Симона Вилар

Светорада Янтарная

Предисловие

Перед вами третья, и последняя, книга о необычной жизни смоленской княжны Светорады. Воплотился мой замысел написать приключенческий исторический роман о женщине– славянке времен так называемых «темных веков», проследить ее судьбу с ранней юности до поры становления как личности. Мне хотелось сделать своеобразную зарисовку, показав, как могла бы сложиться жизнь женщины из далекого прошлого.

Детство и юность моей героини прошли на берегах Днепра, в славном городе Смоленске. Красивая и эгоистичная девушка была всеобщей любимицей, избалованной дочерью варяжского князя Эгиля Золото и смоленки Гордоксевы. О том, кто во времена Олега Вещего был в Смоленске главой, ничего не известно, но я намеренно решила сделать отцом Светорады варяга, поскольку выходцы с севера занимали тогда главенствующее положение на Руси. Но так как героиня должна была быть нашей девушкой, то ее матерью стала славянка из древнего племени кривичей.

О городе Смоленске впервые упоминается в «Повести временных лет» от 882 года как о центре племенного союза кривичей, причем говорится, что уже тогда Смоленск был хорошо укрепленным и многонаселенным городом. Смоленск, занимавший выгодное положение на пути «из варяг в греки», играл на Руси немаловажную роль, поэтому мне хотелось начать повествование о судьбе моей героини именно оттуда. Чтобы изучить «места боевых действий», я специально поехала в Смоленск, побывала на реке и холмах, отметила особенности топографии, посмотрела на современных смолян. Конечно, от Смоленска, описанного в «Повести временных лет», ничего уже не осталось… но все так же течет Днепр между лесистых всхолмленных берегов, а под Гнездово, где некогда селились варяги, ведутся раскопки курганов.

Стремясь соединить вымысел и исторический материал, я позволила себе дать волю фантазии. В конце концов, главными в романе являются люди и прежде всего княжна Светорада с ее своевольным, взбалмошным характером. А потому в центре повествования – ее непростая любовь к Стемке Стрелку, сложные отношения с женихом князем Игорем и Ольгой, будущей великой святой, а также с варягом Гунаром Хмурым, Олегом Вещим, братьями Ингельдом и Асмундом. Мне было интересно описывать быт наших пращуров, их празднества и верования. Обо всем этом я рассказала в романе «Светорада Золотая».

Сюжет второго романа трилогии, «Светорада Медовая», переносит читателя в земли племени мерян, на Волгу, в бескрайние южные степи, в солнечный Крым. Моя героиня оказалась в древнем Ростове, среди мерян. Увезшая ее ладья проходит по волжскому пути «из варяг в хазары», мимо столицы «черных булгар» и прибывает в столицу Итиль. Писать об исчезнувшем Хазарском каганате было и сложно, и интересно. Очень помогла в изучении материала книга Льва Гумилева «Древняя Русь и Великая Степь», откуда я почерпнула много интересного о былых обычаях хазар. В дальнейшем судьба переносит Светораду в степи, к печенегам. Здесь опять-таки помогла книга Л. Гумилева, а также прекрасная работа П. П. Толочко «Кочевые народы степей и Киевская Русь». Это не единственные материалы, к которым я обращалась, но основой были именно они, а также история Крыма – прекрасной древней Таврики с ее Херсонесом у синего Черного моря. Остальное – моя фантазия: приключения и герои из далекого прошлого – коварный тиун Усмар и мерянская шаманка Согда, хазарский царевич Овадия и булгарка Захра, скандинавка Асгерд и поединщик Скафти-Гург, хан Таштимер и ханша Ырас, бешеный Яукилде и благородный византийский патрикий Ипатий. О том, скольких людей встретила на своем пути княжна Светорада, знают все, кто прочитал роман «Светорада Медовая».

И вот, наконец, третья книга – «Светорада Янтарная». Признаться, мир Древней Византии был для меня абсолютно новым и ранее малознакомым. Художники, историки и писатели изображают Византию по-своему. Так, например, в романах Антонина Ладинского «Когда пал Херсонес» и Валентина Иванова «Русь изначальная» великое некогда государство представлено совершенно по-разному. Я же изобразила свою Византию – с ее великолепием, интригами, самомнением, мощью и противоречиями. Эпоха правления императора Льва Мудрого – один из интереснейших периодов в истории Византии, когда она была сверхдержавой, признанной законодательницей мод, образцом для подражания. Мне было несколько странно читать порой встречающееся у романистов мнение о постоянном упадке Византии, которая, вопреки этим утверждениям, казалась неуязвимой, отражала нападки врагов и зачастую сама шла в наступление. Со времен, упомянутых в «Светораде Янтарной», пройдет почти пять столетий, прежде чем Византия ослабнет настолько, чтобы пасть под ударами мусульман. В описываемый мною период это была великая империя, могущество и величие которой позволило показать как ее достоинства, так и пороки: высокомерие, вседозволенность и безнаказанность власть имущих, разнузданность нравов и пороки, скрытые за показной роскошью и внешним великолепием.

Именно на правление императора Льва Мудрого приходится упомянутый в «Повести временных лет» поход князя Олега на Константинополь. Разное говорят об этом походе, много спорят как об историческом факте. Но я писала художественное произведение, поэтому позволила себе пофантазировать и дать собственную оценку этому спорному, но яркому и неоднозначному событию. У меня флот Олега смело подошел к стенам Константинополя, продемонстрировав отвагу и силу молодой славянской державы, а князь Олег повесил свой щит на вратах Царьграда.

Работая над третьей книгой, я опиралась на многие литературные источники, в частности на труд харьковского профессора С. Б. Сорочана «Этюды рынка». К тому же я посетила Константинополь (нынешний Стамбул), где видела остатки стены древней столицы мира, ходила по развалинам дворца Вуколеон, ездила по заливу Золотой Рог и проливу Босфор, побывала в поразительном храме (ныне музей) Святой Софии – в общем, изучала город, в котором обитала и устраивала свою жизнь моя героиня. И теперь я предлагаю сей труд на ваше рассмотрение. Читайте, сопереживайте, соглашайтесь или не соглашайтесь. Я же хочу пожелать лишь одного: пусть вам будет интересно. И если вы что-то почерпнете из романа «Светорада Янтарная», я буду считать свою задачу выполненной.

С уважением, Симона Вилар

Глава 1

906 год от Рождества Христова, июль месяц.

Византийское побережье Черного моря

На юге светлеет рано. Особенно у моря. В час, когда солнце еще не взошло, но мир уже начал просыпаться, по извивающейся над кручей дороге скоро неслась запряженная парой мулов крытая двуколка. Правила ею молодая женщина в развевающихся светлых одеждах; погоняла мулов, даже покрикивала, раззадоривая животных, в то время как в самом возке сидели двое: пожилая почтенная женщина в надвинутой до бровей плоской шапочке поверх покрывала и сильный, крепкий мужчина с ровно подрезанной бородой и мощным торсом, обтянутым кожаной безрукавкой.

Вот молодая возница натянула вожжи, сдерживая бег животных, и ее «тпрру» громко и резко прозвучало в предутренней тиши. Едва мулы остановились, она с улыбкой оглянулась на своих спутников. Пожилая матрона только таращила глаза да переводила дыхание, а мужчина скупо улыбался, кривя рот в сдержанном смешке.

– Все в порядке? – спросила, отбрасывая вожжи, женщина.

И, не дожидаясь ответа, легко соскочила с козел на землю, кинулась прочь, на ходу скидывая белое, увитое вкруг лба покрывало, побежала по откосу, потряхивая головой, высвобождая этим движением схваченные узлом волосы, так что они заструились пышным светло– золотистым каскадом по ее плечам и спине.

Пожилая матрона только и молвила ворчливо:

– Носится, как девчонка, право. Ни степенности тебе, ни достоинства.

– Позже все будет, матушка Дорофея, – произнес мужчина, тоже выходя из двуколки и беря под уздцы пофыркивающих после пробега мулов. В его греческом слышался заметный иноземный выговор. Он уверенно провел двуколку по небольшому склону к зарослям можжевеловой рощи и, покосившись на недовольно сопевшую спутницу, добавил: – Будет вам и степенность, и достоинство, и приказы, коими вы так восхищаетесь. Сейчас же она просто сама по себе – словом, Светорада, радость светлая!

Последние слова он произнес по– славянски. И хотя его спутница знала это непривычное для слуха византийцев иноземное имя госпожи, она тут же начала настаивать, чтобы он звал молодую женщину именем, данным ей при крещении: Ксантия, что значит рыжая, золотистая, светловолосая.

Мужчина никак не отреагировал. Он помог кряхтевшей Дорофее сойти с двуколки и, привязав мулов у можжевелового куста, направился к округлому камню, подле которого и растянулся на земле, удобно положив рядом свой недлинный тесак и закинув сильные руки за голову – всем видом демонстрируя, что собирается поспать.

Дорофея устроилась в сторонке, предварительно постелив на землю войлочный коврик, и сидела какое– то время со спицами и вязанием, все время ворча, что вон, дескать, госпожа Светорада (сама не заметила, как назвала хозяйку все тем же варварским имечком) бегает, как легкомысленная девица, да и ее охранник, что куль с мукой, свалился под куст, не заботясь об охране госпожи. Но уже через пару минут ее голос стал монотонным, заработавшие было спицы опустились и матрона стала похрапывать в этой сонной ранней тиши под шелест колышимых ветром ветвей можжевельника и кипариса.

Охранник на миг приподнял тяжелые веки, покосился на нее, хмыкнул и, повернувшись на бок, вновь задремал. Он знал, что Светорада долго будет плескаться в море – эта ее прихоть уже стала для охранника привычной, – и понимал, что мешать ей не следует. И пусть Дорофея ворчит, что он, дескать, плохо следит за госпожой Ксантией, но не ей, взятой в услужение, ставить тут свои условия. Дорофея могла бы и не ездить с ними по утрам к морю, но уж больно добросовестна, знает, что по здешним благонравным правилам наставница обязана сопровождать хозяйку. Ну а ее славянский раб Сила – или Силантий, как его окрестили в Царьграде,[1] – обязан везде охранять госпожу, владелицу богатого поместья Оливий и подругу знатного патрикия Ипатия Малеила. Но не стоять же ему над ней, когда она купается? Недаром ведь она выбирает для своих заплывов это тихое время, когда колокола в расположенном на горе монастыре Святого Пантелеймона еще не ударили, простые селяне только поднимают головы с ложа и никто не ведает, какое диво можно углядеть на морском берегу в этот предрассветный час.

А Светорада тем временем легко спускалась по склону, перескакивала с одного скалистого выступа на другой, пока не остановилась на округлом камне у самых вод Понта Эвксинского.[2] Справа лиловел в сероватой мгле далекий мыс. Вокруг стояла благостная тишина…

Светорада уронила на камень головное покрывало, отстегнула на плече заколку надетой наискосок накидки, стала расшнуровывать узкие башмачки желтой кожи. Почти у самых ее ног тихо шуршало море. Присев на камень, она опустила одну ногу в воду. Сейчас вода была тихая, как в озере, и теплая, словно подогретая, ласковая. Сквозь ее прозрачные всплески были видны волнующиеся внизу водоросли, а далее, где дно устилали мелкие камешки, море светлело. Светорада давно облюбовала это место для купания. Две скалы по бокам маленькой бухточки защищали ее от любопытных взоров, и молодая женщина стала снимать оставшуюся одежду: длинное платье с вышитой каймой внизу, тонкую рубаху. Стояла на камне – нагая и прекрасная, как сама праматерь Ева; точеное тело с тонкой талией и округлой грудью нежно белело в сероватом свете нарождавшегося дня, маленькие ступни ног переступали по гладкому камню. Светорада попробовала было вновь связать свои светлые кудрявые волосы в узел, вскинула руки, но потом передумала, позволив легкому ветерку играть рассыпавшимися локонами. Положив руки на гладкие округлые бедра, она какое– то время медлила, глядя туда, где необъятное море еще не отделилось от небосвода.

Там, в той стороне, за далекими берегами находилась ее родная земля – любимая и незабываемая Русь, варварская Скифия, как называли ее тут, в Византии. Некогда Светорада родилась в граде Смоленске на Днепре, там ее просватали за молодого князя Игоря Киевского, но по прихоти неспокойной судьбы она так и не стала княгиней, зато успела побывать и супругой воеводы в далеком Ростове, и женой хазарского царевича, и подругой печенежского хана.[3] А затем смоленская княжна попала в Византию и вот уже пять лет живет тут в богатстве и покое, почти довольная своей долей. Вот только… Только наедине с собой она могла признаться, как скучает по Руси. Оттого в ее устремленных на горизонт ясных светло– карих глазах – янтарных, как говорили о них ромеи,[4] – светилась эта потаенная тоска. Русь… Как же давно она не получала вестей оттуда! Как грустила по тем далеким, столь отличным от этих краев землям, по дубравам и могучим рекам, по деревянным крепостям и хороводам на ромашковых полянах. Русь!..

Светорада тряхнула головой, отгоняя негаданно нахлынувшую грусть. Глубже вздохнула, потянулась всем телом и, сложив руки над головой, легко и сильно прыгнула в воды ласкового моря.

…Легкий всплеск. Однако достаточно различимый, чтобы стоявший за выступом скалы раздетый молодой мужчина перестал вытирать свое мускулистое тело и оглянулся. Сперва он ничего не видел, кроме чуть отливавшего металлом моря, а потом его темные брови удивленно поднялись вверх, к мокрым завиткам волос, так как на блестящей поверхности моря показалась небольшая аккуратная головка и тут же начала удаляться, оставляя на воде след своими распущенными, похожими на водоросли волосами. Затем она опять нырнула и всплыла уже много дальше. Молодой человек даже перекрестился, словно увидел неведомое мифическое существо, но уже через миг его сложенные для крестного знамения пальцы застыли у плеча, ибо пловчиха вдруг сделала резкий, по– мальчишески размашистый гребок и благодаря легким движениям стала уплывать прочь, сильно и ловко загребая воду. И тогда он улыбнулся, довольно и радостно, будто в предвкушении чего– то приятного, медленно вошел в воду и поплыл.

Светорада его не заметила. Она наслаждалась морем и той силой, какую ощущала в себе, двигаясь скоро и мощно, словно в ее легком, нежном теле таились неведомые силы. Они и впрямь таились, проявляясь сейчас в движении, в ощущении единения с водной стихией, когда она позволяла себе отбросить все условности, быть самой собой, резвой и полной жизни молодой женщиной, чья неуемная энергия требовала выхода. Светораде хотелось устать той телесной радостью, какая даст ей потом смиренно нести свой крест… как учат христиане. Русскую княжну, выросшую на берегах Днепра, и по сей день продолжала удивлять та легкость, с какой морская вода держала и несла ее умелое тело. Порой она гибко уходила под воду, видя на дне темные пятна покрытых водорослями возвышенностей, потом вновь выныривала, втягивала в себя душистый морской воздух и плыла навстречу постепенно светлевшему небу.

Вон уже ярче вспыхнул горизонт, показался слепящий диск солнца, от которого, золотя море, к плывущей женщине протянулась искрящаяся дорожка. Светорада перестала грести, закачалась на волнах, щурясь на встающее светило. Где– то в вышине с протяжным криком пролетела чайка. Светорада проводила ее взглядом, потом откинулась на спину, и ласковая морская вода поддержала ее, подняла, покачивая в золотящихся, переливающихся светом волнах.

В воде ощущались некие невидимые потоки, были слышны бульканье и хлюпанье, а вверху ясно голубело небо без единой отметины облаков. Днем небо станет почти белесым от жары, а сейчас оно нежное, прохладное, спокойное. Оно чуть нежнее там, откуда его озаряет солнце. И плещется тихо вода, умиротворяя, давая отдохнуть перед тем, как Светорада поплывет к берегу, чтобы вновь стать госпожой Ксантией из богатого поместья Оливий…

Какой– то звук… Более громкий всплеск и шум встревожили разнежившуюся женщину. Она перевернулась в воде, огляделась… И вдруг… Чье– то крупное тело рядом ушло под воду, мелькнув тенью, и Светорада вскрикнула, когда почти подле нее из воды возник кто– то еще.

Молодая женщина резко отпрянула, едва не задохнулась от страха. Берег так далеко, а она совсем одна… Сердце билось почти оглушающе.

– Я напугал тебя, прекрасная морская наяда?

Она и впрямь испугалась и была готова в любой миг кинуться прочь, плыть изо всех сил. Но его голос, ровный и чуть задыхающийся, немного успокоил. Но успокоил ли? Сердце по– прежнему горячо колотилось, дыхание было прерывистым и нервным.

– Еле смог догнать тебя, дивная дочь моря.

Мужчина, молодой и пригожий. Он покачивался на волне, смотрел на нее и улыбался. Она видела его просвечивающееся сквозь воду тело, обнаженное и ловкое, сильные плечи в блестевших на солнце каплях, белозубую улыбку. Незнакомец чуть щурился, улыбка его была лукавой и приветливой. И оттого что он больше не стремился приблизиться, а только смотрел, Светорада смогла наконец прийти в себя. Подумала сперва: какой это стыд – оказаться голой перед незнакомцем. Но ее укрывала искажающая все вода, которая была для прекрасно плавающей княжны своей стихией, знакомой и послушной, и именно это ощущение вдруг стало приводить Светораду в некое почти нереальное состояние. Они были вдвоем далеко от высившегося уступами берега, их озаряло солнце, и этот незнакомец перестал внушать ей страх.

А еще он был очень привлекателен. Светорада даже чуть склонила голову, разглядывая его лицо, молодое, смуглое, с красиво обрамлявшими его мокрыми завитками темных волос, круто изогнутыми бровями, тонким носом и чувственными улыбающимися губами. Глаза же у него… Глаза были светло– голубые, ясные и безмятежные, как небо над головой. Оттененные угольно– черными загнутыми ресницами, они показались Светораде удивительно красивыми.

Взволнованная и очарованная, она невольно ответила на его улыбку. И поддержала начатую им игру:

– Я не ожидала встретить тебя тут, морской тритон.

В ее голосе слегка сквозил иноземный выговор, не исчезнувший за годы жизни среди ромеев. Но этот акцент, похоже, чем– то позабавил незнакомца. Он вдруг откинулся на воде, взмахнув руками и подняв фонтан брызг, и громко засмеялся.

– Где же еще встретить наяде тритона, как не в волнах моря? – произнес он, все еще смеясь. – Я долго плыл за тобой, но смог настигнуть только тогда, когда солнце остановило тебя. И теперь я могу сказать, что ты прекрасна, как рассвет, свободна, как волна, и удивительна, как весь этот мир.

На Светораду вдруг нахлынуло необыкновенное чувство. Все, что происходило, казалось нереальным, неким чудом, когда возможно все, что угодно. Она позволила незнакомцу подплыть ближе, поймать ее руку в воде, притянуть к себе. Теперь он улыбался почти рядом, его мокрое лицо с гладкой смуглой кожей было одновременно и веселым, и серьезным, и… напряженным. Наверное, она улыбалась ему так же, ибо в голове ее вдруг не осталось ни одной мысли – только желание глядеть в его прозрачные светло– голубые глаза, видеть, как приближаются его чувственные губы, ощутить их теплое и влажное прикосновение…

То, как властно и нежно он обнял ее, окончательно покорило Светораду. Она закрыла глаза и, чуть покачиваясь на воде, позволила этому приплывшему невесть откуда красавцу поцеловать себя; сама положила руки ему на плечи и почувствовала, как их ноги сплелись под волной, тела прильнули друг к другу, такие нереальные в воде, но ищущие друг друга. Они стали погружаться в этом сплетении– поцелуе, потом быстро вынырнули, вдыхая воздух, и стали смотреть друг на друга, ослепленные сиянием солнечных волн. Все это было подобно сну, и Светорада даже не подумала о том, как неподобающе… совсем нескромно ведет себя. Но сейчас она была словно не она. Она вдруг перестала быть знатной особой, уважаемой госпожой, византийской матроной, которую ждут дома дела и обязанности. Она и впрямь превратилась в морскую русалку, игривую и ласковую наяду, которой было весело и хорошо с подаренным ей морем красивым тритоном…

Они плыли к берегу рядом, порой то она, то он замедляли движение, вновь тянулись друг к другу в воде, страстно и упоенно целовались. Становилось все светлее, берег приближался, но все равно их не покидало это негаданное чувство приобретения и желания.

Тритон решительно стал увлекать свою наяду к камню, где он оставил одежду, и Светорада подчинилась, какой– то частью сознания поняв, что будет правильнее, если он не узнает, откуда она явилась и что ее ждут. Но эта мысль тут же исчезла, когда их ноги коснулись дна и он, прижав Светораду к себе и больше не отпуская, вывел ее на берег, под нависавшую скалу. Это было укромное местечко, где она увидела брошенную им на мелкий галечник одежду – лежавшие у кромки воды высокие сапоги, тунику и штаны, а еще темно– алый сагион[5] и кожаный шлем неподалеку. И, словно выходя из чарующего забытья, вполне трезво отметила, что ее тритон – воин. Сильный воин, худощавый, мускулистый, стройный. Она бесстыдно и оценивающе разглядывала его гладкую смуглую кожу, длинные, прекрасной лепки ноги. И одновременно, зная, что она красива, позволяла ему рассматривать себя. В свои двадцать пять лет русская княжна Светорада оставалась изящной, как юная девушка, ее тело с молочно– белой кожей не имело изъянов, им можно было гордиться и показывать… тем более что ранее она себе этого не позволяла, скрывая изумительную фигуру под строгими византийскими одеждами. Сейчас же она даже горделиво вскинула голову, венчавшую высокую шею подобно некоему произведению искусства.

Воин– тритон был очарован, его невероятно светлые глаза жадно засветились. Но он отступил туда, где лежал его темно– красный сагион, расстелил его на берегу, лег на спину и протянул к ней руки:

– Подойди!

Это было сказано призывно и властно. Светорада подчинилась, ибо хотела подчиниться. Он поймал ее за тонкие запястья и прижал к себе, затем чуть подвинулся, укладывая ее рядом. И опять все было нереально и ошеломляюще – теплый плащ под спиной, горячее влажное тело рядом, требовательные и покоряющие поцелуи. Порой он приподнимался и смотрел на нее – серьезно, внимательно и восхищенно. А как он ее целовал… Ловил ртом ее приоткрытые уста, то верхнюю губу, то нижнюю, едва ощутимо покусывал, скользил языком в рот, касаясь кончика ее языка. Потом его поцелуи стали более сильными, глубокими, его руки убирали мокрые пряди с ее лица, оглаживали напрягшуюся грудь. Их еще влажные тела быстро согревались благодаря солнцу и легкому бризу, а также жару, исходящему изнутри. У Светорады зашумело в голове, сердце билось почти болезненно, тело начало выгибаться. Она сама раскрылась, развела бедра, чувствуя, что ее тритон уже готов, что он задыхается и нетерпеливо вздрагивает, накрывая ее своим худощавым, жилистым телом. Его кожа была гладкой как шелк, она чувствовала, как под ее жадными руками перекатываются его мышцы, и сама тянула его к себе. Он вошел в нее столь легко, что она только слабо ахнула, поняв, что они уже едины. И вздрогнула, наслаждаясь этим ощущением страсти, желания и единения.

Волнообразные движения, согласные в своей тяге тела, жаркие уста, сплетение рук и ног… Порой Светорада сквозь ресницы видела, что он не перестает смотреть на нее, серьезно и сосредоточенно. Он уже не улыбался, он брал ее так, словно это было для него неимоверно важно, и даже не отвечал на ее слабые покорные улыбки. Потом, когда она начала погружаться в собственную глубинную негу, незнакомец приподнялся на руках, его движения стали более мощными, толчки более сильными, но он опять– таки не переставал глядеть на нее. И только когда по ее телу прокатилась волна дрожи, когда с ее уст сорвались слабые стоны, которых невозможно было сдержать, он что– то произнес, как молитву, почти благоговейно, и стал целовать ее исступленно, с благодарностью, а потом… Потом она уже почти ничего не понимала. Но знала одно: они вместе и это – чудо!

Откуда– то из слепящего света до нее донесся его далекий радостный вскрик, и она едва не заплакала от счастья. Так она и лежала, когда он смог наконец приподнять свою еще тяжелую голову, и смотрела перед собой невидящими, полными слез глазами. Потом он тоже всхлипнул, приник лбом к ее лбу, прошептав:

– Как давно у меня не было так…

«У меня тоже», – подумала она, но ничего не сказала.

Она уже возвращалась в реальный мир. Это восхитительно, но… Она забеспокоилась, представив, чем может обернуться для нее это полное безрассудной чувственности утро.

Светорада медленно поднялась на еще слабых ногах. Он же остался лежать, только повернулся и теперь смотрел на нее снизу, подперев голову рукой. Светорада знала, что в Византии, где царят столь строгие нравы, нагота тела считается чем– то почти кощунственным. Но сейчас ей нравилось, как он восхищенно разглядывает ее. И в то же время она понимала, что теперь ей надо скорее уйти. Ей не хотелось разговоров с ним, не хотелось, чтобы реальная жизнь разрушила это почти волшебное состояние, подаренное ей в рассветно золотящейся воде моря и на согретом солнцем берегу среди скал.

– Я ухожу.

– Зачем? Давай я возьму тебя с собой.

– Нет.

Он медленно сел и, чуть заслонившись рукой от солнца, продолжал смотреть на нее.

– Мне не говорят «нет». – В его голосе послышались обида и удивление. Но когда Светорада повернулась к нему и насмешливо улыбнулась, он покорно склонил голову. Однако через миг сказал: – Я многое бы мог сделать для тебя.

Светорада подумала, что он принял ее за какую– нибудь простолюдинку, ушедшую с виноградника, чтобы поплавать в море, ибо знатные византийские женщины вряд ли бы решились купаться нагими. Это с их– то строгим христианским воспитанием и суровыми правилами! Но ей не хотелось, чтобы ее прекрасный незнакомец догадался, кто она.

– Пусть мой тритон остается для меня морским божеством. Это как подарок богов.

Она осеклась, сообразив, что высказалась, как язычница, верящая в многобожие. Однако он только улыбнулся, поняв из ее слов что– то свое.

– С тобой я словно попал в мир древних, моя наяда, когда женщины еще не прятали свою красоту и не боялись любить. Так любить!..

Светорада смотрела на своего негаданного любовника с грустью, оттого что должна была уйти. Она ведь и так задержалась дольше обычного: солнце успело встать над морем, колокола в Пантелеймоновской обители уже отзвонили, а ее Дорофея скоро встревожится и направит раба– охранника Силу разыскивать хозяйку. Да, Светораде пора возвращаться к человеку, с которым она уже пять лет живет как жена, пора возвращаться к сыну.

Она отвернулась, направилась к морю, но когда уже вошла по колено в воду, молодой любовник нагнал ее.

– Приходи сюда завтра в этот же час! Я буду ждать тебя. И пусть море вновь соединит нас.

Светорада была благодарна ему за эти слова и порывисто обняла. Он держал ее крепко, словно не желал отпускать. Но она все же высвободилась из его рук.

– Да, я приду. На рассвете.

Он смотрел на нее, когда она поплыла. Понимая, что было бы нежелательно, чтобы молодой человек догадался, откуда она прибыла, Светорада набрала побольше воздуха и глубоко нырнула. Она долго плыла под водой, дабы ее Тритон (таким именем она его наградила) не проследил, где ее убежище. Потом она припала к камню у своей бухточки и замерла, вслушиваясь, как где– то за скалой раздаются звуки удаляющихся шагов, приглушенных плеском волн.

Только тогда Светорада вышла на берег, взобралась на свой камень и стала торопливо одеваться. Оглянувшись, она увидела, что на воде уже белеют паруса рыбацких суденышек. Что ж, она вернулась в реальный мир и сейчас пойдет к ожидавшим ее слугам. Если они и впрямь еще не кинулись искать ее. На верного Силу она могла положиться – тот смолчит, что бы ни увидел. Другое дело – неспокойная Дорофея. Да, русской княжне надо поторопиться. У Светорады была хорошо налаженная, спокойная и благополучная жизнь, и она не желала в ней ничего менять. Даже ради того смятения чувств, в какое ее ввергла странная встреча с незнакомцем Тритоном.

Глава 2

Ни одно большое имение в византийской провинции Оптиматы[6] не строилось без того, чтобы в нем не было собственной церкви. Была церковь и в богатом имении Оливий, расположенном на высоком берегу над взморьем. В особо торжественные дни сюда на богослужение приходило много окрестных жителей, а в обычные, как этот, дни здесь собиралась семья господина Ипатия Малеила, его домочадцы и слуги.

По окончании утренней литургии, когда иеромонах Пантелеймоновского монастыря Симватий, причастив хозяина и его людей, уже складывал священные сосуды в сумку, патрикий Ипатий вышел из часовни и неспешно двинулся вдоль колоннады усадьбы в сторону сада. На повороте он оглянулся на усыпанную цветным гравием аллею, прямо уходившую между рядов пальм к воротам. Какое– то время патрикий глядел на дорогу, ожидая, когда же появится двуколка его возлюбленной Светорады, но, так и не дождавшись, направился к оливковым зарослям.

Там, под густой блестящей кроной деревьев, в прохладной тени виднелись мраморные колонны выполненной в античном стиле беседки. По окружности беседки на каменной скамье были разложены желтые замшевые подушки, а в центре стоял столик с выложенной мозаикой столешницей, на которую проследовавший за Ипатием слуга предупредительно поставил миску с творогом и высокий стеклянный кубок с сывороткой. Патрикий Ипатий посмотрел на еду едва ли не с отвращением. С некоторых пор его стали мучить боли в боку, и лекарь посоветовал ему по утрам есть творог. Ипатий же его терпеть не мог. Да вот умница Светорада додумалась добавлять в творожную массу немного сушеных абрикосов и меда, так что есть стало более– менее приятно. Она вообще у него золото – Светорада Золотая, Светорада Медовая, Светорада Янтарная, как прозвали ее тут, в Византии. Ипатий мысленно поблагодарил Бога и Его Пречистую Матерь за то, что они дали ему насладиться жизнью подле столь замечательной женщины.

Ипатий проглотил ложку творога, запил сывороткой и глубоко вздохнул. Ему шел уже пятьдесят первый год, он сильно сдал за последнее время и, хотя в свои лета казался достаточно крепким, особенно в сравнении с иными людьми его возраста, тем не менее понимал, что не такой муж должен был достаться столь молодой и полной жизни женщине, как русская княжна. Да и был ли он ей мужем? Ипатий справедливо надеялся, что однажды по закону обвенчается со Светорадой и тогда сможет отправить гонцов на ее родину, чтобы сообщить, что сестра смоленского правителя стала благородной патрикией в богохранимой Византии. Ах, его милой славяночке от этого была бы такая радость – получить весточку с берегов Днепра! Но не вышло. Ибо много лет назад, когда Ипатий был молод, он обвенчался с аристократкой Хионией из города Фессалоники. В то время этот брак для Ипатия считался очень выгодным. Хиония родила ему сына Варду, и он сумел возвыситься благодаря приданому жены. Однако с годами их отношения с Хионией совсем разладились, они все больше отдалялись друг от друга, пока наконец их семейная жизнь не превратилась в обременительную обязанность. Хиония была очень религиозна, супружескую близость едва терпела и, решив, что ее долг выполнен после рождения сына, полностью посвятила себя благотворительности. Пока не заболела проказой…

По византийским законам муж мог расторгнуть брак, если его супруга тяжело заболела и не способна выполнять супружеские обязанности. Тем не менее Ипатию не удалось получить развод. Поэтому русская княжна вот уже пять лет жила с ним на правах обычной сожительницы. Во грехе – так говорили об их союзе святые отцы Церкви.

Ипатий грустно вздохнул, отодвинул почти съеденный творог и утер платочком тонкие губы. Что ж, годы идут, а он по– прежнему остается полувдовцом из– за этой разлагающейся заживо покойницы Хионии и полусупругом, так как брак с любимой княжной все откладывается. Однако многие из его знакомых уже свыклись с тем, что его русская сожительница почти жена ему, уважают ее, особенно после того как Светорада приняла крещение и стала христианкой Ксантией. Ах, чего бы только Ипатий ни сделал для нее! Она ведь так добра к нему. Но не любит… Может, был миг, когда ему казалось, что в ее душе пробуждаются чувства, но потом он понял, что Светорада просто свыклась со своим положением и испытывает к нему лишь уважение и признательность. Он же любит ее всем сердцем. Но все чаще ощущает, как годы берут свое…

Признаться, для своего полувекового возраста Ипатий Малеил выглядел недурно. Он всегда держался с величием и достоинством, старался аккуратно и элегантно одеваться. Сейчас он был в легкой одежде – белой, чистой; одна пола собранного в красивые складки светлого плаща, расшитого темными узорами, закинута на левое плечо, правая рука голая. Худощавый (только в последнее время он стал немного сутулиться), с шапкой кучерявых волос, темных, хотя и обильно присыпанных сединой, с густыми, еще черными бровями, которые выделялись на тонком породистом лице, патрикий выглядел довольно привлекательно. Но под карими глазами стали набрякать мешки, резче обозначились морщины в уголках тонкогубого рта, заметнее проступили жилы на старческой шее, и все чаще ломят суставы и ощущается слабость. Однако Светорада никогда даже не намекала Ипатию, что ее что– то не устраивает, никогда не жаловалась на раздраженность или усталость. Всегда так заботлива, предупредительна, мила, всегда покорно предоставляет ему свое крепкое молодое тело… когда у него возникает желание. Правда, в последнее время это происходит не очень часто, ну да у проживших вместе пять лет супругов чувства не должны проявляться так же бурно, как ранее. Кроме того, в Византии излишние плотские желания считаются греховными. Но Светорада не была рождена христианкой, в ней живет неспокойный языческий дух, силы так и бурлят в ней, придавая его Янтарной госпоже столь пленительное очарование.

Ипатий никогда и ни в чем не ставил Светораде препоны. Хочется ей принимать гостей – на то ее воля. Не пожелала по жаре ехать на молебен в Пантелеймоновскую обитель – он тоже не едет. Не противится патрикий и в том случае, если бойкой Светораде вдруг вздумается устроить в имении Оливий танцы со здешними девушками или поехать кататься верхом на целый день. Ну а если ей желательно ранним утром покупаться в море – Ипатий и тут согласен отпускать ее. Хотя ни одна византийская матрона не решилась бы на подобные игры с волнами, а этой только дай поплавать. Наставница Дорофея всегда ворчит по поводу утренних купаний в одиночестве, боится чего– то. Но подле Светорады постоянно сильный раб-древлянин, на его преданность и смелость можно положиться – он позаботится о ней, если что.

Ипатий опять посмотрел в сторону подъездной аллеи, невольно прислушался, но вместо жены (храни Бог, но он все равно считал Светораду– Ксантию супругой) увидел своего старшего брата Зенона, идущего вдоль розария. Важный придворный, препозит[7] императорского двора, он редко покидал Священный Палатий,[8] но на этот раз все же приехал и теперь не дает Ипатию покоя, требуя его скорейшего возвращения в Константинополь.

Ипатий с молчаливой улыбкой взирал на своего сановитого брата– евнуха. В Византии был широко распространен обычай «посвящения» Богу одного (реже нескольких) из сыновей, выражавшийся в оскоплении. Хотя оскопляли нередко и пленных, внебрачных сыновей или лиц, провинившихся перед властями. Но благородные евнухи почитались особо, считались чистыми людьми, не подверженными мирским страстям, и у них было больше возможностей возвыситься как на духовной стезе, так и на светском поприще. Вот и Зенон Малеил подвергся оскоплению, как более здоровый ребенок в семье. Потом их отец смог устроить старшего сына– евнуха на службу в Священный Палатий, где Зенон дослужился до весьма высокого поста. Он не жалел, что когда– то с ним проделали подобную операцию, к тому же византийское общество в целом видело в безбородых евнухах ангельские черты, а дворцовые евнухи традиционно облачались в белые одежды.

Завидев Ипатия, Зенон направился к нему в беседку. Придерживая длинную полу своей светлой далматики,[9] он поднялся по округлым ступеням, сел, отдуваясь от жары. Как большинство евнухов, Зенон страдал от тучности, хотя и боролся с этим путем воздержания. Вот и сегодня он обошелся без трапезы и сейчас с грустью поглядел на опустошенную Ипатием тарелку из– под творога.

Братья Малеилы в чем– то были схожи – оба с выбеленными возрастом кучерявыми волосами и контрастировавшими с ними темными бровями, тонкими носами с горбинкой, кареглазые. Но насколько Ипатий с возрастом стал худощав, настолько Зенон сделался тучен, а его подрумяненные щеки обвисали, как у ожиревшей старухи.

– Тихо– то как, – первым начал разговор Зенон, перебирая в пухлых руках кипарисовые четки, которые свесил между колен. – Только пчелы жужжат.

– Они собирают для моей пасеки нектар с цветов, – чуть улыбнулся уголками рта Ипатий.

Зенон машинально кивнул и посмотрел на брата.

– Да, твоя пасека, твои виноградники, твои стада, твои оливковые рощи на склонах…

– Оливки – это идея Светорады. Она практичная женщина и считает, что персики и абрикосы быстро сходят, а правильно собранные и обработанные оливки хранятся весь год. К тому же цена на них никогда не падает.

– Она у тебя хорошая хозяйка, – согласно кивнув, заметил Зенон.

– Но все еще не жена мне.

В последних словах Ипатия слышался упрек, и Зенон чуть нахмурился. Он не лукавил, когда говорил, что делает все, чтобы помочь младшему брату развестись с Хионией, однако положение Ипатия, назначенного хлопотами Зенона при дворе на высокий пост миртаита,[10] требовало от него безупречности во всем. То, что он был женат на прокаженной, не считалось грехом, а вот развод воспринимался как дело позорное. К тому же Хиония, ранее много жертвовавшая на богоугодные дела, проявлявшая заботу о нуждающихся и ухаживавшая за хворыми, почиталась святой женщиной… пока не заразилась. До сих пор мнение о ней оставалось высоким, люди поговаривали, что патрикий Ипатий попросту хочет отделаться от больной жены ради молоденькой блудницы. Поначалу разводу мешал тот факт, что Светорада язычница, а принять христианство княжна решилась не сразу. Сыграло свою роль и предосудительное отношение к повторным бракам. А еще Ипатию не повезло в том, что брачные вопросы в Византии сейчас считались едва ли не скандальными, и о них нежелательно было говорить. Нынешний патриарх Николай Мистик был особо строг на этот счет. Особенно из– за того, что сам правитель, император Лев Мудрый, стремился вступить в очередной брак – уже четвертый по счету. Так вышло, что все три его императрицы умерли молодыми, не успев подарить Льву наследника. Ныне во дворце на правах жены Льва жила его четвертая избранница – Зоя Карбонопсина, которая еще полгода назад родила базилевсу долгожданного сына. Но патриарх Николай считал этого ребенка незаконнорожденным и даже долгое время отказывался его крестить. Наконец младенца все же окрестили, дав ему имя Константин. Но отношение к порфирородному царевичу,[11] как и к его матери, оставалось двояким, и венчать Зою со Львом отказывались, что стало поводом для страшного скандала. И как теперь, оправдывался Зенон, можно устроить семейную жизнь обычного патрикия, если даже божественный автократор[12] не в состоянии решить свои семейные дела?

– Но император сочувствует тебе, – сощурив глаза, сказал Зенон. Он взглянул на Ипатия и добавил: – Он даже расспрашивал меня о вас с княжной. Однако ты сам ведешь себя недопустимо, надолго покидая Константинополь и став в феме[13] Оптиматы едва ли не предводителем земельных магнатов. Сам знаешь, как строги императорские законы к тем, кто ищет возвышения на стороне. Это подозрительно.

– Но сельская жизнь в поместье дает мне неплохой доход, – заметил Ипатий.

– К тому же ты приумножаешь свое богатство торговлей, – презрительно скривив маленький рот, продолжил Зенон.

Ипатий промолчал. Да, он многие годы провел, занимаясь торговлей и разъезжая по стране, благодаря чему и разбогател. И теперь, когда, казалось бы, пора было успокоиться, он не хотел бросать столь успешно начатых дел. Некогда он был стратигом в Херсонесе в Таврике,[14] куда и поныне отправляет суда. Там его закупщики приобретают у кочевников огромное количество бычьих кож, которые Ипатий через подставных лиц сбывает на рынках Константинополя. Конечно, нехорошо, если об этом и в самом деле узнают при дворе. Торговля для человека его ранга и положения считается позорным делом.

– Ты же знаешь, Зенон, что у нас со Светорадой хворый сын, – сказал он, и его глаза, устремленные куда– то в сторону, неожиданно потеплели. – Лекари советуют ему подольше жить в деревне. Вот это и удерживает меня в поместье.

Евнух проследил за взглядом младшего брата и увидел приближавшихся к ним по вьющейся среди роз и миндаля дорожке две фигуры: миловидного мальчика и высокого священника, отца Симватия в черной рясе и кукуле.[15] Они о чем– то оживленно разговаривали, а потом, завидев сидевших в беседке братьев Малеилов, направились к ним.

Ипатий с теплой улыбкой смотрел на Глеба, сына Светорады. Мальчику уже исполнилось восемь лет, он был высоким и красивым. Темноволосый, с ясными голубыми глазками, иконописными бровями, тонким прямым носом и ярким небольшим ртом, он просто расцветал в провинции, оживал, становился шаловливым. В городе же, особенно на исходе зимы, его начинал мучить сухой непрекращающийся кашель, в груди хрипело. Поэтому Ипатий и приобрел на имя Светорады– Ксантии это богатое поместье на высоком берегу в феме Оптиматы. Море тут не так близко, чтобы ощущалась сырость, воздух чист и сух, а теплая погода и солнце благотворно влияют на ребенка.

Ипатий был искренне привязан к Глебу, поэтому никому не говорил, что это не его сын. Для всех мальчик оставался их общим со Светорадой ребенком, родившимся в то время, когда Ипатий занимал пост херсонесского стратига. Однако сам Ипатий, вглядываясь в черты Глеба, все меньше сомневался в том, от кого понесла сына его прекрасная княжна. Ее жизненный путь был полон превратностей, и, хотя сама она никогда не говорила об этом, Ипатий догадывался, что ее некогда прошедшее в Смоленске обручение с Игорем Русским не прошло для княжны бесследно. Слишком ясно это проступало в облике Глеба, его глазах и бровях, в остром подбородке с ямочкой, в манере хмуриться или, наоборот, смеяться, откидывая назад голову. С возрастом Глеб все больше походил на князя Игоря Русского, черты которого, казалось бы, были уже позабыты Ипатием. Тем не менее внешняя схожесть с Игорем не мешала Ипатию всем сердцем любить этого ребенка.

Сейчас Глеб, опередив своего духовного наставника, легко взбежал на ступени беседки и, не смущаясь Зенона, прильнул к Ипатию.

– Отец, – иначе мальчик не называл сожителя своей матери, – авва[16] Симватий сказал мне, что у них в монастыре есть книга о великом базилевсе Юстиниане, который построил храм Святой Софии. Я хотел бы почитать ее, но авва Симватий говорит, что книгу не позволено выносить из обители. Отпустил бы ты меня, отец, а? Я поживу среди братии, почитаю сие о великом императоре ромеев Юстиниане.

Вот так всегда. Насколько Светорада в душе оставалась своевольной язычницей, настолько ее сын был привержен вере в Иисуса Христа. Ему бы только пожить в монастыре, ему бы молиться с монахами, вести спокойный и поучительный образ жизни… По мнению Ипатия, для слабого здоровьем ребенка было бы не худо сделать духовную карьеру, уйти в монастырь, чтобы вести там спокойное существование, к какому он был расположен. Что ждет его, такого слабенького и впечатлительного, в миру? А на духовной стезе этот одаренный и искренне верующий ребенок мог бы однажды высоко подняться. Но Светорада пока и слышать о подобном не желает. Что ж, время все расставит по местам. Пока же Ипатий не видел ничего худого в том, чтобы отпустить ребенка в Пантелеймоновский монастырь. Учитывая способности Глеба к учению, мальчик с удовольствием почитает сочинения Прокопия из Кесарии,[17] писавшего о далеких днях правления Юстиниана. Ипатий сам некогда зачитывался этим трудом. И хотя сам он был не больно религиозен, а Евангелие, пусть и лежавшее у него в доме на почетном месте под иконами, открывалось крайне редко, он всегда поощрял пасынка в учении.

Ипатий только и спросил у отца Симватия, не рано ли мальчику читать столь своеобразное сочинение жившего пять веков назад историка? Но услышав, что авва Симватий лично проследит, какие главы будет просматривать мальчик, Ипатий соизволил согласиться. В конце концов, сегодня в его доме большой званый пир, Светорада будет занята его проведением, а монастырская братия позаботится о Глебе, да и его образованию это не помешает. К тому же Светорада всегда спокойна, когда ее сын с отцом Симватием. Ибо после того как она сменила несколько духовников, которых пугала своими вопросами о религии, им просто повезло, что ей встретился авва Симватий – человек весьма передовой по своим взглядам. Он считал, что главное – прийти к Богу, а уж потом религия наставит новообращенную на путь истинный. Так оно и получилось.

Когда священник и Глеб удалились, помалкивавший до этого Зенон неожиданно спросил:

– И этому ребенку ты готов оставить все свое наследство в обход вашего с Хионией сына Варды?

Брови Ипатия сурово сошлись на переносице.

– Варда глубоко оскорбил меня. Ты знаешь это, Зенон. Так что зря хлопочешь за него.

– Так уж и зря? – хитро сощурив свои заплывшие жиром глаза, спросил евнух.

Ипатий предпочел смолчать. Он хорошо знал Зенона и сразу уловил в голосе брата нотки, заставившие его заволноваться.

– Разве тебе не нравится Глеб, этот умный и ласковый ребенок, которого я люблю всей душой?

Зенон какое– то время молчал, перебирая зернышки четок. Потом сказал, что Глеб был бы ему вообще мил, будь он родным сыном Ипатия, в жилах которого текла бы кровь рода Малеилов.

Ипатий этого не ожидал. Повисла напряженная тишина. Стало так тихо, что Ипатий слышал, как в небе с писком носятся ласточки, уча своих птенцов первым полетам.

– С чего бы тебе так говорить, Зенон? – после паузы хрипло спросил Ипатий.

– Тебе известно имя некоего Феофилакта Заутца? – вопросом на вопрос отозвался евнух.

Ипатий нервно вздрогнул, а затем начал торопливо говорить, что это ничтожество Феофилакт после Ипатия был назначен стратигом Херсонеса. А Херсонес – место неспокойное. За несколько лет до назначения туда Ипатия херсониты даже посмели убить ставленника Константинополя. Поэтому в бытность Ипатия на посту херсонесского стратига ему пришлось приложить немало усилий, чтобы расположить неспокойный таврический город к Византии. И у него все вышло. Однако за короткое время пребывания там на посту стратига Феофилакта этот неразумный свел на нет почти все усилия своего предшественника. Только когда Феофилакта услали, удалось вновь настроить Херсонес на союз и подчинение Византии. И если это ничтожество Феофилакт Заутца что– то плетет насчет Ипатия и Глеба…

– Это тоже одна из причин, по которой тебе надо вернуться в Константинополь, – прервал пылкую речь брата Зенон. – Ибо Феофилакт происходит из рода Заутца, а это семейство, хоть и покрывшее себя позором заговора, все же родня императора. Вспомни, что вторая жена Льва Философа была одной из них. А Феофилакт слишком изворотлив, чтобы после своего позорного пребывания в Херсонесе не попытаться вновь возвыситься. И не забывай, что ему покровительствует сам патриарх Николай Мистик. Кстати, теперь Феофилакт ни много ни мало спальник покоев Зои Карбонопсины. Он приближен к высшим кругам, где всячески наговаривает на тебя, представляя человеком хитрым, независимым и властным. Так что если ты в ближайшее время не явишься к автократору, тебя могут причислить к заговорщикам.

Ипатий смолчал. Да, то, о чем рассказал ему брат, настораживало. Особенно теперь, когда ипостратиг[18] Андроник Дука восстал против императора Льва и, как поговаривают, готовит мятеж, чтобы самому заполучить трон. И конечно, всякий магнат, не спешащий пасть к ногам базилевса, демонстрируя верноподданнические чувства, может быть причислен к сторонникам мятежного ипостратига. А уж Феофилакт, ненавидящий Ипатия, словно тот был повинен в его неудачах в Херсонесе, как раз и мог выставить патрикия таким изменником.

Ипатий горестно опустил голову.

– Зенон, ты ведь знаешь, что мне претит все время ползать у ног императора, выпрашивая подачки. Мне противна даже мысль о том, чтобы примкнуть к сонму бездельников и лизоблюдов, живущих за счет руги[19] и проводящих дни в томительном бездействии…

Тут Ипатий осекся, поняв, что подобными словами он оскорбляет своего благодетеля брата, столько сделавшего для него, но всю жизнь зависящего от настроения правителя. И он быстро перевел разговор на другое: дескать, неужели Феофилакт осмелился клеветать и на Глеба?

Зенон откинулся на подушки, тяжело дыша. Становилось так жарко, что даже в мраморной беседке, расположенной в тени раскидистых крон оливковых деревьев, нельзя было спастись от духоты.

– Феофилакт сообщает, что ты приобрел свою Светораду, когда та уже была с сыном, и что в Глебе столько же крови Малеилов, сколько родниковой воды в Понте Эвксинском.

– Ну допустим, некоторые родники бьют из скал и под побережьем, – начал вяло оправдываться Ипатий, но замолчал под взглядом брата. Тот, казалось, видел его насквозь. Ипатий не смел ему лгать. И тогда он стал говорить, что его сын от Хионии, Варда, всегда грубо и пренебрежительно вел себя с ним, а когда Ипатий привез Светораду, то он и вовсе попросту нахамил ему, обозвав старым развратником. Последняя их встреча вышла такой скандальной, что теперь Ипатий готов оставить все свое состояние и недвижимость сыну Светорады, а не жестокосердному, непочтительному Варде, который только и делает, что выказывает свое презрение и расстраивает родителя. В то же время Глеб всегда приветлив, ласков и искренне любит Ипатия, как отца родного.

Все это Ипатий говорил, не глядя на брата, пока тот не положил свою горячую влажную ладонь на его запястье.

– Успокойся. И послушай, что я скажу. Ты можешь сколько угодно говорить о своей любви к сыну Светорады, но тебе не изменить того, что есть: он чужой тебе по крови. А Варда – твой сын и мой племянник. И так уж вышло, что я, не имеющий потомства, хочу, чтобы он унаследовал и твое, и мое состояние, чтобы именно он стал продолжателем нашего рода. Зов крови превыше всего. А Варда не так уж плох, сколько бы ты на него ни гневался.

– Он зол на меня за Хионию, – не поднимая глаз, произнес Ипатий.

– Да, Варда рос с ней, и для нее он хороший сын. Он чтит ее род и даже называет себя Вардой Солунским, в честь города Фессалоники, откуда родом ее семья. Варда, как и многие, считает Хионию святой женщиной, а ее проказу – всего лишь испытанием Господним. Варда, между прочим, уверен, что ты предал его мать ради язычницы– девки. Но ведь ты слышал и ранее такие разговоры о себе, не так ли? Однако подумай о самом Варде. Он ушел из дома совсем мальчишкой, чтобы стать воином пограничных войск, и дослужился до высокого чина. А когда арабские пираты напали и разграбили Фессалоники, Варда проявил себя как герой и получил даже пост помощника градоначальника по обороне. Теперь он уже хартуларий[20] гарнизона в городе Ираклия.[21] Кстати, прибывший в этот город на смотр войск брат и соправитель нашего императора кесарь Александр особо отметил его. Так что Варда вот– вот станет командиром веститоров.[22]

Говоря все это, Зенон не мог не заметить, что глаза Ипатия заблестели при упоминании об успехах его родного сына. Но он все– таки сдержался. Сказал только:

– Хартуларий в Ираклии Понтийской? Хм. Как близко от нас. А мне не доложили, что кесарь Александр тут. И вообще, видит Бог, я удивлен, что брат нашего императора Александр решился наконец– то заняться делами, а не проводит время в праздном безделье.

– Ты не должен так отзываться о соправителе нашего божественного базилевса.

Но Ипатий лишь сказал, что если бы он раньше знал о пребывании Александра в феме Оптиматы, то непременно послал бы ему вестового с приглашением на пир в Оливий. А с кесарем, возможно, решился бы позвать и Варду. Хотя и тогда его мало порадовало бы, если бы Варда ответил на приглашение.

После этих слов Ипатий поднялся и пошел в сторону дома, откуда уже доносился голос Светорады. Надо же, за всеми этими разговорами он пропустил, когда она вернулась. А у них ведь в Оливии сегодня большой пир, на который приглашено немало гостей. Даже сановный Евстафий Агир, проэдр синклита,[23] прибудет с супругой, а уж если сам глава сената проводит лето в провинции, то Ипатию необязательно бросать все дела тут, чтобы пасть перед троном императора.

О своем же сыне Варде Ипатий предпочел не думать. Это было больно… Ипатию же хотелось думать о приятном.

Двойное окно с полукруглым верхом было изящно разделено посередине витой колонной. Причем весь проем богато оплетали гирлянды вьющихся растений, даря сумрак и прохладу в знойный день, затеняя покой, отчего свет в помещении отдавал зеленью, словно вода в бассейне с рыбками. Да и вообще все в этой комнате было зеленоватым: отделанные мрамором стены, пушистый ковер на полу, придвинутая к стене пышно убранная кровать с ниспадающими складками легкого, как газ, балдахина.

Таким же зеленоватым, словно покрытым мхом, было и круглое мягкое сиденье без спинки, на котором перед зеркалом сидела княжна Светорада. Вокруг суетились служанки: одна подавала душистые притирания, другая укладывала заплетенные в косы волосы в изящную прическу, третья расставляла перед княжной шкатулки с драгоценными украшениями, пытливо глядя на хозяйку, дабы подать то, что та выберет. Однако взгляд Светорады был отрешенным. То, что случилось с ней этим утром, все еще не шло из головы, вызывая потаенное волнение и трепет. Подумать только… Как это было безрассудно… и как прекрасно!

– Вы прикажете выбрать янтарь? – спросила, стараясь расшевелить непривычно задумчивую госпожу, наставница Дорофея. – К зеленому шелку он очень подойдет. И он ныне в такой цене! Даже не верится, что это всего– навсего застывшая смола, как уверяет благородный Ипатий. Но как великолепно! И так идет к вашим глазам, милая Ксантия!

Светорада машинально взяла свои длинные серьги из янтаря, быстро скользнув взглядом по лицу Дорофеи. Эта матрона вечно сует свой длинный нос куда не следует. Правда, ее положение при Светораде двусмысленно: как дальняя родственница Ипатия, которую он приблизил, когда ему понадобилось место ее старого дома в Константинополе для строительства собственного особняка, Дорофея получила право чувствовать себя полноправным членом семьи, но роль наставницы низводила ее до уровня зависящей от госпожи служанки. В голове княжны мелькнула мысль, что Дорофея не преминет сообщить Ипатию о случившемся, если, конечно, ей что– то известно. Вон как она пеняла Светораде за то, что та задержалась на море и не явилась на утреннее богослужение в церковь. И все же, если бы Дорофея видела хозяйку с молодым мужчиной на берегу, это бы повергло ее в такой шок, что она не лебезила бы сейчас. Другое дело – Силантий, верный Сила. Этот так лукаво поглядывал на Светораду, что было похоже, будто его тешили какие– то потаенные думы. Но он не выдаст. Древлянин по происхождению,[24] некогда ставший добычей ловцов людей на Днепре, он прибыл в Константинополь в оковах. Наверняка Силу с его мощью и угрюмым взглядом ждали рудники, если бы как раз тогда Светораде не понадобился раб– охранник. Признав в этом пленнике русича, она решила купить его. Ибо здесь, в такой дали от Руси, уже не имело значения, к какому из присоединенных князем Олегом племен принадлежит славянин, – тут они все были земляками.

– Вас что– то волнует, прекрасная Ксантия? – не отставала от непривычно притихшей княжны Дорофея. Она смотрела на Светораду немного искоса, отчего ее худое лицо с длинным носом на фоне пляшущих зеленоватых теней казалось особенно неприглядным.

Светорада вздохнула и приняла из рук одной из служанок позолоченную диадему, богато украшенную крупными светло– золотистыми каплями янтаря – как раз под цвет ее глаз. Служанки стали шумно восхищаться, называя хозяйку янтарной красавицей. Она сама невольно улыбнулась. Да, пусть, как утверждает Ипатий, янтарь – древняя смола, но в далекой от северных морей Византии он стоил неимоверно дорого и был как никогда в моде. Этот янтарный гарнитур Ипатий приобрел для нее еще в Херсонесе, здесь же, в Византии, он считался удивительной роскошью.

Светорада оглядела себя в полированном металле большого овального зеркала. Для сегодняшнего пира она надела бледно– зеленую столу[25] из легкого шелка, струившегося прямыми складками от горла до самого пола. Этот дивный византийский шелк был тонко расшит замысловатыми золотистыми узорами, повторяющими рисунок пальмовых листьев. По подолу и на обшлагах рукавов рисунок становился более плотным, богато мерцал, утяжеляя почти невесомый шелк. Ее плечи по обычаю были укрыты украшенным янтарем оплечьем из более плотной зеленой ткани, а длинные янтарные серьги почти ложились на него. Ну и диадема, удерживающая прическу, которую Светорада по обычаю замужних женщин должна была скрывать, однако, зная, как ее красят солнечно– золотистые волнистые волосы, она сейчас просто прикрыла их легкой сеткой с более тяжелыми золотыми шариками по краю. Такая роскошь… У самой Светорады захватило дух, когда она вновь бросила взгляд в зеркало. И не поверишь, что некогда она прошла через скитания и горе, познала неволю и тяжкий труд. Двадцать пять лет! А поглядеть – так ее красота только расцвела за эти годы в Византии, проведенные в покое, богатстве и неге. Личико Светорады осталось гладким и нежным, губы почти по– детски пунцовыми, черты лица совершенны, глаза блестят, а тело все такое же стройное – с прямой спиной и высокой грудью, с легкими длинными ногами. Правда, она, следуя здешней моде, скрывает свою фигуру под богатыми одеждами византийского кроя. Но тут уж так принято: тело, человеческая плоть – греховны и не должны привлекать внимания. Все дело в лице, в глазах, которые отражают душу. Однако для византийских женщин принято даже глаза держать опущенными долу, тем самым демонстрируя скромность и смирение. Но вот к этому Светорада уж никак не могла привыкнуть, ее манера вести себя с княжеским достоинством и всякому смело смотреть в глаза вызывала у ромеев оторопь… и восхищение. Ибо Светорада умела понравиться как манерами, так и умением расположить к себе – то ли неожиданно игривым взглядом, то ли приветливым вниманием.

И когда в ее комнату вошел Ипатий, чтобы проверить, готова ли жена к выходу, она встретила его ясной улыбкой и теплом своих янтарных переливающихся глаз. Может, была даже подчеркнуто приветлива и мила с ним, ибо в глубине души чувствовала вину. Ведь изменила же ему, такому верному, заботливому, влюбленному… Почитай мужу, что бы там ни думали византийцы об их долгом сожительстве. На Руси за измену мужу женщину могли забить до смерти камнями – если, конечно, знали об этом наверняка. Ипатий не должен заподозрить ничего такого. Пусть Светорада и поддалась страстному порыву, бросившему ее в объятия красивого незнакомца, пусть нежность и страсть сделали ее сегодня раскованной и бесстыдной наядой, но это ее тайна, она не признается в ней. Ибо это причинит Ипатию боль.

В честь приема гостей в Оливии Ипатий тоже принарядился. На нем была далматика сочного лилового цвета, оплечье мерцало драгоценными украшениями, а на переброшенной через плечо хламиде[26] из нежно– голубой парчи переливались вытканные серебристыми нитями лики святых. На поднявшуюся ему навстречу княжну он посмотрел с веселым восхищением, взял ее руки в свои.

– Янтарная!

В его голосе звучало гордое воодушевление, она же стала торопливо сообщать, что уже была в кухне, проверила, все ли было сделано, как она велела. Светорада умела прекрасно готовить, давала точные и подробные указания кухаркам, причем ее фантазия и умение сделать из обычного застолья некое представление создали ей славу непревзойденной хозяйки. А сегодня она велела приготовить не просто любимые в Византии яства, но и блюда иных народов, в среде которых ей пришлось побывать. Конечно, византийцы почитали мир вне Византии варварским, но если блюдо было умело приготовлено и подано, никто не откажется его попробовать. Однако главным украшением стола сегодня будет сваренный особым способом суп, который Светорада сама придумала, сама следила за его приготовлением, сама давала указания. Это было для нее своего рода творчеством, и она оживилась, подумав о том, какое впечатление на гостей произведет ее новая задумка.

Ипатий расцеловал ее в обе щеки:

– Я верю в твое мастерство изумительной хозяйки, моя княжна. Одно меня угнетает: из– за предписаний лекаря я мало что смогу попробовать из твоих яств. Но от твоего великолепного супа меня даже строгий патриарх не заставил бы отказаться.

Он почти по– отечески поцеловал ее в лоб под очельем янтарной диадемы. Прикрыл глаза, вдыхая ее запах, но когда она мягко отстранилась, едва смог сдержать вздох. Будь это богобоязненная ромейская женщина, он бы принял ее сдержанность за целомудрие. Однако Светорада была пылкой и смелой в любви, и он с горечью осознавал, что в последнее время она отдаляется от него. Или он от нее. Эх, годы, годы…

И тем не менее, когда Ипатий под руку со Светорадой вышел на крыльцо виллы Оливий, они смотрелись настоящей супружеской парой, богатой и уважаемой.

Ипатий стоял под мраморными колоннами портика, Светорада – чуть в стороне. За розовыми колоннами в атриуме[27] приятно звенели струи фонтана. Они высоко вырывались из пасти глазастого бронзового дельфина, позеленевшего от влаги, и радужно рассыпались мельчайшими брызгами в воздухе, перед тем как упасть в круглый бассейн. Свежесть, исходящая от фонтана, несколько умеряла жару. И все же прибывавшие на званый пир гости, по ромейской моде разодетые в тяжелые одежды, богато тканные золотом, спешили скорее оказаться в тени колоннады, дабы скрыться от палящих даже в эту закатную пору лучей солнца.

Когда к крыльцу подкатила запряженная сильными гнедыми лошадьми коляска проэдра Евстафия Агира, Ипатий лично помог ему сойти на землю, низко склонился.

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков!

Они смотрели друг на друга с явной симпатией.

– Ну и жара, – вздохнул, поправляя складки парчовой хламиды, Агир.

Его серые прищуренные глаза лучились весельем, взгляд казался живым и молодым, хотя ему было уже за сорок. Свою черную бороду Агир коротко подстригал; его обветренное, но породистое, покрытое здоровым загаром лицо с орлиным носом, темными выразительными глазами и тонкогубым насмешливым ртом казалось весьма значительным. Взяв Ипатия под руку, он стал подниматься к колоннам портика виллы; следом за ним шла его маленькая неказистая жена Анимаиса в алом, жестко накрахмаленном головном покрывале. Светорада, раскланявшись с Агиром (он ей нравился, и она не смущалась под его откровенно восхищенными взглядами), подала руку его супруге. Признаться, эту Анимаису она едва переносила, так как от той веяло неискренностью и завистью. Когда– то хорошенькая, с возрастом она словно ссохлась от постоянных постов, а может, и от дурного нрава, отчего ее узкое лицо стало похоже на мордочку крысы – коричневато– смуглое, с остреньким носиком и постоянно бегающими темными глазками.

– О, как я погляжу, у вас новая роспись на стенах, – сказала супруга проэдра, окидывая взглядом стены триклиния,[28] куда Светорада провела ее, чтобы угостить фруктовым напитком со льдом. – И надо же, ни одной божественной темы, все мирское. – Анимаиса осуждающе поджала губы.

Светорада тоже посмотрела на стенную роспись, где были изображены сцены сельской жизни: крестьяне, подрезающие лозы или идущие за плугом, пляшущие в хороводе поселянки, рыбаки, тянущие невод, а на главной стене – охотники, преследующие оленя.

– Это была моя идея, – спокойно заметила она гостье. – Вы ведь в курсе, милая Анимаиса, что я не так давно вошла в лоно Церкви. И чего же вы хотите от столь мало знающей новообращенной, как я?

Княжна говорила вполне миролюбиво, но в ее голосе прозвучали такие непреклонные нотки, что надменная Анимаиса невольно прикусила язычок и с опаской покосилась на отходившую от нее княжну.

Над купами миртов и лавров гасло вечернее небо, но духота, похоже, не собиралась спадать. Светорада решила проверить, как идет подготовка к пиру. Столы в триклинии были поставлены в виде подковы. Рабы в малиновых туниках с черной каймой суетились вокруг них, расставляя стеклянные чаши и подливая благовонное масло в высокие бронзовые светильники. Светорада увидела брата Ипатия Зенона, который с видом знатока следил за каждым устанавливаемым на стол блюдом.

– Надеюсь, вы останетесь довольны, – лукаво улыбнулась ему Светорада.

Зенон ответил что– то неопределенное. С сожительницей брата он был любезен ровно настолько, насколько это вообще мог выказать человек его положения, обладающий чувством собственного достоинства. Однако Светорада знала, как Зенон любил и ценил Ипатия, сколько сделал как для его возвышения, так и для того, чтобы помочь ему с разводом. Безуспешно, впрочем. Светорада подумала, что пока они тут, в провинции Оптиматы, она почти не ощущает неполноценности их с Ипатием брака: к ней относятся любезно, почитают ее мужа, и даже священники из Пантелеймоновского монастыря не слишком строго смотрят, когда патрикий приезжает с новообращенной в христианство Светорадой на службу в их церковь. Другое дело в Константинополе, где положение княжны более чем щекотливое. Возможно, в этом была одна из причин, отчего молодая славянка решила принять веру Христову, к которой уже стала привыкать.

Светорада вернулась на лестницу у портика, где Ипатий по– прежнему выполнял роль радушного хозяина. Каждому из вновь прибывших гостей он говорил несколько приятных слов: у одного справлялся о здоровье супруги, другому выражал радость по поводу встречи, третьего дружески обнимал и провожал в атриум, где гости беседовали, сидя у фонтана на удобных скамьях под увитыми вьющимися розами колоннами. Светорада увидела, как Ипатий дружески обнял крепкого мужчину военной выправки. Ипатий заранее предупредил, что на пир прибудет некий Прокл Пакиан, херсонит, некогда служивший под начальством Ипатия в далекой Таврике. Светорада должна его помнить, уверял Ипатий, однако княжна так и не поняла, кем был в Херсонесе этот рыжеватый, уже поседевший воин. Тогда, пять лет назад, в ее судьбе проходили столь стремительные перемены, что новые люди казались какими– то неясными бликами и никто особо не остался в памяти. Тем не менее при встрече с херсонитом Проклом она учтиво раскланялась.

Вообще– то, хозяйке на званом ужине полагалось развлекать только женщин. По местным традициям они даже на пирах держались в стороне от мужчин, а в триклинии стол для них ставился отдельно, на небольшом боковом возвышении у стены. Однако этих строгих правил, особенно если среди приглашенных не было духовных лиц (а на званом пиру Ипатия Малеила таковых как раз и не наблюдалось), да еще в той непринужденной обстановке, какую создал в Оливии Ипатий, не очень– то придерживались. И Светорада видела, как гости порой подходят к женщинам, мило переговариваются, поэтому даже не удивилась, заметив, как сам проэдр прошел под колонны портика к прибывшей на пир хозяйке соседнего поместья, госпоже Прокопии. Он взял ее под руку, а она только смеялась, слушая комплименты улыбающегося Агира.

Светорада тоже была рада приезду этой женщины. Прокопия, которая олицетворяла собой ту счастливую судьбу, о которой мечтали женщины на Руси, наслышанные о чудесах далеких ромейских краев, ей нравилась. Тем более что Прокопия – Капа, как звали ее некогда в Чернигове, – была дочерью русского купца, которой посчастливилось во время приезда с отцом в Константинополь пленить состоятельного византийца. Она осталась тут, давно приняла христианство, сменив имя и родив мужу дочь. Правда, вскоре Прокопия овдовела, что, однако, не мешало ей оставаться хозяйкой обширного поместья с прилегающими к нему виноградниками и пашнями.

Сейчас эта женщина весело болтала с Агиром:

– Вы всегда говорите такие нескромные речи, проэдр, словно хотите смутить столь порядочную и богобоязненную женщину, как я. Но не выйдет. И да будет вам известно, что я не из стыдливых, хотя оценить остроту вполне могу.

Агир смотрел на эту живую пухленькую женщину с высоты своего немалого роста и, улыбаясь, подкручивал ус. Ну прямо лукавый молодец на празднике Купалы[29] в предвкушении ласковых игрищ. Этому солидному ромею нравилась Прокопия, и он почти не обращал внимания на ее юную дочь Грациану, тихо шедшую позади них. И хотя хорошенькая Грациана, старавшаяся держаться в сторонке, была неплохо сложена, насколько об этом можно было судить по ее почти монашеского кроя одеянию, она всегда вела себя так тихо и скромно, что веселая хохотушка мать явно ее затмевала. А в глазах солидного Агира уж точно.

Светорада невольно усмехнулась, глядя на них, а потом украдкой посмотрела туда, где среди собравшихся женщин звучал пронзительный голос супруги проэдра, что– то цитировавшей из популярных стихов поэтессы Кассии.[30] Анимаиса любила быть в центре внимания и, увлеченная собой, не замечала, как ее муж обхаживает веселую вдовушку из соседнего поместья. И только когда гости отправились в триклиний, Агир был вынужден оставить Прокопию и проводить к женскому столу свою Анимаису.

Когда гости расположились в триклинии, Светорада заняла место в центре женского стола. Не очень довольная тем, что ей придется соседствовать с Анимаисой, она куда больше внимания уделяла севшей по другую сторону от нее Прокопии. Та просто умилилась, узнав в одном из поданных к столу блюд славянскую окрошку. Причем по жаре это холодное блюдо с мелко нарубленными овощами и зеленью, приправленными жирной сметаной и кисловатой сывороткой, так хорошо было принято ромеями, что большой котел, из которого слуги разливали окрошку по мискам, быстро опустел. Потом гости с интересом накалывали на вилки[31] пельмени, рецепт которых Светорада вызнала, когда жила у мерян,[32] пробовали маленькими ложечками черную зернистую икру, привезенную из Хазарии, отведали и булгарский кебаб.[33] Гостей насмешил вид вареников с абрикосами, но и с ними они управились с завидной скоростью. Тех же, кто отдавал предпочтение византийской кухне, Светорада попотчевала любимым тут густым пюре из трески, нарезанным пластами твердым валашским сыром, фаршированными зеленью яйцами под соусом, мясными пирогами, начиненными пряностями, маринованными оливками и всевозможными салатами. Подавались и вина – легкие светлые и густые, терпкие темные, а также сладкие красные, которые надо было пить, сильно разбавляя водой, – настолько они были крепкими.

Первый тост за столом был традиционно произнесен за ныне царствующего императора Льва Мудрого, представителя Македонской династии. Второй тоже традиционен – за главу Церкви патриарха Николая Мистика. Поскольку эти два имени прозвучали почти одновременно, люди сразу стали говорить о противостоянии, какое наметилось между отцом Церкви и правителем державы. Опять же дело было в желании Льва вступить в новый брак с Зоей Карбонопсиной – угольноокой или огненноокой, судя по ее имени. Многие говорили, что, хотя красавица Зоя происходит из достойной семьи и уже родила Льву сына, судьба распорядилась так, что ей, видимо, не стать императрицей. Четвертый брак, как– никак… Нет, благочестивый Николай абсолютно прав, что столь строго стоит на своем.

– Именно поэтому Лев и обратился в Рим, к Папе, чтобы его дело рассматривали на Вселенском соборе, – заметил Зенон, изящно отправляя в рот крупную оливку. Он был в курсе событий при дворе и мог сообщить провинциалам последние новости.

Пирующие тут же стали обсуждать известие. Большинство из них были недовольны. Несмотря на то что Папа Римский был главным из пяти иерархов Церкви,[34] византийцы, считавшие себя истинными христианами, возмущались желанием императора решить вопрос не с церковным главой богатого Константинополя, а через посредство Папы из далекого Рима. И они так расшумелись в спорах, что Светорада, сидевшая с отсутствующим видом, вся еще в грезах утреннего свидания, невольно очнулась и прислушалась к разговорам. По сути она даже сочувствовала желанию Льва жениться на матери своего сына и недоумевала, отчего христианская Церковь (самая милосердная и мудрая, как уверяли ее приверженцы) чинит препоны в простом желании базилевса сочетаться браком со своей избранницей. Вот на Руси мужчина мог иметь нескольких жен, но законной считалась только мать его детей, а эти хитромудрствующие ромеи все сомневаются, спорят, шумят о безнравственности государя, который хочет жениться на любимой женщине, хотя она четвертая в ряду его избранниц. Но ведь дети, каких рожали ему иные, уже умерли, а наследник так и слывет бастардом из– за того, что по церковным канонам четвертый брак не может быть признан действительным. Некоторые стали уверять, что человек вообще должен жениться только раз, а все остальное время блюсти целомудрие.

Но тут даже Ипатий подал голос, стал перечислять причины, по которым Церковь позволяла развод и новый брак: если жена покушалась на жизнь мужа, если кто– то из супругов сошел с ума, а главное – если один из них болен и не в состоянии выполнять супружеский долг. На последнем Ипатий остановился особо, так что гости, знавшие о его личной проблеме, стали переглядываться и обмениваться улыбками, а многие смотрели в сторону прекрасной Светорады– Ксантии, понимая, что она и есть причина, из– за которой Ипатий так защищает этот закон. Светорада почувствовала себя неловко и, чтобы отвлечь внимание гостей, жестом велела управляющему сделать очередную перемену блюд.

Подали ее новоизобретенный суп.

Надо заметить, ее задумка удалась: споры спорами, но когда обоняние гостей уловило новый изысканный аромат, когда люди начали вкушать яство, разговоры о судьбах власть имущих и тонкостях бракоразводного процесса уже не казались такими занимательными. Гости сопели, хлебали, закатывали глаза, переговаривались, пробуя угадать, как и из чего было приготовлено это блюдо и почему обычная на вид похлебка столь непередаваемо вкусна. Светорада же только смеялась, говоря, что это ее маленькая тайна и пусть, мол, гости сами решат, что им подали.

Вкушать пищу на пирах было одним из излюбленных занятий ромеев. Их пиры были довольно однообразными и долгими, даже звучавший извне протяжный и стройный хор мужских голосов (хоровое пение ромеи предпочитали всем остальным) не способствовал оживлению собравшихся. Поэтому по знаку Светорады в покой входил то комедиант с дрессированными собачками, чьи трюки веселили и забавляли гостей, то специально нанятый циркач, который подбрасывал и очень ловко жонглировал множеством разноцветных шариков. Но когда очередное зрелище приедалось, Светорада жестом отпускала артистов, чтобы гости могли пообщаться, поговорить, выпить еще вина и обсудить новости.

Одной из животрепещущих тем в те дни было неожиданное известие о том, что знаменитый воин, флотоводец и военачальник Андроник Дука, одержавший для Византии немало блестящих побед, неожиданно стал врагом государя и даже, как поговаривали, перешел на сторону мусульман. Гости просили приближенного к особе императора аристократа Агира высказаться по этому поводу, и тот начал объяснять, что тут не обошлось без каверз подлого евнуха Самоны, который всегда настраивал Льва Мудрого против Андроника, пугая базилевса огромной популярностью флотоводца среди его подданных. Прислушавшись к речам своего советника Самоны, Лев стал возвышать другого военачальника, друнгария флота[35] Имерия, что не особо нравилось Андронику. А после того как Имерий, не согласовав свои действия с Андроником, совершил несколько удачных военных рейдов и его даже стали прочить на пост ипостратига, Андроник решил пойти на союз с арабскими эмирами.

Некоторых из собравшихся очень волновали возможные перемены в государстве, однако среди гостей большинство составляли простые землевладельцы, которые вскоре устали от обсуждения высокой политики. В первую очередь всех их интересовало то, что подают к столу слуги, какое вино в сосуде, сделанном в виде разъярившегося льва, а какое в кувшине с ручкой в форме изогнутой шеи лебедя. Эти люди привыкли вести разговоры с добродетельными супругами о солении овощей впрок или паломничестве какого– нибудь знакомого к мощам святых, а все эти речи о дрязгах властителей казались им такими же далекими, как всплывавшая над садом луна.

Светорада тоже устремила взор на ночное светило, похожее сейчас на позолоченный византийский щит. Мысли княжны то и дело возвращались к утреннему приключению. Она условилась встретиться со своим негаданным любовником на следующее утро, но разумно ли это? Да и придет ли он? И кто он на самом деле? Что для него эта встреча? Светорада сделала глоток легкого светлого вина, уже привычно взяла двузубую вилку и подцепила завернутое в виноградный лист мясо с сыром и травами. Ей не очень– то хотелось есть, так как, проведя полдня в кухне, она испробовала множество блюд и сейчас ароматы и запахи яств не волновали ее аппетит.

– Что? – повернулась она к о чем– то спросившей ее Прокопии. – Простите, душенька, но я немного отвлеклась.

Прокопия негромко спрашивала, известно ли Светораде что– нибудь о сыне Ипатия Варде. До них с Грацианой дошли слухи, что он сейчас находится в Ираклии, где брат императора Льва проводит смотр войск.

– О, наш багрянородный Александр решил проявить себя на воинском поприще? – подала голос Анимаиса, сидевшая по другую сторону от Светорады.

Прокопия покосилась на жену проэдра, недовольная тем, что эта сплетница прислушивается к их разговору, и уже совсем тихо добавила, что они с Грацианой очень надеялись, что на пир к Ипатию явится и Варда.

