннер настаивает, чтобы я ехал с сопровождающими. А что?

— Я только хотел узнать… понимаю, с моей стороны это ужасное нахальство, но ты как-то говорил, что когда надо… я хотел узнать, нельзя ли попросить на время твою машину?

— Конечно, — ответил Крамер, надевая пальто. — Меня, наверное, не будет пару дней. Покажу, где ее поставил. — Он снял с двери и надел фуражку, и они вышли в коридор.

У входа в барак столкнулись с Уигрэмом. Джерихо удивил его помятый вид. Видно, всю ночь был на ногах. В солнечном свете поблескивала рыжеватая щетина.

— А-а, доблестный лейтенант и выдающийся шифроаналитик. Слыхал, что вы друзья. — Отвесив шутливый поклон, обратился к Джерихо: — Старина, мне надо будет еще раз переговорить с вами.

— От этого малого у меня мурашки по коже, — заметил Крамер, когда они вышли на дорожку, ведущую к особняку. — Утром торчал в моем кабинете, расспрашивал об одной знакомой.

— Ты знаком с Клэр Ромилли?

— А вот и она, — Джерихо было подумал, что Крамер имел в виду Клэр, но он показывал на машину. — Еще не остыла. Полный бак, в багажнике еще канистра. — Порывшись в карманах, кинул ключи Джерихо. — Конечно, я знаю Клэр. Кто ее не знает? Классная девочка. — Потрепав Джерихо по плечу, добавил: — Приятной поездки.

3

Джерихо удалось выбраться лишь через полчаса.

Он поднялся по бетонным ступеням в операционный зал, где в конце длинного стола, в окружении телефонов, разглядывая карту Атлантики, сидел Кейв. Он сообщил, что после полуночи удалось получить одиннадцать депеш, зашифрованных Акулой, но ни одна не исходила из района ожидаемого столкновения. Это было плохой новостью. Конвой НХ-229 находился в ста пятидесяти милях от предполагаемой линии построения подводных лодок, двигаясь на всех парах строго на ост, навстречу им, со скоростью десять с половиной узлов. SC-122 чуть впереди продвигался на норд-ост. НХ-229А был далеко позади, направляясь к норду вдоль побережья Ньюфаундленда.

— Почти рассвело, — сказал Кейв, — но погода, к несчастью, ухудшается.

Выйдя из зала, Джерихо отправился искать Логи («Хорошо, старина, отдохни, занавес поднимется в восемь ноль-ноль»), потом Этвуда, который в конце концов согласился одолжить ему довоенный атлас английских автомобильных дорог. («Сверни эту карту, — с легкой грустью произнес он, — в ближайшие десять лет она не понадобится».)

Теперь все готово.

Забравшись в машину Крамера, Джерихо пробежал руками по незнакомым ручкам управления и подумал, что он по существу никогда по-настоящему не учился водить машину. Разумеется, он имел представление об устройстве и знал основные правила вождения, однако со времени последней практики прошло лет шесть-семь. Тогда это был огромный, вроде танка, «хамбер» отчима — очень непохожий на этот маленький «остин». Но все же в том, что он делал, не заключалось ничего противозаконного: в стране, где ныне чуть ли не требовали пропуск в уборную, водительские права почему-то были не нужны.

Разобраться, где педаль сцепления, а где акселератор, где ручной тормоз, а где рукоятка коробки передач, было делом нескольких минут. Открыл дроссельную заслонку, включил зажигание. Машина затряслась и заглохла. Джерихо перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение и попробовал снова. На этот раз каким-то чудом, когда он снял левую ногу со сцепления, машина поползла вперед.

У ворот ему приказали остановиться. И на этот раз ему удалось затормозить. Один из часовых открыл дверцу, и Джерихо пришлось выбираться из машины. Другой залез в машину и обшарил ее.

Через полминуты шлагбаум поднялся, и «остин» выехал наружу.

Со скоростью велосипедиста Джерихо ехал по узким улицам в сторону Шенли-Брук-Енда. Именно эта черепашья скорость его выручила. Они договорились с Эстер Уоллес, что в случае, если он достанет машину Крамера, он заедет за ней домой. Джерихо оставалось четверть мили до поворота, когда впереди, справа от дороги, в поле мелькнуло что-то темное. Он немедленно свернул на обочину и затормозил. Не глуша мотор, осторожно открыл дверцу и встал на подножку, чтобы разглядеть получше.

Опять полицейские. Один идет крадучись краем поля. Другой, спрятавшись в живой изгороди, видимо, следит за проходящей у дома дорожкой.

Джерихо вернулся на место и, постукивая пальцами по баранке, задумался. Трудно сказать, заметили его или нет, но чем быстрее он скроется с их глаз, тем лучше. Ручка поддавалась туго, перевести ее на задний ход удалось только двумя руками. Мотор лязгнул и взревел. Сначала Джерихо чуть не попал в кювет, потом развернулся слишком резко, и машина, пьяно виляя по дороге, выехала на встречную полосу, ткнулась в насыпь и замерла. Парковка далеко не идеальная, но ему по крайней мере удалось укрыться от глаз полицейских.

Они наверняка услышали. В любой момент кто-то из них неторопливо подойдет сюда, чтобы узнать, в чем дело. Джерихо пробовал придумать какое-нибудь объяснение своим сумасшедшим маневрам, но минута шла за минутой и никто не появлялся. Он выключил зажигание. Теперь тишину нарушал только птичий щебет.

Неудивительно, что Уигрэм выглядел таким усталым, подумал Джерихо. Похоже, он взял под свою команду половину полицейских сил графства, а может быть — как знать? — и всей страны.

Противостоящие силы вдруг показались ему такими могущественными, что он всерьез подумал бросить всю эту глупую затею. («Мистер Джерихо, надоехать на станцию радиоперехвата в Вьюмэнор и достать записи радиста. Их сохраняют по крайней мере месяц. Держу пари, что там вообще никто и не думает их уничтожать. Только мы, бедняги, что-то еще делаем с ними».) Он и в самом деле в этот момент развернул бы машину и вернулся в Блетчли, если бы не услыхал стук в левую дверцу. От неожиданности он подскочил на сиденье.

Это была Эстер Уоллес, хотя сразу он ее не узнал. Вместо жакета с юбкой на ней были толстый свитер и плотная твидовая куртка. Коричневые вельветовые брюки заправлены в серые шерстяные носки, прочные башмаки до такой степени облеплены грязью, что походили на копыта ломовой лошади. Она поставила в багажник набитый до отказа саквояж и тяжело опустилась на сиденье рядом с Джерихо.

— Слава богу. Я уж думала, что мы разминулись. Джерихо наклонился и бесшумно закрыл дверцу.

— Сколько их там?

— Шестеро. Двое в поле напротив. Двое обходят дома в деревне. Двое у нас: один в спальне Клэр собирает отпечатки пальцев, и женщина внизу. Я сказала ей, что ухожу. Она пыталась меня задержать, но я заявила, что на этой неделе у меня единственный выходной и я могу распоряжаться им, как хочу. Вышла через заднюю дверь и обходным путем выбралась на дорогу.

— Кто-нибудь вас видел?

— Не думаю. — Эстер подула на озябшие руки. — Поехали, мистер Джерихо. Вы как хотите, а я не собираюсь возвращаться в Блетчли. Слышала их разговор. На выезде из города останавливают все машины.

Эстер уселась поглубже, чтобы не было видно снаружи. Джерихо завел мотор, и «остин» покатился вперед. Если нельзя ехать в Блетчли, то ничего другого не остается.

Они миновали изгиб дороги. Впереди чисто. На повороте к домику никого не было, но когда они поровнялись с ним, из живой изгороди напротив неожиданно вышел полицейский и поднял руку. Джерихо, помешкав, нажал на акселератор. Полицейский отскочил в сторону, и перед глазами Джерихо мелькнуло побагровевшее от злобы лицо. Дорога спустилась, потом пошла кверху. Въехали в деревню. На пороге крытого соломой дома снова полицейский — беседует с хозяйкой. Заслышав звук машины, обернулся. Джерихо опять жмет на акселератор, и деревня остается позади. Дорога снова извилисто спускается в усыпанную листвой ложбину. Потом подъем к Шенли-Черч-Енд, мимо постоялого двора «Уайт Харт», где раньше жил Джерихо, мимо церкви, и сразу за ней остановка на пересечении с автострадой А5.

Джерихо проверил в зеркальце, нет ли кого позади. Кажется, порядок. Сказал Эстер, что она может подняться. Все происходило словно во сне. Он не вполне соображал, что делает. Пропустил пару грузовиков, включил сигнал поворота и свернул влево, на старую римскую дорогу. Насколько хватало глаз, она стрелой тянулась на северо-запад. Джерихо переключил передачу, и «остин» прибавил скорости. Позади чисто.

***

Перед ними открывалась военная Англия — все та же, но в чем-то неуловимо другая: чуть грязнее, чуть неряшливее, подобно ранее процветавшему, но быстро приходящему в упадок имению или пожилой леди благородных кровей, ныне переживающей тяжелые времена. Им не встречались разрушения от бомбежек, пока они не въехали в пригороды Регби. Здесь то, что издали представлялось развалинами монастыря, на самом деле оказалось лишенным кровли остовом фабрики. Но разрушительное действие войны ощущалось повсюду. Не ремонтировавшиеся три года заборы по краям дороги покосились или рухнули. Ворота и металлические ограды прелестных деревенских парков исчезли — их переплавили на оружие и боеприпасы. Дома обветшали. С 1940 года ничего не красили. Окна с выбитыми стеклами были заколочены досками, железо или ржавело, или было замазано дегтем. Поблекшая краска на вывесках постоялых дворов пузырилась. Страна пришла в упадок.

Мы тоже, подумал Джерихо, обгоняя еще одну бредущую у края дороги сутулую фигуру. Разве с каждым годом мы не выглядим чуть хуже? В 1940 году по крайней мере был запас энергии, питаемый угрозой вторжения. А в 1941-м появилась надежда, порожденная вступлением в войну России, а потом Америки. Но 1942-й мучительно медленно перешел в 1943-й, подводные лодки несли гибель конвоям, стало хуже со снабжением. Несмотря на победы в Африке и на восточном фронте, войне с ее постоянными, совсем не героическими атрибутами — нормированием продуктов и изнурительным трудом, — казалось, не будет конца. Деревни обезлюдели — мужчин нет, женщины мобилизованы на заводы и фабрики, — а в городишках Стоуни-Стратфорд и Таучестер немногочисленное население в большинстве простаивало в очередях у лавок с пустыми витринами.

Эстер Уоллес увлеченно следила за движением по атласу Этвуда. Это хорошо, думал Джерихо. Все дорожные указатели и названия населенных пунктов сняты, и если бы они только раз сбились с пути, то не имели бы никакого представления, где находятся. Он не решался прибавить скорости. Машина была ему незнакома, и (как он все больше обнаруживал) вела себя весьма странно. Время от времени работающий на плохом военном бензине мотор оглушительно стрелял. «Остин» вело к середине дороги, да и тормоза были не слишком надежными. К тому же личный автомобиль являлся большой редкостью, и Джерихо боялся, как бы какой-нибудь придирчивый полицейский не остановил за превышение скорости и не потребовал документы.

Так они ехали больше часа, затем, не доезжая, как определила Эстер, рыночного городка Хинкли, свернули направо, на дорогу поуже.

Из Блетчли выезжали в ясную погоду, но чем дальше к северу, тем становилось пасмурнее. На солнце накатывались серые дождевые и снеговые тучи. На прорезавшем лишенную растительности унылую равнину гудронированном шоссе не было ни единой машины, и Джерихо уже второй раз испытывал странное ощущение, будто история движется вспять, — за последнюю четверть века дороги никогда не были такими пустынными.

Через пятнадцать миль Эстер подсказала повернуть еще раз направо, и они вдруг оказались в поросшей лесом холмистой местности, среди голых скал, местами покрытых снегом.

— Что это за место?

— Чарнвудский лес. Мы почти приехали. Через минутку остановитесь. Вот здесь, — указала она на заброшенную площадку для пикников. — Годится. Я ненадолго.

Захватив сумку, Эстер направилась к деревьям. Джерихо смотрел вслед. В куртке и брюках она походила на деревенского парнишку. Как это сказала о ней Клэр? «Чуточку без ума от меня». Больше чем чуточку, много больше, иначе бы так не ревновала. Его поражало, что внешне она была почти полной противоположностью Клэр. Клэр была высокой пышной блондинкой, а Эстер — небольшого роста, худощавая и темноволосая. Вообще-то она больше походила на него самого. Ствол дерева, за которым Эстер переодевалась, был не очень толстым, за ним мелькнуло худое бледное плечико. Джерихо отвел глаза. Когда посмотрел снова, она выходила из леса в платье защитного цвета. Только села в машину, как в ветровое стекло ударила первая капля дождя. Она отыскала точку на карте.

— Поехали, мистер Джерихо.

Джерихо задержал руку на ключе зажигания и, поколебавшись, предложил:

— Мисс Уоллес, не отважиться ли нам в данной обстановке перейти на «ты»?

— Эстер, — чуть улыбнулась она.

— Том.

И они обменялись рукопожатиями.

***

Миль пять ехали лесом, потом деревья поредели, и путники оказались на открытой возвышенности. Дождь и тающий снег превратили узкий проселок в грязную колею. Минут пять пришлось еле ползти на второй скорости за тащившим двуколку пони. Наконец возница, как бы извиняясь, поднял кнут и повернул направо, к маленькой деревушке, где из полдюжины труб вился дымок. Вскоре Эстер воскликнула:

— Здесь!

Если бы они ехали быстрее, то легко могли бы проскочить красно-белый шлагбаум и будку, на которой висела загадочная вывеска: «Woyg,Beaumanor».

War Office «Y» Group, Beaumanor, где «Y» было кодовым обозначением службы радиоперехвата.

— Сюда.

Джерихо восхищало ее самообладание. Он еще, вспотев от волнения, шарил по карманам в поисках удостоверения, а она, перегнувшись через него, коротко бросив, что их ждут, уже протягивала часовому свое. Солдат, проверив по списку, обошел машину, записал номер, вернулся к окошку, бросил беглый взгляд на карточку Джерихо и кивком разрешил проезжать.

Построенная в прошлом веке усадьба Бьюмэнор представляла собой одно из тех забытых в глуши громадных имений, которые, к радости почти обанкротившихся владельцев, были реквизированы военными властями и которые, как догадывался Джерихо, уже никогда не вернутся в частные руки. По одну сторону протянулась аллея намокших вязов, по другую располагался конный двор, куда им и показали следовать. Они въехали под изящную арку. Стайка весело щебечущих девушек в форме технических войск и в накинутых на голову шинелях пробежала перед машиной и скрылась в одном из помещений. Во дворе стояли два грузовичка «моррис» и шеренга мотоциклов со значками Ассоциации бойскаутов. Пока Джерихо ставил машину, к ним поспешил мужчина в военной форме с огромным видавшим виды зонтом.

— Хэвисайд, — представился он. — Майор Хэвисайд. Вы, должно быть, мисс Уоллес, а вы, наверное…

— Том Джерихо.

— Мистер Джерихо. Отлично. — Майор энергично затряс руки приезжих. — Должен сказать, для нас большая радость. Приезд начальства к деревенским родственникам. Шеф приносит тысячу извинений и просит передать, что, если вы не против, он возлагает честь сопровождать вас на меня. Постарается подойти попозже. Боюсь, что к ланчу вы опоздали, но не хотите ли чаю? Чашку чая? Отвратительная погода…

Джерихо готовился ко всякого рода коварным вопросам и всю дорогу придумывал осторожные ответы, но майор просто пригласил их жестом под худой зонт и повел в помещение. Это был молодой человек высокого роста, лысеющий, в таких грязных очках, что Джерихо удивился, как только он что-нибудь видит через них. Покатые, как у бутылки, плечи и воротник френча Хэвисайда были усыпаны перхотью. Он провел их в промозглую гостиную и заказал чай.

К этому времени он завершил заученный рассказ об истории имения («говорят, его проектировал тот же малый, что построил Колонну Нельсона») и принялся подробно излагать историю службы радиоперехвата («сперва работали в Чэтэме, пока не начались бомбежки… »). Эстер вежливо кивала. Женщина в форме рядовой подала густой, как гуталин, коричневый чай. Джерихо, отхлебнув, нетерпеливо оглядел голые стены. Дырки в штукатурке на месте крюков, на которых висели портреты, темные пятна там, где были рамы. Родовое гнездо без предков, дом без души. Выходящие в сад окна заклеены крестами бумажных полосок.

Джерихо демонстративно достал часы и открыл крышку. Почти три. Скоро надо возвращаться.

Эстер заметила его беспокойство.

— Может быть, — вклинилась она в скучный монолог майора, — покажете нам станцию?

Хэвисайд, вздрогнув, со стуком поставил чашку на блюдце.

— А, черт, извините. Хорошо. Если готовы, начнем.

Поднялся порывистый северный ветер, швыряя в лицо пригоршни мокрого снега. Когда обошли большой дом и, шлепая по грязи, двинулись через вытоптанный розарий, ветер настолько усилился, что пришлось, как в боксе, закрываться руками от его ударов. Из-за массивной каменной стены донеслось странное, похожее на плач, завывание, какого Джерихо раньше не приходилось слышать.

— Что это за чертовщина?

— Антенный двор, — пояснил Хэвисайд.

Джерихо только раз бывал на станции радиоперехвата, и довольно давно, когда эта служба была еще в зародыше: приютившаяся на вершине скал у Скарборо лачуга, набитая дрожавшими девчушками из женского вспомогательного корпуса. Здесь же все было иначе. Они прошли в калитку, и на территории в несколько акров глазам предстали расположенные в причудливом порядке, будто каменные круги друидов, десятки радиомачт. Металлические пилоны были связаны между собой тысячами ярдов проводов. Туго натянутые стальные тросы гудели и стонали на ветру.

— Конфигурации ромбические и Бевериджа, — стараясь перекричать шум, пояснял майор. — Диполи и квадрахедроны… Смотрите! — Он хотел указать зонтом, но тот порывом ветра вывернуло наизнанку. Безнадежно улыбнувшись, Хэвисайд махнул рукой в сторону мачт. — Мы на триста футов выше, отсюда этот проклятый ветер. Можете видеть, наша ферма получает два урожая. Один с юга. Охватываем Францию, Средиземноморье, Ливию. Другой комплект нацелен на восток — Германия и русский фронт. Сигналы по коаксиальному кабелю поступают в радиорубки. — Раскинув руки, прокричал: — Красота, верно? Можем ловить все на добрую тысячу миль. — Со смехом взмахнул руками, словно дирижируя хором. — Ну, милые, запевайте!

Ветер швырял в лицо мокрый снег. Джерихо закрыл уши ладонями. Ощущение такое, будто люди, не имея на то права, вторгаются в царство природы, подслушивают необузданные стихийные силы, заставляют служить себе чудовищные молнии. Новый порыв ветра отбросил их назад, и Эстер, чтобы удержаться на ногах, схватила его за руку.

— Пойдем отсюда, — крикнул Хэвисайд, жестом приглашая их следовать за ним. По другую сторону стены было тише — она укрывала от ветра. Асфальтированная дорожка вела мимо как бы деревушки, приютившейся на землях поместья: тут располагались хижины, сараи, теплица, даже павильон для игры в крикет с часовой башенкой. — Ложные сооружения, — весело пояснил Хэвисайд, — чтобы дурачить немецкую воздушную разведку. Именно здесь и находится служба радиоперехвата. Вас интересует что-нибудь конкретно?

— Как насчет восточного фронта? — спросила Эстер.

— Восточный фронт? Прекрасно.

Прыгая через лужи, он помчался впереди, все еще пытаясь на ходу выправить зонт. Дождь усилился. Они пустились бегом к хижине. Заскочили, громко хлопнув дверью.

— Как видите, мы полагаемся на женский персонал, — сказал Хэвисайд, снимая очки и протирая их полой френча. — Среди девушек как военнослужащие, так и вольнонаемные. — Надев очки, щурясь оглядел помещение. — Добрый день, — поприветствовал он дородную женщину с сержантскими лычками на погонах. Затем пояснил: — Она здесь старшая, — и шепотом добавил: — Строга.

Джерихо насчитал двадцать четыре радиоприемника, расположенных попарно по обе стороны помещения. Над каждым склонялась женщина в наушниках. В комнате было тихо, если не считать жужжания аппаратов и шелеста бумажных бланков.

— Здесь у нас три типа приемников, — понизив голос, продолжал Хэвисайд. — HRO, скайрайдеры Халликрафтер-28 и американские AR-88. За каждой из девушек закреплены определенные частоты; если нагрузка большая, дублируем.

— Сколько здесь занято людей?

— Тысячи две.

— И вы перехватываете все подряд?

— Абсолютно все. Если только вы не скажете, что не нужно.

— Чего мы никогда не делаем.

— Верно, верно. — На лысине Хэвисайда блестела вода. Он наклонился и энергично, по-собачьи, затряс головой. — Разумеется, за исключением того случая на прошлой неделе.

***

Впоследствии Джерихо чаще всего вспоминал, как хладнокровно держалась Эстер. При этих словах она и глазом не моргнула. Даже сменила тему разговора и спросила Хэвисайда о скорости, с какой работают девушки («мы требуем девяносто знаков Морзе в минуту, это минимум»). Потом все трое неторопливо двинулись по проходу.

— Вот эти приемники настроены на восточный фронт, — сказал майор, когда они прошли примерно полпути. Остановился и указал на хорошо выполненные рисунки грифов на стенках некоторых приемников. — Разумеется, Гриф — не единственный позывной немецкой армии в России. Есть еще Коршун, Пустельга, а на Украине Корюшка…

Надо что-нибудь сказать, решил Джерихо.

— Большая ли теперь нагрузка?

— Очень, особенно после Сталинграда. Отступления и контрнаступления по всему фронту. Надо отдать должное этим красным: постоянно тревожат, меняют тактику — не желают воевать вполсилы.

— Вам ведь станцию с позывным Гриф приказали не перехватывать? — как бы между прочим заметила Эстер.

— Совершенно верно.

— Где-то около 4 марта?

— В тот самый день. Около полуночи. Я запомнил, потому что мы только успели отправить четыре длинных депеши, как этот ваш малый, Мермаген, вышел на связь и, ужасно психуя, заявил: «Больше этих не шлите. Ни сегодня, ни завтра. Не шлите вообще».

— Были какие-то соображения?

— Никаких. Просто приказал прекратить. Я думал, с ним случится сердечный припадок. Никогда в жизни не слыхал ничего подобного.

— Возможно, — предположил Джерихо, — зная вашу загрузку, там решили отменить пересылку малозначительных радиообменов.

— Чушь, — оборвал его Хэвисайд, — прошу прощения, но это действительно так. Можете передать от меня своему мистеру Мермагену, что не было еще таких дел, которые оказались бы нам не по силам. Верно, Кэй? — потрепал он по плечу потрясающе красивую радистку. Та, сняв наушники, отодвинула стул. — Нет, нет, не вставай, не буду мешать. Мы просто говорим о той самой станции, — бегая глазами, сказал майор. — Ну, о той, что не положено слушать.

— Слушать? — Джерихо настороженно взглянул на Эстер. — Значит, она все еще вещает?

— Кэй?

— Так точно, — доложила она довольно приятным уэльсским говорком. — Теперь не так часто, сэр, но на прошлой неделе у него было много работы. — Поколебавшись, продолжала: — Я, сэр, не то чтобы нарочно, но у него такой красивый почерк. Настоящая старая школа. Не как у некоторых молокососов, которых привлекают к работе теперь. Не лучше итальянцев.

— Почерк радиста так же индивидуален, — важно заметил Хэвисайд, — как собственная подпись.

— И какой же у него почерк?

— Очень быстрый и четкий, — ответила Кэй. — Знаете, такой журчащий, переливающийся. Ну прямо настоящий пианист.

— По-моему, мистер Джерихо, она в него чуть ли не влюблена, а? — рассмеялся Хэвисайд и снова потрепал девушку по плечу. — Порядок, Кэй. Молодчина. Продолжай.

Они пошли дальше.

— Одна из моих лучших радисток, — тихо сказал майор. — Знаете, порой бывает довольно противно слушать восемь часов подряд, к тому же записывать всякую тарабарщину. Особенно по ночам зимой. Здесь чертовски холодно. Приходится выдавать одеяла. А теперь взгляните туда.

Они встали на почтительном расстоянии от радистки, торопливо записывавшей передачу. Левой рукой она поправляла настройку приемника, а правой пыталась перекладывать бланки копиркой. Скорость, с которой она затем принялась записывать, была потрясающей. GLPES, читал Джерихо через плечо, KEMPG, NXWPD…

— Два бланка, — пояснил Хэвисайд. — Один с выходными данными — тексты настройки, буквенные коды и тому подобное. Потом красный бланк с собственно текстом.

— И что дальше? — шепотом спросила Эстер.

— Оба бланка в двух экземплярах. Первый поступает в телетайпную для немедленной передачи вам. Мы проходили мимо нее — похожа на павильон для игры в крикет. Копии оставляем здесь на случай обнаружения искажений или пропусков.

— Сколько времени вы их держите?

— Месяца два.

— Можно посмотреть? Хэвисайд почесал в затылке.

— Можно, если хотите. Правда, ничего интересного.

Он провел их в конец зала, открыл дверь, включил свет и отступил, показывая помещение. Крошечный чулан. Без окон. Около дюжины темно-зеленых шкафов с документами. Выключатель слева.

— В каком порядке располагаются документы?

— В хронологическом, — ответил майор, закрывая дверь.

Не заперто, отметил Джерихо, продолжая обдумывать замысел. Дверь по существу не просматривается, за исключением четырех сидящих ближе радисток. Почувствовал, как бешено заколотилось сердце.

— Майор Хэвисайд, сэр!

Они обернулись. Кэй, прижав к уху наушник, подзывала их к себе.

— Сэр, мой загадочный пианист. Только что принялся за свои гаммы, если вас интересует, сэр.

Первым взял наушники Хэвисайд. Он слушал с серьезным видом, глядя в сторону, как врач со стетоскопом, от которого ждут окончательного ответа. Покачав головой и пожав плечами, передал наушники Эстер.

— Не нам судить, старина, — сказал он Джерихо. Когда подошла очередь Джерихо, он снял шарф и аккуратно положил на пол возле кабельной коробки, соединявшей приемник с антенной и питанием. Надел наушники. Ощущение, будто ушел с головой под воду. На него обрушился поток незнакомых звуков. Завывание, похожее на то, что они слышали на антенном дворе. Орудийный грохот атмосферных помех. Две или три сливающиеся вместе еле слышные цепочки морзянки. И неожиданно, совсем не к месту, голос немецкой примадонны, исполняющей оперную арию, похоже, из второго акта «Тангейзера».

— Ничего не слышу. — Должно быть, ушла волна.

Кэй чуть повернула ручку настройки против часовой стрелки, по всей октаве перекатилось завывание, примадонна исчезла, снова раздался треск атмосферных помех и затем, будто отыскав свободное место, за тысячу миль, откуда-то с оккупированной немцами Украины в наушники ворвалось чистое и настойчивое стаккато морзянки: точка-точка-тире-точка-точка.

***

На полпути к телетайпной Джерихо вдруг, потрогав шею, воскликнул: — Шарф! Они остановились под дождем.

— Я пошлю за ним одну из девушек.

— Нет, нет, я сам. Ступайте, догоню.

Эстер поняла, что к чему. Зашагала вперед, спрашивая по пути:

— Сколько, вы говорите, у вас аппаратов?

Хэвисайд заметался между ними, потом пустился догонять Эстер. Джерихо готов был расцеловать ее. Ответа майора он не расслышал. Слова отнесло ветром.

Ты спокоен, внушал он себе, уверен, не делаешь ничего дурного.

Он вернулся в домик. Сержант стояла задом к нему, наклонившись к одной из радисток; она не заметила, как Джерихо, не поворачивая головы, быстро проскочил по проходу и вошел в чулан. Закрыл за собой дверь и включил свет.

Сколько у него времени? Немного.

Потянул первый ящик первого шкафа. Заперт. Проклятье. Подергал еще раз. Погоди. Нет, не заперт. В шкафу установлено одно из вызывающих раздражение устройств, которое не позволяет одновременно открыть два ящика. Заглянув вниз, Джерихо заметил, что нижний ящик чуть выдвинут. Он легонько задвинул его ногой и, облегченно вздохнув, вытащил верхний ящик.

Коричневые картонные папки. Пачки использованных копирок, скрепленных вместе металлическими зажимами. Бланки с выходными данными, красные бланки с текстами. В правом верхнем углу день, месяц и год. Бессмысленная мешанина написанных от руки знаков. Папка датирована 15 января 1943 года.

Отступив назад, быстро пересчитал шкафы. Пятнадцать, в каждом по четыре ящика. Шестьдесят ящиков. Два месяца. Примерно по ящику за день.

Правильно?

Джерихо шагнул к шестому шкафу и открыл третий ящик сверху.

6 февраля.

В самую точку.

Он цепко держал в памяти аккуратные заметки Эстер Уоллес.

6. 2. /1215, 9. 2. /1427, 20. 271807, 2. 3. /1639,1901…

Все было бы хорошо, если бы не негнущиеся от волнения пальцы, если бы сам он не дрожал и не вспотел от страха, если бы смог отдышаться.

Кто-нибудь зайдет. Услышит, как он открывает и закрывает металлические ящики, будто переключая регистры органа. Увидит, как он достает вторую, третью, четвертую шифрограмму и регистрационные бланки (Эстер сказала, что они пригодятся), засовывая их в карман пиджака, пятую, шестую — проклятье, уронил, — седьмую. На этом он чуть было не бросил — «Умей уйти вовремя, старина», — но оставались последние четыре, те, что прятала Клэр у себя в комнате.

Джерихо открыл верхний ящик тринадцатого шкафа. Вот они, ближе к концу, почти одна за другой. Слава богу.

Шаги снаружи. Схватив и регистрационные, и красные бланки, успел сунуть их в карман и задвинуть ящик, прежде чем в дверях возник стройный силуэт Кэй, той самой радистки.

— Я подумала, что это вы сюда вошли, — сказала она. — Вы здесь шарф оставили, видите? — Протягивая шарф, закрыла за собой дверь и подошла к нему. С глупой ухмылкой на лице Джерихо застыл на месте.

— Мне не хотелось бы вас беспокоить, сэр, но ведь это важно, правда? — спросила она, широко раскрыв темные глаза. Он снова невольно отметил, что она очень хороша, даже в военной форме. Гимнастерка туго затянута ремнем. Чем-то она напоминала ему Клэр.

— Простите?

— Я знаю, что мне не следует спрашивать, — у нас ведь не задают вопросов, не так ли? Только, видите ли, никто нам ничего не говорит. Для нас все это бессмысленная чепуха, целый день сплошная чепуха. Да и всю ночь. Стараешься уснуть, а в голове все еще «бип-бип», черт побери, «бип». С ума можно сойти. Знаете, я пошла добровольцем, но не думала, что окажусь в таком месте. Даже отцу с матерью нельзя сказать. — Она подошла совсем близко. — Вы ведь делаете эти бумаги понятными? Это важно? Я не скажу, — серьезно добавила она, — честно.

— Да, — подтвердил Джерихо. — Мы делаем их понятными, и это важно. Клянусь вам.

Кэй, улыбнувшись, кивнула, надела на него шарф и медленно вышла, оставив дверь открытой. Подождав секунд двадцать, он покинул чулан. Пройдя по залу, вышел под дождь. Никто его не остановил.

4

Хэвисайд не хотел их отпускать. Джерихо слабо пытался возражать, ссылался на пасмурную погоду, дальний путь, затемнение, но Хэвисайд пришел в ужас, настаивал, чтобы они по крайней мере взглянули на пеленгаторы и приемники скоростных передач Морзе. Он убеждал их так горячо, что, казалось, откажись они, и он расплачется. Посему они покорно поплелись следом по мокрому скользкому бетону к шеренге деревянных сооружений, замаскированных под конюшни и жилища работников.

Под фантастическое завывание антенн Хэвисайд все более увлеченно распространялся о малопонятных технических деталях, касающихся длины волн и радиочастот. Эстер, избегая встречаться взглядом с Джерихо, героически старалась демонстрировать интерес. Все это время Джерихо, охваченный паникой, в ожидании, когда издали раздадутся знаки тревоги, брел, не слыша ни слова. Никогда еще ему так не хотелось поскорее удрать подальше. Время от времени он засовывал руку во внутренний карман пальто. Один раз он даже задержал ее там, черпая уверенность от прикосновения пальцами к шершавой бумаге, пока до него не дошло, что со стороны это выглядит как поза Наполеона, и он немедленно выдернул руку из кармана.

А Хэвисайд был настолько преисполнен гордости за Бьюмэнор, что, будь его воля, он продержал бы их здесь всю неделю. Но когда спустя показавшиеся бесконечными полчаса он предложил посмотреть машинный зал и резервные генераторы, теперь уже невозмутимая до того Эстер наконец оборвала майора, довольно твердо заявив, что они весьма благодарны, но им действительно пора ехать.

— В самом деле? Проделать такой дьявольски далекий путь и побыть всего пару часов, — недоумевал Хэвисайд. — Шеф будет расстроен, что не повидался с вами.

— Увы! — развел руками Джерихо. — Как-нибудь в другой раз.

— Будь по-вашему, старина, — обиженно произнес Хэвисайд. — Не смею навязываться.

Джерихо проклинал себя за то, что огорчил человека.

Майор проводил их до машины, остановившись по пути, чтобы обратить их внимание на носовое украшение старинного корабля в виде адмирала, восседающего на декоративных конских яслях. Какой-то остряк повесил на адмиральскую шпагу армейские бриджи, и те, намокнув, тяжело свисали вниз.

— Корнуоллис, — объяснил Хэвисайд. — Нашли его здесь, в усадьбе. Наш талисман.

На прощанье он по очереди пожал им руки — сперва Эстер, потом Джерихо — и, когда сели в машину, взял под козырек. Повернулся было уходить, замер и вдруг наклонился к окну.

— Как вы сказали, чем вы занимаетесь, мистер Джерихо?

— Вообще-то я не говорил, — улыбнулся Джерихо, заводя машину. — Шифроанализом.

— В каком отделении?

— К сожалению, не могу сказать.

Он с трудом перевел рукоятку на задний ход и неуклюже, в три захода, развернулся. Отъезжая, взглянул в зеркало заднего вида: Хэвисайд стоял под дождем и, приложив руку козырьком, смотрел им вслед. Дорога свернула налево, и фигура майора скрылась из виду.

— Ставлю фунт против пенса, — пробормотал Джерихо, — что сейчас он бежит к ближайшему телефону.

— Они у тебя? Джерихо кивнул.

— Давай отъедем подальше.

Выехали из ворот, проследовали по дорожке, миновали деревню, приблизившись к лесу. Бледные лохмотья дождя, словно знамена призрачной армии, развевались над темным лесистым склоном. Очень высоко и далеко сквозь ливень пролетела большая одинокая птица. По ветровому стеклу метались дворники. Потом по сторонам сомкнулись деревья.

— Ты здорово держалась, — похвалил Джерихо.

— Только не в конце. К концу стало невтерпеж — не знала, все ли в порядке у тебя.

Он начал рассказывать о хранилище, но заметил впереди уходящую в глубь леса узкую дорогу.

Идеальное место.

Сотню ярдов машина тряслась по неровной колее, зарываясь носом в лужи глубиною в фут и больше, расплескивая по сторонам стучавшую по днищу воду. Струя хлынула в отверстие у ног Эстер, промочив ей ботинки. Когда в конце концов фары высветили край довольно широкого бочага, Джерихо заглушил мотор.

Кругом ни звука, лишь стук дождя по тонкой жестяной крыше. Небо загораживали нависшие над ними ветви деревьев. Было слишком темно, чтобы читать. Джерихо включил свет в кабине.

— «VVVADU QSA? К», — начал читать Джерихо шорохи на первом бланке данных, — что, насколько я помню со времен моей работы по анализу радиообмена, приблизительно переводится как «Работает радиостанция ADU, прошу сообщить слышимость. Прием». — Он пробежал пальцем по копии. Код «Q» служил международным языком, был своего рода эсперанто радистов, и Джерихо знал его наизусть. — А теперь мы читаем «VVVCPQ ВТ QSA4 QSA? К». «Работает станция CPQ тчк Слышимость хорошая. Как слышите меня? Прием».

— CPQ, — кивнула Эстер. — Узнаю этот позывной. Имеет какое-то отношение к верховному командованию сухопутными силами в Берлине.

— Отлично. Одна загадка решена. — Джерихо вернулся к бланку. — «VVVADU QSA3 QTC1 К: Смоленск Берлину, слышимость удовлетворительная, у меня для вас одно сообщение, прием». «QRV, — отвечает Берлин: я готов. QXH К: передавайте сообщение, прием». Затем Смоленск: «QXA109 — сообщение состоит из ста девяти шифрогрупп».

Эстер торжествующе затрясла первой шифровкой.

— Вот она. Точно сто девять.

— О'кей. Прекрасно. Итак, это сообщение прошло, вероятно, сразу, потому что Берлин отвечает: «VVVCPQ R QRU HH VA». «Сообщение принято, вас понял, для вас ничего нет, хайль Гитлер и спокойной ночи». Очень гладко и методично. Как по учебнику.

— Та девушка из рубки радиоперехвата отмечала его четкость и методичность.

— Чего у нас, к сожалению, нет, так это ответов из Берлина, — заметил Джерихо, перебирая бланки с исходными данными. — И 9-го, и потом 20-го нормальная связь. Ага, а вот 2 марта, кажется, было потруднее. — Бланк действительно изобиловал краткими фразами. Джерихо поднес лист к свету. Из Смоленска в Берлин: QZE, QRJ, QRO (слишком высокая частота, плохая слышимость, поднимите мощность). Берлин огрызается: QWP, QRX10 (следуйте инструкциям, ждите десять минут) и в конце раздраженное QRX (заткнись). — Это становится интересным. Ничего удивительного, что заговорили будто незнакомцы. — Джерихо поднес бланк поближе к глазам. — В Берлине поменялись позывные.

— Поменялись? Чепуха. На какие? — TGD.

— Что? Дай посмотрю. — Эстер выхватила бланк у него из рук. — Не может быть. Нет, нет, TGD — позывные совсем не вермахта.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю. Для TGD создан отдельный шифр Энигмы. Его еще ни разу не взломали. Позывные знаменитые. — Эстер нервно накручивала на палец локон волос. — Лучше сказать, дурно пахнущие.

— Так что это за позывные?

— Позывные штаб-квартиры гестапо в Берлине.

— Гестапо? — Джерихо лихорадочно перебрал оставшиеся бланки. — Однако все сообщения начиная со 2 марта — а это восемь из одиннадцати, включая четыре из комнаты Клэр, — адресованы на эти позывные. — Он передал бланки Эстер, чтобы она могла убедиться, и откинулся на спинку сиденья.

Порывом ветра встряхнуло нависшие над ними ветви, и по ветровому стеклу оглушительно забарабанили крупные капли.

***

— Давай подумаем, — снова заговорил Джерихо минуты через две, когда уже можно было расслышать голос. Беспорядочный стук дождевых капель и мрак леса начинали действовать ему на нервы. Эстер убрала ноги с мокрого пола и, свернувшись калачиком, поджав ноги и время от времени растирая пальцы сквозь намокшие носки, молча смотрела на лес.

— Ключ ко всему — 4 марта, — продолжал он. (Где был я 4 марта? В другом мире: читал Шерлока Холмса в Кембридже перед газовым камином, старался избегать мистера Кайта и снова учился ходить.) — До этого дня все шло нормально. Спавшее всю зиму на Украине подразделение связи с приходом тепла ожило. Сначала несколько передач в штаб-квартиру сухопутных сил в Берлине, а потом шквал более длинных сообщений в гестапо…

— Куда уж как нормально, — едко заметила Эстер. — Армейская часть передает шифром Энигмы русского фронта в штаб-квартиру тайной полиции. И, по-твоему, это нормально? Я бы сказала, это неслыханно.

— Совершенно верно. — Он был не против, что его прерывают. Даже рад, что его слушают. — В самом деле, настолько невероятно, что кое-кто в Блетчли начинает это понимать и ударяется в панику. Из регистратуры изымаются все предыдущие сообщения. И в тот же самый день ближе к полуночи ваш мистер Мермаген звонит в Бьюмэнор и приказывает прекратить перехваты. Случалось ли такое раньше?

— Никогда. — Помолчав, добавила: — Вообще-то, при большой нагрузке менее важным сообщениям день-другой не уделяют внимания. Но ты видел масштабы Бьюмэнора. А ведь здешняя станция еще не так велика, как станция королевских ВВС в Чиксэндз. Кроме того, должно быть, имеется дюжина, а то и больше, более мелких объектов. Ваши люди постоянно говорят, что весь смысл операции в том, чтобы перехватывать буквально все.

Джерихо кивнул. Совершенно верно. Они придерживались такого подхода с самого начала: брать все, ничего не упускать. Подсказки дают не тяжеловесы — они слишком искушены. Иное дело мелкая сошка: забытые всеми недоучки на далеких окраинах, которые всегда начинают сообщения словами «обстановка нормальная, докладывать нечего», постоянно помещая их в одних и тех же местах, или по обыкновению шифруют собственные позывные, или каждое утро настраивают роторы инициалами своих подружек…

— Итак, он не мог приказать им прекратить прием своей властью?

— Майлз? Что ты, конечно, нет.

— Кто отдает ему приказы?

— Когда как. Обычно машинная в шестом бараке. Иногда дежурная служба в третьем бараке. Они решают вопросы очередности.

— Мог ли он ошибиться?

— В каком смысле?

— Хэвисайд говорил, что Майлз позвонил в Бьюмэнор почти в полночь 4-го и очень волновался. А что если Майлзу сказали, чтобы больше не перехватывать эти сообщения, еще днем, а он забыл передать?

— Вполне возможно. Зная Майлза, я бы сказала: вероятно. Да, да, конечно. — Эстер повернулась к нему. — Понимаю, к чему ты клонишь. За время между приказом, полученным Майлзом, и приказом, полученным в Бьюмэноре, было перехвачено четыре сообщения…

— … которые поступили в шестой барак поздно вечером 4-го. А к тому времени уже было приказано их не расшифровывать.

— Их подхватила бюрократическая машина и понесла по привычному руслу.

— Пока не вынесла в Зал немецкой книги.

— На стол Клэр.

— Нерасшифрованные.

Джерихо медленно кивнул. Нерасшифрованные. В этом все дело. Тогда понятно, почему депеши в комнате выглядели нетронутыми. Машинные расшифровки к обратной стороне не приклеивались. Их вообще не расшифровывали.

Он смотрел в лес, но перед глазами стояли не деревья, а Зал немецкой книги тем утром, 4 марта, когда шифрограммы поступили на регистрацию и хранение.

Звонила ли мисс Монк дежурному офицеру шестого барака сама или поручила позвонить одной из девушек? «Мы здесь получили четыре бесхозных перехвата, без объяснений. Что, скажите на милость, с ними делать? » В ответ, должно быть: что? Ах, черт!

Подшить? Наплевать? Бросить в корзину с секретными отходами?

Однако ничего такого не произошло.

Вместо этого их похитила Клэр.

«Теоретически? — говорил Вейцман. — В обычный день? Девушка вроде Клэр, возможно, узнает больше оперативных подробностей о германских вооруженных силах, чем, скажем, Адольф Гитлер. Абсурд, неправда ли? »

Только, Вальтер, им не полагается читать, вот в чем штука. Хорошо воспитанные молодые особы и не подумают читать чью-то почту, если только им не прикажут делать это во имя короля и отечества. Ради собственного любопытства читать не станут. Именно поэтому их и взяли на работу в Блетчли.

Но как это сказала о Клэр мисс Монк? «Последнее время она стала намного внимательнее… » Естественно. Стала читать все, что проходило через ее руки. А в конце февраля или в начале марта она увидела что-то такое, что изменило ее жизнь. Что-то такое в депешах из немецкого тылового подразделения, которые местный радист мастерски, словно играл сонату Моцарта, передавал морзянкой в гестапо. Что-то настолько «нескучное, дорогой», что, когда в Блетчли решили больше не читать этот радиообмен, она сочла себя обязанной выкрасть последние четыре депеши.

Но зачем она их украла?

Ему даже не понадобилось спрашивать. Эстер опередила его, ответив еле слышным за шумом дождя неуверенным голосом.

— Она похитила их, чтобы прочесть.

***

Похитила, чтобы прочесть. Ответ, скрывавшийся в хаотичном чередовании событий, идеально в него вписывался.

Она похитила шифрограммы, чтобы их прочесть.

— Но возможно ли это? — продолжала Эстер. Казалось, ей было не по себе от того, куда завела ее собственная логика. — Я хочу сказать, смогла бы она вообще прочесть их?

— Возможно. Трудно представить, но возможно.

О, какое самообладание, подумал Джерихо. Какая потрясающая, черт возьми, выдержка, холодный расчет, с которым все это задумано. Клэр, дорогая, ты чудо.

— Но ей самой этого не сделать, — сказал он, — там, в третьем бараке. Ей потребовалась бы помощь.

— Чья?

Джерихо, оставив баранку, безнадежно развел руками. Трудно сказать, с чего можно было начать.

— Для начала кого-нибудь имеющего доступ в шестой барак. Кого-нибудь, кто мог бы взглянуть на настройку Энигмы для армейского позывного Гриф на 4 марта.

— Настройку?

Он удивленно посмотрел на нее, потом до него дошло, что ей не требовалось знать, как действует Энигма. В Блетчли не сообщали того, что тебе не следует знать.

— Walzenlage, — пояснил он, — Ringstellung. Steckerverbindungen. Очередность роторов, установка кольца и порядок соединения. Если Гриф читают ежедневно, то все это есть в шестом бараке.

— В таком случае, что предстояло бы сделать?

— Получить доступ к машине типа «X». Абсолютно правильно ее настроить. Набрать текст шифрограммы и оторвать с рулона расшифрованный текст.

— Могла бы Клэр это сделать?

— Почти определенно нет. Ее бы никогда не подпустили к дешифровальному залу. И во всяком случае она не обучена.

— Таким образом, ее сообщник должен обладать определенными профессиональными знаниями.

— Да, знаниями. И самообладанием. И, уж коли на то пошло, располагать временем. Четыре депеши. Тысяча цифровых групп. Пять тысяч символов. Даже опытному оператору на расшифровку такого объема потребовалось бы добрых полчаса. Расшифровать-то можно. Но для этого нужен супермен.

— Или сверхспособная женщина.

— Нет. — Джерихо вспомнились события субботней ночи: звуки на первом этаже дома, крупные мужские следы на инее, велосипедный след и красный огонек стремительно исчезающего в темноте велосипеда. — Нет, это мужчина.

Поспей я на полминуты раньше, подумал он, и увидел бы его в лицо.

Потом подумалось: так-то так, но, может быть, получил бы пулю из похищенного «Смит и Вессона» 38-го калибра, изготовленного в Спрингфилде, штат Массачусетс.

Запястье вдруг кольнуло холодом. Джерихо поглядел вверх. На потолке, у ветрового стекла, медленно набирала влагу ржавая капля. Свалилась вниз.

Акула!

Ему стало не по себе — чуть не забыл.

— Который час?

— Почти пять.

— Пора.

Вытер руку и потянулся к ключу зажигания.

Машина не заводилась. Джерихо вертел ключом вправо и влево, отчаянно жал на акселератор, но двигатель в ответ лишь чуть-чуть проворачивался.

— Проклятье!

Подняв воротник, вылез из машины и направился к багажнику. Когда открывал крышку, позади, громко хлопая крыльями, взлетела пара диких голубей. Под канистрой нашел заводную ручку, вставил ее в отверстие в переднем бампере. «Не так крутишь, парень, — говаривал, бывало, отчим, — вывихнешь руку». Но как крутить правильно? По часовой стрелке или наоборот? Надеясь, что делает как надо, дернул ручку. Ужасно тугая.

— Открой заслонку, — крикнул он Эстер, — и, если заработает, нажми на третью педаль.

Эстер пересела на место водителя. Легкая машина качнулась.

Джерихо снова взялся за ручку. Всего в полуметре от глаз отдающий острым запахом бурый ковер из полуистлевших листьев и еловых шишек. Еще несколько раз крутанул ручку, пока не заболело плечо. Вспотел, пот вместе с каплями дождя стекал с кончика носа, скатывался за воротник. Казалось, в этих коротких минутах сконцентрировалось все безрассудство их предприятия. Вот-вот должна была начаться крупнейшая за всю войну битва за конвои, а где в это время он? У черта на куличках, в каком-то первозданном лесу размышляет над крадеными шифровками вместе с женщиной, с которой едва знаком. Чем, скажите на милость, они занимаются? Должно быть, они — Джерихо покрепче зажал ручку — спятили… Остервенело рванул ее, и машина вдруг завелась, зачихала, потом чуть снова не заглохла, но Эстер прибавила газу, и мотор взревел на весь лес. Приятнее звука Джерихо не слышал. Бросил рукоятку в багажник, захлопнул крышку.

Под жалобное завывание мотора задним ходом выбрался на дорогу.

***

Нависшие над раскисшей дорогой ветви образовали тоннель. Лучи фар упирались в стену дождя. Джерихо, стараясь найти во мраке какой-нибудь ориентир и не паниковать, медленно продвигался вперед. Должно быть, выехав на дорогу, он повернул не в ту сторону. Баранка была мокрая и скользкая, как сама дорога. Наконец они выехали к перекрестку у огромного подгнившего дуба. Эстер снова склонилась над картой. На глаза упал длинный черный локон. Поправила его двумя руками. Зажав в зубах заколку, процедила:

— Направо или налево?

— Штурман ты.

— Но это ты решил съехать с главной дороги, — свирепо вкалывая заколки, возразила Эстер. — Давай налево.

Он бы поступил наоборот, но, слава богу, послушал ее, потому что она оказалась права. Скоро дорога посветлела. Стали видны клочки плачущего неба. Джерихо нажал на педаль, и, когда они выезжали из леса, спидометр показывал сорок миль. Примерно через милю они въехали в деревушку, и Эстер попросила остановиться у крошечной почтовой конторы.

— Зачем?

— Надо узнать, где мы находимся.

— Только побыстрее.

— А я и не собираюсь любоваться достопримечательностями.

Хлопнув дверцей, она побежала под дождем, ловко минуя лужи. Когда открывала дверь, внутри звякнул колокольчик.

Джерихо посмотрел вперед, потом в зеркальце. Деревня, казалось, состояла из одной этой улицы. Насколько он мог видеть, ни одной машины. Он подумал, что частная автомашина, особенно с незнакомым человеком за рулем, здесь большая редкость и послужит предметом разговоров. Представил, как в кирпичных коттеджах и наполовину деревянных домах уже отдергиваются занавески. Выключил дворники и опустился поглубже на сиденье. В двадцатый раз нащупал во внутреннем кармане пачку шифровок.

Две Англии. Одна — вот эта — привычная, надежная, понятная. Но есть теперь и другая, тайная Англия, укрытая от посторонних глаз в старинных поместьях: Бьюмэноре, Гейхерсте, Уобурне, Эдстоке, Блетчли — Англия антенн и пеленгаторов, гремящих дешифраторов и, скоро, светящихся зелеными и желтыми лампами машин Тьюринга (они ускорят вычисления в сотни, возможно, в тысячи раз). В старинных парках рождается новый век. Как это писал Харди в своей «Апологии»? «Истинная математика не оказывает никакого воздействия на войну. Никто еще не нашел военного применения теории чисел». Утверждение старого ученого не оправдалось.

Звякнул колокольчик, и из почтовой конторы с газетой на голове вместо зонтика вышла Эстер. Она открыла дверцу машины, стряхнула воду с газеты и небрежно швырнула ему на колени.

— Что там такого?

Это был дневной выпуск «Лестер Мёркьюри», местной газетенки.

— Печатаются же призывы о содействии полиции. Когда кто-нибудь исчезает.

Хорошая мысль, вынужден был признать Джерихо. Однако, хотя они внимательнейшим образом просмотрели газетку — даже дважды, — ни фотографии Клэр, ни какого-либо намека на ее поиски не обнаружили.

***

На юг, домой. Обратно другим путем, восточнее — таким был замысел Эстер. Для поднятия настроения она, сверяясь с путеводителем, время от времени произносила вслух названия деревень, по пустынным улицам которых они с грохотом проносились. Одби, объявляла она («обрати внимание на раннеанглийскую готику церкви»), Кибуорт-Харкорт, Малый Боуден — и так до границы Лестершира и далее в Нортхэмптоншире. Небо над далекими покрытыми дымкой холмами постепенно светлело, превращаясь из черного в серое, и наконец приобрело ровный белесый оттенок. Дождь постепенно утих. Оксендон, Келмарш, Мейдуэлл… Квадратные нормандские башни со стрельчатыми окнами, крытые соломой пабы, приютившиеся среди высоких живых изгородей и густых рощиц крошечные железнодорожные станции времен королевы Виктории. Вполне достаточно, чтобы присоединиться к хору: «Англия будет всегда» — только вот никому не хотелось петь.

Почему она убежала? Этого ни он, ни Эстер никак не могли понять. Все остальное казалось вполне логичным: прежде всего как шифровки попали ей в руки, зачем ей захотелось их прочитать, почему ей был нужен сообщник. Но зачем потом совершать поступок, который наверняка привлечет к тебе внимание? Почему она не вышла в утреннюю смену?

— Ты, — после долгих размышлений с ноткой осуждения произнесла Эстер. — По-моему, это должен быть ты.

Словно выступая на стороне обвинения, она вернула его к событиям субботней ночи. Приезжал к ним в дом, так? Обнаружил перехваты, верно? Мужчина внизу появлялся, да?

— Да.

— Он тебя видел? — Нет.

— Ты что-нибудь сказал?

— Возможно, крикнул: «Кто там? » или что-то вроде этого.

— Значит, он мог узнать тебя по голосу?

— Возможно.

Но, выходит, и я мог его знать, подумал Джерихо. Или по крайней мере он меня знает.

— В котором часу ты уехал?

— Точно не помню. Около половины второго.

— Что и требуется, — заключила она. — Это именно ты. После того как ты уехал, Клэр возвращается домой. Обнаруживает пропажу перехватов. Догадывается, что они у тебя, поскольку тот таинственный посетитель сообщает ей о твоем появлении там. Считает, что ты немедленно передашь их начальству. Пугается и убегает…

— Но это же чистое безумие. — Джерихо перевел взгляд с дороги и удивленно уставился на Эстер. — Я в жизни ее не предавал.

— Это говоришь ты. Но она-то знала об этом?

Знала ли она? Нет, дошло до него. Он снова сосредоточился на езде. Нет, она не знала. На самом деле, если судить по его поведению той ночью, когда она нашла чек, у нее были все основания считать его помешанным на правилах секретности — довольно смешно, учитывая, что в данный момент у него в кармане одиннадцать похищенных шифрограмм.

К заросшей травой обочине, пропуская их, прижался старенький, будто из музея, автобус с ведущей на второй ярус наружной лесенкой. Школьники дружно замахали им вслед.

— Что у нее за ухажеры? С кем, кроме меня, она встречалась?

— Этого тебе не надо знать. Поверь мне. — Эстер с удовлетворением повторила его слова, сказанные тогда в церкви. У него не было причин осуждать ее за это.

— Давай-давай, — Джерихо, вцепившись в баранку, глянул в зеркальце. Автобус постепенно скрывался из виду. Из-за него появлялся автомобиль. — Нечего меня щадить. Давай упростим. Ограничимся мужчинами из Парка.

Да она их только видела, а как зовут, не знает. Клэр никогда не называла их по фамилии.

Тогда пусть опишет.

Эстер стала описывать.

Первый, кого она увидела, был молодой, рыжеватый, чисто выбритый. Встретила его на лестнице как-то утром в начале ноября. Он спускался с ботинками в руке.

Рыжеватый, чисто выбрит, повторил про себя Джерихо. Никого похожего.

Неделю спустя Эстер, возвращаясь на велосипеде домой, заметила полковника, который парковал на тропинке армейскую машину с потушенными фарами. Потом был летчик, которого звали Иво, фамилию забыла, употреблявший непонятные слова вроде «долбежка», «гробы» или «шоу». Клэр страшно любила его передразнивать. Из какого он барака, шестого или третьего? Совершенно уверена, что из третьего. Бывал у нее и достопочтенный парламентарий Эвелин с двойной фамилией — «далеко не почтенный, милочка», — с которым Клэр познакомилась в Лондоне во время бомбежек; теперь он работает в особняке. Был один постарше, имеющий, по мнению Эстер, отношение к флоту. И еще американец: тот определенно моряк.

— Это, должно быть, Крамер, — заметил Джерихо.

— Ты его знаешь?

— Он одолжил мне эту машину. Когда это было?

— Примерно месяц назад. Но у меня сложилось впечатление, что они просто друзья. Доставал ей «Кэмел», нейлоновые чулки, но ничего такого не было.

— А до Крамера был я.

— О тебе она никогда не говорила.

— Весьма польщен.

— Учитывая, как она отзывалась о других, для этого есть основания.

— Кто-нибудь еще? Она поколебалась.

— За последний месяц, возможно, был кто-то новый. Но можно сказать определенно, что ее подолгу не бывало дома. Как-то недели две назад у меня была мигрень и я ушла с работы пораньше. Мне тогда показалось, что я слышала в ее комнате мужской голос. Но даже если я не ошибаюсь, они перестали разговаривать, когда услышали, что я поднимаюсь по лестнице.

— Итак, я насчитал восьмерых. Включая себя. И не учитывая тех, кого ты забыла или не знаешь.

— Извини, Том.

— Все нормально. — Ему удалось изобразить подобие улыбки. — Их даже меньше, чем я думал. — Он, разумеется, сказал неправду и заметил, что она об этом догадывается. — Интересно, почему я не презираю ее за это?

— Потому что она такая, как есть, — неожиданно зло ответила Эстер. — Разве она делала из этого секрет? И если уж кто-то ее презирает за то, что она такая, спрашивается, как же он может ее любить? — Шея Эстер густо побагровела. — Если кто-то хочет любить собственное подобие — пожалуйста, на это всегда есть зеркало.

Она откинулась на спинку, пожалуй, не менее удивленная, чем он.