– Ах, моя девочка так влюблена в него! – шептала Прокопия, а Грациана, прекрасно знавшая, о ком идет речь, залилась милым румянцем. Прокопия же продолжила: – Варде было предсказано, что именно тут, в Оптиматах, он встретит свою судьбу, и мы с Грацианой надеемся, что моей девочке суждено привлечь его внимание. Они с Вардой встречались несколько лет назад, когда Грациане было всего двенадцать. Дочка уверяет, что, если Варда Малеил не станет ее мужем, она предпочтет удел монахини в одной из окрестных обителей.

Светорада смотрела на Грациану, которой так шло волнение к ее немного отстраненному, мечтательному личику. Надо же, мечтая о мужчине, она просто ожидает его и бездействует. Нет, в юности, когда саму Светораду переполняла первая любовь, она не сидела сложа руки, она действовала, пока не добилась своего. И ее милый… Самый милый и любимый по сей день… Но она запретила себе жить прошлым, ибо это повергает ее в такую печаль, что… Нет, лучше отвлечься и думать о делах сегодняшних.

– Мне ничего не известно о Варде Солунском, – тихо ответила она, видя, что хитрая Анимаиса краем глаза следит за ними и даже чуть склонилась, прислушиваясь. – Варда не друг мне, он достаточно резко отзывался о нашем с Ипатием желании пожениться, так что вы напрасно надеялись встретить его тут, в Оливии. Нам не нужны лишние скандалы.

Прокопия вздохнула, пробормотав, что их надежда на встречу с Вардой не оправдалась. А ее Грациана так упряма, что может и впрямь однажды заявить о своем решении принять постриг. Прокопии же это не мило, ей бы лучше внучат понянчить…

Ну, если верить тем слухам, что ходят о ней самой и Евстафии Агире, Прокопия не только о внуках думает. Однако Светорада могла понять ее нежелание видеть дочь монахиней. Молодая княжна вообще не понимала, как можно предпочесть жизнь с ее страстями и событиями унылому затворничеству в обители. Поэтому ее волновало, что Глеб так тянется к монахам, выискивая всякий предлог, чтобы поехать в монастырь с отцом Симватием или с каким– нибудь другим священником. Увлечение сына христианской религией настораживало Светораду, она всегда сердилась, когда Ипатий уверял ее, что с такими способностями, как у Глеба, мальчику самое место на духовной стезе. Вон и сегодня он отпустил его в Пантелеймоновский монастырь, и они даже немного повздорили по этому поводу. Совсем немного, если учесть, что Светорада, как хорошая жена, не позволяла себе бывать резкой с человеком, под покровительством которого жила. К тому же Светорада, глядя сегодня на Ипатия, испытывала чувство вины. После того, что произошло этим утром…

Как– то незаметно она вновь погрузилась в свои грезы, вспомнила ласковую негу волн, неожиданность встречи и смятение своих чувств. А их ласки там, на берегу… И то, как ее потянуло к красивому молодому мужчине. Она мечтательно смежила веки, пытаясь воссоздать в памяти блестящие капельки влаги на его смуглых плечах и чуть покрытую темной порослью грудь… Какие длинные у него ресницы! Как красиво они оттеняют его большие глаза! Очень светлые и прозрачные…

От грез ее отвлекло неожиданно сказанное кем– то слово о Руси. Светорада вмиг очнулась, вся превратившись в слух. Услышала, что Ипатий просит своего гостя из Херсонеса поведать, как теперь обстоят дела в этой далекой стране скифов.

Светорада почти безотчетно подалась вперед, так что заколыхались ее длинные янтарные серьги, ярко вспыхнули глаза. Ипатий посмотрел в ее сторону, понимая, что княжну не могут не заинтересовать эти вести, да и расспрашивал он Прокла с явным умыслом доставить приятное своей возлюбленной.

Тяжеловесный, суровый херсонит Прокл оказался довольно неплохим рассказчиком.

– Русский князь Олег, покорив соседние племена и подчинив своему граду Киеву удельных князей Руси, сейчас пребывает в мире и покое, – говорил он. – Недавно Олег женил своего родственника и наследника на очень известной на Руси женщине, удочеренной самим Олегом. Ее зовут Ольгой. Говорят, будто ее любовь с Игорем Киевским имеет давнюю историю. Мне даже сообщали, что Игорь долго не хотел жениться, предпочитая семейным радостям удел воина. Однако Ольга стала сейчас столь могущественной и почитаемой женщиной на Руси, что Игорь решился сделать ее своей женой, ибо равной ей нет никого в пределах Скифии.

Светорада слышала, как Прокопия шептала Грациане, что вон, дескать, женщина ждала своего избранника и дождалась. Светорада куда больше могла бы рассказать об отношениях этих двоих, и у нее даже забилось сердце, когда она поняла, сколько выдержки, ума и такта пришлось приложить Ольге, чтобы соединиться с милым ее сердцу Игорем.

Между тем Ипатий сказал Проклу, что, когда он покидал Таврику, там все больше говорили о некоем беспрецедентном по своей дерзости походе молодого предводителя русов на берега Хазарского моря,[36] в город Бердаа. Прокл ответил, что такой поход и впрямь имел место, причем русы захватили этот город и даже продержались в стране Арран[37] около года, отбивая атаки мусульман. Русы полностью подчинили себе город, однако их стали преследовать болезни, многие погибли, и они в конце концов взяли награбленное добро и отправились восвояси. Русы вроде бы заключили договор с Хазарией о том, что им беспрепятственно позволят вернуться через хазарские земли. Однако, когда русы возвращались с награбленной добычей, хитрые хазары напали на их поредевшие войска, и тем пришлось весьма несладко. Но все же они смогли прорваться. А их предводитель (Прокл все не мог припомнить его имя, но считал, что это, скорее всего, Игорь Киевский), вернувшись домой, не получил долгожданной славы, так как слишком много русов полегло в этом походе. И для него единственным способом вернуть расположение подданных было решение сойтись в браке с прославляемой и почитаемой на берегах Днепра Ольгой.

– Мне рассказывали, что вся их варварская столица веселилась на этом свадебном пиру, весь город представлял собой одно сплошное застолье и игрища, – закончил Прокл и мрачно поглядел на жующих и переговаривающихся под его рассказ гостей: вот, старайся для них, а им и дела нет до того, что происходит за пределами их мира.

В это время к Светораде приблизился управляющий и осведомился, не настала ли пора снова развлечь гостей?

– Сейчас иду, – ответила княжна, но еще какое– то время сидела, раздумывая о только что полученных вестях с родины.

Игорь… Он всегда желал добиться воинской славы, но постоянно проигрывал. А ведь Ольга, несмотря ни на что, так любила его! Некогда и Светорада была просватанной невестой Игоря, но сбежала перед свадебным пиром с тем, кого любила без памяти. Именно Ольга и помогла им, хотя сделала это главным образом для того, чтобы избавиться от нежелательной соперницы. Позже, когда они с Ольгой встретились вновь, на их долю выпали нелегкие испытания, сблизившие и сдружившие их. После небезызвестных событий у смоленской княжны остался сын Ольги и Игоря, маленький Глеб,[38] которого Светорада вот уже много лет называет своим сыном, не признавшись даже Ипатию, что это не ее дитя. По крайней мере Ипатий, одно время страстно хотевший, чтобы она родила ему ребенка, благодаря Глебу не попрекал ее бесплодием. Что до отца Глеба, то Ипатий никогда не спрашивал о нем… А она ничего и не говорила.

Вздохнув, Светорада извинилась перед соседками по столу и покинула их. Гости продолжали беседу, пробуя новые блюда, которые расторопные слуги подавали на стол. На сей раз это была рыба, по традиции приправленная корицей, гвоздикой, индийскими специями, грибами, уксусом, медом, виноградным соком и укропом. Запивать рыбу полагалось неразбавленным вином, терпким и ароматным, и некоторые гости заметно охмелели. Поэтому, когда звуки хора неожиданно смолкли и зазвучал бубен, к которому присоединились приятные мелодичные переливы, издаваемые арфой и кифарой,[39] они стали удивленно озираться.

Сперва улыбающиеся юные слуги посыпали мрамор пола легкими розовыми лепестками, потом на полукруглом проеме, ведущем в триклиний, откинулся занавес и в зал ровной вереницей стали входить танцовщицы. Гости оживились, а некоторые даже пьяно трясли головами, когда заметили впереди юных танцовщиц саму хозяйку поместья.

Обычно в Византии знатные ромейки не позволяют себе плясать на пирах, однако Ипатий, знавший, как дивно умеет танцевать его княжна и как она любит танцы, не посмел ей перечить, когда она выказала желание примкнуть к хороводу набранных в окрестностях девушек. Сейчас Светорада гордо и величаво шла среди них, ее золотистые глаза в обрамлении янтарных украшений ярко блестели, а движения были необычайно грациозны. К тому же танец был вполне пристоен: плясуньи едва ли показывали пирующим больше своих босых ножек, выглядывающих из– под длинных юбок.

Танцовщицы, двигаясь под звуки резкой и своеобразной музыки, то кружили тесными группками, то плавно выстраивались в одну цепочку. Светорада хорошо поработала с плясуньями, в их танце чувствовалась слаженность, одинаковые движения рук уподоблялись колыханию ячменных колосьев, а в изящных наклонах стана, когда они, соединив пальцы, проскальзывали в некоем замысловатом узоре, казалось, таилось нечто, что нельзя было назвать даже скромностью… Скорее гордостью. И только эти босые ножки, которые мелькали среди то и дело взметающихся ароматных розовых лепестков, могли смутить воображение зрителей, считавших это вызовом, напоминанием о телесности, о ее соблазнах и греховности.

Между тем величавые звуки арфы сменились более живым и быстрым ритмом, девушки сходились и расходились все быстрее, плавно кружились, на их разрумянившихся лицах сияли улыбки, а распущенные волосы словно летели вслед за ними. Они все живее двигались то в одну, то в другую сторону, пока не выстроились перед зрителями полукругом, грациозно подняв руки. Миг – и музыка смолкла, плясуньи замерли. Наступила тишина. Но лишь на миг. Потом раздались рукоплескания.

Ипатий первый встал, хлопая в ладоши, а там и Агир поднялся, и иные гости. Женщины, невольно пораженные и смущенные тем, что произошло, тоже били в ладоши, только не смели встать. Некоторые улыбались, когда девушки и госпожа Ксантия выходили из триклиния, и даже ворчливая Анимаиса заметила, что некогда в самом Палатии при второй императрице Зое исполнялись такие танцы, причем августа тоже принимала в них участие. Тем не менее Анимаиса не удержалась, чтобы не добавить ложку дегтя в мед, и сказала, что об упомянутой ею императрице Зое из рода Заутца поговаривали, будто она была бесстыжей и распущенной особой. Однако ее муж Агир со своего места громко добавил, что это не мешало Зое Заутца быть обворожительной женщиной, а император Лев любил супругу без памяти и долго ее оплакивал, когда она внезапно скончалась.

Веселый и счастливый Ипатий, откинувшись на спинку кресла, вдруг заметил, что его брат Зенон сидит с каким– то оторопелым видом.

– Что, достойный препозит, сейчас подобные развлечения не практикуются в Священном Палатии?

Зенон медленно повернул к нему свое круглое, как луна, лицо.

– Практикуются. В Палатии вообще много позволено. Однако знаешь, брат, я все время думал, кого напоминает твоя славянская возлюбленная. Сдается мне, что она похожа и ликом, и повадками на бывшую императрицу.

– А ведь и впрямь так, – поддержал Зенона сидевший с другой стороны Агир. И, помедлив, произнес: – Странно.

Позже, когда пир был окончен и гости разъехались, Ипатий увидел Зенона на опоясывающей усадьбу галерее. Евнух задумчиво смотрел на плывущую высоко в небе луну и даже не повернулся, когда Ипатий подошел и встал рядом. Какое– то время они так и стояли, глядя на озаряемое луной небо, похожее на темное вино, в которое подмешали воду. На его фоне высившиеся в саду кипарисы и тополя, тонкие и неподвижные, казались замершими стражами. Ночная роса уже принесла прохладу и прибила пыль, появились летучие мыши, стрекотали цикады.

– Ну и что ты, строгий исполнитель церемониалов, скажешь о нашем пире в Оливии? – позевывая, спросил наконец Ипатий и перекрестил рот. – Не шокирован ли ты нашими простыми сельскими нравами?

– Меня шокировало иное, – ответил препозит двора, не поворачиваясь к брату. – И слепец бы увидел, насколько ты популярен в феме Оптиматы. И все твои гости, начиная с главы сената и заканчивая вдовой Прокопией, просто преклоняются перед тобой… может, даже любят. Последнее было бы совсем неплохо, если бы ты имел репутацию верного человека в глазах священнейшего базилевса. Но он думает о тебе иначе. Считает, что ты упрямый и богатый динат,[40] сторонишься особы Льва Македонянина,[41] особенно теперь, когда мятежный Дука ищет себе союзников…

– Я верен Льву Мудрому! – Ипатий резко повернулся, так что даже звякнули драгоценные подвески его расшитого оплечья. – Беру в свидетели небо, у меня и в мыслях нет изменять светлейшему!

Но Зенон продолжил, словно и не заметил реплики брата:

– И если слухи о твоей популярности дойдут до пребывающего в Ираклии Понтийской кесаря Александра… Царственный Александр, человек недобрый и наслаждающийся интригами, легко сочинит что– нибудь такое, что скомпрометирует тебя, и ты окажешься в немилости при дворе. Поэтому я вновь прошу тебя, Ипатий, – повернулся к брату Зенон, – возвращайся как можно скорее в Константинополь, пади к ногам Льва Философа, светлейшего и Богом избранного, докажи свою верность, служа ему.

Ипатий склонился, опершись локтями о мрамор балюстрады. Он задумался о том, что недавно сообщил ему Прокл: корабль патрикия с закупленными кожами уже вышел из Херсонеса, но все– таки было бы желательно дождаться его прибытия, чтобы сообщить капитану, с кем иметь дело в Константинополе. А после этого ему уже ничто не помешает вернуться в столицу.

– Через несколько дней праздник святого Пантелеймона.[42] Мы отстоим со Светорадой в церкви монастыря литургию и начнем сборы. Тебя это устроит?

Когда Зенон согласно кивнул, Ипатий стал просить брата похлопотать при дворе о его друге, херсоните Прокле.

Глава 3

Море искрилось в солнечном свете. Большая хеландия,[43] разрезая узким носом волны Понта Эвксинского, шла на всех парусах вдоль малоазийского берега Византии.

Пригнувшись при выходе из низкой кормовой надстройки, Светорада невольно прикрыла рукой глаза от слепящего солнечного света. Только через миг она разглядела беседующего с капитаном Ипатия. У того был встревоженный вид. Он не зря зафрахтовал для переезда столь мощный корабль – слухи о волнениях в связи с мятежом Андроника Дуки беспокоили многих, ибо никто не знал, что может случиться в ближайшее время.

Светорада увидела под палубой слаженно налегавших на весла гребцов, сильные спины которых лоснились от пота. Но, тем не менее, многие из них подняли головы, заметив наверху нарядную молодую женщину в светлом, по восточной моде, тюрбане и разлетавшейся на ветру ярко– голубой легкой накидке. Лицо Светорады до самых глаз было прикрыто полупрозрачной вуалью, причем не столько от скромности – когда это красавица княжна смущалась мужских взглядов? – сколько для того, чтобы горячее солнце не сожгло кожу. Ей бы не хотелось приехать в столицу мира Константинополь загорелой, как какая– нибудь собирательница винограда.

Стоя у борта корабля, она вглядывалась в проплывавшие мимо них берега. Песчаные отмели у воды казались на солнце почти белыми. Мощные сторожевые башни из камня венчали округлые возвышенности.

К ней подошел Ипатий.

– На море все спокойно, душа моя, и вскоре мы войдем в воды Босфора. С Божьей помощью наше плавание пройдет спокойно.

Однако Ипатий все равно выглядел удрученным.

– Ты думаешь, что мятеж этого Дуки и впрямь может привести к волнениям?

Ипатий кивнул.

– Я знавал этого Андроника Дуку. Очень умный, жесткий и властный человек. Он и с базилевсом держался, как с низшим, хотя, что там говорить, император Лев порой словно напрашивается, чтобы с ним вели себя дерзко, – столько в нем неуверенности, некоего смущения, как будто вся империя держится не на его плечах, а он сам случайно оказался на троне. Из– за его робости им и помыкают все, кому угодно: то бывший тесть Заутца, то главный евнух Самона, то патриарх Николай. Вот Андроник, более способный, смелый и решительный, и возмечтал добиться трона.

– А такое возможно?

Ипатий хмыкнул.

– Такое в Византии не диво. Скажу тебе, что даже отец нынешнего императора пришел к власти, свергнув и убив своего предшественника Михаила Пьяницу.[44]

Светорада усмехнулась. Надо же, какое прозвище было у императора! Нынешний правитель Лев льстиво зовется Мудрым или Философом из– за своей учености. И все же он опасается за свой трон. А вот на Руси над всеми князьями стоит Олег по прозвищу Вещий. И хотя у Светорады остались о нем не самые приятные воспоминания, она ощутила гордость, оттого что Олег в далекой Скифии непреложный правитель. Взяв в свои умелые руки власть после смерти Рюрика, он расширил и укрепил Русь, да и вообще, правит так, что даже Игорь, сын и наследник Рюрика, не смеет противостоять ему.

В Византии же… Она молча выслушала рассказ Ипатия о том, как произошло убийство Михаила. Ипатий говорил с ней по– русски – не только потому, что не хотел, чтобы их поняли другие, но и чтобы Светораде было приятно. К тому же она – некогда легкомысленная девушка, а ныне подруга и советчица – была не из тех женщин, с которыми можно говорить лишь о нарядах, сплетнях или кухне (правда, что касается последнего, то Светорада была почти поэтом – так порой говаривал Ипатий). Светорада многое понимала из того, что происходило в Византии, вникала во все дела Ипатия. Он даже поведал ей, что когда фрахтовал в Ираклии корабль для переезда, то встретился там с самбазилевсом[45] Александром. Высокородный кесарь принял Ипатия, но держался с ним холодно и жестко. Среди окружавших самбазилевса патрикиев Ипатий видел своего сына Варду. Ипатий сразу понял, что Варда в милости у кесаря, поскольку тот улыбался молодому воину, брал его под руку, выражая свое благоволение. Ну а Варда, непримиримый к отцу, явно настроил Александра против своего родителя, что было весьма прискорбно.

Тем не менее Светорада уловила в голосе Ипатия и некую гордость. Сын все же… Хоть и непокорный.

– А Варда похож на тебя? – спросила княжна.

Ипатий потер щеку, заросшую седой щетиной. Перед возвращением в Константинополь он решил отпустить бороду, так как большинство ромеев, стремясь походить на своего правителя Льва, отказались от моды гладко брить лица. Однако Светорада находила, что Ипатию это не идет, – слишком уж старит его. Но сказать ему об этом не решилась.

– Варда стал очень хорош собой, – произнес патрикий опять– таки с гордостью. – Воинская служба явно пошла ему на пользу. Плечистый, сильный, он похож на греческое божество, как их изображают в статуях. А похож ли он на меня?.. Нет, пожалуй. По крайней мере у него такие же светлые глаза, как и у Хионии.

Светорада вдруг ощутила, как несколько раз гулко ударило сердце. И мелькнула догадка: а не ее ли это Тритон?..

Задумавшись, она отошла от Ипатия, смотрела на море. Нет, не может быть, чтобы ее случайный любовник оказался сыном Ипатия, судьба не должна так шутить с ней. Они никогда не виделись с Вардой, но княжна была наслышана, как грубо и непочтительно он отзывается о сожительнице отца. А тот, из моря, был так ласков… Нет и нет – она не желала верить, что хамоватый Варда и ее ласковый любовник одно и то же лицо!

Светорада вспомнила, как еще несколько раз ездила купаться на морское побережье под скалами у Пантелеймоновского монастыря. И каждый раз Тритон поджидал ее там. Они плавали в волнах, дурачились, смеялись, целовались, предавались любви… Ах, как это было похоже на любовь… Их безудержная, сводящая с ума страсть… Тритон, очень умелый любовник, обладал неистощимой фантазией, он был ласковым и неутомимым. Что он вытворял с ней! И какое это было восхитительное бесстыдное безумие!.. Тритон всегда говорил, что его наяда дарит ему почти забытые ощущения желания и нежности. Но кроме как о своей страсти, они ни о чем больше не говорили, словно понимали, что это может разрушить дивное очарование их свиданий. И хотя Светораде было любопытно узнать, кто ее таинственный любовник, сам Тритон как будто стремился остаться неузнанным.

– Пусть я буду для тебя просто подарком моря, – сказал он в их последнюю встречу.

Последнюю… Ибо когда Светорада в очередной раз приехала к морю, Тритон не явился на свидание… Она и не ожидала, что это настолько расстроит ее. Поэтому приходила в условленное место еще несколько раз, ждала, всматривалась в скалистое побережье. Ей было обидно, что любовник оставил ее… иначе это и не назовешь. Его неожиданное исчезновение задевало самолюбие признанной красавицы и привносило в ее жизнь некий отголосок одиночества. Неужели чуда больше не повторится и ее негаданная тайная любовь уже в прошлом? Когда она в последний раз ждала Тритона на их месте, то оставалась у моря так долго, что взволнованная Дорофея послала на ее поиски Силу. Раб– древлянин, обнаружив одиноко сидевшую у моря Светораду, сказал:

– Всему однажды приходит конец.

И княжна уловила в его серых глазах явное сочувствие.

Больше она купаться не ездила. Сперва обида на Тритона не пускала, а потом хлопоты, связанные с переездом в Константинополь. Тем не менее о Тритоне она думала чаще, чем ей хотелось бы. Их отношения напоминали княжне зарождение любви… Такой любви, от которой бьется сердце, путаются мысли, тысячи желаний и волнений переполняют душу. С Ипатием она жила в довольстве и покое – вполне достаточно, чтобы не вспоминать о страстях. Но вот поди ж ты… Вновь захотелось чего– то сладкого, запретного. Как в юности, когда она была совсем девчонкой и посмела влюбиться в того, кто не был ей предназначен.

От мыслей и воспоминаний Светораду отвлекли громкие команды капитана. Громче ударили в било, задавая ритм гребцам, а тяжелые весла, поднявшись с одной стороны, с другой глубже ушли в воду, разворачивая корабль. Понт Эвксинский остался позади, синий и огромный; волны переливались вокруг, ни на миг не оставаясь без движения; вдоль бортов мелькали мокрые спины играющих дельфинов. Кормчие, не отрывая глаз от видневшейся между зелеными берегами протоки, сильно налегали на рулевое весло, направляя мощную хеландию в Босфорский пролив.

– Радуйтесь, Бог посылает нам попутный ветер! – воскликнул капитан.

Как всегда, в этом месте на корабль налетели чайки, крикливые, требовательные. Ипатий передал Светораде поднос с мелко нарезанными кусочками хлеба, и она стала кидать их прожорливым птицам. Чайки пикировали и ловили подачку прямо на лету, подбирали упавшие крошки с поверхности воды, зависали над палубой в ожидании очередной порции.

Светорада смеялась, а Ипатий неожиданно вспомнил, как любит это развлечение Глеб. Светорада промолчала. Именно Ипатию принадлежала идея оставить Глеба в поместье.

– Еще неясно, как у нас все сложится в Константинополе, – пояснял он, уговаривая возлюбленную не брать с собой сына. – Удержусь ли я на службе, ждет ли меня опала? В Палатии это всегда так неожиданно. А в Оливии Глеб под защитой, да и для его здоровья лучше побыть там до октября. Вспомни, как помогло ему пребывание в провинции в прошлом году. К тому же приглядывать за ним будут авва Симватий и наш верный управитель Роман.

Светорада уступила. Правда, ее все– таки тревожила мысль, что ребенок столько времени будет проводить со священником. И хотя Светорада понимала, что Глеб в том возрасте, когда мальчиков полагается освобождать из– под женской опеки и передавать на воспитание мужчинам, ей не хотелось, чтобы наставниками сына стали монахи. Уезжая, Светорада дала строжайшие указания управляющему Роману, чтобы тот проследил, дабы ее мальчик чаще оставался в Оливии, играл с местными детишками, больше отдыхал и резвился на воздухе, а не ходил по поводу и без повода в монастырь.

Светорада вздохнула при мысли, что долго еще не увидит своего малыша. Сына Ольги и Игоря, которого она назвала своим. И еще Светорада подумала, как бы сложилась судьба мальчика, если бы он остался с родителями, которые теперь составляли супружескую пару. Во всяком случае он мог стать законным наследником Руси. Теперь же Глеб для них безвозвратно утерян.

Вверху захлопал надуваемый ветром парус. Темно– синие волны Босфора вспенивались белыми гребешками, по обе стороны пролива зеленели холмистые берега, на которых виднелись окруженные каменными оградами виллы знати, похожие на крепости, и деревянные стены крестьянских домов. Хвойные деревья и светлые строения придавали берегам удивительную живописность. А впереди уже сверкало на солнце Мраморное море – Пропонтида.

Царьград, словно некое дивное видение, возвышался на высоком длинном берегу, вырисовываясь на фоне солнечного неба причудливыми куполами и башнями. Стены, окружавшие город со всех сторон и проходившие над водами моря, высокие и толстые, зубчатые и неприступные, представляли собой самое надежное защитное сооружение. Но все же более всего притягивал взгляд огромный купол с крестом в вышине. Святая София! Храм, в котором Светорада впервые ощутила величие и мощь великого Бога христиан!

По мере приближения к Константинополю движение по Босфору становилось все оживленнее: мимо проплывали мощные военные дромоны и хеландии, проносились под склоненными парусами быстроходные галеи,[46] скользили мелкие рыбацкие лодки. Большие корабли, проходившие мимо, были нагружены мраморными глыбами, жалобно блеявшим скотом, а также тюками товаров, амфорами и пифосами с зерном, винами, благовониями. С каких только концов света не приплывали сюда корабли, обогащая столицу мира – Царьград, как называли этот город на Руси, богохранимый Константинополь, «золотой мост» между Европой и Азией. Из Африки привозили слоновую кость, раковины– жемчужницы, золотой песок и белые алмазы, не слишком красивые, но совершенно необходимые для огранки драгоценностей. Из западных стран доставляли вино, олово, древесину, из Греции – шерсть и великолепных, спокойных, как изваяния, волов. Из Таврики в Константинополь шли корабли с кожами, вином, солью и соленой рыбой, из Хазарии привозили быстроногих коней, а из Скифии, то есть Руси, – меха, мед, янтарь и рабов… Приплывали из дальних пределов Индии корабли с серебром, металлами и драгоценными каменьями, из страны Синов[47] – с великолепным железом и великолепными же тканями. Персия продавала тут сладкие и острые пряности, благовония, а иные азиатские государства поставляли зерно, мыло, фрукты, лен– сырец и тоже рабов…

Надо отметить, что значительная часть товаров поступала в Византию в виде сырья, которое местные умельцы превращали в изумительные товары: украшения, ковры, ткани, мебель и… великолепные дворцы. Предметы роскоши, изготовляемые в мастерских Константинополя, пользовались популярностью не только в самой Византии, но и во всем мире. И Царьград – столица мира, как о нем говорили, – богател и рос на торговле, становился законодателем мод, образцом для подражания, славился во всех пределах. Этот город был окружен завистниками и врагами, но смотрел на них как бы свысока, ибо ромеи считали, что только они одни находятся под особым покровительством Бога. Они – истинная цивилизация, сохранившая блистательную культуру греко– римского мира, а все остальные – варвары. И мир за пределами Византии – варварский.

Светорада помнила, как поначалу даже стыдилась своего положения иноземки, как стремилась перенять местные обычаи и стать своей в этом чуждом ей мире. Потом поняла, что в Византии живут такие же люди, как и она сама. В общем, свыклась. Сейчас, когда подоспевшая к госпоже Дорофея заботливо поправляла складки ее одежды и прятала под тюрбан выбившиеся на ветру непокорные завитки волос – ах, порой Дорофея была до отвращения услужлива! – Светорада с удовольствием смотрела на беломраморные дворцы с колоннами, на высокие храмы, на монастыри среди зеленых кипарисов и сосен.

Хеландия, маневрируя среди множества судов, вошла в воды залива Золотой Рог, где покачивался целый лес корабельных мачт. Когда– то Ипатий объяснил русской княжне, что этот вдававшийся глубоко в сушу залив назван так не только потому, что его очертания похожи на крутой бараний рог, но и потому, что сюда стекались все богатства мира. Когда они причалили, Ипатий прочитал благодарственную молитву по поводу благополучного прибытия, и они по сходням сошли на пристань в гавани Неорий. Затем осторожно двинулись мимо свернутых в бухты канатов и штабелей товаров, поднялись по мощенному булыжниками склону туда, где за рядом крытых амбаров и складов их уже ждали богатые носилки. Когда патрикий с княжной и ее наставницей удобно расположились на мягких подушках, Сила дал знак и мускулистые рабы, специально прикупленные Ипатием африканцы – темнокожие, с огнем в глазах и черными курчавыми волосами, – подняли носилки на плечи. Еще недавно древлянин Сила просто пугался этих непривычных для взора славянина иноземцев, теперь же так прикрикнул на них, что они едва ли не трусцой побежали, неся на плечах паланкин, занавешенный бахромчатым сукном.

Дом патрикия Ипатия Малеила располагался в районе Эстратигиона, к северо– западу от величественного храма Святой Софии. Это был аристократический квартал столицы, хотя – Светорада это сразу заметила – в Царьграде не было, как, например, в Киеве и Смоленске, своего торгово– ремесленного Подола или высокой Горы, где селились бояре. Здесь лавочки и мастерские ремесленников стояли бок о бок с роскошным собором или пышным дворцом, и только знать могла решать, украшать ли округу своего обиталища. Иногда богачи сговаривались с простолюдинами, иногда даже принуждали владельцев скромных строений следить за порядком или же просто съехать с насиженного места.

Ипатий владел аккуратным особняком на тихой улочке за небольшой церковью Святой Анны, а по соседству с ним находился богатый дом византийского ювелира, грека Макриана. Это был достаточно известный и состоятельный торговец, имевший знатных клиентов из самого Священного Палатия. Да и вообще, ювелиры среди ремесленников считались чуть ли не аристократией, поэтому патрикий Ипатий приветливо кивнул соседу, когда тот вышел навстречу и радостно заулыбался вернувшейся чете. Светорада даже премило раскланялась с живой, веселой женой ювелира Палладией, а потом пригласила их в гости на ужин.

– Ты чересчур с ними любезна, – заметил Ипатий, когда они вошли в ворота особняка.

Светорада ничего не ответила. Она уже знала, что византийцы предпочитают вести замкнутый образ жизни, избегая дружить с соседями. Однако у нее на Руси считалось, что добрый сосед зачастую важнее дальнего родича, да и нравились Светораде Макриан и его супруга, у которых всегда можно было узнать свежие новости, поболтать о всяком, сходить с Палладией на рынок или в церковь, когда Ипатия задерживали дела при дворе, а она вынуждена была день– деньской проводить время за вышиванием, уединенно и скучно, как какая– нибудь византийская матрона.

Городской дом Ипатия был построен, как принято у ромеев, с учетом того, чтобы оградить внутреннюю жизнь его обитателей от внешнего мира. Окруженный высокой стеной, он смотрел на улицу своей тыльной стороной, с которой находились два подслеповатых, забранных решетками окошка и небольшое крыльцо под полукруглой аркой. Здание было выложено из тесаного светлого камня, перемежающегося рядами красного кирпича. Жилые строения располагались под углом к фасаду, выходившему в вымощенный гладким камнем двор, где бил фонтан. В глубине двора, в тени высоких платанов, притаилась беседка. По украшавшим вход колоннам вились побеги роз с нежно– розовыми бутонами. Светлая мраморная лестница вела во внутренние покои, обстановка которых поражала богатством и роскошью.

Когда Ипатий только обустраивался тут, он во всем старался угодить вкусам своей княжны, стремился, чтобы все соответствовало ее желаниям, и теперь Светорада весело переходила из комнаты в комнату и бойко отдавала распоряжения: расчехлить мебель, проветрить комнаты, снять ставни с больших окон триклиния. Сколько же удовольствия доставлял ей этот роскошный, уютный дом! Она любовалась облицованными ониксом полами, отполированными так, словно на их поверхности замерли капельки воды и льдинки, мозаичными изображениями цветов и переплетающихся виноградных лоз на стенах, мерцающими портьерами, которыми были занавешены полукруглые проходы из покоя в покой, и удобными сиденьями на изогнутых когтистых лапах, расставленными по всему дому. Ей нравилось здесь все: драгоценные безделушки на полках, резные поставцы, изящные столики, ковры.

Ипатию было приятно, что его возлюбленная так оживилась, он даже не пенял ей за некоторую фамильярность в обращении со слугами. Светорада сбросила накидку и свой дорожный тюрбан, ее уложенные в греческую прическу волосы чуть растрепались, и теперь изящные завитки красиво обрамляли нежное личико. Княжна тут же распорядилась и насчет ужина. Конечно, Ипатий предпочел бы в первый вечер отдохнуть с дороги, но раз уж Светорада решила принять гостей… Впрочем, патрикий привык потакать ее прихотям и желаниям. В этом была его радость.

Вечером они с гостями расположились в триклинии, вкушали яства при свете ламп в виде стеклянных шаров, говорили о делах. Макриан, пухлый, важный, отпустивший в подражание императору бороду, рассказывал, что, по его мнению, брак Зои Карбонопсины и Льва все же состоится, так как он получил заказ из Палатия: сделать для матери наследника роскошную диадему из перегородчатой эмали и темных рубинов – не иначе как к коронации. Да и в городе сейчас полным– полно латинских священников, кои привезли разрешение Папы Римского на брак императора. Говорят, будто патриарх Николай в гневе, потому что эти причащающиеся опресноками еретики[48] сейчас слишком почитаемы тут, да и император принимает их с великой милостью. Но для Макриана это довольно выгодно: легаты Папы прикупили у него немало эмалевых триптихов, кадильницу и даже женские браслеты – скорее всего, для своих любовниц, ибо известно, насколько эти бритоголовые священники– латиняне развратны и как много внимания уделяют женщинам.

Ипатий, обсуждая с Макрианом четвертый брак Льва и Зои, сказал, что если бракосочетание состоится, то патриарх даст разрешение на развод и ему. Рассуждая на эту тему, мужчины так углубились в тонкости законов о браке, что женщины завели негромкий разговор о своем – о новой моде и украшениях, о проделках юродивых на форумах города. Поговорили и о том, что супруга проэдра Анимаиса (одна из клиенток Макриана), несколько дней назад тоже вернувшаяся в Константинополь, поведала жене ювелира о чудесном супе, приготовленном Светорадой для пира в имении Оливий. Анимаиса похвалялась перед Палладией, что разгадала рецепт этого супа. Это рассмешило княжну, которая была весьма невысокого мнения о проницательности жены Агира. Светорада, конечно, понимала, что сейчас Палладия тоже начнет выпытывать у нее рецепт блюда, о котором Агир и Зенон даже при дворе рассказывали. Однако Палладия, украдкой поглядывая на увлеченно спорящих мужчин, неожиданно заговорила о Варде.

– Варда был тут, я видела его подле вашего особняка несколько дней назад, – негромко начала она. – Преданный Ипатию привратник не пустил его, ссылаясь на указания хозяина, но я и мои девочки все же смогли уговорить Варду навестить нас. Ах, как же он хорош в лорике[49] стратилата! Его шлем был украшен каменьями лучшей огранки – уж я, как жена ювелира, смогла это оценить, – и плюмажем из белоснежных страусовых перьев.

– Опиши мне Варду! – вдруг попросила Светорада.

Палладия недоуменно посмотрела на княжну: разве она только что не сделала это? Увы, она лишь сказала, что Варда хорош собой, что у него воинская осанка, причем не такая, как у грубых схолариев,[50] а благородная, как у офицера дворцовой гвардии или как… у породистого скакуна. В сыне Ипатия хлопотливая жена ювелира видела прежде всего выгодного жениха для одной из своих дочерей, а у них их было пять, и за каждой давали неплохое приданое, как уверяла Палладия, тут же принявшись перечислять, что в него входит. Но Светорада ее уже не слушала, ей было тревожно. Не хватало еще, чтобы именно Варда был ее безрассудной морской любовью! Как бы ни любил свою княжну Ипатий, он не простил бы ей связи с собственным сыном. Патрикий вообще не простит ей измены – он так и сказал однажды, когда почувствовал, что силы его убывают и ему не всегда удается удовлетворить жадную до ласк Светораду.

– Если ты изменишь мне, между нами все будет кончено! – заявил как– то Ипатий, и голос его звучал непривычно сухо и решительно.

Да, этот добрый и внимательный человек придерживался суровых правил, когда дело касалось супружеской верности. Светорада понимала, что, женившись на ней, Ипатий даст ей полную гарантию покоя и обеспеченности. Но если… Некогда Светораде довелось хлебнуть горя в нужде, и она боялась чего– то подобного даже больше, чем смерти. Ибо незащищенность делала ее никем. Иностранка на чужбине, в стране, где на падшую женщину смотрят с презрением…

Эти мысли не оставляли Светораду, и, когда гости уже ушли, она, переодевшись ко сну, вошла в примыкавшую к спальне молельню. Опустившись перед иконами на колени, княжна попросила строгую Матерь христианского Бога смилостивиться над ней и сделать так, чтобы ее невольное прегрешение кануло в прошлое. Светорада же и далее будет оставаться доброй и преданной женой своему невенчанному мужу.

Когда княжна, осенив себя уже ставшим привычным крестным знамением, встала с колен и вернулась в спальню, она увидела, что Ипатий сидит на краю ее ложа в светлой домашней хламиде. Светорада откинула легкую ткань постельного полога и, грациозно опустившись, легла поперек широкой кровати. Какое– то время она слушала рассуждения Ипатия о том, как повлияет на их положение вмешательство папских легатов в брачные дела в Византии, как лично он сам постарается встретиться с кем– нибудь из них и попросит освободить его от уже давно недействительного брака с прокаженной Хионией.

Однако постепенно речь Ипатия стала замедляться, он делал все более долгие паузы и при этом не сводил взора с возлежавшей перед ним княжны. Когда– то он знал ее беспечной юной девушкой, игривой и кокетливой, любившей поплясать и посмеяться. И хотя она все так же любила веселье и смех, Ипатий заметил, что Светорада стала мудрее, нежнее, женственнее, обольстительнее… Поэтому он не мог не любоваться небрежной грацией ее расслабленной позы, когда она слушала его, подперев рукой голову. Растрепанные золотые кудри обрамляли нежное лицо, пышной массой ниспадая на светлый шелк простыней, а легкие складки ночной сорочки соблазнительно обтягивали бедро, подчеркивая его крутой переход в удивительно тонкую талию, и не скрывали линии длинных стройных ножек. Ну а босые ступни с крохотными пальчиками, высоким подъемом и изящной щиколоткой и вовсе не были прикрыты тканью… У Ипатия пересохло в горле, кровь застучала в висках, и он, разволновавшись, стал торопливо расстегивать застежку хламиды на плече.

Светорада с готовностью обняла его, услышала рядом прерывистое дыхание, ощутила под пальцами сухую, вяловатую кожу. Да, Ипатий был не молод, но все равно оставался нежным и чутким любовником. Он всегда мог вызвать в ней волнение, растормошить, увлечь, восхитить… Он никогда не спешил, сосредотачиваясь на легких, почти невесомых ласках. Его пальцы и губы, знавшие каждый изгиб этого нежного тела, умели возбудить в ней потаенную чувственность. Ипатий получал удовольствие, видя, как она расслабляется в его руках, как начинает сбиваться ее дыхание, и его ласки становились все более нескромными – он знал, что Светораде это нравится, знал, как доставить ей удовольствие. Любить ее… Не скромницу, не суровую строптивицу, а покорную, чуткую женщину, возле которой он все еще чувствовал себя мужчиной…

Светорада откидывалась, позволяя ему делать с собой все, что угодно. Да и сам он, опытный и изощренный любовник, знал, что ей нужно в данный момент, и не оставлял ее в покое, пока дыхание княжны не стало перемежаться стонами, пока она вся не раскрылась, выгнувшись ему навстречу, а ее ноги и грудь охватила дрожь, пока, наконец, громкий крик не оповестил, что он все же довел ее до высшей точки блаженства. И только тогда Ипатий быстро лег на нее, двинулся раз, другой…

Светорада уже свыклась с тем, что для себя он оставляет самую малость. Потом Ипатий скатился с нее, дышал тяжело и глубоко. Она покорно склонила голову на плечо любовника, слушала, как затихают удары его сердца… И почувствовала внезапно нахлынувшую грусть. Увы, Ипатию было за пятьдесят, и, вопреки всем ваннам и душистым мазям, запах старости становился все сильнее. В этой почти супружеской постели Светораду все чаще посещало единственное желание: увидеть рядом не этого мужчину, а гибкое молодое тело… ее Тритона, который так взволновал ее душу, ее естество. Грех, как говорят христиане? Но каким сладким был этот грех!..

Утром, когда Светорада проснулась, Ипатия уже не было рядом. Она долго лежала в постели, подремывая и вслушиваясь в долетавший извне гул большого города: колокольный звон, людские голоса, цокот подков по каменным плитам, даже рев животных, который то и дело раздавался за окнами. Увы, как ни хотел Ипатий поселиться в укромном месте, все же в Константинополе было слишком много скотных рынков, и один из таких – Стратигия, рынок мелкого убойного скота, – располагался относительно недалеко от их дома.

Когда Светорада, с кое– как заколотыми волосами, в легком льняном хитоне, спустилась в триклиний, Дорофея сообщила, что госпожу дожидается учитель музыки. Светорада только пожала плечами. Пусть ждет. Ей принесли завтрак: оливки, вареное яйцо, огурцы с зеленью в сметане. Рядом стоял кубок с легким разбавленным вином. Отпив из него, Светорада долго и внимательно рассматривала кубок. Он был украшен цветной эмалью, его ручки были в виде голубиных крыльев, а по ободу шла богатая чеканка: львы пробираются сквозь заросли тростника. Только византийцы умели делать столь тонкие и красивые вещи. Но и стоили они недешево. Однако Ипатию для его княжны ничего не жаль, да и средства у него на это имелись: он получал весьма неплохую ругу за службу, владел сдаваемыми в аренду многоквартирными домами в квартале Пульхерианы у Золотого Рога, а еще приторговывал, хотя и тайно.

Светорада вдруг вспомнила, что вчера вечером Ипатий попросил, чтобы она сходила в порт и посмотрела, не прибыл ли его херсонесский корабль с кожами. Что ж, это все успеется, а пока она займется музицированием.

Учитель музыки, юноша по имени Авип, терпеливо ждал госпожу, пока та соизволит выйти к нему. Он был беден и тайно влюблен в свою ученицу. Светораду несколько веселила его скромная влюбленность. Разговоры с ним она начинала игриво: то похвалит его новую тунику, то спросит, не нашел ли он наконец себе невесту, а то и попросту взлохматит его кудрявые волосы. Миленький мальчик был немного длинноносым, что, впрочем, не слыло у ромеев признаком некрасивости – скорее небольшой ровный носик Светорады считался у них чем– то иноземным и неидеальным, поскольку идеальным было только то, что соответствовало ромейским понятиям красоты. Но Светорада, никогда не испытующая сомнений по поводу своей внешности, держалась так непринужденно и с такой грацией, что присущее ей обаяние делало ее красавицей вопреки всем общепринятым здесь канонам.

Длинноносый Авип был в восторге вновь начать уроки с прелестной госпожой Ксантией. Она же, в свою очередь, рада была предаться занятию, ибо никогда раньше ее не учили музицированию. Кифару, которая была куплена по случаю начала занятий, Авип подал ей с благоговением, при этом вздрогнул, когда, поясняя урок, его пальцы нечаянно коснулись пальчиков Светорады. Он начал заикаться, смущенный то ли веселыми взглядами Ксантии, то ли строгой, осуждающе молчавшей Дорофеей, но постепенно занятие вошло в нужное русло. Светорада хотела повторить прошлые уроки и, взяв в руки инструмент, почти час не выпускала его, сперва слушая советы Авипа, а затем пытаясь наигрывать что– то свое. Авип ей подсказывал, увлекаясь в пылу объяснений, и между ними сложилось привычное взаимопонимание. Они долго перебирали струны, пока Дорофея не сообщила, что госпожу дожидается в прихожей учитель чтения.

За годы жизни в Византии русская княжна научилась и этой премудрости. И хотя учитель чтения был не так мил, как Авип – абсолютно лысый мужчина с вечным выражением уныния на лице (Дорофея даже подремывала под его монотонный голос), – Светорада занималась охотно.

– Сегодня мы почитаем про прекрасную Елену, – раскрывая дорогую книгу в тисненом переплете, сказал учитель и протянул ей стило, чтобы водить по строкам. Он был уверен, что его ученице будет так легче читать. Близорукий, он судил по себе, но Светорада уже довольно бегло читала:

Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену,

Тихие между собой говорили крылатые речи:

«Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна!

Но и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу;

Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!»

И тут старый учитель, сидевший с прикрытыми глазами, вдруг встрепенулся и посмотрел на княжну в немом восхищении.

– Как это верно: «…Истинно, вечным богиням она красотою подобна!»

На его лице появилось некое умильное выражение. Но тут вмешалась Дорофея, проворчав, что учитель – старый греховодник. Тот смутился, начал спешно собираться. Светораду душил смех. Правда, когда Дорофея после ухода учителя стала и княжне выговаривать, что порой госпожа Ксантия ведет себя подобно варварской женщине, а не как добропорядочная византийская матрона, Светорада холодно и резко оборвала ее. Бывали такие минуты, когда в ней просыпалась величавая властность и она вспоминала, кем была рождена. Она знала, что могла стать правительницей, а не терпеть упреки от армянской[51] византийки. Дорофея всегда пугалась в такие моменты и огорчалась до слез, так что вскоре Светорада сменяла гнев на милость и даже приобнимала ее, что всегда и смущало, и умиляло немолодую женщину.

Потом Светорада вызвала управляющего и потребовала отчет о тратах. В лице Светорады Ипатий, безусловно, приобрел прекрасную хозяйку, на которую всегда мог положиться, а управляющий его городским домом просто боялся княжну, хотя она никогда не разговаривала с ним на повышенных тонах. Тем не менее даже ее любезность порой заставляла его волноваться. И самое обидное, что не обманешь ее – она все видит сразу, так что нагреть руки на прокорме слуг, на их одеяниях или на положенной плате за уборку территории вокруг дома было невозможно. Однажды Светорада уличила управляющего в промахе, спокойно указав на допущенную оплошность, и добавила, не меняя интонации, что если подобное повторится, то ему придется искать себе иное место, да еще и без рекомендаций. Зато домашние слуги княжну любили. Как и во многих цареградских домах, здесь было поровну свободных ромеев и купленных на рынках рабов – всего около полутора десятка человек. Они охраняли дом, следили за порядком, содержали конюшню и работали в кухне, чинили, ткали, стряпали. И при этом жили некоей замкнутой общиной, куда неохотно пускали чужаков, а кого– то из слуг могли даже наказать, если те заводили дружбу с соседями или норовили проводить много времени вне дома.

Просмотрев счета, Светорада стала обсуждать, что приготовить на ужин. Она любила фантазировать на кулинарные темы, и в этот раз ей пришла охота приготовить новый соус из молока, яичных желтков, сахара, соли и петрушки с добавлением корицы, имбиря и… О, неужели в доме совсем нет шафрана? Нет, не следует никого посылать, и Светорада жестом остановила уже кинувшегося к выходу толстого управляющего. Ей самой хочется прогуляться по городу и сделать кое– какие покупки.

Это было важное дело – выход в город. Жителям Константинополя всегда полагалось выставлять себя с лучшей стороны, подчеркивая свое превосходство как друг перед другом, так и перед многочисленными приезжими. Поэтому Дорофея буквально извелась, решая, что ее госпоже надеть для прогулки. Несколько нарядов княжны, предназначенных для особых случаев, были просто ослепительны – парчовые, из струящегося аксамита,[52] из знаменитого византийского шелка, густо вытканного замысловатыми узорами. Но были у нее и более простые одежды – из тонкого хлопка, однотонного шелка, мягкой шерсти. В тот день, посоветовавшись с Дорофеей, Светорада нарядилась в длинную столу из бледно– желтого шелка с затканным птицами подолом, закуталась в легкий гиматий[53] шафранового цвета, один конец которого набросила на голову, как вуаль, а сверху надела украшенный мелким янтарем обруч. Волосы она собрала в низкий узел из замысловато сплетенных кольцами кос. Ну и украшения. Без них ромейские матроны не выходили даже в баню. Поэтому Светорада надела на шею плотное янтарное ожерелье, некогда приобретенное в Херсонесе, а в уши вдела золотые серьги в виде крестов на подвесках. И наконец, обулась в узкие башмачки на мягкой подошве с вышитыми на носках золотистыми крестиками.

Для прогулок по городу Ипатий приобрел для своей княжны специальные позолоченные носилки, но молодая женщина с ее неуемной энергией, вместо того чтобы возлежать на подушках, частенько предпочитала пройтись пешком. Носилки – это для особых случаев: выезд на службу в храм Святой Софии, поездка за город или в бани, ну и, конечно же, посещение ипподрома в дни больших гонок. Ипподром располагался достаточно далеко от их дома, и шум игрищ им не досаждал, однако из окон особняка была видна огромная, возвышавшаяся над жилыми постройками города гора, богато украшенная мраморными арками и статуями.

В конце концов со сборами было покончено и Светорада в сопровождении Дорофеи, пары служанок и верного охранника Силы вышла на улицы столицы мира.

Константинополь всегда поражал. Светорада бывала и в иных странах, видела другие города, но все еще помнила тот трепет, который она ощутила, попав сюда впервые. Воистину ромеям было чем гордиться: огромные площади, украшенные позолоченными изваяниями на высоких столбах, триумфальные арки с бронзовыми квадригами наверху, широкие улицы, мощенные мрамором и мозаикой, где рядом с одетыми в шелка и парчу вельможами толпились безобразные нищие, роскошные портики дорогих лавок и богатых мастерских, колоннады вдоль домов, многочисленные статуи совершенной работы, фонтаны в водоемах, поражающие воображение прекрасные храмы, величественные, облицованные мрамором дворцы с золочеными крышами, украшенные барельефами и окруженные великолепными садами. Многоэтажные дома со светлыми, пастельных тонов фасадами и окнами, обрамленными архивольтами;[54] их мощные двери украшались металлическими накладками. Огромное количество рынков, где каждую лавку в качестве подпор украшали колонны, где зазывалы окликали прохожих и где можно было приобрести все, что угодно, – от простого ячменного хлеба до одежд из драгоценного шелка и багдадских узорчатых ковров. И наконец, величественно плывший над городом купол Святой Софии…

Светорада вышла на широко раскинувшийся между строений знаменитый форум Константина. Эта площадь, имевшая овальную форму, была украшена мозаикой и окружена арочной колоннадой. На самом видном месте возвышалась восьмиугольная базилика церкви Богородицы, вокруг которой шла оживленная торговля свечников, продавцов ладана, благовоний и пряных специй. Здесь Светорада приобрела желаемые пряности, потом задержалась в лавке свечника и купила у него высокие витые свечи белого и розового цвета, которые служанка положила в корзину. Под соседним портиком княжна купила немного благовоний у арабского купца, причем пришлось поторговаться – не столько от жадности, сколько по обычаю: арабские торговцы почти всегда завышали цену, и сбивать ее считалось едва ли не обрядом.

В этой торговой кипучей толчее так и тянуло что– нибудь купить для собственного удовольствия. Поэтому Светорада не удержалась, чтобы не войти в лавку меховщика, взглянула на связки темно– золотистого соболя и куницы, огладила пушистый лисий мех. Купец всячески обхаживал нарядную покупательницу:

– Сейчас хоть и жарко, красавица, но за теплом всегда грядет холод, а цены ныне, после того как купцы– русы навезли столько отменного товара, самые умеренные. Но когда русы уедут, цены обязательно поднимутся. И произойдет это, если учитывать нелады русов с эпархом,[55] весьма скоро. Так что не скупись.

Светорада почти не слушала его, поигрывая шелковистой шкуркой соболя. Меха из Руси всегда высоко ценились в Царьграде. А летом тут и впрямь можно было встретить приплывших из ее далекой родины торговцев. Это всегда волновало молодую женщину. Встретить своих, узнать вести с Руси… просто заговорить на родном языке… Светорада почувствовала, как заныло в душе. Молча вышла, не дослушав, что говорил торговец о ссоре русов с градоначальником.

Едва она прошла мимо гигантской бронзовой статуи языческой Геры, стоявшей на выходе с форума, как к ней привязался нахальный юродивый.

– Дай обол,[56] девка, тогда я замолю твой грех! – не то канючил, не то требовал он. – Блуд– то морской волной не смоешь, его отмолить надо.

Светорада хотела обойти убогого, но он прыгал рядом, скалился гнилыми зубами, да и воняло от него ужасно. К полоумным и на Руси было некое снисхождение, но в Константинополе, где к ним относились с религиозным почтением, и юродивые вели себя почти вызывающе. Обидеть такого наглеца считалось непозволительным, их терпели, к их разглагольствованиям прислушивались. Светорада замерла, слушая, как этот грязный бродяга говорит ей о блуде и морской волне… Поэтому, когда Сила уже хотел отпихнуть юродивого, княжна сдержала своего огромного древлянина, велев подать нищему монету. Тот довольно засмеялся:

– Так– так, добрым и Бог помогает. Вот только каждому надо помнить о Всевышнем. Ведь он единственный знает о всех тайных грехах.

Сила даже сплюнул от досады, что ему не разрешили наказать этого вонючего наглеца, а Светорада быстро поспешила прочь, в сторону Месы.

Меса была главной и самой роскошной улицей Константинополя. Неправдоподобно широкая среди храмов и дворцов, бурлящая многочисленной толпой магистраль устремлялась с востока на запад, от площади Августиона, через форумы Константина и Феодосия и дальше разветвлялась на два одинаковых бульвара, один из которых протянулся на юго– запад, к парадным Золотым воротам, а другой – на север, к воротам Харисия. И вдоль всей Месы стояли колоннады, статуи и прекрасные здания, били высокие фонтаны. В этот знойный августовский день горожане Царьграда не сидели дома – они гуляли под портиками[57] или собирались у храмов, заходили под колонны, где можно было выпить бокал вина, обменяться новостями с друзьями, поглазеть на прохожих. Порой мимо проезжали всадники в роскошных одеждах, шли отряды веститоров в блестящих доспехах, сильные рабы несли носилки, в которых с важным видом возлежали или сидели, словно изваяния, знатные патрикии.

Впереди на Месе показалась монументальная арка Феодосия с тремя проходами овальной формы: центральный – для колесниц и телег, боковые – для прохожих. И все равно здесь было скученно. Трое носилок загородили центральный проход: носильщики знатного сановника, сидевшего на кресле и державшего у груди лохматую собачку в бирюзовом ошейнике, стремились пройти первыми, а рядом, чуть ли не сталкиваясь с ними, протискивались с позолоченными паланкинами рабы, которые несли двух матрон, переговаривавшихся на ходу и нимало не заботившихся о том, что их ощутимо потряхивает, а слуги едва не лягают друг друга.

Светорада заметила Дорофее:

– Вот, а ты пеняла мне, что я хожу пешком, вместо того чтобы возлежать на носилках. Милая Дорофея, когда вы, ромеи, поймете, что все решают наша воля и желание, а не принятые традиции?

– Все надо делать как должно! – строго и назидательно произнесла ее наставница.

Но Светорада только смеялась в ответ:

– Что нам должно – это как поглядеть. Ведь если сам император Лев порой любит переодетым побродить по своей столице, разве его подданные не должны делать то же самое?

Дорофея предпочла промолчать. Что ж, Лев Философ был мудрым правителем, хотя и со своими странностями. Всему городу был известен случай, когда божественный базилевс вдруг решил вечером погулять переодетым по городским улицам, задержался допоздна и ночные обходчики, приняв его за бродягу, отправили светлейшую особу под надзор в одну из тюрем. Правда, там скоро разобрались, кто им попался, и базилевса освободили со всевозможными извинениями. Тем не менее в подражание божественному императору в Константинополе многие знатные особы стали предпочитать пешие прогулки. Дорофея не понимала этой прихоти, но принимала. Да и госпожа уже не была той восторженной девочкой, которая расспрашивала Дорофею об обычаях Византии. Она прижилась тут, стала почти патрикией, умеющей так вести себя с людьми, что ей кланялись и даже начинали подражать. А препозит Зенон как– то заметил, что, стремясь выглядеть не хуже красавицы Янтарной, жена проэдра Анимаиса стала покупать янтарь, способствуя распространению этой моды при дворе. И Дорофея с невольным уважением поглядела на свою госпожу, которой стремились подражать даже обитательницы ослепительного Палатия.

Светорада наверняка бы удивилась, узнав, что думает о ней ее ворчливая наставница. Но княжна сейчас была занята разглядыванием обновленной статуи Теодориха Великого. Бывший император был изображен сидящим на коне, с поднятой вверх правой рукой и с державой в левой. Смотрелось красиво и нарядно, хотя именно тут, на площади Феодосия, шли торги скотом, ощущался его запах, а с другой стороны форума доносились мучительные стоны очередного казнимого преступника. Светораде со слугами пришлось пробиваться сквозь толпу зевак, пришедших поглядеть на очередную экзекуцию. И тут же, на другой стороне площади, веселили зевак бродячие комедианты, а еще собирались философы, чтобы подискутировать по поводу догмата святой Троицы. Да, Константинополь, всегда переполненный людьми, представлял собой своеобразный людской муравейник с полумиллионом жителей – их здесь было так много, как ни в одном другом городе. И это не считая приезжих – арабов в чалмах, латинян в узких штанах и коротких накидках, длинноусых болгар в меховых шапках, евреев с пейсами, смуглых азиатов, воинственных кавказцев и множества иного люда, которого манили блеск и деловая суета столицы мира.

Светорада оглянулась на возвышавшиеся над строениями огромные арки акведука Валента, питавшие город водой. Благодаря водоснабжению в столице было много фонтанов, вода поступала в дома по трубам и обеспечивала работу канализации. Улицы полагалось убирать. Правда, канализационные отверстия были не везде: когда женщины приблизились к портовому кварталу у Золотого Рога, им пришлось переступать через кучи мусора, дома здесь не походили на дворцы, да и обитатели – портовые рабочие, грузчики, проститутки, моряки – выглядели далеко не презентабельно. Но у самого порта стояли мощные стены, защищавшие столицу, на башнях несли службу военные в блестящих шлемах, а большая гавань залива была запружена судами, мачты которых напоминали густой лес. Здесь, как всегда, царила не прекращавшаяся во время судоходства суета. По сходням вносили грузы, капитаны проверяли товары на судах, сновали лодчонки с пассажирами.

Светорада быстро определила, где находится прибывший из Херсонеса корабль, даже понаблюдала за его разгрузкой. Дорофее не нравилось в порту, ей претили дерзкие взгляды и шутки моряков. Вскоре она стала просить Светораду уйти отсюда, ныла, что уже проголодалась. Чтобы успокоить наставницу, княжна дала знак Силе, и тот купил для нее жареных каштанов, которые готовили тут на противнях монахи из соседней обители. Их поливали медом или оливковым маслом, как было принято в Константинополе, однако древлянин Сила не представлял себе, как можно есть такую гадость.

– Вот если бы маслицем умастить душистую краюху хлеба, – мечтательно произнес он, – а еще чуток присолить, да с лучком зеленым. Мммм… – Он даже прикрыл от удовольствия глаза.

Светорада тут же подхватила его мысль: мол, если хлеб такой пышный и душистый, как на Руси пекут, да с трещинками на корочке, а не как эти плоские сухие лепешки, какие тут продают, то… Они поговорили по– русски, затем понимающе переглянулись и кивнули друг другу – госпожа и ее охранник– раб. Оба поняли, что думают об одном и том же.

Светорада повернулась к Дорофее и сказала, что отпускает служанок с покупками домой, а они с Силой наймут в порту лодку и отправятся за город, в предместье Святого Маманта, где обычно селились прибывшие из Руси гости. Однако Дорофея неожиданно встрепенулась и тоже выразила желание отправиться с ними.

– За корчмарем Фокой соскучилась, не иначе, – хитро усмехнувшись, заметил Сила.

Светорада улыбнулась, видя, как просияло смуглое личико ее солидной наставницы. Этот русский Фока, содержавший довольно приличную корчму в предместье Святого Маманта, давно жил в Константинополе. Он стал настоящим византийцем, но не порывал связей с земляками. Свое славянское имя он давно забыл, и все в городе называли его христианским именем Фока. Корчмарь умел ладить со всяким, а строгую Дорофею обхаживал в столь игриво– веселой манере, что почтенная матрона, кажется, немного влюбилась в него. Она никогда не пеняла госпоже, когда у той вдруг возникало желание отправиться в предместье, где селились русы. А такое бывало не единожды. Светораду, привыкшую к роскошной жизни, вдруг обуревала тоска по своим, начинали мучить воспоминания о прошлой жизни, о ее прекрасной былой любви… Тогда ей хотелось услышать славянскую речь, побывать среди русов, наконец, просто отведать стряпню русской кухни, какую специально готовили в корчме у Фоки для русских гостей.

Небольшое парусное суденышко быстро довезло троих пассажиров до предместья за огибавшую город с суши стену Феодосия.[58] Отсюда дорога вела мимо Влахернского дворца в сторону монастыря Святого Маманта. Так же называлось и все предместье – в честь святого и одноименного старого загородного дворца императоров. Здесь можно было услышать славянскую речь, увидеть светлобородых витязей с Руси, и Светораде по мере приближения к предместью даже казалось, что она уже ощущает запах свежеиспеченного ржаного хлеба. Они пошли по предместью, которое русские торговые гости ласково называли «У мамы».

Глава 4

– Я хочу хлеба, Фока! – сказала Светорада, усаживаясь за столик во внутреннем дворе корчмы. – Понимаешь, нашего русского хлеба. А еще я хочу темного пенного квасу!

Княжна огляделась: по периметру внутреннего двора стояли выбеленные строения, а вдоль них – деревянные галереи на подпорах с уводящими на второй этаж лестницами, откуда видны двери в комнаты для постояльцев. Корчма Фоки не простое питейное заведение, а эргастирий – так называли в Константинополе гостиницы. Но главное все же – это дворик, куда можно зайти любому, чтобы выпить, перекусить, поделиться новостями. Благодаря тому, что дворик укрыт навесом из густо переплетенной лозы, которая дает прохладу и полумрак, здесь довольно уютно. Премилая корчма. Или, по– ромейски, эргастирий.

Корчмарь Фока, явившись с тряпкой, самолично вытер перед посетительницей столешницу. Был он крепенький, толстенький, с коротко, по– ромейски, подрезанной челкой, но широкой белокурой бородой, как у русов. В лице его было нечто хитроватое, а уж как лукаво он подмигнул зардевшейся Дорофее!.. И при этом скороговоркой обратился к Светораде:

– Как же, как же, самая свежая выпечка, ароматная, тепленькая еще. А от кваса из погребов аж зубы ломит. Если пожелаете, есть еще вареники с творогом и сметаной, которые ну так и просятся в рот.

Но это уже к Силе, который просто сопел от удовольствия, предвкушая, что ему дадут эти «уши», как он называл любимое на Днепре славянское блюдо.

– А вам, может, еще и кашу с молоком подать? – тут же справился у Светорады корчмарь. – Гречневую, рассыпчатую, с маслом и медом.

Умелый делец Фока понимал, кто из этой троицы главный и кому прежде всего следует угодить. Он знал в Константинополе нескольких славянских красавиц, весьма неплохо устроившихся под благословенным небом Константинополя. Ведь иную русскую деву могли и в цепях привезти, чтобы выставить на рынке рабов, а потом, глядишь, она уже в шелках разгуливает. Славянские красавицы тут ценились, к ним относились, как к достойной драгоценности, и девы начинали важничать, выглядели вполне довольными. И все равно, бывало, то одна, то иная зайдет в предместье Святого Маманта, в корчму Фоки. Некоторые выспрашивали новости у русских торговых гостей, другие пытались весточку отправить, но чаще просто приходили отведать привычной стряпни да перемолвиться словечком на родном языке. Иные даже сами начинали делиться своей историей – кто с грустью, а кто и похваляясь. Но только не эта красавица Янтарная. Фока давно выведал, под чьим покровительством эта молодка живет в Царьграде, но сама она ничего не рассказывала о себе. А он и не докучал. Расплачиваются с ним щедро – большего и не надо.

Когда мальчик– слуга поставил перед княжной миску с горячей кашей, она только ахнула. Гречневая! Как же давно она ее не едала! Вкуснотища да и только!

Через какое– то время Светорада отметила про себя, что Фока не подсел к ним за столик, как обычно, не попытался завести веселую беседу, шутливо затрагивая при этом Дорофею. Сейчас он все больше крутился рядом с какими– то русами, выглядел озабоченным. Ну и на нежные улыбки Дорофеи никак не реагировал. Наставница даже засопела, разочарованная подобным невниманием, сидела, размешивая в миске кашу с молоком. Отчего– то молоко не считалось у ромеев лакомством. Молоко – это продукт для изготовления масла и сыра, ну и еще для сыворотки или косметических средств, а вот сам продукт в чистом виде они не больно жаловали.

Фока по– прежнему избегал их. Суетился, выходил куда– то, поднимался на второй этаж, а затем опять спускался во дворик корчмы и подсаживался к группе гостей– купцов, кои сидели за длинным столом под одной из лестниц и о чем– то негромко переговаривались. Светорада присмотрелась к этим русам. Они выглядели как обычные гости с Руси – бородатые, в вышитых рубахах. С ними были варяги, которых часто нанимали для охраны купцов в дороге. Но в этот раз Светорада обратила внимание, что среди приезжих сидела баба, вернее девка, но не из тех разбитных служанок, к чьим услугам за плату порой прибегали приезжие, а вполне достойная девица, даже красивая: высокая, румяная, большеглазая, с длинной русой косой на плече. Славянка по виду, да и ее светлая рубаха с вышивкой на предплечьях тоже была не местного кроя, как и темная запашная юбка на бедрах. Колоритная особа, может, только на придирчивый вкус Светорады несколько крупновата. А подле нее сидел варяг, лицо которого показалось Светораде знакомым. Как же, видела его и ранее в эргастирии Фоки, когда сюда прибывали торговцы с Руси. Да и не признать такого было трудно: рослый, как все скандинавы, с медно– рыжими косами вдоль лица и длинными усами, обрамлявшими крепкий подбородок. Заметный мужчина, особенно среди смуглых невысоких ромеев, к тому же по– своему привлекательный. Одет богато, хотя весь его облик, как и меч у бедра, свидетельствовал, что это скорее воин, а не принарядившийся щеголь, который облачился в яркие византийские одежды. Светорада даже вспомнила, что его зовут Фарлаф, что он любит погулять, пошуметь, но впервые видела его таким сосредоточенным и мрачным. Сейчас вокруг Фарлафа собрались почти все славянские постояльцы Фоки. Они о чем– то разговаривали, а он молчал, крепко обнимая за плечи свою грустную подругу.

Вообще– то, Светорада уже привыкла, что с ее приходом в корчму Фоки славянские постояльцы больше внимания уделяют ей, смотрят восхищенно, порой и пообщаться стремятся. Однако, как она поняла, сегодня этим купцам было не до нее. Вон даже Фоку втянули в свои дела, и он, что– то поясняя им, даже кулаком по лбу постучал, будто дивясь их непонятливости. Светорада услышала, как Фока произнес в разговоре имя цареградского эпарха – Юстина Маны. Мана, прозвище эпарха, означало «рука», а среди торговцев скорее «лапа». Уж больно любил этот чиновник, чтобы несли ему подачки, взятки брал совсем бессовестно.

– Не припомните ли, – обратилась Светорада к своим спутникам, – что говорил нам меховщик на форуме Константина о неладах русов с эпархом?

Сила сразу понял, что от него требуется вызнать новости для госпожи. Поднялся, вытирая сметану с усов, с сожалением взглянул на опустевшую миску из– под вареников и покорно пошел к собравшимся, подсел, стал слушать. На него сперва косились неприветливо, но, узнав в нем славянина, успокоились. Один сухонький мужичонка, задиристо вскидывая куцую бороденку, даже теребил Силу за рукав, что– то доказывал ему. А там и Фока присоединился к русу, а потом, глянув в сторону, где сидела Светорада, что– то шепнул собравшимся, и все уставились на нее.

Дорофея заерзала на месте.

– Хотя я и нахожу Фоку вполне достойным человеком, но эти варвары, с которыми он водит дружбу… Просто оторопь берет. А еще вы заметили, милая Ксантия, сколько вооруженных людей нынче в предместье Святого Маманта и какая тут суета?

Надо же, Дорофея и та углядела, а Светорада все грезит. А о чем? О Тритоне пригожем, а может, как всегда, когда бывала здесь, вспомнила своего первого мужа Стемку Стрелка – Стемида, Стему, Стемушку… Он ведь когда– то мечтал поплыть с варягами в дальние пределы. Но не сложилось. Погиб от хазарской стрелы.[59]

Светорада вздохнула. Воспоминания о Стеме всегда отзывались в ее душе пронзительной болью. Но тут она отвлеклась, заметив, как Сила вместе с корчмарем Фокой направились в ее сторону.

– Фока знает, что ты живешь с патрикием Ипатием, – подсаживаясь, молвил Сила. – Ипатий– то при дворе вращается, так, может, он и подсобит тут маленько, если ты его попросишь…

Ох, как же не любила Светорада вмешиваться в служебные дела Ипатия! Да к тому же не все гладко у него при дворе, недаром Зенон волновался. Но, разумеется, она ничего не стала говорить, просто выдержала паузу, не сводя с них глаз. Молчать она научилась красноречиво. И Фока, поерзав на месте, стал объяснять княжне, в чем, собственно, дело.

Начал он издалека. Рассказал про торговых гостей с Руси, среди которых были купцы из Чернигова, Киева, далекого Новгорода. Охранников они обычно набирали из варягов, которые славились и как умельцы водить корабли, и как отважные воины. Вот рыжий ярл[60] Фарлаф и был нанят охранником в нынешнем караване торговых гостей. Богатый привел караван, много чего русы привезли в столицу мира: меха, воск, мед, янтарь и моржовую кость. Рабов тоже привезли. Все это был хороший товар, да и в пути все сложилось удачно: пока плыли сюда, как это обычно бывает, тоже промышляли – где охотой, а где и набегом. У истоков Днепра они совершили наскок на град тиверцев,[61] лихо и яро напали, много пленников взяли, присоединив их к своему живому товару. И среди тиверских пленников оказалась эта девка Голуба. Ее Фарлаф добыл и, как полагается, рассчитывал за такую красу немало серебра получить в Царьграде. Только уж больно строптивая оказалась пленница, и по пути Фарлаф принялся усмирять ее… Однако доусмирялся так, что по прибытии в Царьград сам околдованным оказался, просто голову от своей Голубы потерял. И все же выставил полонянку на невольничьем рынке в Ставрионе. Однако цену за нее такую заломил, что хоть ромеи и присматривались к красивой тиверке, но купить никто не решился. Фарлаф же запил сильно. Почитай, больше двух недель пил, пьяный ругался со всеми, а то и в драку лез, даже связывать его приходилось. А как потом проспался да узнал, что его Голубу еще не купили, так и кинулся на рынок, забрал ее. Но тут сам глава русских купцов, киевский боярин Фост, стал уговаривать Фарлафа вернуть девушку на торги. Этот Фост, тоже не единожды бывавший в Царьграде, знал, что по обычаю местный градоначальник Юстин Мана отбирает себе часть дани товаром. На этот раз Юстин указал в числе прочего на красивую рабыню Фарлафа. Ее уже и собирать стали, когда Фарлаф вдруг опомнился и забрал любимую. Эпарху за нее предложили другой подходящий дар. И вот тут нашла коса на камень: заносчивый Юстин вдруг разобиделся и начал делать гадости купцам с Руси.

Какие это могли быть гадости, Светорада вполне представляла. Власть эпарха в Константинополе была огромной, и все законы были на его стороне. По предписанным указаниям прибывшие купцы, имущество которых старательно описывалось нотариями эпарха, должны были распродать весь товар на рынках столицы в положенный срок, заранее оговоренный. Но больше этого срока купцам оставаться в Царьграде не разрешалось – в противном случае им грозила конфискация оставшихся товаров и бесцеремонная высылка. И так уж постарался сделать Юстин, что русы, несмотря на заинтересованность местных торговцев, мало что успели продать из привезенного. Их то на торги не пускали неделями, то такой налог с продажи вводили, что торговля превращалась в сплошное разорение. Вот и вышло, что поход их получился убыточным. Срок уже истекал, но задержаться в Константинополе русы не имели права, поскольку могли лишиться последнего товара.

– Сегодня боярин Фост, глава купцов, со своим сыном Мстиславом и толмачом витязем Рулавом отправились на прием к эпарху в надежде умилостивить его и позволить побыть еще какое– то время сверх положенного. Ну и девку ему обещают отдать, хотя Фарлаф и клянется, что не откажется от милой. Но его, почитай, уже уговорили, – рассказывал Фока. – Однако теперь, даже если Фарлаф и отдаст свою любушку, еще неизвестно, чем завершатся переговоры с Юстином Маной. Другое дело, если бы кто повыше повлиял на эпарха, а? – Фока хитро прищурился и посмотрел на Светораду.

Княжна задумчиво теребила сережку с подвеской– крестиком. Почти кокетливое движение, если бы не серьезность того, что она говорила. А говорила она, что ее Ипатий вряд ли сможет сейчас помочь русам. И не потому, что патрикий не обладал достаточным влиянием, просто в городские дела эпарха даже базилевс не считает нужным вмешиваться. Эпарх почти неприкасаем, с него и взятки гладки. Но с другой стороны, Византия заинтересована в хороших отношениях с прибывающими купцами, и в Царьграде их обычно доброжелательно встречают, поскольку от них в известной степени зависят доходы и выгоды, получаемые немалым числом жителей столицы. Другое дело, что русы не считались в Византии цивилизованным народом, скорее варварами. И все же меха и янтарь сюда привозили именно они, да и светлокожие славянские рабы тут всегда в цене. Поэтому Светорада пообещала замолвить своему покровителю слово, так как у того брат служит препозитом в Палатии. Но возможно, для этого им придется дать препозиту Зенону хорошую взятку, чтобы он сообщил базилевсу о самоуправстве Юстина Маны.

Поговорив с собравшимися вокруг нее русами (даже заплаканная Голуба подошла со своим Фарлафом и слушала), княжна была несколько обескуражена, когда узнала, что все это надо сделать за каких– то пару дней! Вот это да! А ведь Светорада даже не была уверена, что Ипатий к этому времени вернется домой со службы из Священного Палатия.

Неожиданно их беседа была прервана шумом и криками. Во дворик эргастирия вбежали взволнованные русы.

– Наших бьют! Уже и кровушку пустили!

Ух, как же это сообщение взбудоражило русов! Вмиг все повскакивали со своих мест, загомонили, причем из верхних жилых помещений тоже стали спускаться по лестницам русы, что– то спрашивали, даже хватались за оружие. Предусмотрительный Фока показывал всем на выход.

– Не хватало еще, чтобы и мое заведение затронула их свара, – ворчал, наблюдая, как люди теснятся возле узкого выхода из дворика эргастирия.

– А много ли сейчас русов в Царьграде? – осведомилась Светорада, на что получила ответ: ромеев все равно больше. Неизвестно, что хотел сказать этим Фока, но тут и Сила неожиданно решил присоединиться к своим. И не важно, что на Руси его племя было примученным Олегом Вещим к союзу с Русью. Тут, на чужбине, все они были единым народом.

Взволнованная, ничего не понимающая Дорофея спрашивала, что случилось, когда Светорада увидела, как во дворик вбежал заплаканный длиннобородый человек. Княжна и раньше встречала его тут, знала, что это боярин Фост, который уже не единожды приводил торговые суда в Царьград. Сегодня он возглавил делегацию просителей– русов к эпарху. И вот вернулся – в разорванной одежде, без шапки, со слезами на глазах.

– Убили! – рыдал Фост, почти повиснув на руках Фоки. – Мстислава, сына моего, убили собаки проклятые!

Только через какое– то время, напоив Фоста водой и расспросив, Фока выяснил, что приключилось у эпарха. Как оказалось, ничего хорошего. Эпарх согласился принять русских купцов, однако держался с ними неуважительно, слушать ничего не пожелал, даже говорил оскорбительные слова, грозился выслать всех из Константинополя без товара. Вот Мстислав, горячая головушка, и двинул ему в зубы. Ах, не уследил отец, не сдержал парня!.. Но уж как наболело это самоуправство ромейское! И тут же кто– то из охранников эпарха выхватил клинок и полоснул Мстислава по горлу… Да и на остальных русов кинулись, хорошо, что витязь Рулав и его товарищи помогли отбиться и оттащили Фоста от мертвого сына. Так и ушли, отбиваясь, только в городской толчее сумели скрыться, но ведь эпарх все одно послал за ними равдухов,[62] чтобы те схватили нарушителей закона. До того, что ромеи сами первыми решились на смертоубийство, им и дела не было, даже не позволили унести тело Мстислава, рассказывал, задыхаясь от горя и гнева, боярин.

Дорофея, встревоженная происходящим, все тянула Светораду за рукав, умоляя уйти, но та отмахивалась, слушая сбивчивую речь боярина. Внезапно шум со стороны улицы усилился, все громче становились крики и звуки трубы, свидетельствующие о начале вооруженного столкновения.

– Уходили бы вы и в самом деле, госпожа, – заметил Фока, нервно оглаживая свою широкую белокурую бороду. – Раз до такого дошло, то может произойти что угодно. А так пройдете за моей корчмой к дороге, что ведет к воротам Ксилокерка, а там и охрана, и двуколку нанять можно. Тут же теперь опасно оставаться.

Что он имел в виду, было не совсем ясно, но перепуганная Дорофея уже увлекала госпожу прочь. Этой ромейской армянке, всю жизнь прожившей за мощными укреплениями Константинополя, было страшно представить, что может случиться здесь, среди воинственных варваров, особенно когда где– то рядом творится нечто похожее на бой. Однако Светорада знавала в своей жизни и набеги, и схватки, и даже кое– что похуже. Она не потеряла присутствия духа, спокойно последовала за Фокой в боковой проход, откуда направилась по узкой улочке в сторону ворот Ксилокерка.

Здесь, в предместье, где селились прибывавшие извне варвары, жители уже привыкли ко всякого рода заварушкам. Сейчас их дома крепко запирались и было слышно, как матери сзывают детей, как опускаются на окошках ставни. Вскоре улица опустела. Но если ромеи старались поскорее укрыться, то оказавшиеся тут на постое русы, наоборот, спешили на улицу. Многие из них были вооружены, кое– кто и щит прихватил, и все бежали в сторону, откуда доносился шум.

Светорада понимала, что волнения ее земляков в чужом граде не приведут к добру. Горстка иноземцев – славян ли, варягов ли, сопровождавших их, – это всего лишь жалкая толика того, что они могли противопоставить вооруженным силам столицы мира. И княжна с тревогой посмотрела на стену, откуда начальники городской охраны имели возможность видеть все, что происходило вокруг. Когда она заметила, что по широкой стене движется вооруженный высокими пиками отряд схолариев, то не на шутку встревожилась. Это были воины столичных отрядов, которые имели очень широкие полномочия в случае вооруженных мятежей. А мятежниками сейчас выступали как раз соотечественники княжны.

Позже Светорада уже не могла припомнить, что толкнуло ее кинуться на звуки разгоравшейся схватки. Где– то сзади отстала зовущая ее Дорофея, а Светорада уже пробиралась сквозь разбегающуюся толпу зевак туда, откуда доносился шум. Ей страшно было и подумать, что случится, если на русов нападут схоларии. И хотя здесь, в предместье, за городскими стенами, приезжие имели право носить оружие, схоларии при их многочисленности и прекрасной военной выучке могли вмиг расправиться с непокорными, осмелившимися нарушить покой столицы.

Вскоре Светорада увидела сгруппировавшихся русов… Она замерла, укрывшись в нише двери какого– то дома, и смотрела, как варяги и русы стоят стеной, кричат, отбивая выпады равдухов. Похоже, тут и впрямь не обошлось без жертв: несколько убитых русов уже лежали на открытом пространстве между возбужденными стычкой русами и преграждавшими им путь равдухами. Но и равдухи заметно испугались, хотя, в отличие от русов, все они были в броне и шлемах, с большими каплевидными щитами и направленными в сторону мятежников пиками. Однако, несмотря на вооружение, они не осмеливались нападать, выжидали. От русов исходила явная угроза: все высокие как на подбор, гораздо крупнее ромеев, разъяренные несправедливостью властей, они стремились во что бы то ни стало доказать, что не позволят себя унижать. И Светорада, понимая безрассудство своих соотечественников, все же ощутила некую гордость за них.

В это время один из русских витязей вышел вперед, стал между своими и равдухами и, подняв руку, призвал к вниманию.

– Вызовите вашего хозяина, ромеи! – начал он на довольно неплохом ромейском. – Ни нам, ни вам не нужно кровопролитие, и дело еще можно кончить миром, если ваш эпарх Юстин явится на переговоры.

Равдухи только пятились, прикрываясь щитами. Они не отвечали, смотрели из– под надвинутых на глаза шлемов.

– Да чего с ними разговаривать! – крикнул кто– то из толпы русов. – Сомнем, как былинку, и сами до их Юстина доберемся! Как же это так, сначала торговать нам не давал, а теперь еще приказал наших братьев убивать!

Словно в подтверждение этих слов, русы двинулись на затор, образованный защитниками столицы. Те медленно отступали, и это воодушевило русов. Светорада даже разглядела в толпе Голубу, неожиданно оживленную и веселую, видимо решившую, что после этого ее наверняка не сговорят для эпарха. Вот дура! Именно сейчас дела принимали такой оборот, что ради мира ее едва ли не на коленях поставят перед Юстином Маной. Ибо все равно равдухи дальше Ксилокеркских ворот Константинополя не отойдут и не пустят чужаков в город. А там уже и отряд схолариев подоспеет, начнется резня.

Светорада оглянулась на стену, где уже не было видно рядов топорщащихся остриями копий. Значит, отряд схолариев уже спустился и теперь движется сюда между домами предместья. Очень скоро русы могут оказаться в кольце между мощными щитами равдухов и копьями схолариев. А тех, кого не убьют сразу, ждет тюрьма, палач или рудники.

В какой– то миг княжна заметила среди русов своего охранника Силу. Надо же, древлянин, похоже, уже не думал, что присоединился к тем, кто, возможно, некогда воевал с его племенем. И что ему неймется, если он и в рабстве устроен почти в роскоши, о которой никогда и не помышлял в своих диких лесах? Вон какой оживленный, даже веселый. А что до этих смутьянов самой Светораде, когда ее жизнь давно налажена и спокойна?

И все же она двинулась к ним, стала пробираться среди этих грубых, теснящих ее людей. Их тут набралась добрая сотня, но этого бесконечно мало… Княжна пыталась определить, кто тут главный, пока не заметила среди них рыжую голову рослого ярла Фарлафа. Еле смогла протолкаться к нему, схватила за руку. У Фарлафа при взгляде на княжну удивленно поднялись брови, и он смотрел на нее озадаченно и подозрительно.

– Послушай меня, храбрый ясень стали,[63] – обратилась к нему Светорада на варяжском, не обращая внимания на его изумление. – Равдухи просто пытаются задержать вас, в то время как сюда движется отряд вооруженных до зубов схолариев. Вам не устоять против них, а они, поверь, никого не будут щадить. Вы ведь теперь мятежники, а с такими тут не церемонятся.

Фарлаф какое– то время соображал, даже не повернулся, когда Голуба повисла на его плече, глядя на Светораду почти с вызовом. Затем он мягко отстранил от себя свою милую и, обеспокоенно уставившись на Светораду, произнес:

– Ты мудра, яблоня пряжи,[64] если заметила это и упредила меня. Но разве у нас есть иной выход, кроме как мужественно стоять за себя до последнего?

Ох, эти варяги, которые рвутся в сечу, как в объятия возлюбленной! Светорада рассердилась на него, однако что она и впрямь могла им предложить? Вряд ли теперь дело удастся уладить без кровопролития, если только…

– Посмотри вон туда, храбрый ярл. Нет, не на равдухов, а на каменную стену в стороне от них. Там находится дворец Святого Маманта, пустующий уже несколько лет. Во дворце почти никого нет, однако его ограда может послужить вам укрытием. Конечно, равдухи вряд ли вас подпустят к нему, но если вы сообщите им, что у вас в заложницах ромейская патрикия, – она указала на себя и гордо вскинула голову, – если принудите их отступить, то сможете добраться до ворот этого дворца. Какое ни есть, но это все же убежище. Наверное, ворота дворца на запоре, но вас много, а дворец охраняет только горстка слуг. Они вам не помеха. К тому же, имея в руках заложницу, вы сможете выставлять и свои условия. Даже вытребовать, чтобы вас отпустили.

– А наши суда в портах, наш товар?

– Раньше об этом надо было думать! – сердито огрызнулась Светорада.

Фарлаф какой– то миг размышлял, потом вдруг резко подхватил ее на руки и, протискиваясь среди вопящих русов, вышел вперед, к равдухам. Там поставил Светораду перед собой, закрывшись, будто щитом.

– Если не отступите, мы этой патрикии перережем горло! – крикнул он на ромейском языке, причем для убедительности выхватил меч и приставил острие к горлу Светорады.

У нее в первый миг от страха все поплыло перед глазами. А тут еще и Сила рванулся к Фарлафу, испугавшись за госпожу, но древлянина удержали, а слышавшая весь разговор Голуба, видимо о чем– то догадавшаяся, стала торопливо объяснять древлянину, что происходит, – язык– то тиверцев и древлян схож. Однако сама Светорада, почувствовав на коже острие каленого булата, уже ни в чем не была уверена, и на лице ее застыл такой неподдельный ужас, что начальник равдухов и впрямь поверил, что дело тут неладно. Нарядно одетая женщина, скорее всего знатная византийская матрона, была не простой горожанкой, поэтому, случись с ней что, и офицер равдухов может потерять свое место.

И он дал сигнал отступить.

Фарлаф, по– прежнему удерживая у горла Светорады меч, торопливо объяснял своим людям, что им следует делать, а те передавали весть далее. И так, медленно двигаясь на стражей Константинополя, русы приблизились к широким воротам дворца Маманта. Это было довольно большое строение, окруженное каменной стеной, густо увитой плющом. Его высокие ворота были закрыты, однако русы не стали тратить на них время, а быстро, становясь на плечи один другому и хватаясь руками за плющ, взбирались на стену. А тут кто– то и лестницу уже тащил. Появившиеся было наверху немногочисленные охранники дворца поспешили сразу скрыться, сообразив, что не в силах остановить ораву отчаянных русов. И если в оставленном дворце еще могли быть слуги, то они куда– то подевались, ибо, едва оказавшись внутри, русы распахнули тяжелые створки ворот, и толпа мятежников вбежала на широкий мощеный двор, где их встретила тишина.

Во дворце Святого Маманта они оказались как раз вовремя, потому что со стороны улицы уже слышалась мощная поступь отряда схолариев. Русы теснились в воротах, торопились ворваться внутрь, толкались, видя, что ворота уже закрывают. И как только последние из них забежали во двор, створки со стуком сомкнулись и мятежники совместными усилиями задвинули брусья засовов в пазы. Удары наскочивших извне схолариев только грохоту прибавили. А Фарлаф, схватив Светораду за руку, уже тащил ее по каменной лестнице на арку, возвышавшуюся над воротами.

– У нас ваша патрикия! – крикнул он сверху, весьма непочтительно удерживая Светораду за волосы, отчего ее прическа совсем растрепалась, а сама она со страхом глядела вниз, где на них, задрав головы, смотрели воины в стальных шлемах. Фарлаф, видя замешательство ромеев, довольно рассмеялся. Но Светораде было не до смеха, когда ярл вновь грубо тряхнул ее. – Я перережу ей горло, если вы не прекратите напирать! И сообщите своему эпарху, что мы заняли ваш дворец и останемся тут, пока он не явится к нам на переговоры.

Только позже, когда схоларии отошли, Фарлаф наконец спустился с заложницей вниз, оставил ее и сказал уже совсем иным тоном:

– Ты не должна сердиться на меня за грубость, нежная береза нарядов. Ты поступила мужественно, защитив собой стольких людей. И я клянусь тебе мудрой силой Одина,[65] что, пока я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

Светораде хотелось верить ему. Ведь если варяг поклялся своим верховным божеством… У них вообще честь священна, их слову можно верить. Однако она все еще не могла прийти в себя и почти кинулась на грудь Силе, когда тот протиснулся к ней сквозь толпу.

– Она наша, наша, – говорил Сила, сам уже ставший своим среди этих людей. – Думаете, ромейке какой было бы до вас дело? А эта сама из подневольных.

– Ты ж говорил, что она жена их патрикия!

– Что, не слыхали, как наши девушки к патрикиям попадают?

Сила никогда раньше не интересовался судьбой Светорады. Попал в услужение к своей – и готов был нести службу. Русы знали, что их женщины по– разному оказываются в богатой Византии. Поэтому к княжне – кто из них догадывался, что она княжна? – отнеслись даже с сочувствием, начали благодарить.

Постепенно все разошлись, стали осматривать дворец, дивились, отчего такое богатое жилище да в запустении. Разглядывали мозаичные картины на сводах, восхищались мраморными полами, любовались редкими статуями и беломраморными колоннами в простенках, оставленными тут бывшими хозяевами. А когда в служилом помещении обнаружили еще не успевшую остыть печку и кое– какие запасы провианта, вообще развеселились. А там и мех с вином по рукам пустили.

Однако Фарлаф и воевода Рулав быстро навели порядок. Рулав самолично продырявил мехи с вином, пригрозив, что вытолкнет к схолариям любого, кто будет бесчинствовать. Сам же поднялся на ворота и вступил в переговоры с командиром схолариев. Рулав требовал все то же: сообщить о случившемся эпарху, вызвать его сюда, дабы они могли прийти к какому– то соглашению. Если же схоларии решатся продолжать наступление, то русы не только не пожалеют заложницу, но и вообще устроят тут пожар. Сами сгорят – ведь терять– то нечего! – однако огонь перекинется и на иные постройки. Нужно ли такое ромеям? Вот то– то же!

Пока он вел переговоры, Фарлаф со Светорадой обошли весь дворец, сад и окружавшие его стены. Фарлаф все примечал взглядом воина, где приказывал остаться дозорному, где забаррикадировать калитки в стене. И совсем ему не понравилось, когда он заметил еще одни ворота, расположенные возле примыкавшего к дворцу Святого Маманта высокого сооружения.

– Что там? – Он указал на ворота, украшенные изваяниями льва, дракона и взвившегося в прыжке леопарда.

– Старый ипподром при дворце Маманта, где порой тренируются возничие перед выступлениями квадриг на большом ипподроме.

Фарлаф внимательно оглядел широкие створки ворот, за которыми располагался тренировочный ипподром, велел их забаррикадировать и выставил стражу. Ярл рассудил, что если ромеи решатся атаковать их, то скорее всего отсюда. И хотя к дворцу лепился еще и древний монастырь Святого Маманта, в честь которого получил название и сам дворец, со стороны обители священнослужителей Фарлаф не ожидал нападения.

– Ромеи вряд ли потревожат своих длиннополых монахов, – подытожил он, обращаясь к Светораде, и она согласилась с ним.

Вообще– то, княжне было волнительно. Вместе с русами она оказалась как бы под одной угрозой. Оставалось надеяться на Дорофею, которая, конечно, не преминет сообщить о случившемся Ипатию. Тот свяжется со своим братом препозитом, а уж Зенон может и пред ясные очи императора явиться. Другое дело, что Светорада все еще не была венчанной женой Ипатия. Воспримут ли ее при дворе как достойную помощи жительницу Византии? За своих– то ромеи горой стоят, но вот своя ли она в их глазах?

Зато русы отнеслись к ней приветливо. Даже Голуба больше не косилась недобро, а в пояс поклонилась. Сказала, что видела тут один покой, еще не разграбленный, где их спасительница, изнеженная византийская матрона, может расположиться. Светорада только на миг вошла в эту овальную полутемную комнату с малахитовыми колоннами, где на возвышении стояло широкое резное ложе с торчавшими по углам столбиками для балдахина. А как оглядела все, так и заспешила прочь. Не в этом ли покое подосланные узурпатором Василием убийцы зарезали императора Михаила Пьяницу?

Светорада решила оставаться пока среди русов, которые собрались в обширном нижнем зале дворца. Села на ступеньках мраморной лестницы, на услужливо постеленную кем– то накидку подле изваяния амура с луком. Русские купцы стали подступать к ней с вопросами.

– Тех из наших, кто остался в предместье, помилуют али, наоборот, обвинят и схватят? – спрашивали, как будто она могла знать.

– У меня на корабле с десяток бочонков с медом осталось, их что, теперь изымут?

– Наш боярин Фост вообще умело ряды[66] с ромеями складывал. Может, и теперь тоже сподобится? Выручит нас, а?

Светорада сперва отмалчивалась. Не стала отвечать и шустрому мужичку с торчавшей бороденкой, который вдруг запанибратски начал выпытывать у нее, как она сама у ромеев оказалась.

– Ты не хмурься, девонька, – говорил он ей. – Я неспроста вызнаю. Дочка у меня твоего возраста, и она страсть как хочет, чтобы ее за ромея просватали. Легко ли среди них жить? А то я ей тут женихов приглядываю.

– У твоей дочери тоже сын восьми годочков? – усмехнулась Светорада, догадавшись, что ее тут за девчонку принимают.

Кто– то сказал:

– Ты не серчай на нашего Свирьку, красавица. Он шустер да неумен, и дочка у него такая же. Все бы ей из Киева да в греки, чтобы в парче и колтах[67] рубиновых красоваться. Только неизвестно теперь, вернется ли ее батянька в славный Киев на Днепре? Как думаешь, скоро нас выпустят? И выпустят ли вообще?

Светорада пожимала плечами. Правда, когда к ней подошел молодой воевода Рулав и спросил, на что она сама рассчитывала, примкнув к русам, княжна вынуждена была отвечать. А был этот Рулав весьма пригожим молодцем: с кудрявой русой бородкой, пышными волнистыми волосами, сероглазый, привлекательный лицом, да еще и косая сажень в плечах. «Няньке моей Текле некогда такие очень нравились», – вспомнилась вдруг Светораде ее старая нянюшка в Смоленске. Та все, бывало, напевала юной княжне, что, мол, и для тебя найдем жениха– соколика, сероглазого да русобородого, сильного да ласкового…

Светорада под его строгим взглядом даже стала невольно приглаживать разметавшиеся волосы, поправила сбившийся гиматий. И взгляд Рулава потеплел. Глядя на этакую красу, да еще и спасительницу, землячку, разумницу не абы какую, он подумал: вон как толково отвечает. А княжна тем временем говорила, что весть о захвате русскими купцами старого дворца Маманта вскоре дойдет до самого императора. Он, конечно, не возрадуется этому, однако решит все возложить на эпарха. Торговых гостей в Византии обычно не принято обижать, в том убыток для ромейской торговли. Вот и русов, скорее всего, помилуют, но товара они, судя по всему, лишатся. И она не удивится, если по истечении положенного срока им позволят покинуть убежище и убраться восвояси. Поход их, конечно, будет бесславный и убыточный, но хоть живыми останутся.

Рулав размышлял, слушая ее, хмурил соболиные брови.

– В том позор для Руси, если ромеи нас словно каких– то евреев оберут, – сказал наконец.

Видать, не единожды уже бывал в Византии, если знал, что евреев христиане не очень– то любят. К тому же Светорада заметила у самого Рулава позвякивающий о пластины брони крест на бечевке. Рулав оказался чуть ли не единственным из присутствующих, кто был облачен в воинские доспехи. Ясное дело, ведь сегодня именно он ходил с Фостом и его сыном к эпарху Юстину Мане. И Светорада спросила, как же они не доглядели за боярским сыном, что тот первым в драку полез? Ведь из– за него теперь все их неприятности…

Рулав не ответил, разглядывал ее как– то по– новому.

– Скажи, красна девица, не мог ли я тебя ранее где видеть? Хотя такую красоту да забыть… Но вот где видел, не припомню…

Светорада поправила на голове легкую ткань гиматия, отвернулась. Что ж, все может быть. О ней когда– то немало на Руси говорили, многие даже приезжали в Смоленск, чтобы взглянуть на первую красавицу, невесту Игоря Киевского… Но давно это было…

Однако узнал ее именно ярл Фарлаф. Княжна вздрогнула, когда он назвал ее на скандинавский лад – Лисглада.

– Я был в походе Игоря, когда князь задумал забрать у хазар свою похищенную невесту. Мы тебя в хазарских краях отыскали, и ты вроде на Русь отправилась. Но что же потом с тобой приключилось? Слыхали, будто ты в плену у хазар была, а теперь среди ромеев прижилась. Вижу, что нить, какую спряли для тебя норны,[68] запутана и сложна, как полет летучей мыши. И вот что еще хочу спросить: Ольга Вышгородская, которая ныне женой Игоря стала, как– то говаривала, что оставила тебя с сыном своим. Не скажешь ли, где теперь младой княжич?

Сердце княжны сжалось от боли и волнения. Она смотрела на догадливого ярла, теряясь, что ему ответить. Едва смогла проглотить подкатившийся к горлу ком.

– Сам же сказал – моя жизнь, что полет ночной мыши. И носит меня по пути судьбы по– прежнему, а потому не на все вопросы я могу ответить. И если маленький Глеб, как звали сына Игоря и Ольги, – тут Фарлаф согласно кивнул, – и был со мной какое– то время, то теперь мне нечего о нем сообщить.

Про себя же подумала: «Ни за что не отдам им Глебушку, мой он. А у Ольги и Игоря еще дети будут…»

Фарлаф больше ни о чем не расспрашивал. Он сейчас об ином заботился: проверял, у кого какое оружие, вновь и вновь осматривал стены, менял постовых, приказывал, чтобы глядели в оба глаза, слушали в оба уха, а то, не позволь боги, ромеи вдруг решатся пойти на приступ. Но русы хоть и слушали его, все же поговаривали, что ромеи не больно– то и сильны в наскоке. Вот в обороне – тут да, тут они умелые, стойко охраняют свои границы. Да и чувствовалось, что русы пребывают в некоем кураже: мол, если захватили ромейский дворец у самых ворот Царьграда, то уж удержать они его смогут.

Фарлаф вернулся, когда уже смеркалось. Долгий, полный событий день угасал, багровые отсветы заката на плитах дворца стали меркнуть, синеватые тени таились в углах, бледно, по– костяному высвечивались в ночи колонны. Русы, перекусив из местных закромов, располагались на ночлег. Светорада довольно удобно устроилась в нише стены, где, наверное, стояло некогда чье– то изваяние, а теперь как раз хватило места, чтобы прилечь на плаще и приклонить голову на колени присевшего рядом Силы. Спать – не спалось. Мысли будоражили. Надо же – среди своих! И речь родная. Как же не похожи ее соотечественники на скрытных ромеев, которые, вечно таясь от других, живут по принципу: каждый сам по себе. А русы еще не отвыкли от общины, легко вступают в разговор, болтают о всяком. Вот и петь начали:

– Ох, и летели по небу два сокола быстрые,

Догоняли белых лебедушек.

Сокол – птица быстрая да сильная,

А лебедушка нежная да слабая.

Если сокол летит – не спастись,

Если лебедь манит – доберутся.

И слаженно– то как пели!..

Светорада улыбалась, слушая. В какой– то миг заметила Фарлафа с его Голубой. Сидели любовнички на большом подоконнике, обнимались. Варяг играл косой своей милой, она приникала к нему нежно. Из– за нее, из– за Голубы ведь все, а вон поди ж ты, счастлива со своим ярлом. И он ее никому в обиду не даст. Хорошо быть подле такого… Светорада даже позавидовала тиверке. Быть рядом с милым, который защитит от всех жизненных напастей… Отправиться за ним в любые дали– дальние… Когда– то с ней было такое. Выпало ведь счастье, хоть и недолгое, но такое яркое… Вовек не забудешь. Но все равно сердце ретивое томилось и ждало, желая разрушить это спокойное одиночество в душе, какое не может развеять даже забота и доброта того, кто оберегает и ублажает ее. Ах, как хотелось полюбить! И вспомнился вдруг ее Тритон, заныло сердце, мечты вновь нагрянули. Доведется ли встретиться с ним вновь?.. Но потом вспомнила, как он оставил ее, как не являлся в условленное место на свидания. И горько на душе сделалось…

Светорада вздохнула. Опять смотрела туда, где в овальном проеме окна, на фоне слабого ночного свечения целовались ярл и его Голуба. Потом они взялись за руки и пошли вглубь темных переходов, переступая через лежащих вповалку русов.

Однако больше никто шастать впотьмах по заброшенному дворцу не решался. А тут еще Рулав стал рассказывать, как вышло, что у этого роскошного жилища появилась недобрая слава, отчего тут никто не решается жить. Сперва поведал, что некогда монастырь Святого Маманта долго стоял на пустыре в одиночестве, пока один из базилевсов не возвел здесь роскошное загородное поместье, тоже названное в честь Святого Маманта. Но что– то все не ладилось с этим жилищем. То кто– то болел и умирал, то заговоры тут учиняли. Когда болгарский хан Крум[69] ходил в поход на Царьград, он вообще здесь все порушил. Но через какое– то время дворец был восстановлен императором Михаилом III, получившим прозвище Пьяница за свою любовь к кутежам и возлияниям. Он же велел построить ипподром, любил останавливаться тут, в стороне от строгих глаз отцов Церкви и степенных сановников, здесь устраивал оргии и попойки. Был у этого императора любимый царедворец Василий. Михаил его сперва приблизил почти до соправителя, а потом решил погубить. Вот тогда– то Василий и задумал расправиться с Михаилом. Прибыв на одну из пирушек со своими сторонниками, он дождался, когда императора под руки отвели в опочивальню, и послал к нему убийц. Правда, спальник Михаила поднял шум, отчего и сам базилевс очнулся. И когда убийцы ворвались в его покой, он поднял руки, защищаясь. Убийцы, отрубив ему руки, чего– то испугались и кинулись прочь.

Тогда сам Василий взял меч и пошел в опочивальню Михаила. Император сидел на постели, обливаясь кровью, и гневно ругал своих убийц. Василий кивнул одному из них и велел добить царя. Тот вогнал нож в живот императора. Михаил умер в муках, а Василий объявил себя правителем и воцарился на много лет. И нынешний император Лев – продолжатель его династии.

– А про дворец святого Маманта с тех пор поговаривают, что это недоброе место. Нынешние правители его не посещают, так как ходят слухи, что по пустым переходам дворца и по сей день бродит призрак убиенного Михаила с отрубленными руками.

Рулав рассказывал эту историю спокойно и толково, да и крест на его груди свидетельствовал о том, что он многое знает о Византии, почти своим тут стал за время наездов. Обычное дело, Светорада с такими уже сталкивалась. И об убийстве Михаила Пьяницы Ипатий ей рассказывал. Однако сейчас княжне стало как– то не по себе. Да и не только ей. Русы, не отдавая себе отчета, начали собираться в кучу, переговаривались, что, дескать, сразу поняли, что с этим дворцом не все ладно. Потом решили зажечь факелы, а когда свет озарил помещение, стали обсуждать, как это Фарлафу с его Голубой не страшно таиться в потемках, где ходит убиенный базилевс. Неугомонный Свирька вдруг забеспокоился, дескать, как там они, не нападет ли на них окровавленный безрукий блазень?[70] Даже стал предлагать кое– кому пройти с ним во внутренние покои, посмотреть, все ли у них ладно. Его отговаривали, однако Свирьке словно вожжа под хвост попала. Пойду, сказал, и все тут!

В конце концов ему дали один из факелов, нашлась и пара сопровождающих. Они ушли во тьму переходов, а русы ждали чего– то, прислушивались. И все всполошились, когда в переходах раздались крики и грохот.

Свирька почти скатился с лестницы, а за ним его сотоварищи. Ругались грубо, потирали ушибы. Остальные же так и зашлись от хохота. Спрашивали:

– И кто же это вас так? Фарлаф обозлился или же безрукий царь спихнул?

Потешались, пока не появился полуголый Фарлаф, на Свирьку так глянул, что тот за статую амура поспешил спрятаться. Но Фарлаф был неумолим:

– Раз тебе неймется, Свирька, замени на посту кого– нибудь из уставших охранников. Вот и не будет, чем дурную голову загружать.

Свирька начал было оправдываться, что у него, мол, и в мыслях не было подглядывать за ярлом и его милой, что он за Фарлафа волновался, но все же, понурив голову, отправился нести дозор.

Светорада, нахохотавшись вволю, вновь примостилась на коленях Силы. Как ни странно, у нее было хорошо на душе. Сама не заметила, как заснула. Спокойно и устало. И среди своих была, и впечатлений хватило, чтобы утомиться.

На другой день дворец Святого Маманта окружили отряды схолариев. Стояли рядами, но на приступ не шли. Фарлаф и Рулав поднялись на ворота, переговаривались с их офицерами. Светораду тоже позвали, показывали, что с заложницей все в порядке. А она разглядела за рядами воинских копий богатые носилки Ипатия. Обрадовалась. Что ж, невенчанный муж не оставит ее в беде. Ей даже передали корзину с провиантом, чтобы пленная патрикия не голодала.

Она хотела поделиться снедью с русами, но те отказывались, несмотря на то что оставленной немногочисленной охраной дворца провизии явно не хватало, чтобы насытить такую ораву. Однако русы говорили, что им не впервой голодать. А не выпустят ромеи… Клялись сами раздобыть себе провиант в предместье.

И все же настроение у них было не так чтобы приподнятое. Понимали, что попали в передрягу. Особенно приуныли, когда явился сам эпарх Юстин, а вслед за ним приволокли боярина Фоста, заставив того уговаривать своих товарищей покинуть убежище.

Фост, выпихнутый вперед, сообщил, что по приказу градоначальника схватили и казнили нескольких русских гостей, не успевших укрыться. Для острастки остальных, так сказать. Но, припугнув люд, Юстин все же заявил, что готов отпустить русов, если те вернут без ущерба благородную госпожу Ксантию. Эпарх говорил, что русам даже позволят уйти на судах из Золотого Рога. При этом Фост делал какие– то знаки, чтобы осажденные что– то уразумели.

Фарлаф с Рулавом попытались истолковать эти жесты по– своему: дескать, так Фост пытается предупредить, что товары их конфискуют. Но это они уже и сами поняли. Ворчали на Фоста, что, мол, из– за тебя все, из– за сына твоего излишне рьяного теперь ущерб терпим. А еще было подозрение, что хитрят ромеи, как они это всегда умели, выманить хотят, чтобы потом напасть всем скопом. Эх, непросто все.

Рулав обратился к эпарху, сообщив, что русы отдадут заложницу и освободят дворец при условии, если Юстин Мана отведет от дворца отряды схолариев, а также поклянется именем своего Бога, что позволит русам спуститься к кораблям и беспрепятственно выйти в море. Только тогда они покинут убежище, а иначе ни себя не пожалеют, ни ромеев. Так что пусть Юстин хорошенько подумает, прежде чем решится напасть на торговых гостей с Руси. И опять Юстин обещал, а Фост гримасничал, словно упреждая. Так и разошлись, ни о чем толком не договорившись.

Настроение осажденных русов после переговоров с градоначальником было не самое хорошее. Осматривали свое оружие, кто– то вспоминал, какую отменную броню на постое оставил, – и стоила она недешево, и от хазарской стрелы не раз уберегала. Теперь же все проклятым христианам и их жадному эпарху достанется. Злясь от обреченности, они даже зачем– то разбили мраморную статую купидона со стрелой, будто несчастный божок был в чем– то виноват перед ними.

Когда настала ночь, русы, приуныв, долго сидели. Голодные, злые, не видящие для себя иного выхода, как погибнуть с честью. И были воинственны, грозились пролить столько ромейской крови, чтобы за каждого своего нескольких христиан положить. Насилу все угомонились. А потом, когда гнев поутих, успокоились маленько, стали гадать, что их ждет. И тут вдруг кто– то заиграл на рожке. Так переливчато и плавно по– русски, то грустно, то с неожиданной лихостью. Русов это сперва умилило, кто– то заговорил, вспоминая родные берега, близких, а некоторые стали вытирать кулаком выступившие слезы. Но потом на осажденных русов нашел некий раж. Попросили сыграть плясовую, стали улыбаться, притопывать да прихлопывать, а там уже кто– то выпрыгнул в освещенный круг, пошел выделывать коленца вприсядку.

Смешки русов перешли в подпевание и подзадоривание друг друга. Вон и маленький Свирька засеменил, выставив руки кренделем, кто– то приказал зажечь больше света, начал присвистывать. Ух– ма! Еще давай, жги, жги, пляши!..

Светорада тоже вдруг примкнула к танцующим, пошла перед ними белой лебедушкой, плавно и гордо неся вскинутую голову, ногами дробь выбивала часто– часто, только янтарные бусы подрагивали. Она ведь так любила плясать, а тут русский танец с его живостью и жаром, без этой извечной величавой медлительности ромейского хоровода.

Русы смотрели на нее восхищенно. То один, то другой из плясунов стремился покрасоваться перед ней – скакали, вились вьюном, шли в дробном топоте. Даже важный витязь Рулав не удержался, пошел боком на нее, пританцовывая и упирая руки в бока.

– Ах, встреть я тебя ранее… Самим Родом[71] клянусь, моей супружницы кику[72] носила бы!

Глаза его так и блестели из– под кудрявого чуба…

Светорада поняла, что пора прекратить красоваться. Тяжело дыша и обмахиваясь краем легкого гиматия, она отошла туда, где в стенной нише сидел ее Сила. Но княжну все равно обступили, хвалили за пляс, а там кто– то и спросил:

– Что ж ты, красна девица, нашу Русь на ромейское счастье променяла? Вон как из тебя дух наш рвется.

Светорада прикусила губу. Они, наверное, считают, что она, как иные глупые девки, тоже всегда мечтала тут поселиться, жить в доме с водопроводом и ходить в храмы христианские… И плакать так захотелось, что слезы еле смогла сдержать. Сквозь застилавшую глаза пелену Светорада увидела стоявшего в стороне Фарлафа, который пристально смотрел на нее. Его лицо было суровым.

– Все, все, оставьте ее. Повеселились, поплясали и на покой пора.

Но, уходя, опять оглянулся на княжну. Знал ведь, кто она…

Когда погасили факелы, когда все улеглись и стали засыпать – кто– то даже захрапел зычно, – Светорада тоже погрузилась в сон. И снился ей двор смоленского терема ее отца, и она сама, совсем юная, плывущая в танце по кругу с ощущением полного счастья, полного полета… Так и кажется, взмахнешь сейчас руками по– лебединому – и полетишь.

Ближе к утру, когда мир совсем притих, в арке дворцовых ворот показался один из дозорных. Прокрался в полутьме, переступая через спавших, туда, где подремывал в обнимку с Голубой Фарлаф, сказал что– то негромко… Ярл так и подскочил, отпихнув лежавшую на нем сонную тиверку. Стал торопливо и тихо поднимать спавших вокруг русов.

Сила тоже уловил движение, и, как ни старался не потревожить спавшую Светораду, она очнулась. Чтобы успокоить госпожу, Сила велел оставаться на месте, но княжна, видя, как русы поднимаются, обнажают оружие и выскальзывают из помещения, уже не могла спокойно спать. Сила ушел вместе с другими, бесшумно, как тень, и она тоже заторопилась на крыльцо, где долго стояла, всматриваясь в темный запущенный парк вокруг дворца, деревья которого отчетливо виднелись на фоне светлеющего неба. Тихо было. Даже собака нигде не залает, стража городская не постучит своей колотушкой. Самое время для сна. И самое неожиданное.

Появившаяся Голуба пояснила шепотком, что дозорные в предутренних сумерках заприметили над аркой ворот пустующего малого ипподрома некое движение, вот и заподозрили, что ромеи что– то замышляют. И сейчас все русы там, ждут, что будет…

Ее слова были прерваны яростным воплем, просто оглушающим в этой тиши. Потом раздался громкий скрежещущий звук сошедшегося оружия, послышались крики, русская ругань, стоны. Светорада с Голубой невольно схватились за руки, замерли, вглядываясь во мрак. Шум все усиливался, потом резко стих. На короткое время. А затем донеслись торжествующие крики русов.

Тогда Голуба кинулась во тьму. Светорада дрожала – то ли от предутренней сырости, то ли от страха – и все время зябко куталась в тонкий гиматий. Потом русы вернулись, зажгли факелы. Светорада увидела, что все плечо Фарлафа в крови, а Голуба рвет подол рубахи на полосы, чтобы перевязать его, но он, все еще в пылу боя, отстранил ее. А еще Светорада увидела, что русы захватили в плен нескольких воинов в лориках дворцовой гвардии. Значит, ромеи лучших своих воинов отправили на приступ. Но как же издевались над ними русы! Били их, топтали, а те падали, харкали кровью. А их вновь пинали.

Светорада различила на одном из пленников алый плащ с серебряной каймой и поспешила к Рулаву.

– Это их воевода, не менее чем комит. Его тоже можно выставить заложником, ибо такие всегда из знатных семей.

Рулав согласно кивнул и приказал прекратить избиение. Пленные ромеи стали с трудом подниматься – истерзанные, окровавленные. Комиту досталось больше других: все лицо в крови, глаз заплыл. Он озирался на своих пленителей, слышал их похвальбу о том, как они ловко перехватили пытавшихся прокрасться через ограду ромеев, скольких положили прямо на месте, а этих пятерых, что не успели пробиться назад, взяли в полон.

Вряд ли пленные понимали русскую речь, хотя по довольным лицам русов догадывались, что тех развеселило.

– Эх, как мы их! – кричал, размахивая выхваченным у кого– то из пленных топориком Свирька. – И скольких положили! Будут теперь знать золотопанцирные, как с русами связываться! А наши– то все целы! Мы ведь не чета ромеям!

Действительно, только некоторые из русов были в крови. Фарлаф наконец позволил Голубе перевязать его, Светорада помогала остальным. В какой– то миг оглянулась, почувствовав на себе исполненный ненависти взгляд. Так и есть – комит гвардейцев. Только теперь Светорада разглядела его. Молодой, крепкий, плечистый и для ромея довольно высок. Темные волосы по– военному коротко острижены, лицо продолговатое, выступающий упрямый подбородок подчеркивает выстриженная в тонкую обводку небольшая бородка, брови сросшиеся, а глаза светлые, с красноватым отблеском от зажженного факела. Вернее, глаз, так как второй полностью заплыл от удара. Но и взгляда этого единственного, по– волчьи сверкавшего пламенем, хватало, чтобы послать такую волну ненависти, что Светорада содрогнулась. Но все же подошла к совещавшимся Фарлафу с Рулавом.

– Этих тоже надо перевязать.

– Что, своих жалко? – зло оскалился Фарлаф.

Светорада вскинула голову и смерила озлобленного боем ярла таким надменным взглядом, что тот отвел глаза.

Рулав же сказал:

– Не гневайся на него. Ну а эти… Не подохнут. Обошлись малой кровью, а у нас врачевать их нечем.

Пленных заперли в отдельном покое, поставили у дверей стражу. А утром, когда после утомительной ночи Светорада все еще спала, русы выволокли одного пленника на стену, накинули ему на шею петлю и повесили, сбросив вниз. Чтобы ромеи видели, что шутить с ними не собираются.

– Так мы поступим со всеми, никого не пощадим, если не выполнят наши условия! – крикнул в толпу волнующихся ромеев Рулав.

Опять день тянулся напряженно и долго. Русы уже начали голодать, и когда ромеи передали провиант для пленных, то русы, подняв его на веревке, поделили съестное между собой, накормив и Светораду. Она разволновалась, слушая их речи. Поняла, что русы готовятся к прорыву. Удачный ночной бой их воодушевил, и они решили прорваться к морю. Княжне их решение казалось безрассудством, она понимала, насколько это опасно… почти безнадежно. Но не вмешивалась. Там, где решают воины, голос женщины вряд ли услышат. Потом к ней подошел Фарлаф, спросил, она, мол, с ними или как? Княжна молчала, и он понимающе кивнул. Велел оставаться во дворце, тут ей будет безопаснее. Силу тоже вопрошал, пойдет ли тот с ними? В глазах древлянина так и вспыхнуло воодушевление. Но все же отказался. Пояснил, что хозяйку охранять должен. И опять ярл только согласно кивнул.

Пока обсуждали, что да как, Рулав позволил Светораде подняться на стену ограды. Оттуда она опять увидела носилки Ипатия, заметила и Зенона, непривычно разгневанного, что– то возмущенно говорившего эпарху и грозившего тому перстом у самых глаз. Еще она узнала в одном из ромеев главу синклита Агира, который тоже стал отдавать приказы Юстину Мане, отчего эпарх так разозлился, что покраснел как рак, даже со стены это было заметно.

– Может, погодите вы с прорывом, – сказала княжна подошедшему к ней Рулаву. – Непростые люди прибыли к эпарху. И еще неясно, чем все обернется.

Рулав, похоже, был того же мнения. Более спокойный и рассудительный, чем рвущийся в схватку Фарлаф, он внимательно выслушал отправленного на переговоры схолария. Потом вернулся к своим, сообщив, что хорошо, мол, что они не забили пленных, – оказывается, один из них является родственником толстого евнуха, который сейчас наседает на эпарха. Светорада размышляла только один миг: у Зенона не было детей, не было другой родни, кроме брата. Сын Ипатия Варда был его племянником. Так неужели…

Княжна прошла туда, где держали пленных, велела пропустить ее к ним.

Ромеи сидели в маленьком темном помещении без окон, там было душно и дурно пахло. Светорада, подняв огарок свечи, осмотрела их и приблизилась к молодому комиту в алой накидке.

– Варда? Варда Малеил?

Он недобро осклабился, глядя на нее.

– Что тебе надо от меня, презренная шлюха?

Светорада какое– то время смотрела на него. Да, Ипатий говорил, как к ней относится его сын, но сейчас княжна испытывала только облегчение, оттого что этот озлобленный, избитый русами воин не ее Тритон.

Она перевела дыхание. А когда заговорила, голос ее звучал отчужденно и спокойно:

– Тебе, Варда, надо не оскорблять, а благодарить меня, что не позволила вас растерзать.

– Но это не помешало тебе, потаскуха, возиться с варварами, в то время как мой полоумный отец валяется в ногах у базилевса, умоляя спасти тебя.

Светорада отвернулась и пошла прочь. У порога, не оборачиваясь, сказала:

– Ты плохой христианин, Варда, если не знаешь, как надо почитать родного отца.

– Я почитаю свою мать! – услышала она злой голос комита уже из– за закрытой двери.

Но думала о другом: пусть Ипатий и молит Льва за свою невенчанную жену, но уж Зенон просто из кожи вылезет, чтобы спасли единственного наследника семьи Малеилов.

Как оказалось, она была права. Уже ближе к вечеру схоларии были отозваны от дворца Святого Маманта, окрестные жители, все время следившие за происходящим, тоже поспешили укрыться, а лично подъехавший на коне эпарх Юстин сказал, что, хоть товары русов и конфискованы, сами они могут выйти к морю и погрузиться на суда. Но чтоб ноги их больше никогда не было в Царьграде!

Что ж, для мятежников это был какой– никакой выход. Когда вопрос шел о жизни, не стоило пытаться выторговать свое имущество. Хорошо, что хотя бы ладьи вернули. Поэтому они спешно покинули дворец, только Рулав задержался подле Светорады, смотрел нежно.

– Может, с нами? Со мной… – Он покраснел, как девушка, и добавил: – Я тебя почитать и оберегать буду.

Она отрицательно покачала головой. Потом долго смотрела в проем раскрытых ворот, где исчезла высокая фигура русского витязя. Что бы ее ждало на Руси? Да и Ипатия не предашь…

Когда княжна вышла из ворот, первым увидела именно его. И побежала к нему, прижалась. Патрикий обнял ее, стал гладить по разметавшимся волосам, пытался успокоить, хотя, судя по его дрожащему голосу, надо было успокаивать не княжну, а его самого. Ипатий с укоризной сказал Силе, что тот, мол, не уследил за хозяйкой и виноват, что она оказалась в плену. Сила только хмыкнул. Ну ведь не оставил же ее в беде! Светораде бы умиляться преданности древлянина, но она не сбрасывала со счетов и то, что жизнь в богатой цивилизованной Византии для славянского раба имела свои преимущества.

А потом Светорада почувствовала, как обнимавшие ее руки Ипатия неожиданно напряглись. Он смотрел куда– то через ее плечо. И, оглянувшись, княжна поняла, что он увидел вышедшего из ворот пустого дворца сына.

Однако Варда прошел мимо отца, даже не взглянув на него, и направился к крытым носилкам, откуда ему махал пухлой рукой Зенон. Однако Варда не сел к Зенону, хотя тот и настаивал. Между тем к ним подошел Агир, высокий, важный, и почти обнял Варду. И только после того как Варда удалился, Агир приблизился к Ипатию и Светораде.

– Рад вашему освобождению, любезная Ксантия. Ну и прыть, я скажу, у этих скифов! Дерзости их нет предела, видит Бог. Но, Пречистая Дева, как же так вышло, что вы оказались их пленницей?

Спрашивает вроде любезно, но в глазах таится что– то колючее. Немудрено, что они не очень– то и волновались за нее, пока среди пленников не оказался Варда Малеил.

Светорада стала объяснять, что ходила в предместье с Дорофеей, что они случайно оказались на пути взбунтовавшихся славян. Но осеклась и, поглядев в потемневшие страдающие глаза Ипатия, сказала:

– Я убедилась, что твой сын и впрямь ненавидит меня, но самим Иисусом Христом умоляю: что бы он ни говорил про меня – не верь его словам и наветам. Я чиста перед тобой!

Она знала, как для Ипатия важны ее чистота, ее верность. Видимо, он многое передумал за время ее пребывания во дворце Святого Маманта среди людей с Руси. Знал ведь, что в душе княжна так и осталась русской. Ну и потом, столько мужчин было рядом с его красавицей княжной… Однако слова Светорады, блеск в ее глазах успокоили его. Он перевел дыхание, вновь обнял ее.

– Я верю тебе, моя янтарная девочка. – И шепнул совсем тихо: – Но я опасался, что ты оставишь меня и уйдешь с ними.

А ей вдруг стало так тоскливо от его слов.

Дома Дорофея просто кинулась своей госпоже на шею.

– Ночи и дни с колен не вставала, молила за вас Пречистую!

Светорада искренне растрогалась. Надо же, ее ворчунья Дорофея – и такая преданность. Нет, все– таки ее дом уже здесь, в Константинополе.

Сила, поев и переодевшись, куда– то ушел. Вернулся поздно, мрачный, подавленный. Разыскал хозяйку, которая успела привести себя в порядок и теперь чинно сидела с вышиванием, слушая читавшую ей из псалтыря Дорофею. Сила молча ждал, пока наставница окончит, но не дождался и, перебив чтицу, сказал по– русски:

– Наши ушли, их выпустили из Золотого Рога, но за ними вскоре отправили несколько больших дромонов.

Дорофея недоуменно переводила взгляд со Светорады на Силу, потом как ни в чем не бывало, продолжила чтение.

Через несколько дней Сила разузнал для хозяйки еще одну новость: боевые корабли ромеев пожгли уходящие русские суда греческим огнем. Только паре из них удалось избежать гибели и уйти на Русь.

Глава 5

В великой константинопольской Софии шло торжественное богослужение.

– Паки и паки миром Господу помолимся! – высоким сильным голосом выводил молодой архидиакон.

– Господи, помилуй! – привычно отзывались певчие.

Службу проводил с соизволения патриарха Николая архиепископ Кесарии Капподакийской Арефа.

– Яко Твое есть царствие, и сила, и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веко– о– в! – раздавался под сводами его голос.

Патриарх Николай, находясь в реликварии,[73] следил за Арефой. Усмехнулся пренебрежительно в бороду. Такая улыбочка не совсем шла владыке константинопольской церкви, ибо разрушала созданный им образ достойного и мудрого служителя Господа, однако сейчас его никто не мог видеть. Никто, кроме императорского спальника Феофилакта Заутца, смиренно стоявшего неподалеку от владыки. Но этот возвеличенный по протекции Николая дальний родственник императора немного значил, по мнению патриарха: сегодня возвышен, завтра – брошен в подземелье. Обычное дело. Особенно если учесть, как при дворе относились к семье Заутца.[74]

Тем не менее сейчас Феофилакт был одним из доверенных лиц патриарха. Тайных доверенных, так как о его связи с владыкой константинопольской церкви мало кто знал.

– Святейшество, – постарался привлечь внимание патриарха Феофилакт, но Николай резко поднял руку, заставляя того умолкнуть. Вслушивался в слова службы, полуприкрыв глаза.

– Слава Всевышнему Богу, и на земле мир!

Певчие вторили призыву, и это же трижды прокричали верующие в храме.

– Сей день Господень великий! – пели певчие. – Сей день радости и славы мира. Он же венец царствия возложен достойно на главу твою!

И опять народ трижды повторил за певчими каждое славословие.

– Слава Богу, Господу всякой твари! Слава Богу, венчавшему главу твою!

Это уже относилось к присутствующему на службе императору. Патриарх хорошо видел базилевса Льва Македонянина, стоявшего на возвышении неподалеку от алтаря. В золотых одеждах, в мерцающем венце, с покаянным лицом – никакой важности, – со смиренно опущенными долу очами. Смиренно… Гм. Патриарх Николай знал, сколько упорства в этих опущенных глазах, в этом слабом, обрамленном бородой рте. Невысокий, довольно тщедушный, больше занятый кабинетными трудами в тиши Палатия, нежели укреплением телесной мощи, Лев в свои сорок лет казался отроком, отпустившим бороду. А за ним и половина ромеев перестала брить подбородки, и теперь многие царедворцы носили заостряющиеся книзу клином бороды, состригали коротко волосы на темени, но сзади оставляли длинные пряди.

Только стоявший подле базилевса кесарь Александр, словно желая отличаться от царственного старшего брата, продолжал чисто брить лицо, что придавало ему юношеский облик. Александр с его несерьезностью и распутством вообще мало участвовал в делах управления. Будучи при дворе, он, как и положено, присутствовал на всех церемониях, однако считался слишком несерьезным и беспечным, чтобы Лев чувствовал его поддержку. А может, базилевса это устраивало. Лев, несмотря на свой скромный вид, любил власть. Александр же посвящал свою жизнь развлечениям, охоте и пирам, любовным утехам. Тем не менее Александра любили в Константинополе. Красавчик, щедрый на раздачу милости, запросто державшийся с любым, он имел свое собственное окружение, и добиться приема у младшего из братьев было куда проще, чем у старшего. Да и договориться с ним было легче. По крайней мере патриарх Николай больше симпатизировал этому вертопраху, нежели вечно кающемуся, религиозному Льву, который больше следовал советам своих сановников, чем прислушивался к мудрым речам Николая. Он даже смел идти вопреки воле владыки! Вон и теперь вызвал латинских священнослужителей, чтобы они, ссылаясь на власть Папы Римского, вынудили патриарха согласиться на богопротивный четвертый брак Льва с блудницей, родившей ему долгожданного наследника.

Патриарх покосился в сторону митатория,[75] где у золоченых перил стояла Зоя Карбонопсина, вся в рубинах, золоте и алой парче. Обвивающий ее стан лор[76] так изукрашен, как даже сам император и его брат не смеют наряжаться. И стоит– то как… гордо. Поглядеть, так и впрямь императрица: высокая, статная, с почти иконописными большими черными глазами, тонким греческим носом, яркими маленькими губами. Красавица и, как поговаривают, пылкая возлюбленная на ложе. Вот этим она и очаровала тщедушного на вид императора, который любил постельные утехи. Ах, этот Лев Мудрый, Лев Философ, а по сути подкаблучник, раб плотских услад. Хотя о сыне– наследнике он мечтал давно… Патриарх Николай посочувствовал бы ему, так желавшему продления на ромейском престоле ветви Македонской династии, но для этого требовалось нарушить каноны, которые он считал незыблемыми.

Но было еще нечто, не позволявшее Николаю признать Зою венчанной женой и императрицей: эта женщина отличалась не только любострастием, но и крайней властностью. Очарованный красотой Зои, Лев попал в тенета ее чувственности и ликовал по поводу рождения долгожданного сына, но при этом не видел, какую хитрую и своевольную змею он пригрел подле божественного престола империи. Он во всем слушал Карбонопсину, потакал ей вопреки советам и наставлениям патриарха. То ли еще будет, если позволить Зое подняться выше статуса наложницы, надеть пурпур[77] и украсить ее чело императорским венцом. Нет, он, Николай, прозванный Мистиком,[78] пойдет на все, только бы эта женщина не стала законной женой базилевса.

Николай повернулся к Феофилакту. Тот сразу застенчиво заулыбался. Пухленький, кудрявенький, ничтожный. Но нужный и зависящий. Зависящий – значит, верный.

– Где та женщина, о которой ты говорил мне?

Феофилакт, перебирая складки своей роскошной сверкающей хламиды, приблизился мелкими шажочками, глянул через плечо высокого и полного патриарха в обширное пространство храма. Он видел перед собой освещенных лившимся сверху солнечным светом прихожан, которые явились на службу в собор Святой Софии, видел море торсов и голов. Женщины стояли по левую сторону, и их было даже больше, чем мужчин. Однако Феофилакт заранее заприметил место, где находилась русская княжна. Не очень– то на виду, но и не так далеко, чтобы патриарх не высмотрел ее из реликвария.

И все же не высмотрел. Феофилакт указывал ему и на нежно– розовое покрывало у нее на голове, и на янтарную диадему, однако Николай, как ни щурил желто– зеленые близорукие глаза, так и не смог разглядеть, какова она собой.

– Так, говоришь, она похожа на твою родственницу Зою Заутца, вторую жену нашего божественного Льва?

– Похожа, похожа, владыко. Даже не столько чертами, как чем– то неуловимым, привлекающим внимание. И губы у славянки пухлые, как ягода, и глаза карие… Янтарно– карие, я бы сказал, не зря же в Константинополе ее прозвали Янтарной. А еще манерой общаться, смотреть прямо в глаза, улыбаться – вроде как весело, но в то же время маняще. В общем, многое напоминает в ней мою незабвенную родственницу Зою. А еще у этой женщины, как и у Зои, темные брови и светлые волосы. У покойной императрицы они были скорее пепельного оттенка, у этой же – чистое золото. Но, тем не менее, они очень похожи. Да и плясать любит так же, как Зоя Заутца, мир ее праху. – Феофилакт смиренно перекрестился, и патриарх тоже сотворил крестное знамение. – К тому же, – продолжил Феофилакт, вытягивая шею, чтобы лучше видеть русскую княжну, – это сходство не только я заметил, но и препозит Зенон, и даже сам глава синклита Евстафий Агир, и его завистливая жена, недолюбливающая Светораду.

– Све– то– раду? – произнося по слогам непривычное имя, повторил Николай.

– Да, так ее звали в язычестве. Лучезарное счастье означает. При крещении же она получила имя Ксантия.

– А ведь упомянутая тобой жена Агира, Анимаиса, и впрямь не любит ее, – заметил патриарх и даже улыбнулся, сузив хитрые зеленоватые глаза. Улыбка у него была вполне приятная, даже добрая, что как– то не вязалось с блеском глаз – холодным и колючим. Он щелкнул зернами аметистовых четок. – Анимаиса ведь оскандалилась, когда посоветовала палатийным кухарям приготовить так расхваливаемое Зеноном и Агиром блюдо, которым их угощала сожительница Ипатия Малеила. Как же много Анимаиса говорила об этом! А вышло… Даже собаки отказались есть сочиненную ею бурду.

Он вновь пропустил сквозь пальцы блестящие зерна четок, огладил тяжелой от перстней рукой свою великолепную длинную бороду. Николай был большим любителем роскоши, и сейчас его объемный живот был обтянут церковным одеянием из лучших тканей, с высокой камилавки[79] ниспадала тонкая длинная вуаль. Да и весь его облик, солидный, значительный, начиная от пышной седовласой бороды и заканчивая сандалиями из мягких ремней, свидетельствовал о полном благосостоянии и значимости. Его даже невозможно было назвать по– другому – только владыко.

Это и произнес Феофилакт, заискивающе заглядывая в глаза патриарху.

– Владыко, ты бы устроил встречу Янтарной Ксантии с императором. Думаю, Лев не сможет не поддаться чарам этой дикарки, и тогда Карбонопсина не будет для него слишком много значить. Старая любовь, знаете ли, так просто не отпускает. Ведь светлейший базилевс Лев по сей день заказывает службы в честь Зои Заутца и поминает ее даже при Карбонопсине. К досаде и злобе последней.

Да, хорошо знавший Льва патриарх мог попробовать отвлечь Льва от Карбонопсины этой дикой славянкой. Ибо Лев Македонянин, несмотря на свои разглагольствования о благочестии и нравственности, был страстным поклонником женской красоты. Но Карбонопсина все же родила ему сына… И тем не менее, если Льва увлечет очередная блудница, если он станет меньше внимания уделять Зое, то это бросит тень на его решение вступить в четвертый брак, которое будет выглядеть уже не так убедительно. Даже стремившиеся угождать ему латинские священнослужители тогда несколько раз подумают, прежде чем содействовать Льву в заключении столь неподходящего брака.

– Приведи эту Янтарную сегодня ко мне после вечерни, – сказал Николай, все еще пытаясь рассмотреть женщину в янтаре и розовом покрывале. И вдруг резко оглянулся: – А не ты ли везде говорил, что невеста Ипатия некогда была куплена на рынке рабов?

Феофилакт повинно склонил свою кудрявую голову. Подражая императору, он коротко стриг волосы надо лбом и ушами, зато сзади отпустил настоящую гриву.

– Да, говорил, святейшество, вина моя в том. Но ведь и великая императрица Феодора некогда шлялась по улицам Константинополя, продавая себя сластолюбцам, а как стала императрицей, слава о ней распространилась повсюду. Вот я и не смолчал о том, где Ипатий встретил Светораду… К тому же я вызнавал о ней: эта Светорада Янтарная – хорошо воспитанная дочь языческого архонта,[80] и если она приглянется женолюбивому Льву, то кто знает, будет ли он так настаивать на браке с Карбонопсиной? Не пожелает ли божественный император видеть подле себя ту, которая напомнит ему его былую любовь? И тогда лишь наивный поверит в его благие намерения…

– Тсс, – остерегающе поднял перст Николай, так как Феофилакт, увлекшись, говорил все более громко. – Ни слова более. Бог подал знак, имеющие уши да услышат. Все же остальное в руке Божьей.

И он вновь стал прислушиваться к звукам службы.

– Паки и паки миром Господу помолимся! – высоким сильным голосом выводил молодой архидиакон.

– Господи, помилуй! – привычно отзывались певчие.

Николай стал молиться, и Феофилакт последовал его примеру.

Светорада, стоявшая на женской половине величественного храма Софии, даже не подозревала, какие речи ведутся о ней и ее судьбе. Она следила за таинством евхаристии, и в душе ее наступало ставшее уже привычным, но всегда умилявшее успокоение. Порой она поднимала глаза к величественному куполу Святой Софии и вспоминала, как некогда ее поразил этот храм, какое восхищение она испытала, а вслед за этим в ее душе родилось колебание, переросшее в уверенность. И однажды она приняла в душу Бога христиан. Непривычно доброго, не требовавшего жертвоприношений, только ждавшего исполнения его заветов. Да, именно тут Светорада, язычница из чужих краев, почувствовала, что любит этого сильного и милосердного Бога. А ее сомнения… Это было непросто: с одной стороны – принять, с другой – оставаться неуверенной, сомневаться.

– О мире всего мира, о благосостоянии святых Божиих церквей и соединении всех Господу помо– о– олимся!.. – выводил диакон.

Светорада посмотрела туда, где в вышине, в потоках света парил царственный купол Святой Софии. Огромный храм, огромное пространство и величие. Здесь все было великолепным: бесчисленные витражи, сверкающие мозаики, золотые консоли с драгоценной инкрустацией, плывущий свет, отраженный мрамором и позолотой. Можно ли не любоваться такими творениями верующих, можно ли не почувствовать величие Бога, когда люди создают такую красоту? И это ощущение близости к небесам, когда поднимаешь очи туда, где словно парит огромный, залитый сиянием купол! Его можно было разглядывать бесконечно. Сцена Вознесения, где Христос с ангелами поднимается в небо, а вокруг него, по ободу купола, расположены фигуры двенадцати апостолов и Богоматерь. И все они… Не люди, а лики, как учили русскую княжну. Не просто созданные рукой человека образы, а те, глядя на которых можешь представить высшие силы… И самое странное, что эти высшие силы некогда прожили обыденную жизнь. Богоматерь, которая родила Иисуса в хлеву, и сам Иисус, который работал простым плотником, его верные сподвижники…

Светорада торопливо осенила себя крестным знамением. Тяжело осознавать, что ты грешница, когда Он был так добр. Этому учил их с Глебом авва Симватий, за это полюбил Единого ее сыночек. Мир ведь так подл и жесток, а Он учит всех прощать… даже врагов.

В такие моменты новообращенная христианка Ксантия старалась постичь еще одно: где ныне пребывает душа ее первого мужа Стемки Стрелка, погибшего от хазарской стрелы? Ведь Стема не знал Христа… Но ее учили, что хорошие люди непременно попадают в рай. И значит, рано или поздно они встретятся со Стрелком. Иначе… Ей страшно было и подумать об этом в великом храме Софии, но одно она понимала: как бы ни восхищал ее своим милосердием Христос, как бы она ни верила в то, что он Единый, – без Стемы ей не нужен был и рай!

Из глаз княжны полились слезы…

Где– то в стороне от Светорады стоял Ипатий. Нарядный, с положенным по рангу таблионом[81] на плаще, гордо державшийся среди самых сановных мужей империи. Светорада знала, что ее гордый и мудрый Ипатий, который, несмотря на свое уважение к базилевсу, вел себя с ним без подобающего подобострастия, тем не менее пал ему в ноги и облобызал его пурпурные сапоги, когда она попала в «заложницы» к русам. И теперь в Константинополе имя русской княжны у всех на устах, ее почитают мученицей, пострадавшей за верность Царьграду. Героиней… Она же до сих пор молит Господа, чтобы он милосердно принял спаленных греческим огнем соотечественников, ведь многие из них были христиане… Тот же Рулав, например.

Светящееся пространство храма прорезал сильный голос:

– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию!

Мерцали золотистыми звездочками свечи, плыли завитки ароматного ладана. Отведя взор от этой красоты, Светорада посмотрела туда, где стояли рядом Лев Македонянин и его соправитель кесарь Александр. Казалось бы, что ей, взращенной в иных краях, до этих вершителей власти? Но в Константинополе она столько слышала о них – божественные, наивеличайшие, светлейшие, – что невольно прониклась трепетом к особам императора и его брата– соправителя. Сейчас же со своего места Светорада видела только их спины. Лев, узкоплечий и чуть сутулый, в золоте и роскошном венце, и его брат – высокий, стройный, переминающийся с ноги на ногу. Светораде казалось, что ему нет дела до всей этой долгой службы, – он вертелся во время церемонии, что– то порой говорил Льву, оглядывался. Константинопольские кумушки шептались, как он прекрасен. А еще болтали, что пьяница и развратник. Но все равно прекрасен. Возможно, так и есть. Но лица все равно не разглядеть: высокий венец с крестом наверху, мерцающие драгоценные подвески, широкое оплечье сплошь из драгоценных камней, жесткий от украшений лор… Только осанка и говорит в его пользу.

– Заступись, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию! – выводил диакон.

Светорада вновь подняла глаза к изображению Христа на куполе. Прошептала:

– Прости, если грешна. Но нет в моем сердце зла.

По окончании службы, когда царская семья и высшие сановники прошли к выходу, люди тоже стали толпой двигаться в широкие врата. И как всегда, произошла давка. Светорада хотела переждать в стороне, да куда там – увлек тесный поток. Где– то в толпе потеряла Дорофею, а тут еще и нищие обступили, хватали за одежду, клянча подаяние. Светорада едва успела вырвать у одного убогого широкий рукав, как уже в ноги пал очередной нищий, тянул за подол.

– Подай, прекрасная! Подай, а то прокляну!

Даже благодатного посещения храма не хватило, чтобы Светорада не ощутила раздражения от их навязчивости. И невольно отпихнула убогого. А тот вдруг тоже толкнул ее в ответ, да так сильно! Она совсем растерялась, зная, что от них так просто не отвяжешься. Оглядывалась, ища в толпе Дорофею, у которой остался кошель для раздачи милостыни. Однако тут чья– то сильная рука властно и решительно взяла ее за локоть, отстранила попрошаек и вывела ее через арку на паперть храма. Княжна хотела было поблагодарить спасителя, но слова так и застряли у нее в горле. Варда. Она сразу узнала сына Ипатия, его продолговатое лицо с высокими скулами и греческим профилем, коротко подрезанные волосы, выбритые до синевы щеки и узкую аккуратную полосу бородки. И его светло– серые глаза с уже сходившим желтоватым следом от синяка вокруг одного из них.

Варда отвел ее в сторону, где не так толкались, отпустил руку, и какое– то время они молча смотрели друг на друга.

– Наверное, мне следует вас поблагодарить, – произнесла княжна.

Он чуть кивнул. Потом попросил ее следовать за ним. Она, оглядываясь, продолжала искать в толпе свою наставницу или Силу. А может, Ипатий отлучится от свиты, чтобы проводить ее? Но Варда вежливо просил не останавливаться, ибо ему есть что сообщить ей.

– У меня здесь крытые носилки. В них спокойно.

Светораде не верилось, что этот сильный воин настолько изнежен, что передвигается по городу на плечах рабов. И все же, когда они оказались подле этих широких носилок и Варда откинул занавеску, Светорада послушно села. В конце концов, Варда единственный сын Ипатия, и, возможно, если они переговорят, он не будет столь сурово относиться к ней. Ведь Ипатий, как бы пренебрежительно он ни отзывался о сыне, переживает из– за их отчужденности.

В носилках было достаточно места, чтобы они устроились друг против друга. Варда махнул рукой, и сильные рабы подняли и понесли их среди гомонящей, расходившейся толпы прихожан.

– Мне бы следовало предупредить мою наставницу Дорофею, – спокойно заметила Светорада.

Варда странно поглядел на нее.

– Как тогда, когда вы, решив примкнуть в бунтующим русам, велели ей отстать?

У Светорады стал разливаться в груди неприятный холодок. Варда ненавидел ее из– за своей матери, но чем он мог навредить ей? Ведь они все же в людном городе, и стоит ей крикнуть…

Поднимать шум было ниже достоинства княжны, поэтому она просто спросила, куда они направляются.

– В одно место. Я бы желал, чтобы вы кое– что увидели.

Холодный тон, холодный взгляд. Варда действительно мало походил на ее Ипатия, всегда любезного и приятного в общении. И все же в их чертах угадывалось и некое сходство: густые, сросшиеся на переносице брови, высокий лоб с сильными надбровными дугами, выступающие над чуть впалыми щеками скулы. Наверное, такими вот, породистыми и значительными, представляют на Руси ромеев из богатой Византии. И столь же непонятными.

Но все же этот молодой человек был сыном Ипатия. Светорада решила попробовать наладить с ним отношения: стала говорить, что Ипатий был бы рад встрече с Вардой, что он надеется на примирение, что она тоже с теплотой примет его, ибо это отчуждение не приносит никому добра. Разве Христос не учил прощать своих врагов?

Варда слушал княжну молча. Он не смотрел на нее. И Светорада, поняв, что не дождется от него отклика, тоже замолчала. Откинув край занавески, княжна заметила, что они движутся вдоль стены древнего Византия[82] и постепенно спускаются к морю.

– В порту нас ждет лодка, – пояснил Варда. Он сказал об этом так спокойно, что Светорада опять не нашла повода, чтобы волноваться. В конце концов, у нее в Константинополе достаточно высокое положение, чтобы бояться проделок юноши, который по рангу стоит куда ниже своего отца и, опасаясь последствий, вряд ли осмелится творить глупости.

Об этом же думала княжна, когда они плыли по Золотому Рогу, а мимо сновали небольшие лодчонки и торговые суда, кричали у пристаней чайки, борясь между собой за отбросы, мощно вставали прямо из воды окружавшие Царьград стены.

– Мы высадимся вон там, – указал ей рукой на каменную ограду за заливом Варда.

Это было закрытое со всех сторон здание на северном берегу бухты Золотой Рог, рядом с устьем реки Барбисс, откуда большой понтонный мост вел в сторону золоченых крыш одной из императорских резиденций. Красивые дворцовые строения возвышались в отдалении среди пальм и кипарисов, но там, где они сошли… Нет, это был не самый престижный район в окрестностях Царьграда. Светорада огляделась. Здесь тоже были высокие четырех– и пятиэтажные дома из тех, где для бедноты сдают комнаты внаем. И жили тут в основном портовые рабочие, крючники, грузчики, моряки. Было слышно, как продавец угля призывает купить свой товар; тут же в лужах развалились свиньи; грязные рахитичные дети возились в подворотнях. Нет ни канализации, как в самом городе, ни мостовых, всюду пыль и грязь.

Светорада резко остановилась, когда Варда постучал в большие кованые ворота и в них открылась узкая калитка.

– Так, – властно и решительно сказала она, – я и шага не ступлю далее, если мы не переговорим и вы не объяснитесь!

Склонив голову, Варда медленно повернулся, тонкий рот чуть скривился в полуулыбке, отчего юноша стал сильно похож на отца.

– Ты мне приказывать будешь, девка?

Его рука уже готова была увлечь ее вовнутрь этого каменного мешка, где кто– то ждал их за полураскрытой дверью, но Светорада резко отшатнулась, хотела кинуться прочь и даже вцепилась зубами в его запястье, когда он поймал ее. Варда не сказал ни слова, лишь поморщился, а потом подхватил ее на руки и понес.

Светорада закричала, стала звать на помощь, но услышала, как рядом кто– то произнес:

– Они все не верят, что пришел их час. Но кто же тут поможет, когда сам Бог отказался от них?

Узкий переход – и они уже в довольно обширном дворе. Здесь было несколько монахов, но большинство людей, одетых в какие– то серые балахоны, возились на разбитых вдоль стен грядках. И когда они стали поворачиваться на шум…

Светорада словно голос потеряла. Смотрела. Эти лица… Некоторые были вполне человеческие, но иные… Кое у кого лицо было прикрыто тканью с прорезями для глаз, у других же, наоборот, открыто. Опухшие, отекшие, покрытые язвами, эти лица казались неживыми. И все эти существа стали сходиться – медленно, переваливаясь, опираясь на костыли, чтобы посмотреть на незнакомку в розовом шелке и янтаре.

Прокаженные! Она оказалась в печально известном константинопольском лепрозории.

Наверное, на лице Светорады отразился такой страх, что даже в голосе Варды прозвучало некое подобие сочувствия:

– Не им решать твою судьбу. Держись подле меня.

Она так и вцепилась в него… в слепо ненавидящего ее сына Ипатия, который готов был заточить ее среди этих полуживых трупов. Он увлек ее в какой– то коридор, переговорил по пути с одним из монахов, и тот, взяв со стены масляную лампу, повел их по узким переходам. Светорада сама не понимала, отчего идет за ними, но вернуться во двор к прокаженным было еще страшнее. Когда они остановились подле небольшой двери в стенной нише, она почти взмолилась:

– Отпустите меня! Дайте вернуться.

И опять на лице Варды появилась кривоватая усмешка, отчего в уголках тонких губ залегла горькая складка. А глаза чужие – светлые, ледяные, холодные. Он распахнул дверь и почти заволок обессилевшую княжну в полутемное помещение.

– Мама, я привел ее. Теперь только тебе решать, как с ней быть.

Светорада ощутила дурной запах, смешанный с сильным ароматом настоек. Ее глаза еще привыкали к полутьме, когда она услышала, как в углу кто– то возится. Чья– то маленькая тень, сидевшая перед иконами, поднялась с колен и направилась к ним.

Это была женщина. Наверное, женщина. Светорада видела темные длинные одежды, мягкий капюшон, покрывающий голову и почти затеняющий лицо, белеющие на кистях рук повязки. Она остановилась неподалеку от них и стала всматриваться. Через маленькое окошко за ее спиной в комнату проникал дневной свет.

– Ты хороший сын, Варда. Я и не ожидала, что ты выполнишь мою просьбу.

Голос был глухой, какой– то гундосый. И от этого Светораде стало еще страшнее. Когда Варда отпустил ее, она бессильно прислонилась к стене. Правда, тут же резко выпрямилась. Княжна брезговала и испытывала ужас от того, что могла касаться здесь чего– либо, – она ведь знала, как легко можно заразиться от прокаженных.

– Не приближайтесь ко мне! Молю, не подходите. – Она выставила вперед руки.

Мать и сын разговаривали, словно позабыв о ней. Варда говорил о своей готовности выполнять все ее желания, а Хиония отвечала, что небо наградит его за послушание матери. Он сказал, что ему будет легче, если за него помолится такая святая женщина, как Хиония из Фессалоник. Варда даже приблизился, взял одну из ее забинтованных рук в свои, но женщина– тень медленно отступила.

– А теперь оставь нас, – произнесла она.

Однако Светорада едва не повисла на Варде, когда он шагнул к двери.

– Нет! Не оставляй меня здесь! Помоги, умоляю!

С таким же успехом она могла бы просить каменную кладку стены или деревянное ложе в углу. Варда почти отшвырнул ее от себя, когда выходил.

– Ну вот мы и встретились, дева из– за моря, – гундосо произнесла Хиония. – Надо же, такая молодая, такая нарядная, такая… распутная. Ты ввергла моего мужа в грех блуда, и погибель его души на тебе!

Она повысила голос, в ее горле заклокотало. Светорада вдруг поняла, что женщина едва сдерживает рыдания, и это как– то странно повлияло на нее, она почти успокоилась.

– А что скажешь о своем грехе, Хиония? – негромко заговорила княжна. – О том, что ты не даешь согласия на развод, хотя сама уже не можешь исполнять супружеские обязанности, и тем самым вынуждаешь Ипатия жить со мной в грехе?

Они какое– то время молчали. Затем Хиония неожиданно похвалила наряд княжны, заметила и крест на ее груди.

– Некогда и я могла так наряжаться, девушка, могла носить шелка и украшения. Но я считала это суетным. И я посвятила себя замаливанию грехов моего мужа, когда он оставлял меня, чтобы шляться по притонам или находить себе любовниц в любом краю, куда заносила его судьба. Я же для него была всегда скучна, я его не интересовала, он оставлял меня с моими молитвами и мольбами, с моими укорами…

– Лучше бы ты все же наряжалась для него, – прервала ее речь Светорада, опасливо отступая, когда Хиония приблизилась к ней.

От нее воняло. Запах гниющей плоти, какой не могли забить даже ароматные притирания. Но самое ужасное произошло, когда эта живая покойница неожиданно стащила с головы капюшон. Она была отвратительна. Белое как мел лицо казалось перекошенным от множества наростов с одной стороны и вдавленным от сочащихся сукровицей рубцов с другой; лысая голова и несколько клоков жидких волос, ниспадающих за ушами. Только большие светлые глаза свидетельствовали о том, что и она когда– то была красивой.

– Видишь, какая я стала, – сказала Хиония. – Ты же молода и прекрасна. А если я возьму и укушу тебя, облизну, измараю собой? Тогда и твоя краса начнет разрушаться.

– Почему же тебя называют святой, раз ты так жестока? – осевшим голосом произнесла княжна. – Ведь тебя никто не заставлял возиться с прокаженными, ты знала, чем это может обернуться для тебя.

– Но если не я, то кто же? Кто позаботится о них?

– Тогда не ропщи. Ты сама взвалила на себя сей крест! И лучше бы ты не занималась благотворительностью, а ждала дома мужа, не надоедала ему своим вечным недовольством… Он ведь рассказывал мне.

– Но я родила ему сына! Что еще я могла сделать для него?

– Могла бы любить супруга, вносить в его душу радость, – начала вдруг злиться Светорада. – Могла бы родить ему много сыновей!

Хиония какое– то время молчала, потом опять медленно накинула капюшон, отошла.

– За мое подвижничество небо наградило меня лучшим из сыновей.

– Утешься же этим!

Светорада продолжала злиться, но время шло, маленькая прокаженная – Хиония не была высокой – стояла, отвернувшись от нее, что– то шептала. Молилась, как догадалась Светорада. Наконец княжна первая решила нарушить молчание:

– Зачем ты велела лучшему из сыновей притащить меня сюда?

– Чтобы я могла решить твою судьбу.

– Что ты знаешь о моей судьбе?

И вдруг Хиония попросила ее рассказать о себе. Сказала, что не так уж много она знает о происходящем в мире живых, истинно живых, а не тех, кто похоронен тут заживо. Но Светорада только хмыкнула. Видела, как прокаженная опустилась в кресло у стены и стала ждать. И Светорада заговорила. По крайней мере, пока она будет тешить эту женщину байками, та, возможно, не притронется к ней. Ибо этого княжна боялась больше всего.

Свой рассказ она начала с того, как родилась в семье смоленского правителя, как вольготно и сладко ей жилось под родительским кровом, как ей прочили долю княгини, но сама Светорада избрала для себя другой удел, решив уйти с любимым. Не важно куда, только бы с ним. Рассказала, как они мыкались по свету, но чувствовали себя счастливыми, оттого что были вместе. Рассказала о том, как нашли приют у чужих людей, которых полюбили и готовы были остаться с ними навсегда. Но был один человек, молодой хазарский царевич, который вызнал, где она, и прислал за ней охотников на людей. И они убили ее мужа, ее Стемушку…

С чего бы Светораде было так откровенничать с этой злой женщиной, уязвленной тем, что кто– то счастливее ее, «святой»? Но она уже не могла остановиться и продолжала вспоминать все то, о чем так долго запрещала себе думать. Казалось, недавнее прошлое так и нахлынуло на нее. Ночь набега, стоны и кровь, и ее милый, умерший у нее на руках в далеком граде Ростове… Ей же потом пришлось начинать учиться жить заново. В чужих краях, без надежды на счастье, без веры в людей. Светорада поведала, как привязалась к своему пленителю, как поверила, что не он повинен в ее невзгодах. Это было в Хазарии, бесконечно далекой отсюда стране. Там Светорада даже находила некие радости, но все равно жила в постоянном страхе, ибо ее новый муж, Овадия бен Муниш, был слишком рискованным человеком. Смелый, дерзкий, решительный, он играл своей жизнью, а она, находясь подле него, тоже все время была в опасности.

Она рассказала все. И о своих страхах, и о желании вернуться домой, и о крушении надежд побежденного Овадии. Только на миг к ней вернулась надежда на спокойную жизнь, когда ее нашел брат Ингельд и у нее появился шанс вернуться на Русь. Но не вышло. Она стала рабыней печенегов, последней рабыней… Знает ли благородная Хиония, каково это – быть последней? Светорада рассказала и об этом…

– Я бы тогда не жила, – задумчиво произнесла Хиония.

Светорада чуть не созналась, что терпела унижения ради маленького Глеба, но вовремя сдержалась. Пусть Хиония, как и остальные, думает, что ее Глеб – сын Ипатия. Брат Варды. Светораде стало даже смешно от этой мысли. Но веселье ее было слишком нервным, болезненным, и она предпочла продолжить.

Поведала, как ей удалось стать женой печенежского хана Таштимера, как его сын Яукилде воспылал к ней любовью и захотел выменять у отца. И тогда Таштимер решил лично задушить жену, только бы не отдавать Яукилде. Светораду спас один из печенегов… даже имя его она уже не помнит. Ибо он оказался предателем и продал ее на рынке рабов в Херсонесе, где тогда стратигом был Ипатий Малеил. Он выкупил ее для себя. Был ли у нее выбор? Могла ли она не подчиниться? Разве Хионии неизвестна участь рабынь?