Джерихо проверил дорогу позади. По-прежнему пустынно, за исключением той же самой одинокой машины. Сколько времени прошло с тех пор, как он заметил ее впервые? Минут десять? Но теперь, когда он стал вспоминать, подумал, что это было много раньше, наверняка еще до того, как они обогнали школьный автобус. Машина шла в сотне ярдов позади — приземистая, широкая, темного цвета, — припав брюхом к земле, словно таракан. Джерихо сильнее нажал на акселератор и с облегчением увидел, что просвет между ними увеличивается. Наконец дорога пошла под гору и свернула в сторону. Большой автомобиль исчез из виду.

Через минуту он появился снова, держа точно такую же дистанцию.

Узкая дорога шла между высокими темными живыми изгородями с набухшими почками. Сквозь них, как в волшебном фонаре, мелькали то крошечное поле, то развалившийся коровник, то опаленный молнией голый почерневший вяз. Выехали на длинный ровный участок дороги.

Солнце за тучами. По подсчетам, до наступления темноты остается полчаса.

— Далеко до Блетчли?

— Подъезжаем к Стоуни-Стратфорду, там остается шесть миль. А что?

Джерихо снова посмотрел в зеркальце и собирался было сказать: «Боюсь, что… », как позади требовательно зазвонил колокол. Людям в большом автомобиле надоело их преследовать, и оттуда замигали фарами, приказывая остановиться.

До этого момента встречи Джерихо с полицией были редкими, короткими и неизменно отмеченными преувеличенной демонстрацией взаимного уважения, присущей отношениям стражей порядка и законопослушных представителей среднего класса. Но здесь он сразу почувствовал, что все будет иначе. Несанкционированная поездка из одного секретного объекта в другой, никаких доказательств принадлежности ему автомашины, отсутствие купонов на горючее — и это в то время, когда страну прочесывают в поисках исчезнувшей женщины: что это им принесет? Наверняка поездку в местный полицейский участок. Уйму вопросов. Телефонный звонок в Блетчли. Личный обыск.

Нечего и раздумывать.

Так что, к своему удивлению, он, как перед прыжком в длину, стал прикидывать расстояние. Из-за видневшейся вдали полоски леса уже высовывались красные крыши и серый церковный шпиль Стоуни-Стратфорда.

Эстер вцепилась руками в сиденье. Он что было сил нажал на педаль.

***

«Остин» набирал скорость кошмарно медленно, и полицейская машина, приняв вызов, начала их нагонять. Стрелка спидометра поползла за сорок, пятьдесят, пятьдесят пять, дошла почти до шестидесяти миль. Местность, казалось, летела прямо навстречу, сворачивая в сторону в самую последнюю секунду. Надо было остановиться. Будь Джерихо опытным водителем, именно так он бы и поступил, с полицией на хвосте или без нее. Но он промедлил, пока не оставалось ничего, как изо всех сил нажать на тормоза, переключиться на вторую скорость и крутануть баранку влево. Машина, взревев, круто развернулась на двух колесах. Их с Эстер швырнуло в сторону. Звук колокола полицейского автомобиля утонул в реве «остина». Неожиданно зеркало заднего вида заполнила решетка радиатора транспортировщика танков. Передний бампер гиганта ткнулся в их машину. Оглушительный рев сирены, казалось, толкнул их вперед. Пролетев стрелой по мосту через канал Гранд-Юнион (лениво повернувшись, им вслед посмотрел лебедь), они запрыгали по узким каменным улицам городка — направо, налево, направо. Джерихо еле удерживал баранку — все что угодно, только не эта ужасная римская дорога. Внезапно дома отступили, и они снова понеслись по заросшей местности вдоль канала. Лошадь устало тянула узкую речную лодку. Лежавший у румпеля хозяин приветственно приподнял шляпу.

— Здесь налево, — сказала Эстер, и они повернули в сторону от канала на узенькую дорогу, ненамного лучше лесного проселка: две разбитых гудронированных колеи, разделенных холмиком травы, скребущейся о низ машины. Встав на колени, Эстер смотрела в заднее стекло, стараясь обнаружить полицейских, но заросли смыкались за ними, точно джунгли. Около двух миль они ехали медленно. Миновали маленькую деревушку. В миле от нее была расчищена площадка, которая позволяла машинам — скорее, телегам, — разъехаться. Здесь он выключил мотор.

***

Времени было в обрез.

Пока Эстер переодевалась на заднем сиденье, Джерихо следил за дорогой. Если верить карте, всего в миле отсюда находится Шенли-Брук-Енд, и Эстер уверяла, что еще засветло доберется до дому пешком. Джерихо восхищался ее выдержкой. Что до него, то после встречи с полицией все виделось в мрачном свете: машущие друг другу на ветру деревья, густые тени по краям поля, гвалт поднявшихся из гнезд и кружащихся в вышине грачей.

— Неужели не прочитаем? — спросила Эстер, когда они останавливались. Он достал шифровки из кармана, чтобы решить, что с ними делать. — Давай, Том. Нельзя же их просто так сжечь. Если она считала, что сможет прочесть, то почему нельзя нам?

О, Эстер, на это есть дюжина причин. Сотня. Но для начала три. Во-первых, нужны настройки Грифа в те дни, когда шли передачи.

— Я попробую их достать, — сказала она. — Они должны быть где-то в шестом бараке.

Хорошо, может быть, она достанет. Но даже если ей это удастся, им на несколько часов потребуется дешифровальная машина, и не та, что в восьмом бараке, потому что военно-морские энигмы настроены иначе, чем армейские.

На это она ничего не ответила.

И, в-третьих, им надо найти, где спрятать шифровки, потому что, если их с ними накроют, обоих ждет закрытый процесс в Центральном уголовном суде.

Это тоже осталось без ответа.

Ярдах в тридцати впереди в зарослях что-то зашевелилось. Джерихо затаил дыхание. Из подлеска, принюхиваясь, вышла на дорогу лисица. Посередине дороги, глядя прямо на него, остановилась. Держалась совершенно спокойно, понюхала воздух и неторопливо перебежала на другую сторону. Джерихо вздохнул.

И все же, и все же… Если бы даже он выложил все мыслимые возражения, она была бы права. После того как приложено столько усилий, чтобы достать эти шифровки, нельзя просто так их уничтожить. Но тогда единственный логичный повод для того, чтобы их сохранить, — это попытаться их расшифровать. Хочешь не хочешь, Эстер, но придется выкрасть настройки, а ему искать способ получить доступ к машине. Но это опасно — он молил Бога, чтобы она поняла. Клэр меньше всего походила на похитительницу шифрограмм, и неизвестно, что с ней случилось. А где-то находится человек, оставивший следы на инее; возможно, он вооружен похищенным пистолетом. Он знает, что Джерихо был в комнате Клэр и забрал депеши. Он догадывается, что им что-то известно и, возможно, уже ищет их.

Я не герой, подумал Джерихо. И до смерти напуган.

Дверца машины распахнулась, и вышла Эстер, снова одетая в брюки, свитер, куртку. На ногах башмаки. Джерихо взял у нее сумку и сунул в багажник.

— Уверена, что мне не надо тебя подвозить?

— С этим уже решено. Надежнее, если будем порознь.

— Тогда, ради бога, будь осторожна.

— Лучше подумай о себе. — Надвигались белесые сумерки. Было сыро и холодно. Она попрощалась: — До завтра.

Легко перемахнула через калитку и зашагала прямиком через поле. Он ожидал, что она обернется и помашет рукой, но Эстер не оглянулась. Минуты две глядел ей вслед, пока она не дошла до края поля. Она быстро отыскала дыру в изгороди и исчезла, как та лисица.

5

Дорога привела его через речку, мимо больших радиомачт внешней радиостанции Блетчли-Парка в Уэддон-Холл на Букингем-стрит. Джерихо опасливо огляделся.

Согласно карте, только пять дорог, включая эту, соединяли Блетчли с внешним миром, и если полиция все еще следит за транспортом, то его наверняка остановят. Его «остин», пожалуй, привлек бы не меньше внимания, чем, скажем, флаг со свастикой. Кузов по самую крышу забрызган грязью. На оси туго намоталась трава. Задний бампер погнулся, когда их ткнул транспортировщик танков. Мотор после езды по Стоуни-Стратфорду гремел, будто чувствуя кончину. Что он скажет Крамеру?

На дороге в обоих направлениях было спокойно. Проехав несколько деревенских домов, он через пять минут оказался на окраине города. Миновав затем несколько пригородных вилл с белыми оштукатуренными фасадами и фальшивыми балками в стиле эпохи Тюдоров, повернул налево и стал подниматься в сторону Блетчли-Парка. Свернул на Уилтон-авеню и тут же затормозил. В конце улицы у караульной будки стояла полицейская машина. Офицер в шинели и фуражке что-то серьезно втолковывал часовому.

Переключив, как и раньше, обеими руками сцепление, Джерихо тихо выехал задом на Черч-Грин-роуд.

Теперь, когда они оказались в самом центре бурных событий, было не до страхов. «Веди себя как можно обычнее, — советовал он Эстер, когда они решили сохранить шифровки. — Ты свободна до четырех часов завтра? Прекрасно, до этого времени на работе не появляйся». Это приказание относится и к нему. Обычное поведение. Заведенный порядок. В восьмом бараке его ждут к ночному штурму Акулы? Он там будет.

Он поехал вверх и поставил машину у частных домов ярдах в трехстах от церкви св. Марии. Где спрятать шифровки? В «остине»? Слишком рискованно. На Альбион-стрит? Весьма вероятно, что будут обыскивать. Путем исключений нашелся ответ. Где лучше спрятать дерево, как не в лесу? Где лучше всего спрятать шифровку, как не в дешифровальном центре? Он возьмет их с собою в Парк.

Джерихо переложил бумаги из кармана в потайное место за подкладкой пальто и запер машину. Вспомнил об атласе Этвуда и открыл его снова. Наклоняясь за атласом, бегло оглядел улицу. На пороге дома напротив женщина. Зовет домой детей. Мимо, держась за руки, прошла парочка. По сточной канаве прибежала жалкая собачонка и подняла лапку у переднего колеса «остина». Обычная английская провинциальная улица в сумерки. Мир, за который мы сражаемся. Тихо закрыл дверцу. Наклонил голову и, сунув руки в карманы, быстро зашагал к Парку.

***

В ходьбе Эстер Уоллес не уступала мужчинам, и это было предметом ее гордости. Но выглядевшая на карте пустяковой и прямой миля оказалась в три раза длиннее, и Эстер пришлось колесить по крошечным полям, огороженным спутанными живыми изгородями и изрезанным полными до краев бурой талой воды канавами, так что когда она вышла на тропинку, почти совсем стемнело.

Она подумала, что, должно быть, заблудилась, но спустя несколько минут узкая дорожка показалась ей знакомой: пара растущих словно от одного корня вязов, замшелые выбитые ступеньки, — а скоро потянуло дымом из деревни. Топили сырыми дровами, поэтому дым был белым и едким.

Эстер продолжала высматривать полицейских, но ни одного не увидала — ни в поле напротив дома, ни в самом доме, оставленном незапертым. Закрыв дверь на засов, она постояла внизу у лестницы, громко крикнула, нет ли кого-нибудь в доме.

Тишина.

Медленно поднялась по ступеням.

В комнате Клэр царил полный беспорядок. «Осквернение» — пришло на память слово. То, что отражало индивидуальность, было нарушено, поломано. Одежда раскидана, постельное белье сдернуто с кровати, украшения разбросаны, косметика раскрыта, рассыпана и разлита грубыми мужскими руками. Сначала Эстер подумала, что поверхности предметов усыпаны пудрой, но тонкая белая пыль не имела запаха, и Эстер поняла, что это, должно быть, порошок для снятия отпечатков пальцев.

Она принялась было за уборку, но скоро бросила это занятие и села на голый матрас, обхватив голову руками. Сидела так, пока волна отвращения к себе не подняла ее на ноги. Гневно высморкавшись, она сошла вниз.

Разожгла огонь в гостиной и водрузила на очаг полный котел воды. Повозилась с плитой на кухне, раздула угольки, подсыпала угля и поставила кастрюлю с водой. Притащила из пристройки жестяную ванну и заперла за собой заднюю дверь.

Эстер решила заглушить все страхи будничными делами. Сейчас она искупается. Доест оставшийся с прошлого вечера морковный пирог. Пораньше ляжет и постарается заснуть.

Потому что завтра будет ужасный день.

***

В восьмом бараке, как в артистической перед премьерой, царила нервная толчея.

Джерихо пробрался на свое обычное место у окна. Слева от него Этвуд листал книгу Дилли Нокса об иродовых пантомимах. Напротив — Пинкер, одетый так, словно собрался в Ковент-Гарден. Рукава его черного бархатного пиджака были чуть длинноваты, и торчавшие из них короткие пальцы походили на лапки крота. Кингком и Праудфут склонились над карманными шахматами. Бакстер при помощи какой-то плохо работавшей нехитрой штуковины скручивал плохонькие сигареты. Пак положил ноги на стол. В глубине барака время от времени трещала дешифровочная машина. Отвесив общий поклон, Джерихо вернул Этвуду атлас — «Спасибо, голубчик. Хорошо съездил? » — и повесил пальто на спинку ободранного стула. Поспел как раз вовремя.

— Джентльмены. — В дверях появился Логи и, привлекая внимание, дважды хлопнул в ладоши. Потом отошел в сторону, уступая место Скиннеру.

Стук отодвигаемых стульев. Все встали. Кто-то сунул голову в дверь дешифровочной, и грохот машины прекратился.

— Вольно, — скомандовал Скиннер и дал знак садиться. Джерихо обнаружил, что если сунуть ноги под стул, то можно нащупать похищенные шифровки. — Заглянул, чтобы пожелать вам удачи. — Грузная фигура Скиннера облачена, как у чикагского гангстера, в широченный двубортный костюм из довоенного, в узкую полоску, материала. — Уверен, что все вы, как и я, понимаете важность момента.

— Тогда заткнись, — тихонько прошептал Этвуд.

Скиннер не слышал. Начальник без ума любил такие моменты. Стоял, заложив руки за спину, расставив ноги, — вылитый Нельсон перед трафальгарской битвой, Черчилль в разгар немецких блицев.

— Думаю, не будет преувеличением сказать, что предстоит одна из решающих ночей этой войны. — Он обвел глазами всех присутствующих, последним взглядом, с искрой неприязни, остановился на Джерихо. — Вот-вот начнется большое сражение — возможно, величайшая битва конвоев за всю войну. Лейтенант Кейв.

— По данным Адмиралтейства, — доложил Кейв, — в девятнадцать ноль-ноль конвои НХ-229 и SC-122 предупреждены, что они вступили в район предполагаемых действий подводных лодок.

— Что и требуется. «В зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок — безопасность». — Скиннер решительно кивнул головой. — За работу.

— Где-то я это слышал, — заметил Бакстер.

— «Генрих IV», часть первая, — зевнув, ответил Этвуд. — Чемберлен цитировал перед поездкой к Гитлеру.

Когда Скиннер удалился, Логи раздал всем размноженные страницы из кодовой тетради, где были коды сигналов о контактах с конвоями. Джерихо в признание особых заслуг достался драгоценный оригинал.

— Нам, джентльмены, нужны сигналы о контактах с конвоями: надо получить их как можно больше за период с полуночи сегодня до полуночи завтра — другими словами, максимальное количество ключей к настройке Энигмы за один день.

Как только будет получен первый сигнал, дежурный офицер предупредит их по телефону. Через минуту этот сигнал поступит по телетайпу и будет размножен в десяти экземплярах. В их распоряжении окажется не менее двенадцати машин — Логи получил личные гарантии из шестого барака, — как только у них наберется достаточно материала.

К концу его речи окна начали закрывать ставнями. Барак готовили к ночи.

— Итак, Том, — улыбаясь спросил Пак, — сколько, по-твоему, потребуется сообщений о контактах, чтобы твой план увенчался успехом?

Джерихо листал кодовую тетрадь. Поднял глаза.

— Пробовал прикинуть вчера. Думаю, тридцать.

— Тридцать? — отозвался Пинкер. — Но это з-з-значило бы полный раз-раз-раз…

— Разгром?

— Да, разгром.

— Сколько нужно подлодок, чтобы выдать тридцать сообщений? — спросил Пак.

— Не знаю, — ответил Джерихо. — Зависит от того, сколько пройдет времени между первым обнаружением и началом атаки. Восемь. Может быть, девять.

— Девять, — пробормотал Кингком. — Боже мой! Твой ход, Джек.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, — продолжал Пак, — на что мне уповать? На то, чтобы подлодки обнаружили конвои, или наоборот?

— Чтобы не нашли, — сказал Пинкер, ища глазами поддержки. — Ясно. Мы х-х-хотим, чтобы конвои ушли от подводных лодок. В этом все дело.

Кингком и Праудфут согласно кивнули, но Бакстер отчаянно затряс головой. Сигарета у него развалилась, осыпав табаком джемпер.

— К черту! — произнес он.

— Т-т-ты действительно ж-ж-жертвуешь конвоем? — переспросил Пинкер.

— Конечно. — Бакстер аккуратно смахнул в ладонь крошки табака. — Ради большей пользы. Каким количеством людей до сего дня пожертвовал Сталин? Пятью миллионами? Десятью миллионами? Мы все еще воюем только благодаря этому ужасному счету на восточном фронте. Что значит один конвой в сравнении с возможностью вновь проникнуть в Акулу?

— Том, что ты на это скажешь?

— У меня нет ответа. Я математик, а не философ-моралист.

— Довольно, черт возьми, характерный ответ.

— Нет, нет, с точки зрения нравственности ответ Тома по существу единственно логичен и разумен, — вмешался Этвуд, откладывая в сторону свою заумную книгу. Такие споры ему нравились. — Представьте, что какой-нибудь сумасшедший хватает двоих ваших детей и, приставив нож, говорит: «Один должен умереть, выбирай». Кого тут осуждать? Себя, за то что должен принимать решение? Нет. Конечно же, сумасшедшего, не так ли?

Пристально глядя на Пака, Джерихо возразил:

— Но это сравнение не дает ответа на вопрос Пака: на что нам уповать?

— А я утверждаю, что как раз в нем и содержится ответ, ибо он отрицает посылку его вопроса: предположение, что нравственный выбор лежит на нас. Quoderatdemonstrandum.

— Н-н-никто не способен на такие т-т-тонкости, как Ф-ф-фрэнк, — восхищенно заявил Пинкер.

— Предположение, что нравственный выбор лежит на нас, — повторил Пак, с усмешкой глядя на Джерихо. — Чисто по-кембриджски. Прошу прощения. Мне надо в уборную.

И направился в конец барака. Кингком и Праудфут вернулись к шахматам. Этвуд уткнулся в книгу. Бакстер снова принялся за свою машинку для скручивания сигарет. (Линкер прикрыл глаза. Джерихо, листая кодовую тетрадь, думал о Клэр.

***

Наступила полночь. С Северной Атлантики ни звука. Нараставшее весь вечер напряжение стало спадать.

Перед блюдами, приготовленными в два часа ночи поварами столовой Блетчли-Парка, бледнели даже ухищрения миссис Армстронг: барракуда с отварной картошкой под сырным соусом и пудинг из двух ломтиков хлеба, слепленных джемом и обвалянных в тесте; и к четырем часам переваривание всего этого вкупе с тусклым освещением восьмого барака и теплом, исходящим от керосинового обогревателя, оказало усыпляющее действие на шифроаналитиков военно-морского отделения.

Первым не устоял Этвуд. Его нижняя челюсть отвисла, неплотно сидевший верхний протез при дыхании издавал странные щелкающие звуки. Пинкер, недовольно поморщившись, уютно пристроился в углу. Вскоре, примостив голову на столе, уснул и Пак. Даже Джерихо, несмотря на решимость укараулить добытые шифровки, время от времени впадал в забытье. Несколько раз, чувствуя на себе взгляд Бакстера, он брал себя в руки, но, больше не в силах сопротивляться, вскоре погрузился в беспокойный сон. Ему снился тонущий человек, крики которого отдавались в ушах, как завывание ветра в антенном дворе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РАЗДЕТЬ

РАЗДЕТЬ: снять один слой шифра с шифрограммы, подвергнутой дополнительной зашифровке, т. е. с сообщения, уже однажды зашифрованного, а затем для двойной надежности зашифрованного повторно.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Позднее окажется, что в Блетчли-Парке об U-653 знали почти все.

Было известно, что подлодка принадлежала к типу VII-c: длина 220 футов, ширина 20 футов, водоизмещение при погружении 871 тонна, радиус действия при всплытии 6500 миль, — что построена она на верфи Ховальдтс в Гамбурге с двигателями фирмы «Блом унд Фосс». Было известно, что ей полтора года, потому что осенью здесь расшифровали сообщения о ее ходовых испытаниях. Было известно, что командует ею капитан-лейтенант Герхард Файлер. И было также известно, что ночью 28 января 1943 года — в последнюю ночь (так уж совпало), которую Том Джерихо провел с Клэр Ромилли, — U-653 отдала швартовы во французском военно-морском порту Сен-Назер и под покровом безлунной ночи вышла в Бискайский залив, начиная шестой боевой рейд.

После недельного пребывания лодки в открытом море шифроаналитики восьмого барака расшифровали сообщение из штаба подводного флота — тогда еще находившегося в импозантном здании недалеко от Булонского леса в Париже, — приказывающее U-653 следовать в надводном положении в квадрат KD 63 «на максимальной скорости, не обращая внимания на воздушную угрозу».

11 февраля она присоединилась к патрульной линии в Атлантике под кодовым названием «Риттер» («Рыцарь»).

Зимой 1942-43 гг. погодные условия в Атлантике были на редкость неблагоприятными. На протяжении ста дней подводные лодки сообщали о ветрах, достигающих семи баллов по шкале Бофорта. Порой скорость ветра доходила до ста миль в час, вздымая волны высотой более пятидесяти футов. Конвоям и подводным лодкам одинаково доставалось от снегопадов, штормов и обмерзания. Один союзный корабль перевернулся и затонул в считанные минуты от тяжелого обледенения надстроек.

13 февраля Файлер нарушил молчание, чтобы сообщить, что вахтенного офицера, лейтенанта Лаудона, смыло за борт, — грубейшее нарушение Файлером оперативных распоряжений, за что тот вместо соболезнований получил от начальства немногословный нагоняй, переданный по радио для сведения всего подродного флота.

ФАЙЛЕРУ НЕ СЛЕДОВАЛО ПЕРЕДАВАТЬ СООБЩЕНИЕ 0 ГИБЕЛИ ВАХТЕННОГО ОФИЦЕРА ДО ПРЕКРАЩЕНИЯ РАДИОМОЛЧАНИЯ ПОСЛЕ ОБЩЕГО КОНТАКТА С ПРОТИВНИКОМ.

Только 23-го, после почти четырехнедельного плавания, Файлер искупил вину, вступив наконец в контакт с конвоем. В шесть часов вечера лодка погрузилась под воду, чтобы избежать эсминца сопровождения, а затем с наступлением ночи всплыла для атаки. В распоряжении капитан-лейтенанта было двенадцать двадцатитрехфутовых торпед с собственными электродвигателями, способных пройти сквозь конвой, развернуться назад, пройти снова и так до тех пор, пока не иссякнет питание или не будет потоплен корабль. Механизм опознавания имел грубую настройку, так что, случалось, торпеда преследовала и собственную подлодку. Они назывались FAT: Flachenabsuchendertorpedos, или «торпеды мелководного поиска». Файлер выпустил четыре торпеды.

ФАЙЛЕР

КВАДРАТ ВС 6956 01. 16. ЧЕТЫРЕ FAT'а ПО КОНВОЮ, СЛЕДУЮЩЕМУ К ЗЮЙДУ СКОРОСТЬЮ 7 УЗЛОВ. ОДИН ПАРОХОД ВОДОИЗМЕЩЕНИЕМ 6000 РЕГИСТРОВЫХ ТОНН: СИЛЬНЫЙ ВЗРЫВ И ОБЛАКО ДЫМА, ПОТОМ ИСЧЕЗ ИЗ ПОЛЯ ВИДИМОСТИ. ОДИН ПАРОХОД ВОДОИЗМЕЩЕНИЕМ 5500 Р. Т. ЗАГОРЕЛСЯ. БЫЛИ СЛЫШНЫ ЕЩЕ ДВА ВЗРЫВА, РЕЗУЛЬТАТЫ НАБЛЮДЕНИЕМ НЕ УСТАНОВЛЕНЫ.

25-го Файлер сообщил свое местонахождение. 26-го последовали новые неприятности.

U-653

КВАДРАТ ВС 8747. ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ ГРУППА 2, ПОВРЕЖДЕНА ЦИСТЕРНА ОСТОЙЧИВОСТИ ПО ПРАВОМУ БОРТУ. БАЛЛАСТНЫЙ ОТСЕК 5 НЕ ГЕРМЕТИЧЕН. НЕОБЫЧНЫЕ ШУМЫ. ДИЗЕЛЬ ДАЕТ ВЫХЛОПЫ ГУСТОГО БЕЛОГО ДЫМА.

В штабе всю ночь консультировались с механиками и в десять утра ответили:

ФАЙЛЕРУ

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МОЖЕТ ПОТРЕБОВАТЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ, — ЭТО СОСТОЯНИЕ БАЛЛАСТНОГО ОТСЕКА 5. РЕШАЙТЕ САМИ. О РЕШЕНИИ ДОЛОЖИТЕ.

К полуночи Файлер принял решение:

U-653

НЕ ВОЗВРАЩАЮСЬ.

3 марта U-653 в штормящем море сблизилась с подводным танкером и приняла на борт шестьдесят пять кубометров горючего и провизию на четырнадцать суток плавания.

6-го Файлер получил приказ занять место в новой патрульной линии под кодовым названием «Раубграф» («Барон-разбойник»).

На этом радиоперехват кончается.

9 марта подводные лодки внезапно сменили тетрадь метеокодов. Акула стала недосягаемой и U-653 вместе со ста тринадцатью немецкими подводными лодками, как было известно, действовавшими в Атлантике, исчезла из поля зрения Блетчли.

***

Во вторник 16 марта, в пять часов утра по Гринвичу, через девять часов после того как Джерихо, поставив «остин», вошел в восьмой барак, U-653 в надводном положении следовала курсом строго на ост, возвращаясь во Францию. В Северной Атлантике было три часа.

После десятисуточного патрулирования в составе «Раубграфа», не обнаружив признаков конвоя, Файлер наконец решил возвращаться домой. Кроме лейтенанта Лаудона за борт смыло еще четверых матросов. Заболел один из унтер-офицеров. По-прежнему барахлил правый дизель. Оставшаяся торпеда была с дефектом. В не имеющей отопления лодке было холодно и сыро, и все, что находилось в ней — рундуки, продукты, одежда, — покрылось зеленовато-белесой плесенью. Файлер, съежившись от холода, лежал на койке и, морщась при перебоях двигателя, пробовал уснуть.

На мостике стояла ночная вахта из четырех членов команды, по одному на главный румб компаса. Все четверо в мокрых черных штормовках походили на монахов, все были принайтовлены к леерам металлическими тросами, у всех имелись защитные очки и цейссовские бинокли, каждый вглядывался в свой сектор ночи.

Облачность десять десятых. Ветер будто шел в штыковую атаку. Корпус лодки ходил ходуном, моряки, скользя по мокрым листам палубы, бились друг о друга.

Молодой оберштурман Хайнц Теен смотрел прямо по курсу, в сторону невидимого носа лодки. Чернота была такая, словно вы свалились за край света. Вдруг — свет. Он возник ниоткуда в нескольких сотнях ярдов, помигал пару секунд и исчез. Если бы бинокль не был направлен прямо в его сторону, Хайнц просто бы его не увидел.

Как ни удивлен был штурман, до него дошло, что на его глазах кто-то закуривал.

Посреди Северной Атлантики раскуривал сигарету моряк союзников.

Штурман через боевую рубку вызвал капитана.

Когда через полминуты Файлер по скользкому металлическому трапу поднялся на мостик, сильный ветер несколько разогнал облака и стали видны двигавшиеся всюду силуэты. Оглядев горизонт на все триста шестьдесят градусов, Файлер насчитал почти два десятка силуэтов кораблей, ближайший находился не более чем в пятистах ярдах по левому борту.

Тихий, почти шепотом, возглас. То ли выплеснувшийся испуг, то ли приказ: «Тревога! »

После срочного погружения U-653 поднялась к поверхности и неподвижно повисла в тихой воде под волнами.

Тридцать девять членов команды в полутьме молча прислушивались к звукам, издаваемым проходившим над ними конвоем: быстрое вращение современных дизелей, тяжелые обороты пароходных двигателей, необычное пение турбин боевых кораблей сопровождения.

Файлер пропустил все корабли конвоя. Выждав два часа, всплыл на поверхность.

Конвой уже ушел так далеко, что был еле виден в слабом свете наступающего утра, — над горизонтом лишь мачты, несколько расплывшихся пятен дыма и время от времени, когда высокая волна поднимала лодку, очертания мостиков и труб.

Поставленная перед Файлером задача состояла не в том, чтобы атаковать — в любом случае это было невозможно из-за нехватки торпед, — а в том, чтобы не выпускать из виду добычу, стягивая другие подводные лодки в радиусе ста миль.

— Конвой следует курсом семьдесят градусов, — продиктовал Файлер. — Квадрат BD 1491.

Первый помощник капитана нацарапал карандашом данные и бегом спустился в рубку за кодовой тетрадью. В крошечной каюте рядом с каютой капитана радист нажал на кнопки. Глухо загудела Энигма.

2

В семь часов Логи отправил Пинкера, Праудфута и Кингкома по домам отдохнуть по-человечески.