– Но он хочет жениться на тебе.

– Он знает, кем я была в своем княжестве. И считает, что я достойна его.

– Но ты хоть любишь Ипатия? Он ведь был очень хорош когда– то. Очень… – вздохнула Хиония.

«Почему– то раньше ты это не ценила», – едва не вырвалось у Светорады. Но сказала она иное. Правду.

– Нет, я не люблю Ипатия. Всю жизнь я любила и люблю только своего Стемку. Но Ипатий… Он так относится ко мне, что я сделаю все, чтобы он не жалел, что принял меня в семью. Я буду ему хорошей женой.

– Дай– то Бог… – тихо прошелестела Хиония.

Она надолго умолкла, и Светорада вдруг почувствовала во всем теле усталость. Она говорила в течение нескольких часов, у нее ослабели ноги и заныла спина. Потом в дверь постучали, Хиония встала и, чуть прихрамывая, подошла к открывшемуся в двери окошку. Светорада, глаза которой уже привыкли к полумраку, увидела монаха, протянувшего Хионии миску с едой, даже заметила, что его кисть покрыта рубцами и одного пальца не хватает. Что же это за люди, готовые на сподвижничество, которое может закончиться для них страшной болезнью?

Хиония медленно ела. Кормили ее хорошо: паштет, свежий хлеб, ароматное вино. Но Светораде сейчас даже эти привычные запахи казались тошнотворными. Однако молчание Хионии после ее рассказа неожиданно дало ей надежду.

– Ты отпустишь меня?

– Нет.

– Тогда гореть тебе в аду!

Хиония перестала намазывать на хлеб паштет.

– Что ты знаешь о муках ада?

– А ты как думаешь? Или твое самолюбование пострадавшей и мученицы сделало тебя бесчувственной к чужим невзгодам? Или ты глуха и не поняла, что я рассказала?

Прокаженная долго молчала. Потом произнесла:

– Что ж, возможно, и отпущу. Но потом.

Потом! Это означало для Светорады крах всех надежд. Она вдруг поняла, на что рассчитывает эта женщина. Чтобы, пробыв немного в лепрозории, Светорада все же заразилась, и тогда Хиония вернет ее мужу. Чтобы он тоже заболел!..

И тут, когда она совсем отчаялась, случилось чудо. Сначала раздался какой– то шум, крики, а потом дверь распахнулась и на пороге возник ее Сила!

Он еле успел подхватить оседавшую на пол княжну, которая совсем ослабела. Нес ее по переходам, с ним были еще какие– то люди. А потом… Свет закатного солнца, запах моря, гул настоящей жизни!..

Светорада едва могла стоять, когда древлянин опустил ее на землю. Сила повернулся к некоему вельможе, подошедшему к ним, и сказал княжне:

– Мы разыскали тебя благодаря Феофилакту. Он же поднял людей, чтобы они выяснили, куда ты подевалась после службы в Святой Софии.

Лицо этого полного ромея показалось княжне смутно знакомым. Он представился, пояснив, что они некогда встречались в Херсонесе, куда он прибыл заместить на посту стратига Ипатия Малеила.

«А Ипатий еще считает его недругом!» – подумала княжна и улыбнулась своему спасителю сквозь слезы.

– Вас желает видеть патриарх Николай, – склонившись перед ней, добавил Феофилакт Заутца.

Княжна еще не успела прийти в себя, когда неожиданно увидела стоявшего немного поодаль Варду. И вдруг… Где и силы взялись. Подскочила к нему и с размаху ударила по щеке.

– Пес! Однажды я сумею тебе отомстить.

Феофилакт тоже грозил Варде перстом:

– Ты!.. Волю преподобного патриарха хотел нарушить!

Варда только улыбался – странно, мучительно растягивая губы.

Пока Светорада покачивалась в носилках, а потом в быстроходной лодке, которая плыла по заливу Золотого Рога, надушенный Феофилакт объяснял ей, как все всполошились, когда она пропала у собора Святой Софии. Слуги госпожи разыскивали ее повсюду. Ее требовал к себе патриарх Николай, но Ксантии нигде не было. И тогда патриарх лично позаботился, чтобы ее отыскали. Люди патриарха расспрашивали всякого, его ищейки рыскали по городу. Сила, которому Феофилакт не мешал, тоже искал Светораду и первым выяснил, что его госпожу увел с собой Варда Солунский. Варду многие знали, это и помогло напасть на след. Но теперь ей надо поторопиться, ибо его святейшество ждет.

Тем не менее даже Феофилакт не возражал, когда княжна выразила желание помыться и переодеться. В доме Ипатия она долго парилась в бане, скребла себя скребком, вновь намыливалась, вновь обливалась из кувшина…

Позже наряжавшая ее Дорофея сказала, что Ипатий на службе и ничего не знает о случившемся. Даже про то, что его Ксантии оказана честь быть приглашенной самим мудрым патриархом Николаем. Ах, это такая милость!.. – восхищалась простодушная Дорофея.

Все же события прошедшего дня несколько оглушили Светораду, и когда она поздним вечером прибыла в патриарший дворец, когда беседовала с Николаем Мистиком, нарядная, душистая и усталая, то не особенно волновалась, слушая, что он ей предлагает. И не особенно благоговела перед этим видным священником, который, разговаривая с ней, все время просматривал какие– то свитки и что– то писал, а к ней обращался покровительственно, но с некоторой снисходительностью – «девочка».

– Ты ведь, девочка, наверняка в душе осталась все той же язычницей, и тебе нетрудно понять, что соблазнить мужчину, да еще императора – это лишь возможность потешить женское тщеславие. Нам же ты окажешь великую услугу, избавив наисветлейшего от этой порочной и злой женщины – Зои Карбонопсины.

Наверное, не случись со Светорадой сегодняшнего потрясения, она бы более трезво воспринимала слова патриарха. Однако молодая женщина просто слушала, отмечая про себя, что глава Церкви самого доброго и честного Бога предлагает ей полное бесчестие и грех. Но ведь она в его глазах всего лишь язычница. Новообращенная, но все же язычница, не ромейка империи.

Вообще, это был странный разговор: Светорада сидела почти с отсутствующим видом, патриарх порой звонил в колокольчик, вызывая кого– то из ожидавших в приемной, давал им указания. Один раз княжна все же обратила внимание на одного слугу, которому патриарх передал послание, сказав, что будет молиться за своего дражайшего сына Андроника.

Светорада отметила, что это было произнесено по– болгарски. Видимо, Николай не желал, чтобы она взяла в толк его слова, но это ее только позабавило. Болгарский и русский языки весьма схожи, поэтому княжна без труда поняла смысл сказанного. Но особенно не придала этому значения, понимая, что для нее важнее обдумать, что именно предлагает патриарх относительно императора. Вместе с тем Светорада со столь отрешенным видом внимала речам патриарха, что в какой– то миг Николай решил, что она настолько же тупа, насколько красива. Не по ромейским канонам красива – слишком круглолица, чересчур чувственный рот, носик маленький и короткий, – однако в ней и в самом деле что– то было, и смотреть на нее даже ему, духовному лицу, зело приятно. Вот и император… Если она хоть что– то сможет понять из того, что он сказал, а не сидеть здесь, как статуя… Но тут, когда эта женщина с усталыми янтарными глазами (вот уж действительно янтарными!) стала задавать вопросы, у Николая поменялось мнение. Эта девочка поняла все как надо. И не смущается. Да, в языческих распутницах нет ни на обол стыдливости, но в данном случае это только на руку.

Светорада же спрашивала по существу: откуда у владыки такая уверенность, что Лев обратит на нее внимание, когда всем известно, как он любит свою Карбонопсину? Что императора интересует, дабы она смогла удержать его внимание? Что ему нравится? А еще ее волновало, какое вознаграждение она получит за свою услугу и как все это скажется на ее положении…

«Что ж, для подобной куклы она достаточно рассудительна», – отметил патриарх, усмехнувшись в бороду. И ответил, что в любом случае он будет готов расторгнуть брак патрикия Ипатия Малеила с Хионией, а сама Светорада получит достаточно денег и земель в приданое и рано или поздно сможет обвенчаться со своим любовником Ипатием.

«При условии, что Ипатий захочет после всего этого жениться на мне», – устало подумала Светорада. Княжна действительно измаялась, чтобы без излишних переживаний понять одно: ее роль приманки для императора будет достаточно оплачена, чтобы в случае чего она могла обойтись и без Ипатия. Будучи уверенной в своей беззащитности, она бы ни за что на это не согласилась. И княжна тут же потребовала от Николая гарантий оплаты своих услуг, потребовала подписанные его рукой дарения и только после этого решилась обсуждать вопрос, как она будет представлена императору и кто ей будет помогать при дворе базилевса. Ах, да все тот же толстенький Феофилакт, который верно служит патриарху, является его человеком, хотя и приставлен им к штату Зои. Ну да и сам патриарх будет наставлять ее в Священном Палатии.

Домой Светорада вернулась совсем поздно. Верная Дорофея, сопровождавшая ее во дворец патриарха и задремавшая в приемной, всю обратную дорогу умилялась, что ее госпожу почтил вниманием сам великий Николай Мистик. Ах, знала бы она, как циничны и жестоки бывают эти почитающие Христа ромеи! И святые, и служители церкви.

Уже лежа в своей постели, Светорада почувствовала болезненный укол, оттого что разочаровалась в почитающих доброго Иисуса христианах. Даже ее дикий Сила, крещенный более по обычаю, чем по убеждению, был лучше их, ибо отличался преданностью и добротой. Именно он уговорил всех домашних не сообщать Ипатию, что пришлось пережить Светораде по вине его родного сына и венчанной жены. Пожалел раб доброго хозяина.

И еще Светорада подумала о том, что, добившись чего– то при дворе, она сможет отомстить Варде. А уж его она ненавидела всей душой! Однако то, что ей предстояло… Что ж, если Христос прощает таких, как Хиония и Николай Мистик, то пусть будет снисходителен и к рожденной в язычестве Светораде. Хотя сейчас, по сути, ей не было никакого дела и до Бога. Она разуверилась в нем и его любви.

Глава 6

Буря голосов и рукоплесканий наполняла праздничный ипподром. Казалось, здесь бьется сердце всей огромной империи ромеев. Ради этого зрелища, наполненного азартом скачек, алчностью и торжеством, ради устроенных в честь именин кесаря Александра бегов сюда пришли сорок тысяч жителей столицы, оставив великолепные храмы и торговые площади, забыв о своих делах, проблемах и сомнениях. Люди ликовали, спорили, испытывали такие страсти, по сравнению с которыми все остальное в их жизни, казалось, не имело значения. К тому же, празднуя вместе со своими правителями двадцать восьмую годовщину самбазилевса, византийцы предавались иллюзии близости к великим мира сего.

Когда несколько колесниц, запряженных четверками коней, сделали очередной поворот вокруг расположенного по центру ипподрома ограждения, именуемого «спиной», гул голосов стал похож на грохот гигантского прибоя. Зрители скрежетали зубами, вскакивали с мест, запрыгивали на мраморные скамьи, а соседи сталкивали их оттуда, поскольку те закрывали обзор.

Светорада сама не заметила, когда тоже подскочила, стала кричать и ее голос слился с множеством голосов таких же заряженных энергией зрителей.

– «Зеленые»! – кричала княжна, потрясая маленькими сжатыми кулачками и подпрыгивая от возбуждения.

– «Зеленые»! – вторил ей рядом не менее возбужденный Ипатий.

А гость их ложи, всего несколько дней назад прибывший из провинции игумен Пантелеймоновского монастыря, отец Анастасий, забыв о своих достойных манерах, взобрался на скамью и скандировал:

– «Голубые»! Дай Бог… «Голубые»![83]

Уже начинался седьмой, последний, круг заезда. На поворотах квадриги едва не сталкивались, колеса глубоко врезались в устилавший дорожку песок. Но все обходилось благополучно, и квадриги вновь неслись вдоль ряда украшавших «спину» статуй. Они приближались к финишу, и рев толпы перешел в сплошной гул, когда возничий «голубых» первым преодолел победную черту. Раздался удар гонга, оповещавший о конце состязаний. Этот звук был долгим, громким, по– своему величественным, различимым даже среди воплей восторга и разочарования, криков и стонов. И тут же с верхних ярусов ипподрома в небо выпустили сотни белых голубей. Красиво!

Светорада устало села на подушки, укрывавшие мраморную скамью. Что ж, «голубые» в этом забеге были первыми, и она удивилась, осознав, как скоро прошло разочарование от поражения. Даже странно, отчего она так завелась. Но почему же странно? Она уже не раз испытывала подобное возбуждение во время скачек, и противостоять этому было невозможно. И это несмотря на то что сегодня ее должно было волновать кое– что иное. Княжна покосилась в сторону кафизмы – императорской ложи, куда ее обещали пригласить, дабы представить Льву Македонянину. Светорада уже не знала, что подтолкнуло ее принять предложение патриарха, и чувствовала, как на душе становится тревожно и неуютно.

Ипатий не замечал переживаний княжны, как не заметил и ее странной скрытности в последнее время. Сейчас он сокрушенно отсчитывал игумену Анастасию проигранную ставку.

– Что ж, это вторая победа «голубых» на сегодняшних скачках. Посмотрим, что будет в последнем забеге. А это – на богоугодные дела.

Улыбающийся игумен согласно кивал высокой камилавкой, пряча выигрыш в суму на поясе.

– Только так, уважаемый, только так. И вообще, я не сомневался, ставя на партию, которую поддерживает патриарх Николай. «Голубые» нынче под покровительством самого Господа.

Светорада посмотрела на румяное, пышущее здоровьем лицо игумена. Он прибыл в столицу по каким– то делам своей обители, но Ипатий пригласил святого отца остановиться у них. Ипатий, не пользовавшийся сейчас особой милостью при дворе, в глазах игумена был все же одним из динатов в провинции, и он с удовольствием принял его приглашение. Что до Светорады, то встреча со святым отцом была поводом узнать новости о Глебе. Вести были неплохие. Несмотря на то что авва Симватий немало возится с мальчиком, ребенок достаточно времени проводит в их поместье, чувствует себя прекрасно и даже сдружился с детьми многодетной соседской семьи, бегает с новыми друзьями по рощам, ездил с ними кататься на корабле. Выходит, Ипатий был прав, оставив мальчика в Оливии. И особенно умилило Светораду привезенное Анастасием письмо Глеба, написанное им самим. Светорада прочитала его сообщения о том, что ощенилась любимая сука Ипатия, что его постоянно кормят местным медом, а он неустанно молится за родителей.

Это были хорошие новости. Ее малыш в безопасности куда большей, чем она сама в этом самом защищенном городе мира. Светорада опять посмотрела в сторону кафизмы, окинула взглядом фигуры императора и высших сановников. Среди их ярких одежд выделялось темное одеяние патриарха. Светорада вновь ощутила волнение. Их уговор, что ее представят базилевсу на ристаниях в честь именин Александра… И она должна сделать все, чтобы обворожить Льва Философа, соблазнить его, понравиться. Светорада всегда была уверена в своей красоте, но понимала, в какую опасную игру она позволила себя втянуть. И все же на эти бега она одевалась с особой тщательностью.

Ипатий ни о чем не догадывался. Ничего удивительного в том, что женщина принаряжается, отправляясь на ипподром, не было. Он одобрил ее наряд из темно– бордового аксамита, богато затканного золотыми узорами из вьющихся листьев аканта. Вернее, не так: сама ткань была так умело соткана, что казалась то бордовой с завитками золотых листьев, то переливалась так, что фон казался золотым, а зубчатые завитки узора – бордовыми. Столь изумительную ткань умели ткать только местные мастерицы, и стоила она целое состояние. С особым тщанием Светорада подбирала и головной убор. Ее высокую прическу в форме башни, так называемую прополому, вкруг чела удерживал золотой обруч, с которого свешивались многочисленные гроздья янтарных нитей, такие частые, что по бокам и сзади они почти полностью скрывали ее волосы. Причем более светлые нити, бледно– желтые, перемежались с более темными, почти коричневыми. Ипатий сказал, что теперь, когда его друг Прокл Пакиан стал, благодаря прошению Зенона, смотрителем тюрьмы Вуколеона, у них не осталось связей в Херсонесе, куда поставляют янтарь варяжские купцы. Новый стратиг едва ли захочет продавать Ипатию янтарь по сходной цене, а тот, который поставляют в Константинополь, стоит так дорого, что даже состоятельный Ипатий вряд ли сможет покупать его в таком количестве, как ранее.

– Наверное, это твоя последняя янтарная диадема, – со вздохом произнес Ипатий этим утром, наблюдая, как Светорада прихорашивается перед зеркалом. – Но янтарь так тебе идет… Светлый янтарь почти сливается с твоими волосами, а более темный как раз под цвет твоих дивных глаз. И знаешь, сердечко мое, ты бы должна смотреться величественной в таких украшениях, но отчего– то выглядишь… соблазнительной. – Он обнял ее и, чуть раздвинув на затылке густую янтарную бахрому подвесок, поцеловал в затылок.

«Вот и хорошо, что соблазнительной, – подумала княжна. – Патриарх будет доволен. А там… Получится задуманное или нет, мне все равно».

Ее даже дивило это невесть откуда нахлынувшее безразличие к собственной судьбе. Словно там, в лепрозории, столкнувшись с прокаженными, она перенесла такое потрясение, что все ее чувства притупились. Если она привлечет внимание базилевса, то сможет отомстить, возвыситься, стать богатой и независимой, выйти замуж за Ипатия… Если, разумеется, он пожелает того, как ранее. Какие– то перемены все равно произойдут, но Светораду это не волновало. В душе было пусто и тихо. И только мысли о сыне дарили некий отсвет радости. И еще… Она стыдилась этих воспоминаний, но ничего не могла поделать. Порой она мечтала вновь оказаться на пустынном морском берегу и броситься в объятия своего Тритона. Может, им еще суждено будет встретиться?

Однако всеобщее оживление, ясный теплый день и азарт состязаний постепенно вывели ее из апатии. Уже в первом заезде они с Ипатием болели за «зеленых», так как за «зеленых» болела и императорская семья. Причем в первых бегах одной из квадриг правил сам кесарь Александр. Его четвертка пришла первой, народ ликовал, Светорада и Ипатий радостно расцеловались, так как ставили на «зеленых» немало и были рады выигрышу.

– То, что я снял ложу недалеко от кафизмы, окупится, – заметил Ипатий.

Он всегда был очень расчетлив и аккуратен в тратах. Но не скуп. Ипатия, несмотря на занимаемый им пост миртаита, не пригласили в числе иных сановников в кафизму, и это вынудило его раскошелиться на личную ложу с удобными сиденьями и навесом. Зато у него появился повод не расставаться со Светорадой и поразить своей щедростью игумена Анастасия.

Пока перед подготовкой к следующему заезду народ тешился выступлениями мимов и борцов, к ним в ложу явился Зенон. Он имел возможность на время отлучиться от особы императора и решил зайти поболтать с братом и его спутниками. Попивая прохладный сок и отдуваясь в своей парчовой хламиде, он сообщил, что именинник, в честь которого устроены нынешние ристания, недоволен своей победой, ибо уверен, что ему поддались. Кесарь же хочет чистой победы.

– Что ж, его можно понять, – усмехнулся Ипатий. – Александр – прекрасный возничий квадриг, он способен добиться победы своими силами и умением. А то, что ему уступили в день именин… Его соперников тоже можно понять, однако Александр, отодвинутый на вторые роли в управлении державой, стремится хоть как– то проявить себя, даже в столь сложном и опасном деле, как гонки квадриг.

– Отодвинут на вторые роли? – вскинул подкрашенные брови Зенон. – Это счастье империи, что не легкомысленный Александр, а Лев Мудрый стоит у кормила власти империи. Александр и сам свыкся со своим положением и не жалуется. Что касается ристаний, то ему не дает покоя это. – И препозит указал на одну из украшавших разделительную «спину» бронзовых статуй. – Некий возничий Константин, живший пять столетий тому назад, удостоившийся еще при жизни изваяния на ипподроме. Он одержал сорок шесть побед в один день, причем некоторые на уже участвовавших в соревновании квадригах. И теперь Александр, возмущенный тем, что ему поддались в прошлом заезде, упрашивает базилевса позволить ему вновь скакать, причем тоже на ранее участвовавших в забегах лошадях.

– Но разве участники состязаний не выбираются по жребию? – подала голос Светорада.

– Думаю, августейший ему не откажет, – лукаво усмехнулся Ипатий и подмигнул ей. – Александра всегда баловали, потакая ему во всем. Лев поступает правильно, разрешая брату все, что угодно, кроме возможности править. К тому же единственная на сегодняшний день победа «зеленых» была одержана тогда, когда квадригой правил кесарь. Так что, думаю, он позволит неугомонному Александру проявить себя.

Зенон вскоре ушел, а Ипатий сделал знак слуге, чтобы тот достал из корзины заранее припасенные угощения.

Обычно состязания квадриг длились несколько часов. И хотя между скамьями зрителей сновали продавцы напитков и снеди, многие присутствующие приносили с собой провизию, так как обычно здесь все стоило втридорога. Они перекусывали в перерывах между скачками, наблюдая за выступлениями акробатов, которые выстраивали на арене из своих сильных тел живые пирамиды, смотрели, как силачи поднимают гири, а гимнасты ходят по натянутой над беговой дорожкой ипподрома проволоке. Милое зрелище, но после азартных бегов оно не особо волновало вкушающую пищу публику. В дальний конец ипподрома даже заторопились стражи порядка, так как там между болельщиками «голубых» и «зеленых» возникла потасовка с оскорблениями и дракой.

Светорада как раз подала Ипатию принесенную служанкой корзину с сырными лепешками с изюмом, когда в их ложе опять возник Зенон. Теперь он выглядел строго и официально, с поблескивающей золотом скиадией[84] на голове, а рядом стояли сопровождавшие его служители– евнухи, облаченные в богатые светлые хламиды.

– Мир вам во Христе, – снова поздоровался Зенон, словно не замечая озадаченного взгляда брата. – Светлейшая госпожа, – он повернулся к Светораде, – по наивысшему повелению ты должна предстать пред очи нашего наивеличайшего правителя Льва Македонянина.

Светорада лишь мельком посмотрела на растерявшегося Ипатия и, глядя в зеркало на длинной ручке, стала поправлять янтарные подвески да оглаживать темные брови. Чуть подвела кармином губы и встала. Ипатий тоже начал подниматься, однако Зенон непререкаемым тоном произнес, что ему приказано пригласить в кафизму только госпожу Ксантию.

Императорская кафизма располагалась на восточной трибуне большого ипподрома и представляла собой нечто вроде просторного квадратного балкона с богатым навесом, который выступал далеко вперед, чтобы обеспечить обзор происходящих ристаний. В кафизму вел ход из самого Палатия, так что император появлялся на ипподроме прямо из дворца. Светораде же, чтобы попасть в кафизму с ипподрома, пришлось проследовать за Зеноном через ряд запутанных переходов под трибунами, пройти несколько лестниц, пока они не оказались в коридоре, который охраняла вооруженная до зубов стража – солдаты дворцовой гвардии.

В одном из одетых в золоченые панцири стражей Светорада неожиданно узнала Варду. Она немного задержалась, взглянув в его замкнутое лицо, полузакрытое нащечниками шлема, и недобро усмехнулась. Что ж, по крайней мере, если она глянется Льву, то этот напыщенный ублюдок не раз пожалеет о том, как он поступил с ней. Эта мысль придала княжне решимости. Глаза ее заблестели, щеки окрасил румянец, и, когда Зенон откинул богато расшитый занавес и Светорада вошла в кафизму, она выглядела просто лучезарно. Роскошная красавица с ярким ртом и темными бровями под янтарной диадемой.

Зенон предупредительно пояснил, как вести себя перед божественным базилевсом согласно обряду. И, появившись среди высокого собрания в кафизме, Светорада мельком оглядела присутствующих, заметила несколько блистающих украшениями женщин, увидела испытующе взиравшего на нее патриарха Николая, а затем, когда Зенон подвел ее к восседавшему на высоком троне правителю, одетому в пурпур, пала ниц, коснувшись губами его узконосых пурпурных башмаков.

С ее появлением в кафизме воцарилась тишина. Потом негромкий властный голос произнес:

– Встаньте, подданная наша. Мы позволяем вам.

Как подняться из положения ниц, чтобы она выглядела грациозно и соблазнительно? Светораде это удалось. Изящный упор на кисть руки, поворот бедра, так что златотканый аксамит натянулся на изогнутом колене, а потом гордая осанка и опущенный взгляд. Скромность и достоинство. Однако Светорада помнила, что сама была рождена княжной, и это придало ей уверенности. «В конце концов, этот наивеличайший тоже мужчина, – подумала она, – мужчина, которого мне надо очаровать».

Ах, когда– то это так легко удавалось юной княжне, не боявшейся ничего на свете и стремившейся пополнить ряды своих поклонников приветливой игривостью и манящими взорами. «Я все та же», – постаралась войти в роль Светорада. Взмахнула длинными ресницами, посмотрела на базилевса блестящими глазами, восхищенно и заманчиво, а потом, вопреки всем протоколам и церемониальным правилам, улыбнулась ему – лучезарно, ослепительно, влюбленно…

– Для меня огромное счастье быть представленной вашей милости, наивеличайший государь!

Это было нарушением светского протокола – она не должна была заговаривать с императором первой. И Лев, державший в руках чашу с вином, сначала даже опешил. В стороне чуть привстал и опять сел на свое место патриарх, застыл пораженный Зенон. Светорада же продолжала излучать восхищенное сияние. Она словно испускала волну тепла, влюбленности и счастья. Вертихвостка – так говорили о ней на Руси, когда она вела себя с мужчинами подобным образом. Но противиться ее очарованию в такие мгновения было просто невозможно. И Лев не смог. Перестав жевать, он сперва застыл, потом тоже улыбнулся. И эта улыбка, как в зеркале, отразилась на лицах всех присутствующих.

После паузы Лев сказал:

– Вас называют янтарной красавицей. Воистину людские уста не лгут.

Княжна скромно опустила длинные ресницы, но через миг опять лукаво и нежно взглянула на главу величайшей империи. Она и ранее видела базилевса в дни процессий и во время богослужений в храме Софии. Но никогда не могла толком рассмотреть Льва из– за вечно окружавшей его толпы и расстояния, отделявшего ее от императора. Сейчас же она видела, что этот божественный не кто иной, как увядший, довольно щуплый мужчина с нездоровым оттенком кожи, что было особенно заметно на фоне обрамлявших его лицо подвесок из прекрасного, идеально ровного жемчуга. Таким же жемчугом была украшена и его диадема, надвинутая до самых бровей. Что касается чуть сросшихся бровей, то большинство щеголей Константинополя в подражание императору тоже старались подкрашивать брови в единую линию, как, впрочем, и отпускать бороду. Борода у Льва была волнистая и довольно длинная, заостренная книзу и скрывавшая его слабый рот. А вот в его темных, глубоко сидящих глазах читались ум и воля. Почти упрямство. Нечто упрямое было и в его манере смотреть немного исподлобья. Даже когда он улыбался. И, словно смутившись (смутившись!) своей улыбки, Лев поспешил отвести взор от стоявшей перед ним красавицы, принял из рук застывшего рядом слуги кусочек мясной выпечки, откусил.

«Красиво ест», – отметила про себя Светорада, видя, как аккуратно двигается его рот, как он жует, не разжимая губ. И еще она обратила внимание на его нос: очень крупный на худощавом лице, чуть загнутый книзу, породистый, как говорили ромеи.

– Вы, любезная наша Ксантия, в последнее время стали притчей во языцех в Константинополе, – прожевав, произнес Лев. Он старался не смотреть на княжну, словно опасался встретиться с ней взглядом. – О вас заговорили после того, как вы побывали заложницей у диких русов, какие дерзновенно осмелились захватить один из наших дворцов.

– Откуда меня освободили по вашему повелению, о всемилостивейший! – прижав руку к груди, чуть склонилась Светорада. – С тех пор я денно и нощно молюсь о вас. И… – Она улыбнулась уже не так вызывающе, но нежно. – И еще я много думаю о вас.

Рот Льва стал двигаться медленнее, потом вообще застыл. Во взгляде мелькнуло некое веселое удивление.

– Немудрено, что вы думаете обо мне. Все мои подданные обязаны денно и нощно печься о своем императоре.

– О да, светлейший! Но я думала о вас еще и как о своем спасителе.

Веселая искорка в глазах Льва стала ярче, что несколько изменило его сурово– замкнутое выражение лица. Но в этот момент в стороне раздался возглас, в котором звучало явное возмущение. Лев чуть повернул голову, Светорада тоже осмелилась посмотреть и увидела восседавшую по правую руку от императора Зою Карбонопсину. Вот уж действительно огненноокая. Или угольноокая. Черные глазищи в пол– лица так и полыхают и кажутся даже ярче обрамляющих ее чело рубинов.

Но Лев отнесся к возгласу своей невенчанной супруги философски. Он вновь взглянул на Светораду и чуть улыбнулся.

– Тогда скажите, что же именно вы думали обо мне?

– О государь, я размышляла о вашем беспримерном великодушии, о вашем добром сердце, о вашей снисходительности к ничтожнейшей из подданных. Моя жизнь была в опасности, и если бы вы повелели взять дворец Святого Маманта, то я бы погибла. Однако вы были столь добры, что отпустили мятежников. Одним движением перста вы усмирили толпу, дали им свободу, а значит, избавили меня как заложницу от страшной участи. И как солнце, озаряя своим теплом скованную землю, согревает и спасает ее цветы, так и вы растопили лед сковавшей меня опасности, подарив жизнь и надежду.

«Кажется, я говорю столь же витиевато, как принято при дворе», – подумала Светорада, а еще в ее голове мелькнула мысль, что варвары русы, будучи почти безоружными и без доспехов, отбили пытавшихся взять их врасплох веститоров во главе с героем осады Фессалоников Вардой.

Но, каковы бы ни были истинные помыслы Светорады, Лев видел перед собой трепещущую от восхищения и радости красавицу, и его самолюбие было польщено. Ему захотелось оказать милость, и он даже сделал знак, чтобы Светораду посадили подле него. И это было высшим проявлением монаршего расположения.

Шурша складками дорогого платья, княжна села на низкий, обитый ковром табурет у ног императора, краем глаза уловив довольный взгляд патриарха, но при этом ощутила укол темных глаз Зои. Еще она заметила, как та что– то стала говорить худому высокому мужчине с длинными напомаженными волосами, облаченному в светлые, как у евнухов, одеяния. «Самона», – вспомнила Светорада этого всегда сопровождавшего императора советника– скопца, всемогущего и хитрого паракимомена,[85] поддерживавшего Зою как будущую императрицу.

Однако в основном ее внимание было сосредоточено на базилевсе.

– Расскажите нам, как же оказалось, что вы попали в заложницы к этим взбунтовавшимся варварам, дитя мое.

Но тут вперед выступил паракимомен Самона.

– Еще спросите, божественный, как так вышло, что русы взяли заложницей именно красавицу Ксантию, которая тоже родом из их краев. Ведь, как известно, русы в Константинополе довольно доброжелательно относятся к своим соотечественникам и никогда не творят над ними расправ.

Ловкий выпад. Еще минуту назад улыбающееся лицо Льва посуровело.

– Я просто поражаюсь, светлейший, – не глядя на Самону, всплеснула руками Светорада, – насколько ваши слуги сведущи в жизни каждого подданного империи. Даже иноземца по рождению. Ибо мудрый Самона прав, я действительно родом с Руси, из семьи смоленского архонта. Единственная дочь… Известно ли вам это? – Она повернула головку в сторону Самоны, так что ее янтарные подвески заколыхались.

– И русы осмелились взять заложницей дочь своего правителя?

– О, они не знали, кто перед ними, – ответила Светорада, поведя плечиком. И чувствуя, как внимательно смотрит на нее Лев, поведала, что давно покинула Русь, так как еще совсем юной была сосватана за хазарского царевича Овадию бен Муниша.

– Тогда у этих скифов весьма короткая память, – изволил улыбнуться император, окинув Светораду откровенно оценивающим, мужским, взглядом. – Но, дражайшая Ксантия, ведь упомянутый вами хазарин Овадия прослыл известным бунтовщиком.

В стороне довольно улыбался в бороду патриарх Николай. Он понял, что если Лев и не заметил пресловутого сходства Светорады с некогда столь любимой им Зоей Заутца, то княжна все равно не разочаровала его. Эта молодая женщина так ловко отвечала на вопросы императора, что– то сообщая, что– то недоговаривая, что Лев невольно сам начал задавать тон, интересуясь, как вышло, что она рассталась с мятежным хазарским царевичем и встретила на своем пути Ипатия, отчего патрикий Малеил не сообщил, что его невестой является дочь русского архонта.

Еще Николай заметил, что Зое вся эта беседа не доставляет удовольствия, она явно нервничала, теребила унизанную каменьями кайму широких рукавов, кусала маленькие губы, ее густые брови хмурились. В конце концов она опять что– то негромко сказала Самоне, словно требуя того вмешаться. И паракимомен осмелился снова встрять в разговор, заметив, что судьба госпожи Ксантии хоть и необычна, но, может, ее скромность подвергается испытанию, оттого что ей приходится рассказывать о себе при столь людном собрании? Однако своим заявлением он только сыграл на руку планам Николая, ибо Лев вдруг заявил, что ему и впрямь хотелось бы послушать историю дочери русского архонта в менее многолюдной обстановке, а потому он приглашает ее на пир в честь именин своего брата, где они смогут поговорить более обстоятельно.

Продолговатое лицо Зои Карбонопсины даже потемнело, как бывает со смуглыми людьми, когда к коже приливает кровь.

– Возможно, тогда милая Ксантия расскажет нам, – осмелилась вмешаться она елейно сладким тоном, – как ей удалось накормить своих гостей в поместье столь отвратительной бурдой, какую по ее рецепту приготовила здесь уважаемая Анимаиса? Впрочем, гости милой Ксантии были в восторге, а вот мы в Палатии…

Она не договорила, скривив яркий ротик и сделав пренебрежительный жест.

Похоже, эта история со стряпней Анимаисы и впрямь осталась в памяти у придворных, ибо они стали посмеиваться и перешучиваться, а сама жена проэдра, стоявшая за Зоей, так и вспыхнула.

– О, милую Анимаису просто постигла неудача, – испросив у Льва разрешения продолжить, заметила Светорада. – Она оказалась не слишком догадлива и что– то перепутала в рецепте. То, что мое блюдо было изысканным и вкусным, могут подтвердить присутствующие тут проэдр синклита и препозит Зенон. Они хвалили мою стряпню. Если, конечно, не притворялись. – Княжна лукаво улыбнулась восседавшему неподалеку Агиру.

Лев тоже усмехнулся и произнес:

– Может, вы все же поведаете нам, в чем заключается ваш рецепт?

Светорада скромно потупилась, сообщив, что, вообще– то, это ее тайна. Но она так польщена тем, что светлейшего и мудрейшего базилевса интересует такая мелочь… Ведь для человека, который разрабатывает труды по военной стратегии, который пишет проповеди и церковные гимны, смягчает законы о рабстве, снижает налоги да еще и создал целый свод законов под названием «Василики», просто немыслимо уделять свое внимание такой мелочи, как рецепты блюд. Но это свидетельствует о невероятной широте его взглядов.

Патриарх поглядел туда, где у входа в кафизму с показным смирением стоял Феофилакт. Что ж, Заутца действительно угодил ему, представив эту женщину. Она не только красива и соблазнительна, но и умна настолько, чтобы тонко польстить базилевсу, оценив его труды, написанные на благо империи. Она даже разговором о кулинарии смогла его заинтересовать. И патриарх вместе со Львом и его окружением стали слушать, что для приготовления оного супа надо отварить каплуна в кипящей воде, затем отделить белое мясо и растереть его с большим количеством миндаля, добавить в полученную смесь бульон и пропустить через сито.

– Я сама следила за приготовлением блюда, – рассказывала Светорада, весело улыбаясь и не смущаясь смотреть в глаза самому базилевсу, словно перед ней был закадычный приятель, отчего Зоя просто кипела. Но Лев тоже улыбался, и княжна продолжала, уточняя некоторые подробности: полученную смесь надо еще раз проварить до густоты, а затем поджарить очищенные ядра миндаля и добавить их в разлитый по тарелкам суп. Да, и еще не забыть положить в суп несколько зерен спелого граната и немного сахара.

– Забавный рецепт, – произнес Лев, выслушав ее. – Не знаю, что там напутала уважаемая Анимаиса, но, слушая вас, я сам захотел отведать вашу стряпню. Итак, решено: вы сообщите со всеми подробностями, как готовить упомянутый суп, нашему палатийному повару, он его приготовит и подаст на сегодняшнем пиру. Вы же будете присутствовать и проследите, чтобы все было как положено и нам снова не подали к столу нечто почти неудобоваримое.

И опять смешки и лукавые взгляды в сторону обиженной Анимаисы. Только Зоя язвительно заметила, что вот, дескать, при Палатии появилась новая кухарка. Светорада пропустила эту колкость мимо ушей: она помнила, что ее умение готовить уже не раз сослужило ей добрую службу, и знала, что мужчины всегда оценят хорошую хозяйку. А главное, она видела довольный взгляд патриарха. Только об Ипатии княжна сейчас старалась не думать, понимая, что его честь будет задета решением базилевса пригласить на пир именно ее, а не человека, невестой которого она считалась. Это можно было понять и по тому, как помрачнел Зенон. Он таки попытался исправить ситуацию, напомнив о своем брате, однако Лев сухо заметил: миртаит Ипатий Малеил столько раз выказывал свое пренебрежение двору, избегая службы, что вряд ли сильно огорчится, если сегодня его имени не окажется в списке приглашенных.

Тем временем песчаное покрытие на беговых дорожках ипподрома уже разровняли, на специальном стенде выставили большие диски, которые означали один круг заезда, а зрители, утомленные ожиданием, оживились. Следовало начинать последний тур скачек. Паракимомен Самона решился заметить базилевсу, что пора бы им уже отвлечься от кулинарной темы и объявлять новые бега.

– Наш самбазилевс все же решил принять участие в этом заезде? – спросил Лев у Самоны. И, получив утвердительный ответ, поинтересовался, на какой квадриге будет скакать кесарь Александр и какая кличка у левой пристяжной лошади.

Теперь он словно позабыл о сидевшей рядом красавице, и она смогла немного перевести дух. Светорада поймала на себе взгляд патриарха Николая, одобряющий, почти веселый. Когда же он чуть кивнул ей, это же заметила и Зоя. На миг ее прекрасное лицо исказилось от ярости, когда она поняла, что встреча с янтарной шлюхой была заранее подготовлена Николаем, ее врагом и соперником в борьбе за влияние на императора. Светорада опять ощутила на себе ее прожигающий взгляд, но смотрела только туда, где над воротами, из которых должны были появиться участвующие в забеге колесницы, возвышалась квадрига бронзовых коней.

Рядом Самона сообщал императору:

– Ваш августейший брат пожелал скакать на четверке гнедых лошадей анатолийской породы, которая уже участвовала в первом забеге. Но в прошлый раз она пришла третьей, хотя Александр считает, что эти лошади на редкость хороши и неудача квадриги случилась исключительно по вине нерадивого возничего. Ибо левой пристяжной там значится Аврора, а она всегда показывала неплохой результат и прекрасно выезжена. Кесарь готов показать лучший результат, он даже уверен в победе, однако…

Самона умолк, чисто женским жестом проведя пальцами по волосам.

– Что тебя смущает? – спросил базилевс.

– О мудрейший, разумно ли ему позволять этот заезд, если вместе с кесарем в нем примет участие сам известный Гаврилопул?

Тут даже Светорада заинтересовалась. Как и все жители столицы, она была наслышана о Гаврилопуле, лучшем возничем, не проигравшем ни одного заезда и ставшем любимцем Константинополя. Поговаривали, что Гаврилопул уже заслужил право быть вылитым в бронзе, чтобы затем его статую установили на «спине» разделительного заграждения ипподрома. Говорили также, что в скачках он дерзок, неуступчив, не щадит в соревновании ни себя, ни животных, ни соперников. И нередко состязающиеся с ним возничие предпочитают уступать, поскольку знают, что вошедший в раж Гаврилопул может пойти на сшибку, что опасно как для людей, так и для лошадей.

Светорада украдкой покосилась на императора. Тот задумчиво потирал свой внушительный нос. Его брат, недовольный сегодняшней победой, просто вытребовал, чтобы в день его рождения ему позволили, вопреки жеребьевке участников, вновь скакать на квадриге. Но состязаться с Гаврилопулом…

– Пусть едет, – сказал Лев. Его голос прозвучал сухо и холодно.

Да, своему брату базилевс позволял все – как разумное, так и неразумное.

Между тем уже дважды томительно и громко пропела труба, ипподром стихал, готовясь к волнующему зрелищу. Все головы как по команде повернулись в сторону кафизмы. И вот император поднялся и, приняв из рук препозита Зенона белое полотнище, взмахнул им, ознаменовав начало состязаний.

Громогласно ударил гонг. Ворота под бронзовой квадригой распахнулись, и колесницы загрохотали по беговому кругу. Четыре экипажа «голубых» и четыре «зеленых» неслись по беговой полосе, а на возничих, поверх специальных кожаных доспехов, развевались короткие накидки цвета той партии, за которую они выступали. На головах у них были кожаные шлемы с предохранявшими лицо нащечниками. К тому же возничих удерживали в колесницах специальные ремни, однако у каждого с собой был нож, чтобы в случае, если колесница перевернется, обрезать ремни и благополучно выбраться из нее. Оставаться в перевернутой колеснице было опасно, хотя каждый из управляющих квадригой надеялся, что он достаточно искусный возничий, чтобы избежать катастрофы. И когда копыта лошадей упруго били в песок бегового круга, никто из смелых ездоков не думал о возможных несчастьях, а только о победе.

С кафизмы было прекрасно видно, как квадриги начали заезд, причем столь стремительно, что спицы колес слились в один сплошной круг. Светорада сразу выделила четверку кесаря, лошадей темно– гнедой масти с белыми до колен ногами. Он сам стоял на колеснице, правя одной рукой этими бешеными животными, а другой погоняя их кнутом. И все же его лошади шли в общей группе квадриг, в то время как впереди всех, запряженная серыми в яблоках сирийскими лошадьми, неслась колесница прославленного Гаврилопула.

В таком же соотношении сил колесницы прошли весь большой круг ипподрома, о чем оповестил гонг, едва слышимый среди воплей толпы. Служащий снял со стенда посеребренный диск: первый круг был окончен.

На втором круге колесницы растянулись по дорожке, но серые Гаврилопула по– прежнему были недосягаемы. Зато теперь Светорада видела, как гнедые кесаря стали постепенно набирать темп. Александр пронесся мимо трибун под рукоплескания и рев толпы, упершись длинными ногами в основание колесницы; тело его было несколько наклонено вперед, за плечами полоскалась зеленая накидка, а его лошади, вытянув шеи и по– кошачьи прижав уши, упруго выбрасывали ноги, все больше и больше сокращая расстояние, которое ранее выиграла у них квадрига серых. Теперь Александр даже не работал кнутом, словно надеялся, что его четверка может пока обойтись без подбадривания. Было заметно, как он подвел квадригу почти к самой разделительной «спине», чтобы сократить расстояние при повороте, и его левая пристяжная Аврора послушно сделала поворот, увлекая за собой остальных лошадей. Это дало возможность выиграть пядь земли, сократило время, и на третьем круге квадрига гнедых обогнала основных соперников. Теперь впереди двигалась только четверка серых коней Гаврилопула и еще одна четверка вороных, которая всю гонку шла второй, не сокращая и не увеличивая расстояние.

Гаврилопул по– прежнему возглавлял гонку. Его голубая накидка развевалась, серые кони были в пене, и он погонял их с таким неистовством, что казалось, скорее запорет их, чем даст сократить выигранное в начале забега расстояние. Квадрига вороных по– прежнему шла за лидером, а вот гнедые Александра уверенно неслись вдоль «спины» третьими, хотя все видели, как постепенно сокращается расстояние между ними и первыми двумя квадригами.

Ипподром ревел от восторга. Квадриги пошли на третий круг. Казалось, сами кони, подбадриваемые понуканиями возничих и криками толпы, взволнованы происходящим; животные неслись, взметая копытами песок и со злобой косясь друг на друга. А тут еще, когда колесницы пошли на четвертый круг, гнедые кесаря вдруг сделали резкий рывок и успели протиснуться между «спиной» и поворотом, потеснив квадригу вороных. Это был опасный прием, колеса экипажей почти сцепились, полетели искры, и возничий вороных благоразумно ушел в сторону, уступив Александру. Квадрига гнедых вырвалась вперед.

Все огромное сооружение для скачек сотрясалось от криков. Светорада сидела, сцепив пальцы, и поражалась тем, насколько спокойно держатся присутствующие подле императора царедворцы. Они только переговаривались, а сам Лев казался невозмутимым. Но в какой– то миг, украдкой посмотрев на него, Светорада все же отметила, как побелели костяшки его пальцев под яркими перстнями – так крепко он вцепился в золоченых львов, украшавших подлокотники трона.

«Выходит, и божественному владыке ничто человеческое не чуждо, – мелькнуло в голове Светорады. – Ведь бега на ипподроме довольно опасное дело, а у императора там родной брат как– никак».

Гнедые кесаря опять пронеслись мимо кафизмы. Животные бежали, почти стелясь по дорожке, но Александр, в отличие от неистово нахлестывающего своих лошадей Гаврилопула, стоял неподвижно. Светорада невольно восхитилась им, дивясь его хладнокровию и умению сберегать силы для последнего, решающего, рывка.

Внезапно мчавшиеся следом вороные и еще одна квадрига почти сшиблись на повороте, одна из колесниц подскочила, и было видно, как с ее оси слетело колесо. Теперь квадрига почти пахала осью песок, резко кренясь набок. Возничий быстро срезал удерживающие его ремни, вывалился из экипажа, покатился под спасительную защиту «спины», почти взлетел на ее барьер между статуями, в то время как брошенная им квадрига пошла наискосок, задержав бег остальных колесниц.

Светорада в какой– то миг заметила, что кусает пальцы. Она поняла, что лишь по счастливой случайности обошлось без человеческих жертв, и ей стало страшно. Теперь только три колесницы возглавляли круг, причем вороные безнадежно отставали от несшихся впереди квадриг Гаврилопула и Александра.

Именно в этот момент Александр, казалось, проснулся. Его рука с хлыстом заработала, он неистово стегал лошадей, и те, став почти черными от пота, отчаянными рывками настигали квадригу серых. Теперь обе четверки почти сравнялись и ехали бок о бок, приближаясь к решающему, седьмому, кругу заезда. Лошади шли морда к морде, высокая фигура кесаря и коренастая, плотная Гаврилопула были рядом, так что создавалось впечатление, будто они даже смотрят друг на друга перед опасным поворотом.

Над ареной клубилась пыль, квадриги стремительно приближались к опасному месту. Гаврилопул не намерен был уступать. Наоборот, он так насел на лошадей, что смог вырвать какие– то мгновения и оказался у поворота первым, в то время как квадрига гнедых Александра, делая следом круг, почти встала набок, наклонилась на двух колесах…

Где– то рядом со Светорадой раздался испуганный женский возглас. Резко оглянувшись, княжна увидела привставшую с кресла богато одетую женщину и догадалась, что это жена Александра – София Дука. Но тут же забыла о ней, следя за состязанием. На седьмом круге гнедые Александра все отчаяннее рвались вперед, кесарь хлестал животных, заражая их своим желанием победы. Все видели, что у поворота он вырвался вперед, стал срезать угол настолько близко к «спине», что это грозило столкновением. Но Гаврилопул был упрям и не уступал. И все же гнедые кесаря просто оттеснили его лошадей, грохоча сцепленными колесами, и вскоре стало заметно, что Александр сумел срезать поворот и отчаянными усилиями послал свою квадригу вперед.

Над огромным зданием ипподрома стоял неумолкающий рев. Теперь обе колесницы, выйдя на прямую, шли голова к голове, расширенные ноздри лошадей выровнялись в одну линию. Все остальные квадриги отстали, но до них уже никому не было дела. Высокая фигура кесаря в зеленой накидке и плотная Гаврилопула в голубой опять были рядом. Колесницы приближались к финишу, толпа бесновалась, даже патриарх поднялся, а Самона подошел к балюстраде кафизмы. Вскрикнул, не сдержавшись, Агир, а Светорада, ерзая на своем табурете, совсем позабыла о том, что тут не принято бурно проявлять чувства. А хотелось. Все же в этих скачках было что– то упоительно волнующее! И она только дивилась спокойствию и выдержке императора, который сидел, не расцепляя пальцев на подлокотниках трона.

И все же с его уст сорвалось:

– Если они придут вместе, то победа будет у «зеленых». Они дважды были сегодня первыми.

Он еще мог спокойно рассуждать! И вдруг Лев тоже привстал, когда квадрига Гаврилопула вырвалась вперед. Однако силы державшейся все время впереди четверки серых были на исходе, и Александр сумел заставить своих лошадей сделать отчаянный рывок.

Звук гонга почти потонул в воплях ликующей толпы, когда квадрига кесаря, обогнав едва ли не на полкорпуса серых, первой пришла к финишу.

– Кесарь будет доволен, – упав в кресло, вымолвил Лев, и все кинулись к нему, спеша поздравить с победой брата.

– Для кесаря сдержите восторги, – почти церемонно отвечал Лев. И все же он был рад, даже повернулся и улыбнулся Зое. Почти по– семейному. – Давно я не получал такого удовольствия от скачек.

– Александр просто безумец, – отозвалась Зоя. Ее черные глаза счастливо сияли.

О Светораде все словно позабыли, даже патриарх о чем– то переговаривался с Агиром, а Анимаиса спешила выказать поздравления Софье Дуке. Княжна прошла к выходу и слегка потянула за край хламиды Зенона, привлекая его внимание, чтобы сказать несколько слов и спросить, как ей быть. Но сейчас Зенона волновало только одно – каким образом устроить чествование победившего кесаря, и он только замахал на нее руками.

Но Александр сам нашел способ насладиться своей победой. Он вывел свою усталую квадригу на арену и неспешно поехал по беговой дорожке с поднятой рукой. Зрители приветствовали его аплодисментами и громкими ликующими криками. В воздух взлетали белые голуби, пели трубы, на арену снегом летели цветы. Воистину брат императора получил на свой день рождения такой подарок, какой сам хотел.

Светорада так и стояла в стороне, когда, одолев круг славы, кесарь почти вбежал в кафизму, прошел мимо нее, едва не задев полой своей зеленой накидки. Он был высокий, тонкий, но широкоплечий, Светорада даже почувствовала запах его разгоряченного тела, смешанный с запахом кожи и ароматом благовоний. Окруженный восторженными царедворцами, Александр только сейчас отстегнул ремешок шлема и, отстранив столпившихся людей, почти рухнул перед базилевсом, опустив на обтянутые пурпуром колени Льва свою голову в спутанных, темных от пота локонах. Держался он куда менее церемонно, чем было принято в окружении автократора ромеев, и это умилило княжну.

– Ты видел? – спросил он, ловя унизанные перстнями руки Льва. – Ты видел!..

Лев улыбался покровительственно и в то же время снисходительно. Попросил Александра успокоиться и взять себя в руки. Но тот все еще пребывал в восторге.

– Владыко, вы видели! – Теперь он повернулся к патриарху, и строгий Николай почти по– отечески потрепал взлохмаченные волосы кесаря.

Светорада заметила, что при этом базилевс едва ли не поморщился. Да и она сама вдруг стала ощущать смутное волнение… почти напряжение. А тут еще Александра обступили царедворцы, каждый стремился сказать ему что– то приятное. Только жена Александра не стала его поздравлять, застыв в своем кресле с видом надменного идола. Александр мельком взглянул в ее сторону, но, не подумав даже приблизиться или позвать, повернулся к обращавшемуся к нему Самоне.

Лишь теперь Светорада разглядела лицо кесаря. Она судорожно сглотнула. А ведь она столько раз видела самбазилевса в соборах и процессиях, правда издали… как видела до сегодняшнего дня самого императора. Сейчас же она смотрела… и узнавала. Эти чувственные губы, разлет темных бровей, светлые голубые глаза, осененные длинными ресницами… Это был ее Тритон!

У нее ослабели ноги. Захотелось тут же убежать отсюда, но она не двигалась, даже прислонилась спиной к стене кафизмы. Брат императора Византии! Его соправитель и наследник! Самбазилевс Александр Македонянин, о котором молятся все ромеи империи!

Он с довольным видом выслушивал похвалы и восторженные отзывы, оглядывал всех и улыбался такой знакомой беспечной улыбкой. На миг его взгляд скользнул по Светораде, потом перешел на кого– то иного. Светорада смотрела на него, не смея дышать. Ей было страшно. Что, если он узнает ее? И что, если не узнает?..

Но вот его удивительно светлые глаза опять задержались на ней и… остановились. Он смотрел на Светораду, и его темные брови удивленно ползли к мокрым завиткам волос, прилипшим ко лбу. Улыбка застыла.

Все. Продолжая глядеть в эти светлые небесно– голубые глаза, Светорада стала уплывать куда– то. Звуки слились в единый гул, свет и тени закружились, и она лишилась чувств, осев на мраморный пол у стены.

Глава 7

Ее привел в себя неприятный запах, от которого она чуть не задохнулась и закашлялась. У ее лица кто– то держал дымящуюся эссенцию с обжигающим запахом. Светорада отвела руку с резким составом, повернулась на бок и застонала. А потом различила голос Ипатия:

– Она очнулась. Все, достаточно, Варда. Ты можешь быть свободен. И… спасибо, что помог принести ее сюда.

Княжна открыла глаза и приподнялась.

Оказалось, что она лежит в каких– то затемненных роскошных покоях, подле нее сидит, все еще держа смесь с резким запахом, ее враг Варда, а за его спиной стоят с озабоченными лицами Ипатий и Зенон.

– Где я?

Мысли еще были путаными, но все равно оставалось ощущение, что случилось нечто важное. Нечто невероятно важное и неожиданное. И еще Варда рядом. От осознания этого появилось неприятное раздражающее чувство.

Светорада видела, как Варда поднялся, видела его замкнутое лицо под золоченым ободом шлема, нахмуренные брови. На Светораду он теперь не смотрел, вышел, затворив за собой тяжелую дверь. Очень красивую дверь – позолота, мозаика из ценных пород дерева, даже самоцветные каменья.

– Где я? – вновь спросила Светорада, оглядывая роскошный полутемный покой, едва освещенный лучами солнца, проникающими из– за портьер на высоком окне.

– Ты в Кариане. Это личные покои Зенона.

Светорада вспомнила, что Кариан – один из дворцов Большого Палатия. Значит, она в Палатии? И вмиг все вспомнила. И кафизму, и ласково взиравшего на нее Льва, а главное… Главное, она поняла, что влюбилась в его беспутного брата, кесаря Александра. И он об этом знает. Не мог не понять по ее лицу, если, конечно, не догадался об этом раньше, когда она льнула к нему на морском берегу, пока он однажды не перестал приходить на их тайные свидания… Понятно теперь, отчего перестал. Кесарь империи не был волен в своих поступках, его могли увлечь иные дела. Разумеется, он видел, как она лишилась чувств, едва узнав, кто он на самом деле. Раньше он скрывал это. «Пусть мы останемся друг для друга стихиями, – говорил ее Тритон у моря. – Ветром, волной, небом, морем и… страстью».

Княжна попробовала приподняться, провела рукой по лицу. О Боже правый… боги! Она тупо смотрела перед собой, не зная, как ей быть. Как?.. Разве он не сказал ей ранее: «Ветер, волна, страсть…» И все. Ясно же, что с его вершин не спускаются до нагих наяд, так щедро и безрассудно отдающих свое тело.

Препозит Зенон, стоявший подле нее, что– то говорил Ипатию. Светорада заставила себя вслушаться. Оказывается, сейчас он был больше препозитом, чем братом, и, несмотря на просьбы Ипатия оставить их одних, настаивал, чтобы Ксантия шла выполнять поручение базилевса: давать разъяснения поварам насчет блюда, которое наисветлейший пожелал испробовать на сегодняшнем пиру.

– Разве ты не понял, что от нее будет мало толку, пока она не почувствует себя лучше? – резко прервал Зенона Ипатий. – Жара, шум, волнения. Немудрено, что бедняжка лишилась чувств. Ей надо передохнуть. Оставь же нас. Нам надо переговорить со Светорадой.

Полное лицо Зенона застыло, он смотрел на брата почти гневно. Наконец чуть заметно кивнул.

– Только недолго. Я пришлю за ней.

Опять открылась и закрылась роскошная дверь. Светорада осталась вдвоем с Ипатием. И если раньше княжна рядом с ним чувствовала себя защищенной, то сейчас она испытывала неловкость. Откинувшись на высокое изголовье ложа, она старалась не смотреть на него.

– Светорада, – позвал он, подсаживаясь на край ложа. – Светорада, взгляни на меня.

Она исполнила это через силу. Лицо Ипатия было бледным, он сутулился, его руки бессильно лежали на коленях, но глаза остро блестели.

– Ты понимаешь, пока я с тобой, ты еще в безопасности? И если ты сейчас уйдешь со мной… если позволишь увести тебя из Палатия…

– Ты решишься меня увести?

Взгляд его стал еще более острым, потом он опустил веки. И застонал.

– Моя маленькая Янтарная княжна… Моя любовь, моя невеста… Ты еще не знаешь, что, каковы бы ни были обычаи в Византии, каковыми бы ни были понятия чести и добродетели обычных людей, в Большом Палатии подчиняются совсем иным законам. Недаром я избегал проводить тут свое время, чтобы не касаться всего этого… чтобы не замараться. И я страшусь того, что приказано наивысочайшим. Я не хочу оставлять тебя тут. Даже несмотря на волю императора Льва Мудрого…

– Но базилевс повелел. Что мы можем сделать?

– Мы? Значит, для тебя еще существуем «мы»?

Его голос вдруг ослабел, словно из Ипатия стали уходить силы. Светораде даже стало жалко его. Но она старалась сохранять невозмутимость.

– А что изменилось, Ипатий? Я выполню наказ базилевса, попытаюсь выслужиться в Палатии и, возможно, добьюсь того, чего ты так хотел: получу разрешение на твой развод с Хионией, чтобы мы смогли наконец предстать перед алтарем.

Он крепко сжал кулаки и уперся в них лбом. Крупно задрожал.

– Если ты останешься… Мы… нас уже никогда не будет.

– Вот так? Твои понятия о добропорядочности до странности переменчивы. Или ты забыл, что твоя любовь не пошатнулась, даже когда я была выставлена на рынке рабов? Тогда я для тебя все еще оставалась золотой княжной. Ты поднял меня и приблизил. А ведь ты не можешь не знать, через что проходят невольницы.

Он вздохнул, невидящим взором смотрел перед собой.

– Княжна моя… ты всегда была для меня княжной, моей прекрасной мечтой, моей избранницей. С тобой я познал истинное счастье. И обвенчаны мы или нет – ты уже стала моей семьей. Я гордился тобой, я уважал тебя. Видел, что мое отношение к тебе сделало тебя уважаемой в глазах многих. Поэтому я добился встречи с латинскими священнослужителями, поклонился им и объяснил ситуацию с моим браком с Хионией. Я не говорил тебе об этом, хотел сообщить чуть позже, когда смогу объявить себя свободным и достойно просить твоей руки. И вот теперь… Зенон сказал мне, как на тебя смотрел Лев… и его брат Александр. И если ты останешься в Палатии… Пойми, все эти разговоры о твоем умении разнообразить блюда императорского двора только предлог. Ибо женщина, которую оставляют здесь без ее покровителя, предназначена для кое– чего иного. И если ты поступишь так, как от тебя ждут… Если достанешься иному мужчине… Я не уверен, что сочту тебя достойной носить имя Малеил. Это мои принципы, я не могу ими поступиться. Ты мне нужна вся, полностью, и я не желаю с кем– то делить тебя… подбирая остатки с чужого пиршества!

Он был очень гордым, патрикий Малеил. Всего его почтения к базилевсу было недостаточно, чтобы слепо покориться наисветлейшему. За это его и не любили в Палатии, и даже всего влияния препозита Зенона не хватало, чтобы продвинуть брата по служебной лестнице. И там, где иной с удовольствием поделился бы своей женщиной и достиг вершин, Ипатий видел только ловушку для себя. Для своей чести и любви.

Светорада вдруг поняла, что теряет его. Но почему– то не испытывала никакой грусти. Она так долго жила под его покровительством, так долго расплачивалась с ним собой за его любовь, что захотела уже чего– то другого. Она мечтала о свободе, о переменах и даже риске… Она мечтала о другой любви… Хотя понимала, что это приведет к разлуке с Ипатием, потому что он не простит измены.

Ах, если бы все дело было только в императоре!.. Но она думала об Александре. О том, что они встретились. И теперь… Что она для самбазилевса? С Ипатием же она всегда под защитой. Была… Ибо для себя княжна уже решила, что останется.

Светорада попыталась схитрить, стала говорить, что не может не выполнить приказ базилевса, что если ее стряпня расположит императора и двор, то это не повод считать ее изменницей. Но Ипатий только горько улыбался. Это рассердило княжну.

– Я ведь сказала тебе: уведи меня. Не обвиняй, а возьми ответственность на себя. И если сейчас ты позовешь меня – я последую за тобой. Ну же!

Она протянула ему руку.

Его опять стала бить крупная дрожь, глаза заметались, глубокая борозда залегла между бровей. Но он не двигался с места. И Светорада впервые испытала презрение к этому человеку. Ипатий хотел быть сильным, но сильным ее решением. Сам он уже ничего не мог. Даже не решился взять протянутую ему руку.

В дверь постучали, Светорада быстро поднялась, шурша длинным подолом, оправила на голове звенья янтарных подвесок и распахнула дверь. На пороге стоял китонит[86] – один из евнухов, каждая морщина которого свидетельствовала об его обширном опыте. Он прижал руки к груди, поклонился и обратился к Ипатию, велев прислать во дворец вещи и личных слуг госпожи Ксантии. Потом поклонился уже Светораде, попросив следовать за собой.

Она вышла, не оглянувшись на Ипатия. Следовала за китонитом по переходам Священного Палатия. Винтовые лестницы, арки, высокие анфилады великолепных дворцовых покоев; открывались одни двери, закрывались, еще переход, вновь дверь, подле которой стояли, словно вылитые из меди статуи, охранники. Роскошь, блеск, позолота, глянцевый мрамор полов и колоннад, снующие фигуры в длинных одеждах и вытянутые силуэты мозаичных святых на стенах. Вскоре евнух со Светорадой вышли на залитую солнцем террасу, откуда открывался вид на изумительные сады и синеющее вдали море. Китонит попросил не задерживаться замершую было в восхищении молодую женщину, провел ее в очередную арку. Наконец они миновали несколько дверей и оказались в небольшом помещении с панелями темного мерцающего мрамора в человеческий рост, но со светлым полом и светлыми посеребренными скамьями, на мягких сиденьях которых сидели женщины. Они торопливо встали и поклонились при появлении княжны и ее провожатого.

Евнух сказал, что они в приемной отведенных Светораде покоев, а эти особы (он кивнул в сторону склонившихся) будут ей прислуживать, пока Ипатий не пришлет ее служанок.

– Вы одеты как для пира. – Евнух уважительно покосился на роскошную одежду княжны. – Служанки проветрят и надушат ваше одеяние, а вам пока выдадут более соответствующую для пребывания в кухне одежду.

Оказалось, это было весьма кстати. Когда Светорада через некоторое время вошла в легком одеянии в огромную, как иной зал, кухню, ее так и обдало жаром и запахами яств, а светлая льняная далматика и головное покрывало стали влажными и липли к телу. Не обращая на это внимания, Светорада принялась обсуждать с поварами рецепт ее блюда, сама показывала, как растирать миндаль, сама отбирала гранаты для блюда, уточняла пропорции того или иного компонента. Она так увлеклась, что не сразу заметила сопровождавшего ее евнуха, который то и дело возникал на пороге кухни и выжидательно поглядывал на нее. Его морщинистое безволосое лицо было невозмутимо, но в конце концов он не удержался и направился к ней, с важным видом скользя между огромных печей и поваров, снующих с нашинкованными овощами и баночками со специями.

– Вам следует поторопиться, госпожа. Ибо вам еще надлежит совершить омовение и подготовиться к приему у императора.

– Я бы хотела сама проследить за готовкой, – возразила Светорада, и евнух скривился в унылой гримасе.

– Бесспорно, это ваше решение, но раз вы на службе, то должны все успевать. А ваше появление на пиру будет столь же желанно, как и подача вашего блюда.

«Я словно добавка к яству», – отметила про себя княжна, но решение уже было принято, и, отдав еще кое– какие указания, она пошла за китонитом. Тот, не умолкая ни на секунду, говорил, что ей нужно успеть посетить баню и массажиста, сделать прическу, а также выучить церемониал и обдумать, что отвечать, если император изволит почтить ее вниманием.

Евнух привел ее в дворцовые термы. И если ранее Светораду восхищали общественные бани Константинополя, более похожие на дворцы, то купальни Палатия просто ошеломили. Позолоченные, выполненные в форме огромных масок стены, мозаика из полудрагоценных камней, яркие порфировые колонны и потолки в виде фонаря, густой пар и тонкие ароматы – все это казалось чудным видением из снов. А обстановка в термах – ленивая, наполненная журчанием струй и плеском воды, – позволяла разнежиться настолько, что, когда Светорада полулежала в синем бассейне с теплой водой, она не сразу узнала в одной из прибывших сюда знатных женщин супругу проэдра Анимаису. Лишь когда та, вся во всплывающих в воде мокрых тканях и высоком льняном тюрбане на голове опустилась в бассейн подле княжны, Светорада с удивлением посмотрела на нее.

– Вот где удалось свидеться, – почти весело ответила она на церемонное обращение Анимаисы.

Та была непривычно мила, заискивала, давала маленькие рекомендации. Даже посоветовала, к какому из слепых массажистов лучше пойти, чтобы тело ожило и наполнилось новой силой. Однако все это не помешало Анимаисе, едва Светорада заняла место для массажа на топчане за ширмой, тут же покинуть баню и поспешить с донесением к Зое. Анимаиса была истинной придворной – она сразу поняла, что неспроста Светораде оказана такая милость, неспроста Лев оставил ее в Палатии, а его брат даже поднял ее на руки, когда та, словно кукла, осела у стены. Хорошо еще, что Варда так скоро принял эту славянку из рук кесаря, а то базилевс уже начал хмуриться, видя, как его младший брат смотрит на бесчувственную красавицу.

Но уже в покоях Зои Анимаиса делилась сомнениями, вопрошая, что такого находят мужчины в этой Янтарной? И роста она не столь царственного, как мать наследника Зоя, и нос у нее малюсенький по сравнению с истинно римским носом Карбонопсины, а губы… Мужчины сравнивают их со спелым плодом, но в них явно таится нечто греховное. Непривычные губы, одним словом, закончила она, и окружавшие Зою женщины согласно закивали, пока сама Зоя, хмуря густые брови, склонившись к зеркалу, старательно и ярко наводила кармином контур своего маленького упрямого рта. Что до Анимаисы, то она уже отступала к двери и кланялась. Ей еще следовало испросить совета у мужа, узнать, насколько заинтересовала Льва Ксантия, что означает покровительство ей патриарха и как теперь следует вести себя самой Анимаисе, чтобы и со Светорадой остаться в приятельских отношениях, и не потерять расположение матери наследника.

Светорада, еще не ведая, какой вызвала переполох в Палатии, готовилась к пиру. После массажа и купания, после всех обрушившихся на нее впечатлений она пребывала в некой полудреме, позволяя новым служанкам расчесывать свои длинные солнечно– золотые волосы. Ей бы сосредоточиться, еще раз все обмозговать… Но прибытие Дорофеи с горничными княжны, их суета и восхищенные возгласы не дали ей возможности обдумать все происходящее. Дорофея сперва ахала и восторгалась, разглядывая серебряные наличники большого, раздвоенного колоннами окна, затем что– то бормотала, оглаживая полированные темные стены, в которых она отражалась едва ли не как в зеркале, щупала голубое покрывало на широкой, похожей на раскрытую раковину кровати. А потом, заметив, как дворцовые служанки скручивают в тугой узел волосы Светорады, так и наскочила на них, потеснила, говоря, что кудри благородной Ксантии – это чистое золото и их не следует прятать, ибо они сами по себе украшение госпожи. А так как Ксантия незамужняя женщина, то можно их немного показать, добавила она, дивя своим заявлением Светораду, знавшую, насколько привержена Дорофея к соблюдению строгости нравов.

«Тоже готовится меня сторговать», – отметила про себя Светорада, понимая, что, в отличие от влюбленного Ипатия, Дорофея воспринимает внимание базилевса едва ли не как божественную манну.

Личные горничные Светорады уложили волосы княжны в высокую замысловатую прическу и только на висках выпустили пару прядей, завив их красивыми спиралями.

– Диадему с подвесками наденьте, – подала янтарный гарнитур Дорофея. – Вас в ней уже видели, но янтарей такой красоты нет и у самой Карбонопсины. Я это доподлинно знаю, сама у нашего соседа Макриана выведала. К тому же этот золотисто– бордовый наряд очень красиво оттеняет янтарь… а также ваши янтарные глаза и золотые волосы. Готова поклясться былой невинностью, на пиру вы будете прекраснее самой Зои!

Дорофея даже не заметила, как взволнованно переглянулись палатийные служанки, услышав столь непочтительные слова в адрес матери наследника, а Светорада решила, что ее наставница уж чересчур разошлась, раз не понимает, что в Палатии следует дважды подумать, прежде чем давать волю языку.

Вскоре за Светорадой явился китонит, чтобы отвести на пиршество. Пиршество в честь кесаря Александра… Покажет ли он, что они знакомы? И как ей теперь быть, если она по плану патриарха должна соблазнять императора, а появление Тритона совсем спутало ее мысли. Размышляя об этом, Светорада перестала разглядывать великолепные покои, по которым они шли, почти машинально переходила под высокими арками, когда китонит с поклоном отодвигал перед ней алые и багряные занавеси, расшитые золотой нитью и индийскими жемчугами. И все же она была княжной, ее воспитали не выказывать своих чувств при людях, и Светорада заставила себя вслушиваться в пояснения провожатого.

Китонит сообщил ей, что вечернее пиршество проведут в зале Хрисотриклиний, одном из красивейших помещений Палатия. Там еще до прихода базилевса соберутся важные сановники с супругами, прибудут священнослужители и иностранные послы. По церемониалу они должны явиться заранее, дабы препозит Зенон определил места – где их рассадить и в каком порядке. Госпожой Ксантией это время может быть использовано для того, чтобы осмотреться и пообщаться с иными царедворцами до момента выхода сладчайшего императора и его брата.

«Как поведет себя Александр?» – опять и опять взволнованно гадала Светорада. Ах, ей так хотелось, чтобы он вспомнил ее, чтобы те страстно– бредовые любовные отношения, толкнувшие их в объятия друг друга, что– то значили для него. А иначе… Что подумает Александр, если заметит, что его августейший брат Лев тоже проявляет к Светораде интерес? Да и как держаться ей самой?

И все же, оказавшись в Хрисотриклинии, она на какой– то миг замерла, пораженная его великолепием. Воистину императоры ромеев могли чувствовать себя тут хозяевами ойкумены. Этот «золотой зал», как его называли, имел правильную восьмиугольную форму, а за арочными проходами к нему примыкали еще несколько залов, зеркально отражавшие главный, но менее обширные. Хрисотриклиний был высок, его восьмигранный вызолоченный купол опирался на легкие арки окон, каждое из которых было украшено немыслимыми по соцветиям витражами, блестевшими сейчас благодаря закатным лучам солнца и освещению ажурного многосвечного паникадила, подвешенного под самым куполом зала. В интерьере этого парадного помещения использовались редкие отделочные камни, золото и серебро, по стенам вилась тонкая многоцветная мозаика в виде растительного узора, золоченые рамы были украшены кораллами, ляпис– лазурью и жемчугом. Мебель тоже была вызолочена, стоявшие по периметру зала столы были накрыты парчой, а сверху – белоснежными скатертями, чтобы предохранить дорогую материю от жирных пятен и пролитого вина. В Хрисотриклинии уже собралось немало людей: чины синклита, иностранные гости, члены наивысшего духовенства, нарядные женщины. Они стояли группами и поодиночке, слышался негромкий говор, переливы музыки, легкий смех. Избранное общество в центре столицы мира…

Едва Светорада вошла, ей понадобилось все ее самообладание, чтобы не выказать волнения от множества устремленных на нее взглядов. И княжна гордо вскинула голову, напомнив себе, что она красива и что всеобщее внимание никогда ее не смущало.

Вскоре Светораде сообщили, что ее требует к себе патриарх Николай. Он сидел на мягком табурете на выгнутых ножках и манил ее пальцем.

– Ты сегодня прекрасно справилась, девочка, – улыбаясь, произнес Николай, когда она отвесила ему полагающийся поклон. – И в Палатии ты явно не смущаешься – это хорошо. Но эта сцена с обмороком… Должен признать, ты прекрасная актриса, даже я в тот миг растерялся. Однако императора это только умилило, и он уже несколько раз справлялся о тебе. Так что пока все идет, как и задумано. А теперь я укажу тебе, на кого следует обратить внимание.

Он говорил негромко и быстро, княжна стояла рядом, ловя его слова в легком гомоне Хрисотриклиния. Патриарх сообщил, что ей следует держаться в стороне от латинских священнослужителей, быть предупредительной с Зеноном, а еще повнимательнее присмотреться к сирийским послам, с которыми сейчас сблизился мятежный Андроник Дука. Было бы нежелательно, если бы император уделял им много времени, так что ей надо постараться отвлечь его от сирийцев.

«Он что, думает, я всемогущая?» – удивилась про себя Светорада, а потом выслушала, что по наказу Николая ее место будет недалеко от августейших братьев и ей следует вести себя так, чтобы прежде всего привлечь внимание Льва, а никак не Александра.

– А то сегодня Александр всполошился из– за твоего обморока и даже вынес тебя из кафизмы на руках, пока не появился Варда Солунский. Но наш кесарь всегда непредсказуем, так что держись от него подальше. Это тебе же во благо. И помни, твоя цель – Лев. Но чему ты улыбаешься?

Светорада и впрямь просияла. Но вслух ответила, что все еще не может опомниться от осознания, что находится на пиру в Палатии. Патриарх понимающе кивнул, окинув почти скучающим взором окружавшую их роскошь.

И тут внимание присутствующих привлек шум и смех возле арочного прохода к одному из смежных залов.

– Это болгары, – пояснил Николай, увидев, как княжна повернулась в сторону богато одетых мужчин с длинными вислыми усами. Все они были в роскошных меховых папахах. – Посланцы царя Симеона.[87] Надо бы проследить, чтобы наш красавчик Александр не поссорился с ними, – негромко проворчал Николай, но Светорада все же расслышала его слова.

– Вы и это возлагаете на меня? – спросила почти заинтересованно.

Широкие брови Николая удивленно выгнулись. На княжну глянул с легким недоумением.

– Разве я неясно выразился? Тебя, девочка, должен интересовать только наш божественный император. С посланцами же Симеона сегодня будет общаться Евстафий Агир. Кстати, девочка, я в курсе, что ты знакома с нашим проэдром, но советовал бы держаться с ним попрохладнее. Он и так уже осмелился высказать сегодня базилевсу, что Ипатий Малеил недоволен тем, что его невесту решено оставить в Палатии. Агир слишком дерзок, как и все в его роду. Думают, что древность их рода поможет им против гнева автократора.

– Он хороший друг Ипатия, – негромко сказала Светорада, на что патриарх сухо отметил, что ей менее всего сейчас стоит заботиться о престарелом Ипатии. Слово «престарелый» он произнес с нажимом.

«Ну и заноза же этот священник», – даже обиделась за Ипатия княжна, но вслух спросила, что посоветует ей его святейшество насчет жены Агира, Анимаисы, которая не сводит с нее выжидательного взгляда.

– О, эта… – прищурился в сторону важной матроны патриарх. – Думаю, тебе следует с ней подружиться – только пойми правильно слово «подружиться». Достойная жена проэдра куда более сговорчива, нежели ее муж, она сможет тебе кое в чем помочь, если поймет, что чаша весов склоняется в твою сторону. Эта Анимаиса страсть как хочет стать зостой патрикией[88] при дворе, а вот кто за нее похлопочет, ты или Зоя, это еще вопрос. Так что ты можешь использовать Анимаису как шпионку. Но учти, пока ты не в силе, она будет служить одинаково как тебе, так и этой блуднице Карбонопсине, которая жаждет надеть венец августы.[89] Ну, это мы еще поглядим, – закончил он, окинув Светораду оценивающим взглядом, а затем удовлетворенно кивнул каким– то своим мыслям.

После этого они со Светорадой не разговаривали, и через какое– то время, поняв, что Николай ей больше ничего не скажет, княжна отошла к делавшей ей знаки Анимаисе.

– На тебя все обращают внимание, Ксантия, – обмахиваясь вышитым веером, заметила та. – А император уже несколько раз справлялся о твоем самочувствии и о том, будешь ли ты на пиру.

– А кесарь? – не удержалась от вопроса княжна. – Что говорит обо мне кесарь?

– Александр? Гм. По крайней мере сегодня он больше всего занят этим Гаврилопулом, которого обошел на скачках. Говорит, что тот истинный ромей, гордый, умелый и не раболепный, как большинство из тех, кого приближает к себе его брат. Однако отчего вы спросили про кесаря?

Светорада неожиданно смутилась. Конечно, в глазах всех этих царедворцев значение имеет только сам автократор, а не заслоненный его властью самбазилевс. Но разве трудно понять, что молодой и красивый Александр куда интереснее невзрачного Льва? И Светорада ушла от ответа, заметив Анимаисе, что та зря надела в столь жаркий день соболиное оплечье.