— Теперь жди закона подлости, — глядя им вслед, заметил он. И закон подлости не заставил себя ждать. Через двадцать пять минут Логи вернулся в Большую комнату с виновато-взволнованным выражением лица, которое не покидало его весь этот день. — Похоже, началось.

Сент-Ерт, Скарборо и Флауэрдаун сообщили о получении сигнала о контакте, за которым следовали восемь букв морзянки, и через минуту девушка из регистратуры уже принесла первые экземпляры. Джерихо бережно положил свой посередине стола.

RGHC DMIG. Сильнее заколотилось сердце.

— Радиосеть «Губертус», — объявил Логи, — 4601 килогерц.

Кейв слушал кого-то по телефону.

— Пеленгаторы сделали засечку. — Щелкнув пальцами, попросил: — Карандаш. Скорее. — Бакстер кинул ему карандаш. — 49, 4 градуса северной широты, — повторил Кейв. — 38, 8 градуса западной долготы. Записал. Молодцы. — Положил трубку.

Кейв всю ночь наносил маршруты конвоев на две большие карты Северной Атлантики: одну выпущенную Адмиралтейством, другую трофейную немецкую, с координатной сеткой, на которой океан был расчерчен на тысячи мелких квадратов. Шифроаналитики собрались вокруг него. Палец Кейва остановился почти точно посередине между Ньюфаундлендом и Британскими островами.

— Вот здесь. Следует за НХ-229.

Пометил крестиком, рядом поставил время — 7.25.

— Какой квадрат? — спросил Джерихо. — BD 1491.

— Каким курсом следует конвой?

— Семьдесят градусов.

Джерихо вернулся к столу и меньше чем за две минуты с помощью кодовой тетради и текущей тетради кодирования квадратов военно-морской сетки (в восьмом бараке ее расшифровали как раз перед тем, как немцы сменили метеокоды) поставил под сообщением о контакте шестизначную шпаргалку.

RGHCDMIG DDFGRX??

Первые четыре знака сообщали о том, что конвой, шедший курсом семьдесят градусов, обнаружен; следующие два означали квадрат, последние два — кодовое название подводной лодки, которое он не знал. Джерихо обвел кружками R-D и D-R. Первое сообщение дало систему из четырех знаков.

— Я получил D-R/R-D, — сообщил через несколько секунд Пак.

— Я тоже.

— И я, — добавил Бакстер.

Джерихо кивнул, рассеянно рисуя на листке свои инициалы.

— Неплохое начало.

***

События стали развиваться быстрее.

В 8.25 были перехвачены два длинных сообщения из Магдебурга. Кейв сразу предположил, что это приказ штаба всем подводным лодкам в Северной Атлантике стягиваться в зону атаки. В 9.20, положив телефонную трубку, он сообщил, что Адмиралтейство только что предупредило командующего конвоем, что за ними, вероятно, ведется наблюдение. Спустя семь минут телефон зазвонил снова. Станция радиоперехвата в Флауэрдауне. Повторный сигнал о контакте почти из того же места, что и первый. Девушки, запыхавшись, прибежали с текстом: KLYS QNLP.

— Та же самая, — заметил Кейв. — Следует обычному правилу. Сообщает каждые два часа или около того.

— Квадрат?

— Тот же.

— Курс конвоя?

— Тот же. На данный момент.

Джерихо вернулся к столу и принялся примерять первоначальную подсказку к новой шифрограмме.

KLYSQNLP DDFGRX??

Снова нет совмещения знаков. Золотое правило Энигмы и ее единственное роковое слабое место — ничто не бывает самим собой: А никогда не выходила из нее как А, В как В… Действует. Джерихо весело приплясывал ногами под столом. Взглянув на удивленно глазеющего на него Бакстера, к своему ужасу, обнаружил, что тот смеется.

— Доволен?

— Конечно, нет, — ответил Джерихо и до того смутился, что, когда через час пришел Логи с известием, что еще одна подлодка сообщила о контакте, почувствовал себя лично виноватым.

SOUY YTRQ

В 11.40 конвой начала преследовать третья лодка, в 12.20 четвертая, и Джерихо вдруг обнаружил, что у него на столе целых семь сообщений. Он чувствовал, как к нему подходят и заглядывают через плечо. Логи с воняющей жженым сеном трубкой. Терпкий запах тела и тяжелое дыхание Скиннера. Он не оглядывался. Не разговаривал. Внешний мир перестал для него существовать. Даже Клэр была теперь фантомом, тенью. Остались лишь идущие из сумрачной Атлантики сочетания букв, их число росло на бумаге, образуя порождающие надежду эфемерные цепочки.

***

Они не прерывались ни на завтрак, ни на обед. Весь день шифроаналитики минута за минутой через третьи руки следили за перипетиями погони на расстоянии в две тысячи миль отсюда. Командующий конвоем докладывал в Адмиралтейство, Адмиралтейство сообщало по прямой линии Кейву, а тот каждый раз выкрикивал новость, которая могла бы помочь охоте за ключевыми знаками.

В 13.40 поступило два сообщения: одно о контакте, другое — подлиннее — почти наверняка от лодки, приступающей к действиям. Обе лодки на этот раз находились так близко, что их запеленговали корабли сопровождения. Кейв с мрачным видом слушал с минуту, затем сообщил, что эсминец «Мэнсфилд» отошел от каравана, чтобы атаковать подлодки.

— Конвой только что срочно повернул на зюйд-ост. Пока «Мэнсфилд» загоняет их под воду, караван попытается оторваться.

Джерихо поднял голову от бумаг.

— Каким курсом следует конвой?

— Каким курсом он следует? — повторил в трубку Кейв. — Я вас спрашиваю, — прокричал Кейв, — каким, черт возьми, курсом он следует? — Прижав трубку к изуродованной щеке и глядя на Джерихо, поморщился. — Хорошо. Да. Спасибо. Конвой следует курсом сто восемнадцать градусов.

Джерихо потянулся за кодовой тетрадью.

— Удастся им оторваться? — спросил Бакстер. Кейв с транспортиром в руке наклонился к карте.

— Возможно. Я бы на их месте поступил именно так.

Прошло четверть часа, ничего не изменилось.

— Наверное, удалось, — сказал Пак. — Тогда что нам делать?

Кейв спросил:

— Сколько еще материала вам требуется? Джерихо пересчитал сообщения.

— В наличии девять. Нужно еще двадцать, а лучше двадцать пять.

— Боже! — возмутился Кейв. — Все равно что ходить по трупам.

Где-то позади коротко звякнул телефон — трубку тут же подняли. Через минуту, продолжая писать, появился Логи.

— Сент-Ерт сообщил о сигнале контакта из точки с координатами 49, 4 градуса северной широты и 38, 1 градуса западной долготы.

— Новая точка, — глядя на карту, сказал Кейв. Поставил крестик, отшвырнул карандаш и, устало потирая лицо, откинулся на спинку стула. — Оторвались от одних и напоролись на другую. Какая это по счету? Пятая? Боже, да они там кишат.

— Конвою не уйти, да? — спросил Пак.

— Никаких шансов. Если они стягиваются со всех сторон.

Девушка раздавала шифроаналитикам последнюю шифрограмму: BKEL UUX5.

Десять сообщений. Пять подлодок вступили в контакт с конвоем.

— Квадрат? — спросил Джерихо.

***

Эстер Уоллес в покер не играла, и напрасно, потому что с ее непроницаемым лицом можно было заработать состояние. Никто из видевших, как она днем ставила на стоянке у столовой велосипед, как небрежно показывала пропуск часовому; никто из уступавших ей дорогу в коридоре шестого барака, когда она твердым шагом проходила мимо, или сидевших напротив нее в диспетчерской радиоперехвата — словом, никто не догадывался, что творилось в ее голове.

Она, как всегда, выглядела бледной, хмурой, не располагавшей к разговорам. Длинные темные волосы стянуты в тугой узел и утыканы шпильками. Одежда, какую носят классные наставницы в западных графствах: туфли без каблука, серые шерстяные чулки, простая серая юбка, белая кофточка и старенький, но хорошо скроенный жакет, который она вскоре сняла и повесила на спинку стула, так как днем стало тепло. Пальцы быстро бегали по строчкам. Ночью Эстер почти не спала.

Название станции радиоперехвата, время перехвата, радиочастота, позывные, количество буквенных групп…

Где держат записи настроек? Это первое, что надо узнать. Ясно, что не в диспетчерской. И не в каталоге. Не в канцелярии и не в соседней с ней регистратуре: там она уже бегло проверила. Возможно, в дешифровочной, но девушки, работавшие на машинах, постоянно жаловались на тесноту; шестьдесят различных ключей настройки, менявшихся ежедневно — а в люфтваффе иногда дважды в день, — значит минимум пятьсот единиц информации каждую неделю, двадцать пять тысяч в год, война продолжается четвертый год. Похоже, требуется объемистый каталог, фактически небольшая библиотека.

Они могли храниться там, где работают шифроаналитики, в машинном зале или где-нибудь поблизости.

Закончив с данными по Чиксэндз до трех часов дня, она направилась к двери.

В первый поход в машинный зал сдали нервы: она прошла по нему, не останавливаясь и не оглядываясь, и оказалась в дальнем конце барака. Кляня себя за малодушие, она остановилась у дешифровочной, сделав вид, что изучает доску объявлений. Дрожащей рукой переписала в записную книжку объявление о постановке Музыкальным обществом Блетчли-Парка «Летучей мыши», зная, что все равно не пойдет.

Второй заход оказался удачнее.

В машинном зале не было никаких машин — название терялось в славных туманных далях 1940 года, — только столы, шифроаналитики, проволочные корзинки с радиограммами, а на правой стене полки, уставленные досье. Эстер остановилась и рассеянно оглянулась, будто ищет знакомых. Беда в том, что она никого там не знала. Но потом взгляд упал на лысую голову с жиденькими длинными рыжими волосками, трогательно зачесанными поперек веснушчатого темечка.

Она узнала Кордингли.

Дональд Кордингли, милый занудный старикашка, один из скучнейших обитателей Блетчли. Не годный к военной службе по причине слабых легких. Клерк по профессии. Десять лет служил в лондонском Сити, в Шотландском обществе страхования вдов, пока счастливое третье место в конкурсе «Дейли Телеграф» по решению кроссвордов не обеспечило ему работу в машинном зале шестого барака.

Ее место.

Посмотрев на него несколько секунд, Эстер пошла прочь.

В диспетчерской у ее стола стоял Майлз Мермаген.

— Как поездка в Бьюмэнор?

— Потрясающая.

Он двумя пальцами, будто пробуя материал, пощупал воротник висевшего на стуле жакета.

— Как туда добиралась?

— Подбросили на машине.

— Полагаю, хороший приятель, — довольно недружелюбно улыбнулся Мермаген.

— Откуда тебе известно?

— У меня свои шпионы, — ответил он.

***

Океан кишел сообщениями. Они ложились на стол Джерихо каждые двадцать минут.

В 16.00 к конвою прицепилась шестая подлодка, и вскоре Кейв объявил, что НХ-229 произвел еще один разворот, на двадцать восемь градусов, в последней и (по его мнению) безнадежной попытке оторваться от преследователей.

К 18.00 у Джерихо скопилась стопка из девятнадцати сообщений о контактах, из которых он выудил три четырехзначных сочетания и множество полузаконченных заготовок для машин, выглядевших как наметки для сложной детской игры в «классы». Шея и плечи затекли, он с трудом разогнулся.

В комнате снова было многолюдно. На смену вышли Пинкер, Кингком и Праудфут. Рядом с Кейвом, объяснявшим что-то у карты, стоял еще один английский морской лейтенант, Вилльерс. Девушка принесла Джерихо на подносике сэндвич с колбасным фаршем и эмалированную кружку с чаем. Джерихо благодарно принял угощение.

Сзади подошел Логи, потрепал по волосам.

— Как себя чувствуешь, старина?

— Откровенно говоря, еле жив.

— Хочешь прерваться?

— Смешно.

— Пойдем ко мне, дам кое-что. Захвати кружку.

Это «кое-что» оказалось большой желтой таблеткой бензедрина, полдюжины которых Логи держал в шестиугольной коробочке для пилюль.

Джерихо колебался.

— Не надо, пожалуй. Прошлый раз в том числе из-за них у меня крыша поехала.

— Они помогут тебе продержаться ночь. Давай, старина. Командос молятся на них. — Логи погремел коробочкой перед носом Джерихо. — Пусть к завтраку сорвешься. Ну и что? К тому времени мы эту чертову штуку расколем. А может, нет. В любом случае это уже не будет иметь значения, не так ли? — Он достал таблетку и сунул ее в ладонь Джерихо. — Валяй. Медсестре не скажу. — Согнув своей рукой пальцы Джерихо, тихо добавил: — Потому что не могу тебя отпустить, ты же знаешь, старина. Не сегодня ночью. Не тебя. Других, может быть, только не тебя.

— О боже. Ладно, коль уж ты так мило это преподнес.

Джерихо запил таблетку глотком чая. Во рту остался противный привкус, и, стараясь его заглушить, он допил весь чай. Логи нежно поглядывал на Джерихо.

— Молодец. — Убрал коробочку в ящик стола и запер. — Между прочим, снова пришлось тебя прикрывать. Сказал, что ты слишком важная персона, чтобы тебя беспокоить.

— Кому сказал? Скиннеру?

— Нет, не Скиннеру. Уигрэму.

— Чего ему надо?

— Тебя, старина. Говорит, что ты ему нужен. Хочет тебя со всеми потрохами. Не пойму тебя, старина, такой тихий, а нажил столько врагов. Я сказал, чтобы приходил в полночь. У тебя все чисто?

Прежде чем Джерихо успел ответить, зазвонил телефон и Логи схватил трубку.

— Да? Слушаю. — Проворчав что-то в трубку, потянулся через стол за карандашом. — Время приема 19.02, 52, 1 градуса северной широты, 37, 2 градуса западной долготы. Спасибо, Билл. Валяй дальше. — Положил трубку. — Их теперь семь…

Снова стемнело, и в Большой комнате включили свет. Снаружи стучали маскировочными ставнями. Тюремщики запирали на ночь своих арестантов.

Джерихо уже сутки не выходил из барака, даже не выглядывал в окно. Вернувшись на место и пощупав в пальто, целы ли шифровки, смутно вспомнил, что надо бы узнать, как прошел день у Эстер.

Веди себя как можно обычнее.

Почувствовал, как начинает действовать бензедрин. Сердце билось легко, тело наливалось силой. Записи, полчаса назад казавшиеся мертвыми, неприступными, вдруг стали подвижными, многообещающими.

Новая шифрограмма уже лежала на столе: YALB DKYF.

— Квадрат BD 2742, — объявил Кейв. — Курс пятьдесят пять градусов. Скорость движения конвоя девять с половиной узлов.

— Скиннер велел передать, — сообщил Логи, — бутылка шотландского виски тому, кто первым даст работу машинам.

Получено двадцать три сообщения. В соприкосновение с конвоем вступили семь подлодок. До наступления темноты в Северной Атлантике оставалось два часа.

***

20.00: девять подводных лодок.

20.46: десять.

***

За ужином девушки из диспетчерской заняли столик около раздаточного окна. Селия Давенпорт дала всем посмотреть фотографии своего жениха, воевавшего в пустыне, а Антея Ли-Деламер без умолку трещала об охоте в Бичестере. Эстер, не взглянув, передала фотографии дальше. Она не спускала глаз с Дональда Кордингли, стоявшего в очереди за порцией целаканта или другого обитающего в воде божьего создания, которым их питали.

Она умнее его, и он это знает. Она его пугает.

«Привет, Дональд, — мысленно вела она разговор. — Привет, Дональд… О, ничего особенного, разве что это новое правило о явке с ведрами и лопатами после парада по случаю вступления в должность лорд-мэра, голову сломаешь… Послушай, Дональд, есть такая странная маленькая сеть радиосвязи: Конотоп-Пригики-Полтава, на юге Украины. Ничего особо важного, но нам никак не удается ее до конца расколоть, и Арчи — ты, наверное, его знаешь? — Арчи предполагает, что это может быть вариант Грифа… Радиообмен был в феврале и начале марта… Это точно… »

Эстер смотрела, как он в одиночестве ковыряет вилкой. Смотрела, как выслеживающий добычу стервятник. И как только, спустя четверть часа, он поднялся и сгреб оставшиеся на тарелке объедки в помойное ведро, она встала из-за стола и последовала за ним, не обращая внимания на то, что девушки удивленно глядят ей вслед.

Она следовала за ним до самого шестого барака, подождала пять минут, пока он сел на место, и затем вошла в помещение.

В машинном зале царил усыпляющий полумрак, как в сумерках в читальном зале. Эстер легонько тронула его за плечо.

— Привет, Дональд.

Он повернулся и удивленно заморгал.

— А, привет. — Героическое усилие памяти. — Привет, Эстер.

***

— Там уже почти стемнело, — заметил Кейв, глядя на часы. — Осталось недолго. Сколько у вас?

— Двадцать девять, — ответил Бакстер.

— Кажется, вы сказали, что этого достаточно, мистер Джерихо?

— Погода, — сказал Джерихо, не поднимая глаз. — От конвоя требуется сообщение о погоде. Атмосферное давление, облачность, тип облаков, скорость ветра, температура. До того как стемнеет.

— У них на хвосте десяток подводных лодок, а вы хотите, чтобы они сообщали вам о погоде!

— Да, пожалуйста. И как можно скорее.

Сводка погоды пришла в 21.31.

После 21.40 сообщений о контакте не поступало.

***

Конвой НХ-229 на 22.00:

Тридцать семь торговых судов водоизмещением от 12000-тонного английского танкера «Сазерн Принцесс» до 3500-тонного американского сухогруза «Маргарет Лайкс», освещаемые полной луной, медленно продвигались по бурному морю курсом пятьдесят пять градусов прямо на Англию. Видимость десять миль — первая такая ночь в Северной Атлантике за много недель. Кораблей сопровождения пять, включая два тихоходных корвета и два потрепанных устаревших эсминца, переданных Америкой Англии в 1940 году в обмен на базы. Один из эсминцев — «Мэнсфилд» — после атаки на подлодки потерял с конвоем связь, потому что командующий (только что назначенный на эту должность) забыл сообщить о повторном изменении курса. Ни одного спасательного судна. Никакого прикрытия с воздуха. Никакого подкрепления за тысячу миль вокруг.

— В общем, — закуривая и разглядывая карты, подытожил Кейв, — будет справедливо сказать, что налицо полный бардак.

Первая торпеда попала в цель в 22.01.

В 22.32 Том Джерихо еле слышно произнес:

— Есть.

3

В трактире «Восемь колокольчиков» на Букингем-роуд время подходило к закрытию, к тому же мисс Джоби и мистер Боннимен по существу исчерпали главную тему нынешнего разговора — «полицейскую облаву» на комнату мистера Джерихо, как драматично выражался Боннимен.

Они услышали подробности от миссис Армстронг. При воспоминании об этом возмутительном вторжении на ее территорию кровь все еще бросалась ей в лицо. Всю вторую половину дня у дверей торчал полицейский в форме («представляете, на виду у всей улицы»), в то время как двое в штатском с ящиком инструментов, размахивая ордером, явились в гостиницу, целых три часа обыскивали заднюю спальню наверху и, уходя, захватили с собой кучу книг. Переворошили постель и гардероб, подняли ковер и доски пола, насыпали кучу сажи из трубы.

— Конец молодому человеку. И всей квартплате, — заявила миссис Армстронг, сложив на груди похожие на окорока руки.

— «И всей квартплате», — в шестой или седьмой раз повторил, уткнувшись в пивную кружку, Боннимен. — Мне это ужасно нравится.

— И такой тихий мужчина, — произнесла мисс Джоби.

За стойкой зазвонил колокольчик и замигал свет.

— Время, джентльмены! Пора, прошу вас! Боннимен допил водянистое горькое пиво, мисс Джоби закончила портвейн с лимоном, и кавалер нетвердыми шагами проводил ее мимо мишени для дротиков и гравюр с охотничьими сценами к выходу.

В этот день, который Джерихо пропустил, обитатели городка впервые ощутили весну. Даже ночью было тепло. Затемнение придавало унылой улице романтический налет. Любители выпить, спотыкаясь, брели в темноте. Боннимен игриво привлек мисс Джоби к себе. Оба чуть отступили к дверям. Она, ожидая поцелуя, раскрыла рот и прижалась к нему Боннимен крепко обнял ее за талию. Если ей недоставало красоты — а как об этом судить в темноте? — то этот недостаток больше чем компенсировался пылкой страстью. Ее крепкий язычок, сладкий от портвейна, проворно шарил по его зубам.

Боннимен, инженер почтового ведомства, был призван в Блетчли, как догадывался Джерихо, для обслуживания дешифровочных машин. Мисс Джоби работала в задней комнате на верхнем этаже особняка, подшивала депеши абвера, шифрованные вручную. В соответствии с правилами они не посвящали друг друга в круг своих обязанностей. В этом благоразумном решении Боннимен пошел еще дальше, умолчав о том, что в Доркинге у него остались жена и двое детишек.

Руки ухажера, скользнув по узким бедрам, принялись задирать юбку.

— Не здесь, — прошептала мисс Джоби, отцепляя его пальцы.

***

Словом (как впоследствии сообщил Боннимен хмурому полицейскому инспектору, записавшему его показания), есть вещи, которыми приходится довольствоваться взрослому мужчине в военное время, сами понимаете.

Сперва проехали на велосипедах вдоль линии и под железнодорожный мост. Потом при свете фонарика перелезли через запертую калитку и сквозь заросли ежевики прошли по грязи к остову разрушенного здания. Где-то поблизости находился большой водоем. Его не было видно, но слышался плеск волн и время от времени крик водоплавающей птицы. В той стороне было темнее, как в большой черной яме.

Мисс Джоби, порвавшая свои драгоценные чулки и подвернувшая ногу, не скупилась на громкие упреки в адрес мистера Боннимена по поводу всех его совершенно неуместных стараний.

— Бонни, я боюсь, давай вернемся, — ныла она.

Но Боннимен не собирался возвращаться. Даже в нормальные дни миссис Армстронг, подобно станции перехвата, улавливала в эфире, ограниченном пределами ее гостиницы, любой писк и скрип, а уж сегодня она будет особенно бдительной. К тому же это место его возбуждало. Фонарик высвечивал на голом кирпиче свидетельства уже имевших здесь место любовных связей: АЕ + ГС, Тони = Кэт. Место это обладало какой-то странной эротической притягательностью. Сколько здесь всего бывало, сколько произнесенных шепотом несвязных выражений страстного восторга… Они были частью могучего влечения, которое возникло задолго до них и будет существовать долго после них, — запретного, неудержимого, вечного. Это была сама жизнь. Так, во всяком случае, думал Боннимен, хотя, естественно, ни тогда, ни после, в беседе с полицией, не выражал эти мысли вслух.

— И что было потом, сэр? Конкретнее.

Этого он, увольте, не расскажет ни конкретно, ни приблизительно.

На самом же деле было то, что Боннимен сунул фонарик в выбоину в стене и заключил мисс Джоби в объятия. Сначала он встретил притворное сопротивление — легкую попытку освободиться, все те же «не надо» и «не здесь», — которое становилось все менее убедительным, когда ее язычок снова принялся за свое и они продолжили то, на чем остановились у дверей трактира. Его руки снова заскользили вверх, задирая юбку, и опять она оттолкнула их, но на этот раз по другой причине. Чуть поморщившись, она наклонилась и стала стягивать трусики. Шаг, другой, и трусики исчезли в кармане. Боннимен стоял, сгорая от нетерпения.

— Конкретнее, инспектор, потом мы с мисс Джоби заметили в углу какую-то мешковину.

Она, с задранной выше колен юбкой, он — со спущенными по щиколотки брюками, словно в кандалах, заковыляли в угол, где он тяжело рухнул на колени, поднимая клубящуюся в свете фонарика тучу пыли. Потом она заерзала и стала жаловаться, что в спину что-то впивается.

Они поднялись и оттащили мешки в сторону, чтобы стало удобнее.

— И вот тогда вы его и обнаружили?

— Тогда и обнаружили.

Полицейский инспектор вдруг хватил кулаком по шершавой доске стола и кликнул сержанта. — До сих пор никаких следов Уигрэма?

— Ищем, сэр.

— Пора бы, черт возьми, найти. Продолжайте.

4

Бомбочка была увесистой — не меньше полутонны, прикинул Джерихо, — и хотя она стояла на роликах, только вдвоем с инженером им удалось отодвинуть ее от стены. Джерихо тянул, а инженер зашел сзади и изо всех сил толкал плечом. Наконец она подалась и девушки из вспомогательного корпуса принялись ее разбирать.

Дешифратор выглядел чудовищем из фантастических романов Герберта Уэллса: черный металлический корпус восемь футов шириной и шесть высотой с закрепленными спереди десятками цилиндров диаметром пять дюймов. Задняя стенка держалась на петлях, за нею открывалась масса разноцветных проводов и тускло поблескивали металлические барабаны. На том месте, где он стоял, по бетонному полу разлилась масляная лужа.

Джерихо вытер тряпкой руки и отошел наблюдать в угол. В остальных частях барака находилось еще два десятка бомбочек, пережевывающих другие шифры Энигмы, и можно было представить, что жара и шум там не уступали жаре и шуму в машинном отсеке корабля. Одна из девушек подошла к задней стенке и стала отсоединять и пересоединять провода. Другая двинулась вдоль передней части, вынимая и проверяя по очереди каждый цилиндр. Как только девушка находила дефекты в обмотке, она передавала цилиндр инженеру, и тот с помощью маленьких щипчиков водворял тонкие проводки на место. Контактные щетки постоянно стирались, а приводной ремень от мощного электромотора при больших нагрузках имел свойство растягиваться и слетать. Инженеры никогда как следует не налаживали заземление, так что порой раздавались мощные электрические разряды.

Нет хуже места для работы, чем это, подумал Джерихо. Ужасный труд. Восемь часов в день, шесть дней в неделю быть заточенным в этом шумном подвале без окон. Он украдкой взглянул на часы. Не хотел, чтобы заметили его нетерпение. Почти половина двенадцатого.

Его меню в этот момент спешно развозилось по всем цехам дешифраторов вокруг Блетчли. В восьми милях к северу от Парка в бараке, расположенном в лесном угодье Гейхерст-Мэнор, группе уставших пичужек к концу смены было приказано остановить три машины, обрабатывавших Поползня (военная администрация Берлин — Вена — Белград), разобрать настройку и готовить машины к Акуле. В конюшнях имения Эдсток-Мэнор, в десяти милях к западу, девушки, растянувшись на полу у молчавших машин, слушали по Би-Би-Си Томми Дорси, когда в помещение с пачкой программ расшифровки влетел начальник и приказал пошевеливаться. Аналогичная картина наблюдалась в Уэйвендон-Мэнор, в трех милях к северо-востоку: четыре машины в сыром бункере без окон внезапно сняли с обработки Скопы (второстепенного шифра Энигмы для организации Тодта), а обслуживающему персоналу приказали остаться для срочной работы.

Эти и еще две машины в одиннадцатом бараке Блетчли составили обещанную дюжину бомбочек.

Проверка механизмов закончилась, и девушка вернулась к первому ряду цилиндров, настраивая их на комбинацию, содержащуюся в меню. Она диктовала буквы напарнице, а та перепроверяла.

— Фредди, масло, квагга…

— Так.

— Яблоко, рентген, Эдвард…

— Так.

Громкое металлическое щелканье закрепляемых на своих местах цилиндров. Каждый настроен по одному и тому же ротору Энигмы: всего сто восемь, что равноценно работающим параллельно тридцати шести энигмам. После настройки всех цилиндров машину откатили на место и запустили мотор.

Цилиндры начали вращаться, за исключением одного в верхнем ряду, который заело. Инженер двинул по нему гаечным ключом, и тот тоже стал вращаться.

Бомбочка будет теперь непрерывно работать в соответствии с заложенным меню — наверняка целый день, а возможно, по подсчетам Джерихо, дня два-три, периодически останавливаясь, когда все цилиндры будут завершать круг. Тогда проверят показания цилиндров, снова запустят машину, и так будет до тех пор, пока не отыщется точная комбинация настроек и шифроаналитики не прочтут содержание радиообмена по шифру Акулы на этот день. Так, во всяком случае, предполагалось теоретически.

Инженер принялся отодвигать еще одну машину, и Джерихо поспешил к нему на помощь, но кто-то потянул его за руку.

— Пошли, старина, — перекрывая шум, крикнул Логи. — Нам здесь больше нечего делать. — И снова потянул за рукав.

Джерихо неохотно последовал за ним.

***

Радости не было. Завтра к вечеру, а может, в четверг машины выдадут настройку Энигмы на сегодняшний день. Тогда начнется настоящая работа — трудоемкая попытка восстановить новую тетрадь метеокодов: сбор метеосводок конвоя, сравнение их с сообщениями о погоде, уже полученными с окружающих подводных лодок, предположения, их проверка, создание нового набора шпаргалок… Она никогда не кончалась, эта борьба с Энигмой. Своего рода шахматный турнир в тысячу туров против игрока, обладающего сверхъестественной способностью к защите, причем каждый день фигуры возвращаются на исходные позиции и партия начинается сначала.

Они пошли по асфальтовой дорожке к восьмому бараку. Логи, похоже, тоже было невесело.

— Я отослал всех по домам. Пускай поспят. И сам собираюсь. Ты тоже ступай, даже если не спится.