– Зато я не появляюсь на люди в одеянии, в котором меня уже видели, – тут же съязвила жена проэдра и демонстративно скользнула взором по наряду княжны.

Обе женщины замолчали, причем Анимаиса столь яростно стала обмахиваться веером, что ее меховая опушка украшенного каменьями оплечья заколыхалась, как лес в бурю.

В большинстве своем ромеи были одеты немыслимо дорого. Их роскошные тяжелые одежды скрывали тела, а высокие головные уборы, казалось, увеличивали головы – вместилища духа, как они говорили. Здесь присутствовали самые важные и именитые сановники – гордые, ощущающие себя частицей могущественнейшей империи. Они переговаривались, обсуждая, кто какое место займет у золоченого трона, на котором будет восседать Лев Философ. Они затрагивали расхаживающего среди собравшихся гостей препозита Зенона, которому надлежало рассадить вельмож на пиру. Сам Зенон выглядел озабоченным и все время сверялся со свитком, в который то и дело что– то записывал, делал кое– какие пометки, вновь и вновь оглядывая гостей. Когда он подошел к Светораде и сообщил, что ей нужно остаться в главном зале Хрисотриклиния, Анимаиса, сообразив, что место этой выскочки княжны будет не последним, тут же ласково обняла Светораду и стала просить Зенона посадить их рядом, ведь они подруги как– никак. Светорада заметила вопрошающий взгляд Зенона и согласно кивнула: в конце концов, советы Анимаисы ей могут пригодиться.

– Ах, вы такая милая, Ксантия! – просто расцвела жена проэдра, отчего ее мелкие зубки сверкнули, как у хищного зверька. – Скажу, что даже мой Евстафий не сумел бы добиться подобного решения от этого зануды Зенона. А так мы будем сидеть за столом самого императора! Причем, как я поняла, место рядом с нами будет принадлежать милейшему юноше Иоанну Куркуасу. Он сейчас на короткой ноге с кесарем, да к тому же один из самых завидных женихов в Константинополе. Надо будет напомнить ему о моей дочке Пульхерии, с которой Иоанн некогда дружил, даже обменивался свитками античных стихов. Ах, наша Пульхерия такая образованная, такая воспитанная и так хороша собой, что из нее выйдет вполне добродетельная и милая жена. Породниться же Агирам и Куркуасам было бы более чем желательно.

Похоже, Анимаиса могла говорить без передышки. Светорада слушала ее, машинально следя за тем, как одетые в белоснежные туники слуги расставляют на столах подносы с румяными булками и фрукты в плетеных корзинках, как разносят в хрустальных высоких графинах прохладную воду. Здесь было весьма жарко, ее нарядное платье почти не пропускало воздух, а потому Светорада решила подозвать жестом одного из слуг. Но в этот миг раздался громкий звук трубы, присутствующие повернулись в сторону расположенной на возвышении золоченой двери, и, едва створки стали раскрываться, все как один согнули спины в поклоне.

Чей– то громкий голос объявил:

– Преклоните главы! Ибо грядет благочестивейший!

Незримый хор пел многие лета, из открытой двери потянуло прохладным сквозняком, и Светорада сладостно вдохнула его, ибо от духоты и запаха благовоний у нее уже ломило в висках. Наконец пение смолкло и всем было позволено выпрямиться.

Базилевс сходил по мраморным ступеням осторожно, как будто боялся упасть. Одной рукой он придерживал блистающий каменьями лор, другую держал чуть согнутой, и на нее изящно опиралась Зоя Карбонопсина. Вся в алых одеждах и высоком венце, она держалась так горделиво, словно уже носила звание августы. За ними с невозмутимым видом спускался советник Самона, и только позади него, скромно потупив очи, шла укутанная в длинное темное покрывало из шелка жена кесаря София Дука. Александра, ради которого затевался этот пир, с ними не было.

Светорада отметила про себя это с удивлением и какой– то грустью. Своевольный, неуловимый Александр… Она слышала, что и Анимаиса отметила его отсутствие, пробормотав, что, похоже, кесарю наплевать на все устои и традиции.

И тем не менее пир начался. Император занял место на золоченом троне, по правую руку от него оставалось свободное кресло, а далее расположились патриарх, Самона и иные сановитые вельможи, по левую же сели Зоя и приближенные к ней женщины. Действительно, здесь, вопреки традиции сажать женщин отдельно от мужчин, существовали иные законы. Гости держались более непринужденно, негромко переговаривались, рассаживаясь по местам, слышался звук отодвигаемых кресел, когда слуги освобождали знати проход к столам. Светорада видела, как император что– то негромко сказал своей любовнице, и она довольно рассмеялась.

Первую чашу Лев поднял за своего брата. Потом стали вносить кушанья. Светорада наблюдала, как церемонно подносят к столу огромную розоватую рыбу, украшенную цветами из искусно нарезанных овощей, как подают на золоченом блюде павлина в полном оперении и с распущенным хвостом, с интересом смотрела, как под звуки музыки выставляют целую череду белых лебедей и цаплю на огромном блюде (к слову, мясо этой птицы оказалось на редкость жестким, и Светорада еле заставила себя прожевать положенный на ее тарелку слугой кусок).

Вообще, как она отметила, блюда императорского стола отличались не столько вкусовыми качествами, как нарядностью; их словно бы полагалось созерцать, а не вкушать. Но никто не жаловался. Кроме, пожалуй, болгар, которые, попробовав немного то одного, то другого яства, выражали явное неудовольствие и оживились только после того, как подали твердые сыры, многие из которых привозились из их царства и стали столь любимыми в Византии. Один из болгар даже громко заметил, что, дескать, у ромеев и поесть толком нечего, если бы не болгарские сыры с горных выпасов. Светорада поняла, что он сказал, и невольно усмехнулась, соглашаясь. Переводчик поспешил перевести их слова Льву, и тот нахмурил брови. Когда же один из болгарских послов начал говорить, повернувшись к восседающему императору, Лев сделал вид, что не заметил этого движения, и, обратившись к сирийцам в белых чалмах, стал спрашивать их об Андронике Дуке.

С сирийцами разговор велся через толмачей, причем император с явным интересом слушал о мятежнике, у которого под рукой был свой флот, войска и поддержка в отдельных фемах. Он даже чуть нахмурился, задавая им вопросы. Светорада заметила, что к этому разговору прислушивается и дочь Дуки, жена Александра, а еще увидела, что Николай совсем помрачнел и бросил в сторону Светорады выжидательный взгляд. Но что она могла сделать?

Помедлив, княжна уронила вилку. Ничего особенного, но Лев посмотрел в ее сторону. И Светорада растерянно и виновато улыбнулась ему.

Император как будто и в самом деле отвлекся от слов переводчика, даже позволил себе растянуть губы в улыбке.

– Как вы себя чувствуете, подданная наша? – произнес он, прервав на полуслове громко говорившего сирийца. Тот тоже посмотрел на красивую женщину в янтарных украшениях, лукаво улыбавшуюся величайшему правителю. Да и многие сейчас смотрели на княжну. Она же старалась держаться невозмутимо и больше думала о том, что у Льва очень богато украшенный венец – наверное, неимоверно тяжелый.

– Ваше самочувствие не помешало вам выполнить обещание насчет некоего изысканного блюда? – все так же улыбаясь, спросил базилевс.

Светорада хотела было подняться, но Анимаиса удержала ее за локоть, быстро шепнув, что на подобном пиру особые церемонии для женщин не приветствуются.

– Я была бы несчастна, если бы не постаралась угодить возлюбленному базилевсу, – слегка склонила голову княжна.

Зенон, как распорядитель церемоний, тут же сделал знак, и в зал внесли большой чан. Когда над ним подняли сверкающую начищенным серебром крышку, по залу разлился удивительный аромат.

Лев первый втянул ноздрями воздух и стал смотреть, как стольник позолоченным черпаком наливает в его миску густое варево.

«Не перестарался бы повар с зернами граната», – взволнованно думала княжна. Ей было бы спокойнее, если бы она сама проследила окончательную стадию приготовления супа.

Однако император, медленно вкусив суп, с охотой зачерпнул ложкой еще.

– Вы великая мастерица создавать яства, подданная наша.

– Да, – откликнулась со своего места Зоя, – вы вполне достойны занять место главной кухарки при дворе.

Это было сказано преувеличенно любезно, столь преувеличенно, что прозвучало насмешливо. Но никто не засмеялся, так как все видели, с какой охотой ест Лев. И когда суп княжны стали разливать по мискам царедворцев и гостей императора, в зале на какое– то время стало тихо, только раздавалось позвякивание приборов и звучали приглушенные голоса. Довольные голоса. А потом Лев обратился к некоему придворному, сказав, чтобы этот Константин Родосец[90] непременно написал хвалу столь вкусному кушанью. Это вызвало смешки и аплодисменты. А бесцеремонные болгары даже сказали, что теперь им есть что поведать, когда они вернутся ко двору царя Симеона. И тут Лев довольно заулыбался и впервые за вечер обратился к ним с добрым словом. Светорада же почувствовала на себе взгляд патриарха, казавшийся веселым, хотя по большей части Николай просто работал ложкой – судя по всему, ел он с явным удовольствием. Только Зоя Карбонопсина демонстративно отодвинула тарелку и стала что– то говорить сидевшей подле нее Софье. Но говорила явно о княжне, о чем свидетельствовали недобрые взгляды обеих женщин, которые они бросали в сторону Светорады.

Княжна никак на это не отреагировала. Опустила глаза, пряча довольный блеск. «Много ты понимаешь, – думала она, мысленно обращаясь к Зое. – Мужчины всегда довольны, когда сыты. А хорошее кушанье настраивает их на добродушный лад».

Когда с супом было покончено, по знаку Зенона произошло некое движение. Через один из арочных проходов в зал вошли арфистки. Они поставили на пол высокие черные, с обильной позолотой арфы, опустились около них на колени и стали лениво перебирать струны, загадочно и стыдливо улыбаясь. К ним присоединились старик с флейтой в руке и полунагой нумидийский мальчик, все одеяние которого составляла красная повязка на бедрах. Курчавый и толстогубый, он с равнодушным видом бил в тамбурин.

Гости развеселились, стали переговариваться, Лев что– то сказал Зое, и это несколько подняло ее настроение. Она заулыбалась, сделала знак Зенону, и тот вызвал в Хрисотриклиний акробатов и мимов. Под звуки музыки те исполнили некую плавную и не совсем понятную пантомиму, некоторые из гостей следили за их выступлением, другие вновь завели беседу. Сидевший слева от Светорады молодой патрикий из рода Куркуасов стал говорить ей любезности, она улыбалась, слушая его. Анимаиса тоже хотела принять участие в беседе, но молодой Иоанн Куркуас говорил негромко, даже склонился к княжне, рассуждая, как женщина может сохранить свою грациозную фигуру, несмотря на то что разбирается в кулинарном искусстве. По его мнению, знакомство с подобными яствами меняет облик красавицы быстрее, чем солнце и ветер на взморье темнит ее кожу…

– А вы большой любитель белолицых красавиц? – лукаво улыбнулась ему Светорада. – Тогда вам надо спросить уважаемую Анимаису о ее милой дочке Пульхерии. Вы ведь некогда обменивались с этой девой античными стихами.

Лицо Иоанна приняло растерянное выражение, потом он улыбнулся и, покосившись на Анимаису, собирался сказать нечто, чтобы та не услышала. Юноша даже придвинул свое кресло к красивой соседке, но вдруг умолк на полуслове и резко отстранился от княжны. Только через миг Светорада поняла, что его поведение вызвано строгим взглядом, брошенным в их сторону императором.

Светорада решила поддразнить мужчин.

– Ну вот, теперь вы, похоже, не скажете мне и слова, милый Иоанн, – игриво улыбнулась она юноше. – Тогда, может, поясните, что именно силятся изобразить перед нами эти комедианты?

Теперь она сама склонилась к нему, почти касаясь плечом его плеча, невзирая на то что император не сводил с них глаз. Это заметили и другие, а молодой Куркуас, испытывая явное затруднение, стал то краснеть, то, наоборот, бледнеть. Но тут внимание присутствующих и императора было отвлечено донесшимися из смежного зала громкими возгласами, шумом, движением. Многие повернулись в ту сторону и увидели, как в одной из арок Хрисотриклиния показался именинник Александр. Он шел быстро, полы его серебристого скарамангия[91] развевались, а сам он почти тащил за руку смущенного и упирающегося возничего Гаврилопула.

– Августейший брат! – на ходу крикнул Александр и почти оттолкнул в сторону одного из извивающихся мимов. – Государь, я прошу милости для этого человека. Он доставил мне сегодня столько радости… Он мой друг. И он сделал для меня лучший подарок, какой я только мог пожелать. Он не уступил мне!

Император, не поднимая глаз, аккуратно проглотил еще одну ложку супа.

– Садитесь, Александр. Мы уже выпили за ваше здоровье. Окажите уважение всем этим людям и выпейте за наших подданных, которых вы заставили ожидать вас.

– Ожидать? – окидывая взглядом собравшихся, удивился Александр. – В вашем обществе, базилевс, для подданных даже ожидание кесаря покажется манной.

И он расхохотался.

– Да он пьян! – негромко возмутилась сидевшая подле Светорады Анимаиса.

Молодой кесарь и впрямь выглядел возбужденным, лицо его разрумянилось, глаза лихорадочно блестели. И все равно при взгляде на него Светорада почувствовала, как ее сердце учащенно забилось. У нее перехватило дыхание, она не могла отвести от него глаз. Высокий, гибкий, стремительный и такой дерзкий… Ей всегда нравились дерзкие… И как красиво перетягивает алая лента его черные, подобные завиткам гиацинта волосы. И эта небрежная грация в движениях, так отличавшая его от всех придворных, скованных церемонными правилами. Словно свободный ветер ворвался в эти роскошные покои и расшевелил тут всех, ибо гости на пиру и впрямь оживились, кто– то заулыбался, кто– то, наоборот, возмущался, все переговаривались.

Кесарь лишь на миг задержался среди растерявшихся мимов, растрепал кудри одному из них, потом дружески приобнял за плечо Гаврилопула, посматривающего в зал из– под кустистых бровей. Но к ним уже спешил Зенон, что– то сказал Александру, и, едва тот отпустил возничего, евнух тут же отвел Гаврилопула в соседний зал. Александр же легко поднялся на возвышение, где стоял стол базилевса, и почти рухнул в предупредительно придвинутое слугой кресло. Светорада видела, как ему налили ее супа и он стал быстро есть. Княжне стало немного досадно, что он, подобно другим, не отдал супу должное, поедая все с жадностью, словно и впрямь не на шутку проголодался.

Базилевс что– то сказал ему, но Александр никак не отреагировал. Не видел он и взглядов своей жены, которая чуть подалась вперед и внимательно смотрела на него. Светорада отметила, что Софья по– своему красива: она обладала так восхваляемой в Византии иконописной красотой, в которой, однако, было нечто сумрачное и недовольное. Губы ее скривились в гневе, и она отвернулась от мужа, всем своим видом выражая возмущение. Зато патриарх держался с Александром почти весело, что– то говорил ему, пока тот не засмеялся и, закончив есть, повернулся к Николаю.

– Да, – различила Светорада сквозь шум и переливы музыки его веселый голос, – у меня сегодня и впрямь удивительный день. Слава Всевышнему! Такая победа… и такая встреча!..

Он вдруг выпрямился в кресле, стал оглядывать собравшихся. Наконец его взор остановился на Светораде. Княжне показалось, что ее толкнули в грудь, сердце стукнуло и подпрыгнуло, а потом упало куда– то, но уже в следующее мгновение жаркий пламень разгорелся в теле, поднялся к щекам, и они запылали. Она на секунду опустила глаза, словно испугавшись его светлого, небесно– голубого взора, столь яркого на фоне темных кудрей и бровей… Когда же осмелилась посмотреть… Она даже сама не сознавала, какой огонь горит в ее глазах. И Александр вдруг замер, не донеся руку до бокала, застыл, восхищенный и пораженный, и только через миг его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Доводилось ли вам, достопочтенный Николай, – обратился он к патриарху, – поймать в море живую наяду? Ту, что воспламеняет вашу кровь, полонит сердце, заставляет забыть обо всем на свете?

Весьма странный вопрос, особенно учитывая, что он был задан главе Церкви. Светорада не слышала, что ответил патриарх. Ей было и страшно, и весело одновременно. Значит, ее Тритон, как и она сама, не забывал их тайных свиданий, безумства страсти, упоения любовью… И она сейчас не думала, что ей надлежит очаровать правителя ромеев, она вообще не способна была думать в этот момент, ибо наслаждалась ощущением всепоглощающего счастья. В такие минуты ни о чем не думаешь, они мгновенны и прекрасны!

Светорада, не отдавая себе отчета, взяла бокал, жадно выпила густое темное вино, которое услужливый стольник не успел разбавить водой. Это не преминула заметить Анимаиса, сказала что– то предостерегающее, дескать, благородным женщинам недопустимо пить неразбавленное вино, как каким– то поселянкам. Но Светораде было все равно. Поверх бокала она посмотрела туда, где сидел Александр. И уже не могла отвести глаз. Не видела, как за ними следят патриарх, Зоя, даже сам император. Император смотрел особенно – заинтересованно и ревниво, словно уже имел на нее права и был удивлен подобным поведением избранной им красавицы и непокорного брата. Да и вообще, многие догадались, что тут происходит нечто особенное, стали смолкать голоса, люди переглядывались, кто– то значительно вскинул брови, кто– то негромко рассмеялся.

Однако обстановку разрядила Зоя. Обратившись к Светораде, она спросила, может ли госпожа Ксантия предложить двору еще какие– то небывалые кушанья. И в кои– то веки Светорада растерялась, не сумев сразу ответить. Она сейчас и думать не могла о кухне!

Ее замешательство вызвало смешки среди придворных. Но тут неожиданно к Зое обратился Александр, полюбопытствовав, где его крестник? Ведь прекрасная Карбонопсина почти всегда появляется с маленьким Константином, словно желая всему миру напомнить, на каких правах она воцарилась в Палатии. Это было достаточно грубо, но, похоже, здесь привыкли к перепалкам между Зоей и Александром. Зоя все– таки что– то ответила, дескать, она польщена, что кесарь печется о крестнике, даже будучи во хмелю. Но Лев резко прервал обоих.

– Довольно! – И сделал знак Зенону.

Опытный препозит тут же хлопнул в ладоши, музыканты заиграли иную музыку, более веселую, живую, с плавными восточными переливами и резкими ударами бубнов. Дверь распахнулась, и на смену удалившимся мимам в зал впорхнула стайка танцовщиц в шароварах и с гирляндами бубенчиков на руках и бедрах. Они стали плясать и извиваться, и хотя лица девушек были прикрыты полупрозрачными вуалями, все видели, как весело блестят их глаза. Кружась, они вскидывали обнаженные руки, подрагивали нагими животами, сладострастно поводили бедрами.

По знаку Зенона стольники внесли большие кувшины с вином, стали наполнять кубки. Мужчины заулыбались, оживились, а вот женщины начали вытирать салфетками губы и отодвигать блюда.

Подле Светорады стала подниматься и Анимаиса.

– Все, пришло время, когда благородным дамам следует покинуть пиршество. – Она выразительно и требовательно посмотрела на Светораду.

Однако та продолжала сидеть с отрешенным видом. Помявшись немного, Анимаиса опустилась на свое место, хотя Зоя и Софья встали и величаво покинули зал Хрисотриклиния. С ними ушли и иные знатные патрикии, однако были и такие, которые остались на местах и теперь вместе с мужчинами наблюдали за плясками восточных танцовщиц.

Светорада тоже смотрела на них. Только бы не на Александра!.. Ей надо было успокоиться, отвлечься. Она видела, какие взоры бросают на танцовщиц строгие царедворцы, видела, что даже на лицах церковников играют улыбки, а сам император бьет в ладоши, стараясь попасть в такт мелодии. У него, надо сказать, была очень приятная улыбка – снисходительная, довольная. Воистину этот человек любил женщин, как уверял Светораду Николай. Хотя, признаться, и сам владыка смотрел на покачивания бедер и подрагивание грудей танцовщиц с явным удовольствием.

У Светорады шумело в голове – от волнения, от выпитого вина, от усталости. Слишком необычным и долгим был для нее этот день. Еще сегодня княжна проснулась в своем доме с Ипатием, а сейчас она в центре мира, сидит среди вершителей людских судеб и чувствует устремленные на нее взгляды. Княжна старалась об этом не думать. Она просто вслушивалась в ритмичную музыку, наблюдала за движениями танцовщиц и вспоминала, как жила в хазарской столице Итиль и тоже предавалась подобным пляскам, полностью отдаваясь музыке и ритму. А эти плясуньи… Светорада готова была поспорить, что могла бы сплясать не хуже их. И почти машинально, не сводя с них глаз и даже не поднимаясь с места, она повторила движения их плеч, словно пустив волну по телу – колыхнула грудью, чуть двинула станом, бедрами, повела головой, так что ее янтарные подвески заколыхались.

Александр откровенно улыбался, глядя на нее, патриарх хитро щурился, даже Самона перестал ощипывать виноградную гроздь, проследив за взглядом базилевса, устремленным на русскую. А потом в зале произошло некое движение, ибо Лев неожиданно поднялся и направился туда, где сидела княжна. Она почти растерянно поглядела на него снизу вверх, увидела его горящий взгляд. Внезапно он протянул ей руку, призывая. Отказаться было невозможно, и Светорада рука об руку с императором пересекла зал, вышла на открытую, овеянную прохладой террасу, откуда открывался вид на темные сады и где слышался отдаленный плеск фонтанов.

Ночь была безлунной, только звезды светились в вышине, но уже через миг кто– то из служителей возник на террасе, стал зажигать настенные светильники. В их отблеске Светорада увидела, как внимательно смотрит на нее Лев.

– Мне бы о многом хотелось переговорить с вами, любезная Ксантия. Например, о вашем пленении русами, о котором твердят все вокруг, и о самих русах… Варвары – дикий, неуправляемый народ, однако вы отчего– то не производите впечатления дикарки. Еще хотелось спросить, как вышло, что горстка захвативших дворец Святого Маманта мятежников отбила пытавшихся взять их наскоком опытных воинов– эскувиторов. Ведь руководивший набегом Варда Солунский слывет героем осады Фессалоник, мой брат всячески хлопочет за него, а тут… какие– то мятежники.

– Этот Варда ни на что не годен! – с неожиданной запальчивостью произнесла Светорада. – А русы все до единого отменные воины. На Руси они обучаются владеть оружием сызмальства. Да и в купцы идут самые отчаянные и отважные. У них есть своя тактика боя, они умеют отбивать наскоки на ладьи и сильны в пешем бою так же, как и в конном. Каждый воин у нас – господин, и только воин может подняться над другими.

Она вдруг осеклась, решив, что излишне горячится, но Лев неожиданно мягко улыбнулся.

– Мне бы хотелось обсудить с вами это. Странно вести речи о воинском искусстве с женщиной, но мне кажется, что вы имеете собственное мнение о тактике боя русов. Ваш жених Ипатий как– то говорил, что было бы неплохо, если бы мы наняли в нашу гвардию воинов из Руси. Ранее, в былые времена, императоры неоднократно нанимали отряды варваров для службы, и они довольно неплохо себя проявляли. Возможно, пришло время возобновить эту традицию.

– Это было бы мудро, – склонила голову княжна. – Однако не думаю, что после того, что случилось по вине эпарха Юстина… – Она сделала паузу, стараясь подавить дрожь в голосе, но все же продолжила: – Не думаю, что после того, как по вине эпарха Юстина Маны произошло столкновение с русскими купцами, они захотят отправить своих юношей проливать за вас кровь!

Ей не следовало так говорить. Светорада поняла это по тому, как отшатнулся от нее император. Даже звякнули украшения на его драгоценном лоре. Но и смолчать она не могла. Соотечественники были ей ближе величия и блеска, какие окружали этого самонадеянного человека, повелевшего послать вслед уплывшим русам дромоны с греческой зажигательной смесью. И после этого базилевс считает, что на Руси забудут о его жестокости и отправят своих воинов ему в услужение!

Лев какое– то время молчал, выдерживая паузу, словно давал ей успокоиться.

– Вы дочь архонта русов, так ведь? И вы собираетесь защищать передо мной своих соотечественников? Что ж, я не стану корить вас за это желание, как не стал выказывать и недовольства эпарху, хотя понимаю, что в случившемся есть и его вина. Но должен вам заметить, что, сколько бы ни было народов в мире, все они почтут за честь предоставить мне своих воинов. Ибо мы – это вершина мироздания. Это притягивает. Но только русов я не желаю знать! Эти непокорные смутьяны слишком много мнят о себе и потому осмелились не подчиниться нашим законам! И все же я уверен, что, как только настанет время судоходства, их жалкие ладьи опять потянутся к столице мира, а русские купцы заплатят мне положенную дань, чтобы получить право торговать у Золотых ворот Константинополя!

Император замолчал, и по его неровному дыханию Светорада поняла, что, несмотря на спокойный тон, он едва сдерживает гнев. «Патриарх был бы недоволен, узнай, как я рассердила базилевса», – подумала княжна. И еще подумала, что ей не хочется исправлять положение. Она злилась на Льва за его пренебрежительное отношение к ее соотечественникам. Для него они были лишь варварами. А для нее… Ей было хорошо со своими даже в осажденном дворце. Ромеи с их самомнением порой раздражали княжну. Как переживающий за свою честь Ипатий, так и не сомневающийся в своем могуществе Лев.

Они еще какое– то время стояли молча. Почему– то Лев не отпускал ее, но и не собирался уходить сам. И вдруг Светорада уловила некую перемену в его поведении. Казалось бы, ничего не произошло, однако она даже в полумраке ощутила, что базилевс смотрит на нее уже по– другому. Лицо Льва было затенено, ее же освещали отблески пламени: встревоженные глаза, темные брови, янтарные подвески вдоль щек. Внезапно княжна смутилась, как невинная девушка, – ей не хотелось пленять этого мужчину, ибо сейчас они были только мужчиной и женщиной, а Льва тянуло к ней. Он слегка качнулся в ее сторону, и Светорада закрыла глаза, потворствуя его слабости и злясь на себя за то, что не хочет воспользоваться моментом.

Но тут на террасу неожиданно вышел, шелестя широкими светлыми одеждами, Самона – только он один мог позволить себе подобное. Приблизившись, советник стал умолять императора вернуться, ибо им еще следовало обсудить с болгарскими послами положение на границе. Как хорошо, что он уговорил базилевса вернуться в зал! Княжна облегченно вздохнула, когда высокий худой Самона увлек за собой Льва.

А Александр? Светорада надеялась на встречу с ним, но он уже был в одном из малых залов Хрисотриклиния, откуда доносился его голос, его смех. Она видела, как он сидит там между непривычно оживленным патриархом Николаем и глупо улыбавшимся Гаврилопулом. Они смотрели выступления акробатов, один из которых держал на лбу высокий шест, даже не притрагиваясь к нему руками, а по шесту карабкался мальчик в набедренной повязке. На появившуюся в арке прохода Светораду они и не взглянули. И она решила, что пора уходить, ибо других женщин тут уже не было, а важные сановники все больше пили и веселились.

Поздно ночью Светорада долго ворочалась на своем широком роскошном ложе. Из всего случившегося за этот долгий день ее больше всего озадачило и поразило то, что Александр как будто не заметил, что его брат проявляет к ней внимание. Это было так обидно. Светорада едва не расплакалась. Но она утешала себя мыслью, что завтра постарается покинуть Палатий и вернуться к Ипатию. Зенон может подтвердить, что она ничем не запятнала себя.

Наконец Светорада погрузилась в сон. Однако проспала она недолго. Ее разбудили звуки, какой– то шум, мелькание огней. Щурясь на свет, она приподнялась на постели, а потом резко села, прижимая к груди вышитое покрывало. Она смотрела на зажигавших свечи евнухов, церемонных и важных, смотрела, как один из них внес и установил подле ее кровати складной столик, а другой поставил богатое кресло. В открытой двери появлялись и исчезали взволнованные лица ее женщин, даже Дорофея мелькнула, вращая круглыми, как у совы, глазами. И вдруг все они отпрянули, когда в дверном проеме появился император.

Лев был в длинном ночном балахоне светло– серого цвета, золоченые застежки красиво удерживали на его плечах ниспадающие складки… А еще непривычно было видеть базилевса без короны. Его волнистые волосы, короткие на лбу и у висков, сзади спускались на спину темной волнистой массой, борода была аккуратно расчесана. Лев вошел, шлепая широкими, на восточный манер тапками без задников, и отчего– то в этом отсутствии парадного облачения он выглядел как– то неприлично… Неприличным был и его визит к женщине посреди ночи. Светораду охватило смятение, и, хотя княжна прекрасно понимала, с какой целью оставил ее в Палатии патриарх, она не могла отделаться от смущения, будто девственница. Княжна села, вжавшись спиной в подушки, не смея встретиться взглядом с императором.

– У нас появилось желание переговорить с вами, – услышала она голос Льва.

С невозмутимым видом он сел за столик подле ее ложа, один из евнухов положил перед ним чистые листы бумаги и письменные принадлежности, поставил свечу. Потом по знаку императора все вышли, пятясь и низко кланяясь.

Светорада сидела, не поднимая глаз. Лев шуршал бумагами, затем взял в руки перо, поправил фитиль на свече.

– Вам не стоит удивляться моему визиту, госпожа Ксантия, – заговорил он. – Я правитель этой страны, я неустанно работаю ради ее блага и даже ночи посвящаю трудам. Сейчас одной из моих забот является сочинение для воинов под названием «Тактика». Это руководство к действию стратигов и приграничных акритов. Здесь я собрал все, что мне известно о способах войны, описанных в трудах древних авторов, а также о военных приемах ныне живущих народов. Все это может пригодиться. – Он улыбнулся удивленно взиравшей на него Светораде. – Ну– с, начнем? Вы сказали, что ваши русы – отменные воины. Поведайте, что вам известно о способах ведения ими осады, набега или же обороны.

Он макнул перо в чернильницу, серьезно и выжидательно посмотрел на нее.

«Он что, так ухаживает?» – растерянно соображала княжна. Она понимала, что ее вид – ночная сорочка, длинные распущенные волосы – вряд ли способствует серьезной беседе, однако заставила себя поверить, что Льва привела к ней именно та причина, на которую он ссылается. Может, и впрямь ему не спится по ночам не только из– за плотских мечтаний?

И Светорада начала рассказывать, стараясь, чтобы ее речь была как можно понятнее, а излагаемые ею факты заинтересовали столь ученого мужа, как Лев Мудрый. Итак, она стала припоминать, как вел обучение воинов смоленский князь Эгиль, ее отец. Сколько внимания он уделял рукопашному бою, сколько сил отдавал коннице! Но ее отец был варягом, и княжна невольно заговорила о северных воинах, которые слывут лучшими в мире бойцами.

– Так уж и лучшими, – пренебрежительно скривил губы император ромеев, но, видя, что молодая женщина умолкла, жестом велел ей продолжать.

Светорада по– прежнему была озадачена поведением явившегося к ней среди ночи Льва. Но пока он только слушал ее, временами что– то записывал. «Интересно, – думала княжна, – он и с Зоей так же себя ведет? Да и вообще, известно ли невесте императора, где он сегодня работает над своей „Тактикой“?» В любом случае Светорада, желая удержать Льва на расстоянии, старалась увлечь его своим повествованием, а потому касалась всего: и боя на ладьях, и вооружения русов, и действий их конницы. Когда же Светорада поведала, как князья, дабы уберечься от неожиданных вторжений, устанавливают дозорные башни вдоль водных путей, а затем зажигают на них огонь, предупреждая о приближении неприятеля, Лев даже отложил перо. Выглядел он озабоченным.

– Никогда бы не подумал, что варвары способны додуматься до такого.

Он вдруг рассказал княжне, что у ромеев тоже принято подавать сигналы опасности, но не при помощи огня, а благодаря зеркалам, которые отражают солнечный свет. Один из подобных сигнальных маяков, Фаросский, расположен совсем рядом, на высокой башне над храмом богородицы Фаросской, и Ксантия может увидеть его из окна. Лев увлеченно принялся объяснять, что этот маяк последний в длинной цепи сигнальных огней, устроенных на всем протяжении от столицы ромеев до сарацинской границы. Всякий раз, когда в Азии или в Сирии происходит нечто опасное, маяки подают сигналы, чтобы передать весть о случившемся в столицу. Рассказывая об этом, Лев вдруг воодушевился, стал размахивать руками, в одной из которых сжимал перо, даже брызнул на свою одежду чернилами. И при этом вдруг так смутился, что Светорада не смогла сдержать улыбки.

Лев тоже заулыбался в ответ и умолк, глядя на нее. Светораде не понравился изучающий ее взгляд, не понравилось то, как изменилась его улыбка, – она стала откровенно похотливой. И княжна тут же заговорила, словно опасаясь, что эта пауза отвлечет императора от идей его «Тактики».

Она стала рассказывать, что по обычаям русов бой чаще всего начинается с перестрелки, а уже потом сходятся силы. И очень важно, как покажут себя лучники перед боем. Она поведала, что на Руси лук держат вертикально, натягивая тетиву до уха, а вот степняки, наоборот, располагают лук горизонтально. Степняцкий лук короче русского, мощнее, требует больше усилий, иначе не натянуть тетиву, но именно такой, короткий и мощный, лук принят на вооружение у печенегов – стрела бьет из него дальше, и его легче приторочить у луки седла.

Она рассказывала медленно и как– то отстраненно. Ибо вспомнила, как некогда все это объяснял ее первый муж, Стемка, прозванный Стрелком. И вспомнив его, княжна словно отдалилась от императора и этой спальни. Казалось, она воочию видит своего Стему, его невысокую, но ладную фигуру, широкий разворот плеч… Вот он рывком откидывает со лба длинный русый чуб, щурит синие глаза… Светорада умолкла, опустив длинные ресницы, как будто хотела удержать в памяти этот дорогой образ. Ее руки, показывающие работу с луком, замерли, а затем слабо упали на шуршащий шелк покрывала. И опять воцарилась тишина.

– Неужели вам самой приходилось владеть луком? – вывел ее из оцепенения вопрос Льва.

Он пытливо смотрел на нее, но опять– таки не вопрошающе, а взволнованно, может, только чуть удивленно. И вновь в его глазах светилось нечто, отчего Светораде стало не по себе, и она даже бросила взгляд на иконы за его спиной, словно надеялась, что небесные покровители помогут ей. Зря она согласилась потворствовать замыслам Николая Мистика. Светораде казалось, что она просто не в силах отдаться императору после того, как наконец– то позволила возродить в памяти дорогой образ Стемида.

Лев тоже проследил за ее взглядом, оглянулся на иконы, лицо его посуровело. И он стал что– то зарисовывать на пергаменте, но нажал сильнее, чем обычно, так что сломалось перо и он еще больше испачкал пальцы чернилами.

– Я могу поведать и про печенегов, про их способ воевать, – тут же поспешила сообщить Светорада.

К ее удивлению, Лев оживился, услышав про это племя, не так давно появившееся в степях, но уже отвоевавшее значительные территории.

«Может, все и обойдется», – со слабой надеждой подумала княжна, наблюдая, как Лев задумчиво покусывает кончик пера, как блестят его глаза на отстраненном лице, как скрипит по бумаге перо, когда он низко склоняется над листом и пишет, пишет…

И вдруг за дверью раздались голоса, шум, а потом створки распахнулись и на пороге возник кесарь.

Светорада только сильнее прижала к груди выроненное было во время объяснений покрывало. Ей стало так стыдно… Она видела Александра в его свободном светлом балахоне, видела, как он стоит и смотрит на них, удерживая широко открытые створки. Лев даже не выпрямился, только бросил на брата мрачный взгляд и продолжил писать. Или сделал вид, что пишет. Ибо лицо его стало пунцовым, рука дернулась, черканув пером почти с визгом.

– Что тут угодно нашему брату кесарю? – спросил он через миг и надменно посмотрел на Александра.

Лицо Александра сперва выглядело гневным. Потом на нем появилось некое подобие удивления, а через секунду он громко расхохотался.

– Силы небесные! Что я вижу? Мой августейший брат весь в трудах, аки пчела. Даже ночью. Даже в опочивальне полуодетой красавицы!

Он опять захохотал и, продолжая смеяться, вошел внутрь, предусмотрительно закрыв за собой дверь. После этого его смех стих. Он так и стоял у двери, удерживая руки за спиной и переводя взгляд с сидевшего с пером Льва на сжавшуюся в комочек Светораду. Потом неожиданно подошел и небрежно прилег в изножье ее кровати. Подперев рукой голову, смотрел на них по очереди. Глаза его блестели.

– Так– так. Я– то думал, что ты расположил эту наяду в Кувуклии,[92] у себя под боком, а тебе пришлось пройти к ней половину Палатия. Неужели дражайшую Карбонопсину не желал огорчать мимолетной связью? Или Николаю не хотел давать повод сообщить латинянам, что, кроме женитьбы, ты еще не прочь потешить себя связями на стороне? Как– то все это не вяжется с твоими разглагольствованиями о нравственности, брат.

Александр говорил шутливым тоном, но в его голосе было столько язвительности, что Светорада даже испугалась. Она ожидала, что базилевс разгневается на своевольного кесаря, однако, как ни странно, Лев выглядел скорее смущенным.

– Твои уста всегда готовы произнести скверные речи, Александр. Неужели ты не видишь, что я работаю тут над «Тактикой»?

– Как же, как же, истинный крест. Даже ночью, даже в покоях госпожи Ксантии. Золотистой Ксантии, янтарно– рыжей наяды Ксантии, – добавил он и попытался поймать под покрывалом ножку княжны.

Светорада испуганно отдернула ее, замерла, переводя взор с одного брата на другого. Сердце ее бешено колотилось. Конечно, она обрадовалась, что кесарь отыскал ее среди ночи, что его равнодушие было показным, но в то же время видела, как помрачнело лицо Льва, и понимала, что если базилевс заупрямится, то плохо будет не только ей, но и кесарю.

Однако Александр не боялся брата. Сказал, что раз тот готов обсуждать свой труд по тактике войн, то и ему есть о чем сообщить Льву. Ведь ранее базилевс неоднократно старался привлечь кесаря к написанию «Тактики», даже отправил его по фемным войскам,[93] чтобы Александр на практике проверил то, что Лев записывает, не покидая покоев Палатия. Но вот он вернулся, ему хочется поделиться познаниями, но император до сих пор не нашел для него времени. Еще бы! Ведь ему куда больше может поведать о войне нежная дева, которую трудолюбивый император вопрошает даже в ночи. Чем же еще заниматься с ней благочестивому Льву, как не обсуждать способы ведения войн?

Лицо императора побагровело от напряжения. Он совсем не царственным жестом поправил за ухом короткий завиток волос, глаза его забегали.

– А ты, Александр, тоже пришел сюда с целью обсудить «Тактику»?

Александр еще шире улыбнулся, глядя на императора. Потом перевел взгляд на замершую княжну.

– Забавное предположение, не так ли, милая? Однако если наш августейший брат повелит, я готов до зари обсуждать в обществе прекрасной женщины любую науку. Но куда с большей охотой я бы вспомнил слова из «Песни песней» Соломона: «На ложе моем ночью искал я ту, которую любит душа моя…»

– Ты иначе смотришь на эти строки, Александр! – гневно повысил голос Лев. – Не забывай, что «Песнь песней» Григорий Нисский[94] запрещал толковать буквально!

– Ха, известное дело – монахи! Что они в любви– то понимают? Но зачем моему брату базилевсу рассуждать на эту тему? Ты ведь хочешь только одного: обвенчаться с матерью своего наследника. А потому и не пойдешь на скандал ради случайной связи, даже под предлогом написания «Тактики», так ведь? Я же пришел сюда по иной причине: мне не давали спокойно спать прочитанные недавно стихи Ахилла Татия.[95] – И Александр театрально продекламировал: – «Неужели ты не знаешь, что значит смотреть на возлюбленную? Видеть ее – большее наслаждение, чем обладать ею…» Правда, тут я не согласен с поэтом. Видеть… Только видеть… когда душа моя, вся в воспоминаниях, еще плачет. И иные слова Премудрого приходят мне на память: «Крепка, как смерть, любовь».

Его голос понизился почти до шепота, глаза подернулись нежной поволокой. Он смотрел на Светораду, а она уже ничего не могла с собой поделать. Она мелко дрожала, глаза ее сияли, дыхание стало сбиваться.

Лев переводил взгляд с Александра на молодую женщину и обратно. И на лице его вдруг проступило неожиданное удивление.

– Так ты знал ее ранее? Ты?

Светорада вспыхнула до корней волос и прижала руки к щекам. И только в глубине ее души осталось легкое недоумение: отчего Лев считает, что Александр не может полюбить кого– то?

Похоже, и сам кесарь неожиданно смутился. Закричал вдруг, подскакивая:

– Да, да, да! Или считаешь, что я ни на что не способен? А она… Ты сам пришел сюда, позабыв обо всем, потому что она такая… такая… Другой такой я не встречал!

У Светорады голова шла кругом. Ведь это было признание в любви! А она так скучала по своему Тритону, грустила, тосковала. Ее сердце вдруг ухнуло куда– то в живот, а потом взмыло к горлу. Она задохнулась негаданным счастьем, заулыбалась, сама не зная, как хороша ее легкая, счастливая улыбка. Ибо она поняла, что Александр не отдаст ее своему брату императору.

Александр вдруг тихо застонал и припал лицом к ее ногам. Замер, обнимая ее колени.

Лев встал. Прошел к окну, потом вернулся. Лицо его вдруг стало суровым и решительным.

– Это благая весть для меня, брат. И если это так, то я отступлюсь. А остальное… Пусть же Бог довершит остальное!

Его голос звучал торжественно, как будто он говорил нечто неимоверно важное.

– Аминь! – глухо отозвался кесарь и еще сильнее обнял колени Светорады.

Император ушел, а Александр все не двигался. Потом, когда Светорада ласково погладила его по волосам, он медленно поднял голову. Лицо его было напряженным и каким– то решительным.

– Наверное, мне нужна была только ты, – сказал он через минуту. – Наверное, само небо уготовило нам встречу на том лазурном берегу.

– Наверное, – тихо, как эхо, отозвалась княжна.

Ей так хотелось в это верить! Она так хотела любить! И Светорада почти всхлипнула, когда Александр резко притянул ее к себе. Ее губы послушно раскрылись навстречу его устам.

Глава 8

Осень пришла в Византию незаметно. Таким же синим и ярким было небо, так же зеленели кипарисы в садах Палатия, такими же жаркими были дни, и открытые сводчатые галереи дворца по– прежнему овевались ароматными зефирами и теплом.

Светораде казалось, что весь мир замер в сиянии ослепительного счастливого света. Она просыпалась в объятиях кесаря, они смеялись и шутили, много болтали, ибо Александр не был так отягощен государственными делами, как его брат. Он был предоставлен самому себе, и ему в его праздном безделии все потворствовали, так как соправитель Льва Мудрого был по сути номинальным правителем. Императора вполне устраивало, что Александр не вмешивался в дела правления. Все, что угодно, только бы Лев чувствовал себя единовластным правителем державы.

Светораду это даже устраивало. Ей нужен был именно Александр, а не его положение. Ей хотелось просто любить и быть любимой.

– Как же ты жадна до ласк, – целуя ее нагое, раскинувшееся на шелковых простынях тело, шептал кесарь. – Я никогда не встречал женщины, столь раскованной и свободной с мужчиной.

Еще бы, если вспомнить, на какой суровой и строгой женщине он был женат. Кто был у него еще, Светорада не спрашивала. У них обоих было прошлое, но в том– то и дело, что в эти мгновения они жили лишь друг для друга, забыв обо всем, что было до их любви.

Тем не менее положение Александра порой отвлекало его от новой возлюбленной, он был обязан вместе с братом совершать торжественные выходы, выстаивать богослужения в храмах, присутствовать на церемониях и приемах. И Светорада, как обитательница Палатия, тоже порой вынуждена была принимать участие во всем этом.

Ничего более напыщенного и бесполезного она ранее не могла себе представить. Каждый жест, каждое действие императора являло собой ритуал, неспешный, значительный, утомительный… И когда рано поутру, еще до захода солнца, княжна смешивалась с толпой позевывающих и переговаривающихся в переходах дворца обитателей Палатия, она понимала, что все это направлено на одно: доказать всем и вся, что без этих обрядов мир не удержится, рухнет… Хотя какое дело было до этого, скажем, плывущим по морям кораблям, кочующим в далеких степях ордам или собирающим в лесах мед диких пчел бортникам? Оказывается, она слишком многое повидала в своей жизни, чтобы благоговеть от медлительных церемоний византийского двора, хотя все царедворцы и священнослужители придерживались совсем иного мнения. Высшая цель! В чем она заключалась? Никто из них об этом не думал, когда все они с трепетом ожидали великого папия,[96] который должен был торжественно ударить в дверь императорской опочивальни.

– Повелите! – восклицал папий, и специально подобранный хор громко подхватывал:

– На долгие и блаженные времена!

Может, потому что Светораде и раньше приходилось видеть значительных правителей, а может, потому что после того как она удостоилась лицезреть наивысочайшего в ночном балахоне, шлепанцах и с перепачканными чернилами пальцами, ее сердце уже не билось учащенно, когда створки императорских покоев распахивались и Лев Мудрый с важным видом выходил к своим подданным. Над его головой несли пурпурный балдахин с розовыми страусовыми перьями, мерцали отсветами окружавшие его золоченые жезлы и кресты, сияли высокие свечи, позвякивая, раскачивались благовонные кадильницы, и под звуки хора император неспешно двигался по еще полутемным переходам на утреннее богослужение.

В обычные дни базилевс отстаивал утреннюю службу в дворцовой церкви Богородицы, и все стояли и благоговейно ждали, когда он закончит молиться о благе империи. Потом была трапеза, и придворные опять– таки стояли и ждали. Затем объявлялся распорядок дня, сообщалось о приемах и церемониях, и уже тут решалось, кто будет простаивать службу при особе императора, а кому следует ожидать в смежных покоях, на случай, что и он понадобится августейшему. В ожидании царедворцы сидели на скамьях вдоль стен, негромко переговаривались, сплетничали, что– то обсуждали, спорили, делились новостями. Бесхлопотная и высокая служба, когда все ждали, что их вызовут к базилевсу, если вообще вызовут. И так происходило изо дня в день.

Постепенно Светорада стала понимать, отчего Ипатий так не любит службу при дворе. Он был деятельным человеком, и ожидание в Палатии утомляло его больше иной напряженной работы. К тому же его высокая должность миртаита имела столько повторяющих и замещающих ее постов, что по сути от него ничего особенного и не требовалось. Другое дело Зенон. Тот всегда был при деле: вводил или выводил послов, договаривался о встречах, следил за порядком церемониала. Если Зенону случалось увидеть среди царедворцев Светораду, он лишь кивал в ответ на ее поклон, но никогда не заговаривал. Ее положение при дворе было двояким, к ней многие присматривались, ее обсуждали, кто– то заискивал, кто– то брезгливо отворачивался, однако княжна держалась горделиво и с достоинством, и даже самые строгие блюстители нравственности и высокомерные сплетники не смели ее задевать. Она же была довольна, что Ипатий не появляется в Палатии. Ибо он был единственным, чье мнение для нее что– то значило, кто мог заставить ее волноваться, мог разбудить отступившую перед радостью любви совесть. Все же остальные… Она любезно отвечала на ни к чему не обязывающие комплименты Евстафия Агира, отступала в сторону, если видела идущую на очередной молебен Софью Дуку, церемонно раскланивалась с Зеноном, принимала в своих покоях местную сплетницу Анимаису. Именно Анимаиса и сообщила как– то Светораде, как недоволен Николай Мистик связью его подопечной с кесарем.

Сам патриарх заговорил со Светорадой лишь однажды.

– «Напрасны были их песни»,[97] – даже пошутил он, когда она склонилась перед ним в переходах Палатия. И, уже отвернувшись, бросил: – Девочка, я умываю руки. Ты сама пожнешь, что посеяла.

«С готовностью, – подумала княжна и усмехнулась в спину главы византийской церкви. – Не получилось сделать из меня орудие своих интриг? Но теперь у меня есть более высокий покровитель, чем вы, владыко!»

И княжна выискивала взглядом за арками переходов пурпурный дивитисий[98] своего ненаглядного кесаря.

Однако Александр в такие минуты редко посылал ей улыбку или веселый взгляд. Несмотря на все свое легкомыслие, он уважительно относился к обязанностям кесаря и на церемониях и приемах держался как– то отстраненно, словно пребывал в особом состоянии от осознания важности миссии.

Приемы обычно происходили в Магнавре – большом тронном зале Священного Дворца. В глубине зала стояли два роскошных трона базилевсов– соправителей, перед которыми на ступеньках лежали драгоценные золотые львы. За троном виднелось золотое дерево, на ветвях которого сидели разноцветные птицы, искусно сделанные из золота и эмали. Под звуки органа и пение хора появлялись император и самбазилевс в коронах и увешанных драгоценностями одеждах. Чтобы еще больше поразить иностранных гостей, в тот момент, когда они входили в зал, птицы на золотом дереве взмахивали крыльями, а львы поднимались и глухо рычали. В то время как послы согласно этикету лежали, распростершись ниц, императоры вместе с троном возносились кверху, а затем спускались уже в других одеяниях.

Светораду сперва все это восхищало, потом приелось. Александр рассказал ей, что эти диковины были искусными механизмами, придуманными неким Львом Математиком,[99] однако сам кесарь пребывал в почти детском восхищении, оттого что владеет столь ценными игрушками. Восторженно говорили об этих механизмах и не раз видевшие подобное чудо царедворцы.

– Никто в варварском мире не может обладать подобными вещами, – рассуждали они, выходя из Магнаврского зала. Говорили полушепотом, словно боялись даже на расстоянии помешать жизни великих правителей, и только позже, рассевшись согласно рангам вдоль стен, украшенных мозаичными панно, придворные уже могли общаться в голос.

Александр тоже был высокого мнения о своей роли самбазилевса. И хотя порой он отзывался о старшем брате императоре раздраженно и без особого почтения, все же считал, что на них со Львом ниспослана особая божественная милость. Молодой кесарь готов был даже замещать Льва на долгих заседаниях синклита, хотя сам говорил Светораде, что синклит уже не играет в управлении особой роли, поскольку Лев свел на нет все его правовые решения, заявив, что теперь обо всем будет заботиться только император.

Лев Мудрый был весьма почитаем и уважаем в державе. Александр же служил украшением двора. Его часто приветствовали громче, чем базилевса, к нему на прием стремились попасть просители, на него взирали восхищенными до слез взглядами. Все знали, что Александр беспечен и больше любит веселиться, чем брать на себя бремя принятия решений, но он был красив и приветлив, он мог приблизить к себе любого, мог возвысить человека по своей прихоти. Прихоть властителей у ромеев была непреложным законом. Божественные, наивысочайшие, благочестивейшие – так говорили о них в Византии. Светораду подобное раболепное отношение изумляло. Она помнила, каким авторитетом пользовался на Руси Олег Вещий, знала о почти мистическом преклонении хазар перед своим каганом, не забыла, как жестко и властно доказывали свое превосходство печенежские ханы, однако она нигде не встречала, чтобы люди верили, что их базилевсы несут волю самого Всевышнего, и преклонялись с такой слепой покорностью.

Тем не менее измены и перевороты были тут самым заурядным явлением. Порой в беседах с княжной Александр беспечно и с озорством рассказывал, как некогда взбунтовавшиеся против некоего императора Маврикия войска ворвались во дворец, казнили правителя, вырезав заодно и всю его семью, причем на трон посадили одного из центурионов, Фоку.[100] Рассказывал он и о том, как Юстиниан II был свергнут полководцем Леонием, ему отрезали нос и сослали в Херсонес. Правда, со временем Юстиниан связался с хазарами, и они помогли ему вернуть престол. Однако он так жестоко мстил своим врагам, что вызвал всеобщее возмущение, был вторично свергнут, а затем и обезглавлен.[101] Поведал кесарь и про то, как регентша, императрица Ирина, желая оставаться у власти, велела пленить и ослепить собственного сына Константина;[102] как Лев V Армянин был убит по приказу своего соратника Михаила, не погнушавшегося подослать убийц к императору прямо на Рождество, когда тот молился в храме. И хотя Лев Армянин отбивался паникадилом, его просто изрубили на куски. А Михаил II[103] благополучно взошел на престол, ничего не опасаясь. Да что там ворошить те далекие времена, если даже родной отец самого Александра проложил себе дорогу к трону через жестокое убийство своего предшественника Михаила Пьяницы. Однако, несмотря ни на что, каждый из императоров считался наивысочайшим, божественным, светлейшим и могущественнейшим.

– Все мы под богом ходим, – снисходительно улыбался кесарь, видя, каким напряженным и взволнованным становится личико его возлюбленной славянки от таких рассказов.

Хотя, честно говоря, в чем– то она его понимала. Она сама была рождена у власти и знала, как Олег Вещий вошел в Киев, убив Аскольда и Дира. Когда княжна поведала об этом Александру, он удивил ее, сообщив, что читал про киевских князей. Рассказал, как русы некогда имели дерзость приплыть со своим флотом под стены Константинополя, когда там не было базилевса с войсками, как в городе началась паника. Но тогдашний патриарх Фотий стал молиться во Влахернском храме, где хранится одна из величайших святынь христианского мира – покрывало матери Иисуса Христа. Патриарх Фотий трижды опускал эту реликвию в воды моря, прося великую заступницу о чуде, и Богоматерь откликнулась на призыв и ниспослала на море невероятную бурю, которая разметала корабли русов. Барахтавшихся в воде захватчиков ромеи ловили сетями, как рыб, а потом многие из них были доставлены на ипподром и отданы на растерзание диким зверям. Но самого плененного Аскольда все же помиловали – при условии, что он примет веру Христа и понесет ее в свою варварскую страну.

– Однако он не сдержал обещания, – сухо закончил Александр, и Светорада предпочла отвлечь кесаря, видя, как хмурятся его темные брови.

Александр был прекрасно образован, многое знал, во многом разбирался, владел несколькими языками, играл на музыкальных инструментах, увлекался античными легендами. Светораде всегда было интересно с ним. А еще весело. Ибо ее кесарь был великим выдумщиком. Ему было двадцать восемь лет, но он выглядел моложе своего возраста и по– прежнему оставался беспечным мальчишкой. Он мог затеять игру в прятки с любимой в садах Палатия, пригласить ее в циканистр[104] на конную игру с мячом, в которой Александру не было равных, сводить ее в царский зверинец под трибунами ипподрома, где княжна с удивлением взирала на длинношеих жирафов, жутких носорогов или на величественных гривастых львов.

Александру нравилось развлекать и удивлять свою возлюбленную. Один раз они уплыли в море на дальние острова, оставили на берегу всю свиту, а сами уединились, разделись и долго плавали в море, как в день их первого знакомства… Это были удивительные и счастливые мгновения, как и их упоительные ночи, когда они страстно и безудержно предавались любви. Правда, Светорада и не предполагала, что их любовные игры могут быть такими изощренными, словно Александру всегда чего– то не хватало и он желал испытывать все новые и новые ощущения. Его выдумкам не было предела. Ранее Светорада, познавшая не одного мужчину, и помыслить не могла, что можно делать из близости такие развлечения. Она была чувственной женщиной, любовь с мужчиной дарила ей наслаждение, но никогда прежде ей не доводилось испытывать ощущений, подобных тем, которые дарил ей Александр. Например, он умащивал ее тело медом, как сладкое блюдо, а затем слизывал с нее мед, доводя Светораду своим почти кошачьим языком до стонов и содроганий. Княжна не ведала, что ее можно подвесить на ремнях и взять – совершенно нагую, извивающуюся между полом и потолком и не понимающую, больно ей или приятно до остроты. Она даже не предполагала, что ее милому нравится, когда его распластывают на ложе и привязывают ремнями, прикрутив кисти рук к крылатым божествам, удерживающим пышный балдахин кровати: он изображал раба, а она – повелительницу. Все эти игры вводили ее в раж… но нравились.

Раздетая и растрепанная, она садилась верхом на раскинувшегося на ложе Александра, целовала и покусывала его, щекотала разметавшимися волосами, дразнила своими прелестями и смеялась негромким русалочьим смехом. Александр рвался к ней, просил дать ему в рот сладкие плоды ее грудей, раскрыться навстречу его устам, молил о пощаде… Она мучила его, пока сама не начинала испытывать почти нестерпимое желание. И тогда она надевалась на его стержень, скакала, как степнячка на буйном коне, а потом в изнеможении падала на его тело, мокрая, растрепанная и бессильная. Александр даже волновался, что она уснет, так и не отвязав его от кровати.

На другой день у него на запястьях и лодыжках оставались багровые следы от ремней, но он не огорчался.

– Сегодня я был пленен и побежден полностью, – говорил он, целуя ее перед уходом. – Но мне сладостно такое поражение.

Когда кесарь удалялся, Светорада проводила дни, отдыхая, принимая портных и торговцев, примеряя многочисленные наряды и украшения, придумывая изысканные яства к очередному приходу любимого, или же просто любовалась садами через большие полукруглые окна дворца. По воле Александра они обосновались в одном из наиболее древних и роскошных строений, именуемом дворцом Дафны. Название это было дано дворцу в связи с тем, что в его приемном зале стояла позолоченная статуя нимфы Дафны, по легенде превратившейся в лавровое дерево. Возможно, именно этим объяснялось то, что от дворца в сады уводила прекрасная аллея из подстриженного пирамидами вечнозеленого лавра. Светорада любила прогуливаться по ней, углубляясь в прекрасные сады Палатия.

Вообще, императорский дворец с его парками был недоступен простым гражданам Византии. Константинополец мог всю жизнь прожить рядом с дворцом и никогда не иметь случая попасть внутрь. А ведь здесь было на что поглядеть, было чем восхититься. Золоченые крыши дворцов и храмов, мраморные колоннады галерей и переходов, широкие, спускавшиеся к искусственным водоемам лестницы, клумбы с изумительными цветами, к которым сходились посыпанные разноцветным песком аллеи, легкие беседки и многочисленные замысловатые фонтаны, скульптурные группы в античном духе или изваяния святых – все из редких пород мрамора или богато позолоченные. А еще кипарисы, пальмы, оливы, целая роща лимонных и апельсиновых деревьев, выращенных умелыми садоводами– сирийцами и несших на своих непривычно высоких стволах кровлю из вечнозеленой глянцевой листвы. С высоты дворцовых окон они казались очаровательным лугом, который простирался террасами до самой стены Палатия, за которой синело море.

Светораде порой не верилось, что она живет среди подобной красоты. Где же те дубравы на берегах Днепра, по которым она так сильно скучала? Где еловые боры, куда она уходила с подружками собирать ягоды или грибы? Где бревенчатые настилы улиц Смоленска, где каждый знал ее и радовался встрече, ибо считалось, что встреча с княжной со столь звучным именем сулит непременную удачу. Было ли это в ее жизни? Что сон, а что явь?

Но прошлое не отпускало. Однажды, когда они с Александром, мокрые и усталые, еще не отдышавшиеся после бурного соития, лежали на смятых простынях, кесарь вдруг огорошил княжну вопросом:

– Что такое Стема?

Она замерла, почувствовав, как гулко ударило в ребра сердце.

– Это по– русски, – только и смогла ответить.

– Это я понял, – приподнявшись на локте и нежно касаясь пальцем ее влажного горла, ответил кесарь. Негромко засмеялся. – Ты забавная. Порой в минуты наивысшего наслаждения, когда ты извиваешься в моих руках и я чувствую, насколько ты моя, ты вдруг восклицаешь непонятные слова на чужом языке. И чаще всего ты произносишь слово «Стема». Что оно означает?

Светорада отвернулась от него, легла на бок. «Нет, милый, в такие мгновения я как раз не твоя». Ей стало так горько… Она чувствовала себя предательницей. По отношению к одному и другому. Какое– то время княжна молча смотрела на свет звезд за высоким овальным окном.

– Это означает… самый лучший, – отозвалась наконец Светорада, видя, что кесарь не сводит с нее глаз.

Александр засмеялся ей в волосы, довольный ответом.

– А как по-вашему будет «любимый»?

– Ладо мое.

– Ладоооо моооиоооо?

Он снова засмеялся, а потом вдруг попросил ее рассказать про Русь.

Раньше он никогда не интересовался ее прошлым. Да и сейчас спросил не о ее судьбе, а о далекой варварской Скифии, как называли Русь надменные ромеи. И Светорада стала рассказывать… О зимах, каких тут никогда не ведали, о пушистом снеге, который поднимается сугробами до самых кровель изб, о курящихся на капищах жертвенных дымах, о том, как хорошо играть в снежки и скатываться на санках с горок. О том, каким чистым и благоуханным бывает воздух после стаивания снегов, как пробиваются из– под снега голубые пролески, как свежо и радостно вздыхает земля, давая жизнь многочисленным всходам. И о том, как вскрываются реки и по ним сходят на воду крутобокие ладьи, как поляны покрываются цветами, а потом наступает пора ягод. Хорошо уйти далеко в лес, найти среди папоротников маленькую ягодку землянику и съесть ее. Земляничка– то махонькая, а положишь на язык – вкус ее наполняет все существо. Сладко!

– Соладко! – вдруг повторил за ней Александр по– русски, но каким– то громким и злым голосом. – Ягоотка!

Он подскочил и, схватив свою хламиду, быстро накинул ее на плечи.

– Опять по– своему заговорила? Поряя ягод! Как ты так можешь, Ксантия? Слышала бы свой голос! Ты живешь в самом благословенном месте, я все тебе дал, а ты, как и прежде, Русь да Русь. Разве ты не понимаешь, как тебе повезло, что ты покинула свой дикий край и стала знатной византийской матроной? А ты в душе до сих пор хочешь быть дикаркой, язычницей… чужой мне!

Рассерженный, он ушел. Светорада откинула растрепанные волосы, вздохнула. Странно, но она даже не обиделась. Ей вдруг захотелось побыть одной со своими воспоминаниями.

Ночью она проснулась в слезах. Дом приснился, батюшка с матушкой, братья Ингельд и Асмунд. А еще ей снился мальчишка с длинным чубом и синими нахальными глазами. А потом уже не мальчишка, а ее муж, воевода Стрелок. Он смотрел на нее из далекого далека, улыбался, звал.

– Отпустил бы ты меня, Стемушка, – прошептала Светорада. – Тебя уже нет, а я живая. Дай мне покой.

Она свернулась калачиком, закуталась в пушистые и мягкие покрывала, пыталась согреться… Согреть ту частичку в своем сердце, где всегда царил холод утраты. И незаметно заснула.

Утром пришел Александр, сказал, что они поплывут кататься по морю на галее.[105] Она была рада, что он уже все забыл, вновь стал ее беспечным кесарем, веселым и ласковым. Они покидали Палатий через дворцовую гавань Вуколеон, их легкая галея под массой розоватых, косо наклоненных парусов уносилась по водам Пропонтиды, вдали синели возвышенности берегов, а солнечный ветер развевал волосы княжны, трепал темные кудри Александра. Они лежали под пурпурным балдахином, ели фрукты, кидали лепешки стаям прожорливых чаек, целовались и слушали звуки флейты, на которой играл старый слепой раб.

Порой Александр устраивал для Светорады представления: он вызывал во дворец Дафны карликов и заставлял их драться на мечах, он созывал мимов, и те удивляли княжну своими немыслимыми бессловесными историями, а Александр объяснял ей на ушко суть изображаемого. Порой приходили маги и фокусники, вытворяя нечто невообразимое: прокалывали себя лезвиями, обжигали огнем, но без ожогов, а то и заглатывали это пламя, извергая его жгучими фонтанами. Однажды Светорада решила удивить Александра и на один из устроенных им в Дафне пиров вызвала восточных танцовщиц. А затем и сама, нарядившись в шаровары и короткую жилетку с бубенчиками, пустилась в пляс, причем так умело и зажигательно танцевала, что Александр сорвался с места, подхватил ее на руки и закружил. Возбужденный неистовой пляской своей возлюбленной, он выгнал всех гостей и, прижав Светораду к золоченой колонне, овладел ею, не обращая внимания на строгие взоры икон на стене.

Позже Светорада спросила у него, не смущается ли он, когда любится прямо перед иконами?

– А, пусть смотрят, – вяло махнул рукой уставший после любовного соития Александр. – Лики… Может, и правы были иконоборцы,[106] уверяя, что это всего лишь разрисованные доски?

Он рассказывал своей русской княжне про некогда всколыхнувшее всю империю движение иконоборцев, а она хмурила темные брови, стараясь понять. В ней только зародилась и крепла вера в христианство, его же еретические настроения смущали и озадачивали ее. И она почти как подружку просила Богоматерь, чтобы та не лишала ее счастья любви. Славянская Лада была далеко, а Богоматерь смотрела в глаза молившейся княжне участливо и мудро, будто упреждая о чем– то. Но Светорада уже знала, как ранимо и недолговечно может быть счастье, потому и отдавалась ему с такой радостью.

– Ты у меня словно светлый ангел, – порой шептал в минуты любовного затишья Александр. – С тобой я забываю обо всем на свете.

У Светорады на глаза наворачивались глупые счастливые слезы.

Но постепенно в их отношениях с Александром стали возникать некоторые… нет, не проблемы, а так, недосказанности. К одной из таких относилось то, что Светорада молчала и не упрекала Александра, когда он приходил к ней подвыпившим после очередной пирушки с приятелями. Конечно, у этого наивысочайшего кесаря были приятели. Без них мало кто из мужчин живет, но Светорада считала, что у Александра они были несколько… неподобающими. Она, например, недоумевала по поводу странной, недавно возникшей привязанности кесаря к возничему Гаврилопулу. Тот был грубияном и неряхой, вел себя бесцеремонно, зачастую говорил откровенные гадости, мог напиться до беспамятства, издавал неприличные звуки. Однако все эти выходки только смешили Александра, он таскал Гаврилопула за собой везде, даже когда ходил к императору, хотя Лев ясно дал понять, что присутствие во дворце грубого возничего не вызывает у него одобрения. И все же Александр опять и опять приводил Гаврилопула, говоря, что тот под его личным покровительством и он не оставит своего любимца. Кесарь даже поселил Гаврилопула при дворце Дафны, выхлопотал для него придворный чин стратория, и теперь возничий всегда находился при особе самбазилевса, даже порой сидел в его личных покоях, когда там была Светорада. Просто сидел. Ковырял в носу, много ел, иногда погружался в какие– то свои мысли, если мысли могли родиться в этой низколобой, круглой, как шар, голове. Зато, едва речь касалась скачек, Гаврилопул оживал, становился красноречивым, многословным. Его познания о лошадях и способы управлять колесницей были неистощимыми. Александр мог часами обсуждать с ним тот или иной забег, бывший как недавно, так и много лет назад.

«Мужчины, кто их поймет», – смиряясь, думала Светорада.

Однако куда больше, чем Гаврилопул, ее угнетало присутствие при Александре некоего юноши Василицы, который был весьма хорош собой, но очень зол и своенравен. Он не считал нужным скрывать своей нетерпимости к Светораде. Это проявлялось в том, как он смотрел на нее, как резко отвечал, порой откровенно дерзил, и, даже когда Александр пару раз осадил его, это не помешало Василице выказывать ей свою неприязнь. Кесарь не мог не замечать такого отношения, но закрывал на это глаза. Причем к самому Александру Василица относился столь подобострастно, почти нежно, что Светорада стала испытывать некое подобие ревности. Кесарь первый сказал об этом, смеясь и обнимая ее, но княжна дулась после очередной дерзости Василицы и даже пыталась вырваться из объятий Александра.

– Ты моя маленькая ревнивица, – говорил кесарь, пытаясь укусить ее за ушко. – Ну же, не сердись. Василица предан мне, к тому же он из хорошей семьи, а мне нужно, чтобы в моем окружении были люди из уважаемого древнего рода.

Она опять смирялась, но все равно присутствие этого завитого, как барашек, белокурого ангелочка по– прежнему вызывало в ней раздражение и смутное волнение.

Но особенно расстраивало Светораду то, что главным охранником во дворце Дафны кесарь поставил Варду Солунского. Варду, врага княжны, отомстить которому она еще недавно так хотела и который вдруг оказался под особым покровительством Александра. Когда княжна поняла, что отныне ее жизнь будет находиться под наблюдением сына Ипатия, она впервые нарушила их непреложное правило ничего не рассказывать о прошлом и поведала, как Варда хотел запереть ее со своей прокаженной матерью в лепрозории. Александр помрачнел и долго сидел в задумчивости. Потом все же сказал:

– То, что я узнал, ужасно. Однако Варда – герой осады города Фессалоники, он очень почитаем моим братом и нашей знатью. Я же сблизился с ним, когда инспектировал фемные войска и жил одно время в Ираклии. Варда – прирожденный воин, державе нужны такие люди. Мне надо, чтобы подле меня был человек, которого я возвысил, который всем мне обязан. И у меня на него свои виды.

При последних словах кесарь слегка улыбнулся. Была у него такая улыбка, когда он скорее опускал, чем поднимал уголки губ, а его взгляд становился отсутствующим, как будто он видел только то, что доступно одному ему. В такие минуты Светораде казалось, что он отдаляется от нее, становится чужим и непонятным. Однако княжна надеялась, что любовь к ней Александра все же важнее его тайн, и еще она умела покорять мужчин, знала свою власть над ними.

Императора Льва Светорада обычно видела только на торжественных церемониях, и, хотя порой она ловила на себе его внимательный взгляд, правитель ни разу не вспомнил, как некогда проявил к ней интерес, а затем покорно уступил младшему брату. Зато Зоя смотрела на любовницу кесаря остро и неприязненно. Вроде бы ей надо было успокоиться, поскольку опасная соперница предпочла утешиться любовью с иным, но, тем не менее, презрительное отношение Зои было налицо. Об этом же сообщала Светораде и Анимаиса.

– Карбонопсина все еще волнуется, что ты вошла в ближайшее окружение императора, – говорила жена проэдра, поглощая очередное изысканное блюдо, которое Светорада велела подать к приходу гостьи. Палатийная кухня по– прежнему не нравилась княжне, она находила, что дворцовые стряпухи работают без особой фантазии, вот и завела традицию самой отдавать распоряжения поварам в Дафне. Александра и его приятелей эти яства восхищали, да и Анимаиса каждый раз выспрашивала, нет ли в Дафне чего– то особенно вкусненького. Светораде нравилось ее кормить, тем более что Анимаиса постоянно держала княжну в курсе дворцовых новостей.

– Александр очень хорошо говорил о тебе базилевсу, – прожевав очередную порцию поджаренных в масле с травами крупных креветок, говорила Анимаиса. – Базилевс шутливо заметил, что завидует ему, а Зоя при этом встала и вышла, выказав неудовольствие. А тут еще Александр крикнул ей вслед, что она станет женой Льва не ранее, чем он сам поведет тебя к алтарю.

Светорада заметно вздрогнула, не обращая внимания, как значительно поглядывает на нее промокавшая масло с губ Анимаиса. Александр, конечно, беспечен, но сказать такое при императоре… Княжна так побледнела, что Анимаиса с преувеличенной заботливостью спросила, не дурно ли Ксантии? Светорада еле смогла ответить какой– то банальной фразой. Осчастливленная новостью, она велела принести этой сухонькой, но на диво прожорливой женщине еще одну порцию хрустящих креветок. Когда же та через время спросила, что думает Ксантия по поводу близкой дружбы Александра с этим капризным Василицей, грубым Гаврилопулом… и, наконец, Вардой Солунским, Светорада посмотрела на нее с недоумением, не понимая, что от нее хотят услышать. Ах, эти милые молодые люди просто забавляют кесаря, а княжну всегда радует то, что по душе ее господину. И Светорада не удивилась, когда Анимаиса вдруг подавилась креветкой, и велела служанкам побить гостью по спине, подать стакан с водой.

– Вы совершили настоящее чудо, покорив непредсказуемого кесаря, – выговорила, прокашлявшись, жена проэдра. – А ваше снисходительное отношение к его маленьким забавам… Но вы ведь в душе все еще язычница, на многое смотрите без должного христианского целомудрия.

Светорада почти не слушала ее, окрыленная новостью, что Александр подумывает узаконить их союз. А что, если и впрямь… Она готова была любить Александра и в роли его палатийной возлюбленной, но если ей удастся занять подле него законное место супруги…

– Но ведь Александр обвенчан с Софьей Дукой? – опомнилась вдруг Светорада. – А если учесть, насколько суров в вопросах брака и развода патриарх, то… Нет, думаю, Александр просто шутил.

Маленькие хитрые глазки Анимаисы остро заблестели. Да, Николай Мистик очень суров в вопросах нравственности, а что касается брачных соглашений, то особенно непримирим, закивала она своей высокой прической. Однако Николай, столь неуступчивый и даже суровый с базилевсом, совсем иначе ведет себя по отношению к кесарю. Обаятельный Александр даже владыку сумел расположить к себе, и Николай легко отпускает ему грехи и всегда очень снисходителен к желаниям кесаря. Ну а теперь, когда Андроник Дука, отец кесарины Софьи, стал личным врагом Македонской династии и подбивает динатов в провинциях примкнуть к восстанию, мало кто верит, что Софья надолго останется женой Александра. Если же учесть, что эти двое давно не живут как супруги, что их союз не дал детей, то… И она похлопала Светораду по руке, словно приободряя.

Все эти важные вести заставили Светораду задуматься. И несмотря на то что закрывавшая за супругой проэдра дверь Дорофея заявила, что та тотчас же побежит интриговать и докладывать Зое, Светорада почти не слушала ее. Как и не обратила внимания на слова Дорофеи о том, что, мол, зря Ксантия так снисходительно отозвалась при Анимаисе о приятелях Александра. Мало ли что подумают обо всем этом при дворе? Светорада смотрела на нее с непониманием. Господи, да пусть кесарь возвышает кого угодно, главное, чтобы он и впрямь понял, что ему нужна такая жена, как Светорада.

Конечно, стать женой кесаря означало постоянно быть на виду, в центре византийской политики, но княжну это только возбудило. Некогда ее и впрямь воспитывали для этого, а потом… Потом она просто выживала, забыв о своем изначальном предназначении. В новой для себя роли она многое сумеет сделать и даже постарается наладить отношения Руси и Византии. Однако не размечталась ли она раньше времени?

Светорада решила расспросить обо всем самого Александра. Непредсказуемый и ребячливый, он ведь мог просто пошутить, чтобы насолить Зое, которую откровенно недолюбливал. Но коснуться этой темы следует так, чтобы не вызвать его насмешек или раздражения. Надо настроить его на веселый лад, влюбить, вскружить голову, очаровать. И Светорада постаралась подготовиться к его приходу. Сходила в так полюбившиеся ей термы, умастила тело розовым маслом, велела подкрасить себя и сделать красивую прическу в греческом стиле. С особым старанием она выбирала наряд. С момента признания княжны как возлюбленной кесаря ее гардероб стал значительно богаче. У нее были неимоверно роскошные платья, которые она даже не успевала надевать. По византийской моде принято было носить одежды, украшенные замысловатым орнаментом, когда всю поверхность покрывали разнообразные узоры – вышитые фигурки львов, павлинов, лебедей, прядущих женщин, лики святых, – и все это объединялось в целостный рисунок розетками или растительными завитками. Причем каждое изображение имело свой смысл: лилии являли собой символ чистоты, колосья – трудолюбия, шипы – терпения, глаза – ясновидения. Узоры поражали разнообразием сочетаний и огромным количеством цветов и оттенков. В тот вечер Светорада велела обрядить себя в одно из самых великолепных одеяний: на серебристой парче распускались удивительной красоты бледно– лиловые цветы с аметистовыми драгоценными серединками, и каждый цветок был окружен узорчатым золотым кружевом.

Нарядная и благоухающая, она сидела в лоджии своей опочивальни, ждала кесаря, смотрела на закат над морем. Вслушиваясь в писк летучих мышей в сумерках, наблюдала, как загораются на небе звезды. Потом отослала игравших за занавесью арфисток, велела унести остывшие яства. Александр не придет. Это уже не первый раз, когда он не является к ней. Светорада всегда огорчалась в связи с таким отношением к ней, она даже дулась на него, чем забавляла и смешила кесаря, ибо он считал, что все решает только его воля, а не ее прихоти. Он говорил, что капризы княжны очаровательны, целовал ее, и она прощала его.

Однако той ночью Светорада долго не могла уснуть, ходила по своему роскошному покою, вслушиваясь в отдаленный шум. Где– то во дворце определенно шла веселая пирушка, долетали взрывы смеха, звуки музыки, азартные крики. По обычаю женщина не имела права покинуть гинекей[107] в неурочное время, и даже самые высокопоставленные патрикии не могли вмешиваться в жизнь мужчин. И Светорада решила отвлечься, стала думать о сыне, о том, что Ипатий уже повелел привезти Глеба в Константинополь. Новости ей обычно приносила верная Дорофея. Она же сообщила, что Ипатий живет затворником в своем доме и мало где бывает, что он подумывает даже сменить мирское одеяние на монашеский клобук. Светораде от этого становилось горько. И это Ипатий, деятельный, решительный Ипатий, который и в Евангелие заглядывал от случая к случаю. Светораде было стыдно, оттого что она так отблагодарила его за любовь и доброту. Однако в этом был перст самой судьбы. Что Ипатий мог противопоставить монаршей воле и ее слепой любви к кесарю? Что могла сама княжна?

А вот что она собирается сделать, так это забрать у него Глеба. Конечно, ее мальчику не следует воспитываться в гинекее, не нужно взрослеть в окружении женщин, если она хочет, чтобы он стал достойным мужчиной. Но и оставлять Глеба с Ипатием тоже не годится. Глеб и так чересчур тянется к церковникам, и, если Ипатий надумал удалиться от мира, он и ее сына настроит на подобный лад. А этого Светораде не хотелось. Ее красивый мальчик должен прожить свою жизнь, яркую и насыщенную, чтобы однажды влюбиться, завести семью, иметь своих сыновей, в которых будет течь кровь русских князей. Законы покровителя семьи славянского Рода для языческой души Светорады были сильнее, чем все рассуждения о чистой и преданной службе Всевышнему, какие не раз слышала на проповедях новообращенная Ксантия.