— Если можно, немного разберусь с делами. Верну в сейф кодовую тетрадь.

— Давай. Спасибо.

— Потом, думаю, мне лучше переговорить с Уигрэмом.

— Ах, да. Уигрэм.

Они зашли в барак. В кабинете Логи кинул Джерихо ключи от Черного музея.

— И твой приз, — сказал он, поднимая в руке полбутылки шотландского виски. — Нельзя забывать.

— По-моему, ты говорил, что Скиннер обещал бутылку, — засмеялся Джерихо.

— Да, конечно, но ты же знаешь Скиннера.

— Надо и другим.

— Не будь, черт возьми, таким ханжой. — Из того же ящика Логи достал пару эмалированных кружек. Сдул пыль и протер пальцем внутри. — За что выпьем? Ты не против, что я за компанию?

— За конец Акуле? За будущее?

Логи плеснул в кружки по изрядной порции виски.

— А если, — вдруг предложил он, — а если за твое будущее?

Они сдвинули кружки.

— За мое будущее.

Не снимая пальто, молча сидели и пили.

— Я никуда не гожусь, — наконец выговорил Логи, тяжело поднимаясь из-за стола. — Не способен, старина, отличить день от года. — Взял с полки три своих трубки, шумно продул и сунул в карман. — Не забудь свой виски.

— Да не надо мне этого чертова пойла.

— Забери. Ну пожалуйста. Ради меня.

В коридоре он пожал Джерихо руку, и тот испугался, что Логи сейчас скажет что-нибудь такое, от чего он почувствует себя неловко. Но Логи, похоже, передумал. Просто грустно улыбнулся, махнул рукой, прошел, пошатываясь, по коридору и хлопнул за собой дверью.

***

Большая комната до начала ночной смены была почти пуста. В дальнем углу без особого рвения сидели над Дельфином и Морской свиньей. Две молодые женщины в спецовках ползали на коленях вокруг стола Джерихо, собирая в мешки все до единого клочки бумаги, которые полагалось сжечь. Один Кейв склонился над своими картами. Взглянул на входившего в комнату Джерихо.

— Ну что? Как твои дела?

— Пока рано говорить, — ответил Джерихо. Отыскал кодовую тетрадь и сунул в карман. — А у тебя?

— Пока что поразили троих. Норвежский сухогруз и голландское грузовое судно. Затонули сразу. Третий горит и ходит кругами. Половина команды погибла, остальные пытаются спасти судно.

— Что за корабль?

— Американское грузовое судно типа «Либерти». «Джеймс Оглеторп». Семь тысяч тонн, на борту металл и хлопок.

— Американское, — повторил Джерихо, вспомнив о Крамере.

А у меня погиб брат. Одним из первых…

— Это же бойня, — воскликнул Кейв, — кровавая бойня. Сказать, что в этом хуже всего? Она не кончится этой ночью. Будет продолжаться без конца день за днем. Их станут преследовать, гнать без передышки и торпедировать по всей проклятой Северной Атлантике. Можешь себе представить, каково это? Видеть, как корабль рядом с тобой взлетает на воздух. Не иметь возможности задержаться и подобрать оставшихся в живых? Ждать своей очереди? — Он тронул шрам, потом, как бы вспомнив, покорно уронил руку. — А теперь, наверное, принимают сообщения подлодок, кишащих вокруг SC-122.

Зазвонил телефон, и Кейв отвернулся взять трубку. Джерихо тихо поставил полбутылки виски ему на стол и вышел из барака.

***

Его мысли, подстегиваемые бензедрином и виски, казалось, вертелись по собственным законам, подобно машинам в одиннадцатом бараке, вызывая причудливые случайные ассоциации: Клэр, Эстер, Скиннер, Уигрэм с кобурой под мышкой, следы шин на инее у домика и горящий «Либерти», кружащий по телам погибших членов экипажа.

Он остановился у озера подышать свежим воздухом и вспомнил о всех других случаях, когда стоял здесь, в темноте, вглядываясь в еле видимые на фоне звездного неба очертания особняка. Прикрыв глаза, представил, как это могло быть до войны. Вечер в разгар лета. Звуки оркестра и гул голосов на поляне. В ветвях деревьев цепочка китайских фонариков: розовых, лиловых, желтых. Канделябры в бальном зале. На гладкой поверхности озера рассыпаны отражения хрусталя.

Видение было настолько ярким, что в пальто, как от воображаемой жары, стало действительно жарко. Поднимаясь по склону к особняку, представил вереницу серебристых «роллс-ройсов», шоферов, склонившихся перед дамскими шляпками. Но когда подошел поближе, шикарные машины превратились в простенькие автобусы, доставившие очередную смену и забирающие предыдущую, а вместо музыки послышались телефонные перезвоны и стук торопливых шагов по каменному полу.

Шагая по лабиринту коридоров, Джерихо осмотрительно кивал немногочисленным встречным: пожилому мужчине в темно-сером костюме, пехотному капитану, девушке из вспомогательного корпуса ВВС. В тусклом свете они казались жалкими, нездоровыми, и, судя по их виду, сам он, должно быть, тоже выглядел довольно странно. Вспомнил, что от бензедрина что-то делалось со зрачками, и, кроме того, больше сорока часов он не брился и не переодевался. Но еще никого не выгоняли из Блетчли за странный вид, иначе бы это место изначально пустовало. Старина Дилли Нокс являлся на работу в домашнем халате, тот же Тьюринг, спасаясь от сенной лихорадки, разъезжал на велосипеде в противогазе, а шифроаналитик из японского отделения в обеденный перерыв нагишом купался в озере. В сравнении с ними Джерихо выглядел совсем традиционно, точно какой-нибудь бухгалтер.

Он открыл дверь в проход, ведущий в подвал. Лампочка после его последнего визита сюда, должно быть, перегорела, и он, будто в катакомбах, оказался в непроглядной холодной тьме. В конце лестницы что-то слабо светилось, и он ощупью направился туда. Это была обведенная светящейся краской замочная скважина в двери Черного музея: хитрость, придуманная во время воздушных налетов.

В комнате выключатель работал. Джерихо отпер сейф и вернул на место кодовую тетрадь. На мгновение мелькнула безумная мысль спрятать здесь похищенные шифрограммы. Если положить их в конверт, они могут незаметно оставаться здесь месяцами. Но когда после нынешней ночи он вновь окажется тут? В один прекрасный день их обнаружат. И тогда останется только позвонить в Бьюмэнор, и все будет раскрыто — его причастность, Эстер… Нет, нет.

Он закрыл стальную дверь.

Но никак не мог заставить себя уйти. Какой большой пласт его жизни находится здесь! Он потрогал сейф, шершавые сухие стены. Провел пальцем по пыльному столу. Стал разглядывать стоящие в ряд на металлической полке энигмы. Все в легких деревянных, в большинстве немецких, ящиках. Даже в бездействии от них, казалось, исходила какая-то непреодолимая угрожающая сила. Подумалось: это нечто большее, чем просто машины. Синапсы враждебного мозга — непостижимые, запутанные, одушевленные.

Несколько минут не отрывал от них глаз. Потом повернулся уходить. Остановился.

— Том Джерихо, — прошептал он. — Ты набитый дурак.

Первые две энигмы, которые он снял с полки, были сильно повреждены и непригодны для пользования. У третьей к ручке привязан багажный ярлык: «Сиди-Боу-Зид 14/2/43». Энигма африканского экспедиционного корпуса, захваченная Восьмой армией при наступлении на Роммеля в прошлом месяце. Джерихо осторожно поставил ее на стол и расстегнул металлические застежки. Крышка легко открылась.

Эта машина оказалась в идеальном состоянии — красота. Буквы на клавишах не стерты, на черном металлическом кожухе ни царапины. На свету поблескивали три ротора — поставленных, как он отметил, на ZDE. Он любовно погладил машину. Должно быть, она только что вышла с завода. «Chiffreirmaschine Gesellschaft, — написано на табличке. — Heimsoeth und Rinke, Berlin-Wilmersdorf, Uhlandstrasse 138».

Он тронул клавишу. Она ходила туже, чем в обычной пишущей машинке. Когда нажал посильнее, раздался звонок и правый ротор подвинулся на один зубец. Одновременно зажглась одна из лампочек.

Хвала Господу!

Батарея заряжена. Энигма действует.

Он проверил механизм. Наклонился и нажал на «С». Высветилась буква «J». Нажал на «L» и получил «U». A, I, R и Е дали соответственно X, Р, Q и снова Q.

Сняв внутреннюю крышку, он отвел шпиндель и, установив роторы обратно на ZDE, закрепил на местах. Напечатал шифрограмму JUXPQQ, и одна за другой высветились буквы C-L-A-I-R-E. Клэр.

Поискал в карманах часы. Без двух минут двенадцать.

Закрыл крышку и поставил Энигму на полку. Запер за собой дверь.

Кем он был для людей, мимо которых пробегал по коридорам особняка? Никем. Одним из потерявших голову чудаковатых шифроаналитиков.

***

Эстер Уоллес, как договорились, в полночь была в телефонной будке, делая вид, что разговаривает. Не то чтобы трусила, скорее ощущала себя в дурацком положении. За стеклами бесшумно двигались две вереницы слабых огоньков: одна смена выплескивалась из главных ворот, другая в них вливалась. В кармане Эстер лежал листок пестрой от древесных вкраплений коричневатой бумаги для заметок, какой пользовались в Блетчли.

Кордингли заглотил ее сказку без остатка, более того, пожалуй, проявил даже слишком много рвения. Не найдя сначала соответствующей папки, он позвал на помощь прыщавого лопоухого юнца с растрепанными светлыми волосами. Неужели этот мальчишка, удивилась она, этот малец в самом деле шифроаналитик? Но Дональд шепотом подтвердил, добавив, что к тому же один из лучших: среди лиц свободных профессий и в университетах всех подчистили и теперь принимаются за мальчишек прямо из школы. Несформировавшихся. Не задающих вопросов. Новая элита.

Папку достали, расчистили место в уголке — и никогда еще карандаш мисс Уоллес не бегал по бумаге так быстро. Самое трудное предстояло в конце: надо было держать себя в руках, не бежать, как только закончишь, а перепроверить цифры, вернуть папку мальцу и отдать дань вежливости Дональду.

— Надо бы посидеть, выпить как-нибудь вечерком.

— Конечно, неплохо бы.

— Тогда я постараюсь как-нибудь.

— Прекрасно. Я тоже.

Конечно же, оба не имели ни малейшего намерения исполнить обещанное.

Ну же, Том Джерихо.

Уже за полночь. Прогромыхали первые автобусы — почти невидимые, разве что в свете задних огней клубятся розовые облачка выхлопов.

И когда она уже начала терять надежду, снаружи расплылось белое пятно. По стеклу тихо постучали. Она бросила на рычаг трубку и осветила фонариком прижатое к стеклу страшное лицо. Дикие темные глаза и отросшая, как у беглого каторжника, щетина.

— Напугал до смерти, — проворчала она, еще находясь за дверью будки. Выходя, сказала:

— Номера на телефоне.

Оставила дверь открытой. Джерихо благодарно пожал ей руку. Слишком коротко, чтобы отличить, чьи пальцы холоднее.

— Встретимся здесь в пять.

***

Радостное возбуждение придало новые силы усталым ногам. Она жала на педали, удаляясь вверх по холму от Блетчли.

Ему нужно встретиться с ней в пять. Это может лишь означать, что он нашел выход. Победа! Победа над мермагенами и кордингли!

Дорога стала круче. Эстер встала на педали. Велосипед вилял из стороны в сторону. Лучик фонарика танцевал в темноте.

Позднее она жестоко корила себя за это преждевременное ликование, но, по правде говоря, она бы все равно их не увидела. Они выбрали позицию весьма тщательно: расположились вдоль тропинки, спрятавшись в изгороди из боярышника — профессиональная работа, — так что когда она свернула на тропинку и велосипед запрыгал по рытвинам, подъезжая к дому, она не заметила ни души.

Эстер была в шести футах от двери, когда зажглись фары — узкие маскировочные щели, но все же достаточно яркие, чтобы высветить ее тень на побеленной стене. Она услышала, как заурчал мотор и, прикрыв глаза, обернулась. Увидела, как, ныряя на рытвинах, к ней приближается большой автомобиль — спокойно, не спеша, неумолимо.

5

Джерихо уговаривал себя не торопиться. Спешить некуда. Ты дал себе пять часов. Вот и пользуйся ими.

Он заперся в подвале, оставив ключ в двери, чтобы нельзя было вставить ключ снаружи. Понимал, что в конце концов придется открывать — иными словами, он как крыса в ловушке. Но по крайней мере у него будет полминуты на то, чтобы придумать объяснение. Открыл сейф морского отделения и разложил на узком столе карты и кодовые тетради. Добавил к ним похищенные шифрограммы и настройки шифров, а также положил перед собой часы с открытой крышкой. Как перед экзаменом, подумал он. «Кандидаты пишут только на одной стороне листа; поля оставляются чистыми для экзаменующего».

Потом взял с полки Энигму и снял крышку.

Прислушался. Тихо. Только где-то капает из трубы. Стены выпячиваются под давлением мерзлой почвы; пахнет землей, плесенью и отсыревшей штукатуркой. Подул на пальцы, размял.

Решил начать с конца, сначала расшифровать последнюю депешу, полагая, что причину исчезновения Клэр можно скорее найти в содержании последних сообщений.

Пробежав пальцем по заметкам, отыскал настройку Грифа на 4 марта — день паники в канцелярии Блетчли.

III V IV GAH CX AZ DV KT HU LW GP EY MR FQ

Римские цифры показывали, какие три из пяти роторов были задействованы в тот день и в каком порядке они располагались. GAH обозначало исходные позиции роторов. Следующие десять буквенных пар показывали соединения, которые надо было сделать в штепсельном коммутаторе на задней стенке Энигмы. Шесть букв оставались не соединенными, что по непостижимому чудесному капризу законов статистики фактически увеличивало число потенциально возможных буквенных сочетаний с 8 миллионов миллионов (25 х 23 х 21 х 19 х 17 х 15 х 13 х 11 х 9 х 7 х 5 х 3) до более чем 150 миллионов миллионов.

Сначала он произвел соединения: С с X, А с Z… Короткие отрезки оплетенного гибкого шнура шоколадного цвета с заделанными в бакелит медными штепсельными штырями по концам легко входили в буквенные гнезда.

Затем снял внутреннюю крышку, отвел шпиндель, вынул уже находившиеся там три ротора. Из отдельной ячейки достал два запасных.

Ротор был размером с хоккейную шайбу, но потяжелее: шифровальное колесико с двадцатью шестью терминалами — со штырями и пружинами с одной стороны, плоское и кольцеобразное с другой — и выгравированными по ребру буквами алфавита. По мере вращения роторов относительно друг друга менялся электрический контур. Правый ротор поворачивался при каждом ударе по клавише. Через каждые двадцать шесть букв зарубка на его алфавитном кольце толкала средний ротор на одно деление. А когда в конце концов средний ротор делал полный оборот, левый ротор поворачивался на одно деление. Одновременное перемещение двух роторов в Блетчли называли «крабом», а трех — «лангустом».

Он подобрал роторы в обозначенном на тот день порядке — III, V и IV — и закрепил на шпинделе. Повернул третий, поставив на букву G, пятый — на А, четвертый — на Н, и закрыл крышку.

Теперь машина поставлена точно так, как вечером 4 марта был настроен ее двойник в Смоленске. Джерихо потрогал клавиши. Готово.

***

В основу Энигмы положен простой принцип. Если машину настроить в определенном порядке, то при нажатии клавиши «А» замыкается цепь, высвечивающая знак «X». Отсюда следует — поскольку электрический ток является двусторонним, — что при нажатии клавиши «X» высвечивается знак «А». Дешифровка оказывается такой же легкой, как зашифровка.

Джерихо скоро сообразил, что здесь что-то не так. Левой рукой он печатал букву шифрограммы, а правой записывал ту, что высвечивалась на дисплее. Т дала ему Н, R дала Y, X дала С… Он понял: это не немецкий, но упрямо продолжал, надеясь, что дальше все пойдет своим чередом. Сдался только после сорока семи знаков.

HYCYKWPIOROKDZENAJEWICZJPTAK JHRUTBPYSJMOTYLPCIE

Запустил руки в волосы.

Иногда операторы Энигмы, чтобы замаскировать содержание, обрамляли подлинные слова бессмысленными буквенными прокладками, но не до такой же степени? В полученной тарабарщине Джерихо не мог выделить ни одного внятного слова.

Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку стула и уставился в облупившийся потолок.

Налицо две вероятности, одинаково неприятные.

Первая: сообщение сверхзашифровано, его текст пропущен через машину раз, затем другой, чтобы сделать его вдвойне запутанным. Этот прием, отнимающий много времени, применяют только для особо секретной связи.

Вторая: Эстер ошиблась, делая запись — например, неправильно записала всего одну букву. В этом случае он может просидеть здесь буквально до конца своих дней и шифрограмма все равно не откроет свои секреты.

Из двух объяснений второе более вероятно.

Он походил по подвалу, разминая затекшие руки и ноги. Потом снова поставил роторы на GAH и попытался расшифровать второе сообщение от 4 марта.

Тот же результат:

SZULCJK UKAH…

Не став утруждать себя расшифровкой третьей и четвертой депеш, он принялся манипулировать с настройкой роторов — GEH, GAN, CAH — в надежде, что Эстер не так записала букву, но Энигма по-прежнему выдавала абракадабру.

***

В машине было четверо. Эстер на заднем сиденье рядом с Уигрэмом. Впереди двое мужчин. Все дверцы заперты, включен обогреватель. Сильно воняло табачным дымом и потом, так что Уигрэм деликатно зажимал нос своим пестрым шарфом. Всю дорогу он сидел полуотвернувшись от нее и, пока не выехали на шоссе, не произнес ни слова. Здесь они, обгоняя машину, пересекли осевую линию и водитель зазвонил в колокол.

— Ради бога, Леверет, выключи.

Звон прекратился. Машина свернула налево, потом направо, затряслась по избитому колеями проселку. Эстер, чтобы не повалиться на Уигрэма, вцепилась в кожаную обивку. Она тоже молчала — и этим как бы бросала им вызов. Не хватало еще выдать свое состояние, лепеча, как девчонка.

Через несколько минут они где-то остановились. Уигрэм, государственный муж, не пошевельнулся, тогда как двое на переднем сиденье выкарабкались из машины. Один открыл ему дверцу. В темноте мелькали огоньки фонариков. Возникли силуэты людей. Комитет по приему гостей.

— Достали освещение, инспектор? — спросил Уигрэм.

— Да, сэр, — доложил густой мужской голос; среднеанглийский выговор. — Правда, в противовоздушной обороне очень недовольны.

— Ладно, хрен с ними. Если фрицу угодно бомбить эту дыру, пускай бомбит. Планы достали?

— Да, сэр.

— Ладненько. — Взявшись за крышу, Уигрэм выбрался на подножку. Подождал несколько секунд и, видя, что Эстер не двигается, нырнул внутрь и раздраженно размял пальцы. — Давайте, давайте. Мне что, вас выносить?

Эстер скользнула по сиденью.

Еще две легковых автомашины — нет, три, с включенными фарами, высвечивающими силуэты людей, — кроме того, небольшой армейский грузовик и санитарная машина. Ее потрясла эта машина. Дверцы открыты. Когда Уигрэм, поддерживая Эстер под локоть, провел ее мимо, оттуда донесся запах дезинфекции, и она мельком увидела серые кислородные баллоны, носилки с грубыми коричневыми одеялами и белоснежными простынями. На заднем бампере, вытянув ноги, сидели и курили двое мужчин. Они взглянули на нее без всякого интереса.

— Бывали здесь раньше? — спросил ее Уигрэм.

— А где мы находимся?

— Тропа влюбленных. Думаю, не в вашем вкусе.

В руке у него был фонарик, и когда Уигрэм шагнул в сторону, пропуская ее в ворота, она разглядела надпись: «Опасно! Затопленный глиняный карьер — очень глубоко». Где-то впереди слышались стук двигателя и гортанные крики морских птиц. Ее начало трясти.

«И рука Господня была на мне, и дух Господень понес меня и опустил посреди долины, усыпанной костями».

— Вы что-то сказали? — спросил Уигрэм.

— Не думаю.

О, Клэр, Клэр…

Стук двигателя стал громче и, казалось, исходил из кирпичного здания слева. Через дыры в крыше проникал свет, освещая высокую квадратную трубу, снизу увитую плющом. Эстер смутно осознавала, что они не одни, за ними движется целая процессия. Следом шел водитель, Леверет, затем второй пассажир машины в габардиновом пальто с поясом, а позади него полицейский инспектор.

— Здесь осторожнее, — предупредил Уигрэм и хотел взять Эстер под руку, но она стряхнула его руку. Самостоятельно пробралась между кучами кирпичей и зарослями сорняков, услышала голоса, завернула за угол — и ее вдруг ослепило выстроенными в ряд вдоль широкого прохода софитами с дуговыми лампами. По битому стеклу и камням прохода шеренгой ползали на коленях шестеро полицейских. Позади них один солдат возился у трясущегося генератора, другой разматывал с барабана кабель, третий ставил осветительные приборы.

Уигрэм, усмехнувшись, подмигнул, как бы говоря: видишь, сколько людей под моим началом. Натягивая светло-коричневые перчатки, сказал Эстер:

— Должен кое-что вам показать.

В углу у сваленных в кучу мешков стоял полицейский сержант. У Эстер ноги словно приросли к полу. Господи, только бы не она.

— Доставай записную книжку, — приказал сержанту Уигрэм. Приподняв полы пальто, присел на корточки. — Предъявляю свидетельнице, во-первых, женское пальто, судя по виду, длинное, серого цвета, отделанное черным бархатом. — Вынув пальто полностью из мешка, повертел перед собой. — Серая атласная подкладка. Множество пятен. Возможно, кровь. Надо проверить. На воротнике фирменный знак: «Хантерс, Берлингтон Аркейд». Свидетельница заявила… — Он, не глядя, поднял пальто.

Помнишь, я говорила: оно слишком хорошо на каждый день, а ты ответила: Эстер, глупышка, именно поэтому и надо его носить?

— И свидетельница заявила?..

— Оно ее.

— «Оно ее». Записал? О'кей. Дальше. Дамская туфелька. Левая. Черная. На высоком каблуке. Каблук сломан. Ее, по-вашему?

— Что можно сказать? Одна туфелька…

— Большого размера. Скажем, седьмого. Или восьмого. Какой у нее размер?

Помолчав, Эстер тихо произнесла:

— Седьмой.

— Сэр, вторую нашли снаружи, — вмешался инспектор. — У самой воды.

— Панталончики. Белые. Шелковые. Сильно залиты кровью. — Взяв двумя пальцами, протянул Эстер. — Узнаете, мисс Уоллес? — Выпустил из рук и порылся в мешке. — Последний предмет. Кирпич. — Посветил фонариком, что-то блеснуло. — Тоже залит кровью. Прилипли светлые волосы.

— Двенадцать основных сооружений, — докладывал инспектор. — Восемь с печами для обжига, четыре трубы еще целы. Железнодорожная ветка с тупиками, связанная с главной линией, проходит через всю территорию.

Теперь они стояли снаружи, на том месте, где нашли вторую туфельку. На ржавом чане расстелили карту. Эстер стояла в стороне, Леверет, держа руки по швам, присматривал за ней. У воды, вспарывая темноту фонариками, расхаживали люди.

— Вот здесь, рядом с пристанью, у местного клуба рыболовов свой эллинг. Там обычно хранятся три лодки.

— Обычно?

— Дверь взломана, сэр. Рыболовный сезон закончился. Поэтому пропажу сразу не обнаружили. Одной лодки нет.

— С каких пор?

— Ну, в воскресенье еще ловили. Карпа на донку. Последний день перед закрытием сезона. Все было на месте. Так что в любое время после полуночи в воскресенье.

— Воскресенье. А сегодня среда, — тяжело вздохнув, покачал головой Уигрэм.

Инспектор развел руками.

— При всем уважении, сэр, у меня в Блетчли всего трое. Шестерых одолжил Бедфорд, девять человек из Букингема. Здесь две мили от центра города. Дальше некуда, сэр.

Уигрэм, казалось, его не слушал.

— Каковы размеры озера?

— Поперек примерно четверть мили.

— Глубоко? — Да, сэр.

— Сколько — двадцать, тридцать футов?

— По краям. Ступенями спускается до шестидесяти. Может, до семидесяти. Старые выработки. Из того, что взяли отсюда, построен весь город.

— Да ну? — Уигрэм посветил фонариком поверхность озера. — Думаю, есть смысл. Из одной дыры сделать другую. — Над водой, клубясь на ветру, как пар над котлом, поднимался туман. Луч фонарика, скользнув по воде, уперся в здание. — Так что же здесь произошло? — тихо сказал Уигрэм. — Этот человек в воскресную ночь заманивает ее сюда… Убивает, вероятно, кирпичом. Волочит ее сюда… — Лучик пробегает от обжиговой печи до воды. — Должно быть, здоровый малый, она ведь была крупная девушка. Что потом? Достает лодку. Возможно, запихивает тело в мешок. Добавляет туда для весу кирпичей. Ясно. Отгребает от берега. Сбрасывает тело. Глухой всплеск среди ночи, как в кино… Видно, собирался вернуться за одеждой, но что-то помешало. Возможно, появилась следующая парочка влюбленных. — Он снова посветил фонариком туман. — Семьдесят футов. Адская глубина! Чтобы найти труп, нужна подлодка.

— Можно мне уйти отсюда? — спросила Эстер. До сих пор она была спокойна и собранна, но теперь ее душили слезы и она судорожно хватала ртом воздух.

Уигрэм осветил ее заплаканное лицо.

— Нет, — грустно произнес он. — К большому сожалению, нельзя.

***

Джерихо переналаживал шифровальную машину так быстро, насколько позволяли онемевшие пальцы.

Настройка Энигмы на шифр германской армии Гриф 6 февраля 1943 года:

I V III DMR EY JL AK NV FZ CT HP MX BQ GS

Четыре последние шифрограммы были безнадежны, полная катастрофа, хаос из хаосов. Он и без того затратил на них слишком много времени. Теперь начнет сначала, на этот раз с первой депеши. Е с Y, J с L. А если не получится? Лучше об этом не думать. А с К, N с V… Поднял крышку, освободил шпиндель, снял роторы. Над головой во всем огромном доме полная тишина. Он забрался слишком глубоко, чтобы даже слышать шаги. Интересно, что они там делают. Ищут его? Возможно. Если разбудят Логи, то найти его недолго. Поставил роторы на места: первый, пятый, третий, — повернув, ввел начальные буквы — DMR.

Почти сразу почувствовал удачу. Первые С и X были нулями, а затем пошли A, N, О, К, Н.

An OKH…

Адресовано OKH. OberkommandodesHeeres.

Верховному командованию сухопутных сил.

Чудо.

Палец стучал по клавишам. Мелькали световые сигналы.

AnOKH/BEFEHL.

В штаб Верховного главнокомандующего.

Dringend.

Срочно.

Melde Auffindung zahlreicher menschlicher Uberreste zwolf Km westlich Smolensk…

В двенадцати километрах к западу от Смоленска обнаружены останки людей…

***

Эстер заперли в машине вместе с Уигрэмом. Леверет караулил снаружи.

Джерихо. Он расспрашивает ее о Джерихо. Где он? Что делает? Когда она видела его в последний раз?

— Он ушел из барака. Дома его нет. В вашем домике тоже нет. Я спрашиваю: где еще можно находиться в этом долбаном городишке?

Она не произносит ни слова.

Он пробует кричать, стучит кулаком по переднему сиденью. Когда это не помогает, дает ей носовой платок и старается проявить сочувствие, однако от пахнущего одеколоном шелкового платка и при воспоминании о прилипших к кирпичу светлых волосах она чувствует, что ее вот-вот вырвет, поэтому ему приходится опустить стекло и попросить Леверета открыть дверцу.

— Нашли лодку, сэр, — сообщает Леверет. — На дне кровь.

***

К трем часам Джерихо расшифровал первое сообщение.

В ШТАБ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО. СРОЧНО. В ДВЕНАДЦАТИ КИЛОМЕТРАХ К ЗАПАДУ ОТ СМОЛЕНСКА ОБНАРУЖЕНЫ ОСТАНКИ ЛЮДЕЙ. МНОЖЕСТВО, ВОЗМОЖНО, ТЫСЯЧИ. ЧТО ПРЕДПРИНЯТЬ? ЛАХМАН, ПОЛКОВНИК ВОЕННОЙ ПОЛИЦИИ.

Откинувшись на спинку стула, Джерихо разглядывал сие творение. Действительно, герр полковник, что вы предпримете? Сгораю от нетерпения узнать.

В который раз он принялся за переналадку Энигмы. Следующая депеша направлена из Смоленска тремя днями позже, 9 февраля. A, N, О, К, Н, В, Е, F, Е, Н, L… Глазам представал формализм немецкой военщины во всем его великолепии. Снова пустой текст, а за ним G, E, S, T, E, R, N, U, N, D, H, E, U, Т, Е.

Gesternundheute. Вчера и сегодня.

И так далее, буква за буквой, неотвратимо, безжалостно — клавиша, звон, свет, запись, с редкими остановками, чтобы размять пальцы и разогнуть спину, — перед глазами развертывалась страшная история преступления, еще более ужасная из-за медленного восприятия. Некоторые слова представляли трудность. Что означало mumifiziert? Может, мумифицированы? Или Sagemehlgeknebelt? Подавившиеся опилками?