Раздумывая о судьбе Глеба, Светорада присела на край ложа и откинулась на пышно взбитое изголовье. Отдаленный шум стих, монотонно выводили свою трель сверчки, и княжна не заметила, как заснула. А проснулась… Небо уже светлело, щебетали птицы в садах, в покои долетал звон зовущих на службу колоколов.

Княжна была все еще в своем нарядном платье, поэтому, кликнув Дорофею, велела подать ей тонкое, кремового оттенка головное покрывало. Она решила пойти на утреннюю службу, а женщинам нельзя присутствовать на молебне с непокрытой головой. Позже, помолившись и причастившись, они с Дорофеей пошли прогуляться по садам Палатия.

Было раннее утро. Несмотря на то что октябрь был уже на исходе, погода держалась ясная и теплая, еще не наступило время, когда из– за бурь осеннего равноденствия навигация замирает. Княжна, заслоняясь рукой от лучей восходящего солнца, наблюдала, как по сияющим водам Пропонтиды скользят парусные суда. Пели птицы, журчали фонтаны, воздух был упоительно свеж. По пути Дорофея рассказывала княжне, что ее прежний охранник Сила уже в который раз приходит встретиться с госпожой и очень тоскует по ней. Светорада вздохнула. Она тоже скучала по верному и немногословному Силе. Но здесь, в Палатии, где она жила в гинекее и ее охраняли самые отборные воины, никто не позволил бы ей иметь подле себя иноземного богатыря, да еще не евнуха.

Обсуждая по дороге, что они могут сделать для Силы, женщины дошли до удаленного уголка парка, где неожиданно увидели императора. Лев Философ в непривычном одиночестве стоял подле искусственного водоема и кормил хлебом лебедей. Дорожки в садах были утрамбованы и посыпаны песком, шаги женщин были почти неслышны, и они стали пятиться, опасаясь потревожить размышления автократора, когда он вдруг повернулся, увидел их и поманил Светораду рукой.

Она приблизилась с поклоном. Стояла, опустив глаза, в то время как Дорофея покорно замерла поодаль.

Лев внимательно оглядел Светораду, заметил ее нарядный вид, и на его лице появилась удовлетворенная улыбка.

– Вы очень привлекательная женщина, госпожа Ксантия. Красота ваша необычна по нашим представлениям, но есть в ней нечто волнующее и манящее, даже дерзкое, что никак не вяжется с нашими канонами о скромности и смирении женщин, почти святости.

Светорада невольно вспомнила Зою Карбонопсину. Вот уж в ком совсем незаметно святости – скорее властность и сила.

Император опять бросил кусок хлеба плавно скользившим по воде птицам. Сказал:

– Вы архонтиса у себя на родине. Значит, хорошего рода. Вы прекрасно воспитаны, неглупы, интересны. Немудрено, что Александр предпочел вас всем другим. А ведь ранее его любовные прихоти менялись так же быстро, как день и ночь. И вот наконец он встретил ту, которая может удержать его от распутства. Признаться, я давно не видел своего брата столь счастливым и окрыленным. Надеюсь, что это послужит ему на пользу и привнесет покой в его мятущуюся душу.

А Светорада вспомнила, что как раз сегодня Александр не навестил ее. Знал ли об этом базилевс?

– Наш Александр всегда вел беспутную жизнь, – говорил Лев, сокрушенно покачивая головой. – От природы он неглуп, но его ума все же недостаточно, чтобы я ощутил поддержку брата. Однако я страдал из– за неподобающих выходок самбазилевса, стремился наставлять его на путь истинный, но разве можно поучать молодого человека, если время упущено и он вырос столь непокорным и дерзким? К тому же Александр несчастлив в супружестве, а это на многое влияет.

Светорада наконец взглянула на императора. Вспомнила, что ей сообщила Анимаиса, и у нее забилось сердце. А тут еще Лев заговорил, что Софья изначально была неподходящей женой для его брата: на несколько лет старше, суровая и непримиримая, игуменья, а не кесарина, которой надлежало бы быть украшением двора.

– Императору Василию вообще не стоило бы вмешиваться в судьбу своих детей. Конечно, мы были обязаны покоряться ему, однако он вел себя… как деспот, – помедлив, с трудом вымолвил Лев, и его лицо стало мрачным и озабоченным, почти злым.

Светорада из– под длинных ресниц взглянула на базилевса. Она и раньше слышала, что император Василий I жестоко относился к своему наследнику Льву. От первого брака у прежнего императора был сын Константин, которого он очень любил, и, когда тот умер, Василий предавался такой печали, словно у него не было иных сыновей. Да, он недолюбливал следующего по старшинству Льва настолько, что порой избивал его до крови, заточал под стражу, а в конце жизни даже поверил наветам, что Лев готовит против него заговор. Одно время Василий вообще хотел устранить его от власти и сделать наследником империи Александра. Но Александр был слишком юн, а у Льва имелись сильные сторонники. И Василий смирился. Потом он погиб на охоте, упав с лошади и разбившись. Когда его, всего в крови, принесли во дворец, он заявил, что стал жертвой заговора, и при этом указывал перстом на Льва. Но он умер, и Лев взошел на престол. А Александр… Вспоминал ли он среди своих гулянок и оргий, что отец некогда именно его желал видеть своим преемником? Может, в том, как Лев удалил от власти младшего брата, была своя мудрость?

– Я не любил отца, но уважал, – продолжал император с поражавшей княжну откровенностью. Он стряхнул птицам последние крошки и отошел от водоема. Светорада почтительно двинулась следом. Искренность базилевса смущала ее, но отчего– то появилось ощущение, что ему просто надо выговориться. А Зоя? Беседует ли он со своей властной невестой о подобном?

На листьях парковых деревьев блестела роса, щебетали птицы. А император словно все больше и больше погружался в воспоминания. Он рассказал, как отец подбирал невест своим сыновьям. Для Льва, как наследника, был устроен специальный смотр невест, на который привезли дев со всех концов империи. И хотя у Льва уже была избранница, Зоя Заутца, и он умолял родителя позволить им вступить в брак, Василий указал ему на некую Феофано, никоим образом не нравившуюся юному Льву. Но он подчинился. Это был несчастливый брак. К Феофано, тихой и послушной жене, Лев относился равнодушно. До самой ее смерти, после которой Феофано даже причислили к лику святых. Лев тогда поддержал церковников, возвел в честь почившей императрицы храм, однако сразу поспешил обвенчаться с Зоей Заутца, у которой как раз тоже умер муж.

«Как же вовремя он умер», – отметила про себя Светорада. Княжна внимательно слушала императора, но ее больше интересовал Александр, и она не понимала, к чему этот великий муж рассказывает ей о себе то, что известно всей империи.

Император со вздохом продолжал:

– Я ждал воссоединения с возлюбленной пятнадцать лет, но нам было отмеряно так мало счастья. – И вдруг повернулся к княжне: – А знаете, мне порой говорят, что вы похожи на Зою Заутца. Такие же карие глаза и волнистые светлые волосы, такая же обольстительная улыбка.

– Но на этом сходство и заканчивается, не так ли? – осторожно заметила Светорада. – К тому же какое это имеет значение, если ныне подле вас мать вашего сына, прекрасная Зоя. Тоже Зоя, но огненноокая, угольноокая.

Лев задумчиво посмотрел на золотившееся в вышине небо, на сияющие в лучах солнца вершины кипарисов. Он словно забыл о Светораде. Она покорно шагала рядом, пока они не вышли на одну из главных аллей, которая спускалась к стенам Палатия у моря. Вдали уже стали заметны фигуры прогуливающихся придворных, сладко пахли цветы на клумбах. Император остановился возле одной из них.

Лилии. Лев особенно любил эти цветы и сейчас любовался огромной клумбой, на которой крестом были высажены пурпурные цветы, а их окружали лиловые, бледно– розовые и, наконец, белые цветы – тонкие и прекрасные. Если смотреть из окон дворца, то создавалось впечатление, будто алый крест испускает светлое сияние.

«Надо будет наградить садовника», – подумал император. Вслух же сказал:

– Разве все прекрасное не тешит наше сердце? Владыко Николай уверяет, что красота от дьявола, но мне кажется, что прекрасное ниспослано нам Богом, чтобы в душе человека царила благость.

– Вы говорите о женщинах или о цветах? – осмелилась спросить Светорада.

Признаться, ответ базилевса не сильно волновал ее. Император не заметил то, что видела княжна: по мраморной лестнице в развевающихся алых одеждах спускалась Зоя Карбонопсина. Она шла в окружении своих патрикий и о чем– то с ними переговаривалась.

«Не хотелось бы, чтобы она застала нас вдвоем», – мелькнуло в голове Светорады. А тут еще Лев вдруг взял ее под руку.

– Если говорить о вас, прекрасная Ксантия, то вы принесли моему брату только добро. Он остепенился, он проводит с вами все свободное время, оставив своих собутыльников и развратников, он постоянно говорит о вас. И может, подумалось мне, вы исправите то, что принесла ему эта угрюмая и мрачная Софья. Ведь Александр был ребенком, когда их обвенчали. Она – дочь выдающегося полководца Дуки, а он – кесарь империи. Их союз должен был привязать Андроника Дуку к Македонской династии, однако не сложилось. Софья на десять лет старше Александра, она хорошая христианка, но никудышная жена. И может, поэтому Александр так рано стал находить утеху на стороне. К тому же Господь не дал им детей. Вот если бы вы забеременели от кесаря… О, не краснейте. Зоя родила мне сына, и я на все готов пойти ради нее. Если и вы понесете от Александра, я обращусь за поддержкой к латинянам, пусть даже патриарх Николай снова начнет упорствовать. Хотя… К Александру он не так суров, как к нам с Зоей.

Слышала бы Зоя эти слова! Но она была достаточно далеко, чтобы прознать, о чем они беседуют, а вот о том, что ее жених стоит чуть ли не в обнимку с ранее пленившей его Янтарной, ей уже доложили. Светорада из– за плеча императора видела, как Зоя смотрит на них. Потом она быстро повернулась и пошла прочь.

Император проследил за взглядом Янтарной, устремленным куда– то в сторону, тоже оглянулся и чуть нахмурился. Потом неторопливо отошел от Светорады. Двигался он вроде бы спокойно, но Светорада заметила, как он нервно сжимал и разжимал сложенные за спиной руки.

За общей трапезой, куда была приглашена и княжна, Зоя не сводила с нее своего горящего взгляда. Порой княжне даже казалось, что эти огромные черные глаза просто прожигают ее насквозь. Вот уж действительно огненноокая! И Светорада подумала, что было бы неплохо помириться с Зоей, прекратить эту тайную вражду. Что им делить? Когда– то, еще в гареме хазарского кагана, Светораде удалось наладить отношения даже с самыми непримиримыми соперницами. Возможно, и тут получится, ибо дворцовые интриги не возбуждали княжну, а скорее утомляли, заставляя держаться в постоянном напряжении.

Но кроме Зои уже многие знали, что базилевс опять уделил Янтарной особое внимание. И когда Светорада шла во дворец Дафны, она чувствовала на себе пристальные взгляды, слышала перешептывания за спиной, смешки, а встретившийся ей на пути Василица посмотрел на нее с явным злорадством. Светорада едва ответила на его поклон. Этот злой мальчишка вызывал у нее раздражение. Не так давно, будучи приглашенным Александром к ним на завтрак в Дафну, он с нарочитой небрежностью опрокинул на новый наряд Светорады соусницу. И при этом так извинялся и чуть ли не плакал, что Александр принялся успокаивать его. На обиженную Светораду кесарь даже не поглядел, а когда позже она высказала ему свое неудовольствие за испорченное платье, заявил, что больше всего она нравится ему совершенно раздетой.

Надеяться на то, что самого Александра минуют сплетни о ней и базилевсе, было нельзя. Это подтвердилось, когда вечером, прибыв с поля для военных упражнений (кесарь любил такие спортивные состязания), он почти вбежал в покой Светорады.

– Лев тебя не получит, и это так же верно, что я был любимым сыном нашего отца!

– Но наивысочайший об этом со мной и говорил, – произнесла княжна, жестом отпуская служанок и откладывая в сторону наряд с тем самым пятном от соуса, которое уже невозможно было отстирать. – Твой августейший брат сказал, что он надеется, что я наставлю тебя на путь истинный.

– Что он имел в виду? – насторожился Александр.

Еще минуту назад он почти метался по покою, словно его переполнял праведный гнев, но тут вдруг замер, глядя на нее из– под упавших на глаза темных вьющихся прядей. Он был еще в одеянии для тренировок – кожаной безрукавке и заправленных в мягкие светлые сапожки штанах. Красивый, поджарый, тонкий в талии. Его обнаженные руки и длинные, обтянутые узкими штанами ноги были красиво увиты тугими мускулами. Светорада откровенно любовалась своим возлюбленным, его грацией, манерой высокомерно вскидывать подбородок. И эти светлые голубые глаза… Что может быть красивее контраста светлых глаз и темных волос? Только темные глаза на фоне золотистых кудрей.

– Лев считает, что я была бы для тебя лучшей женой, чем Софья Дука, – спокойно и с достоинством произнесла княжна.

Александр почему– то выглядел озадаченным. Сел в кресло и стал оглаживать его резные подлокотники.

– Он сам это сказал? Странно…

Светорада ощутила легкий укол в груди.

– Но разве ты не говорил то же самое Зое?

– Я просто дразнил ее.

Укол стал ощутимее.

– А подумать о подобном тебе не приходило в голову? Ваш брак с Софьей уже давно не имеет под собой основы, вы чужие.

– Но она не мешает мне, – задумчиво произнес кесарь. – Я всем доволен.

От злости Светорада даже запустила в него подушкой. Он поймал ее на лету и удивленно уставился на Янтарную.

– Что ты себе позволяешь?

Но теперь уже она металась по покою.

– А чем, спрашивается, я плоха для того, чтобы стать невестой кесаря? Я благородного рода, может, даже более благородного, чем ваш. Мне ведь говорили, что несмотря на то что Лев велел провести свое родство до древних царей армянской династии,[108] твой отец изначально был простым солдатом. Мои же родители правили на Руси.

– У нас властителями становятся по воле Всевышнего! – надменно вскинул подбородок Александр. – И жен мы себе выбираем не ради родства. Ты ведь уже слышала, что выбор невесты правителя у нас ведется среди самых прекрасных дев Византии, ибо только в нашей державе есть женщины, которые могут стать базилисами. Браки с иностранками у нас не в чести.

Светорада едва не заплакала.

– Но если тебя так устраивает Софья, почему же у вас нет детей? – почти зло спросила она, уперев руки в бока.

Странно, но Александр смутился. Правда, уже в следующее мгновение он взорвался, закричал, что она, как и Зоя, мечтает лишь о том, чтобы стать августой, что она видит в нем прежде всего кесаря, но не человека. И разве мало он делает для нее? У нее есть все, о чем только может мечтать женщина.

Они опять поссорились. Но если раньше бушевать имел право только Александр, то теперь сердилась и Светорада.

– Неужели ты не понимаешь, что я, находясь в Палатии на правах твоей возлюбленной, уязвима! Что мы живем во грехе и что любой Василица может дерзить при мне.

– Оставь Василицу в покое! Он никогда не скажет тебе дурного слова.

– Да, но он позволяет себе строить гримасы из– за твоего плеча и опрокидывать мне на колени соус. Посмел бы он так повести себя с Софьей Дукой? И еще, Александр… – Княжна постаралась взять себя в руки, видя, что кесарь поднялся и направился к двери. – Лев сказал, что ты со мной не такой, как с другими. Отчего бы тебе не жениться на мне? – Она поймала его за руку. – Я ведь так хочу, чтобы ты был только моим. Я люблю тебя.

Он поворачивался очень медленно. Чело его было еще нахмурено, но, увидев слезы в ее янтарных глазах, он смягчился. Нежно привлек к себе.

– Я встретил тебя в море как удивительную наяду. Такого чуда в моей жизни еще не было. Немудрено, что я потерял от тебя разум.

Она тихо всхлипнула, припав головой к его плечу. Он был очень высокий и сильный. Она хотела чувствовать себя рядом с ним защищенной.

– Мой кесарь, мой прекрасный Тритон, прости, что наговорила лишнего. Но если бы я и впрямь стала твоей женой, Лев не посмел бы смотреть на меня как на спелый плод, который ему хочется испробовать. Он уважает ваши родственные связи.

– А он смотрит? – В голосе Александра опять прозвучал металл.

– Я не хочу, чтобы он отнял меня у тебя, – ушла от ответа Светорада, понимая, что завидующий всемогуществу старшего брата кесарь опасается этого.

Какое– то время они стояли обнявшись и молчали. От Александра еще пахло потом после упражнений, но его запах все равно взволновал Светораду. Он пах как человек, а не как божество, а ей и нужен был человек. Не правитель, не наивысочайший и благороднейший, а ее возлюбленный, с которым она хотела прожить всю жизнь.

– Патриарх не захочет, – произнес через некоторое время Александр. – Вот если бы ты забеременела от меня… Софья ведь и впрямь из рода изменника Дуки, она сейчас больше заложница, чем кесарина. И если бы ты родила мне сына… Я ведь не Лев, меняющий жен одну за другой. Николай, возможно, снизошел бы до моей просьбы и дал мне с Софьей развод.

Это была победа. Но отчего– то у Светорады заныло в груди. Сколько мужчин говорили ей: «Роди мне сына»… А она уже и не надеялась. Она была бесплодной.

– У меня есть сын! – словно оправдываясь, воскликнула княжна.

Александр увидел ее испуганные глаза и почувствовал собственное превосходство. Она была взволнована, а он мог ее защитить. Он мягко улыбнулся.

– Я знаю. Я вызнавал о нем. Его зовут Глеб. Расскажи мне о сыне.

Княжна была удивлена. Но сам факт, что легкомысленный Александр вызнавал о ее мальчике, был приятен. И она стала рассказывать ему про Глеба. Как он красив, как умен, как легко постигает науки. Скоро мальчик приедет, и тогда… она бы хотела почаще видеться с ним.

– Решено! – Александр взмахнул рукой. – Я позабочусь, чтобы твоего сына приняли в мангаврскую школу.[109] Он будет жить при дворце.

Светорада просияла. Она ведь так скучала по мальчику!

Как– то незаметно они отошли от темы брака. Александр расположился на кушетке в лоджии, Светорада сидела подле него, рассказывая про Глеба, который уже скоро приедет в Константинополь… однако надо еще переговорить с его отцом Ипатием. Она по– прежнему, как и было уговорено с Ипатием, держалась того, что он якобы отец Глеба. Правда, кое– кто знал правду, но Светорада не стала об этом распространяться. Александр сказал, что Варда и слышать не желает о младшем брате, и княжна предпочла промолчать. Этот Варда и впрямь мог наделать неприятностей, но пока он молчит, Глеб для всех остается ее сыном, а значит, она не заклеймена бесплодием.

Той ночью Александр удивил ее, сообщив, что и у него был сын. Кесарь лежал, закинув руки за голову, печально смотрел на мозаичный свод и говорил, что, если бы его маленький Василий выжил, ему бы сейчас было уже пятнадцать лет.

Светорада быстро посчитала в уме и осторожно спросила:

– Выходит, ты стал отцом в тринадцать? Не рановато ли?

Александр улыбнулся, и уголки его рта чуть опустились.

– Я рано познал плотские утехи, уж об этом позаботились. А мой Василий… Его родила мне одна из кувилкиарий нашей матери. Опытная была, ловко соблазнила меня, а потом… Моему Василию было около шести лет, когда он утонул в одной из цистерн с водой. Няньки недоглядели…

Светорада ласково погладила Александра по щеке. Приподнявшись на локте, смотрела на него с нежностью. И все же… Эти кувилкиарии, служанки императорских покоев, женщины опытные и хитрые. Любой из них выгодно обеспечить себя, понеся байстрюка от особ императорской семьи. Или сказать, что дитя от него. Но может, Светорада просто ревновала Александра к его первой любви? Или все же сомневалась, что мальчик в двенадцать лет смог зачать сына?

– Он был похож на тебя? – осторожно спросила княжна.

Темные брови Александра сошлись к переносице, от его слабого прекрасного рта к подбородку пролегли горькие складки.

– Никогда не забуду, что я почувствовал, когда Василия положили мне на руки, – с мягкой грустью произнес он. А потом, словно вспомнив ее вопрос, добавил: – У него были светло– голубые глаза. Как и у меня, как и у моего отца. У нашей же матери, Евдокии Ингерины, глаза были зеленые, словно маслины. А вот у Льва они темные, – закончил он с неожиданным нажимом и негромко засмеялся.

Светорада предпочла ни о чем больше не спрашивать, но Александр после паузы сообщил, что у него еще есть дочь, ей сейчас четырнадцать. Она уже несколько лет живет в монастыре всеславной мученицы Евфимии, где приняли постриг и их со Львом сестры. Когда же Светорада поинтересовалась, зачем царевен отправили в обитель, Александр ответил, что это лучшая для них участь.

– Никто не должен породниться с семьей базилевса, – сказал он. – Это угроза трону. Поэтому у наших женщин один путь – стать невестами Христа.

Светорада подумала, как это грустно. И еще подумала, что если их отношения с Александром испортятся, то и ее ждет подобная участь. Нет, теперь ей надо сделать все возможное, чтобы Александр и помыслить не мог жизни без нее. Она готова потакать ему во всем, только бы он не возжелал других женщин. В этом проявлялись не столько ее любовь и честолюбие, сколько желание обезопасить себя. И княжна занялась этим тотчас же, стала ласкать и целовать кесаря, была с ним раскованной, страстной, гибкой, жадной… Александр под утро просто заснул на ней, ослабевший, измученный, восхищенный. А она в полудреме перебирала темные завитки его волос и размышляла, как добиться, чтобы ее мысль о браке стала и его собственной.

Но с таким непредсказуемым человеком, как ее кесарь, это было непросто. Несколько дней у них пролетели, словно в горячечном бреду. А потом он опять ушел, и Светорада вновь ощущала на себе презрительный взгляд Зои, замечала испытующий взгляд Льва, насмешливый патриарха Николая, откровенно плотский Гаврилопула, холодный Варды, равнодушный Зенона и злобный Василицы. Этот– то куда лезет, мелкая тварь? Но оказалось, Василица все же что– то мог, так как именно с ним Александр проводил немало времени, с ним и Вардой, с которым он любил упражняться на воинском плацу. Потом кесаря опять отвлекали от Светорады дела, и она тихо жила во дворце Дафны под охраной мрачного Варды. Он вел себя с покровительственным равнодушием, но княжна все равно ощущала рядом с ним некое напряжение. Поэтому, когда однажды Варда в поздний час явился к ней в покои и сообщил, что кесарь требует ее к себе, она заколебалась. Уже стемнело, огромный Палатий стихал, и женщинам было нежелательно покидать гинекей. К тому же с Вардой… Вот если бы Александр прислал за ней кого– то из китонитов… Он ведь знает, как она относится к Варде.

Варда заметил, с каким недоверием она на него смотрит.

– Мне передать, что вы не повинуетесь?

– Нет, я пойду.

Светорада накинула темную пенулу[110] с переливающейся атласной подкладкой, надела на голову капюшон и следом за Вардой двинулась по переходам Палатия.

Несмотря на то что княжна уже несколько месяцев жила во дворце, ей казалось, что она никогда не научится находить дорогу в череде погруженных во тьму великолепных залов, где повсюду высились колонны, где винтовые лестницы сменялись широкими парадными, а строгие лики святых словно следили за каждым шагом, взирая с мозаичных панно. Можно было потеряться среди великого множества этих изображений, молитвенно воздевающих руки, рядами стоящих вдоль проходов, как неусыпные стражи. Они все были неживые, всего лишь изображения, но молодой женщине казалось, что она одинока среди этого великолепия, уязвима и растеряна. Возможно, это объяснялось тем, что ее сопровождал Варда, которому она не доверяла. И когда из– за какой– то колонны внезапно появилась фигура в темной накидке и схватила ее, Светорада не сдержала невольного возгласа. В тот же миг прозвучал веселый смех Александра.

– Испугалась?

Светорада даже слегка шлепнула его по руке, а он подхватил ее на руки, закружил.

– Великая радость, моя Янтарная! Скоро весь Константинополь будет на ногах, когда узнает новость.

Оказалось, друнгарий византийского флота Имерий в морском бою одержал замечательную победу над арабами.

– Давно уже Византия не знала таких побед! – ликовал Александр. От него слегка пахло вином, он увлекал за собой Светораду, и к ним уже присоединились его приятели, Василица, Гаврилопул, а также несколько молодых патрикиев из окружения кесаря, среди которых Светорада знала только Иоанна Куркуаса. – Мы отправляемся кутить в город, – весело говорил Александр. – Будем пить в кабаках и всем рассказывать о великом событии. Лев еще ничего не знает, я проведал это первым, и, пока трепетные евнухи охраняют сон наисветлейшего, мы разнесем эту весть по всему городу! Льву же сообщат обо всем в последнюю очередь.

Светорада даже не знала, как ей на все это реагировать. Когда они подошли к охранявшим проход Скилы[111] на ипподром веститорам, закованным в броню, Александр привлек ее к себе и зашептал на ушко:

– Представляешь, им на каждую ночь сообщают новый пароль. И сегодня они должны повиноваться, только если услышат… Знаешь, какой пароль я придумал на эту ночь? «Стема», то есть самый лучший! Это для тебя!

У Светорады от неожиданности пересохло во рту. Ей было не по себе, оттого что Александр запомнил это слово и время от времени просил ее называть его Стемой. Ей это было неприятно.

И вот эскувиторы стали передавать по цепочке имя ее некогда погибшего мужа, лязгали замки, открывались мощные низкие двери. На освещенном ясной луной ипподроме было очень тихо. Однако эта тишина была нарушена, как только кесарь и его свита вышли на залитое призрачным светом огромное пространство. Разгоряченные вином мужчины стали шуметь, кричать, кто– то уже распечатывал новый мех, который тут же пустили по кругу, а потом принялись скакать по скамьям для зрителей, орали, хохотали, вновь пили.

Александр потребовал, чтобы выпила и Светорада.

– Вино веселит, а сегодня у нас есть повод, чтобы напиться.

Она пила, чтобы снять некоторое напряжение, и вскоре ей тоже стало весело. Даже казавшиеся сперва призрачными и жутковатыми скульптурные изваяния уже не пугали. На трибунах стали появляться какие– то силуэты: служители ипподрома, жившие в его недрах, смотрители животных, лекари, уборщики – все они вышли на неожиданный шум. Александр и им велел принести вина, пил с ними, обнимался с простыми конюхами и метельщиками, рассказывал о победе византийцев над арабами, требовал, чтобы все эти люди несли весть далее и ликовали.

Ему действительно удалось завести всех, Светорада тоже смеялась, охмелевшая, удивленная необычностью их ночной прогулки, радостная, оттого что Александр так весел. А он уже тянул княжну к себе, скинул с ее головы капюшон, растрепал волосы.

– Поглядите, какая она у меня! Какие волосы! Они словно волнистая пряжа в лунном свете.

Подхватив визжавшую Светораду на руки, он почти вскинул ее на плечо, усадил под приветственные крики. И так, неся княжну во главе развеселившейся толпы, двинулся в сторону главных ворот, чтобы выйти в город.

В лунном свете Константинополь был великолепен. Черные тени подчеркивали белизну мраморных колоннад, поблескивала позолота статуй, благодаря чему темные улицы казались светлыми. И очень тихими. Поэтому, когда веселая гурьба сопровождавших кесаря людей ворвалась в эту тишину, голоса и смех звучали особенно громко. Александр приказал орать и бить в ворота знатных патрикиев, сообщать всем о победе и ликовать. Его друзья размахивали факелами, гомонили, шумели. Попавшаяся на пути ночная стража не посмела вмешаться, сообразив, кто затеял все это безобразие. Стражи вообще старались не мешать «золотой» молодежи, однако услужливо подсказали, где находятся ближайшие кабачки. Уж там– то всегда есть с кем выпить и поделиться новостью.

– Пусть не скупятся на вино, – приказывал Александр, и кабатчики не скупились, понимая, что вся эта выпивка завтра же будет оплачена императорской казной. – Пусть все радуются, пусть выходят на улицы и празднуют нашу победу!

Светорада находила все это не слишком разумным, однако Александру и впрямь удалось расшевелить сонный город. То там, то тут в домах загорались огни, слышались голоса, все больше людей выходили из домов, собираясь на перекрестках. Даже разожгли костры – к неудовольствию стражей правопорядка, которые не очень– то радовались выходкам молодого кесаря. Да и со стороны иных патрикиев, разбуженных среди ночи, то и дело слышалось ворчание, что, мол, для неугомонного кесаря Александра даже победа флота – повод для бесчинств.

– Вы не радуетесь торжеству ромейского оружия? – грозно наступал на недовольных самбазилевс. От такой угрозы предпочитали смолкнуть и пытавшиеся утихомирить смутьяна важные сановники, послушно выносили на улицу вино, пили по приказу лихорадочно веселого Александра.

Он собрал вокруг себя довольно внушительную толпу, среди которой, впрочем, было больше всякого сброда, чем достойных людей. Сам кесарь был уже сильно пьян и почти висел на Василице. А тот вел пошатывавшегося Александра, весело смеялся и не забывал указывать, где они еще не пили. Светорада, чтобы не потеряться в толпе, старалась не отстать от Александра. Ей даже удалось усмирить его, когда он велел ломиться в ворота монастырей, желая, чтобы монахи уже сейчас принялись звонить в колокола, оповещая столицу о радостном событии.

– Ну чего она все время вмешивается? – ныл подле Александра Василица. – Может, твоя Янтарная тоже решила стать святой? Кесарь, прикажи своей девке еще выпить за победу друнгария Имерия.

И Александр послушался капризного мальчишку.

– Налейте моей милой! – махнул он рукой.

Светорада уже не могла пить, ее и так пошатывало. А тут еще Гаврилопул повел себя совершенно недопустимо: воспользовавшись общей сумятицей, он просто схватил молодую женщину, стал тискать ее грудь, сопеть в лицо, лез целоваться. Хорошо еще, что Варда оттащил его от Светорады. Варда? Княжна даже не поверила своим глазам. Может, она и впрямь слишком много выпила, чтобы удумать такое? Однако вскоре княжна поняла, что Варда был единственным среди этой толпы, кто не пил. Он все время был настороже, не убирал руки с рукояти меча и внимательно вглядывался во всякого, кто приближался к кесарю, многих решительно отстранял.

– Кесарь, не пора ли нам возвращаться?

Александр пьяно поднимал голову, обнимал Варду.

– Варда, славный мой Ахиллес воинский! Ты так мне нравишься. Ну вот, опять у тебя унылая физиономия. Ты не хочешь порадовать своего кесаря?

– Хочу. Однако еще больше я хочу, чтобы вы вернулись в Дафну. Вы и так уже всполошили полгорода.

– Полгорода? Всего половину? Я желаю, чтобы веселье было во всей столице!

И требовал еще вина.

Собравшиеся вокруг кесаря бражники, бродяги, шлюхи тут же стали его славить, лезли плотной толпой к пьяно улыбавшемуся Александру, и Варде приходилось их отпихивать. А тут еще к Светораде привалился хмельной Иоанн Куркуас, стал читать ей стихи о великой любви, едва не плакал. Княжне было странно видеть пьяным этого обычно достойного юношу, она старалась его поддержать, но поняла, что не справится, когда молодой патрикий просто упал на мостовую. Опять же помог Варда, велев кому– то тащить Иоанна, а Светораде на всякий случай наказал держаться подле него. Может, опять задумал что– то недоброе или… и впрямь заботится?

Она предпочла пробраться к Александру, обняла его, прижалась, чтобы он не потерял равновесие, ибо кесарь едва держался на ногах.

– Моя наяда… – шептал он, зарываясь лицом в ее волосы. – Моя красавица! – И тут же кричал: – Выпьем за красоту моей возлюбленной!

– Пьем за шлюху кесаря! – вопили в толпе.

Светораде с трудом удавалось увлекать его за собой. Сама еле шла, ее шатало, один раз они чуть не упали под визгливый хохот Василицы и гоготание Гаврилопула. Наконец, к облегчению княжны, им навстречу выехал отряд стражи во главе с Евстафием Агиром. Проэдр потребовал прекратить беспорядки, а самого кесаря усадить на круп за одним из стражей. Александр при появлении Агира несколько успокоился, стал повиноваться, а всадники, воспользовавшись моментом, принялись разгонять толпу.

Светораде пришлось идти за конниками пешком. Шла и чувствовала себя шлюхой – пошатывающаяся, растрепанная, в залитой вином пенуле. Кто– то взял ее под руку, поддержал. Варда. Светорада так устала и отупела от всего происходящего, что послушно позволила ему вести себя.

На другой день Лев устроил брату выговор. Александру после ночной попойки было так плохо, что он почти не отреагировал на слова императора. Зато Светорада была смущена, когда Лев и ей выказал свое неудовольствие.

– Я надеялся, что вы будете хорошо влиять на Александра, станете препятствовать его разгульной жизни, а вы…

Его взгляд был полон осуждения, а Зоя откровенно смеялась. Светорада поначалу попыталась оправдаться, что, мол, она не настолько хорошо знакома с местными обычаями. И вообще, разве победа над арабами не повод выпить?..

– Не стоит смешивать ваши варварские обычаи с нравами благородной Византии, – резко прервал ее Лев.

И Светорада не сдержалась.

– Кесарь уже взрослый, чтобы начинать его воспитывать. А я Александру не супруга, чтобы повлиять на него! – резко произнесла она, поклонилась и вышла, не дожидаясь позволения и не обращая внимания на вытянувшиеся от удивления лица царедворцев, которые были возмущены подобной дерзостью.

Однако позже Александр благодарил ее. Сказал, что она единственная, кто не боится сказать правду в глаза его надменному брату.

«Но чем это может обернуться для меня?» – с запоздалой тревогой думала княжна. Оказалось – ничем. Просто Лев перестал обращать на нее внимание. Но и о том, что она может стать невестой кесаря, больше не упоминал. Впрочем, как и сам Александр.

Потом в Константинополь прибыл прославленный флотоводец Имерий, и в честь его победы в великой Софии отслужили торжественный молебен. Сам патриарх Николай проводил службу. Лев поставил Имерия по правую руку от себя, а по левую стоял его беспутный брат Александр, подле которого, вся в пурпуре, застыла его венчанная жена Софья. Место же Светорады было среди иных патрикий двора, но она не столько следила за службой, сколько оглядывалась на прибывшего в собор Ипатия, возле которого стоял Глеб.

Как же подрос ее мальчик за время, что они не виделись! Как загорел, какой здоровый и цветущий у него вид! Теперь он еще больше походил на князя Игоря, хотя в его чертах не было властности отца, скорее кротость и некий ясный свет доброты. Святости, как любили говорить в Византии. Но мальчику это очень шло. И как он внимал словам проповеди, как горячо молился! Светорада глаз не могла от него отвести, любовалась своим темнокудрым, синеглазым ангелочком. Когда же служба стала подходить к концу, княжна начала пробираться поближе к сыну, чтобы переговорить с ним до того, как общий поток прихожан разъединит их.

Она сделала это своевременно, так как Ипатий, не выпуская руки мальчика, скоро двинулся через толчею туда, где их ожидали носилки.

– Ипатий! – позвала княжна, но ее бывший жених даже не оглянулся, хотя и услышал оклик. Она поняла это, заметив, как он втянул голову в плечи и ускорил шаг, увлекая за собой Глеба. Однако ее услышал сам Глеб, он быстро оглянулся, искал ее глазами в толпе, а как заметил, так и кинулся, вырвав руку из руки приемного отца.

– Мама!

Светорада прижала Глеба к себе, осыпала его поцелуями, не обращая внимания на проходивших мимо ромеев, которые не привыкли к такому прилюдному проявлению чувств. Ипатий поспешил вмешаться, сказал, что им лучше отойти и сесть в носилки, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Глеб так прекрасно выглядит! – восхищалась Светорада, пока Ипатий задергивал занавески. Он смотрел на обнявшихся Светораду и Глеба, и его лицо по– прежнему было суровым. Глеб сперва принялся рассказывать свои новости, говорил, как соскучился, как рад встретиться с ней, особенно после того как отец сказал, что скорая встреча с матушкой ему вряд ли предстоит.

– Ну ничего, – убирая темные волосы с глаз сына, ласково произнесла Светорада. – Теперь мы будем чаще видеться. Ибо отныне ты будешь жить при дворце и начнешь ходить в мангаврскую школу.

– Я этого не позволю! – холодно отрезал Ипатий.

Светорада подняла на него глаза. Лицо Ипатия было непроницаемым. Она увидела, как он изменился за это время, как резко постарел. Под глазами набрякли тяжелые мешки, щеки ввалились, отросшая борода была совершенно седой, да и в волосах появилось немало седины. У Светорады сжалось сердце, когда она поняла, что и ее вина есть в том, что ее бывший жених настолько изменился. Его глаза – строгие, жесткие, без знакомой ей теплоты – непримиримо смотрели на нее, и в них не было и тени того всепоглощающего чувства, какое Ипатий ранее без остатка отдавал своей золотой княжне, своей Медовой…

Светорада опустила глаза, не выдержав этого пронзительного взгляда. Потому не сразу заметила, что их носилки подняли и несут.

– Мы с сыном возвращаемся домой, – ответил на ее немой вопрос Ипатий. – Ты вольна либо поехать с нами, либо возвращаться в Палатий.

Какой сухой голос. Светорада могла просто приказать ему, но промолчала. Им нужно было поговорить, но ей не хотелось, чтобы Глеб стал свидетелем их ссоры. А ссоры не избежать – она уже поняла это.

Только позже княжна увидела, что подле них все время едет верхом Варда.

– Я должен охранять вас для самбазилевса, – пояснил он, когда она выглянула из носилок.

Светораду это не устраивало. Не хватало еще, чтобы их разговор с Ипатием состоялся при Варде.

Однако Ипатий не пустил Варду дальше прихожей. Услал он и Глеба. Мальчик уходил, тревожно оглядываясь на родителей. Но едва он вышел, Светорада сразу же бросилась в наступление. Да, пусть она провинилась перед Ипатием, однако она мать Глеба, она хочет, чтобы ребенок был при ней, хочет, чтобы он учился в самой прославленной школе империи, чтобы ему преподавали самые лучшие учителя. Разве Ипатий не желает Глебу добра? Почему он хочет лишить мальчика столь завидной доли? К тому же кесарь уже распорядился, чтобы для Глеба отвели место при школе, где он будет жить с детьми иных вельмож. У него будет все самое лучшее. В конце концов, Александр может попросту приказать забрать у Ипатия Глеба, хочет он того или нет.

– Но разве ты забыла, что для всех Глеб мой сын? – прервал ее Ипатий.

Он стоял у резного поставца, перебирал какие– то свитки и ни разу не оглянулся на Светораду за все время ее пылкой и, казалось бы, убедительной речи. Теперь он наконец повернулся, смотрел на нее спокойно и равнодушно. Некогда княжна и представить не могла, что от него будет веять таким холодом.

То, что Ипатий все– таки волнуется, она поняла, заметив, как он машинально поправляет складки своей богатой хламиды. Она хорошо знала человека, с которым прожила бок о бок пять лет, и еще не разучилась понимать его.

– Но Глеб не твой сын, Ипатий, – негромко произнесла княжна. – К тому же… Феофилакт Заутца может доказать, что не ты отец мальчика.

– Тебе бы лучше не выставлять Феофилакта свидетелем, княжна, – резко перебил ее Ипатий. – Даже если ты к нему обратишься, он может также сообщить всем, что ты моя рабыня, купленная на рынке. А вольную я тебе никогда не давал!

У Светорады перехватило дыхание. Она смогла вздохнуть только через долгий мучительный миг. Ипатий никогда не говорил ей, что она его раба; тогда, пять лет назад, он дал ей понять, что для него она прежде всего невеста, свободная и желанная женщина. И если вдруг всплывет, что она всего лишь невольница… Светорада подумала об Александре, и ей стало страшно.

– Ты никому не скажешь об этом, Ипатий, – с неожиданным нажимом произнесла Светорада. – Ты торговец, вот я и заключаю с тобой сделку: ты молчишь, что некогда купил меня на рынке рабов, а я… Я оставляю тебе Глеба.

Последние слова княжна произнесла слабым, осевшим голосом. Даже в плену у печенегов она не отказывалась от сына, а тут… Наверное, она просто понимала, что Ипатий не навредит ее мальчику. А вот ей… может. В его глазах она предательница. Правда, он и сам не мог ничего изменить, однако предпочитал во всем винить только ее.

Ипатий согласно кивнул.

– Ты разумная женщина, Светорада Смоленская. И все правильно поняла. Если же, стремясь добиться своего, ты через царственного возлюбленного осмелишься прислать ко мне убийц…

– Ипатий!.. – Княжна даже подскочила. Смотрела на него возмущенно и гневно. Как он мог подумать такое!

Ипатий не выдержал ее взгляда. Отошел, устало сел на скамью, покрытую ковром. Его веки смежились.

– Ты уже не та славянская девочка, которая поражала свободными порывами души и нежным взором. Ты стала обитательницей Палатия. А это место отравляет любого. И если мой брат Зенон вырос среди этой отравы, если он попросту не замечает ее… или, возможно, считает, что это нормально, поскольку не ведает иной жизни, то ты очень скоро насквозь пропитаешься лицемерием и беспринципностью тех, кто живет рядом с властителями. Эта отрава разъедает всех без исключения. Поэтому я не желаю, чтобы Глеб оказался в этом вертепе. Я хочу спасти его душу, я люблю мальчика.

– Раньше ты сам рвался из Херсонеса служить в Священном Дворце, – язвительно напомнила Светорада. Она не забыла, как Ипатий спешил в Константинополь, чтобы предстать перед лицом божественнейшего и наивысочайшего.

– Херсонес… – тихо повторил за ней Ипатий. – Там я был счастлив. Если бы мы остались там, все бы сложилось по– другому. Но теперь… – Он открыл глаза и пронзительно посмотрел на нее. – Теперь все разрушено. И я не позволю тебе отнять у меня последнее. Я не отдам тебе Глеба.

– Я ведь уже согласилась, – раздраженно произнесла Светорада. Ее переполнял гнев. Этот человек шантажирует ее, он забирает у нее сына, лишает его высокой доли.

– У тебя какие– то планы на мальчика? – спросила она, выдержав паузу.

Оказалось, Ипатий не собирался быть к ней чересчур жестоким. Он сказал, что иногда она – разумеется, с его разрешения – сможет видеться с сыном. Глеб будет всю зиму жить с ним, а летом Ипатий увезет сына в Оливий, к побережью. Здесь же он отдаст Глеба в богословскую школу при одном из мужских монастырей, скорее всего в обитель Мартинакия, куда и сам Ипатий думает удалиться со временем. Это в Константинополе, так что им не составит труда договориться о встречах в определенные дни.

– Но там из моего сына сделают монаха! – возмутилась Светорада.

– Такое возможно, – чуть кивнул Ипатий. – Но это куда лучше, чем если его развратят в Палатии.

Она хотела возразить, но Ипатий остановил ее протестующим жестом. Смотрел теперь почти жалостливо.

– Наверное, потому что в тебе еще сохранилось нечто языческое, ты по– прежнему чиста и не понимаешь, что делает с человеком власть. Высшая власть, где царствует вседозволенность и уверенность в собственной непогрешимости. Ты живешь в самом прогнившем и подлом месте, среди предательств, разврата и лицемерия. Однажды ты поймешь это. И возблагодаришь Бога, что я не отдал нашего мальчика в Палатий. Мое решение только во благо ему.

Княжна хотела воспротивиться, сказать ему, что самые именитые сановники, магистры и патрикии думают иначе, но промолчала. Возможно, и впрямь было нечто, что знал Ипатий, а она… только чувствовала. И Светорада заговорила о другом: стала выяснять, как часто Ипатий будет позволять ей видеться с сыном и разрешит ли ей сегодня побыть с ним.

Он позволил, и княжна долго разговаривала с Глебом в садовой беседке. Глеб за это лето стал такой живой, подвижный. Разговаривая с матерью, он все время лазил по перилам беседки, забирался на ее опоры, сползал по ним, куда– то отбегал, потом опять возвращался. Но когда настало время уходить, когда появился Варда и сказал, что ее отсутствие уже, наверное, заметили в Палатии и могут волноваться, Глеб так и кинулся к Светораде, прильнул, и на какое– то время они замерли обнявшись, не замечая странно смотревшего на них Варду.

– Зачем ты оставила нас с отцом? – даже заплакал Глеб.

Что тут ответишь ребенку? Глеб был таким маленьким, чтобы все помнить, да и не сомневался, что Ипатий его родной отец.

Вернувшись во дворец, Светорада была так печальна и молчалива, что даже встретивший ее ревнивыми упреками Александр, недовольный, что она столько времени провела у бывшего жениха, постепенно успокоился. Подсел к ней, ласково обнял.

– Ну, что случилось? Он оскорблял тебя?

Узнав, что Ипатий просто– напросто отказался отдать ей сына, Александр только пожал плечами.

– Малеил его отец, по нашим законам он имеет право оставить ребенка подле себя.

Нет, Александр ее решительно не мог утешить, и Светораде даже стало легче, когда он ушел.

Но вскоре к ней напросилась в гости болтушка Анимаиса, стала выспрашивать, что опять натворила ее милая Ксантия. Она видела, как волновался кесарь, как хотел послать слуг на ее поиски. Только когда узнали, что она под охраной Варды, он несколько успокоился.

«А ведь я рассказывала Александру, что Варда мне не друг», – с некоторой обидой отметила про себя княжна. Что касается ее отношения к Варде, то она даже не замечала его во время обратной дороги. К тому же Варда служит кесарю, и его предупредительность к ней – это лишь дань этой службы.

Но, видимо, Александр все же чувствовал, что его княжна нуждается в участии, так как не успела Анимаиса утомить Светораду расспросами, как появился услужливый китонит с большим блюдом сладкой халвы.

– О, я вижу, кесарь балует вас! – улыбаясь, воскликнула Анимаиса, и Светорада уловила в ее голосе нотки разочарования. Вряд ли теперь ей удастся порадовать Зою сообщением, что у Янтарной и Александра что– то не ладится, решила про себя княжна. Тем не менее она любезно предложила гостье угощение. Пусть эта тощая обжора поест, с набитым ртом хоть меньше трещать будет. Сама же Светорада даже не притронулась к этому восточному яству: подавлена была, грустна, да и от болтовни Анимаисы у нее разболелась голова. Но княжна терпеливо сидела подле гостьи, пока та не опорожнила почти весь поднос. И куда в нее столько вмещается?

Правда, когда вечером на устроенном в честь победителя Имерия пиру княжна не увидела среди приглашенных супруги проэдра, она даже немного позлорадствовала: объелась почтеннейшая, уже на яства и взглянуть не может. Однако, услышав, как Агир сказал, что его жене нездоровится, Светорада искренне пожалела ее – в отличие от иных пирующих, которые отнеслись к недомоганию жены проэдра с иронией. Княжна и не догадывалась, что эту сплетницу так недолюбливают. А может, просто в Палатии все относились друг к другу с предубеждением? И она вспомнила, с какой неприязнью отзывался о жизни в Священном Дворце Ипатий Малеил.

То, что Ипатий был прав, она поняла уже на другой день, когда стало известно, что Анимаису отравили. Перепуганная Дорофея принесла весть о том, что жена проэдра страшно мучается, что ее просто выворачивает наизнанку и у нее уже началась кровавая рвота.

– Никто не сомневается, что это от яда, – нервно ломая пальцы и глядя на госпожу испуганными глазами, говорила Дорофея. – И самое страшное…

Она не смогла договорить, заплакала. Но Светорада и так поняла: Анимаиса была отравлена той самой халвой, которую принесли княжне по приказу Александра. Однако Александр сам пришел в ужас от случившегося. Оказалось, что никакого угощения он Светораде не присылал, а когда кесарь повелел вызвать находившегося у нее в услужении евнуха, того и след простыл. Александр назначил награду всякому, кто разыщет подлого китонита, однако все усилия были тщетны. До вечера. Пока не пришел с новостями Варда. Во– первых, он сообщил, что, несмотря на все попытки лекарей оказать помощь Анимаисе, она умерла. Во– вторых, стало известно, что тело принесшего халву евнуха обнаружили порубленным на куски в одном из больших котлов палатийной кухни. Варда говорил об этом в присутствии Светорады, которая едва не лишилась чувств от страха.

– Вон поди! – крикнул Варде Александр, заметив, как оседает у стены Светорада. Подскочил к ней, схватил на руки, сел с ней на кровать и стал баюкать, словно ребенка. Успокаивал по– своему – просто нес какую– то чушь о том, что все обошлось и они по– прежнему вместе, так что он вновь может обнимать свою нежную наяду.

– Александр, ты что, так и не понял, что хотели отравить именно меня? – отстранилась от него княжна.

– Это не я прислал халву. – Кесарь почти несчастно поглядел на нее.

Но она и так поняла, что его вины тут нет. Стала объяснять, что если кто– то решился на попытку убийства, то это может повториться. Доказывала, что им надо выведать, кто замыслил против нее неладное. И видя, что Александр растерян и не знает, что сказать, начала перечислять тех, кто у нее под подозрением: назвала Варду и ненавидевшего ее Василицу, вспомнила и Зою, даже предположила, что, возможно, сам император, разочаровавшись в ней…

– Тсс!.. – предостерегающе поднял руку кесарь. Глянул на нее исподлобья, потом сказал: – Все мы под Богом ходим.

Светорада была поражена. Смотрела на него и чувствовала, как у нее сжимается сердце. Вспомнила, что некогда, в хазарском гареме, ее тоже пытались отравить, но тогда ее увез царевич Овадия, который пылал к ней любовью. А здесь…

Александр старался по– своему успокоить княжну. Заверил, что теперь все подаваемые ей кушанья будет пробовать специальный слуга, что… А может, она предпочитает сама следить за приготовлением блюд в Дафне?.. На пиру отравить кого– либо просто невозможно, а он в свою очередь обязуется никогда не присылать ей через слуг каких бы то ни было яств. Так что она может быть спокойна. К тому же на все, что происходит, есть воля Всевышнего, без Его ведома и птенец не выпадет из гнезда. А эта попытка… Они живут в мире, где опасность всегда идет рядом с властью и высоким положением. Вон даже его отец, император Василий Македонянин, не просто так разбился на охоте и даже твердил перед кончиной, что все это дело рук Льва. Да и его мать, Евдокия Ингерина, умерла столь странной смертью, что поговаривали об отравлении. Так что…

Светорада устало села на край ложа, почти не чувствуя объятий кесаря. Она поняла, в каком мире привык жить он. Но она– то не готова к подобному!

И еще она почти с благодарностью подумала об Ипатии. По крайней мере, он постарался, чтобы Глеб не оказался в этой роскошной западне, в какую угодила она. И все, что ей теперь остается, – это быть всегда настороже. Или смириться, как говорит Александр.

Глава 9

Кесарь и впрямь был взволнован попыткой отравления его избранницы. Он повелел Варде усилить охрану дворца Дафны, увеличил штат слуг Янтарной Ксантии, приказал, чтобы ни одного блюда не подавалось сюда из палатийной кухни, и позволил княжне самой заниматься приготовлением пищи. Он заявил ее поварам, что повесит любого, если с их госпожой случится хотя бы легкое недомогание. Светораде все это напоминало суету перепуганного мальчика. Александр всегда казался ей мальчишкой: выглядит гораздо моложе своего возраста, беспечен, игрив и слишком далек от политики… Во всяком случае, так ей казалось.

Тем не менее Александр решился на шаг, который давно ожидала от него Светорада: он пошел к брату императору и сказал, что желает жениться на своей избраннице. Разве правители Византии не берут в жены прекраснейших, независимо от их рода и положения? А Софья ему не жена, она монахиня, вот пусть и утешит душу, отправившись в любой монастырь по своему выбору.

Когда Александр сообщил Светораде о своем заявлении Льву, она даже расплакалась. Льнула к кесарю, как к своему надежному защитнику, клялась в любви, была нежной, ласковой… Ей ведь так хотелось чувствовать себя защищенной! Так хотелось надежности!

– Льва не удивила моя просьба, – обнимая ее, рассказывал княжне Александр. – Хотя он предупредил, что теперь, когда даже ему не удается решить проблему его женитьбы на Зое, мой развод может встретить определенные препятствия. Однако Лев лично готов поддержать меня. Его не устраивает, что дочь мятежного Андроника входит в семью базилевсов, особенно сейчас, когда в Константинополе все больше распространяются слухи, будто только сильный и решительный Андроник Дука может оградить Византию от врагов. Кто распространяет эти слухи – неясно. Однако следует признать, что Софья теперь скорее заложница, чем кесарина. Поэтому Лев считает, что наш с ней развод пойдет дому Македонской династии только на пользу. Но знаешь ли… все дело заключается в неуступчивости патриарха. Лев даже посоветовал мне обращаться по поводу развода не к нему, а к Николаю Мистику. Думаю, нам это только на руку. Николай всегда относился ко мне куда более милостиво и покровительственно, нежели к моему брату. Надеюсь, у меня с ним не будет проблем, ведь Николай был крестником нашего отца Василия и нам со Львом он по сути приходится приемным братом. А меня он еще и любит…

Порой вера кесаря в то, что его любят, затмевала здравый смысл. Светорада же понимала, что Николай ни за что не допустит еще одного брачного скандала в Македонской династии. Да и ей он теперь больше враг, чем покровитель. К тому же она знала, что патриарх будет действовать, исходя из своих политических планов. Возможно, что Николай поддерживает связь с Андроником, – она еще не забыла, как он при ней отправлял к мятежнику гонца. И ему ничего не стоит отказать своему любимцу Александру, чтобы не терять расположения того, кого сейчас так опасаются в Византии.

Княжна оказалась права. Ибо уже через день Александр ворвался в ее покои сам не свой, бушевал, сбрасывал с поставцов хрупкую посуду, срывал занавеси, привел в ужас всех служанок княжны, которые разбежались кто куда, упорхнули, как стая перепуганных птиц.

– Николай отказал мне! – кричал Александр. – Мне, своему кесарю! Да как он смеет!

– Теперь, наверное, ты понимаешь, как тяжело приходится твоему брату, – довольно хладнокровно произнесла Светорада. Она осторожно обошла осколки битой посуды и прикрыла ставни, чтобы крики самбазилевса не были слышны за пределами дворца Дафны.

Ее спокойствие подействовало на Александра отрезвляюще. Он перевел дыхание, заговорил уже более сдержанно. Сказал, что ранее он тоже поддерживал Николая. Александру не нужна ни властная Зоя Карбонопсина, ни ее ублюдок. Светораду покоробило, как он отзывается о ребенке, причем о своем крестнике, но когда Александр сказал, что до появления этого бастарда он был единственным наследником престола, она поняла, почему кесарь не любит маленького порфирородного[112] Константина. Брак Льва и Зои сразу сделает Константина более предпочитаемым наследником, чем Александр. А еще Светорада, несмотря на всю свою влюбленность в кесаря, отметила, что не представляет Александра хорошим правителем для столь мощной державы, как Византия.

Она отвлеклась от своих мыслей, заметив, что Александр пристально смотрит на нее. Какой– то незнакомый, серьезный и озадаченный взгляд.

– Ксантия, а отчего у нас до сих пор нет детей?

Светорада почувствовала, как у нее внутри разлился свинцовый холод. Она знала, что бесплодна… Очень скоро Александр начнет догадываться… Но он заговорил, скорее обращаясь к себе, чем к ней:

– Мои дети родились, когда я был еще совсем юным. С тех пор… – Он махнул рукой. – А у тебя есть сын Глеб, который живет со своим отцом. Ксантия, не пора ли нам с тобой подумать о своих детях, твоих и моих?

– Все в руках Божьих, – тихо произнесла княжна, склоняя голову.

Но ее смирение сейчас только раздражало Александра.

– Я полюбил тебя за то, что ты отличалась от этих святош и лицемерок! Не смей уподобляться им! Ты становишься неинтересной мне!

Светораду эти слова напугали. Так сложилось, что, решившись на связь с Александром, она многое потеряла. Могла и многое приобрести… при условии, что он не разлюбит ее. Если же Александр потеряет к ней интерес, ее наверняка ждет заточение в монастыре.

Княжна встала, глядя прямо в светлые, горящие гневом глаза Александра, резко сорвала с головы покрывало, повынимала заколки из волос, тряхнула головой, так что волосы рассыпались волнами, и начала медленно расстегивать ряд пуговок на своей парчовой столе.

Ей удалось его взволновать, удалось возбудить в нем желание. А вот сама княжна… Она притворялась. Играла в любовь, хотя ей это было неприятно. Напряжение последних дней не прошло для нее бесследно. Светорада просто работала, чтобы опять очаровать Александра; она делала все, что он хотел, была раскованной, развратной, жадной… но бесчувственной. Однако Александр ничего не заметил.

– Роди мне сына, – прошептал он уже в полудреме, когда эта полная безумств и неимоверных плотских фантазий ночь была на исходе. Светорада едва не взвыла: как же она ненавидела эту фразу!

Александр продолжал настаивать на браке с ней, да и Лев вызвался поддержать его в этом вопросе. В Константинополе был созван собор духовенства, на котором обсуждали семейные дела правителей. Поскольку четвертый брак императора уже давно волновал умы, то как– то само собой вышло, что тема развода самбазилевса отошла на второй план. Николай во что бы то ни стало настаивал на сохранении церковных канонов, касающихся браков, его поддерживало большинство православного духовенства, в то время как латинские легаты Папы Римского дали свое добро на брак Льва и Зои, уверяя, что это будет только во благо мира и сохранения преемственности Македонской династии. Эти споры продолжались несколько дней подряд. Особенно злились византийские священнослужители, когда стало известно, что посол императора возвращается из Рима с письменным разрешением Папы.

– Ты предаешь нас латинянам, базилевс! – кричали они Льву. – Ты изменяешь нашей вере!

Император молчал, но его лицо становилось все более замкнутым и упрямым. Сидевший подле него самбазилевс довольно улыбался, но на него сейчас не обращали внимания. Как и не вспоминали, что кесарь тоже выступает против канонов Церкви, требуя развода с женщиной, с которой был обвенчан. То, что супружеские отношения Александра и Софьи давно прекратились, никого не волновало. К тому же, по мнению церковников, подобное воздержание отнюдь не было поводом для развода. А вот то, что их император в четвертый раз хочет жениться, возмущало.

Эти настроения сказывались и на жителях столицы. Не было дворца, монастыря или захудалой корчмы, где бы не спорили на эту же тему. Однажды, когда Зоя Карбонопсина отправилась на службу в церковь, люди просто начали оскорблять ее, в нее кидали камни, и охране пришлось потеснить толпу. Но самое страшное, что такое противостояние императора и Церкви привело к тому, что в Константинополе уже открыто ходили процессии, требовавшие убрать развратного императора, заменив его героем Андроником Дукой. И сколько бы люди императора ни выискивали зачинщиков подобных демонстраций, те были неуловимы.

А потом произошло событие, которое отвлекло всех от Собора духовенства. В Константинополь неожиданно вернулся сын мятежного Андроника – Константин Дука. Оставив своего отца, он тайно прибыл в столицу, кинулся в ноги патриарху и просил быть его защитником перед императором. Константин уверял, что не одобряет мятеж отца против наивысочайшего и августейшего и желает выказать Льву Мудрому свою преданность.

Светорада в числе многих придворных присутствовала на приеме, который Лев дал Константину. Она вспоминала, как был оживлен Александр, узнав о прибытии Константина.

– Мы с ним одногодки, мы росли вместе и всегда дружили, – говорил кесарь. – Странно только, что он обратился за помощью к Николаю, а не ко мне, – добавил он немного обиженно.

– Просто Константин Дука понимает, что Николай сейчас влиятелен как никогда, – заметила Светорада. – К тому же он не сомневался, что патриарх примет его с распростертыми объятиями.

– И что же дало ему такую уверенность? – удивлялся Александр.

Княжна не ответила. Для нее сейчас главное – добиться официального статуса кесарины, а не выказывать себя врагом патриарха. Даже если она знает о связи Николая Мистика с мятежными Дуками и никогда не забывает об этом. В противном случае Николай не позволит ей стать женой Александра, ибо через Феофилакта Заутца наверняка знает, что она была куплена Ипатием на рынке рабов. Пока Светорада ему не мешает, он будет молчать об этом. А еще она понимала, что после того как сына мятежного Андроника приняли при дворе, Софья Дука вновь может рассчитывать на милость: из заложницы сестра обласканного за преданность Константина вновь превратилась в одну из знатных особ.

Об этом думала Светорада, присутствуя на церемонии и наблюдая, как Константин распростерся ниц у трона автократора, как клянется ему в преданности и любви, как уверяет, что готов отказаться от родного отца.

– Встаньте, подданный наш, – сделал милостивый жест Лев. – Мы рады приветствовать вас в Священном Дворце. Но есть вопрос: что побудило вас, презрев родственные узы, оставить родителя?

Вроде простой вопрос, но в нем чувствовался подтекст: преданность преданностью, но Андроник имел такое влияние и силу, что Константину вряд ли было выгодно оставлять его сейчас, когда чаша весов еще не склонилась ни на чью сторону. К тому же его отец Андроник пользовался поддержкой в Византии.

Константин медлил. Стоял, потупив голову, теребил полу своей воинской накидки. Он был среднего роста, коренастый, с небольшими, глубоко посаженными темными глазами и волнистыми, но жидковатыми волосами каштанового цвета. В нем чувствовалась сила.

– Государь, я не смог оставаться с отцом, когда узнал, что мусульмане требуют от него поменять веру. Мое христианское мироощущение, мое воспитание, моя вера – все восставало против этого.

Даже Светораде стало ясно, что вряд ли это возможно: прими Андроник мусульманство – и он никогда уже не смог бы рассчитывать на то, чтобы получить трон в христианской Византии. Многие придворные тоже негромко заговорили об этом, а стоявший за императорским троном евнух– советник Самона даже иронично хмыкнул. Но Лев оставался сидеть с непроницаемым лицом. Неприязнь Самоны к роду Дук была общеизвестна. Тем не менее, когда тот напомнил, что существует предсказание, будто после Льва трон достанется человеку с именем Константин, многие стали взволнованно переговариваться.

Такое предсказание действительно существовало, но и сам Лев, и его царедворцы считали, что оно является подтверждением, что рано или поздно власть в Палатии перейдет к маленькому Константину Порфирородному. И вот появляется сын прославленного военачальника, сильный и популярный вельможа, а положение Македонской династии, известной скандалами и мятежами, сейчас как никогда шатко. Однако за Константина Дуку поспешил вступиться патриарх Николай, сказав, что у православной церкви мало столь верных сыновей, как Константин Дука, и что он лично исповедовал сына мятежного Андроника, а потому не видит причин не доверять ему. А тут еще и Александр, опустившись перед императором на одно колено, тоже стал просить за Константина. Кесарь говорил, что хорошо знает его, всегда ему доверял и не сомневается, что Константин выступит против родного отца, сохранив верность божественным правителям, и ослабит своим уходом Андроника.

И Лев протянул Константину руку:

– Подойдите, подданный наш. Пусть сейчас принесут образа, и вы перед ликом Отца Небесного и Его Пречистой Матери поклянетесь, что останетесь верными Македонскому роду.

Константин торжественно выполнил все, что от него требовалось. И Лев продолжил:

– Мы принимаем тебя. Но если ты изменишь, да пронесут твою голову отделенной от тела через дворцовые ворота Халки.[113]

После аудиенции в честь Константина Дуки был дан роскошный пир, а Светорада, видя, как радуется за друга Александр, поняла, что не дождется его сегодня. Она вернулась в свои покои в Дафне, отпустила большинство слуг, а сама села за чтение. Княжна теперь все чаще заставляла себя читать, чтобы лучше изучить язык ромеев и запомнить фразы и цитаты, которыми было принято щеголять в разговорах при дворе.

В тот вечер она взялась за «Жизнеописания» Плутарха.[114] И неожиданно зачиталась. Сидела на кровати, скрестив по– степняцки ноги, поверх рубахи на ней был темного шелка распашной халат, расчесанные на ночь волосы пышными волнами ниспадали до самого пояса. Рядом с постелью в высоком шандале горели белые свечи, и при их ровном сиянии русская княжна читала о жизни великого завоевателя Александра Македонского – неожиданного тезки ее кесаря. Но сравнивать их было нельзя: ее Александр из Македонской династии все еще оставался беспечным мальчишкой, а тот древний царь… Вот уж воистину был витязь!..

Когда в коридоре послышались голоса, Светорада не сразу отвлеклась от чтения. Лишь когда дверь в ее покой резко распахнулась, она оторвалась от повествования об удивительных деяниях древнего царя. В проеме стоял и с улыбкой смотрел на нее Александр. И не один. С ним были его приятели – Гаврилопул, Варда, молодой Иоанн Куркуас, противный Василица. И Константин Дука.

Константин зашел самым последним, оглядел новую роскошную отделку покоев и лишь потом приблизился к кровати, где в кругу света сидела молодая женщина с книгой на коленях. Он довольно бесцеремонно взял у нее книгу, заглянул в нее, и его брови над глубоко посаженными глазами удивленно поднялись.

– С каких это пор у тебя, Александр, стало привычкой заводить себе женщин, увлекающихся чтением Плутарха?

Но кесарь не ответил. Плюхнувшись на ложе подле княжны, он зарылся лицом в ее волосы.

– Видишь, какая она у меня, Константин? От нее словно исходит сияние. А ее волосы – настоящее золотое руно.

Светорада чувствовала неприятное волнение. Все эти люди были подвыпившими, к тому же она не ждала от брата жены Александра расположения к себе. Так и вышло, когда Константин с усмешкой произнес, чтобы Александр был осторожнее: ведь с золотым руном аргонавт Ясон приобрел и Медею. А это ни к чему хорошему не привело.

Светорада нервно запахнула на груди халат. Ей хорошо была известна эта легенда, и она поняла намек Константина.

– Но Медея у Александра уже есть, – сказала она. – И давно…

Константин застыл, и Светорада увидела, как в его темных глазах зажегся недобрый огонек. Александр же засмеялся.

– Ну что, получил? Она у меня не только красива, но и умна. И я рад, что поймал в морских волнах эту дивную наяду.

– Осторожнее, Александр. Кажется, Платон говорил: «Гибель мужчине – от нежной красавицы…»

– Ну не будь таким занудой. Все равно ты не переубедишь меня оставить при себе твою святошу сестрицу.

– Однако должен же хоть кто– то направлять тебя на путь истинный, наш беспечный Александр, – сказал Дука, хлопнув кесаря по плечу. Он шутил, но его шутка взволновала Светораду. Она уже поняла, каково влияние этого «друга детства» на Александра.

Усмехнувшись, Константин весьма учтиво склонился перед ней и поинтересовался, нельзя ли в Дафне чем– либо перекусить, ибо он так проголодался после всех этих приветственных речей в его честь, что готов съесть даже лань с мозаичного панно над дверью.

Хотела Светорада или нет, но ей пришлось отдавать приказания. И когда стол перед гостями был уставлен яствами, Константин первый потянулся за куском слоеного пирога, стал жевать.

– О, клянусь покрывалом Влахернской Богородицы, в Палатии наконец– то научились готовить!

– Не в Палатии, а в Дафне, – довольно просиял кесарь. – И это все она, моя любезная Ксантия, мой ангел, моя наяда.

– Похоже, ты готов петь своей невесте славословия до самого утра. Но надеюсь, она не запрещает тебе веселиться, как ты хочешь?

– Нет, она всегда со мной. С нами! – воскликнул кесарь, обнимая одной рукой Светораду, другой Гаврилопула.

По знаку Константина в покой тут же забежали шуты и мимы, несколько актрис с подведенными глазами, музыканты с тамбуринами и арфами. Им приказали играть, мимы и актрисы тут же пустились в пляс, гости хлопали в ладоши. Однако когда Александр попросил сплясать для гостей и Светораду, она отказалась.

– Тебя стесняется, – пояснил кесарь Константину. – А ведь она так дивно танцует! Эй, Василица, Иоанн, Варда, подтвердите мои слова.

Светорада молча пригубила вино. Ей было неприятно от того беспорядка, какой вмиг устроили в ее уютном покое все эти мимы, шуты и девки. Княжну раздражали их визг, она отводила глаза, видя, как Гаврилопул схватил в обнимку сразу двух комедианток, закружил с ними по комнате, лапая их и задирая им подолы. Актрисы визжали и хихикали. Больше всего сейчас Светораде хотелось прекратить это буйство. Наверняка Софья Дука никогда бы не позволила вытворять такие бесчинства в ее покоях. Может, поэтому она и сторонилась Александра… или Александр ее, ибо он вряд ли бы осмелился устраивать подобное при женщине, которая была представительницей одного из лучших родов Византии. Светораде же, во всем зависимой от кесаря, приходилось терпеть. У нее не было выбора.

Раздосадованная княжна залпом осушила свой кубок. Заметила, что Варда не сводит с нее глаз. Что ж, пусть источает презрение, пока ее положение не упрочится. А потом… Она не знала, что будет потом. Сейчас главное – пережить ночь с этими пьяными плясками, возлияниями и дебоширством.

А тут еще хмельной Гаврилопул под общий хохот рухнул на пол, повалив обеих раскрашенных девиц, а те принялись визжать, задирая ноги и дрыгая ими в воздухе, явив зрителям свои волосатые промежности. Пьяный Василица подполз к ним и под общий хохот и подзадоривания сунул палец вовнутрь одной из них.

– Что, Василица, оказывается, и тебя можно этим заинтересовать! – хохотал кесарь.

Светорада не сдержалась. Резко встала.

– Александр, прекрати! Ты хочешь, чтобы я была твоей женой, но совсем не уважаешь меня!

Александр перестал смеяться, смотрел на нее мутными глазами, которые еще недавно казались княжне ясными, как весеннее небо…

– Ты смеешь приказывать мне? – медленно произнес он.

– Я прошу…

– Ну и что с того? У нас сейчас настало время брумгалий,[115] но тебе, варварской иноземке, этого не понять. В Византии в это время принято веселиться от души.

Она растерянно смотрела на него. Но тут вмешался Варда. Он довольно почтительно взял ее за руку, отвел в сторону и стал объяснять, что брумгалии – древний праздник, который длится до самого Рождества. В нем есть отголоски язычества, но ромеи любят его. А так как каждый день брумгалий посвящен отдельной букве алфавита, то особо отмечает его тот, чью букву празднуют в этот день. Вот Александр как раз и может позволить себе любые безумства. Это его день.

– В Константинополе это почти закон. Разве вы не знали об этом? – закончил Варда, глядя на нее странным, немного испытующим взором, какой княжна все чаще замечала у него.

Она пожала плечами.

– Конечно, знала, но не ожидала, что этот праздник настолько разнузданный.

– Но ведь ранее вы жили с Ипатием Малеилом. И хоть вы были прелюбодейкой, Ипатий наверняка щадил ваши чувства.

Он по– прежнему не называл Ипатия отцом. И все же он утешал ее. Варда! Ее враг Варда, еще недавно так ненавидевший ее. А потом он неожиданно заступился за нее, когда Александр вновь принялся требовать, чтобы Ксантия сплясала для гостей.

– Самбазилевс, не надо сравнивать Ксантию с комедиантками. Это роняет честь твоей избранницы. А значит, и твою.

Александр, похоже, услышал его, нахмурился, словно хотел справиться во хмелю со столь сложной мыслью. Потом хлопнул себя по колену, засмеялся, заявив, что Варда – хороший друг. Пусть же он подойдет и поцелует своего кесаря. И когда Варда приблизился к Александру, тот крепко обнял его и поцеловал… Светорада видела их со стороны, но ей показалось, что поцелуй был какой– то странный, долгий… А тут все эти гости – Константин, Гаврилопул, девки, шуты – стали аплодировать и разразились хохотом, когда Варда резко вырвался из объятий кесаря. Но еще больше Светорада смутилась, когда Александр потребовал, чтобы Варда поцеловал и ее. Тот отшатнулся, Светорада вскрикнула и отвернулась, а Александр просто рухнул от смеха.

– Варда Солунский и впрямь хороший друг, – неожиданно заметил кесарю Константин. – И твоя избранница тоже достойна доверия. А ведь Варду многие матроны находят красивым.

– Я тоже нахожу его красивым, – хмыкнул пьяный кесарь и весело подмигнул Варде.

Светорада не знала, что про все это думать. Но тут Константин сказал, что у него есть некий подарок для кесаря, и если благороднейший Александр позволит…

Светорада со стороны молча наблюдала, как угодливые евнухи ввели в покой четверых закутанных в покрывала девочек лет десяти– одиннадцати. Под звуки музыки те стали плясать; сначала они просто кружились и извивались, а потом постепенно начали скидывать свои легкие покрывала, причем чем больше они раздевались, тем непристойнее становились их движения. Сперва опешившие гости только смотрели, как обнажаются эти девочки – совсем еще юные бутончики с едва обозначившимися формами. Особенно шокировали их откровенно вызывающие, наглые и призывные улыбки.

– Ведь тебе всегда нравились молоденькие, да? – склонился Константин Дука к Александру, завороженно следившему за танцем уже совершенно раздетых малюток. – Сама невинность, которую только надлежит сорвать. Это ведь куда лучше, чем пробовать уже сочащийся плод, который понемногу приедается, не так ли?

И он выразительно кивнул в сторону Светорады.

И тут она не сдержалась.

– Варда, если вы охранник моего покоя, вам надлежит прекратить это безобразие! Иначе я прямо сейчас отправлюсь в покои императора и переполошу весь Палатий своими криками.

– Может, вы еще и патриарху в ноги кинетесь? – насмешливо посмотрев на нее, спросил Константин. – Он– то говорил мне, для чего вас пригласили в Палатий.

– Интересно, о чем вы еще говорили с патриархом? – парировала Светорада, со злорадством отметив, как улыбка застыла на лице Константина. – У вас хороший защитник, Константин Дука. Но я не стану тревожить его, а скорее попрошу помощи у паракимомена Самоны!

Светорада знала, на кого сослаться, – всесильный фаворит был известен своей непримиримой враждебностью к роду Константина Дуки. И довольно улыбавшийся до этого Константин, ничего не сказав ей в ответ, перестал ухмыляться. Александр тоже молчал и даже не стал возражать, когда Варда, вызвав китонитов, стал выдворять шумную компанию шутов и проституток из покоев Светорады. Александр уже вообще мало что соображал, смотрел исподлобья, как все расходятся, потом упал лицом в подушки и заснул.

Светорада же чувствовала себя ужасно. Она бросилась на половину своих женщин, нашла взволнованную Дорофею и, прильнув к ней, горько заплакала. Та успокаивала госпожу, говорила, что Александр всегда был беспутный, а Дука с детства имел на него неограниченное влияние. Но Александр все же любит Ксантию Янтарную… как умеет, но любит.

На другой день Александр и впрямь явился с повинной. Смотрел на княжну нежно и печально, ловил ее руки, целовал. Едва ли не на колени встал и все повторял, что ничего подобного больше не повторится. Светорада не сдержалась:

– Александр, разве непонятно, что, устраивая с Дукой подобные оргии в моем гинекее, ты позоришь меня? Император согласен поддержать твой развод с Софьей только при условии, что я буду благотворно влиять на тебя. Дука же заинтересован, чтобы его сестра оставалась кесариной.

Александр серьезно посмотрел на нее. Сейчас его светло– голубые глаза казались незрячими: зрачки сузились, стали маленькими, как булавочные головки, а сам он словно видел нечто такое, что было известно лишь ему одному. У него всегда был такой взгляд, когда он задумывался. И все же кесарь был красив. Красив той почти античной красотой, которая некогда так восхитила княжну. И еще она чувствовала, что он ее любит. Трудно объяснить почему, но, несмотря на слабость духа и распущенность Александра, Светорада занимала в его сердце вполне определенное место. И сейчас он был расстроен, что повел себя с ней непозволительно. Поэтому вновь стал обнимать и целовать княжну, даже кликнул китонита, велев принести приготовленный для нее подарок.

– Я хотел подарить это на нашу свадьбу, но не удержался, – сказал он, сдергивая с широкого подноса шелковое покрывало.

Светорада от восхищения даже ахнула. Подарком кесаря оказалась богатая диадема удивительной работы. Высокая, словно сплетенная из завитков растений, она была украшена крупным янтарем, прекрасно гармонировавшим с яркой бирюзой. Какие бы дары ранее ни преподносил Светораде Ипатий, они не шли ни в какое сравнение с этим по– царски роскошным подарком.

И княжна невольно умилилась, обняла Александра, стала благодарить. Он обрадовался ее прощению, говорил, что решил не тянуть с подарком, чтобы уже на это Рождество она могла покрасоваться в подобном великолепии, дабы все видели, что только прекраснейшие женщины достойны вступить в августейшую семью императора. Но когда же состоится их свадьба? Пока о ней никто и не упоминал.

Едва при дворе опомнились после возвращения сына мятежного Андроника, как все вокруг вновь заговорили о противостоянии церковников. Даже начавшиеся увеселения в связи с брунгалиями не отвлекали людей от того, чтобы поспорить о законности или, наоборот, противозаконности четвертого брака Льва Философа.

Погода меж тем значительно испортилась, с моря дул порывистый сырой ветер. В один из таких холодных дней Светораде было позволено навестить сына. Она отправилась в дом Ипатия, и, как и раньше, ее сопровождал Варда. Между ними установилось некое молчаливое согласие: Варда исполнял свой долг, княжна была с ним вежлива, но они почти не разговаривали. Даже когда Ипатий позволил ей погулять с мальчиком по городу, Варда с двумя охранниками шел на некотором отдалении от них. Светорада демонстративно не замечала его и, словно назло Варде, взяла с собой охранника Силу. Древлянин был несказанно рад, что хозяйка не забывает его, а она поблагодарила раба за то, что тот постоянно разговаривает с Глебом по– русски. Мальчика же это удивляло.