ВЧЕРА И СЕГОДНЯ СДЕЛАНЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАСКОПКИ В ЛЕСУ К СЕВЕРУ ОТ ДНЕПРОВСКОЙ КРЕПОСТИ. ПЛОЩАДКА ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО ДВЕСТИ КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ. ВЕРХНИЙ СЛОЙ ПОЧВЫ ТОЛЩИНОЙ ПОЛТОРА МЕТРА ЗАСАЖЕН СОСНОВЫМИ САЖЕНЦАМИ. ПЯТЬ СЛОЕВ ТРУПОВ. ВЕРХНИЕ МУМИФИЦИРОВАНЫ, НИЖНИЕ — ЖИДКАЯ МАССА. ПОДНЯТО ДВАДЦАТЬ ТРУПОВ. ПРИЧИНА СМЕРТИ — ВЫСТРЕЛЫ В ГОЛОВУ. РУКИ СВЯЗАНЫ ПРОВОЛОКОЙ. РТЫ НАБИТЫ ТРЯПЬЕМ И ОПИЛКАМИ. ВОЕННОЕ ОБМУНДИРОВАНИЕ, САПОГИ И МЕДАЛИ УКАЗЫВАЮТ НА ТО, ЧТО ЖЕРТВЫ — ПОЛЬСКИЕ ОФИЦЕРЫ. СИЛЬНЫЙ МОРОЗ И СНЕГОПАДЫ ВЫНУЖДАЮТ ПРИОСТАНОВИТЬ РАБОТЫ ДО НАСТУПЛЕНИЯ ОТТЕПЕЛИ. БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ РАССЛЕДОВАНИЕ. ЛАХМАН, ПОЛКОВНИК ВОЕННОЙ ПОЛИЦИИ.

Джерихо, топая ногами и стуча в ладони, прошел по подвалу. Ему мерещилось, что подвал наполнен привидениями и они улыбаются ему беззубыми провалившимися ртами. И что сам он бредет по лесу. Мороз пронизывает тело. Останавливаясь, он слышит, как выкорчевывают деревья, как со звоном вгрызаются в мерзлую землю кирки и лопаты.

Польские офицеры?

Пак?

Третья депеша послана спустя одиннадцать дней, 20 февраля NachEmtretenTauwetterExhumierungenimWaldbeiKatynfortgesetzt…

ПОСЛЕ ОТТЕПЕЛИ ВЧЕРА В 8.00 ВОЗОБНОВИЛИСЬ РАСКОПКИ В КАТЫНСКОМ ЛЕСУ. ОБСЛЕДОВАНО СОРОК ДВА ТРУПА. ОБНАРУЖЕНО БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ЛИЧНЫХ ПИСЕМ, МЕДАЛЕЙ, ПОЛЬСКИХ ДЕНЕЖНЫХ ЗНАКОВ. КРОМЕ ТОГО, ПУСТЫЕ КОРОБКИ ОТ ПАТРОННЫХ ОБОЙМ КАЛИБРА СЕМЬ ТЧК ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ МИЛЛИМЕТРОВ, МАРКИРОВАННЫЕ «ГЕКО Д». ОПРОСАМИ МЕСТНОГО НАСЕЛЕНИЯ УСТАНОВЛЕНО. ПЕРВОЕ. РАССТРЕЛЫ ПРОВОДИЛИСЬ НКВД ВО ВРЕМЯ СОВЕТСКОЙ ОККУПАЦИИ В МАРТЕ И АПРЕЛЕ ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ СОРОКОВОГО ГОДА. ВТОРОЕ. ЖЕРТВЫ, КАК ПОЛАГАЮТ, ДОСТАВЛЕНЫ ПО ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ ИЗ КОЗЕЛЬСКОГО ЛАГЕРЯ ДЛЯ ИНТЕРНИРОВАННЫХ НА СТАНЦИЮ ГНЕЗД0В0, И ГРУППАМИ ПО СТО ЧЕЛОВЕК ОТВОДИЛИСЬ В ЛЕС, ОТКУДА СЛЫШАЛИСЬ ВЫСТРЕЛЫ. ТРЕТЬЕ. ОБЩЕЕ КОЛИЧЕСТВО ЖЕРТВ ОЦЕНИВАЕТСЯ В ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ПВТ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ. ЕСЛИ ЖЕЛАТЕЛЬНО ПРОДОЛЖАТЬ РАСКОПКИ, СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ.

Минут пятнадцать Джерихо сидел неподвижно, глядя на Энигму и пытаясь представить все последствия. Подумал, что эта тайна из тех, которые опасно знать. Одному не по силам. Десять тысяч поляков, наших доблестных союзников, уцелевших представителей армии, солдаты которой шли с саблями наголо в кавалерийском строю на немецкие танки; десять тысяч связанных по рукам, с кляпами во рту, расстрелянных другим, более поздним, доблестным союзником — героическим Советским Союзом? Неудивительно, что канцелярию основательно почистили.

Мелькнула мысль, и он вернулся к первой шифрограмме. Если читать ее так:

HYCYKWPIOROKDZENAJEWICZJPTAKJHRUTBPYSJ-MOTYLPCIE, она выглядела бессмысленной, но если ее разбить следующим образом:

HYCYK, W. , PIORO, К. , DZENAJEWICZ, J. , PTAK, J. , HRUT, В. , PYS, J. , MOTYL, Р.. , — тогда из хаоса, как по волшебству, возникал порядок. Фамилии.

С него хватит. Можно бы и остановиться. Но он упрямо продолжал, потому что не любил оставлять загадку разгаданной не до конца, математическое доказательство доказанным наполовину. Надо докопаться до корня, пусть даже знаешь место назначения задолго до конца путешествия.

Настройка Энигмы шифром сухопутных сил Гриф 2 марта 1943 года:

III IV II LUK JP DY QS HL AE NW CU IK FX BR

AnOstubafDorfmann.

Ostubaf сокращенно отObersturmbannfuhrer. Гестаповский чин.

ОБЕРШТУРМБАННФЮРЕРУ ДОРФМАННУ ПО ПРИКАЗУ ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ПЕРЕДАЕМ ФАМИЛИИ ПОЛЬСКИХ ОФИЦЕРОВ, ОПОЗНАННЫХ К НАСТОЯЩЕМУ ВРЕМЕНИ В КАТЫНСКОМ ЛЕСУ. СЛЕДУЮТ.

Джерихо не стал их переписывать. Он знал, что искать, и спустя час нашел в мешанине фамилий. Она была передана в гестапо не 2-го, а 3-го.

ПАКОВСКИЙ, Т.

6

В начале шестого утра Том Джерихо, выбравшись, как крот из подземной норы, на поверхность, стоял, прислушиваясь, в коридоре особняка. Энигма возвращена на полку, сейф заперт, дверь в Черный музей тоже. Шифрограммы и цифры настройки в кармане. Не осталось никаких следов. Услыхав приближающиеся шаги и мужские голоса, Джерихо отпрянул к стене, но, кто бы там ни был, до него не дошли. По скрипучей лестнице поднялись в спальни, переоборудованные в кабинеты.

Прижимаясь к стене, он осторожно двинулся вперед. Если Уигрэм в полночь приходил к нему в барак и не нашел, что бы он предпринял? Пошел бы на Альбион-стрит. И узнав, что его и там нет, сколотил бы значительную поисковую группу. А Джерихо не хотел, чтобы его нашли. Пока что. Ему надо было задать много вопросов, и ответы имелись только у одного человека.

Он миновал лестницу и открыл двойные двери, ведущие в вестибюль.

Ты стал ее любовником, Пак, не так ли? Следующим после меня в большой веренице мужчин Клэр Ромилли. И каким-то образом — каким? — узнал, что в этом страшном лесу происходит нечто ужасное. Не из-за этого ли ты отыскал ее? Потому что она имела доступ к информации, недоступной тебе? И она, должно быть, согласилась помочь, делать выписки изо всего, что могло представлять интерес. (Последнее время она стала намного внимательнее…) А потом настал кошмарный день, когда ты понял, что твой — кто? отец? брат? — похоронен в этом страшном месте. И тогда, на следующий день, все, что она могла достать, были эти шифрограммы, потому что британцы — твои надежные союзники, верные защитники, кому поляки доверили секрет Энигмы, — британцы, исходя из высших интересов, просто решили, что им больше не надо знать о случившемся.

Пак, Пак, что ты наделал?

Что ты сделал с нею?

В готического стиля вестибюле стоял часовой. На скамье тихо разговаривали двое шифроаналитиков. Девушка из вспомогательного корпуса с грудой папок силилась толкнуть локтем ручку двери. Джерихо открыл ей дверь, она благодарно улыбнулась и повела глазами, как бы говоря: надо же торчать здесь в пять часов утра, когда весна… — и Джерихо, улыбнувшись, согласно кивнул: в самом деле, надо же…

Девушка пошла своим путем, а он своим, навстречу утренней звезде, к главному выходу. Небо темное, под сенью деревьев телефонную будку почти не видно. В ней никого. Миновав будку, Джерихо углубился в заросли. Последний хозяин Парка во времена королевы Виктории сэр Герберт Леон увлекался лесопосадками и оставил после себя в имении три сотни разнообразных пород деревьев. Сорок лет подсадок и четыре года без обрезки превратили дендрарий в лабиринт, полный укромных местечек. В одном из них Джерихо, присев на корточки, стал ждать Эстер Уоллес.

К четверти шестого ему стало ясно, что она не придет. Это означало, что ее задержали. В таком случае почти наверняка разыскивают и его.

Надо выбираться из Парка, но не через главный выход, — рискованно.

В двадцать минут шестого, когда глаза привыкли к темноте, он двинулся меж деревьев в северном направлении, обратно в сторону особняка. Сверток с секретами тяжело оттягивал карман. До сих пор сказывалось действие бензедрина — мышцы были раскованы, сознание обострено, особенно к опасности, — спасибо Логи, что заставил принять наркотик, иначе теперь он помирал бы от усталости.

Пак, Пак, что ты наделал?

Что ты сделал с нею?

Джерихо осторожно вышел из-за двух платанов на газон в стороне от особняка. Прямо перед ним оказался длинный приземистый силуэт старого четвертого барака, а за бараком — масса большого дома. Обогнув сзади, мимо мусорных баков вышел во внутренний двор. Когда Джерихо только начинал в 1939 году, здесь были конюшни, а за ними коттедж, где Дилли Нокс впервые проник в тайны Энигмы. Джерихо разглядел поблескивавшие в темноте металлические части выстроившихся полукругом на мощенной булыжником площадке шести мотоциклов. На короткое время открылась дверь, и в мелькнувшем свете он увидел посыльного, в стеганой куртке, шлеме и крагах похожего на средневекового рыцаря. Джерихо прижался к кирпичной стене, выжидая, пока мотоциклист поправлял седло, запускал мотор. В задних воротах мелькнул и исчез красный огонек.

Он было подумал воспользоваться этим путем, но, поразмыслив, решил, что если, возможно, за главным входом следят, то за этим тоже смотрят. Спотыкаясь, прокрался мимо коттеджа, позади теннисных кортов и наконец мимо барака с работающими дешифровальными машинами.

К этому времени край неба начал голубеть. Ночь — его подруга и союзница — готовилась его покинуть. Впереди возникли очертания строительной площадки. Горы земли и песка. Прямоугольные кладки кирпича и пахучие штабеля леса.

Джерихо раньше не обращал особого внимания на внешнее ограждение Блетчли, которое теперь, при внимательном осмотре, оказалось внушительным частоколом из семифутовых металлических столбов, увенчанных выгнутыми наружу тройными остриями. В тот момент, когда он ощупывал оцинкованные металлические опоры, слева, почти рядом, зашуршали кусты. Отступив на несколько шагов, он спрятался за штабель стальных балок. В тот же миг мимо лениво и, судя по ссутулившейся фигуре и шаркающим шагам, без особой опаски прошагал часовой.

Джерихо присел пониже, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Расстояние по периметру было примерно с милю. Положим, часовой проходит круг минут за пятнадцать. Часовых двое, возможно, трое.

Если их трое, то у него в распоряжении пять минут.

Джерихо огляделся вокруг, ища, чем можно воспользоваться. Двухсотгаллонный чан оказался ему не по силам, но кругом были разбросаны доски и обрезки цементных дренажных труб, которые он принялся подтаскивать к забору. Он снова вспотел. Здесь собирались строить что-то большое и укрытое от бомбежки. Котлованы в темноте казались бездонными. «ПЯТЬ СЛОЕВ ТРУПОВ. ВЕРХНИЕ МУМИФИЦИРОВАНЫ, НИЖНИЕ — ЖИДКАЯ МАССА… »

Поднял две трубы и приставил торчком к забору в пяти футах друг от друга. Сверху закрепил доску. Поставил на них вторую пару труб и, взяв на плечо доску, вскарабкался на шаткое сооружение. Аккуратно водрузил доску наверх — получилась, пожалуй, первая утилитарная вещь, созданная им с отроческих лет. Залез на верхнюю доску и ухватился за наконечники столба, нащупывая ногами опору. К счастью, забор сооружался от проникновения посторонних снаружи. Подстегиваемый таблеткой и отчаянием, Джерихо сумел усесться верхом на заборе и спуститься на другую сторону. Не доставая до земли трех футов, он спрыгнул и, присев в высокой траве, отдышался и прислушался.

Напоследок просунул ногу между прутьями забора и развалил сооружение.

Он не стал дожидаться, чтобы узнать, не привлек ли поднятый им шум внимание, и пошел через поле, сначала быстрым шагом, потом трусцой и наконец побежал, спотыкаясь и скользя по мокрой траве. Постепенно становился виден спрятавшийся справа за деревьями большой военный лагерь. За спиной с каждой минутой становилось светлее. Он оглянулся, лишь выйдя на дорогу. Последнее зрительное впечатление от Блетчли-Парка: тонкая линия низких темных зданий — всего лишь точки и тире над горизонтом, — а над ними во весь восток огромная арка холодного синего света.

***

Джерихо однажды был у Пака: как-то в субботу год назад они играли у него в шахматы. Он смутно помнил пожилую хозяйку квартиры, души не чаявшую в Паке; она угощала их чаем в тесной гостиной, а наверху натужно кашлял ее больной муж. Отчетливо помнил шахматную партию, довольно любопытную: Джерихо переиграл противника в дебюте. Пак сильно сыграл в миттельшпиле, а Джерихо хорошо провел эндшпиль. Согласились на ничью.

Алма-Террас. Верно. Алма-Террас, дом девять.

Он двигался быстро — широкими шагами, порой переходя на бег, — держась края дороги. Сбежал вниз по холму в спящий город. Вокруг пивной висел кислый запах вчерашнего пива. Через несколько домов находилась методистская церковь — внутри темно, заперта на засов, облезлая вывеска не менялась с начала войны: «Покайтесь, ибо Царство Небесное не за горами». Прошел под железнодорожным мостом. На другой стороне дороги — Альбион-стрит, чуть дальше — Рабочий клуб Блетчли («Кооперативное общество проводит беседу советника А. Е. Брейтуэйта „Советская экономика, ее уроки для нас“). Через двадцать ярдов он свернул на Алма-Террас.

Улица, каких много: два ряда крошечных кирпичных домиков, бегущих вдоль железной дороги. Номер девять ничем не отличается от остальных: два окошка наверху и одно внизу, все три, словно в трауре, завешены маскировочными шторами; палисадник шириной в черенок лопаты, мусорный бак, калитка на упицу. Калитка сломана, дерево серое и гладкое, будто выброшено водой. Чтобы открыть, надо приподнять. Подергал дверь — заперта. Постучал кулаком.

Громкий кашель, точно лай разбуженного пса. Джерихо отошел на шаг, через несколько секунд наверху отдернулась штора. Он крикнул:

— Пак, надо поговорить.

Равномерное цоканье копыт. Взглянув в конец улицы, Джерихо увидел, как на нее сворачивает телега с углем. Проехала мимо, возница окинул его долгим внимательным взглядом, потом дернул вожжи, большой конь отозвался, копыта застучали чаще. За спиной послышалось, как отодвигают засов. Дверь приоткрылась. Выглянула пожилая женщина.

— Извините, — начал Джерихо, — но у меня срочное дело. Надо поговорить с мистером Паковским.

Поколебавшись, она пустила его в дом. Небольшого роста, меньше пяти футов, худенькая. На ночную рубашку наброшен голубой стеганый халат. Женщина говорила, прикрыв рот рукой, и он понял, что она смущена, так как забыла вставить снятые на ночь зубы.

— Он у себя в комнате.

— Вы мне покажете?

Шаркая ногами, она двинулась по коридору. Джерихо пошел следом. Наверху закашляли еще сильнее. Казалось, от кашля трясется потолок и шатается закопченный абажур.

— Мистер Пак? — постучала в дверь хозяйка. — Мистер Пак? — Повернулась к Джерихо. — Похоже, спит. Пришел поздно, я слышала.

— Дайте я. Можно?

Маленькая комната была пуста. Джерихо в три шага подбежал к окну и отдернул шторы. Серый свет залил обитель изгнанника: узкая кровать, умывальник, платяной шкаф, деревянный стул, подвешенное на металлической цепочке над камином небольшое зеркало чистого розового толстого стекла с выгравированными фигурками птиц. На кровати скорее лежали, чем спали, в блюдечке у изголовья полно окурков.

Джерихо повернулся к окну. Непременный огородик и полукруглый свод бомбоубежища. Стена.

— А что вон там?

— Но ведь дверь была закрыта на засов…

— Что за стеной? Вон там?!

Прикрывая рот рукой, она в ужасе смотрела туда.

— Там станция.

Джерихо подергал раму. Окно плотно закрыто.

— Задняя дверь есть?

Она провела его через кухню, мало изменившуюся со времен королевы Виктории. Каток для белья. Ручной насос для наполнения раковины.

Задняя дверь отперта.

— С ним все в порядке, а? — Она перестала беспокоиться из-за зубов. Посиневшие трясущиеся губы собрались глубокими складками вокруг ввалившегося рта.

— Уверен. Возвращайтесь к мужу.

Теперь он шел по следу Пака. Через огородик вели крупные следы. К стене был приставлен ящик из-под чая. Под Джерихо ящик наклонился и рухнул, но он все же сумел вскарабкаться на закопченные кирпичи забора. Чуть было не рухнул вниз головой на бетонную дорожку, но напряг все силы и перекинул ноги через забор.

Вдали послышался гудок паровоза.

***

Он не бегал так лет пятнадцать, с тех пор как под вопли и свист болельщиков школьником бежал в стипльчезе на пять миль. И снова, как тогда, возникли они, знакомые орудия пыток: нож в боку, разъедающая легкие кислота, вкус ржавчины во рту.

Через боковой вход ворвался на станцию и метнулся на платформу, вспугнув тучу сизых голубей, тяжело взлетевших и снова опустившихся в стороне. Под подошвами зазвенели железные ступени. Перепрыгивая через две ступеньки, влетел на пешеходный мостик и помчался поперек путей. Справа, слева и, просачиваясь сквозь доски, прямо под ним клубился белый дым — внизу медленно продвигался локомотив.

Время раннее, ожидавших поезда мало, и еще с середины лестницы, ведущей к платформе северного направления, ярдах в пятидесяти он увидел Пака. Тот с небольшим чемоданчиком в руках стоял близко к краю платформы и, повернув голову, следил за медленно проплывающими купе вагонов. Джерихо, глотая воздух, остановился и, вцепившись в поручни, наклонился вперед. Понял, что бензедрин на исходе. Поезд, дернувшись, замер. Пак, оглядевшись, непринужденно прошел вперед, открыл дверцу и исчез внутри.

Держась за поручни, Джерихо неверными шагами спустился по оставшимся ступенькам и еле живой ввалился в пустое купе.

На несколько минут у него, видимо, помутилось сознание, потому что он не помнил, как за ним захлопнулась дверь, не слышал паровозного гудка. Первое, что дошло до сознания, — это покачивание двигающегося вагона. Щека покоилась на теплом пыльном сиденье, сквозь него доносился мерный стук колес: та-та-та-та, та-та-та-та, та-та-та-та. Он открыл глаза. По белому квадрату неба медленно проплывало размытое пятно голубоватого, с розовой каймой, облака. Приятно, как в детской спаленке, и он бы снова уснул, если бы не смутное воспоминание о чем-то мрачном и угрожающем, чего ему следовало опасаться. И тут он вспомнил.

Заставив себя подняться, принялся за раскалывающуюся от боли голову: тряс ею, крутил, потом опустил окно и подставил ее холодному ветру. Никаких городских строений. Плоский, разделенный живыми изгородями сельский ландшафт с мелькавшими время от времени хозяйственными постройками и блестевшими в утреннем свете прудами. Железнодорожная колея слегка изгибалась, так что впереди был виден паровоз и висевший над темной стеной вагонов шлейф белого дыма. Они ехали к северу по ведущему в сторону западного побережья главному пути, значит — он пытался вспомнить, — дальше будет Нортгемптон, потом Ковентри, Бирмингем, Манчестер (возможно), Ливерпуль…

Ливерпуль?

Ливерпуль. И паромом через Ирландское море.

Боже!

Его ошеломило неправдоподобие всего этого и в то же время простота, очевидность. Над сиденьями напротив — сигнальный шнур («За пользование не по назначению — штраф 20 ф. ст. »), и первой реакцией Джерихо было дернуть за него. И что дальше? Сам подумай. От него, небритого безбилетника, с глазами наркомана, пытающегося убедить недоверчивого проводника, что в поезде едет шпион, просто отмахнутся, тогда как Пак… что сделает Пак? Сойдет с поезда и исчезнет. Джерихо вдруг увидел всю нелепость своего положения. У него даже не было денег на билет. Все, что у него было, — это полные карманы шифровок.

Избавиться от них.

Достал из кармана, порвал на мелкие кусочки и, высунувшись в окно, пустил по ветру. Поток воздуха подхватил обрывки, поднял выше вагонов и унес прочь. Повернув голову в другую сторону, Джерихо попытался определить, как далеко впереди находится Пак. Захлебнулся встречным ветром. Через три вагона? Через четыре? Убрал голову и закрыл окно, , прошел по раскачивающемуся купе и открыл дверь в коридор.

Осторожно выглянул наружу.

Стандартный довоенный вагон, темный, грязный. Коридор, тускло освещенный синими светомаскировочными лампочками, имел цвет бутылочки с ядом. По одну сторону четыре купе. Спереди и сзади — двери в соседние вагоны.

Джерихо нетвердой походкой направился к голове поезда, по пути заглядывая в каждое купе. В одном двое матросов играли в карты, в другом — молодой человек и девушка спали в объятьях друг друга, дальше семья — мать, отец, мальчик и девочка — подкреплялась сэндвичами и чаем из термоса. Мать, кормившая грудью младенца, увидев, что он смотрит, смущенно отвернулась.

Он открыл дверь в соседний вагон и ступил на площадку между вагонами. Пол под ногами ходил из стороны в сторону, как аттракцион на увеселительной площадке. Джерихо, споткнувшись, ударился коленом. В щель между полами он видел стучащие друг о друга сцепления, под ними стремительно мчалась земля. Войдя в следующий вагон, первым делом заметил хмурую физиономию выходившего из купе проводника и, проворно юркнув в туалет, запер изнутри дверь. Сначала Джерихо подумал, будто оказался здесь в компании с каким-то бродягой, но потом понял, что это он сам — желтоватое лицо, лихорадочно бегающие запавшие глаза, растрепанные ветром волосы, темная двухсуточная щетина, — его собственное отражение в зеркале. Туалет был засорен и вонял. Вокруг ног обвилась спутанная мокрая лента грязной бумаги.

— Прошу билет, — громко постучал проводник. — Подсуньте под дверь, пожалуйста.

— Остался в купе.

— Неужели? — Проводник загремел ручкой двери. — Пройдемте, покажете.

— Я себя неважно чувствую. (Что было правдой.) Оставил в купе для вас. — Прижался горящим лбом к холодному зеркалу. — Дайте мне пять минут.

— Я вернусь, — пообещал проводник. Джерихо услышал грохот колес — это открылась дверь вагона и снова захлопнулась. Выждав несколько секунд, он вышел.

Ни в этом вагоне, ни в следующем Пака не было, и, когда Джерихо ступил на площадку третьего вагона, поезд стал замедлять ход. Джерихо вбежал в коридор. Два купе набиты угрюмыми солдатами с винтовками у ног — по шесть человек в каждом.

Потом пустое купе.

Дальше — Пак.

***

Он сидел спиной в сторону движения, чуть наклонившись вперед, локти на коленях — все тот же старина Пак, красивый, внимательный, оживленно говоривший с кем-то, кого Джерихо не было видно.

Клэр, подумал Джерихо. Это должна быть Клэр. Кто же еще? Он взял ее с собой.

Повернувшись спиной к купе и делая вид, что смотрит в грязное окно, Джерихо подался назад. Глазами отметил признаки приближения к городу — заросли кустарника, товарные вагоны, складские корпуса, — и тут же показалась безымянная платформа с часами, стрелки которых остановились на без десяти двенадцати, и выцветшие рекламные щиты, пышные улыбающиеся красавицы приглашали провести давно забытые отпуска в Борнемуте или Клактоне-он-Си.

Поезд прополз еще несколько ярдов, потом резко затормозил у станционного буфета.

— Нортгемптон! — громко объявил мужской голос. — Станция Нортгемптон.

А если это Клэр, как поступить?

Но это не она. Бросив украдкой взгляд, Джерихо увидел мужчину — молодого, стройного, темноволосого, загорелого, горбоносого: судя по всему, иностранец. Увидел мельком, потому что тот был на ногах, отпуская руку Пака из своих ладоней. Молодой человек улыбнулся (идеально белые зубы) и кивнул — завершена какая-то сделка, — затем вышел из купе и быстро зашагал по платформе, теряясь в толпе. Пак некоторое время смотрел ему вслед, потом закрыл дверь и опустился на сиденье, исчезнув из поля зрения Джерихо.

Какими бы ни были его планы побега, они, видимо, не включали Клэр Ромилли.

Джерихо отвел взгляд.

Вдруг представил, что произошло. Пак едет в субботу в домик забрать шифрограммы… и обнаруживает там его. Позднее Пак возвращается и видит, что шифрограммы исчезли. Пак, естественно, предполагает, что они у него и что он намерен поступить как всякий законопослушный государственный служащий: немедленно пойти к начальству и выдать Клэр.

Джерихо снова взглянул в сторону купе. Пак, видимо, закурил. Вверх поднимались сизые клубы дыма.

Но ты, Пак, не мог этого допустить, потому что Клэр была единственным связующим звеном между тобой и похищенными бумагами. И тебе требовалось время, чтобы вместе со своим приятелем-иностранцем организовать побег.

Так что же ты все-таки сделал с нею?

Гудок. Шумно поднимают пары. Платформа вздрогнула и поползла назад. Но Джерихо едва ли что замечал, кроме неизбежных выводов из своих рассуждений.

***

Дальше все произошло стремительно, и если на свет так и не появилось единого связного объяснения событий, то лишь по причине целого ряда факторов: пробелов в памяти, вызванных ожесточенной схваткой, гибели двух действующих лиц, бюрократического тумана, напущенного в соответствии с действием Закона о служебной тайне.

А произошло примерно вот что.

Милях в двух к северу от нортгемптонского вокзала, рядом с деревней Кингсторп, от главной линии, ведущей к западному побережью, отходит ветка на Регби. С предупреждением за пять минут поезд свернул с предусмотренного расписанием маршрута и направился западнее главной линии, а вскоре красный сигнал светофора предупредил машиниста, что путь впереди занят.

Поезд уже замедлял ход, но Джерихо не замечал этого, когда распахнул дверь в купе Пака. Дверь скользнула легко, достаточно было нажатия пальца. Наружу вырвались клубы дыма.

Пак как раз загасил сигарету (позднее в пепельнице нашли пять окурков) и опускал раму окна: возможно, заметив снижение скорости или изменение маршрута, он что-то заподозрил и хотел узнать, что происходит. Услыхав, как позади открывается дверь, обернулся. В этот момент его лицо стало похоже на череп. Плоть усохла, натянулась, стала маской. Он уже был мертвец и знал это. Оставались живыми только глядевшие исподлобья глаза. Они метались от Джерихо к коридору, от коридора к окну и опять к Джерихо. Чувствовалось, что за ними скрывалась лихорадочная работа мысли, отчаянная безнадежная попытка подсчитать шансы, найти пути и направления отхода.

— Что ты с ней сделал? — спросил Джерихо.

В руке Пака был похищенный «Смит и Вессон» со снятым предохранителем. Пак поднял пистолет. Глаза бегали по прежнему маршруту: Джерихо, коридор, окно, снова Джерихо и в конце концов окно. Откинув голову и держа пистолет на вытянутой руке, он пытался разглядеть рельсы.

— Почему останавливаемся?

— Что ты с ней сделал?

Пак, махнув пистолетом, приказал отойти, но Джерихо было не важно, что произойдет дальше. Он шагнул вперед.

Пак принялся нести что-то вроде: «Не заставляй меня… », и тут… надо же — дверь открылась и вошел проводник. Требовать у Джерихо билет.