– Этот Сила совсем не понимает благородную ромейскую речь, – сокрушался Глеб, не замечая, как мать и древлянин лукаво переглядываются поверх его головы. – Все «Перун в помощь» да «дитятко». Зато мы с ним ходим в предместье Святого Маманта и едим ржаной хлеб у трактирщика Фоки. Вкууусныыый, – протянул мальчик.

Тут же было решено, что они отправятся поесть теплого русского хлеба.

Это было неплохо уже потому, что слабенькому грудью Глебу не стоило долго находиться на улице в такое ненастье. У Фоки же в корчме, как всегда, было тепло и уютно, столики из внутреннего дворика занесли в помещение, где приятно потрескивали в очагах дрова, вкусно пахло выпечкой. Разрумянившийся Глеб беспечно болтал со словоохотливым Фокой, жевал натертую салом и чесноком горбушку черного русского хлеба. Светорада тоже с удовольствием ела простой ржаной хлеб, словно и не она дивила двор всевозможными блюдами собственных рецептов.

Фока был польщен, что его заведение посетила невеста кесаря, и, хотя княжна велела ему не распространяться по этому поводу, он то и дело хитро подмигивал ей и намекал, чтобы она выхлопотала ему лицензию на торговлю пивом в пригородах. Когда же Светорада спросила, не появляются ли в Константинополе русские, Фока ответил как– то уклончиво: дескать, почти не бывают. Так, прибыли несколько человек, ну да какое до того дело сиятельной возлюбленной кесаря?

А потом произошло одно неожиданное событие. Когда Светорада уже покидала подворье Фоки, почти возле ее головы о стену вдруг ударился тяжелый камень. Охранник Сила тут же навалился на нее и Глеба, прижав их к земле, а державшийся все это время в стороне Варда и стражи кинулись за каким– то бродягой в отрепьях, который бросился в подворотню.

Вернулись ни с чем – беглецу удалось скрыться. Сила стал громко возмущаться, что вон как плохо следят за порядком ромеи – любой бродяга может прибить человека из пращи среди бела дня. Варда же всю дорогу был мрачен. Вел Светораду в Палатий, нервно озираясь и не убирая руки с рукояти меча.

Когда они уже вошли в роскошный вестибюль дворцовых ворот, Варда неожиданно задержал Светораду, спросил:

– Кому вы говорили, что уйдете в город?

– Александру. Как я могла покинуть Палатий, не сказав своему господину, куда направляюсь?

Варда кивнул каким– то своим мыслям, хотел идти далее, но княжна его удержала.

– Уж не думаете ли вы, что камень был брошен не просто обозленным бродягой, а подосланным убийцей?

Варда смотрел мимо княжны, словно ему было неприятно с ней общаться. Будучи намного выше Светорады, он казался мощным, а его бородка, подчеркивающая упрямый подбородок, придавала ему солидности. Как– то Александр сказал, что Варда младше его на два года, однако если кесарь в свои двадцать восемь лет выглядел мальчишкой, то Варда, наоборот, смотрелся пожившим мужем. Светорада нашла бы его привлекательным, если бы не подспудная неприязнь к нему. Хотя… В последнее время Светорада не знала, что о нем и думать.

– Вы не ответили мне, комит!

Варда чуть скривил в ухмылке рот.

– Я получаю неплохую ругу за честь охранять вас. – Теперь он смотрел на нее все с тем же пренебрежением. – А я привык всегда хорошо выполнять свою работу. К тому же я еще не забыл, что не так давно вас пытались отравить. И вот теперь этот брошенный камень. Из пращи кидали, с силой, я– то в этом разбираюсь. И если бы убийце хоть немного повезло, ваша бы головка раскололась и растекалась сейчас мозгами по булыжникам мостовой.

Он явно хотел напугать ее. Но Светорада только и сказала, что тогда бы он потерял свой пост начальника стражи в Дафне, как и свою значительную ругу.

Прибыв во дворец Дафны, Светорада погрузилась в раздумья. Сидела в богатом кресле, кутаясь в подбитую мехом накидку и устроив ноги на подставке с жаровней внутри. Эти неожиданные, вкупе с ветром холода после так долго державшейся теплой погоды застали весь Палатий врасплох. Мерзли на открытых террасах лимонные деревца в кадках, в переходах стоял запах угля, который с утра до вечера таскали зябнувшим царедворцам слуги. Для сохранения тепла большие окна были занавешены тяжелыми портьерами, но от ветра все равно подрагивали стекла в оконных переплетах, сквозняки колебали занавеси и пламя в напольных светильниках, отчего по ликам выложенных мозаикой святых мелькали тени, словно святые сподвижники оживали и озирались на проходивших мимо обитателей Палатия.

Светорада размышляла о том, что случилось на подворье Фоки. По сути, она и испугаться толком не успела. И лишь потом заволновалась, но больше не за себя, а за Глеба. Правда, с мальчиком остался Сила… и Ипатий. Княжна знала, что Ипатий мог оградить тех, кто ему дорог, ибо она сама беспечно жила под его покровительством целых пять лет. А вот Александр, несмотря на все его могущество, вряд ли мог обеспечить ей безопасность. И конечно, именно он с его легкомыслием мог при ком– то обмолвиться, что Ксантия ушла гулять в город. Спросить – так ведь и не вспомнит, где и с кем говорил об этом. Светораде самой надлежало поразмыслить, кому она не угодила. Таких было немало. В ней мог разочароваться император, ее недолюбливала и по– прежнему ревновала Зоя, были еще брат и сестра Дуки. Не стоило забывать недовольного ее возвышением патриарха Николая. Также к своим недругам Светорада могла причислить и тех, кто ей приплачивал, как это принято в Палатии, надеясь на ее поддержку и протекцию. Ибо она, как и все тут, брала взятки, чтобы представить кого– то кесарю, за кого– то замолвить словечко. Отказаться от подношений царедворцев означало проявить враждебность, однако бывали случаи, когда княжна брала подарок, впоследствии так и не оказав помощи. В таком случае она могла нажить врагов. В Палатии интриги, подкупы, соперничество и зависть были главными критериями в отношениях людей, здесь нужно было все время изворачиваться, все учитывать. Она же только начинала постигать эту науку интересов и честолюбивых замыслов, а потому могла неосторожно настроить кого– то против себя…

На другой день кесарь Александр уехал охотиться на Месемврийские возвышенности. И хотя Варда известил его о том, что случилось накануне, для легкомысленного Александра это не стало поводом отказаться от охоты. Он только повелел Варде еще более усердно охранять Янтарную, а сам, прихватив Константина Дуку и иных приятелей, отправился стрелять диких ослов. При расставании Светораде вдруг до слез захотелось обнять его и закричать: «Скажи, ты ведь любишь меня больше их всех!» Но княжна промолчала. Самое странное, что после отъезда кесаря она как будто и не скучала по нему, что удивляло ее саму. Еще недавно она просто лучилась от счастья, узнав, что вновь любит, что любима, и вот… Свое равнодушие к разлуке с Александром княжна приписывала тому, что испытала облегчение, оттого что теперь будет освобождена от общения с его приятелями. Но Александр все же был не они, княжна продолжала верить, что приручит его, и не теряла надежды однажды стать кесариной. Она сама решила свою участь, выбрав жизнь в роскошном и опасном Палатии, и понимала, что надо продолжать идти к своей цели.

Обычно служанки рассказывали ей все новости Палатия. Штат возлюбленной кесаря теперь значительно расширился, однако, пока положение Светорады не упрочилось, среди ее приближенных не было женщин из знатных родов. Поэтому она и велела вызвать к себе из фемы Оптиматы соседку Ипатия, Прокопию. Будучи родом с Руси, эта женщина не могла особо рассчитывать на возвышение, поэтому, призванная ко двору своей соотечественницей, она просто лучилась благодарностью. Тем не менее, несмотря на приказ Светорады приехать вместе с юной Грацианой, Прокопия все же предпочла не привозить в Палатий свою дочь. Когда Светорада спросила ее о Грациане, Прокопия уклончиво ответила, что та слишком скромна и стыдлива, чтобы поменять тихое существование на бурную жизнь среди дворцовых интриг. Даже то, что тут она могла бы наконец встретиться со своей тайной мечтой, Вардой, не прельстило ее. Прокопия сказала лишь, что Грациана верит в предсказание, что именно в Оптиматах Варда найдет свое счастье, вот и ждет его. Ну, пусть ждет, рассердилась Светорада. Что– то она не замечала, чтобы Варда проявлял желание отправиться в их поместье на побережье. Да и Ипатий его вряд ли туда позовет.

Присутствие веселой и живой Прокопии разряжало обстановку в Дафне. Бойкая женщина сразу же стала одной из первых приближенных Светорады, потеснив даже ее верную Дорофею. Приехав, она сразу справилась о Евстафии Агире. То, что после смерти бедной Анимаисы прошло лишь немногим больше месяца, Прокопию не волновало, да и сам Агир вскоре вышел на бойкую вдовушку. От его внимания Прокопия всегда была в приподнятом настроении, шутила, а то вдруг удивила Светораду, когда стала петь веселые русские частушки.

– Я их никогда не забывала, – заявила она удивленной княжне. – Только раньше они никому не были нужны.

Однажды, пробудившись утром, Светорада, как когда– то в детстве, зажмурилась от яркого белесого света, бившего в окна. Оказалось, что ночью выпал снег. Он укрыл весь Константинополь, лежал на куполе Святой Софии, на крышах особняков, на перилах балюстрад, на каменных переходах террас Палатия. Приоткрыв большое окно, Светорада вдыхала сырой прохладный воздух, наблюдала, как на перила балкона, сбив целую шапку снега, сел черный ворон. Вечнозеленые сады внизу тоже белели под светлым покровом – это было так красиво! Немудрено, что немало придворных, кутаясь в теплые накидки и меховые оплечья, вышли на прогулку в сады, несмотря на то что день был серый, сырой и промозглый.

Светорада тоже велела поскорее одеть себя и отправилась в сад. Брала в руки мокрый тяжелый снег, сжимала в комочек. Он таял, холодил пальцы. А она вдруг пожалела, что рядом нет Александра. С его ребячливой душой кесарь обязательно придумал бы что– нибудь забавное. Светораду переполняла радость при виде снега, словно она встретила старого друга. Но поделиться своим чувством было не с кем. Дорофея, жалуясь на холод, прятала свой длинный нос в мягкую муфту, а Прокопия еще с утра отправилась гулять по снежному саду с облаченным в траур по супруге Агиром.

Спускаясь по одной из мокрых лестниц, Светорада заметила под заснеженными деревьями Зою. Карбонопсина вышла на прогулку с маленьким сыном Константином. Она ставила малыша на снег, смеялась, наблюдая, как он забавно топает ножкой по белоснежному покрову, как озадаченно изучает оставшиеся следы. Светорада, укрывшись за каким– то изваянием, украдкой наблюдала за ними. Константин, которому недавно исполнилось полтора года, был обычным ребенком, толстеньким, неуклюжим в своих меховых одеждах, умильным. Светорада ранее видела его несколько раз, но лишь мельком: этого ребенка с детства окружал некий ореол таинственности и преклонения. Сейчас же он был просто забавным карапузом, впервые увидевшим снег. Да и Зоя в этот момент была просто счастливой молодой матерью. Светорада даже улыбалась, наблюдая, как та, подхватив Константина на руки, смеялась и кружилась с ним. Зоя была в пышном оплечье из чернобурок с большим капюшоном, полы ее алой накидки ярко смотрелись на фоне белого снега. Она была такая радостная и веселая, такая нежная со своим малышом… Неужели эта женщина способна решиться на убийство? Хотя, если учесть, как долго она живет в неопределенности, выслушивая оскорбления и обвинения в грехе прелюбодеяния… Тут кто хочет затаит злобу и страх.

Однако сейчас Зоя радовалась, общаясь с маленьким сыном. И, наблюдая за ее играми с малышом, Светорада решилась переговорить с ней.

Но едва княжна вышла из укрытия и приблизилась, едва Зоя увидела Светораду, как ее еще минуту назад радостное лицо помрачнело. Все еще держа сына на руках, она хотела уйти, даже сказала спутникам оградить ее от этой встречи, но Светорада, резко отстранив преградивших ей путь евнухов, учтиво поклонилась и стала просить выслушать ее.

– Я знаю, что не вызываю у вас расположения, сиятельная госпожа, знаю, что наши отношения и с натяжкой нельзя назвать терпимыми, однако, поверьте, мне есть что вам сказать. И это важно.

Черные волосы Зои при свете дня отливали синевой. Даже пушистый мех чернобурки подле ее уложенных вдоль лица кос казался светлым. А еще при ближайшем рассмотрении княжна отметила, что над маленьким пухлым ртом Зои пробивается темный пушок. И все равно это была красивая женщина, высокая, статная, величественная. Чем не достойная августа для державы ромеев?

– Не гневайтесь на меня за дерзость, – заговорила княжна, когда няньки забрали у Зои малыша и они вдвоем пошли по аллее среди укрытых снегом статуй. Охрана женщин держалась на некотором отдалении от них, и они могли говорить, не опасаясь подслушивания.

Светорада начала с того, что сейчас они обе оказались в относительно равном положении: обе жили с правителями ромеев невенчанными и считались прелюбодейками. Но если насчет только недавно принявшей христианство Янтарной этому еще можно найти объяснение, учитывая, что ее возлюбленный все еще связан узами брака, то для Зои Карбонопсины, женщины знатного рода, родственницы флотоводца Имерия, такое положение и впрямь выглядит оскорбительным. Конечно, женщин правителей охраняет высокое положение их мужчин, однако людям не закроешь рты, и любая венчанная ромейская жена имеет право считать себя более честной и достойной, чем они. И если церковники до сих пор не могут определиться в вопросе брака императора и матери его наследника, то на что надеяться Ксантии? Александр слишком мягок и беспечен, чтобы настаивать, он привычно занял место за братом, и пока не состоится брак Льва и Зои, их с Александром брачный вопрос вряд ли будет рассмотрен.

– Для меня было полнейшей неожиданностью, когда Николай Мистик отказал Александру посодействовать в расторжении союза с Софьей Дукой, – впервые поддержала беседу Зоя. – Он всегда и во всем потакал кесарю, а тут, когда никто не сомневался в его благоволении, патриарх вдруг занял непримиримую позицию.

– Ну, о милости патриарха к кесарю мне не рассказывал только ленивый, – засмеялась Светорада. – Однако странно, что он защищает Софью именно сейчас, во время бунта ее отца.

– Надоела мне эта тема, – резко прервала Светораду Зоя. – Я поняла, что вы, как и я, заинтересованы в решении вопроса в нашу пользу, но что изменится, если мы посочувствуем друг другу?

«Она сказала „мы“, – отметила про себя Светорада. – Похоже, ее неприязнь не так уж глубока, как я думала. И возможно, попытки избавиться от меня предприняты не по ее приказу».

Вслух же сказала совсем другое:

– Ответьте мне, новообращенной и еще не вникнувшей во все тонкости христианских обрядов: неужели без соизволения патриарха вас с императором не может обвенчать иной священник?

Зоя остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену. Смотрела перед собой огромными черными глазами. И вдруг рассмеялась.

– Как все просто! Воистину, насколько надо было патриарху заморочить нам с императором голову, чтобы столь простое решение не пришло на ум никому из нас.

Однако уже в следующий миг ее лицо омрачилось.

– Но Николай Мистик – глава Церкви. Мало кто из священнослужителей захочет противостоять его решению, опасаясь быть расстриженным.

– Да ну? Разве значительная плата не убедит кого– либо из менее ретивых служителей отказаться от доли жить в сутане ради безбедной жизни в миру?

Теперь Зоя внимательно смотрела на Светораду.

– Вы действительно желаете помочь нам?

– Я желаю, чтобы вы стали императрицей. И помогли потом нам с кесарем.

И опять Зоя пристально смотрела на нее. Какие глаза! Светорада с трудом выдержала взгляд ее глубоких темных очей.

– А вы так хотите соединить свою судьбу с кесарем? – спросила Зоя в свою очередь.

Светорада мило улыбнулась.

– Думаю, половина женщин Константинополя будет рыдать в подушки от зависти, когда я стану кесариной. Госпожа, я понимаю, что вы почитаете и любите светлейшего Льва Мудрого, у вас от него сын, но неужели вы никогда не замечали, что Александр моложе и красивее его? Да, я люблю кесаря и хочу стать его женой. К тому же вы умная женщина и наверняка догадались, с какой целью привел меня перед светлейшие очи базилевса Николай Мистик. Но подле императора был Александр. И это решило мою участь. Я выбрала из двух августейших братьев младшего, отнюдь не задумываясь о пурпуре власти!

Похоже, Зоя ей поверила. Не могла не поверить, ибо в этот миг Светорада действительно любила кесаря, любила свою мечту, свое счастье, он был таким дерзким, таким необузданным, таким влюбленным в нее… От княжны, казалось, исходил нежный свет ее убежденности в том, что она может вновь любить и быть любимой.

В тот же вечер императора и Зою обвенчал один из палатийных священников. Потом был созван весь двор, и во дворце Августия, освещенном множеством свечей, царедворцы наблюдали, как Лев венчал свою жену на царство. Светорада стояла в толпе приглашенных, наблюдая за торжественной церемонией. Без церемоний двор не мог. И недолюбливавший патриарха Самона уж постарался, чтобы все выглядело как должно. Играл орган, величественно звучал хор, когда Лев сам накинул на плечи Зои пурпурную хламиду и короновал ее диадемой августы. Затем весь двор в церемонном величии двинулся в церковь Святого Стефана, где прошла торжественная литургия.

На другой день весть о случившемся разнеслась по Константинополю. Было самое преддверие Рождества, люди готовились к великому празднику, однако весь город только и говорил о том, что Зоя наконец– то стала императрицей. Кто– то считал, что эта история пришла к должному завершению, иные уверяли, что подобными действиями император оскорбил Церковь, и все спорили, ругались, доходило даже до драк. И конечно же, обо всем узнал патриарх. Наверняка он был оскорблен, но уже ничего не мог изменить. Зоя стала законной женой императора, хотел Николай этого или нет, и все, что он мог, это лишить сана венчавшего ее священника. Вряд ли тот сильно скорбел по поводу своего расстрижения, ибо Палатий он покидал небедным человеком.

Александр прибыл в Палатий через день и был ошеломлен новостью.

– Как все просто разрешилось, – дивился он. – Однако не думаю, что Николай будет теперь добрее к нам. Если раньше мы еще могли надеяться, что он пойдет нам навстречу, то теперь обозленный патриарх вряд ли согласится дать мне развод. Константин Дука по приезде сразу отправился во дворец патриарха, чтобы вызнать вести.

– Или ходатайствовать за свою сестру, – добавила княжна. – Как ты не поймешь, Александр, что он сделает все, чтобы она осталась кесариной. Хотя… разве только забота о сестре вынуждает твоего дражайшего Константина столько времени проводить подле патриарха?

Александр посмотрел на нее с удивлением.

– А ты, как я погляжу, входишь во вкус интриг, моя нежная наяда.

Светорада видела, что он недоволен. И все же она не могла не отметить, что кесарь соскучился по ней. Он был ласковым, внимательным, ночью они опять предавались страсти со всевозможными ухищрениями, и Светораде вновь стало казаться, что она готова принять его таким, каков он есть. По крайней мере, ей не пришлось, как еще недавно, притворяться, будто ей хорошо с ним.

Настало Рождество. С раннего утра весь двор собрался для выхода на службу в собор Святой Софии. Шли целой процессией: несли хоругви и золотые кресты; диаконы кадили, звякали цепи и крышки кадильниц, плыл ароматный ладан, хор распевал Пасхальный канон. Выпавший недавно снег уже растаял, было серо, грязно и ветрено, однако нарядное и торжественное шествие являло собой яркое и прекрасное зрелище.

Светорада шла рядом с первыми людьми империи. В новой роскошной диадеме, обвитая лором, как знатная патрикия, она находилась среди жен членов синклита и смотрела туда, где во главе процессии шествовали император с императрицей. За ними следовал в богатом венце кесарь Александр. Софья Дука, тоже в царственном пурпуре, двигалась, немного поотстав, но сопровождал ее не муж, а брат. Княжна услышала, как сзади кто– то сказал:

– Наш кесарь дает понять, что, несмотря на его дружбу с Константином, он уже не сойдется с его сестрой.

Светорада не смогла сдержать довольной, торжествующей улыбки. Ей нравилось это Рождество.

Но тут, когда императорская чета поднялась к широко раскрытым воротам храма, на пороге неожиданно возник патриарх Николай. Шагнув навстречу и раскинув руки, он словно хотел преградить им путь.

– Анафема! Изыди, автократор ромейский! – воскликнул он. – За нарушение законов нашей святой Матери Церкви тебе возбраняется переступать пределы храма и присутствовать на литургии!

Повисла напряженная тишина. Площадь перед Святой Софией была заполнена народом, но гомон мгновенно стих, так что стал слышен даже отдаленный крик чаек над морем.

– Я не нарушал законов Церкви! – после паузы ответил Лев и хотел пройти мимо патриарха в храм, но Николай опять преградил ему путь.

Светорада какое– то время наблюдала за происходящим с не меньшим удивлением и испугом, чем иные собравшиеся. Император и патриарх несколько минут просто препирались, Лев даже пытался оттолкнуть Николая, но тот не уступал. Из храма уже лились звуки литургии, а патриарх заявлял, что с согласия митрополитов и епископов он отлучает своевольного Льва от причастия и присутствия на богослужении.

– Если же ныне ты войдешь в храм насильственно, то я и все священнослужители развернутся и уйдут, а твой народ не получит святости в этот день.

И тогда Лев заплакал. Все видели, как он опустился на колени перед Николаем, лобзал его руки, молил снять наказание хотя бы ради праздника. Патриарх упорствовал, и плач императора вскоре перешел в громкие рыдания. Это была тягостная картина. Только когда Александр, выйдя вперед, поднял сотрясающегося от плача брата с колен и что– то сказал патриарху, тот немного смилостивился. Обратившись к рыдающему базилевсу, Николай сурово произнес:

– Пусть твоя царственность в соответствии с обычаем пройдет правой стороной. Ты сможешь следить за всем происходящим в церкви из митатория.

Только когда Лев с Зоей послушно направились в расположенный с правой стороны Святой Софии митаторий, остальным было разрешено продолжить шествие. Но в течение всей службы присутствующие слышали громкие рыдания Льва, доносившиеся из– за занавесок митатория.

Праздник был испорчен. Даже происходивший в дворцовом зале Двенадцати лож пир, куда явились с поздравлениями и приготовленными заранее подарками представители политических партий, прошел тише обычного и рано закончился. Может, в самом городе люди и радовались Рождеству, но Священный Палатий притих.

Ночью Александр сказал Светораде:

– Все– таки моему Константину Дуке удалось уговорить Николая, чтобы тот снял наказание к празднику Богоявления.[116] Сейчас Константин особо в чести у Николая, но… нам с тобой вряд ли стоит поднимать вопрос о разводе. Ныне род Дук как никогда пользуется поддержкой Церкви.

«С какой это стати? – лежа подле притихшего Александра, думала Светорада. – Патриарх что– то уж больно почитает их. И это в тот момент, когда народ на улицах кричит, что оскорбивший Церковь Лев недостоин трона. Опять все говорят о приходе прославленного Андроника. Хотя… Может, именно на это и рассчитывает Николай? Лев проявил полную непокорность Церкви, что сразу дало Андронику повод приблизиться к престолу».

Княжна снова вспомнила свой первый визит к патриарху, когда она услышала, как он отправляет гонца к мятежному Дуке. «Нашему дражайшему сыну Андронику», – сказал тогда Николай на болгарском языке, не ведая, что славянские наречия очень близки и что «девочка» Ксантия могла его понять.

Светорада взглянула на заснувшего подле нее Александра. Нет, ее прекрасный возлюбленный не настолько надежен, чтобы она решилась доверить ему свои подозрения насчет связи патриарха с мятежным Дукой. Александр скорее поверит Константину Дуке, нежели ей, да и не нравится кесарю, что она вмешивается в политику.

Тем не менее в народе все больше говорили о прославленном Андронике, а не об отстраненном от Церкви императоре. Когда Светорада на другой день отправилась поздравить Глеба с Рождеством, понесла ему подарки, Ипатий в беседе с ней заметил:

– Я не удивлюсь, если сейчас флот Андроника подойдет к Константинополю и жители сами поспешат открыть ему ворота столицы.

Но море штормило. Даже самый отчаянный флотоводец вряд ли решился бы искушать судьбу, когда морская пучина столь опасна. Оставалось надеяться, что в день Богоявления патриарх уже не будет так суров к ослушавшемуся его Льву Философу.

Тщетные надежды. Тягостная сцена с рыданиями и мольбами у входа в храм повторилась вновь. Николай заявил, что он уже не властен что– либо изменить: отцы Церкви, все как один, отказываются простить непослушного базилевса.

Обстановка становилась взрывоопасной. Императоров в Константинополе устраняли от власти и за меньшие прегрешения, чем разрыв с всемогущей Церковью. Но чем менее почитаем становился Лев, тем больше людей стремились выказать свою преданность Александру. Никогда еще кесаря не одаривали с такой щедростью, как в эти дни, спеша к нему на поклон во дворец Дафны. Даже Софья Дука вышла из своего укромного гинекея и присоединилась к нему. И впервые за все время она словно заметила подле мужа его возлюбленную.

– А что, спрашивается, делает тут эта особа?

Светорада сжалась, увидев, каким растерянным стало лицо кесаря. Он мог быть дерзким и смелым, чувствуя свою защищенность. Но сейчас, когда его всемогущий брат был в стороне, а Александру приходилось решать, подняться ли до вершин, предав Льва и положившись на помощь Дук, или остаться верным брату и возлюбленной, но отказаться от власти, он попросту терялся. Хорошо еще, что из– за свойственной ему нерешительности кесарь не взялся устроить переворот. Даже чужая среди ромеев русская княжна понимала, насколько сейчас он мог преуспеть в этом вопросе.

И еще Светорада осознала, что ее положение стало шатким, как никогда ранее. Поэтому, воспользовавшись тем, что через Прокопию она часто виделась с Евстафием Агиром, княжна попросила проэдра добиться для нее встречи с августой.

Агир был удивлен.

– Вам лучше обратиться к Феофилакту Заутца, – заметил он. – Он назначает аудиенции к Зое Карбонопсине.

– Вряд ли это удачная мысль, магистр, – грустно усмехнулась Светорада. – Ведь Феофилакт всегда недолюбливал моего прежнего жениха Ипатия, и эта неприязнь отчасти коснулась и меня.

Агир какое– то время размышлял. Сказал, что сейчас, когда император с женой так обеспокоены происходящим, им не до приемов. Однако подле него сидела Прокопия и, положив свою ладошку на локоть этого одетого в траур вельможи, стала просить его не отказывать в просьбе милой госпоже Ксантии. Агир, хоть и был уже мужчиной в летах, начинал светиться, как юнец, от ласкового голоса Прокопии. Он не мог ей отказать.

Уже поздним вечером следующего дня к Светораде явился протоспафарий Феофилакт Заутца, не так давно назначенный смотрителем покоев августы, хотя обычно эту должность занимали только евнухи. Для Феофилакта же было сделано редкое исключение. Люди поговаривали, что Лев возвышает Феофилакта из– за родства того с бывшей женой Льва, которая была из рода Заутца. Но Светорада подозревала, что продвижению Феофилакта как– то способствует патриарх Николай, которому был необходим в окружении императора свой человек. То, что Феофилакт шпион патриарха, она знала давно. Не забыла еще, что именно этот человек свел ее с Николаем Мистиком. Но ведал ли император о связи Феофилакта с патриархом? И как это можно использовать? Феофилакт относился к Янтарной недружелюбно с тех самых пор, как она сошлась с Александром, не оправдав их с Николаем надежд. Но Светорада все же чувствовала себя в какой– то степени обязанной Феофилакту, так как помнила, что именно он забрал ее из лепрозория.

Она думала об этом, пока протоспафарий августы вел ее мимо многочисленных разноцветных колоннад, мимо застывших стражей– эскувиторов с огромными, каплевидной формы щитами. Они спускались и поднимались по полированным лестницам, проходили через залы, где в навощенных до глянца полах отражалось пламя настенных светильников с горевшей нафтой.[117]

Когда же они приблизились к вестибюлю дворца Камил, где был расположен гинекей Зои, Феофилакт вдруг с такой силой схватил княжну за руку, что она невольно ахнула.

– Думай, тварь, что станешь говорить при Карбонопсине! – почти зашипел он ей в лицо сквозь сжатые зубы. – Одно лишнее слово… и я отправлю тебя туда, куда давно следовало отправить такую блудливую язычницу.

После того как он отпустил ее, Светорада, потирая болевшее запястье, подумала, что к тем, кто мог пытаться убить ее, прибавился еще и Феофилакт. Зря она испытывала к нему благодарность…

В гинекее Зои важные дамы расступались, давая Янтарной проход. Открылась золоченая, украшенная цветными эмалями дверь. Зоя приняла княжну в своем личном покое. Правда, сказать, что приняла, значило бы погрешить против столь любимых тут церемоний. Зоя ходила по комнате, ломая руки, ее иссиня– черные волосы рассыпались по спине, она была в простом светлом платье, только на плечи была накинута опушенная соболем пурпурная пелерина.

Зоя лишь кивнула в ответ на поклон Светорады, продолжала метаться по покою, то приближаясь к большому камину, в котором жарко горел огонь, то удаляясь в тень, к висевшим в углу иконам. Она молчала, поэтому молчала и княжна, окидывая взором немыслимую роскошь опочивальни августы: золотые звезды на лазурном, как небо, потолке, нарисованный на полу павлин с дивно расходящимися перьями, алые стены с фигурами застывших в мозаичном исполнении великих людей империи. Неожиданно Светорада заметила, как одна из фигур зашевелилась и вперед вышел высокий смуглый мужчина в белых одеждах, с длинными, зачесанными назад волосами. Светорада даже вздрогнула от неожиданности, потом поняла, что перед ней всемогущий евнух Самона – сподвижник Зои, но враг Николая. Придя в себя, княжна поклонилась.

– Базилиса Зоя поведала мне о том, как вы помогли ей, – высоким, но вполне мелодичным голосом заговорил Самона, беря Светораду за кончики пальцев и подводя к обитому алым шелком креслу. Усадил, сам налил ей вина в бокал. – Это было благое деяние, госпожа Янтарная, однако, как оказалось, оно повлекло за собой неожиданные и опасные последствия.

– Да, да! – взволнованно вскричала Зоя. – Я действовала, не подумав. И теперь Лев день и ночь льет слезы, ибо наше положение стало шатким, мы можем лишиться всего! Эти черноризцы оскорбляют нас, они возмущают государство и Церковь! Они уличают моего супруга в желании следовать указанию Папы, а не решению православного Собора. Они говорят о Дуке…

– Кто, интересно, говорит? – невинно спросила Светорада и усмехнулась, пригубив бокал.

– Да все! – Зоя была на грани истерики. – Лев выходил к ним с сыном на руках, умолял простить нас, говорил, что нам необходимо было сделать Константина законным царевичем. Эти лицемеры умиляются при виде Константина, некоторые даже говорят о своем сочувствии, но едва они уходят, как опять все начинают твердить об анафеме и хвалят Дуку.

– Значит, вы хотите сказать, что влияния патриарха для них достаточно, чтобы стать изменниками?

Зоя только махнула рукой. Села на небольшой табурет перед камином, обхватила себя за плечи, словно озябла, и стала смотреть на огонь, чуть раскачиваясь. Она не уловила намека. Но тут был Самона, и Светорада заметила в его глазах интерес.

– Насколько я знаю, вы не так давно вошли в лоно нашей святой Матери Церкви. У вас иное мышление, отличное от нашего. Вы дали Зое дельный и неожиданный совет. Может, и сейчас, раз вы добились аудиенции, вам есть что сказать. Если, конечно… – тут его лицо стало отчужденным, – если вы не пришли требовать награды за услугу.

– Тогда я выбрала не самый подходящий момент, – мило улыбнулась княжна, сама дивясь собственному самообладанию. – А пришла я к вам, чтобы спросить: разве положение Николая Мистика так уж незыблемо? Разве не бывало случаев, когда лишали сана патриарха и более достойных людей?

Зоя быстро оглянулась, Самона картинно прижал руки к щекам. Потом сказал:

– Вы и впрямь думаете иначе, чем мы. Однако Николай Мистик – крестный брат базилевса, и он…

– Ведет себя отнюдь не по– родственному, – закончила Светорада. И, чтобы не дать им опомниться, спросила: – Есть ли в империи священнослужитель, которого почитают не менее, чем Николая Мистика? Есть ли такой, с кем считается император, чьим мнением он дорожит, к кому прислушивается? Не может быть, чтобы среди такого количества епископов, митрополитов и игуменов не было никого, кто бы не был достоин заменить Николая как главу православной церкви.

– Соперником Николая долгое время считали архиепископа Арефу Капподакийского, – задумчиво произнесла Зоя. – Но он сейчас поддерживает патриарха. Есть еще игумен Псамафийского монастыря, но он такой святоша…

– Он святой человек! – неожиданно прервал ее Самона. Глаза его вспыхнули: – Игумен Псамафийский как раз тот человек, который нам нужен! Он известен своей святостью, к нему прислушиваются. Да и Лев доверяет ему. До того как император сделал Николая патриархом, именно Евфимий был его духовником, да и сейчас базилевс часто о нем вспоминает, жалеет, что игумен Евфимий совсем отошел от светской жизни, посвятив всего себя служению Господу.

– И этот святой человек захочет соперничать за патриарший престол со столь коварным интриганом, как Николай? – Зоя иронично скривила яркий ротик.

– А если возникнут иные причины лишить Николая сана? – вкрадчивым голосом спросила княжна. – Если место патриарха окажется свободным, примут ли церковники своим главой почтенного и святого Евфимия?

Самона усмехнулся.

– Похоже, вам опять есть что сказать.

И княжна сказала. Сообщила, что если все отцы Церкви так единодушны в борьбе против Льва и Зои, то это можно списать на власть и влияние на них патриарха. Сказала, что если в городе есть люди, которые организуют процессии, требующие возвращения Андроника Дуки, то ведь кто– то ими руководит. И этот руководитель, несомненно, человек влиятельный и богатый, способный оплатить подобные сборища. Этот же могущественный человек вполне может вбить в головы своих прихожан мысли о спасителе империи извне, когда четвероженец Лев отлучен от Церкви. И еще: разве всегда столь снисходительный к просьбам кесаря Николай не отказал ему, когда речь зашла о разводе Александра с дочерью изменника Дуки? И разве Константин Дука не заручился прежде всего поддержкой патриарха, перед тем как явиться к автократору? Константин мог бы стать великолепным заложником в противостоянии с его отцом Андроником, но Николай представил его ко двору как преданного сторонника, ищущего убежища, и Лев принял его, лишив себя возможности влиять на отца через сына.

– Это все только домыслы, – задумчиво подытожил Самона. – Об этом стоит подумать, но доказательств у нас нет.

И тогда Светорада поведала, как при ней Николай Мистик отправлял послание своему «дражайшему сыну Андронику». Андроник всего лишь имя, но много ли у патриарха таких Андроников, коих он называет «дражайшими» и с коими ведет тайную переписку?

От ее слов Зоя едва не взвизгнула, вскочила, уже схватила золоченый молоточек, чтобы ударить в диск, но Самона удержал ее руку. Пояснил, что слов одной женщины, пусть и известной красавицы Янтарной, недостаточно, чтобы сбросить такую глыбу, как Николай Мистик. Но они могут начать расследование, заслать шпионов…

– Один шпион патриарха и так находится подле вас, – заметила Светорада, невозмутимо любуясь игрой пламени на своих перстнях. Мельком подумала, что она так и не рассталась с обручальным кольцом Ипатия, украшенным желтоватым топазом. Нехорошо, надо будет отдать его. И эта сторонняя мысль немного успокоила ее, подарила мгновение, чтобы собраться с духом перед тем, как она отдаст человека на пытки и муки.

Они слушали ее внимательно. Самона согласно кивнул, когда княжна напомнила, как некогда был раскрыт заговор родственников прежней императрицы, раскрыт при пособничестве араба– евнуха Самоны, после чего и началось его возвышение. Поведала, что Феофилакт Заутца был отправлен стратигом в Херсонес – не самую суровую ссылку, если учесть, как поплатились за измену иные из рода Заутца. Но в Херсонесе Феофилакт проявил себя так, что его ждала только тюрьма, однако вместо этого он получил иную должность, а затем постоянно возвышался, что свидетельствует о существовании сильного покровителя. И вот, наконец, он появился в Палатии, где стал сперва спальником, а потом и препозитом покоев августы – и это несмотря на то, что подобные должности обычно достаются только евнухам.

– Льву было приятно видеть в своем окружении родственника его почившей в бозе любимой жены, – заметила Зоя и, немного подумав, добавила: – А ведь за Феофилакта Заутца просил именно Николай!

Зоя и Самона переглянулись, стали о чем– то догадываться. Когда же Светорада, выразительно взглянув на Карбонопсину, сказала, что ее свел с патриархом именно Феофилакт – и благородная Зоя знает, с какой целью, – августа напряглась. Значит, теперь этот человек состоит при ее особе в качестве поверенного. Но он поверенный и Николая Мистика.

Самона в конце концов перестал сомневаться.

– Ударь в диск, вызови стражу, – позволил он августе.

Светораду дивило, какое влияние этот евнух имеет на облаченную в пурпур базилису. И она предпочла размышлять о дворцовых интригах, чтобы отбросить мысли о том, на что она обрекла несчастного Феофилакта. Да, она избавилась от врага, но вместе с тем ей становилось не по себе от мысли, что предстоит пережить последнему из рода Заутца. Там, куда его отведут под стражей, вызнают все. И не стоило сомневаться, что ему будет о чем поведать. Под рукой палача…

Глава 10

Зима в Константинополе была короткой и мягкой. Реки и ручьи не замерзали, лужи лишь под утро покрывались ледком, да и тот быстро таял. Порой с востока налетал порывистый ветер, трепал деревья, раздувал пламя в жаровнях, а потом опять наступала тишина.

В один из таких тихих вечеров Светорада, набросив соболью накидку, стояла на террасе, смотрела на зеленые сады Палатия. Надо же, на Руси этот месяц называют лютым,[118] а тут зимняя стылость – лишь повод покрасоваться в мехах. Тем более что ныне, особенно после разгрома колонии русских купцов, меха как никогда в цене.

Светорада сняла светлые замшевые перчатки и положила руки на холодный мрамор балюстрады. День был тихим и серым, однако она чувствовала себя превосходно. Маленькая русская княжна с берегов далекого Днепра стала входить во вкус интриг в Палатии. И она была несказанно горда собой. Надо же, сколько всего произошло по ее воле!

Она вспомнила, как после признаний Феофилакта весть об измене Николая Мистика сообщили Льву и тот сперва не желал в это верить. Но на день великомученика Трифона,[119] во время дворцового пира в честь памяти святого, Лев, переступив через гордость, все же решился пригласить патриарха во дворец. Тот явился – важный, непреклонный, в окружении многочисленных отцов Церкви. На императора смотрел со снисходительным пренебрежением. И Лев опять принялся плакать и просить снять епитимью. И вдруг, когда патриарх, устав выслушивать мольбы автократора, встал, чтобы уйти, Лев неожиданно переменился в лице и преградил ему дорогу.

– Уж не думаешь ли ты, что мятежник Дука скоро вернется сюда из Сирии, чтобы поблагодарить тебя за все, что ты сделал против меня? – спросил император.

Такого выпада Николай не ожидал. Он изменился в лице, отшатнулся, потом вдруг подхватил полы своей рясы и кинулся бежать. Но бежать ему было некуда. Все переходы охранялись веститорами, солдатами имперской гвардии, которые схватили патриарха и перед всем собранием бросили к ногам императора.

Лев даже ростом казался выше, когда, глядя сверху вниз на поверженного главу Церкви, произнес:

– Данной нам Богом властью мы обвиняем тебя, Николай, в оскорблении нашего императорского величия, в измене, поддержке наших врагов и подстрекательстве наших подданных. Твои приспешники во всем сознались, и сегодня же судьям будет выдана твоя переписка с мятежником Андроником Дукой. Увести его!

Уже на другой день свергнутого и осужденного главу Церкви свели по ступеням гавани Вуколеон и, несмотря на бурное море, посадили в малое суденышко, чтобы переправить в Иераю. Оттуда Николай с трудом добрался до Галакрийской обители, где ему отныне надлежало замаливать свои грехи. Рассказывали, что патриарх чуть не погиб в дороге, ибо у него не было ни теплой одежды, ни пищи, а идти пришлось по открытой заснеженной местности.

Император же, казалось, и думать о нем забыл. Явившись на другой день на заседание синклита, Лев обратился к присутствующим с речью:

– Святейшие наши владыки, честные отцы и уважаемые граждане! Вам, без сомнения, известно, что я обращался к досточтимым иерархам и настоятелям святых обителей с вопросом относительно того, чтобы мы разрешили наши споры с Церковью и привели наш мир к согласию. И вот теперь, когда мы избавились от главного разжигателя смуты, я прошу вас избрать на пост главы нашей Церкви того, кто давно достоин этого, кто проявил себя как поборник веры и святой человек. Внемлите же мне! А я выдвигаю на ваш суд, о боголюбезное собрание, имя того, кто достоин стать во главе нашего христианского мира и благостно пасти его, аки пастырь.

Имя настоятеля Псамафийского ни у кого не вызвало серьезных нареканий, и уже через несколько дней новый патриарх Евфимий проводил службу в великом храме Святой Софии.

Патриарх Евфимий, сухой, лысый, длиннобородый старик с косматыми бровями, носил черную монашескую скуфью с расширенным кверху плоским дном и черную рясу из грубой шерсти. Даже зимой от патриарха исходил запах немытого тела. Он слыл праведником. Поговаривали, что Льву пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его занять освободившееся место патриарха. Ну да базилевсу уже было не привыкать к мольбам перед церковниками. Главное, что Евфимий согласился признать законность четвертого брака императора, хотя, правда, позже настоял, чтобы Лев издал закон, что отныне даже третий брак иных граждан не будет считаться праведным.

Все эти новости, конечно, волновали империю, однако Светораде сейчас они уже не казались столь важными. Она толкнула камешек, с которого началась эта лавина, по ее инициативе новый патриарх занял свое место, он же благосклонно выслушал речи Льва о разводе кесаря с Софьей Дукой. Более того, Софью услали из Палатия, заточив в один из столичных монастырей. К удивлению Светорады, об этом лично позаботилась императрица Зоя.

– Вы оказали нам немалую услугу, подданная наша, и я должна вас как– то отблагодарить. Ибо я не хочу, чтобы теперь с вами что– то случилось. А благочестивая Софья… – Зоя чуть скривила свои маленькие пунцовые губки, – эта святоша вряд ли оставила бы свои попытки избавиться от вас.

Светорада так вздрогнула, что звякнули ее украшения.

– Уж не связано ли ваше благодеяние с прежними попытками покушений на мою жизнь?

Зоя милостиво улыбнулась.

– Вы догадливы, Янтарная. Так что я не только поспособствовала разводу кесаря с Софьей Дукой, но и избавила вас от опасной соперницы. И теперь эта гнусная святоша больше не будет угрожать вам. Однако, – тут густые брови августы сошлись к переносице, – не рассчитывайте, что я и в дальнейшем буду проявлять к вам благоволение. Вы чужая в Палатии, и вы слишком хитры, чтобы я считала себя вашей постоянной покровительницей.

Да, наладить отношения с Зоей Светорада не могла. Ту слишком задевало, что в Палатии многие подражали именно Янтарной, а не признанной красавице базилисе. Это оскорбляло Зою. Она вообще была очень странной и вела себя непримиримо. Светорада узнала, что даже всегда помогавший Зое Самона теперь в немилости у нее. И если раньше они были союзниками в борьбе против Николая Мистика, то теперь оба видели друг в друге соперников по влиянию на императора. Они сошлись еще только раз, когда в один голос потребовали удалить из Палатия Константина Дуку. Сын мятежника отныне был заключен под стражу в удаленном от Священного Палатия Влахернском дворце. И хотя пленника содержали там с роскошью, он не имел права покидать место своего заключения, дабы не потворствовать заговорам в пользу своего отца Андроника.

Сама же Светорада могла торжествовать. Делу о ее браке с кесарем дали ход, враги были повержены, а строгий Евфимий велел Александру избавиться от своего беспутного окружения. По сути, сейчас с кесарем остался только Варда, да и то больше как начальник охраны при Дафне, а не придворный. Но возможно, именно потому что его ущемили в желании иметь свой собственный штат из любимцев, Александр проводил слишком много времени с Вардой. Со Светорадой же он был печален и удручен. Как– то, навестив княжну ночью, он просто лег и, разняв ее нежные руки, угрюмо произнес, глядя в мозаичный потолок:

– Супружеское ложе. Какая скука!

У Светорады болезненно сжалось сердце.

– Ну, оно, замечу, никакое не супружеское. Нам еще надо постараться, чтобы стать мужем и женой.

После довольно продолжительной паузы Александр ответил:

– Пока патриархом был Николай, я еще мог на что– то надеяться. А вот недолюбливающий меня Евфимий… Да этот святоша скорее предаст меня анафеме, чем благословит наш союз.

Теперь Александр пребывал в постоянной печали. Только в обществе Варды он несколько оживал. Все время зазывал его в покои, они говорили о войсках, о скачках, о соревнованиях. Вот и сегодня, едва установилась тихая ясная погода, Александр вместе с Вардой отправились на воинские учения. Наверное, пробудут там до вечера. Светорада не ведала, навестит ли ее сегодня кесарь или опять она будет ночевать одна. Это было единственное, что тревожило ее. Она уже поняла, что кесарю претит спокойная жизнь. Пока были препятствия, пока он видел в ней дикую наяду, а не покорную любящую женщину и возможную благочестивую супругу, она его волновала. Даже их ссоры разжигали в нем вожделение. Теперь он словно потерял интерес к их любви.

Александр и впрямь не вспоминал о княжне, пока они с Вардой занимались воинскими тренировками на плацу. Кесарь почти с любовью смотрел, как, пустив коня рысью, Варда проносится мимо мишеней, как натягивает длинный лук, как метко пускает стрелы в мишень.

– Стреляешь, как сам Парис! – заметил кесарь.

– Просто я, в отличие от вашей августейшей особы, могу сосредоточиться, – заметил Варда, сдерживая скакуна и легко соскакивая на землю. – Вы же все время нервничаете, злитесь, вам не хватает спокойной наблюдательности и хладнокровия, так необходимых воину.

– Да? А как же тогда стихи: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»?

– Это всего лишь стихи. Как и эти: «На горе мужчинам посланы женщины в мир – причастницы дел нехороших».

– Оставь Ксантию в покое, – сказал кесарь и бросил на Варду хмурый взгляд из– под неправдоподобно длинных ресниц. – Она под моим покровительством.

– Она – змея!

– То– то ты так защищал ее, когда Константин предлагал мне разыграть Ксантию между нами в кости.

– Кесарь, – Варда серьезно посмотрел на него, – одно дело, когда Ксантия интригует и строит заговоры за вашей спиной. Другое, когда на вашу невесту зарится другой мужчина. Это удар по вашей чести.

Александр молчал, смотрел, как слуга уводит скакуна, ласково похлопывая ладонью по его атласному крупу.

– Покажи тот захват, каким победил меня в прошлый раз в единоборстве, – предложил он после паузы.

Они начали бороться. Это была известная еще со времен древних эллинов борьба, когда мужчины борются в обхват, когда силу побеждает сила. Противники были почти равны: оба худощавые, мускулистые, жилистые. Варда немало упражнялся в воинском искусстве, пока служил в фемах, Александра обучали самые опытные наставники. Они обхватили друг друга поперек тела и тужились, стараясь оторвать противника от земли или, наоборот, осадить вниз. И вдруг, когда Варда уже несколько раз почти поднял Александра, кесарь изловчился и сделал быструю подсечку. Варда не ожидал подобного, охнув, он потерял равновесие и рухнул на песок площадки. Александр сперва оказался сверху, но и он, вдохновленный победой, на миг ослабил хватку. Варда тут же воспользовался моментом и перехватил его руку, сжал. Александр почти смеялся, разжимая хватку.

– Ну, признаешь себя побежденным?

– Нет!

Обоих веселила эта возня, Александр любил неуступчивых, ему нравилось добиваться своего, а Варда считал себя хорошим воином, чтобы сдаваться даже в угоду кесарю. И все же сегодня был не его день, а может, он просто не ожидал, что Александр опять применит хитрость. Неожиданную хитрость, ибо, когда Варда был весь в запале боя, кесарь быстро наклонился и поцеловал его. Варда снова охнул, руки его дрогнули, и он оказался распластанным на земле под навалившимся сверху Александром, который захлебывался от хохота.

Постепенно смех кесаря стих, он смотрел на Варду серьезно и внимательно, а в серых глазах Варды появилась паника. Оттолкнувшись длинными ногами, он вырвался из– под прижимающего его к земле кесаря, резко встал. Александр глядел на него снизу верх, насмешливо и игриво, потом протянул руку, и Варда помог кесарю подняться, не осмеливаясь при этом смотреть тому в глаза.

– Я солдат, мой кесарь, не требуйте от меня большего, – сухо сказал он.

Александр отряхнул кудри, потом провел пальцем по тонкой полоске бороды Варды, очерчивающей его сильный подбородок.

– Себе, что ли, такую отпустить?

– Это вам надо обсуждать с госпожой Ксантией, не со мной.

Александр усмехнулся какой– то своей мысли, но через миг, словно что– то вспомнив, внимательно взглянул на Варду.

– А на что ты намекал, говоря о ее интригах за моей спиной?

Варда скупо улыбнулся, и в его глазах замерцал мстительный огонек.

Позже кесарь разыскивал свою Янтарную по всему Палатию. В последнее время у нее, похоже, пропало желание сидеть во дворце Дафны, как какой– нибудь добропорядочной матроне, и Александр находил ее то следящей за укладыванием мозаики в церкви Святой Ирины, то гуляющей в саду, а один раз обнаружил княжну в зверинце под ипподромом. Она расспрашивала смотрителей зверей о повадках безобразных краснозадых обезьян, похожих на собак, которые очень забавляли ее своим видом. Обычно непоседливость и любопытство Ксантии импонировали кесарю, в душе которого все еще оставалась некая ребячливость, но в этот раз он даже накричал на бедную Дорофею, когда та толком не смогла объяснить, где ее госпожа. Ушла вроде бы с Агиром и Прокопией в сады. Однако эту парочку престарелых любовников Александр встретил довольно скоро возле большого бассейна– чаши с замершим на зиму водометом. А Ксантия…

В конце концов он догадался, где может разыскать ее. Было в садах Палатия одно место, которое Светорада особо отличала: росшие здесь вдоль стены темно– зеленые пихты отчего– то напоминали ей еловые леса под Смоленском, как однажды призналась она Александру. Светорада любила приходить сюда, бродить под мрачными тенями пихт или подниматься на стену и оттуда смотреть на бескрайнее бурное море. Идя по дорожке парка, Александр сразу увидел ее там, нахмурил брови. Он не мог понять ее тоски по родине: княжна достигла высочайшего положения, живет в самом роскошном месте, какое только может создать человеческий гений, а ей все леса под Смоленском грезятся. Даже суровая погода ее не пугает. Здесь, внизу, было тихо, только ветви пихт раскачивались под порывами ветра, а там, на стене, где стояла Янтарная, с моря дул столь свирепый ветер, что полы ее плаща разлетались, как крылья птицы. На какой– то миг Александр залюбовался своей избранницей, ее осанкой, ее гордо вскинутой на высокой шее головкой, легким, бьющимся на ветру покрывалом. Нет, в ней все еще было нечто подобное стихии, непокорное, своевольное, что так нравилось Александру. Но потом он вспомнил, о чем ему рассказал Варда, и снова насупился. Оказывается, его вольная наяда стала такой же любительницей интриг, как и все в Палатии. Гнев охватил кесаря с новой силой.

– Опять смотришь в сторону своей дикой Скифии? – громко произнес он, взбегая на стену.

Это была самая восточная оконечность стен Палатия. С трех сторон выступ полуострова был окружен морем. Когда– то Александр сам впервые привел сюда Светораду, и она попросила его указать, в какой стороне ее Русь. И вот она снова здесь.

Княжна медленно повернулась на его голос. Она видела, что кесарь рассержен, видела, как ветер прибивает к его бровям завитки темных волос. А глаза, светлые, ясные, полны плескавшейся в глубине ярости.

– Ты хоть понимаешь, что натворила? – почти кричал он ей сквозь порывы ветра. – Понимаешь, что наделала, выступив против Николая? Он был почти членом моей семьи, он любил меня и рано или поздно пошел бы мне на уступку. И если бы Льва из– за его упорства церковники лишили власти, именно я стал бы тогда императором, а ты… ты могла бы стать императрицей. Но ты вмешалась со своими кознями, ты погубила моего друга и духовника. Ты, дикарка, свалила святого человека! Ты затеяла интриги за моей спиной, втайне от меня!

Светорада молчала. Но в ее блестящих янтарных глазах Александру почудилась насмешка. И это обозлило его еще больше.

– Ты считаешь, что выиграла, Ксантия? Но теперь у нас патриархом Евфимий, который никогда не даст разрешения на наш союз. Он ненавидит меня.

– Но ведь Софью Дуку уже услали, – спокойно заметила Светорада. – Твой духовник Николай плел интриги ради Дуки, до тебя ему не было дела. И вот теперь, когда заговор Николая Мистика раскрыт, надо возблагодарить Бога за то, что тебя из– за твоей дружбы с прежним патриархом и Константином Дукой не причислили к заговорщикам.

Какой спокойный у нее голос! Казалось, ее больше волнует то, как удержать у горла раздуваемый ветром плащ, чем каяться перед кесарем. И она еще намекает, что и его, брата базилевса, могли в чем– то обвинить!

– Мне ничего не грозит, – сухо отрезал Александр. – А вот ты… Я уже не знаю, хочется ли мне сочетаться браком с такой интриганкой, как ты. И вообще…

Он приблизился почти вплотную и выдохнул ей прямо в лицо:

– Видеть тебя не желаю!

Княжна сохраняла спокойствие и с достоинством смотрела на него. Александру хотелось, чтобы Светорада кинулась к нему, чтобы умоляла, но она молчала. И это злило его. Где та светозарная молодая женщина, которая, словно преданная собака, заглядывала ему в глаза и так радовалась их встречам?

– Ты слишком высокого мнения о себе, Янтарная моя. Но ты еще не поняла, насколько зависишь от меня. Знай же, что я сегодня же покину Палатий, перееду со своими людьми во Влахернский дворец, но тебя с собой не позову!

Он резко повернулся и пошел прочь. Светорада смотрела ему вслед. Ей было только грустно. А ведь она еще недавно так любила его! Но они все более удалялись друг от друга, и она не знала, что теперь с ней будет.

То, что Александр покинул свою возлюбленную, очень скоро стало известно в Палатии. И княжна ощутила, как сразу изменилось отношение к ней. Ее больше не вызывали на приемы, ей отказывали в оплате слуг, ее штат стал распадаться. То один, то другой из ее китонитов отказывался от службы, а однажды и Прокопия сообщила, что уезжает. Стараясь не глядеть в глаза Янтарной, она объяснила, что тот факт, что она покидает госпожу именно сейчас, простое совпадение. И тут же оговорилась, сообщив о недовольстве Агира, которому неприятно, что Прокопия находится в услужении у женщины с неопределенным положением. Он купил для Прокопии небольшое имение вблизи столицы, и она переберется туда, а когда пройдет срок траура проэдра, они поженятся. Ведь дети Агира уже взрослые, а после смерти супруги он так одинок…

Но одинокой чувствовала себя прежде всего Светорада. И беззащитной. Ранее она думала, что за оказанные услуги ее наградят, но вместо этого княжну даже попросили освободить покои в Дафне. Самона лично пришел сообщить ей об этом, заявив, что он давно имеет виды на это помещение и теперь, когда Лев так доволен его услугами, а кесарь перебрался во Влахернский дворец, паракимомену позволено обосноваться в Дафне.

– А как же я? – испуганно спросила Светорада.

– О, я дам вам время до начала марта, чтобы вы решили, куда переедете. Если хотите, можете получить положенную ругу и жить в Священном Дворце, правда, вам надлежит определить, кому вы станете служить.

Светорада какое– то время размышляла.

– У меня есть достаточно драгоценностей, так что я могу их продать и купить себе дом в столице.

Лицо Самоны стало отчужденным.

– Если вы имеете в виду подарки кесаря, то знайте: пока вы не стали его женой, они являются имуществом казны.

У нее остались только подарки Ипатия. Их бы вполне хватило, чтобы внести взнос в какой– либо из монастырей, но Светорада ни за что не хотела вести жизнь затворницы. Тогда она решилась добиться аудиенции у августы. Ей это позволили, но Зоя считала, что уже достаточно помогла Ксантии, избавив ее от Софьи Дуки, и все, что она может сделать для нее, это пристроить Янтарную в услужение какой– нибудь знатной матроне. При этом глаза Зои довольно поблескивали.

Княжна совсем пала духом. Еще недавно царедворцы расступались перед ней и кланялись, стоило ей выйти в Онопод,[120] а сейчас на нее смотрели с откровенным злорадством, к ней поворачивались спиной, а один раз она услышала, как мужчины обсуждали, кто теперь возьмет ее на содержание как любовницу.

Как– то ее остановил по дороге из церкви молодой Иоанн Куркуас.

– Кесарь зовет меня в свое окружение во Влахернский дворец, – сообщил этот учтивый патрикий, так любивший читать ей ранее античные стихи. – Думаю, я переберусь туда, ибо в Палатии стало совсем невыносимо из– за нового патриарха. Он всех судит, он запретил увеселения, словно уже настало время поста. Он не желает слышать о пирах и музыке, велел разогнать всех шутов и комедианток. Скоро наш веселый Палатий вообще уподобится монастырю. Вот я и подумал… Знаете, милая Ксантия, может, я смогу перед отъездом что– нибудь сделать для вас?

Это были добрые слова, если бы при этом глаза молодого царедворца не поблескивали так маслянисто, а на его устах не появилась двусмысленная улыбка. Помедлив, он протянул руку и слегка поиграл ее длинной янтарной сережкой. Светорада отвела его руку, но он только негромко засмеялся.

– О, не стоит дичиться меня. Я вам друг и хочу помочь. Если мы договоримся… – Он снова сделал паузу и посмотрел на нее с плотоядной усмешкой. – Ведь вам сейчас как никогда нужен покровитель.

Светорада чуть вскинула подбородок.

– Отправляйтесь– ка во Влахерны, друг мой. Возможно, и я скоро туда приеду. А при встрече с кесарем я не забуду упомянуть о том, как вы были добры ко мне.

Лицо Иоанна сразу посерьезнело. Он отвесил поклон и быстро удалился. Светорада подумала, что, может, еще и впрямь не все потеряно в ее отношениях с Александром? Но сама она пока не чувствовала желания кидаться в его объятия.

Тем вечером в ее покое было совсем тихо. Слуг почти не осталось, большую часть мебели тоже вынесли. Весна была на подходе, и в Дафне уже вовсю хозяйничали китониты всесильного Самоны.

Подле Светорады осталась одна Дорофея. Расчесывая перед сном ее волосы, она сказала со вздохом:

– Я вызнала, что Ипатий с Глебом почти безвыездно живут в Мартинакийской обители, наш дом пустует, вот и подумала податься туда. Я ведь родственница Ипатия Малеила и имею право там жить. И вас, деточка, могу поселить с собой на какое– то время. Ипатий добр, он не откажет. А там, возможно, вы тоже захотите принять постриг в какой– нибудь из уважаемых обителей Константинополя. Вам ведь теперь ничего больше не остается.

– А если я… – Светорада судорожно сглотнула. – Если я паду в ноги Ипатию и попрошу прощения?

– Не знаю, не знаю, – вздохнула Дорофея. – Но лучше поговорите обо всем с Зеноном. Он чаще общается с Ипатием.

Зенона Светорада встретила на другой день по дороге в церковь. Как– то в свою бытность возлюбленной кесаря она почти перестала замечать этого тучного делового человека, привыкнув к нему как к рачительному исполнителю, но не более. Теперь же княжна робко затронула евнуха, мало веря в его снисхождение, однако была приятно удивлена, когда важный препозит двора уделил ей внимание. Зенон пригласил Светораду в один из отдаленных покоев, велел принести им подогретого вина с пряностями.

Они довольно долго разговаривали. Зенон сказал, что Ипатий ни за что не простит ее и не примет назад, однако посоветовал, чтобы она постаралась вернуть себе благосклонность Александра.

– Вы не знали, что он за человек, когда согласились стать его наложницей. Теперь знаете. Пусть у Александра немало недостатков, но он стоит выше молвы и пересудов, он кесарь империи. К вам же он и впрямь испытывал чувства, я его всю жизнь знаю и могу это утверждать. Александр всегда заботился о вас и защищал. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, это вернуться к нему.

«Если Александр примет меня назад, Зенон будет иметь в моем лице должницу, так как был сейчас добр ко мне», – цинично подумала Светорада, уже понимавшая, что в Палатии ничего не делается просто так. И она решилась расспросить его об Александре поподробнее.

– Весь двор знает, каков он, – начал Зенон. – Когда– то Лев сам поощрял младшего брата на всевозможные проделки, но в этом была не столько выгода для него, сколько желание баловать красивого юношу. Однако базилевс не учел одного – Александр пристрастился к такой жизни, его окружили греховодники всех мастей, а занятый своими делами Лев предпочел не вмешиваться. Когда же император опомнился, было уже поздно. Александр погряз в разврате. Его любовницы и любовники сменялись чередой, он…

– Погодите, Зенон.

Светорада неожиданно сжала его запястье. Евнух взглянул на княжну и увидел на ее лице невыразимую муку.

– Что вы сказали, благородный господин? У кесаря были не только женщины, но… и мужчины?

– Странно, что вы не заметили этого ранее. Похоже, кесарь действительно любил вас, если щадил от подобного.

Светораде было больно и плохо. Ее едва не стошнило. Она вспомнила Александра, когда он вывел ее из волн моря, – прекрасного, похожего на античного бога. Вспомнила его светлые прозрачные глаза, столько раз с нежностью взиравшие на нее. А еще вспомнила, как он ласкал кудри прильнувшего к нему Василицы, его шутки– полунамеки в адрес Константина, его странный поцелуй Варды. Она горько всхлипнула и закусила губу, опасаясь зарыдать в голос.

Живя в Византии, княжна слышала о подобном, дивилась, это вызывало у нее отвращение. Если об этом упоминалось, то все крестились и на лицах появлялось выражение гадливости. Это почиталось страшным грехом, почти уродством. И вот ее прекрасный кесарь, оказывается, был таким уродом…

Как ни старалась Светорада, из ее глаз потекли медленные горькие слезы. Зенон участливо смотрел на нее, пытался утешить. Сказал, что власть имущим прощается то, что не прощается иным смертным, что высшая доля позволяет им куда больше, чем всем остальным, что к подобным слабостям надо относиться снисходительно. И если Ксантия вернется к Александру, ей придется с этим смириться. Смирилась же с подобным в свое время Софья Дука.

Светорада вспомнила, как однажды кесарь сказал о прежней жене: «Она мне не мешает». Ее стали душить рыдания.

– Поплачьте, дитя мое, – говорил Зенон, успокаивающе похлопывая ее по руке. – Слезы принесут облегчение. Однако я по– прежнему советую вам вернуться к Александру. Даже наш августейший император отметил, что с вами его брат не был столь разнузданным, как раньше. Вы ведь понравились самому Льву, все это видели, но он отказался от вас, поняв, что у него появилась надежда на спасение брата. Никогда и никем Александр не был так увлечен, как вами, никогда не решался ради женщины воспротивиться желаниям брата-автократора. Я знаю, что кесарь и сейчас справляется о вас, несмотря на то что проводит время в оргиях и пирушках во Влахернах. И если вы вновь сойдетесь с ним… Во всяком случае тем самым вы выполните волю императора. Ибо наш Лев отчаянно хочет, чтобы нашлась женщина, которая станет женой кесаря, не столь равнодушной и коварной, как Софья, но любящей его, заботящейся о нем.

Зенон еще долго говорил, увещевал, давал советы. Светорада постепенно перестала плакать, смирилась. Что ж, кто знает, может, ей и удастся… Раз Александр так и не раскрылся, каков он на самом деле, она действительно что– то значит для него. Да и выхода у нее нет. А уйти в монахини… Она еще не так сильно уверовала в Бога христиан, не настолько полюбила его, чтобы решиться на отказ от свободы и стать добровольной затворницей ради него. Хотя она не раз слышала, что людей насильно постригали в монахи, что эта честь порой тут была как бы наказанием. И княжна заставила себя поверить, что только подле Александра она будет под защитой.

На другой день Светорада собиралась переехать во Влахернский дворец. Помогавшей ей Дорофее она сказала:

– Тебя не зову. Тебе и впрямь будет спокойнее под кровом Ипатия Малеила.

Однако пожилая армянка неожиданно отказалась оставить ее.

– Понимаю ведь, как вам придется во Влахернах. И хотя, как вы говорите, Зенон позаботился, чтобы о вашем приезде сообщили Александру, еще неизвестно, что вас там ждет.

Светорада благодарно обняла свою добрую наставницу.

Путь из Священного Дворца во Влахерны, расположенный у стены Феодосия, пролегал по Месе через весь город. Погода была ясная, солнечная. До наступления весны оставалось несколько дней, но об этом невольно забывалось среди солнечного света, тепла и оживленной толчеи на улицах. Многотысячный Константинополь жил своей обыденной жизнью, его форумы и улицы заполняли толпы людей, занятых своими привычными делами: одни продавали, покупали, торговали вразнос, другие прогуливались, любезничали, ели. По улицам ходили одетые в чешуйчатую броню равдухи, смиренно опустив очи, шли монахи в темных куколях, кривлялись на папертях церквей юродивые, а раскрашенные девицы легкого поведения забирались на каменные тумбы подле домов и заигрывали с проезжавшими мимо всадниками.

Светорада возлежала в богатых носилках и, откинув занавеску, рассматривала всю эту толчею, пока не услышала, как кто– то крикнул, указав на нее:

– Вон поехала шлюха кесаря!

– Уже не его шлюха. С ним теперь красивый арапчонок, какого кесарь прикупил на рынке Ставриона.

Светорада откинулась на подушки и закрыла глаза, пока Дорофея торопливо опускала занавески носилок.

– Еще и арапчонок, – побелевшими губами произнесла Светорада.

Для свидания с кесарем она принарядилась: ее голову венчала подаренная Александром богатая диадема, вдоль лица покачивались богатые колты с мерцающим янтарем. Нарядная узорчатая стола облегала тело княжны, она была надушена и укутана в широкую легкую вуаль. Когда Светорада, нарядная, благоухающая и величественная, сошла с носилок у Влахернских ворот, предупрежденный о ее приезде евнух– управляющий едва не пал ей в ноги.

Он вел ее по окружавшим дворец аллеям, скороговоркой объяснял, что кесарь, пользуясь хорошей погодой, проводит время в циканистре, развлекаясь конной игрой в мяч. Значит, не ждет ее… Но все же не отказался принять… Княжна, скрывая беспокойство, держалась с надменным достоинством, не столько слушая словоизлияния евнуха, сколько рассматривая прекрасное здание. Дворец соседствовал с одной из самых прославленных церквей Константинополя, храмом Влахернской Богородицы, давшим название всей окрестной местности, а также самому дворцу, который представлял многокорпусную красивую постройку из светлого шлифованного камня, чередующегося с полосами красного кирпича. Столь же ярким кирпичом были отделаны наличники многочисленных полукруглых окон и навесные балконы с рядами красноватых колонн.

Когда они прошли через залитый солнечным светом вестибюль с монументальной лестницей и рядами мраморных колонн, евнух открыл расписные двери в боковой переход и вывел ее к циканистру – обширной овальной арене, где около дюжины верховых всадников гоняли длинными деревянными битами свалянный из шерсти мяч.

Светорада замерла на трибуне, заметив среди них Александра. В специальных кожаных доспехах и кожаном шлеме, он лихо правил темно– гнедым конем, стараясь обогнать остальных соперников, чтобы добраться до мяча. Светорада увидела тут всех приятелей кесаря: Константина Дуку, которому возбранялось покидать дворец, но который сейчас, азартно поддевая битой мяч, отнюдь не смотрелся узником; не так давно заигрывавшего с ней Иоанна Куркуаса; обскакавшего столпившихся у мяча всадников Варду; что– то рьяно орущего возничего Гаврилопула. Даже кудрявого Василицу рассмотрела на противоположной трибуне и почувствовала легкое удовольствие, увидев, как вытянулось лицо этого куртизана при ее появлении.

Александр сперва как будто не замечал ее, но вот он ударил длинной битой по мячу, развернул коня и резко натянул поводья. Сильный разгоряченный жеребец так и взвился под ним, но уже в следующее мгновение покорно упал на четыре ноги, повинуясь умелому наезднику. Крепко ухватившись одной рукой за поводья, Александр сдерживал его, а другой заслонялся от солнца, чтобы разглядеть княжну.

Светорада в знак приветствия подняла руку, почувствовала, как сильно забилось сердце. Была ли она рада их встрече? Опасалась ли ее? Она не знала. Поэтому, когда Александр, гарцуя, поехал в ее сторону вдоль ограждения циканистра, улыбка княжны выглядела едва ли не вымученной.

Приблизившись, кесарь посмотрел на нее снизу вверх.

– Ты все– таки пришла…

– Мне было плохо без тебя.

– Знаю.

Он вдруг ловко встал ногами на спину коня, ухватился руками за перила, подтянулся и ловко запрыгнул на трибуну. Теперь он стоял совсем рядом.

– Я ведь не изменился, Ксантия. Я остался все тем же. И если ты хочешь жить со мной, тебе придется принять меня таким, каков я есть.

– Я готова.

– И ты не будешь интриговать у меня за спиной? Ты примешь мое окружение, каким я хочу его видеть?

– Я скучала по тебе, – только и сказала княжна, дивясь, как трудно ей дались эти слова. Правда, когда Александр обнял ее, она ощутила что– то похожее на успокоение.

Однако рассчитывать на спокойную жизнь во Влахернах она не могла. Княжна поняла это в первый же вечер, когда отдыхала, расположившись в отведенных ей богатых покоях. Дворец был полон шума, громкой музыки и взрывов хохота. Мимо ее покоев то и дело кто– то пробегал, откуда– то доносился пронзительный визг, лаяли собаки, кричали мартышки, нестройно и навязчиво звучал орган, как будто какой– то подвыпивший музыкант пытался сыграть на нем плясовую. Испуганная Дорофея закрылась в молельне и не вставала с колен перед иконой, Светорада же сидела мрачная и решительная, ожидая Александра. Правда, в первый вечер он не стал ее беспокоить.

На другой день он велел ей выйти, сказав, что по старинному, еще римскому, обычаю они предпочитают вкушать пищу, лежа на кушетках, и даже указал на место подле себя. Угощая Светораду кусочками сушеной дыни, ловя и целуя ее запястья, он объяснял:

– Здесь у нас все, как в великом Риме – еда, развлечения, игры. А вот, погляди, мое новое приобретение – Хассе. Он арап, но какой миленький, не правда ли?

Светорада посмотрела на стоявшего за ложем Александра юного темнокожего раба, почти мальчика. Он был в одной набедренной повязке, с золотыми браслетами на тонких руках и держал огромное опахало из розовых страусовых перьев, которым мерно овевал голову кесаря.

– Действительно мил, – заметила Светорада. – Только какой– то сонный.

Александр засмеялся, откидываясь на подушки.

– Было бы удивительно, если бы он не был сонным после того, каким спросом пользовался прошлой ночью. Правда, Константин? Признаюсь тебе, Ксантия, наш Константин Дука просто без памяти влюблен в Хассе.

Таким бесстыдно откровенным Александр еще никогда с ней не был. Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Я ждала тебя этой ночью.

Он поймал и прижал к своей небритой щеке ее ладонь.

– Я исправлюсь, обещаю. – И повернулся к Константину: – Не правда ли, она у меня настоящая красавица!

Константин осклабился, но все же поцеловал кончики своих пальцев, причмокнул губами.

– Она манит, как свежий плод.

И он любезно протянул княжне очищенный апельсин.

Да, Светораде пришлось привыкать к этой необычной для нее жизни. Фантазии Александра по поводу устройства развлечений не имели границ. То он приглашал актеров и мимов, и они являли гостям почти забытое в Византии искусство театра, то вызывал прямо в зал дрессировщика со львом, и гости испуганно лезли на тумбы и карнизы, когда с хищника снимали ошейник. Порой Александр устраивал пир с переодеваниями, на который являлся в костюме митрополита, Константина наряжал матроной, а Василицу заставлял разгуливать в набедренной повязке и с крылышками за спиной. Светорада стала подыгрывать ему в этом: созвав во дворец плясуний, она обрядила их в печенежских женщин и выучила с ними степняцкие танцы с повизгиванием, иных одела в шаровары, и они соблазняли гостей кесаря восточными танцами, демонстрируя открытые животы и бренча множеством подвесок. А один раз даже выучила с этими девками русский пляс с притопыванием, в который они увлекли почти всех гостей Александра и так, длинным хороводом, разбрелись по залам и террасам, чтобы затем разбиться на парочки. Девушки жаловались Александру, что госпожа Ксантия даже бьет их, когда они не могут ей угодить или не справляются с ее заданием.

Александр и впрямь заметил, что в его обычно ласковой с людьми Янтарной появилось что– то злое, раздраженное. Однажды, когда они были с ней в термах и к ним в бассейн со шкодливой улыбкой вдруг прыгнул Василица, она едва не утопила его, бросившись в драку. Светорада схватила юношу за шею и с силой погружала его в воду. Она была такой злой и сильной, что Александр еле отнял у нее перепуганного куртизана. В другой раз, когда грубый Гаврилопул, сидя недалеко от Светорады, вдруг поднял ногу и издал неприличный звук, княжна схватила со стола двузубую вилку и вонзила ее в бедро возничего. Гаврилопул орал как резаный, жаловался на нее кесарю, однако Александру княжна нравилась такой бешеной. На ложе, когда они удалялись подальше от разудалого веселья дворца, она уже не была столь покладистой, порой наотрез отказывалась исполнить ту или иную фантазию кесаря, даже иногда боролась с ним. А один раз просто вырвалась из его объятий и, завернувшись в покрывало, убежала из опочивальни в коридор. Но там попала в объятия проходившего (или подслушивавшего под дверью) Иоанна Куркуаса. Когда совершенно нагой Александр выбежал следом, он увидел, что Куркуас жадно целует его невесту. Кесарь так и набросился на него, свалил, стал избивать. Хохочущая Светорада еле оттащила его от молодого перепуганного патрикия.

Но бывали случаи, когда княжна вдруг категорически не хотела принимать участие в увеселении. Например, она не пожелала участвовать в придуманной Александром «охоте», когда мужчины разделись донага и должны были изображать охотников, а разбегавшиеся по дворцу нагие девушки играли роль добычи. Как– то Светорада не пришла на вечеринку, где кроме нее были одни мужчины. В другой раз ей, правда, не удалось избежать подобной оргии. Но она была злая, плеснула в лицо Константину вином, когда он полез ей под юбку, опять же оттаскала за волосы Василицу, увидев, что тот стал целоваться с Александром.

Однажды кесарь решил устроить особое развлечение с участием княжны. Его послушный молчаливый арап Хассе принес и поставил перед гостями кальян. Светорада знала, как им пользоваться, и вместе со всеми стала прикладываться к дымящейся трубочке кальяна.

Рядом Иоанн Куркуас цитировал стихи:

«Эрос вновь меня мучит истомчивый,

Горько– сладостный, необоримый змий…»

Светорада пыталась слушать, но суть стихов все время ускользала от нее. И уж неизвестно, что добавил в зелье кальяна Хассе, но она вскоре ощутила необычное возбуждение, голова сделалась пустой и легкой, тело же, наоборот, слабым, размягченным. Она почти не сопротивлялась, когда Александр стал целовать ее, стянул с нее одежду и овладел на глазах у присутствующих. Княжна была так же безразлична, когда на нее, после Александра, навалился хищно улыбающийся Константин Дука, когда словно сквозь дрему она увидела над собой сопящую рожу Гаврилопула, стонущего Куркуаса… В какой– то миг ее тело пронзило острое вожделение и она забилась в сладостных содроганиях. Приподняв ресницы, Светорада увидела над собой внимательное лицо Варды и самозабвенно стала целовать его. Она почти не осознавала, что происходит, все вокруг казалось каким– то нереальным, зыбким, уплывающим… Лежала расслабленная, мокрая и нагая. Но все же какой– то шум и крики привлекли ее внимание, и, повернувшись, она увидела, как приятели Александра привязали голого извивающегося Варду лицом вниз к столу, распяли его и по очереди стали овладевать им. Светорада застонала и, натянув на голову покрывало, провалилась в тяжелый полубредовый сон.

Когда княжна пришла в себя… будто ничего и не было. Она лежала в своей светлой чистой опочивальне, возле кровати в богатой напольной вазе стоял букет из павлиньих перьев, в полукруглое большое окно вливались потоки солнечного света. Светорада чувствовала прикосновение чистых шелковых покрывал, свежесть вымытого тела. Ее волосы еще не успели высохнуть, от чистой сорочки слегка пахло лавандой. Было такое ощущение, что она и не переживала прошлого кошмара, словно все ей приснилось.

Светорада приподнялась, взглянула на сладко спавшего рядом Александра. Он был прекрасен во сне: спокойный рот, тихое дыхание, свежее расслабленное тело. Сон снял с этого красивого лица налет столь часто проступавшей порочности, черты его разгладились, он выглядел умиротворенным, спокойным. Голова была повернута набок, черные ресницы длинным веером ложились на щеки, сильная рука была откинута за голову, на ключице поблескивал сбившийся в сторону маленький крестик.