Показавшееся бесконечным мгновение эта странная троица: проводник с застывшей от неожиданности вежливой улыбкой на широком лице, изменник с пистолетом в дрожащих руках и шифроаналитик между ними — продолжала стоять неподвижно. Потом более или менее одновременно случилось несколько вещей. Проводник со словами: «Дайте сюда» устремился к Паку. Раздался выстрел. Звук его был как физически ощутимый удар. Проводник, удивленно охнув, поглядел на живот, словно почувствовал приступ. Колеса завизжали, поезд дернулся, и все трое повалились на пол.

Кажется, первым вскочил Джерихо. Он определенно помнил, что помогал Паку подняться, вытаскивая его из-под проводника, который страшно кричал и истекал кровью; кровь хлестала отовсюду: изо рта, из носу, залила китель, текла даже из штанин.

Встав на колени, Джерихо наклонился над проводником и, поскольку никогда в жизни не сталкивался с ранеными, довольно не к месту сказал:

— Ему нужен врач.

В коридоре суматоха. Джерихо повернулся и увидел, что Пак, открыв наружную дверь, направляет на него «Смит и Вессон». Пак, морщась, держался левой рукой за кисть правой — похоже, растянул связки. Джерихо зажмурился, ожидая выстрела. И тут Пак сказал — в этом Джерихо был уверен, потому что тот выговорил это особенно отчетливо на своем безупречном английском:

— Я ее убил, Томас. Ужасно сожалею. Потом он скрылся из виду.

***

К тому времени уже шел восьмой час — согласно официальному отчету, было 7.17, — и вовсю разгорался новый день. Стоя на ступеньках вагона, Джерихо слышал, как в соседней рощице перекликаются черные дрозды, видел повисшего над полем жаворонка. По всему поезду хлопали двери и люди выходили погреться на солнышке. Паровоз спускал пары, а чуть дальше с небольшой насыпи спрыгивали солдаты, во главе которых Джерихо вдруг увидел Уигрэма. Солдаты выскакивали и из поезда правее Джерихо. Пак был всего лишь ярдах в двадцати от поезда. Джерихо выскочил на серую щебенку и бросился его догонять.

Кто-то за спиной громко крикнул:

— Уйди с дороги, идиот долбаный! — дельный совет, который Джерихо пропустил мимо ушей.

Нельзя же бросить все вот так, думал он, столько еще надо выяснить.

Перед глазами был только Пак. Ноги налились свинцом. Правда, и Пак передвигался не быстрее. Он ковылял по лугу, волоча левую ногу. При вскрытии у него обнаружат небольшую трещину в лодыжке, полученную то ли в момент падения на пол, то ли при прыжке из вагона — об этом никто так и не узнал в точности, — и теперь каждый шаг, видимо, стоил ему больших мучений. За гонкой следили спокойно жевавшие жвачку сбитые в небольшое стадо коровы джерсийской породы.

Сладко пахло травами, на кустах набухали почки. Джерихо почти догнал Пака, когда тот обернулся и выстрелил. На Джерихо глядели мертвые глаза. Невидящие, пустые. Со стороны поезда раздались ответные выстрелы. В утреннем весеннем воздухе зажужжали пчелы.

Пять пуль поразили Пака, две попали в Джерихо. В каком порядке, осталось неизвестным. Джерихо показалось, что на него сзади наехала машина — не больно, но ужасно сильно. Его швырнуло вперед. Он каким-то образом еще продолжал бежать на заплетающихся ногах, видел, как из спины Пака вылетают странные пучки — один, другой, третий, — а потом голова Пака превратилась в большое красное пятно; в этот момент второй удар — на этот раз огромной силы, — пришедшийся в правое плечо, изящно развернул Джерихо и бросил на землю. С неба вдруг брызнули капли, и последней мыслью было: как жаль, как жаль, что дождь испортил такое прекрасное утро.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ

ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ: подлинный, доступный для понимания текст, каким он был до зашифровки, проявленный после успешной расшифровки или шифроанализа.

Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли-Парк, 1943)

1

Яблони на ветру осыпали цвет. Лепестки разносило по кладбищу, наметая белые сугробы у сланцевых и гранитных надгробий.

Прислонив велосипед к низкой кирпичной ограде, Эстер Уоллес огляделась вокруг. Что ж, жизнь есть жизнь, подумала она, природа, несомненно, берет свое. Внутри церкви гулко отдавались звуки органа. «О, Господь, опора наша в годах минувших… » Напевая про себя, Эстер сняла перчатки, забрала под шляпку несколько выбившихся прядей, расправила плечи и не спеша пошла по выложенной плиткой дорожке к паперти.

Говоря по правде, если бы не она, не было бы никакой панихиды. Это она убедила викария открыть церковь св. Марии в Блетчли, хотя и допускала, что «усопшая», пользуясь выражением викария, не была верующей. Это она договорилась с органистом и сказала, что играть (прелюдию и фугу ми-бемоль мажор Баха, когда будут собираться, и санктус из реквиема Форе, когда станут расходиться). Это она выбирала псалмы и тексты и заказывала в типографии карточки с порядком службы, украсила зал весенними цветами, написала объявления и развесила их по Парку («В пятницу, 16 апреля, в 10 часов состоится короткая панихида… ») и накануне не спала ночь, волнуясь, что вдруг никто не придет.

Но все нормально — пришли.

Лейтенант Крамер явился в американской военно-морской форме. Из третьего барака пришли старый доктор Вейцман, мисс Монк и девушки из Зала немецкой книги, заведующие каталогами военно-воздушных и сухопутных сил и многие другие, кого Эстер не знала, но кто был связан по совместной работе в Блетчли-Парке с Клэр Александрой Ромилли, родившейся 21 декабря 1922 года и скончавшейся (согласно максимально приближенным оценкам полиции) 14 марта 1943 года: мир праху твоему.

Эстер села в переднем ряду, держа в руках Библию с заложенным местом, которое она собиралась прочесть (Первое послание к коринфянам, 15, 51-55. «Говорю вам тайну… »), оборачиваясь всякий раз, когда кто-либо входил, — не он ли? — но всякий раз разочарованно отводила глаза.

— Пора начинать, — заметил викарий, в который раз поглядывая на часы. — Через полчаса у меня крещение.

— Еще минутку, святой отец, будьте так добры. Ведь терпение — христианская добродетель.

По залу разносился аромат девственно-белых с сочными зелеными стеблями лилий, белых тюльпанов, голубых анемонов…

Со времени последней встречи Эстер с Томом Джерихо прошло много дней. Как знать, может, его уже нет в живых. Вообще-то Уигрэм заверял, что Джерихо пока жив, но ни за что не хотел сказать, в каком госпитале он находится, не говоря уж о том, чтобы позволить ей навестить его. Правда, согласился передать приглашение на панихиду и на другой день сообщил, что ответ положительный — Джерихо очень хотел бы присутствовать. Но бедняга все еще весьма плох, так что не стоит особенно на это рассчитывать. Скоро Джерихо уедет, сказал Уигрэм, уедет на длительный отдых. Эстер не понравилось, как он это сказал, словно Джерихо не принадлежал самому себе, был чем-то вроде государственного достояния.

К пяти минутам одиннадцатого органист исчерпал свой репертуар, наступила заминка, в зале зашевелились, закашляли. Одна девушка из третьего барака стала хихикать, пока мисс Монк вслух не оборвала ее.

— Псалом номер 477, — метнув взгляд на Эстер, объявил викарий. — «День, что Ты дал нам, Господи, завершился».

Прихожане встали. Органист извлек надтреснутую ноту «ре». Все запели. Позади раздался довольно приятный тенор Вейцмана. Когда дошли до пятого стиха («Да не падет, Господи, трон Твой, как некогда пали гордые империи мирские»), Эстер услышала, как скрипнула дверь. Она, как и половина присутствующих, обернулась: под серой каменной аркой — исхудавший, слабый, поддерживаемый Уигрэмом, но живой, слава богу, несомненно живой — стоял Джерихо.

***

Стоявшим в глубине церкви в пальто со свежезаштопанными дырами от пуль Джерихо владело сразу несколько желаний. Ему хотелось, чтобы для начала Уигрэм убрал к чертям свои руки, потому что он не выносил этого человека. Еще хотелось, чтобы перестали петь именно этот псалом, потому что он всегда вызывал в памяти последний школьный день. Хотелось, чтобы вообще не нужно было приезжать сюда. Однако было нужно. Не приехать он не мог.

Он деликатно освободился от руки Уигрэма и пошел к ближайшей скамье. Кивнул Вейцману и Крамеру. Псалом заканчивался. После поездки у него разболелось плечо. «Да будет царствие Твое вечно стоять и разрастаться, — пели присутствующие, — пока все создания Твои не обретут благодати Твоей». Джерихо закрыл глаза, вдыхая густой аромат лилий.

***

Первая пуля, та, что толкнула его, как наехавший автомобиль, впилась сзади в левый бок, прошла четыре слоя мышц, оцарапала одиннадцатое ребро и вышла наружу. Вторая, та, что закрутила его, глубоко засела в правом плече, порвав дельтовидную мышцу. Эту пулю пришлось извлекать хирургическим путем. Джерихо потерял много крови. К тому же рана воспалилась.

Он лежал под охраной в отдельной палате какого-то военного госпиталя близ Нортгемптона, был полностью изолирован, видимо, на случай, если в бреду выболтает секрет Энигмы; его держали под стражей, чтобы не пытался бежать, — глупо, потому что он даже не представлял, где находится.

В бреду, который, казалось, длился много дней, — но, может быть, он бредил не все время, кто знает? — ему представлялось, что он лежит на морском дне, на мягком белом песке, омываемый теплыми струями. Время от времени он всплывал и оказывался в светлой комнате с высоким потолком и большими зарешеченными окнами, за которыми мелькали ветви деревьев. В других случаях, когда он всплывал, было темно, светила большая полная луна и кто-то наклонялся над ним.

В первое же утро, когда очнулся, Джерихо потребовал врача. Хотел узнать, что с ним было.

Врач сказал, что он случайно попал в перестрелку. По-видимому, слишком близко подошел к военному полигону («вот дурак! »), и ему еще повезло, что остался жив.

Нет, нет, запротестовал Джерихо. Было совсем не так. Он попытался встать, но от боли в спине громко вскрикнул.

Ему сделали укол, и он снова опустился на морское дно.

Потом он стал помаленьку поправляться, боль постепенно перемещалась в другую сферу. Сначала страдания были на девять десятых физическими и на одну десятую душевными, потом соответственно восемь десятых и две десятых, затем семь и три и так далее, пока соотношение не стало обратным и он чуть ли не с удовольствием предвкушал ежедневные мучительные перевязки, дававшие возможность стереть из памяти воспоминания о том, что произошло.

Он знал только часть картины, не всю ее. Но любая попытка задать вопросы, любое требование поговорить с кем-нибудь из начальства — любое поведение, которое могло быть истолковано как «трудное», кончалось иглой и тяжелым забытьём.

Он научился хитрить.

Коротал время за чтением детективов, главным образом Агаты Кристи; ему приносили их из госпитальной библиотеки, маленькие книжечки в красных истрепанных обложках с непонятными пятнами, которые он старался особенно не разглядывать. «Смерть лорда Эджвера», «Паркер Пайн — детектив», «Тайна семи циферблатов», «Убийство в доме викария». Прочитывал по две, иногда по три книжки в день. В библиотеке был и Шерлок Холмс, и однажды Джерихо блаженствовал целых два часа, пытаясь разгадать шифр Эйба Слени в «Пляшущих человечках» (упрощенная решетка системы Плейфер, решил он, с использованием перевернутых и зеркальных изображений), но не смог проверить свои выводы, потому что ему не дали карандаш и бумагу.

К концу первой недели он достаточно окреп, чтобы пройти несколько шагов по коридору и самостоятельно ходить в туалет.

И за все это время его посетили только два человека: Логи и Уигрэм.

Логи навестил его, наверное, в самом начале апреля. Был ранний вечер, совсем еще светло, маленькую палату пересекали тени — от выкрашенной в белый цвет поцарапанной металлической кровати, от тележки с кувшином воды и тазиком, от стула. Джерихо был в выцветшей синей полосатой пижаме, на одеяле лежали исхудавшие руки. Когда сестра оставила их одних, Логи неловко присел на краешек кровати и сказал Джерихо, что все передают ему самые добрые пожелания.

— Даже Бакстер?

— Даже Бакстер.

— Даже Скиннер?

— Ну, может быть, Скиннер не передавал. Откровенно говоря, я его по-настоящему и не видел. У него своих проблем по горло.

Логи вкратце рассказал, кто чем занят, потом стал говорить о битве конвоев, которая, как и предсказывал Кейв, длилась почти целую неделю. К тому времени, когда конвои достигли зоны воздушного прикрытия и подводные лодки были отогнаны, затонуло двадцать три торговых судна союзников общим водоизмещением сто пятьдесят тысяч тонн. Потеряно сто шестьдесят тысяч тонн грузов, включая двухнедельный запас сухого молока, о котором так глупо шутил Скиннер, помнишь? Вероятно, когда этот корабль затонул, вода в океане побелела. Как сообщило немецкое радио. DiegrossteGeleitzugschlachtalterZeiten. Это была величайшая за все время битва конвоев. И на этот раз гады не соврали.

— Много погибло?

— Около четырехсот человек. В большинстве американцы.

Джерихо горько вздохнул. — А подлодки потопили?

— Думаем, только одну.

— А как с Акулой?

— Поймали, старина. — Логи через одеяло потрепал Джерихо по колену. — Знаешь, к концу очень пригодилось. Благодаря тебе.

Чтобы получить настройку, машинам потребовалось сорок часов — с полуночи во вторник и до конца дня в четверг. Но к концу недели шпаргалочники частично восстановили метеокод — во всяком случае, теперь было за что зацепиться, — и в настоящее время Акулу взламывают шесть дней из семи, правда, иногда немного запаздывают. Однако вполне годится, пока в июне не получат первые машины «Кобра».

Низко пролетел самолет — судя по звуку, «Спитфайр».

Помолчав, Логи тихо сказал:

— Скиннеру пришлось передать чертежи четырехроторных машин американцам.

— Ну!

— Разумеется, — складывая руки на груди, продолжал Логи, — все обставлено как взаимодействие, сотрудничество. Но никого не обманешь. Особенно меня. Отныне мы должны передавать по телетайпу в Вашингтон все сообщения о передвижении подводных лодок сразу после получения. Это будет считаться двусторонними дружескими консультациями. Сплошной треп. А что ожидает нас? В конечном счете все, как всегда, сведется к грубой силе. И когда у них будет в десять раз больше машин — а это случится довольно скоро, думаю, не позже чем через полгода, — что останется нам? Одни только радиоперехваты, а расшифровкой займутся они.

— Вряд ли нам можно жаловаться.

— Разумеется. Знаю, что нельзя. Просто… Ладно, мы с тобой видели и лучшие времена, — вздохнул Логи, вытягивая ноги и разглядывая свои огромные лапищи. — И все же, думаю, есть чему порадоваться.

— Чему еще? — посмотрел на него Джерихо и, поняв, о чем речь, расхохотался. — Скиннер!

— Он чертовски расстроен, — с довольным видом известил Логи. — Да, очень жаль твою девушку.

— Ну… — вяло махнув рукой, Джерихо страдальчески поморщился.

Тягостное молчание прервала сестра, объявившая, что Логи пора уходить. Тот облегченно поднялся и пожал руку Джерихо.

— Поправляйся, старина, слышишь? Скоро приеду к тебе снова.

— Ладно, Гай. Спасибо.

Но они виделись в последний раз.

***

Первой к кафедре вышла мисс Монк. Она, словно вызывая присутствующих на спор, продекламировала стихотворение Артура Хью Клау «Не говори о бесполезности борьбы». Хороший выбор, подумал Джерихо. Дерзко, оптимистично. Клэр понравилось бы:

Когда приходит день, не на востоке только

Свет заливает окна.

Восходит солнце плавно, не спеша

Но глянь, на западе земля светлеет тоже.

— Помолимся, — призвал викарий.

Джерихо осторожно опустился на колени. Закрыв глаза, вместе со всеми шевелил губами, но веры не было. Вера в математику, да; вера в логику, разумеется; вера в движение звезд, пожалуй. Но вот вера в Бога, христианского или иного?

Рядом с ним Уигрэм громко произнес: «Аминь».

***

Уигрэм посещал Джерихо часто, всякий раз демонстрируя заботу и внимание. Все то же странное вялое рукопожатие. Гость взбивал подушки, наливал воды, чрезмерно старательно поправлял простыни.

— Обращаются с тобой хорошо? Что-нибудь нужно?

Джерихо отвечал, что хорошо, спасибо, о нем заботятся, и Уигрэм неизменно улыбался, повторял любимое словечко «превосходно»: как превосходно Джерихо выглядит, как превосходно он помог; однажды даже заметил, какой превосходный вид из окна палаты, словно это тоже было творением Джерихо. О да, Уигрэм был само очарование. Он раздавал очарование, будто суп беднякам.

Вначале в основном говорил Джерихо, отвечая на вопросы Уигрэма. Почему он не сообщил руководству о найденных в комнате Клэр шифровках? Зачем ездил в Бьюмэнор? Что там взял? Каким образом? Как расшифровал радиоперехваты? Что сказал ему Пак, выпрыгивая из поезда?

Уигрэм уходил и на следующий день, или через день, приходил снова и опять начинал спрашивать. Джерихо пробовал вставить собственные вопросы, но Уигрэм всякий раз отмахивался. Говорил, потом. Потом. Всему свое время.

Затем в один прекрасный день он явился, улыбаясь шире прежнего, и объявил, что расследование закончено. Когда он улыбался, в уголках голубых глаз собирались морщинки. Густые светлые, как у коровы, ресницы.

— Итак, дорогой друг, если ты не окончательно замучен, думаю, что мне следует рассказать тебе все.

***

Жил-был, начал Уигрэм, усаживаясь в ногах кровати, человек по имени Адам Паковский; мать у него была англичанка, отец поляк, живший в Лондоне. Адаму не исполнилось и десяти, когда родители разошлись и он уехал с отцом в Краков. Отец был профессором математики, сын тоже проявил склонность к данной науке и в свое время оказался в польской шифровальной службе в Пири, что к югу от Варшавы. Началась война. Отца в звании майора призвали в польскую армию. Последовало поражение. Одна половина страны была оккупирована немцами, другая — Советским Союзом. Отец пропал без вести. Сын бежал во Францию, где вместе с пятнадцатью польскими шифроаналитиками работал во французском шифровальном центре в Гретц-Армейнвиллере. Снова поражение. Сын через вишистскую Францию бежал в нейтральную Португалию, где познакомился с неким Рохерио Рапозо, младшим чиновником португальской дипломатической службы, очень скользким типом.

— Попутчик в поезде, — тихо заметил Джерихо.

— Действительно, — Уигрэм, казалось, был недоволен, что его прерывают, особенно в момент своего торжества. — Попутчик в поезде.

Из Португалии Паковский перебрался в Англию. Миновал сороковой год. Об отце Паковского, как и о десяти тысячах других пропавших без вести польских офицеров, не было никаких известий. В 1941 году, после вторжения Германии в Россию, Сталин неожиданно становится нашим союзником. О судьбе пропавших офицеров делались официальные запросы. Были получены объяснения: у Советов нет таких военнопленных, возможно, они давно освобождены.

— Как бы то ни было, — продолжал Уигрэм, — похоже, в конце прошлого года среди польских эмигрантов в Лондоне поползли слухи, что эти офицеры расстреляны и захоронены в лесу близ Смоленска. Слушай, здесь душно или это мне так жарко? — Он встал и безуспешно попробовал открыть окно. Вернулся на место. Усмехнувшись, спросил: — Скажи, уж не ты ли познакомил Паковского с Клэр?

Джерихо покачал головой.

— А, ладно, — вздохнул Уигрэм, — вряд ли это имеет значение. Многого мы так и не узнаем. Это неизбежно. Не знаем, как они познакомились, когда и почему она согласилась помогать ему. Но можно догадываться, что произошло. Она снимала копии с тех депеш из Смоленска и тайком, пряча в трусиках или еще где, выносила из Парка. Держала под половицами. Любовник оттуда забирал. Так, возможно, продолжалось неделю-другую. Пока в один прекрасный день Паковский не увидел в списке убитых имя своего отца. А на следующий день Клэр было нечего ему принести, кроме нерасшифрованных радиоперехватов, поскольку кто-то, — Уигрэм недоуменно покачал головой, — кто-то очень и очень важный, как я позже выяснил, решил, что об этом не следует знать.

Уигрэм вдруг потянулся за одним из прочитанных Джерихо детективов, пролистал его, усмехнулся и положил на место.

— Знаешь, Том, — задумчиво произнес он, — в мировой истории еще не было ничего подобного Блетчли-Парку. Никогда еще не случалось, чтобы одна из воюющих сторон так много знала о противнике. На мой взгляд, иногда даже слишком много. Помнишь, когда бомбили Ковентри? Наш любимый премьер-министр благодаря Энигме за четыре часа до налета знал, что должно произойти. И знаешь, как он поступил? Джерихо опять покачал головой.

— Сообщил своим подчиненным, что на Лондон вот-вот начнется воздушный налет, и приказал им спуститься в убежище, а сам остался наверху. Поднялся на крышу министерства авиации и стал ждать на морозе налета, который, как он знал, произойдет в другом месте. Внес свою лепту, понимаешь? В сохранение секрета Энигмы. Или еще пример: подводные танкеры. Благодаря Акуле нам известно, когда и куда они направляются, и если их вывести из строя, можно спасти сотни жизней союзников… в краткосрочной перспективе. Но мы поставили бы под угрозу Энигму, поскольку в этом случае Дениц узнал бы, что мы наверняка читаем его шифры. Понимаешь, куда я клоню? Сталин уничтожил десять тысяч поляков? Ну и пожалуйста — дядюшка Джо у нас национальный герой. Он выигрывает для нас эту долбаную войну. После Черчилля и короля он самый популярный человек в этой стране. Как там говорится в еврейской пословице? «Враг моего врага — мой друг». Так вот, Сталин — злейший враг Гитлера, и что касается нас, то в нынешних обстоятельствах он, черт побери, наш лучший друг. Катынская расправа? Катынская долбаная расправа? Премного обязаны, но, пожалуй, лучше держать язык за зубами.

— Вряд ли Пак видел это в таком свете.

— Я тоже, старина, так не думаю. Сказать тебе? По-моему, он все-таки довольно нас недолюбливал. В конечном счете, если бы не поляки, мы бы, скорее всего, не раскололи Энигму. Но кого он действительно ненавидел, так это русских. И был готов на все, чтобы им отомстить. Даже если это означало сотрудничество с немцами.

— Враг моего врага — мой друг, — повторил Джерихо, но Уигрэм не слушал.

— А как помочь немцам? Предупредив их, что Энигма ненадежна. А как это сделать? — Уигрэм, ухмыляясь, развел руками. — Да с помощью старого приятеля с 1940 года Рохерио Рапозо, недавно переведенного из Лиссабона и ныне работающего курьером в португальской миссии в Лондоне. Чайку?

Мы вознесем молитвы

За дорогих нашему сердцу ушедших от нас;

Да не оставит нас, чад Твоих, повсюду

Любовь Твоя и забота…

***

— Сеньор Рапозо, — продолжал Уигрэм, прихлебывая чай, после того как ушла сестра, — в настоящее время постоянный обитатель тюрьмы Его Величества в Уондсворте, сознался во всем.

6 марта Паковский ездил в Лондон, где встретился с Рапозо и передал ему тонкий запечатанный пакет, пообещав, что тому хорошо заплатят, если он доставит его нужным людям.

На следующий день Рапозо вылетел рейсовым самолетом Британских имперских авиалиний в Лиссабон, где передал пакет своему контакту в германском военном атташате.

Через два дня шифровальная служба подводного флота поменяла тетрадь метеокодов, начался тотальный пересмотр мер надежности шифропередач в люфтваффе, африканском корпусе… О, немцы, конечно же, заинтересовались. Но они не собирались полностью отказываться от самой надежной, по утверждениям экспертов, шифровальной системы. На основании лишь одного письма. Подозревали военную хитрость. Хотели иметь надежные свидетельства. Поэтому пожелали видеть в Берлине таинственного осведомителя.

— Во всяком случае, это наше предположение ближе всего к истине, — уточнил Уигрэм.

14 марта, за два дня до битвы конвоев, Рапозо при очередной еженедельной поездке в Лондон привез Паковскому конкретные инструкции. В ночь на 18-е у северо-западного побережья Ирландии его будет ждать подводная лодка.

— Это они обсуждали в поезде, — заметил Джерихо.

— Совершенно верно. Словом, наш Пак получил проездной билет. Сказать тебе действительно ужасную вещь? — Уигрэм, изящно отставив мизинец, отхлебнул чаю и посмотрел поверх чашки на Джерихо. — Если бы не ты, то он, возможно, и улизнул бы.

— Однако Клэр никогда бы до такого не дошла, — возразил Джерихо. — Да, она передала несколько радиоперехватов. Ради забавы. Пусть даже по любви. Но изменницей она не была.

— Нет, упаси боже. — Уигрэм, казалось, был шокирован. — Нет, я уверен, что Паковский ни на миг не проболтался о своих намерениях. Поставь себя на его место. Она была слабым звеном. Могла в любой момент выдать. Тогда представь, что он должен был чувствовать, увидев тебя вернувшимся из Кембриджа в тот вечер в пятницу.

Джерихо вспомнил испуганное лицо Пака, отчаянную попытку выдавить из себя улыбку. Теперь он понял, как, скорее всего, было дело: Пак оставил в домике Клэр записку, что ему надо с ней поговорить, Клэр в четыре утра побежала обратно в Парк… стук ее каблучков в темноте. Тихо, почти про себя, Джерихо произнес:

— Я был ее смертным приговором.

— Полагаю, что так. Он, должно быть, знал, что ты постараешься с ней встретиться. А затем, когда в следующую ночь он отправился в домик убрать улики — похищенные шифровки, — то увидел тебя… Вот…

Джерихо лег и, глядя в потолок, дослушал рассказ Уигрэма. Когда началась битва конвоев, как раз перед полуночью, того вызвали в полицию, где сообщили, что найден мешок с женской одеждой. Он пытался найти Джерихо, но Джерихо исчез, так что вместо него он забрал Эстер Уоллес и повез к водоему. Сразу стало ясно, что произошло: Клэр оглушили, может, оглушили и задушили, тело вывезли в лодке и бросили в воду.

— Можно закурить? — Не дожидаясь ответа, Уигрэм закурил, поискал блюдечко вместо пепельницы. Глядя на кончик сигареты, спросил: — На чем я остановился?

— На ночи, когда началась битва конвоев, — не глядя на него, ответил Джерихо.

Ах, да. Так вот, Эстер сначала отказывалась говорить, но ничто так не развязывает язык, как потрясение; и в конце концов она все рассказала и Уигрэм понял, что Джерихо никакой не предатель, более того, если Джерихо расшифровал депеши, то он, возможно, ближе к раскрытию шпиона, чем сам Уигрэм.

Итак, он расставил своих людей и стал следить.

Было около пяти часов утра.

Сперва они увидели, как Джерихо спешил в город по Черч-Грин-роуд. Потом заметили, как он входил в дом на Алма-Террас. Потом его узнали, когда он садился в поезд.

В поезде у Уигрэма были люди.

— В результате, говоря откровенно, вы все трое были словно мухи в банке с вареньем.

Всех выходивших в Нортгемптоне пассажиров останавливали и допрашивали, не оставили без внимания и Рапозо. К тому времени Уигрэм договорился о переводе поезда с главного пути на ветку и ждал момента, когда можно будет спокойно обыскать состав.

Его людям запретили открывать огонь первыми, однако велели приготовиться к любым случайностям. Слишком многое было поставлено на карту.

Паковский пустил в ход пистолет. В ответ открыли огонь.

— Ты оказался на пути. Очень сожалею.

И все же он уверен, Джерихо согласится, что самое важное — сохранить в тайне Энигму. С этой задачей справились. Посланную за Паком подводную лодку перехватили и потопили близ Донегала, и это удача вдвойне, — теперь немцы, вероятно, считают, что все было подстроено с целью поймать подводную лодку. Во всяком случае, они не отказались от Энигмы.

— А Клэр? — спросил Джерихо, все еще глядя в потолок. — Ее еще не нашли?

— Дай срок, мой дорогой. Она на глубине шестидесяти футов где-то посередине водоема шириной в четверть мили. Нужно время.

— А Рапозо?

— В то же утро министр иностранных дел говорил с португальским посланником. Принимая во внимание обстоятельства, тот согласился на лишение Рапозо дипломатического иммунитета. Днем мы снизу доверху перерыли квартиру Рапозо. Мрачная дыра на том конце Глостер-роуд. Бедняга. Он пошел на это только из-за денег. Мы нашли две тысячи долларов, которые заплатили ему немцы, в коробке из-под обуви на верхней полке шкафа. Два куска! Жалкая картина.

— Что с ним будет?

— Повесят, — небрежно бросил Уигрэм. — Да наплевать на него. Это все в прошлом. Сейчас речь о том, что делать с тобой.

После ухода Уигрэма Джерихо долго не мог уснуть, пытаясь разобраться, что из услышанного правда.

***

— Говорю вам тайну, — начала Эстер. — Не все мы умрем, но все изменимся вдруг, в мгновение ока при последней трубе, ибо вострубит и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, а смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

Она медленно закрыла Библию и холодным ровным взглядом обвела присутствующих. В заднем ряду с трудом разглядела бледное лицо смотревшего прямо перед собой Джерихо.

— Возблагодарим Господа нашего.

Джерихо ждал ее снаружи. Белые лепестки осыпали его, будто конфетти. Остальные разошлись. Он поднял лицо к солнцу, и по тому, как он словно бы пил его тепло, она догадалась, что Джерихо давно не видел солнышка. Услышав ее шаги, он, улыбаясь, повернулся. Эстер надеялась, что ее ответная улыбка поможет скрыть потрясение от увиденного. Ввалившиеся щеки, восковая, как церковные свечи, кожа. Воротник рубашки свободно висит на исхудалой шее.

— Привет, Эстер.

— Привет, Том. — Помедлив, протянула руку.

— Превосходная служба, — вставил Уигрэм. — Абсолютно превосходная. Все так говорили, правда, Том?

— Да. Все. — Джерихо на секунду закрыл глаза, и Эстер без слов поняла, что он хочет ей сказать: какая жалость, здесь Уигрэм, но ничего не поделаешь. Отпустил ее руку. — Не хотел уезжать, не узнав, как ты.

— О, я в порядке, — весело, хотя было не до веселья, заверила Эстер. — Держусь, как видишь.

— По-прежнему работаешь?

— Да, конечно. Все там же.

— И все еще обитаешь в своем домике?

— Пока что. Но, думаю, уеду, как только подыщу другое жилье.

— Слишком много привидений?

— Вроде того.

Она вдруг с отвращением почувствовала всю банальность разговора, но в голову не приходило ничего лучшего.

— Леверет ждет, — сказал Уигрэм. — С машиной. Отвезти нас на станцию.

Эстер увидела за воротами длинный черный капот автомобиля. Водитель с сигаретой в зубах, опершись на капот, смотрел на них.

— Вам на поезд, мистер Уигрэм? — спросила Эстер.

— Мне нет, — ответил он таким тоном, будто сам смысл вопроса был для него оскорбителен. — На поезд Тому. Верно, Том?

— Возвращаюсь в Кембридж, — пояснил Джерихо. — Несколько месяцев отдыха.

— Вообще-то нам пора, — глядя на часы, продолжил Уигрэм. — Никогда не угадаешь… бывает, приходит вовремя.

— Не оставите нас на минутку, мистер Уигрэм? — резко прервал его Джерихо. Не дожидаясь ответа, отвел Эстер ближе к церкви. — Этот проклятый тип не отпускает меня ни на секунду, — сказал он шепотом. — Послушай, если тебе не противно, поцелуй меня.

— Что? — переспросила она, думая, что ослышалась.

— Поцелуй. Скорее. Пожалуйста.

— Прекрасно. Не велика беда.

Эстер сняла шляпку и, встав на цыпочки, поцеловала его в исхудалую щеку. Он взял ее за плечи и прошептал на ухо:

— Ты приглашала на церемонию отца Клэр?

— Приглашала. — Она подумала, что Джерихо сошел с ума. Не вынес потрясения. — Конечно.

— И что?

— Он не ответил.

— Так и знал, — прошептал он, еще сильнее сжав ее плечи.

— Что знал?

— Она жива…

— Как трогательно, — громко сказал Уигрэм, подходя к ним, — страшно не хочется прерывать, но вы опоздаете на поезд. Том Джерихо.

Джерихо отпустил ее и шагнул назад.

— Держись, — пожелал он. Эстер на миг потеряла дар речи.

— И ты.

— Я напишу.

— Хорошо. Не забудь.

Уигрэм потянул его за руку. Красноречиво пожав плечами и улыбнувшись, Джерихо дал увести себя.

Эстер смотрела, как он тяжело прошел по дорожке и вышел за ворота. Леверет открыл дверцу. Джерихо обернулся и помахал рукой. Она тоже взмахнула рукой, глядя, как он неловко садится на заднее сиденье. Дверца захлопнулась. Она уронила руку.

Стояла так несколько минут, когда большая машина уже скрылась из виду. Потом надела шляпку и вернулась в церковь.

2

— Чуть не забыл, — сказал Уигрэм, когда машина спускалась к станции. — Купил тебе газету. Почитай в дороге.

Открыл портфель, достал «Таймс», и, развернув на третьей странице, протянул Джерихо. Колонка на пять абзацев между снимком лондонского автобуса и обращением Общества помощи нуждающимся служителям церкви.

Пропавшие без вести польские офицеры.

Немецкие утверждения.

Польский министр национальной обороны генерал-лейтенант Мариан Кукель опубликовал заявление, касающееся приблизительно восьми тысяч пропавших без вести польских офицеров, которые весной 1940 года были освобождены из советских лагерей. Ввиду немецких утверждений, что близ Смоленска обнаружены тела многих тысяч польских офицеров и что они убиты русскими, польское правительство решило обратиться к Международному Красному Кресту с просьбой произвести расследование…

— Мне здесь особенно нравится вот эта строчка: «освобождены из советских лагерей», — заметил Уигрэм. — А тебе?

— Думаю, можно сказать и так. — Джерихо хотел вернуть газету, но Уигрэм махнул рукой.

— Держи. Как сувенир.

— Спасибо.

Джерихо сложил газету, сунул в карман и отвернулся к окну, чтобы предупредить дальнейший разговор. С него довольно Уигрэма и его лжи. Проезжая в последний раз под потемневшим железнодорожным мостом, он украдкой потрогал щеку и вдруг подумал, что неплохо бы в эту последнюю поездку по городу взять с собой Эстер.

На станции Уигрэм настоял на том, чтобы проводить его до поезда, хотя багаж Джерихо отправили еще в начале недели и нести в руках было нечего. В ответ Джерихо согласился опереться на руку Уигрэма, когда они переходили по пешеходному мосту и брели вдоль всего кембриджского поезда в поисках свободного места. Джерихо постарался самостоятельно, без помощи Уигрэма, выбрать купе.

— Итак, дорогой Том, — с напускной грустью произнес Уигрэм, — пришло время пожелать тебе всего хорошего.

Вновь своеобразное рукопожатие, мизинец каким-то странным образом уперся в ладонь. Последние напутствия: с собой ли проездные документы? С собой. Знает ли, что в Кембридже его встретит Кайт и отвезет на такси в Кингз-колледж? Знает. Помнит ли, что из Адденбрукского госпиталя будет приезжать сестра делать ему перевязку? Да, да, да.

— Прощайте, мистер Уигрэм.

Джерихо сел лицом к хвосту поезда, пристроив на сиденье больную спину. Уигрэм закрыл дверь. В купе было еще трое пассажиров: тучный мужчина в неряшливом светло-коричневом плаще, пожилая женщина с чернобуркой на плечах и девушка с мечтательным взглядом, увлеченная чтением журнала «Хорайзон». Все они выглядели вполне безобидно, но кто знает? Уигрэм постучал в окно, и Джерихо с усилием поднялся опустить раму. Когда наконец открыл, раздался гудок и поезд стал набирать ход. Уигрэм затрусил рядом.

— Увидимся, когда поправишься, хорошо? Ты знаешь, где в случае чего меня найти.

— Конечно, знаю, — ответил Джерихо и захлопнул окно. Но Уигрэм все еще не отставал — улыбался, махал рукой, бежал. Ему это ужасно нравилось. Бежал до самого края платформы. Последнее впечатление от Блетчли: Уигрэм, упершись руками в колени, хохочет вслед поезду.

***

Тридцать пять минут спустя Джерихо сошел в Бедфорде, купил билет в один конец до Лондона и стал ждать на солнышке в конце платформы, коротая время за решением напечатанного в газете кроссворда. Было жарко, над рельсами дрожало марево, в воздухе висел резкий запах угольной гари и разогретого железа. Разгадав последнее слово, Джерихо, не читая, сунул «Таймс» в урну и стал расхаживать взад и вперед по платформе, чтобы привыкнуть держаться на ногах. Пассажиров на платформе прибавлялось. Он машинально ощупывал взглядом каждое лицо, хотя логика подсказывала, что вряд ли за ним следят: если бы Уигрэм опасался его побега, то наверняка поручил бы Леверету отвезти его в Кембридж.

Рельсы запели. Пассажиры хлынули вперед. На юг медленно проследовал воинский состав с вооруженными солдатами на площадке машиниста. Из вагонов выглядывали худые изможденные лица. По толпе прокатился ропот. Пленные немцы! Конвоируют пленных немцев! Джерихо встретил взгляд одного из пленных — похожего на сову очкарика совсем не военной внешности: скорее клерка, чем бойца, — между ними промелькнуло что-то неуловимое, мимолетное узнавание через пропасть войны. Секунда, и бледное лицо расплылось и скрылось из виду. Вскоре подошел битком набитый грязный лондонский экспресс.

— Хуже, чем поезд проклятой немчуры, — проворчал кто-то из пассажиров.

Джерихо не нашел свободного места и встал, прислонившись к двери в коридор, но молодой пехотный офицер, заметивший бледное как мел лицо Джерихо и капельки пота, уступил ему свое место. Джерихо благодарно опустился на сиденье и задремал. Во сне он видел немецкого военнопленного с печальными совиными глазами, потом Клэр во время их первой поездки перед Рождеством, их тела, тесно прижатые друг к другу.

В половине третьего пополудни он был в Лондоне, на вокзале Сант-Панкрас, неловко пробираясь сквозь толпу ко входу в подземку. Лифт в метро не работал, так что пришлось спускаться по лестнице, останавливаясь перевести дух на каждом пролете. В спине пульсировала боль, и что-то стекало по спине — то ли пот, то ли кровь.

У платформы кольцевой линии по путям пробежала крыса и юркнула в тоннель.

***

Когда Джерихо не оказалось в прибывшем из Блетчли поезде, Кайт рассердился, но не стал беспокоиться. Следующий поезд прибывал только через пару часов, а за углом был неплохой паб. Вот там-то наш портье и решил ждать в компании с двумя полпинтами пивка и пирогом со свининой.

Но когда пришел второй поезд и опять без Джерихо, Кайт впал в дурное расположение духа, которое не оставляло его те полчаса, пока он тащился до Кингз-колледжа.

О неявке Джерихо было доложено коменданту, который сообщил ректору, а тот в смятении никак не мог решить, звонить в Форин Оффис или нет.

— Никакого к тебе уважения, — жаловался Кайт Дороти Саксмундхэм у себя в привратницкой. — Никакого, черт побери, уважения.

***

С разгадкой тайны в кармане Том Джерихо покинул Сомерсет-Хауз и не спеша побрел по набережной к центру города. Южный берег Темзы лежал в руинах. Над лондонскими доками, поблескивая на предвечернем солнце, покачивались серебристые аэростаты воздушного заграждения.

Лишь за мостом Ватерлоо, у входа в «Савой», удалось поймать свободное такси. Джерихо велел водителю ехать к Стэнхоуп-Гарденс в Южный Кенсингтон. Улицы были пусты. Доехали быстро.

Дом был достаточно велик, чтобы разместить в нем какое-нибудь посольство, с широким лепным фасадом и колоннадой у входа. Когда-то он, вероятно, имел внушительный вид, но теперь штукатурка потемнела и отваливалась, местами ее отбили осколки. Окна двух верхних этажей задернуты занавесками. Соседний дом разрушен бомбой, фундамент зарос сорняками. Джерихо поднялся по ступеням и нажал кнопку звонка. Звонок раздался далеко внутри мертвого дома. Последовала гнетущая тишина. Понимая, что бесполезно, нажал еще раз. Потом перешел улицу и, усевшись на ступенях дома напротив, стал ждать.

Прошло четверть часа. Со стороны Кромвель-Плейс появился высокий лысый мужчина, поразительно худой — скелет в костюме. Джерихо сразу понял, что это он. Черный пиджак, серые в полоску брюки, серый шелковый галстук. Не доставало лишь котелка и сложенного зонтика. Вместо них в руке, наряду с портфелем, мужчина держал совсем неуместную при таком наряде сетку с продуктами. Он устало приблизился к большой парадной двери, отпер ее и исчез внутри.

Джерихо встал, отряхнулся и пошел к дому.

Снова зазвенел звонок, и опять безрезультатно. Джерихо нажал второй раз, третий, затем с трудом опустился на колени и заглянул в почтовую щель.

Эдвард Ромилли неподвижно стоял спиной к двери в конце мрачной передней.

— Мистер Ромилли, — крикнул в щель Джерихо. — Мне надо с вами поговорить. Пожалуйста.

Высокий мужчина не шевелился.

— Кто вы?

— Том Джерихо. Мы говорили однажды по телефону. Я из Блетчли-Парка.

Ромилли опустил плечи.

— Ради бога, когда вы все оставите меня в покое?

— Мистер Ромилли, я был в Сомерсет-Хауз, — начал Джерихо, — в отделе регистрации рождений, браков и смертей. У меня есть свидетельство о смерти. — Он достал из кармана документ. — Клэр Александра Ромилли. Ваша дочь. Умерла 14 июня 1929 года. В больнице св. Марии в Паддингтоне. От спинномозгового менингита. В возрасте шести лет. — Сунул свидетельство в почтовую щель и стал смотреть, как оно скользит по черным и белым квадратам плиток к ногам Ромилли. — Боюсь, мне придется оставаться здесь столько, сколько потребуется.

Джерихо опустил язычок щели. Чувствуя отвращение к самому себе, повернулся спиной к двери и оперся здоровым плечом о колонну, разглядывая маленький общественный скверик на той стороне улицы. Из-за домов напротив доносился шум уличного движения на Кромвель-роуд. Поморщился. Боль в спине отдавала в ноги, руки, спину — всюду.

Он не помнил, как долго простоял на коленях, глядя на распускающиеся на деревьях листья и слушая шум машин, пока наконец Ромилли не отпер дверь.

***

Ему было около пятидесяти. Аскетическое, почти монашеское, лицо. Следуя за ним по широкой лестнице, Джерихо, как всегда при встрече с людьми того поколения, вспоминал об отце: будь он жив, ему было бы приблизительно столько же лет. Ромилли провел Джерихо в затемненное помещение и раздвинул пару тяжелых штор. Свет залил гостиную, обставленную мебелью в белых чехлах. Незачехленными оставались диван и стол, подвинутый ближе к отделанному мрамором камину. На столе стояла немытая посуда, на каминной доске — две фотографии в одинаковых больших серебряных рамках.

— Живу один, — смахивая пыль, извиняющимся тоном пояснил Ромилли. — Никого не принимаю. — Поколебавшись, подошел к камину и снял с полки фотографию. — Это Клэр, — тихо произнес он. — За неделю до смерти.

Джерихо улыбалась тоненькая девочка с темными кудряшками.

— А это моя жена. Умерла через два месяца после Клэр.

Одинаковый цвет волос, схожие черты лица. Но и дочь, и мать даже отдаленно не походили на женщину, которую Джерихо знал под именем Клэр.

— Она вела машину, — продолжал Ромилли, — на пустой дороге врезалась в дерево. Коронер был достаточно любезен, чтобы засвидетельствовать несчастный случай. — В горле перекатился кадык. — Кому-нибудь известно, что вы здесь?

— Нет, сэр.

— Уигрэм?

— Не знает.

— Ясно.

Ромилли взял у него снимки и поставил их точно на свои места на каминной полке. Обвел взглядом обе фотографии.

— Вам может показаться глупым, — не глядя на Джерихо, сказал он, — теперь я тоже считаю это глупостью… Но мне казалось, что тем самым я верну ее. Можете понять? Мысль, что будет существовать другая девушка, ее ровесница, носить ее имя, поступать так, как поступала бы она… Жить ее жизнью… Понимаете, мне казалось, что во всем случившемся заключался некий смысл. После всех этих лет захотелось, чтобы ее смерть имела смысл. Глупо, но… — Он прикрыл глаза ладонью. Минуту не мог говорить. — Что вы конкретно от меня хотите, мистер Джерихо?

Ромилли снял чехол и отыскал бутылку виски и пару стаканов. Они сели на диван, глядя на пустой камин.

Что вы конкретно от меня хотите?

Наверное, правды наконец? Подтверждения? Душевного покоя? Окончания…

И Ромилли, казалось, готов был все это дать, если увидит в Джерихо такого же страдальца, как он сам.

Уигрэма осенила блестящая мысль, сказал Ромилли, внедрить в Блетчли-Парк агента. Женщину. Должен же кто-нибудь присматривать за этим странным сборищем чудаков, так необходимых для разгрома Германии, однако совершенно чуждых традициям разведки, по существу поломавших эти традиции, превратив то, что было искусством — игрой, если хотите, джентльменов, — в доступную всем науку.

— Кто вы все? Чем вы там занимались? Можно ли было всем вам доверять?

Очень важно, чтобы никто в Блетчли не узнал, что она является агентом, даже руководство. Ей требовалось иметь надлежащее происхождение, это очень существенно, иначе ее могли сунуть на какую-нибудь захудалую станцию, а Уигрэму она была нужна там, в самом центре.

Ромилли снова наполнил стакан и предложил долить Джерихо, но тот прикрыл свой стакан ладонью.

Так вот, вздохнув и поставив бутылку у ног, продолжал Ромилли, осуществить задуманное оказалось труднее, чем может показаться: надо было вызвать к жизни женщину с удостоверением личности, продовольственными карточками и прочими атрибутами военного времени, снабдить ее надлежащими биографическими данными (на языке Уигрэма, подходящей легендой), ни в коей мере не втягивая во все это Министерство внутренних дел и полдюжины других государственных учреждений, не посвященных в тайну Энигмы.

И вот тогда Уигрэм вспомнил Эдварда Ромилли.

Бедный старина Эдвард Ромилли. Вдовец. Вряд ли известен кому-либо за пределами Форин Оффис, последние десять лет прожил за границей, хорошие связи, посвящен в секреты Энигмы… и что всего важнее, на руках свидетельство о рождении дочери соответствующего возраста. Все, что от него требовалось, кроме согласия на использование имени дочери, так это рекомендательное письмо в Блетчли-Парк. Даже не письмо, достаточно подписи. А потом он может продолжать свое одинокое существование, удовлетворенный тем, что исполнил патриотический долг. И в каком-то смысле воскресил дочь.

— Полагаю, вы ее никогда не видели, — заметил Джерихо. — Ту девушку, которая взяла имя вашей дочери?

— Боже милостливый, конечно, нет. Более того, Уигрэм заверил меня, что я больше не услышу о ней ни слова. Я поставил это условием. И полгода я ничего не знал. Пока в одно прекрасное воскресенье не позвонили вы и не сообщили, что моя дочь пропала.

— И вы тут же связались по телефону с Уигрэмом и рассказали о моем звонке?

— Конечно. Я пришел в ужас.

— И, естественно, вы потребовали объяснить, что происходит. А он вам растолковал.

Ромилли допил виски и хмуро посмотрел на пустой стакан.

— Сегодня, кажется, была поминальная служба? Джерихо кивнул.

— Могу ли спросить, как она прошла?

— Ибо вострубит, — вместо ответа сказал Джерихо, глядя мимо стоящего на камине портрета девочки, — и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся… Только Клэр, моя Клэр… жива, не так ли?

***

В комнате смеркалось, освещение приобретало цвет виски. Теперь говорил в основном Джерихо.

Впоследствии он вспоминал, что по существу толком не объяснил Ромилли, как он все это вычислил: куча мелких несоответствий, превращавших в абсурд официальную версию, хотя он и признавал, что многое из рассказанного ему Уигрэмом было правдой.

Начать с ее странного поведения, затем никакой реакции ее мнимого отца на ее исчезновение, нежелание присутствовать на панихиде; трудный вопрос, почему с такой легкостью обнаружили одежду и не могут найти тело; подозрительная быстрота, с какой Уигрэм смог задержать поезд… Все эти факты, хотя и со скрипом, притирались друг к другу, образуя законченный логический рисунок.

Стоило признать, что она была осведомительницей, как все становилось на свои места. Материалы, которые Клэр — Джерихо все еще называл ее так — передала Паковскому, были утечкой, одобренной Уигрэмом, не так ли?

— Потому что в действительности — во всяком случае, вначале — они были мелочью по сравнению с тем, что Пак уже знал об Энигме военно-морских сил. Откуда исходила опасность? И Уигрэм позволил ей передать их, поскольку хотел посмотреть, что Пак станет делать с ними. Узнать, кто еще с ним связан. Если хотите, это была приманка. Правильно?

Ромилли промолчал.

Лишь позднее Уигрэм понял, что допустил чудовищный просчет: Катынь и особенно решение прекратить перехваты сообщений на эту тему толкнули Пака на измену и ему каким-то образом удалось сообщить немцам об Энигме.

— Полагаю, что перехваты прекратили не по решению Уигрэма?

Ромилли чуть заметно покачал головой.

— Выше.

— Как высоко?

Тот не сказал.

— Впрочем, это не имеет значения, — пожал плечами Джерихо. — С этого момента Пак, должно быть, находился под круглосуточным наблюдением с целью установить, с кем он поддерживает контакт, и поймать обоих с поличным. Но человек, находящийся под круглосуточным наблюдением, не в состоянии убить кого-либо, тем более агента тех, кто за ним следит. Если только они не полные идиоты. Когда Пак обнаружил, что шифровки у меня, он понял, что Клэр должна исчезнуть, иначе ее будут допрашивать. Ей нужно было скрыться по крайней мере на неделю, желательно подольше, чтобы он смог удрать. И вот они инсценировали ее убийство — похищенная лодка, окровавленная одежда у водоема. Он полагал, что этого достаточно, чтобы полиция перестала ее разыскивать. И не ошибся: ее перестали искать. Он так и не догадался, что именно она выдавала его все это время.

Джерихо отпил глоток виски.

— Знаете, я думаю, что он действительно любил ее, как это ни смешно. Настолько любил, что его последние слова были в буквальном смысле ложью: «Я ее убил, Томас. Ужасно сожалею» — намеренной ложью, поступком у края могилы, чтобы дать ей шанс уйти. А это, конечно, подсказало выход Уигрэму, потому что, с его точки зрения, такое признание позволяло связать концы с концами. Пака нет в живых. Рапозо скоро тоже отправят на тот свет. Почему бы и «Клэр» не оставить покоиться на дне озера? Теперь требовалось лишь представить дело таким образом, будто это я навел Уигрэма на предателя. То, что она жива, — это не моя слепая вера, а чисто логический вывод. Она действительно жива, правда?

Долгое молчание. На оконном стекле жужжала муха.

Да, наконец безнадежно произнес Ромилли. Да, он полагает, что дело обстоит именно так.

Как там писал Харди? Чтобы отвечать эстетическим требованиям, математическое доказательство, как и шахматная задача, должно обладать тремя качествами: неминуемостью, неожиданностью и экономией; оно «должно напоминать простое и четкое созвездие, а не беспорядочное скопление звезд Млечного Пути».

Итак, Клэр, подумал Джерихо, вот мое доказательство.

Вот мое четкое созвездие.

***

Бедный Ромилли, он не хотел отпускать Джерихо. У него есть продукты, говорил он, купил по дороге с работы. Могли бы вместе поужинать. Потом бы Джерихо остался ночевать — бог свидетель, места в доме достаточно.

Но Джерихо оглядел похожую на привидения зачехленную мебель, грязные тарелки, пустую бутылку из-под виски, фотографии, и ему вдруг отчаянно захотелось уйти отсюда.

— Спасибо, но я опаздываю, — с трудом поднимаясь, ответил он. — Мне уже давно надо быть в Кембридже.

По узкому вытянутому лицу Ромилли пробежала тень разочарования.

— Ну, если мне вас не уговорить… — начал он слегка заплетающимся языком. Он был пьян. На лестничной площадке наткнулся на стол, зажег свет и, нетвердо держась на ногах, проводил Джерихо по лестнице до прихожей. — Будете ее искать?

— Не знаю, — сказал Джерихо. — Возможно. Свидетельство о смерти все еще лежало в прихожей на столике для почты.

— Тогда оно вам понадобится, — взяв его, заметил Ромилли. — Покажете Уигрэму. Можете сказать, что виделись со мной. Если он начнет все отрицать. Уверен, что тогда он позволит вам увидеться с ней. Если настоите.

— А это не доставит вам неприятностей?

— Неприятностей? — рассмеялся Ромилли. Он обвел руками свой похожий на мавзолей дом. — Думаете, я боюсь неприятностей? Забирайте, мистер Джерихо.

Джерихо промолчал и в этот момент представил себя пожилым, таким, как Ромилли, пытающимся вдохнуть жизнь в еще один призрак.

— Нет, — наконец промолвил он. — Вы очень любезны. Но пусть оно останется здесь.

***

Джерихо с облегчением покинул тихую улочку и пошел на шум машин. На Кромвель-роуд взял такси.

Весенний вечер выманил на улицу толпы людей. На широких панелях Найтсбриджа и в Гайд-Парке было по-праздничному оживленно: разнообразие военной форменной одежды, американской и английской, стран Содружества и эмигрантской — темно-синей, цвета хаки, серой, — и повсюду яркие пятна летних женских нарядов.

Может, и она сегодня вечером где-то здесь, в городе. А возможно, они сочли это слишком рискованным и услали ее за границу, переждать, пока все уляжется и забудется. Кстати, многое из того, что она рассказывала, могло быть и на самом деле, она вполне могла быть дочерью дипломата.

На Риджент-стрит из кафе «Ройял» под руку с американским майором вышла блондинка.

Он заставил себя отвернуться.

«Успех союзников в Северной Атлантике, — гласили газетные щиты на другой стороне улицы. — Потоплены подводные лодки нацистов».

Джерихо опустил стекло. В лицо пахнул теплый вечерний ветерок.

И тут произошло что-то странное. Глядя на полные людей улицы, он испытал какое-то сильное чувство — не то чтобы счастье. Пожалуй, лучше сказать облегчение. Или освобождение.

Он вспомнил их последнюю ночь. Лежа с ним в постели, она плакала. Что это было? Угрызения совести? В таком случае, у нее было к нему какое-то чувство.

О тебе она никогда не говорила.

Весьма польщен.

Учитывая, как она отзывалась о других, для этого есть основания.

Потом та открытка ко дню рождения: «Милый Т… всегда будешь мне другом… возможно, в будущем… с огорчением узнала… тороплюсь… с любовью… »

Своего рода разрешение загадки. Во всяком случае, не хуже того, какое, вероятно, получит он.

На вокзале Кингз-Кросс купил открытку и книжечку марок и послал Эстер приглашение навестить его в Кембридже, как только сможет.

В поезде отыскал свободное купе и долго разглядывал в зеркале свое отражение. Стемнело, пропала из глаз плоская равнина. Джерихо уснул.

***

Ворота колледжа были закрыты. Отперта только врезанная в них калитка. Было, наверное, десять часов, когда дремавшего у печки Кайта разбудил звук открываемой и закрываемой двери. Приподняв занавеску, он увидел входившего во двор Джерихо.

Чтобы разглядеть получше, Кайт вышел из привратницкой.

Было необычно светло — небо усыпано звездами, — и он на миг подумал, что Джерихо, должно быть, его услышал: молодой человек, стоя на краю газона, казалось, прислушивался. Но потом Кайт понял, что Джерихо стоит и смотрит на небо. Как потом рассказывал Кайт, Джерихо стоял так по крайней мере минут пять — сначала повернулся к капелле, затем посмотрел на лужайку, потом на здание колледжа, после чего решительно направился к своему подъезду и исчез из виду.

От автора

Я признателен всем бывшим сотрудникам Блетчли-Парка, поделившимся со мной воспоминаниями военных лет. В частности я благодарен сэру Гарри Хинсли (военно-морское отделение, барак 4), Маргарет Макинтайр и Джейн Паркинсон (дешифровальный зал, барак 6), покойному сэру Стюарту Милнер-Барри (бывшему начальнику барака 6), Джону Мэррею (барак 8) и Алану Стриппу (японские шифры). Роджер Бристоу, Тони Сейл и их коллеги из управления имуществом Блетчли-Парка с огромным терпением отвечали на мои вопросы и разрешили свободно бродить по территории.

Никто из этих любезных людей не несет ответственности за содержание данной книги, являющейся плодом воображения, а не справочным пособием.

Читателям, желающим познакомиться с фактическим материалом, лежащим в основе данной книги, я настоятельно рекомендую TopSecretUltra («Сверхсекретно») Питера Кальвокоресси (Лондон, 1980), Codebreakers («Взломщики шифров») под редакцией Ф. Х. Хинсли и Алана Стриппа (Оксфорд, 1993), SeizingtheEnigma («Овладение Энигмой») Дэвида Кана (Бостон, США, 1991), TheEnigmaSymposium («Сборник статей об Энигме») Хью Скиллена (Миддлсекс, в двух томах, 1992 и 1994), TheHut 6Story («Рассказ о бараке номер б») Гордона Уэлчмена (Нью-Йорк, 1982) и GCHQ («Главное командование») Найджела Уэста (Лондон, 1986).

Подробности военных действий в Северной Атлантике взяты из подлинных расшифрованных депеш подводных лодок, хранящихся в Государственном архиве в Лондоне, а также из Convoy («Конвой») Мартина Миддлбрука (Лондон, 1976) и TheCriticalConvoyBattlesofMarch 1943 («Решающие битвы конвоев марта 1943 года») Юргена Ровера (перевод на англ. , Лондон, 1977).

В конце хочу выразить особую благодарность Сью Фристоун и Дэвиду Розенталю, ни на минуту не терявшим веры в «Энигму», даже в тех случаях, когда она была загадкой для автора.

Роберт Харрис, июнь 1995

Content

Роберт Харрис
Enigma

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ШОРОХИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ШИФРОГРАММА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПИНЧ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЦЕЛУЙ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ШПАРГАЛКА

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РАЗДЕТЬ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ

От автора