Светорада смотрела на него, пока образ этого отдыхающего божества не растворился в пелене выступивших на глаза слез. Она оплакивала свое грехопадение, свой разврат, но больше всего горевала о прошедшей любви, оттого что ее надеждам на счастье не суждено было сбыться. Она опять казалась себе одинокой и неприкаянной, ее душа металась и никак не могла найти себе пристанище, в ней поселились пустота и боль…

Светорада так разрыдалась, что разбудила Александра. Еще ничего не понимая, он привлек ее к себе, но она вырвалась.

– Тебе не противно прикасаться ко мне? Я вся в скверне!

Он сонно потер глаза. Сказал совсем буднично:

– Да нет же, нас вымыли. Все в порядке.

Но Светорада не могла успокоиться, постоянно твердила, как он мог подбить ее на такое, как он мог отдать ее этим…

– Дикие печенеги и то лучше ромеев!.. – в сердцах воскликнула она.

Эти слова возмутили кесаря. Он откинулся на подушки, стал сухо говорить, что Ксантия не имеет права сравнивать их с варварами, что здесь это не грех, а особое утонченное развлечение, какое возможно только для высших, свободных от предрассудков существ, которым позволено куда больше, чем простым смертным. Надо просто избавиться от ханжества. Ибо те, о ком молится целая империя, не подвластны греху.

Светораду поразило его мнение. Александр и впрямь считал себя божеством. Но он же был человеком!..

– Александр, разве ты не понимаешь… Я – и все эти мерзкие мужчины… Если Господь внемлет нашим с тобой мольбам и у меня появится ребенок, мы даже не будем знать, чей он!..

Ей хотелось уязвить его, заставить усомниться в своей правоте сверхчеловека. Но Александр только хмыкнул. Откинулся на подушки и захохотал. Смеялся долго и как– то зло. А потом вдруг процитировал из Экклезиаста:

– «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Приподнявшись на локте, кесарь с усмешкой посмотрел на нее.

– А кто тебе сказал, что для меня так важно, от кого будет ребенок? Главное, что он будет нашим наследником. И чтобы ты не слишком огорчалась, я скажу то, что известно всей нашей семье: мой брат, божественный автократор ромеев Лев Мудрый, тоже не от Василия Македонянина.

Александр поведал, что когда– то красивый македонец Василий был выдвинут Михаилом Пьяницей в фавориты и вместе с императором принимал участие в весьма очаровательных оргиях. Они развлекались не только с самим Михаилом, но и с его любовницей Евдокией Ингериной и сестрой Михаила Феклой. Позже, когда Евдокия оказалась беременной, Михаил не стал выяснять, от кого она понесла, а просто велел Василию жениться на ней. Когда же родился ребенок…

– Он слишком походил на Михаила, чтобы кто– либо сомневался, чей он сын. Тем не менее Василий признал его своим. И этому бастарду даже досталась власть!.. – закончил кесарь, почти задыхаясь от злобы, исказившей его лицо.

Светорада подумала об императоре Льве, действительно мудром и трудолюбивом правителе, справедливом человеке, умевшем любить и прощать, а также защищать перед Церковью тех, кто ему дорог. Она почти пропустила мимо ушей дальнейший рассказ Александра о том, что и сам Лев не сомневается, кто его родитель, ведь недаром Василий I так не любил своего наследника и старался, чтобы власть в обход ублюдка Михаила Пьяницы досталась его сыну Александру. Причем использовал любой повод, чтобы устранить старшего сына Евдокии Ингерины от власти. И если бы к тому моменту, когда Василия ранили на охоте, Александр был постарше, именно он, а не Лев стал императором ромейской державы.

«Вряд ли бы ты справился с таким бременем», – с усмешкой подумала княжна. Но опустила голову, чтобы за волосами скрыть проступившее на лице презрение. Однако Александр превратно истолковал поведение княжны, приписав все ее стыду и печали. Вновь стал обнимать и утешать ее, говорил, что если Евфимий, даже начав бракоразводный процесс с Софьей Дукой, готов обвенчать кесаря с любовницей только в том случае, если она будет беременна, то, может, у них теперь получится наполнить ее лоно. Вот так, всем скопом. Светораду передернуло от подобной мысли. И еще она подумала, что Александр не ее винит, что у них нет детей, а скорее себя… Надеется на помощь приятелей.

Александра же скорее умилило ее горе, он считал, что она корит себя в невольной измене своему возлюбленному. Это наполнило кесаря нежностью. К тому же она нравилась ему такой горестной, кающейся, растрепанной. Ему хотелось утешить Светораду, он даже почувствовал, что опять желает ее, и притянул княжну к себе.

– Не надо, Александр, – взмолилась она, убирая его руку, скользнувшую между ее бедер. – Я не могу сейчас…

– Сможешь! О, моя Янтарная наяда, расслабься и позволь мне… Увидишь, тебе сразу же станет легче. Обещаю.

Светорада продолжала плакать и поддалась. Она уже ничем не владела, даже собственным телом, собственной душой. А он устраивался между ее ног, осушал поцелуями ее слезы и все твердил:

– Вот увидишь… увидишь… Я помогу тебе.

Но он уже не мог ей помочь. То светлое чувство любви, какое он некогда возродил в ней, было разбито на мелкие осколки, изранившие ей душу. И когда он сладострастно застонал, изливаясь в нее, она почувствовала себя еще более одинокой.

И все же надо было как– то жить. Светорада оделась, стараясь избегать сочувственного взгляда Дорофеи. Она сидела за обеденным столом в триклинии, даже немного поела, но не могла видеть ни лукаво подмигивавшего ей Константина, ни плотоядно улыбающегося Гаврилопула. Только Варда на какое– то время привлек ее внимание. Он один не смотрел на нее, был словно углублен в себя, и подобная отрешенность и пустота в глазах воина Варды придавала ему нечто трагическое. Даже Александр не осмеливался затрагивать его своими шутками и время от времени с беспокойством поглядывал на комита.

«А ведь мне было сладко с Вардой», – с неожиданным удивлением вспомнила Светорада свои полубредовые ощущения. Но потом она подумала, что Варда ее враг, что он презирает и ненавидит ее… а она отдалась ему… Ее передернуло от отвращения.

Княжна услышала, как кесарь сказал кому– то негромко:

– Ничего. К подобному быстро привыкают.

Она не знала, о ком он это сказал – о ней или о Варде.

И все же Варда остался верен своему долгу комита охраны. Светорада видела, как он обходит посты во Влахернском дворце, как меняет стражу. Княжна смотрела на него сверху, с балкона своей опочивальни, и от нее не укрылось, что, выполняя свой долг, Варда ведет себя как– то странно. Он действовал, как заведенная кукла: движения были привычными, но механическими, лицо превратилось в маску, он поворачивался и что– то говорил, но она даже не различила интонаций его обычно сильного и звучного голоса. А потом он застыл на аллее, стоял, как будто увидел перед собой нечто ужасное, лицо его исказилось в болезненной гримасе. Светорада наблюдала, как он медленно, словно сложившись пополам, стал на колени и упал лицом на утрамбованный песок.

Он был скрыт за зарослями подстриженного лавра, его никто не мог видеть, кроме Светорады, находившейся на возвышении. А она вдруг почувствовала жалость. Варда был ее врагом, но порой, выполняя долг охранника, он выручал ее. И еще она вспомнила, с какой жадностью и обожанием он смотрел на нее в тот миг… как она сама потянулась к нему… Ей захотелось утешить его.

Когда она спустилась в сад, Варды там уже не было. Отчего– то Светораде стало неспокойно. Княжна прошла в его покой. Евнух китонит, увидев, как она решительно взялась за кольцо двери, попытался преградить ей путь, но княжна властно оттолкнула его. Она боялась, что дверь окажется заперта, но та поддалась. Кто бы осмелился врываться без доклада в покои комита стражи? Светорада осмелилась. И как раз вовремя. Варды не оказалось в первой комнате, и она обнаружила его в отдаленной опочивальне. Сын Ипатия Малеила извивался в петле.

Светорада пронзительно вскрикнула, кинулась к нему.

– Держи его, поднимай! – приказала перепуганному евнуху.

Она быстро подняла опрокинутую Вардой скамейку, выхватила из ножен ромфей,[121] висевший у него на поясе, и стала стремительно перерезать веревку.

Евнух, прислужник Варды, был достаточно сильным, чтобы помочь ей. И когда Варда рухнул на пол, они вместе вытащили его из петли. Он был в сознании, задыхался и кашлял.

– Принеси воды! – велела Светорада китониту. – А еще молока с медом. И запомни… Никому ни слова!

Позже, когда она помассировала горло Варды и молодой человек смог глотнуть щедро сдобренного медом молока, он слабо выдохнул:

– Зачем?..

– Ты ведь христианин, Варда, а самоубийство – тяжкий грех.

– Грех уже то, как я живу, – сипло произнес он, склоняя голову. Его короткие волосы были мокрыми от пота, по щекам текли тяжелые крупные слезы. Но все же Варда заговорил… Он стал рассказывать, как некогда был рад, что его отметил сам кесарь, как мечтал о том, что невообразимо возвысится, служа в Палатии. Конечно, он быстро понял, чего ждет от него Александр, но всячески давал понять, что это невозможно, что его преданность самбазилевсу не заходит так далеко. И вот теперь…

«Хорошо, что он высказался, хотя голос его ужасен», – мелькнуло в голове княжны.

А Варда вдруг признался:

– Моя мать сказала, чтобы я был подобрее к вам. Она очень каялась и говорила, что вы многое перенесли в жизни и следует не вредить, а помочь вам. Но вышло так, что это вы помогли мне.

«Святые люди, святые», – с усмешкой подумала Светорада. Но когда Варда взял руку княжны в свои и пожал, она не вырвала ее. А еще у нее появилась одна мысль.

– Варда, твоим страданиям поможет только исповедь и отпущение грехов. Но грехи эти столь тяжкие… Мой добрый совет: пади в ноги самому патриарху. Говорят, он святой человек, он не откажет тебе в исповеди и утешении.

Все же ромеи странные люди, думала Светорада, когда вечером провожала Варду к воротам Влахернского дворца. Она видела, что у молодого человека появилась надежда, что он готов был поверить в то, что отпущение грехов снимет с него скверну, что патриарх помолится за него. Вот если бы и она могла так утешиться… Но сейчас Светорада больше надеялась на другое: исповедуясь столь суровому и строгому человеку, как Евфимий, Варда не сможет не открыть, что творится во Влахернах. И если до Влахернской церкви иногда и долетал шум из дворца, то требовалось только вмешательство патриарха, чтобы прекратить эти бесчинства. Особенно если учесть, что настало время Великого Поста.

Потом Светорада пошла к себе, опустила засов, они с Дорофеей даже придвинули тяжелый сундук к двери, забаррикадировавшись, дабы дверь выдержала натиск.

– Бог не оставит нас, – шептала потом Дорофея, когда среди ночи дверь ходила ходуном от ударов, а Александр, Константин и Гаврилопул едва ли не хором требовали отворить им.

Может, под влиянием Дорофеи, но Светорада все же решила сходить во Влахернскую церковь к заутрене. Было еще темно, когда обе женщины, укутавшись в темные покрывала, вошли в ее ворота. Там еще было мало прихожан, но Светораде от этого стало даже легче. Двигаясь под полукруглыми сводами мимо горящих пучков тонких свечей, она прошла туда, где хранилась чудотворная икона Богородицы, написанная, по преданию, самим евангелистом Лукой.

Светорада опустилась перед иконой на колени и поглядела на лик Богородицы едва ли не с упреком. Как великая Мария может спокойно взирать на то, что творят смертные, да еще, как уверяли княжну, молить за них сына? Но потом Светорада как будто успокоилась. Смотрела на чудотворный лик, на скорбные глаза Богородицы и стала просить, чтобы та свершила чудо, чтобы дала ее измученной, опустошенной душе смысл жить. Родила бы она, в самом деле… теперь уже не важно от кого. Глеба она потеряла, но Глеб никогда и не был ее ребенком. А вот познать счастье материнства – это бы наполнило ее жизнь новым смыслом.

Негромко потрескивали свечи, доносилось монотонное бормотание молитв, пахло ладаном. Светорада не заметила, как в какой– то миг отрешилась от всего, застыла. Словно во сне перед ней проносились далекие воспоминания: вот она девочкой в Смоленске со смехом разглядывает прибывших невесть откуда миссионеров христиан, дивясь их строгости и длиннополым темным одеждам; вот она равнодушно проходит мимо христианских храмов хазарской столицы, не обращая внимания на стройные звуки монашеских песнопений, доносящихся изнутри. Об Иисусе Христе ей многое рассказывала жена кагана Мариам, но эта женщина отнюдь не обладала святостью, и отношение к христианству у Светорады тогда осталось таким же двояким – интересно, но особой веры нет. Да и в Византии она не сразу решилась войти в купель. Просто попался священник, которого не пугали вопросы Светорады о вере и который добился ее доверия. Ну и занять достойное место в ромейском обществе княжне тоже хотелось. Да, маленькая Светорада выросла, стала практичной, научилась изыскивать выгоду и защищать себя, вот только в душе ее оставалось все меньше того светлого чувства, благодаря которому она могла еще искренне верить и ждать чуда.

И Светорада неожиданно взмолилась перед иконой:

– Сделай меня прежней! Верни мне веру в добро. Пусть же и в моей жизни случится прекрасное светлое чудо!

Она смахнула слезы, подняла глаза на золотистый лик… У нее вдруг перехватило дыхание, ибо показалось, что Богородица внимательно и изучающе разглядывает ее, словно видит насквозь… На княжну смотрели участливые глаза, в которых отражалась вселенская мудрость мира. От этого даже оторопь взяла. Миг… И все исчезло. Опять доносились звуки хора, пахло ладаном, слышалось бормотание молитв, а по иконе пробегали тени от колеблющихся огоньков свечей.

И все же Светорада не могла отделаться от ощущения, что прикоснулась к чему– то иному, непостижимому и великому. Поэтому она была так тиха и задумчива, когда покидала церковь, даже невнимательно слушала Дорофею, которая на выходе встретила каких– то знакомых и теперь делилась с ней новостями. Светораду немного утомляла разговорчивость наставницы, она все еще была под впечатлением чего– то иного, что потрясло и обнадежило. И все же она не могла не очнуться от грез, когда Дорофея неожиданно схватила ее за руку и воскликнула:

– Вы только поглядите, что творится!

Замерев, обе женщины смотрели, как из широко распахнутых ворот Влахернского дворца с криками и плачем суетливо выбегает толпа раскрашенных мимов, карликов и шутов. Спешивший мимо Василица смотрелся не лучше всей этой перепуганной братии. Даже Иоанн Куркуас промчался не останавливаясь, лишь мельком взглянул на Светораду, на ходу пожал плечами и понесся далее.

– Никогда не видела, чтобы патрикий так боялся монахов, – удивилась Дорофея.

Ибо все это развеселое окружение кесаря выгоняли из дворца облаченные в темные одежды монахи и послушники. При этом церковники размахивали кадилами, пели гимны, словно они объявили войну некой нечистой силе.

Оказалось, что во Влахерны прибыл с немалым числом стражи и священников сам патриарх Евфимий. Светорада догадалась, что неожиданному визиту Евфимия, как она и рассчитывала, предшествовала недавняя исповедь Варды Солунского. Она ощутила явное облегчение, но лишь на миг, ибо у нее сложилось впечатление, что этот высший священнослужитель православной церкви явился сюда как карающий архангел, внушающий всем страх и трепет. Раньше она и не подозревала, какой сильный и зычный голос у этого старика. Сейчас же он шел по дворцу, широко раскинув руки, полы его черной рясы развевались, украшенный крестами эпигонатион[122] сбился в сторону.

– Изыди, сатана! Изыди, дьявольское наваждение и блуд! Я повелеваю, прочь, скверна!

Он двигался по вестибюлю прямо на них, обе женщины сжались, стали отступать, а когда Евфимий остановился перед ними, обе невольно опустились на колени. Грозно сверкая очами, Евфимий уже поднял руку, словно собираясь проклясть, как вдруг обратил внимание на их приличествующие скорее походу в церковь, нежели блуду темные одеяния, уловил даже запах ладана, каким пропитались их одежды в церкви. И его поднятая с двумя сжатыми перстами рука медленно опустилась.

– Госпожа Ксантия? Следуйте за мной.

Светорада, придерживая на голове широкое покрывало, почти бежала за широко шагавшим Евфимием, пока тот шел по одной из аллей сада. У нее было ощущение, что патриарх все еще находится в неком священном трансе, – такая непонятная энергия исходила от него. И только когда Евфимий едва не налетел на кладку стены, он замер, растерянно огляделся и, переведя дух, устало опустился на каменную скамью перед небольшим, облицованным мрамором бассейном.

– Ох, горько мне! Горько видеть, как эти подобия божьи превращаются во всякую мерзость и скверну. Ох, тяжело…

Он потупился, склонил голову, будто его высокая скуфья с расширенным верхом стала ему непомерно тяжела. Долго сидел молча.

– Владыко?.. – осмелилась напомнить о себе Светорада.

Не поднимая головы, он сказал:

– О многом неподобающем поведал мне несчастный Варда Солунский…

«За тем его и посылала», – с потаенным злорадством подумала княжна, довольная, что все правильно рассчитала. Но ей тут же стало стыдно за свои мысли, когда Евстафий поднял на нее глаза – больные, страдающие, мудрые. Они были рыжими в крапинку. «Как перепелиное яйцо», – подумала Светорада, чтобы отделаться от ощущения жалости к этому человеку, который свой сан получил отчасти с ее помощью.

– Вам известно, женщина, какие надежды относительно самбазилевса возлагал на вас император Лев?

Княжна медленно кивнула. Но сказала, что у нее нет сил, что она слишком слаба и ничтожна, чтобы справиться со всеми друзьями и приспешниками Александра. Она устала… она сама стала жертвой.

– Я понял, – вздохнул патриарх. – Вы не защищены ни правами супруги, ни достойным положением, ни помощью родни. Вы – бедная сирота, на которую взвалили непосильную ношу.

У Светорады вдруг на глаза стали набегать слезы. Она отвернулась, чтобы украдкой смахнуть их.

Патриарх же продолжал. Сказал, что, несмотря на всю ее слабость, она прекрасна и мудра, с ней считаются императрица Зоя и евнух Самона, о ней высокого мнения Лев Философ. Да и кесарь никогда не был так долго увлечен одной женщиной. Поэтому, видимо, ей на роду написано стать спасительницей души заблудшего брата императора.

Княжна попыталась было возразить, но Евфимий поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Данной мне властью я постараюсь помочь вам. Я займусь разводом кесаря и Софьи Дуки, потребую аннулировать его как давно недействующий и сообщу об этом нашему духовенству. И тогда вы по праву будете считаться невестой самбазилевса. Вас наделят соответствующими регалиями и положением, вы не будете зависеть только от воли Александра, но за это вы должны стать ему доброй супругой и советчицей. А пока вы будете оставаться ему невестой, чистой и непорочной. Сейчас наступило время Великого Поста, и я запретил кесарю вступать в плотскую связь. У вас же я сам приму исповедь и отпущу грехи. И когда, спустя время, вы снова сможете быть вместе, я лично соединю ваши руки перед алтарем под ангельское пение.

Светорада удивленно смотрела на Евфимия, понимая, что сейчас он открывает дорогу всем ее недавним чаяниям и надеждам. Казалось бы, она должна ликовать. Но не получалось. Что– то уже сломалось и умерло в ее душе, она не могла радоваться. Но что ей оставалось теперь? Смириться и понять, что она все же будет защищена и устроена.

– А теперь на колени, дитя мое.

Княжна толком так и не научилась исповедоваться. Просто рассказывала, как некогда влюбилась в кесаря, как ее надежды медленно умирали, а затем в сердце воцарилась пустота. Говорила она достаточно долго, а когда умолкла, патриарх сказал:

– Я могу отпустить вам все грехи, кроме одного. Уныние – это смертный грех. И вам надлежит самой бороться с ним.

«Мое имя – Светлая Радость», – печально подумала княжна. И с грустью признала, что она действительно охвачена унынием. Грехом…

– Вас слишком долго питали одни разочарования, дитя мое, – негромко говорил патриарх, полуприкрыв глаза. – Разочарования! Ничто так не опустошает душу.

– Но мы ведь разочаровываемся все время, пока живем, пока видим, что мир далеко не так совершенен, как хотел Творец. На что нам надеяться?

– В вашем вопросе уже кроется ответ. Нас питает надежда. Пути Господни неисповедимы. И нас всегда что– то ждет на жизненном пути. А Творец куда мудрее нас, смертных, и каждому воздает по заслугам.

Когда Евфимий величественной походкой удалился, Светорада еще долго размышляла над его словами. О, как же ей хотелось вновь обрести надежду!

Когда княжна вернулась во Влахернский дворец, там царила суета. Но суета совсем иного рода: бегали слуги, выносили какие– то сундуки, тащили вещи, сновали посыльные. Александра Светорада обнаружила в вестибюле. Он одиноко сидел на лестнице, прислонившись виском к золоченому завитку перил.

– Анафема! – тихо произнес он, когда она подошла и присела рядом. – Он подверг меня анафеме. И не будет мне ни отпущения грехов, ни причастия, ни разрешения входить в храмы, пока я не совершу паломничества в Святую землю.

Светорада поняла, что Александр уезжает, причем уезжает надолго. Она ничего не могла сказать, поскольку еще не определила, каково ее отношение к этой новости. Но горевать она пока не собиралась.

А вот Александр переживал.

– Разве мало христианских святынь в богохранимом Константинополе? Так почему я должен плыть за моря? И разве я такой уж грешник, чтобы накладывать на меня столь суровую епитимью? Мы теперь долго не увидимся, моя нежная наяда.

Вздохнув, Александр посмотрел ей в лицо. Глаза были грустные, пустые и… словно бы слепые. Светораде стало жаль его. Поэтому она ласково погладила кесаря по голове. Она всегда хотела быть под защитой сильного мужчины, но теперь сама должна стать Александру и нянькой, и женой, и наставницей.

Тем не менее она была тронута, когда Александр перед отъездом прежде всего позаботился о ней. Он сказал, что Светорада вольна выбирать, где ей жить. Так, она может остаться во Влахернском дворце, хотя тут ей будет не очень удобно, поскольку по приказу императора Константин Дука по– прежнему останется здесь под охраной. Светорада может расположиться и в Палатии, но уже не в Дафне, который занял и не желает отдавать Самона, а в прелестном строении из розового мрамора, называемом Маргарит. Из казны Ксантии назначили содержание, а базилевс (по совету патриарха Евфимия) дал ей высокий титул севасты.[123]

В результате Светорада неожиданно для себя вознеслась на недосягаемую ранее высоту. Теперь она могла проводить немало времени в окружении императора, имела право законно носить украшенный каменьями лор, перед ней преклонялись и благоговели. И все же, когда княжна провожала кесаря в его паломничество, она не выглядела счастливой. Многие считали, что это связано с разлукой жениха и невесты, но на самом деле Светорада просто не могла отделаться от чувства разочарования в своих надеждах на любовь. Она утешала себя тем, что теперь защищена, но защита в сверкающем Палатии не выглядела надежной, приветливость Александра не избавляла ее от ощущения опасности, а главное, она с трудом подавляла в себе желание заявить всем, что разлюбила своего жениха и предстоящий брак не радует ее. Только при мысли, что этот брак состоится не сразу, она испытывала некое… нет, не облегчение, а просто покой. Да, она пока передохнет от всего этого, а там… Как судьба сложится.

«Ничего, я привыкну, я войду во вкус», – утешала себя Светорада, но мысль о том, что любовь умерла, была невероятно мучительной… А тут еще, когда она, уже как сиятельная севаста, присутствовала на трапезе августы, огненноокая Зоя, не скрывая насмешки, заметила, что они с Александром никогда не станут наследниками трона ввиду его бесплодия.

– Как же так, светлейшая? – спросила Светорада. – Ведь у Александра уже есть дети.

О себе она не упоминала. Все знали, что ее сын живет со своим отцом. Но как же больно слушать насмешки Зои и ее патрикий в адрес Александра. Его дети родились, когда кесарь был совсем юным и несмышленым, а потому мало кто сомневался в ловкости палатийных дам, сумевших убедить неискушенного любовника, что понесли от него. Но когда Александр повзрослел и стал лучше разбираться в этом вопросе, ни одна из его многочисленных любовниц больше не осмелилась сообщить о своей беременности.

«Он знал это, – поняла княжна, – поэтому так щедро делился со мной своими любовниками. Ему просто хотелось, чтобы я забеременела… И не важно от кого. Хотелось утереть этим сплетницам нос».

В дни Поста в Палатии не проводилось никаких увеселений. Светорада откровенно скучала. Ей уже сообщили, что Александр отбыл не менее чем на полгода, отбыл с великим флотом, поскольку было известно, что у сирийских берегов курсируют корабли изменника Дуки. Светорада не тосковала по жениху, однако все еще не могла отделаться от ощущения чудовищной пустоты в душе. Печально, когда любовь умирает. Лучше бы ее не было вообще. Ибо любить хотелось. Особенно когда ты молода и прекрасна, а на дворе стоит такая весна!

Весна действительно была удивительная. Сияло яркое юное солнце, под его лучами оживали прекрасные сады Палатия, пестрели цветами клумбы, молодые придворные гуляли среди великолепия колонн и портиков, и часто по вечерам в саду звучали переливы струн и веселый задорный смех. Над морем, в ясном голубом небе кричали чайки, расправляли свои паруса корабли, оживала торговля, и с площади Августиона до балконов Палатия доносились ароматы удивительных благовоний, какие свозили в столицу мира торговцы– мусульмане. Вновь заработали водометы и забили ввысь фонтаны, легкие зефиры относили в стороны их брызги, которые алмазной россыпью оседали на зелени и цветах. Мир благоухал, мир был прекрасен. И среди этой красоты и благоденствия особенно невыносимо ощущалось одиночество.

В середине апреля пришло время встречаться с сыном. Как севаста, Светорада могла вызвать его в Палатий, но с недавних пор она сама хотела, чтобы Глеб как можно меньше бывал во дворце. Отказавшись от положенного эскорта, княжна сообщила Варде, что отправится в город с Дорофеей в сопровождении прибывшего проводить ее к сыну Силе.

Они оделись как простые горожанки. Перед походом в монастырь благородная севаста скинула свой роскошный лор, оделась в пенулу мышиного цвета, но на ярко– оранжевой атласной подкладке. Такого же оранжевого цвета было и ее платье из мягкого сукна. Выглядела она строго, особенно когда накинула на голову мягкий капюшон, однако каждый раз при движении рук яркая подкладка пенулы вспыхивала, как пламя. Она отказалась от популярных в Константинополе многочисленных украшений, только на ее указательном пальце поблескивал перстень с крупным янтарем – прощальный подарок кесаря. Янтарь был овальной формы, гладкий и крупный, и почти закрывал всю фалангу пальца, однако в его глубине каким– то чудом затаилась маленькая мушка. Ее вид забавлял Светораду.

– Когда Ипатий увидит вас, – сказала Дорофея, оглядывая княжну и отмечая, что и в простом одеянии она смотрится знатной и прекрасной, – он не сильно возрадуется.

Действительно, Ипатия Малеила отнюдь не умиляло возвышение его бывшей возлюбленной. И хотя положение севасты давало ей право настоять на более частых встречах с сыном, Ипатий оградил от нее Глеба стеной монастыря с его строгими правилами. Для Византии подобное было обычным делом. Но когда Сила сообщил, что встреча с Глебом произойдет в приемной монастыря, княжна не на шутку расстроилась.

Правда, при виде Глеба она обрадовалась: мальчик выглядел здоровым, на его щеках играл румянец и, главное, он больше не кашлял. Глеб с детской непосредственностью рассказывал, какие книги ему дают читать, с кем из послушников он подружился, с какой охотой он работает в монастырском саду. Светорада не спрашивала его об Ипатии, однако Глеб сам сообщил, что отец собирается этим летом принять постриг в монастыре, а значит, их поездка в имение Оливий к морю отменяется.

– Ничего, мы что– нибудь придумаем, – ласково глядя на сына, заверила Светорада.

Однако тут этот рассудительный ребенок удивил княжну, сказав, что ей не стоит чего– то добиваться и тревожить Ипатия. Отец сильно прихварывал в последнее время, сейчас ему уже лучше, но возможно, Глебу следует остаться подле него и быть ему утехой. К тому же, раз его мама стала столь важной и сановитой персоной, Глебу нечего о ней беспокоиться, а вот отцу поддержка понадобится.

По монастырскому уставу свидание их было довольно коротким, и Светораду едва не оторвали от Глеба, когда за ним пришли монахи.

– Я буду молиться о вас, мама! – крикнул Глеб, уходя с монахами по узкому коридору.

У Светорады из глаз полились слезы. Глеб оставался последним, что было ей дорого, но и его она теряла. Ей надо было воспользоваться своим положением и что– то предпринять, чтобы почаще видеться с сыном. А еще уберечь его от монастырской доли, хотя, как она поняла, Глеб сам был бы не против навсегда остаться в этих стенах. Ипатий, разуверившись в мирской жизни, и сыну привил любовь к служению Господу.

Из обители она вышла столь печальной, что заметивший ее состояние Сила предложил:

– Сходим– ка в эргастерий к этому плуту Фоке. Он такой славный мед наварил – наш, русский. Чарка хмельного меда вам сейчас не помешает, княжна. Да и нашей Дорофее тоже. – И он, бесцеремонно толкнув матрону локтем в бок, добавил: – А уж Фока сколько раз о вас расспрашивал.

– Неужели? – оживилась та.

Они шли за Светорадой, она слушала их разговор и невольно стала посмеиваться. Хитрый древлянин так описал тоску Фоки по Дорофее, что та просто расцвела. Ворчала, конечно, что пусть, мол, этот торговец и не мечтает о ее благосклонности в своей харчевне, но всю дорогу прихорашивалась, даже купила в лавке на Месе серебряный головной обруч, так как считала, что уж слишком просто оделась для похода в монастырь.

Фока так и расцвел профессиональной улыбкой при встрече с ними. Он был достаточно опытным, чтобы не поднять шум по поводу прихода в его заведение столь знатной особы, как севаста, однако усадил ее за самый удобный столик, тут же кинулся выполнять заказ. При этом выразительно поглядел на Дорофею, и та зарделась, точно девушка. А когда вернулся, то ходил гоголем подле гостей, не зная, кому больше угождать – постоянному клиенту Силе, знатной соотечественнице, которая смогла так возвыситься, или премилой вдовушке Дорофее, от радости заказавшей у него свое любимое блюдо – гречневую кашу с молоком.

Светорада привычно огляделась. В теплое время Фока велел вновь вынести столы во внутренний дворик, над которым уже распустился навес из вьющихся растений, однако дверь в зимний зал была приоткрыта, и Светорада увидела нескольких постояльцев, сидевших в затемненном углу у дальней стены. По виду они были не ромеями, и она поинтересовалась, не появлялись ли в Константинополе с началом судоходства русы?

– Некоторые из них и не уезжали, госпожа, но таковых немного. Правда, недавно сюда прибыл варяжский корабль, но… – Тут Фока внезапно умолк, будто о чем– то вспомнив. И вновь стал хлопотать, приговаривая: – Изведайте моего меда, госпожа. Не хуже, чем в боярских теремах на пиру подают. Настоящий мед, хмельной, ставленный на хлебной закваске, выбродивший в тепле, выдержанный в холодном погребе.

Светорада сделала глоток золотистой мутной жидкости – и прикрыла от удовольствия глаза. От меда словно веяло Русью – далекой, потерянной безвозвратно. Но княжна запретила себе вспоминать прошлое, как некогда наложила запрет на воспоминания о своем любимом муже Стемке Стрелке. Мысли о былом пробивали брешь в ее выдержке, манили в прошлое, когда она была счастлива и беспечна. Ныне же она высокопоставленная матрона, невеста беспутного кесаря… Как– то еще сложится ее жизнь с этим непредсказуемым человеком?

Светорада отвлеклась, стала разглядывать постояльцев Фоки. Взглянула и туда, где в полутемном помещении собралась группа похожих на наемников мужчин. Казалось, они совещались о чем– то, сидели голова к голове, в полутьме со света их и не разглядеть. Но очень скоро у Светорады появилось ощущение, что оттуда, из полумрака, за ней наблюдают. Подумав, что эти воинского вида нездешние люди могут узнать в ней виденную ранее севасту, она решила быть поосторожнее и глубже надвинула на глаза капюшон. Слышала, как рядом почтенная Дорофея говорит улыбавшемуся в светлую бороду Фоке:

– Ах, любезный Фока, если бы вы знали, какая роскошная жизнь у нас в Палатии! Но сколько же там ловушек для чистой души.

С непривычки Дорофею явно повело от русского меда. Ромеи, вообще– то, мало пили, а тем более почтенная матрона, которая и вино– то пригубит не без того, чтобы дважды, а то и трижды развести его водой.

«Надо ее уводить, пока совсем не охмелела», – подумала Светорада.

Она встала, двинулась меж столиков в сторону прохода. И опять ее преследовало чувство, что из полумрака за ней наблюдают. «Мне нечего опасаться, когда я под охраной Силы, да и Фоке выгоднее всегда встать на мою защиту». Эти мысли успокоили княжну, и она уже внимательнее посмотрела на группу сидевших в глубине эргастерия воинов. Да, явно нездешние, и доспехи не местной выделки – простые кожаные куртки, обшитые бляхами.

Она уже поворачивалась, чтобы выйти, когда вдруг резко обернулась и вперила в них внимательный взгляд. Сперва так и не поняла, что ее взволновало. Что– то… чего не могло быть. Чего не бывает. И тут один из сидевших вплотную друг к дружке наемников чуть подался в сторону, так что стал заметен другой воин, который хоть и сидел спиной, но… Светорада замерла. Она увидела… На воине была простая куртка, но пояс– то у него был знатный. Роскошный пояс, с золочеными извивающимися драконами и вставками из голубой бирюзы. Некогда… в какой– то другой жизни таким поясом Стемка Стрелок послал весточку княжеским войскам, указав, где скрывают похищенную невесту Игоря Киевского дерзкие преступники варяги.[124] Но ее Стемушки уже нет на свете. Кто же завладел его поясом?

Светорада медленно двинулась в их сторону. Не услышала, как ее позвала Дорофея, не ощущала любопытных взглядов постояльцев. Краем глаза заметила, как один из сидевших за столом что– то сказал воину с поясом, и тот низко склонил голову, словно не желая быть узнанным. Но она не могла оторвать от него глаз. Длинные русые волосы с пепельным оттенком, схваченные по русской моде ремешком вокруг головы… Удар в сердце! Мощные плечи, такие мощные, что… У ее Стемы они были не такими уж широкими. По теплой погоде руки незнакомца были обнажены до плеч, и на предплечье заметен богатый наручень из червленого серебра с варяжскими узорами. И еще что– то… Она не могла объяснить, но сердце опять оглушительно и больно ударило в ребра. Воин в богатом Стемкином поясе чуть повернул голову, стала видна его высокая сильная скула, прямой нос… Удар в грудь был просто оглушающим. Светорада, как сомнамбула, сделала еще шаг.

И вдруг незнакомец, словно почувствовав ее взгляд или устав быть под столь пристальным вниманием, резко обернулся.

Из горла Светорады исторгся слабый звук… не то крик, не то выдох, не то стон.

Она видела темные брови вразлет с пересекавшим одну из них шрамом… Видела синие, чуть прищуренные глаза на суровом лице воина… губы… покрытый легким налетом щетины подбородок. Стема! Которого уже не было в живых.

И тогда она закричала, громко и пронзительно, будто выпуская всю слишком долго затаенную тоску и боль по нему. И все. Она стала оседать, исчезать, проваливаться в темноту. Последней ее мыслью было: «Я умерла. Но мы наконец– то встретились!»

Глава 11

– Госпожа! – услышала она из далекого далека знакомый голос. – Госпожа, очнитесь!

Древлянин Сила… Светорада слабо застонала, чувствуя, как ее бьют по щекам чем– то мокрым. И ощутимо бьют. Она попыталась отвернуться, но ее не оставляли в покое, тормошили.

Открыв глаза, княжна поняла, что находится в одной из сдаваемых в эргастерии комнат, за раскрытым окошком слышен городской шум, птичье щебетание, вверху – сложенный из жердей потолок. Светорада лежала на широкой лежанке, а древлянин Сила мокрыми ладонями хлопал ее по щекам. Она заслонилась рукой.

– Слава Богу, очнулась, – различила она встревоженный голос Фоки и увидела широкое озабоченное лицо корчмаря, маячившее за спиной Силы.

– Светлая госпожа… драгоценная моя Ксантия… Я уже думала, вы умерли, – причитала рядом, заливаясь слезами, Дорофея. – Девочка моя, вы так закричали, так долго не приходили в себя…

Светорада вновь прикрыла глаза и тут же резко села. От слабости ее качнуло, и она бессильно уткнулась в плечо Силы.

– Я видела… Где он?

– Да не было никого, – вдруг засуетился Фока. – В головку просто напекло. Жарко ведь, а навес еще не до конца зазеленел. Вот и примарилось…

– Нет, я видела его. Пояс в драконах… и мой муж Стрелок.

Они трое переглянулись.

– Бредит, – убежденно сказал Фока.

Светораде вдруг стало страшно. А если и в самом деле померещилось? Если не было никакой встречи? Мираж. Ужасно, если так. И она стала отталкивать Силу, говорить, что сейчас сама пойдет и все выяснит. Сила удерживал ее, убеждая, что ей нужно отлежаться, что неровен час, на жаре она опять упадет в обморок. Однако Светорада настаивала на своем.

И тут откуда– то со стороны раздался твердый голос:

– Выйдите все.

Голос донесся от двери, и когда все повернулись… Он стоял там. Стемид Стрелок. Стемка… Стоял, облокотившись о низкий косяк, смотрел исподлобья. Его яркие синие глаза словно светились в полумраке, длинная русая прядь, выбившись из– под ремешка, падала на темные брови.

Светорада просияла, глядя на него, мелко задрожала… почти пульсируя всем телом. Не сводя с него глаз, вскинула руки, потянулась к нему, как потерявшийся ребенок, – и тут же ярко вспыхнула от резкого движения оранжевая подкладка ее пенулы.

– Я сказал, выйдите! – сурово повторил Стема. И уже тише: – Нам надо поговорить.

Даже не понимавшая русскую речь Дорофея вдруг осознала, что здесь происходит нечто необычное, и вместе с Фокой и Силой покинула комнату. Правда, пройдя мимо уступившего им путь Стемы, как будто заволновалась, оглянулась, но Фока тут же поймал ее за руку и увел. И только тогда Стема шагнул внутрь, закрыл дверь, стоял, прислонившись к ней спиной, и по– прежнему пронзительно глядел на княжну. Но Светорада ждала его, ее протянутые руки, блестящие от слез глаза, немая мольба – все требовало его. Капюшон спал с ее головы, волосы растрепались, обрамляя солнечными завитками бледное лицо, янтарем горели глаза. О, как они горели! Она ждала его.

Стема подходил как– то неуклюже, тяжело, будто преодолевая не расстояние в несколько шагов, а целые миры – ромейский, славянский, мир прошлого, мир жизни и смерти, мир нереальности и давнего, развеянного судьбой счастья… И только когда его пальцы коснулись Светорады, когда их руки сплелись, когда это легкое пожатие, узнавание… ощущение тепла друг друга проникло в него до самого сердца, он стремительно сел рядом, обнял ее, прижал с такой силой, что она едва не задохнулась… от счастья, обрушившегося, как лавина, от этого уже забытого ощущения, как может быть хорошо и надежно в его объятиях.

Они долго сидели обнявшись. Они не могли говорить, не могли даже взглянуть друг на друга – просто замерли, став вдруг одним целым, чувствуя, как оглушительно и согласно бьются их переполненные любовью сердца. И не было уже смерти, не было потерянных лет, не было чувства одиночества… Ибо только вместе они были идеальным существом… ангелом, способным летать. А сегодня… шум чужого города за стеной, долетавшие извне голоса, чей– то хохот внизу, далекий звон колоколов, зовущих на службу в храмы…

Стема очнулся первым, слегка отстранился, заглянув в глаза своей жены.

– Светка…

Как же давно ее никто так не называл!.. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. А еще ей хотелось смотреть на него, касаться, вновь и вновь убеждаясь, что все это не морок. Ибо даже сейчас ей казалось, что такое невозможно…

Она медленно провела пальцем по его лбу, убрала знакомую пепельно– русую прядь с бровей, одна из которых была пересечена шрамом еще с тех пор, как Стему избили варяги Гуннара Хмурого. Она нежно коснулась его прямого носа, губ, которые так часто целовала когда– то, ее палец скользнул по чуть колючему от щетины подбородку с белевшей на нем полоской шрама, еще незнакомого ей. Что же было с ним, как он жил все это время? Где жил? Почему не пришел за ней?

Светорада чуть отклонилась, продолжая разглядывать своего Стему, нового, незнакомого. Он стал очень сильным – мощная шея, как у всех лучников, широкие плечи, очень сильные руки. Она невольно сравнила их с руками кесаря, тоже сильными, но в то же время такими слабыми, ненадежными. А вот Стема… Однако мысль об Александре уже начала разрушать возникшую было в ее душе идиллию, Светорада вдруг вспомнила, кто она, куда вознеслась. А Стема… Что же им теперь делать?

И она тут же спросила: мол, что же теперь– то, Стемушка?

Он сразу заметил перемену в ее глазах – золотистых, медовых, янтарных, столь любимых… Сколько же ему пришлось бороться с собой, чтобы научиться жить без света этих глаз!..

Его лицо вдруг показалось ей отчужденным, он разнял ее руки, отошел, сел на ларь у стены, ссутулился, упершись ладонями в колени.

– И что же нам теперь делать, Светорада Смоленская? Или, вернее, светлейшая севаста Ксантия…

Она постаралась взять себя в руки, почувствовала, как он меняется, становится чужим. Это уже не ее Стемушка, а незнакомый мужчина, каким он стал за годы их разлуки. Но разве она сама не стала другой? И княжна только и смогла сказать:

– Я думала, что ты погиб. Я сама видела, как ты погиб!

– Но я не умер тогда. Однако разве ты… разве ты не видела меня… под Херсонесом, на берегу моря?

Княжна даже сперва не поняла: о чем это он? Она так глубоко схоронила в себе то страшное воспоминание, когда он застыл у нее на руках со стрелой в груди. Она спряталась от того ужасного мига своей жизни, как от собственного смертного часа, а он говорит, что она его… видела? Когда? И Светорада вдруг вспомнила: большой дромон, увозящий ее по волнам Понта Эвксинского в далекую Византию, удаляющийся берег, по которому над обрывом бешено скачет одинокий всадник. Он так несся, словно хотел взлететь и по воздуху догнать корабль. А потом пустил стрелу…

– Так это был ты? – только и смогла вымолвить Светорада. Всплеснула руками, отчего, как вспышка, снова мелькнул яркий атлас подкладки.

Стема какое– то время смотрел на нее, потом чуть кивнул, будто самому себе, будто утверждаясь в каком– то своем мнении.

– Тогда я и впрямь умер для тебя в Ростове. А я… Сколько же раз я терял тебя, Светорада Смоленская!

Их разделяло всего несколько шагов и годы… годы…

Стема стал рассказывать о том, что было с ним. Княжна слушала.

– Я не погиб тогда в Ростове. Но не только ты приняла меня за мертвого. Ведь стрела прошла слишком близко от сердца. И когда меня, как и других погибших, уже готовились положить на погребальный костер, кто– то обломил все еще торчавшую во мне стрелу. И потекла кровь. Ее было много, и вот тогда– то заподозрили, что я еще живой. Путята сам это заметил. Помнишь ростовского посадника Путяту, Светка? Именно он тогда сорвал с себя кушак, скрутил его и плотно прижал к ране, сдерживая кровь. Меня перенесли в его терем, туго перевязали. Но потом решили, что это бесполезно, так как я не приходил в сознание и, несмотря на тугие повязки, истекал кровью. Поразмыслив, мерянин Кима позвал из леса шаманку Согду, слывшую лучшей врачевательницей в тех краях. Именно ей я обязан тем, что остался жив.

При упоминании об этой красивой мерянской чародейке, которая так упорно добивалась ее Стемы, Светорада глубоко вздохнула. И только. Сейчас она была готова молить небо за Согду, за то, что та спасла Стемку Стрелка. Хотя и понимала, какую плату за лечение взяла Согда с ее мужа.

А он и не скрывал. Рассказал, как очнулся в ее землянке, как она лечила его, поила укрепляющими зельями, мазала мазями, шептала наговоры, а когда его трясло в ознобе, согревала своим сильным, ладным телом.

– Именно Согда поведала мне, что тебя увезли хазары. Потом рассказала, как ярл Аудун погнался за набежчиками, как торговался с ними в столице булгар.[125] Даже смог выкупить свою дочь Гуннхильд и еще кое– кого из пленников, но сам погиб. О тебе Согда ничего не знала, но для себя я уже решил, что стану искать тебя у черных булгар. Однако я тогда был еще слишком слаб… а Согда так сильна. И я был благодарен ей. К тому же было в Согде что– то такое, отчего она стала шаманкой… От нее трудно было отделаться. Вот я и жил у нее, словно в плену был. Никуда не мог деться. Уйти хотел, но некая сила вновь и вновь возвращала меня к Согде. Я был под мороком.

Он перевел дыхание. Светорада смотрела перед собой застывшим взглядом. Согда… коварная соперница, которая столько зла принесла ей. Красивая сука! Светорада вспомнила ее темные раскосые глаза, тонкие медно– рыжие косы, чувственный рот. От такой попробуй уйти. А она тогда жила как во сне. И подле нее был хазарский царевич Овадия Бен Муниш, любви которого она так долго противилась. Если бы Стема появился тогда…

– Знаешь, как я отделался от Согды? – с каким– то вызовом произнес Стема, даже подбоченился. И колко засмеялся: – Попросту сбежал. Когда лед на Великой реке[126] сошел и вновь стали ходить торговые суда, я увидел плывущий по водам драккар варягов. И прямо с мыса сиганул в воду, поплыл к ним что было сил, стараясь не оглядываться и надеясь, что холодная вода заглушит во мне колдовской зов Согды. Варяги подняли меня на судно, сперва решив, что я просто беглый раб, но после того как я разбил пару варяжских морд и сам после драки хекал кровью, они все же поверили, что я воин, приняли в свой хирд.[127] С ними я доплыл до столицы булгар. Там я принялся разыскивать тебя. Как же мне хотелось услышать хоть какую– нибудь весточку о златокудрой красавице! Я готов был расспрашивать всех – от булгарских муэдзинов до портовых нищих. И вот кто– то подсказал мне, что есть одна женщина, Парсбит, которая готовит красавиц для гаремов. Я разыскал эту женщину. Заплатить ей мне было нечем, и я, подловив эту Парсбит в темном переулке, убил ее охранников, а затем, прижав женщину к стене и приставив к ее горлу нож, сказал, что отпущу только в том случае, если она поведает, куда подевалась златовласая княжна, похищенная ловцами людей из– под Ростова. Ту булгарку я все же убил. Рука дрогнула, когда она сообщила, что у нее и впрямь была красивая русская княжна, но она не вынесла неволи и наложила на себя руки. Вот я и… Даже не заметил, как полоснул ее. Я тогда вообще все перестал замечать.

Светорада сказала:

– Ей хорошо заплатили за меня, эта Парсбит просто отрабатывала деньги.

– Перестаралась, – хмыкнул Стема с каким– то равнодушием. – Признайся она тогда, где ты, и все могло сложиться иначе. И сама бы жива осталась. А так… Я не жалею, что прирезал эту старуху.

Светорада, не скрывая своего недоумения, посмотрела на Стему. Он всегда был воином, не страшившимся проливать кровь, однако раньше он считал достойным убивать только равных себе противников, поднять же руку на женщину или ребенка для него было бесчестием. И вот… Она повнимательнее вгляделась в него – и у нее сжалось сердце. Ее Стема стал не только сильнее и мощнее, теперь он был более грубым, с его лица исчез налет игривой насмешливости, появилось что– то хищное, безжалостное. Такого уже ничто не остановит.

Стема продолжал рассказывать. Поведал, как после содеянного побрел сам не зная куда. Ему ничего не хотелось, он словно потерял путеводную нить в жизни. Он часами ходил по городу, с кем– то дрался, много пил, спал где придется. Взявшие его в хирд варяги, не дождавшись новенького, уплыли, но Стему и это не встревожило, махнул на все рукой. А потом… Когда– то, еще юнцом, он мечтал податься к викингам, изведать, каково это – жить только для славы и воинского подвига. А так как по реке Великой тогда ходило немало их драккаров, Стемид все же заставил себя примкнуть к одной из ватаг северян. Ушел с ними, как и хотел в юности. Даже прославился. Ничего не боялся, кидался в самую гущу схватки, на клинки лез, искал смерти… Думал, что погибнет в сече, а там… там за кромкой, в ином мире, возможно… ждет его Светорада Смоленская.

Но смерть не желала взять его к себе. Зато за отвагу и лихость викинги стали уважать его. Однажды, когда Стема уже сам стал предводителем хирда из отчаянных головорезов-храбрецов, в торговом граде Хедебю он встретил знакомых киевских купцов.

– Викинги тогда называли меня Лодьир, что значит по– нашему Рысь. Говорили, что я такой же бесстрашный, такой же хищный и так же умею неслышно и неожиданно нападать, как этот зверь. Они считали меня славным воином, уважали. Один ярл даже предлагал мне жениться на его дочке. Но она была не ты… Таких, как ты, вообще не было. Ну а тогда, встретив своих из Киева и пообщавшись с ними, я вдруг почувствовал, что тоскую по Руси. Так вдруг захотелось увидеть земляков, услышать нашу речь, поудить рыбу в заводи Днепра на заре. Я был воин, но неожиданно для себя стал мечтать, как славница[128] на выданье. И вот, переговорив со своей ватагой «рысят», как называли моих людей, я сообщил им, что в Гардарике[129] можно получить неплохую плату за службу, и повернул свой драккар на Русь. У меня ведь уже был собственный драккар, слышишь, Светка, – добавил он с невольной гордостью. – И назывался он «Хищница», потому что корабельному мастеру, который сделал его для меня, так и не удалось изобразить на штевне, как я просил, голову рыси. Получилось нечто жуткое, с оскаленной пастью и ушами. Значит, «Хищница»… – Он задумчиво потер кулаком переносицу, словно забыв, что рассказывал, да и взгляд Светорады сбивал его с мысли.

После паузы, стараясь не смотреть на нее, Стемид продолжил свой рассказ. Говорил о том, по каким рекам они шли, как прибыли на Русь, как двигались под полосатым парусом по вольной реке Припять через земли дикой дрегвы,[130] как там Стема неожиданно встретился со своим отцом Кудияром.

– Так Кудияр жив? – обрадовалась Светорада.

Стема тоже заулыбался. У Светорады сердце замерло – столько узнаваемой мальчишеской лихости вдруг проступило в белозубой улыбке Стрелка.

– Да что ему сделается, старому дубу? Живехонек. Он даже стал верховным волхвом у дрегвы. Он– то первый, Светка моя, и дал понять, что ты не умерла. Сам– то Кудияр не ведун, скорее лекарь и судья главный, мудрость которого почитают все у дреговичей. И вот по его приказу известный среди дреговичей ведун сообщил мне, что нет тебя в мире мертвых. И знаешь, я сразу поверил. Так хотелось поверить!

Светорада качнулась, хотела податься к нему, но осталась сидеть на месте, и Стемид продолжил:

– Как думаешь, что я потом сделал? Я отправился к тому, кто слывет самым могущественным ведуном на Руси, к Олегу Вещему. Так спешил в Киев, что даже мимо Смоленска проплыл, хотя и тянуло туда… Эх, проплыл, короче. Но князя Олега в Киеве не оказалось, на ловах был, невесть где носился с дружиной. Я тогда думал в Вышгород податься, с Ольгой встретиться, но, как сказывали, княгиня в то время никого не принимала. Люди говорили, что в кручине великой Ольга, гибель сына оплакивает. А вот кого я там встретил, так это братьев твоих – Асмунда, который уже не хворый, как ранее, и Ингельда неугомонного. Братцы твои и поведали мне дивное: якобы ты у хазар была царевной, пока муж твой, Овадия бен Муниш, не сложил буйну голову. Но в конце концов ты от него сбежала, встретилась со своими. Ингельд сказывал, будто даже вез тебя на Русь, но потом… Сгинула ты невесть где, пока они со степняками сражались. И с тех пор никто не знал, где искать тебя.

Стема глубоко и протяжно вздохнул.

– Вот так я опять потерял тебя, Светорада. Но не отчаивался, верил: если жива, наши стежки– дорожки обязательно пересекутся, а я буду искать тебя, покуда жив.

Светорада смотрела на него, слушая с замиранием сердца, как это он все гадал да прикидывал, куда судьба могла занести его жену. Степь– то обширна, кого по ней только не носит: и хазары черные, и торки, и берендеи, и печенеги злобные, от которых и поныне стонут окраины Руси. Попадись к кому из этих дикарей русская княжна, что бы с ней сделали? О худшем думать не хотелось. И раз нет ее в мире мертвых, то что бы ни произошло, Стема надеялся отыскать свою жену. Поразмыслив, решил отправиться на самые крупные рынки рабов, куда степняки невольников поставляют. В Корсунь собрался, думал и в Сурож заехать, затем в Саркел[131] хазарский. Но так далеко ехать не пришлось. Ибо, уже прибыв в Корсунь и начав выспрашивать, он вдруг встретился с купцами, которые сперва подивились его расспросам, а потом сказали, что видели девушку, поразившую их сходством с бывшей невестой Игоря Киевского. Правда, сомневались купцы, что это именно та, которую он разыскивает, ибо девушка, обратившая на себя их внимание, – невеста херсонесского стратига Ипатия Малеила, а тот как раз отбыл в далекую Византию.

– Если бы они тогда так долго не гадали да не спорили, а попросту сказали мне, что и как… – Стема мучительно поморщился. – Когда я примчался к пристаням, корабль стратига уже огибал мыс. И я… Там же купив коня, прямо через заставы я погнался следом. Как? Я тогда не думал. Мне горше неволи было вновь потерять тебя. Все надеялся, что если свидимся и если ты увидишь меня… Я и стрелу– то пускал, чтобы привлечь твое внимание, думал, хоть рукой махнешь на прощание или знак какой подашь. Я ведь… Знал я, что ты меня мертвым считаешь, знал, что уже побывала женой хазарина, а теперь вознамерилась византийкой знатной стать. Но я еще на что– то рассчитывал…

– Я не узнала тебя тогда, Стемушка, – тихо произнесла Светорада, опуская голову.

– Я на это надеялся, – чуть кивнул Стема. – Ибо видел, как этот хлыщ ромейский обнял тебя и увел. И подумалось… Может, для тебя все, что со мной связано, осталось в прошлом? Может, разлюбила?..

– Да как тебе такое на ум пришло! – всплеснув руками, вскрикнула Светорада, и яркий отсвет атласа вновь полыхнул огнем.

Стема резко отбросил упавшую на глаза прядь.

– А что мне было думать? Ведь ты всегда любила мужикам головы морочить. А эти трое… И Гуннар, и Овадия, и стратиг Ипатий, они все к тебе сватались, все любили. И всем троим ты досталась. Я же тебя потерял. Так я думал тогда.

– И вот ты здесь, – попыталась улыбнуться княжна, но улыбка вышла вымученной.

– Я прибыл в Царьград уже на следующий год, – просто сказал Стема. И, словно не заметив, как удивленно расширились ее глаза, продолжил: – Но не нашел тебя. Я ведь и не знал, что тут такой… такой муравейник. Где уж было отыскать среди многотысячной толчеи красивую славянку. К тому же я с купцами прибыл, охранял их, договор меня связывал. Пробыл тут до окончания положенного срока, а затем уехал восвояси несолоно хлебавши. Но опять же, не сдавался. И через год снова вернулся.

Светорада смотрела на него во все глаза, но неожиданно вздрогнула, когда в дверь постучали. Показалась кудлатая голова Силы.

– Госпожа, что делать будем? Дорофея– то извелась уже вся.

Стема резко повернулся:

– Слушай, друг, отвлеки эту ромейку, а? Неужто не видишь, что люди встретились после долгой разлуки? Поговорить надо.

И Светорада увидела, как раб Сила, послушный только ей, согласно кивнул и вновь притворил дверь.

А Стема продолжил свой рассказ. У Светорады сжалось сердце, когда он поведал ей, как во время своего второго прибытия в Царьград увидел ее. Большой корабль выходил из гавани Золотого Рога, и на его борту стояла Светорада. Нарядная, величественная, веселая, она обнимала красивого мальчика, улыбалась своему ромею. И выглядела счастливой.

Стема говорил:

– Я ведь вызнал тогда про вас… Мне сказали, что твой Ипатий богатый и солидный человек, а дитенок подле тебя – ваш сын. И тогда я подумал: зачем ломать твою жизнь? Я ведь… Ты даже не знаешь, каким я стал за это время. А Ипатий Малеил – вон он какой. А то, что в летах, так на Руси говорят: старый конь борозды не испортит. И может, тебе неплохо живется за пожилым и спокойным мужем, да и ребеночек у вас. Куда уж тут мне со своей «Хищницей», с «рысятами», которые только воевать и умеют… Ты же… важная, знатная, богатая. Вот тогда– то, Светка, я и потерял тебя опять. На этот раз окончательно.

Светорада прикрыла глаза. Тогда… В то время она жила с тоской в душе, но в сытости и достатке. Ее жизнь была спокойной, но такой одинокой. И Глеб… Для всех он был и остается их с Ипатием сыном. Да будь она на месте Стемы, сама бы поняла все так, как понял он.

Светорада принялась торопливо объяснять, что так и не стала женой Ипатия, что они расстались, и вот теперь… Она осеклась, поняв, что сейчас стала еще дальше от Стемы, чем была тогда. Тогда бы она все бросила и полетела за ним, а что теперь?

Он смотрел на нее испытующе и строго.

– Что, Светорада? Я ведь знаю, кто ты теперь и с кем ты. Великая честь для Руси, что наша княжна стала невестой самого кесаря. С таких вершин не спускаются. Только вот горько, что ты так ничего и не сделала для своих.

– Как это я не сделала? Да я… Ведь прошлым летом…

– Да знаю я, – отмахнулся он. – Помогала ты нашим, рассказывали. И купец Фост, и витязь Рулав, и варяг Фарлаф – все они хвалили тебя.

– Так они выжили! – обрадовалась Светорада. – Не достали ромеи их корабль своей горючей смесью!

Стема согласно кивнул. Сказал, что в Киеве известно, что смоленская княжна сама предложила себя в заложницы, когда русские гости схлестнулись с эпархом Юстином. Ну да ведь теперь она куда больше могла бы сделать. Например, снять запрет на торговлю русских купцов.

– Все не так просто, Стемушка, – вздохнула Светорада. – В Палатии действуют свои законы, там не каждого слушают. Там… так крутиться надо, так изворачиваться, чтобы чего– то добиться. Однако ты прав, теперь я бы могла что– то сделать для русов. Если займу предназначенное мне место, если сделаюсь женой кесаря. Однако… тогда я навсегда останусь в Византии. Я же, Стемушка, хочу быть с тобой. Ведь мы, несмотря ни на что, все же встретились!

При этих ее словах Стема стал медленно подниматься, задышал с трудом, лицо его озарилось такой радостью, что возникшая в душе княжны во время его рассказа тревога вмиг бесследно исчезла. И когда она протянула к нему руки… Казалось бы, солнце не смогло бы осветить этот мрачный покой – так ярко и счастливо засияли ее глаза.

Стема шагнул к ней, она ждала… Но он вдруг отвернулся.

– Я не могу, Светорада!

– Не можешь?

Удивление вдруг сменилось страхом. И резкой болью. Из самых глубин ее души стал подниматься тягостный приступ рыдания. Чтобы сдержать себя, княжна старалась не дышать. Но все же спросила:

– Ты женат? У тебя семья, жена, дети, а я… Я уже не нужна тебе?

– Что? – Он выглядел изумленным. Потом махнул рукой. – Моя семья – это мой хирд, мои «рысята». И мы все… Ты там не сможешь. Да и служу я, Светка.

– Служишь?

– Олегу Вещему служу.

– Ну и что?

Но он не отвечал, лицо его становилось все более замкнутым, суровым.

Светорада осведомилась:

– Ты служишь тому, кого некогда обманул, похитив меня перед свадьбой с его воспитанником Игорем?

– Он о том не ведает.

– Это Вещий– то?

Она усмехнулась. И вдруг стала понимать. Ее Стема был воином, воинская жизнь всегда много значила для него. И сейчас он, видимо, высоко поднялся на службе у русского князя, многого достиг. Для ее соколика Стемы это было важнее всего. А то, что связывало их ранее… Ну полюбили некогда друг друга двое детей на берегах Днепра, ну поиграли в семью в далеком Ростове… Когда это было? И разве ей самой не казалось уже, что она утешилась с красивым могущественным кесарем, который любит ее. По– своему любит, но все же… Однако сейчас Светораде не хотелось думать об Александре, это бы окончательно сломило ее. По крайней мере в глазах Стемки она вознеслась так высоко, что ей можно позавидовать. К тому же он считает, что у нее дитя от другого. Ей бы поведать ему о Глебе, но княжна слишком долго носила в себе эту тайну и теперь даже Стеме не могла открыться. Да и стыдно было сознаться, что она пустая. Это после стольких– то мужей!

– Ты отказываешься от меня? – глухо спросила она.

– У нас разные жизни, Светка. Так уж доля сложилась. И не ради тебя я прибыл ныне в Царьград. Тут… Надо мне, короче. И если ты сейчас уйдешь… будет только лучше. Наше прошлое – это наше прошлое. Теперь же все по– другому.

Стема говорил все суровее и непримиримее, решив твердо стоять на своем. И каждое его слово, словно новая вспышка боли, обрушивалось на Светораду. Она просто смотрела на него и молчала. Если от тебя отказываются… остается только гордо вынести это.

Она медленно встала, спокойно накинула на голову капюшон, поправила волосы. На Стему старалась не глядеть, хотя краем глаза видела, что он отвернулся.

Светорада вышла не прощаясь. Медленно спустилась по лестнице. Услышала доносившийся со двора эргастерия непривычно громкий, визгливый смех Дорофеи. С чего бы это почтенная матрона так веселилась? Но тут в проходе возникла фигура Силы.

– Уже? Ну и славно. А то Фока напоил бедную Дорофею. Как ее такую в Палатий отправлять?

– Что? – не сразу поняла Светорада. Дорофея, Палатий, прежняя жизнь… Нет! И она вдруг с силой сжала руку древлянина, стала быстро говорить: – Силушка, помоги! Пусть никто сюда не входит. Мне очень надо. А Дорофея… Пусть хоть зальется, но мне невмоготу вот так взять и уйти.

Она кинулась назад, но замерла подле закрытой двери. Ей вдруг стало ужасно страшно! Стема сказал, что их прошлое – это только прошлое. Он отказался от нее. А она… Светорада резко тряхнула головой. К лешему! Они не для того встретились, чтобы тут же расстаться!

Княжна уже взялась за дверную ручку, когда вдруг услышала звук, который не ожидала услышать. Медленно отворила дверь и замерла…

Такого она и в страшном сне не могла представить. Стема плакал. Ей никогда не приходило в голову, что он может плакать. Этот воин, воевода, варяг, предводитель «рысят» рыдал, как ребенок. Стемид не услышал, как она вернулась, стоял в углу, упершись сильными руками в стену. Положив их крест– накрест и прижавшись к ним лбом, он сотрясался от плача, всхлипывал. Странные хриплые звуки вырывались из этого сильного тела. Он старался побороть себя, на миг умолкал, но потом его спина вновь вздрагивала и все тело сотрясалось от безудержных рыданий. Его горе было таким глубоким, что Светорада сама не заметила, как из ее глаз тоже потекли слезы. Медленно и беззвучно она приблизилась к нему, робко коснулась его плеча.

Стемид обернулся и, словно зная, что это может быть только она, с силой прижал ее к себе. Они прильнули друг к другу, будто ища опоры, и губы их, еще соленые от слез, слились в поцелуе…

…Только потом, когда они оба смогли наконец вздохнуть, все еще поддерживая друг друга, Светорада вымолвила:

– Да пусть хоть Перун с Велесом[132] свалятся с небес – но мы будем вместе!

На ее лице читалась непреклонная решимость. Что это он удумал? Да она теперь ни за что не позволит им так расстаться. И Стема понял это. Глядел на нее еще полными слез глазами, но уже более радостно, даже гордо.

– Второй раз в жизни реву так… из– за тебя, Светорада.

Она не спрашивала, когда было в первый раз. Просто ласково гладила его по щекам, по глазам, по этим сильным и таким надежным плечам. Стема стал осторожно целовать ее, коснулся лба, виска, полуприкрытых ресницами глаз. Это была еще не страсть… даже не нежность. Это было новое признание друг друга, соединение двух половинок, встреча. Только потом, через длительное время, когда их сердца стали биться в унисон – стремительно и гулко, – они посмотрели друг на друга уже иначе.

– Жена моя, – прошептал Стема и поцеловал крепко и глубоко.

И словно волна прошла по телу Светорады, тяжелая и легкая одновременно, когда вдруг все поплыло, ноги стали слабеть, и она схватилась за Стему, как за единственного, кто мог удержать ее в этом мире, дать ей радость, упоение. Она жадно и страстно целовала его, задыхаясь в горячечном безумии. А он, подхватив ее, закружил, и они оба расхохотались, словно сбрасывая какие– то оковы и ничего не страшась.

Когда они рухнули на лежанку, Стема смотрел на нее, видел ее взгляд. Она! Это было непостижимо. Он бешено целовал ее откинутые руки, ее волосы, ее полураскрытые уста. Одежды вдруг оказалось так много… Светорада ломала ногти, когда рвала шнуровку его грубой кожаной безрукавки, он путался, не зная, как избавиться от этой длинной пенулы. Но постепенно они справились. Они ведь все могли, когда были вместе!

Поцелуи, прикосновения, сближение… Светорада покорялась с некоей радостной готовностью, почти с нетерпением, а потом вскрикнула от наслаждения и страсти, когда он сильно и мощно вошел в нее. Он ртом заглушал ее крики, крупно дрожал и был напряжен. И они оба замерли на миг, не сводя друг с друга глаз.

– Вот я и дома, – прошептал он у самых ее уст.

– Вот я и не одинока, – ответила она.

Они были вместе, несмотря на годы, расстояния, потери, смерть и по– разному сложившуюся жизнь. И оба устремились друг к другу, качнулись, опять сблизились… медленно, словно вновь обретая свою любовь, словно все перенесенное ими было ниспослано только для этого мига – мига радости единения и возрождения любви.

А потом… Светорада не уловила момент, когда все ускорилось, когда между ласковых слов и поцелуев она полетела за ним неведомо куда. Казалось, небо обрушилось с высот – такой звездопад вдруг засверкал вокруг. Но даже среди этого искрящегося света она уже была не одна.

Спустя какое– то время, когда они лежали рядом, мокрые, усталые и безмятежно счастливые, княжна негромко произнесла:

– Да мы никак на небо попали с тобой, Стемушка!

Помнил ли он когда– то давно сказанную им фразу? Светорада никогда не забывала, как они плавали ночью по озеру Неро, а небо и вода были усеяны бликами светлых звезд. Сколько раз вспоминала она эти слова, даже не мечтая, что повторит их вслух!

Стема помнил. И озеро Неро, и звезды, и ощущение победы своей любви над миром, богами и волей правителей. Он помнил все.

– Когда мне бывало совсем плохо, Светка, я вспоминал все это. И утешал себя мыслью, что самая лучшая девушка в подлунном мире была моей!

– Она и сейчас твоя.

Он зарылся лицом в ее волосы, но тут же приподнялся, взглянул серьезно.

– А кесарь твой? Говорят, он писаный красавец.

– Он сейчас далеко.

– А когда вернется?

Но Светорада уже думала о другом.

– Меня Богородица услышала, – сказала она. – Смотрела, понимала мою тоску и вернула мне тебя.

– Ах да, ваша богиня пресветлая! Да не она меня тебе вернула, а я сам вернулся.

– Да, вернулся бы ты сам, если бы я не переступила через твои слова: «наши жизни разные», «нас доля развела»…

И Светорада весьма ощутимо щелкнула его по лбу.

– Больно же, Светка!

Потом опять спросил:

– Но ты ведь невеста кесаря…

Княжна смотрела на Стему и думала: как ей хоть на миг могло показаться, что она любит кого– то иного, кроме него?

– Кто он мне, Стемушка? И что мне весь Константинополь с его Святой Софией, роскошным Палатием и волей базилевса, когда я с тобой?

Да, она была все той же дерзкой девчонкой, Светорадой Смоленской, которая переступала через все ради свободы и любви.

И Стема едва не застонал, прижимая ее к себе.

– Я так люблю тебя, Светка! Так люблю, что… что… мне и моя «Хищница» не так дорога, как ты!

Она могла считать себя польщенной.

Но в дверь опять постучали. На этот раз Фока.

– Госпожа Ксантия, уже вечереет. Не хватятся ли вас в Палатии?

– Вон поди, Фока! – крикнул ему по– русски Стема. И к Светораде: – Тебя и впрямь могут начать искать?

– Могут, – вздохнула она.

Он задумался. Но взглянул на нее – и вновь принялся целовать. При мысли, что ее заберут у него, что они не могут вот так все бросить и остаться вместе, что придется расстаться, его охватило такое жгучее желание, словно он испытывал вековой голод. И Стемид опять и опять ласкал и целовал свою жену, сам отдавался ее рукам и поцелуям, ибо это было… больше того, о чем он мог мечтать. Светорада же поняла, что он все помнит, не забыл, какие ласки ей милы, на что она охоче отзывается… И когда он довел ее до криков… Если кто и подслушивал под дверью, то уже давно понял, чем занимается тут с неизвестным наемником невеста кесаря. Но Светораде было все равно.

Однако они осознавали, что были не просто мужем и женой, нашедшими друг друга после долгой разлуки. И княжна, и Стемид понимали, что они живут в разных мирах и что им следует опомниться. И когда они обнялись напоследок, когда обменялись долгим прощальным поцелуем… у них, казалось, не было сил разнять руки.

– Когда мы увидимся снова? – спросил Стема тихим голосом.

– Я пришлю тебе весточку сюда. Мой древлянин передаст Фоке этот перстень… как знак.

И она показала ему свой янтарь с мушкой в светящейся глубине.

Когда Светорада вышла, она увидела, что Дорофея, совсем осоловев от выпитого меда, не может даже идти.

– Надо же нам было как– то отвлечь ее? – пожимал плечами Фока.

Древлянину Силе пришлось поддерживать Дорофею всю обратную дорогу – идти самой у почтенной матроны не очень хорошо получалось. В конце концов Сила просто перекинул ее через плечо и понес. По пути они со Светорадой решили, что им лучше отправиться не в Палатий, а в дом Ипатия, откуда они сообщат, где заночевала госпожа Ксантия.

Варда прибыл за знатной севастой, едва рассвело. Смотрел на нее с подозрением, чем рассердил. И она представила ему доказательство своей задержки, указав на стонавшую на ложе Дорофею.

– Видишь, нездорова она. Не могла же я оставить ее в таком состоянии?

И поскольку вид у почтенной матроны был такой, что, казалось, краше с креста снимают, Варда в итоге поверил.

«Ну и как мне удастся улизнуть от столь назойливого охранника?» – размышляла Светорада, с раздражением поглядывая на суровое лицо Варды.

Ее выручило то, что Александр оставил за ней право проживать не только в Палатии, но и во Влахернском дворце, который был расположен неподалеку от предместья Святого Маманта. Собравшись с духом, Светорада заявила во время трапезы, что хочет поехать туда, ибо ей надлежит почаще молиться чудотворной иконе во Влахернском храме. А так как во Влахернах все еще обитал пленный Константин Дука, встреча с которым была отнюдь не желательна для Варды, то Светорада была избавлена от присутствия там строго несущего свою службу комита.

Правда, встреча с Константином не обрадовала и саму Светораду.

– Никогда не ожидал, что вы так скоро соскучитесь по мне, – осклабился Константин Дука при ее появлении.

Светорада едва удостоила его взглядом. Но Константин уже понял, что ситуация изменилась, и сам стал сторониться севасты. Когда же ночью она покинула дворец и отправилась в сторону храма, Константин только и сказал, обратившись к одному из охранявших дворец эскувиторов:

– Выходит, благочестивой женщине можно отправиться ночью в город, а мне, верному базилевсу патрикию, нет.

На что охранник ответил равнодушным молчанием.

Уже в церкви Дорофея, знавшая о намерениях госпожи, осторожно произнесла:

– Я ведь все понимаю, Ксантия. Но сейчас Пост… Это такой грех. Да и опасно.

– Сама Богородица свела меня с этим человеком, Дорофея, так что оставайся и молись за меня. К заутрене я буду здесь. Если что– то не заладится, пошли за мной Силу. Сейчас он проводит меня, а потом вернется к Влахернской церкви.

Сила уже поджидал княжну, и они направились в сторону предместья Святого Маманта. Здесь было темно, слышалась перекличка обходчиков, так что пробираться пришлось со всеми предосторожностями, дабы никого не встретить по пути. Но Стемка, как оказалось, не в силах долго ждать, вышел навстречу, едва завидев их на подходе к эргастерию. И тут же обнял Светораду, стал целовать, словно Силы и не было рядом. Древлянин только хмыкнул, отступая назад, сообразил, что теперь о госпоже есть кому позаботиться.

– Стемка, – задохнулась от поцелуев княжна. – Еле дождалась часа встречи!..

– А я как ждал! Словно в силки ожидания угодил. Эх, Светка, давно я так о свидании с милой не мечтал. Как будто вновь отроком из– под Смоленска сделался. Кажется, лет этих и не было вовсе.

Они прошли в корчму. Фока даже не появился. Небось испугался, что сама севаста назначает свидания в его заведении. Но, поразмыслив, княжна решила, что Фока знал куда больше, чем положено обычному владельцу питейного заведения.

– Он не интересуется, что вы делаете в Царьграде? – спросила она, когда первый любовный пыл угас и они лежали, обнявшись, расслабленные и счастливые. – Что– то ни ты, ни твои люди на торговцев не больно– то похожи, а русских купцов после прошлогодних событий сюда вряд ли пустили бы.

– Фока не забывает, что он с Руси, – только и ответил Стема.

Приподнявшись на локте, он взял из корзины на столе сочный плод, разломил его и с удовольствием проглотил ароматную мякоть. Улыбнулся:

– Ох и сладкий. Ты, Светка, к таким плодам уже, наверное, привыкла.

– Землянички хочется, – скорчила она жалобную мину, и Стемка засмеялся, любуясь ее забавным личиком.

– Что ж, вещие вилы[133] мудрено прядут нити людских судеб. Может, еще и доведется полакомиться земляникой.

У нее замерло сердце. Но только и сказала, что в Царьграде обычно говорят, что пути Господни неисповедимы.

– А ты никак сильно уверовала в Бога христиан, – заметил Стема. Вроде бы просто спросил, но смотрел пытливо. И Светорада ответила, что нет греха в том, чтобы почитать Бога той страны, где живешь.

– Да и сильный он, добрый, много страдал сам, а потому от людей кровавых жертв не требует.

– Да уж, – хмыкнул Стема. – А вот верующие в этого доброго Бога за здорово живешь палят людей греческим огнем.

На этот раз она предпочла не отвечать. Сегодня пришел ее черед рассказывать, как жила все это время без него, как вынуждена была стать женой хазарина Овадии. Светорада поведала про мятеж хазарского царевича против рахдонитов, который был столь быстро подавлен, про то, как, уезжая из хазарской столицы, встретила по пути своих, Игоря и Ольгу, с которой возвращалась на Русь. Но не вышло вернуться, пришлось спасаться от степняков. Вспомнила, как они с Ольгой и ее сыном затерялись в степях.

Стема кивнул, сказал, что много позже Ольга ему тоже об этом рассказывала.

– Ольга о тебе хорошо отзывалась, Светка. Мне даже странно было слышать от нее столь добрые слова о тебе.

Светорада ждала, не спросит ли Стема о пропавшем сыне Ольги, но, видимо, княгиня умолчала о том, как они расстались со Светорадой. Когда княжна все же решилась спросить о том, как ныне живут Игорь с Ольгой, Стема поведал, что на удивление всем они ладят. Одно время они сильно кручинились из– за невесть где сгинувшего княжича Глеба, но переживания, видать, только сблизили их. Так что сейчас эта пара живет вполне дружно. Правда, после рожденной Ольгой в прошлом году и вскоре умершей дочери детей у них пока нет. Зато у брата Светорады Асмунда уже три сына есть.

– Неужто? Так я уже трижды тетка? – рассмеялась Светорада, вспоминая своего некогда болезненного братца.

Стема рассказывал, что Асмунда вылечил князь– кудесник Олег, и теперь Асмунд и верхом может ездить, и на ладье плавает по делам князя – в общем, стал видным боярином в киевской Думе, многие его уважают за государственный ум. Порой только прихварывает по сырой погоде, а так вполне видный витязь. Конечно, особой лихости Асмунд, как и прежде, не проявляет, да и в Смоленске бывает лишь наездами, все больше при князьях в Киеве обитает.

– А вот Ингельд все такой же баламут неспокойный, – продолжал Стема, лежа подле княжны и играя ее локоном. – Жив, здоровехонек, баб у него с два терема наберется, но суложи законной как не было, так и нет. Ольга вон все грозится женить его на какой– нибудь киевской или новгородской боярышне, но как начинает подступать с предложениями, Ингельд сразу на коня и в степь. С печенегами часто схлестывается, какие сейчас на днепровских порогах шалят. И ничто ему, лешему, не делается, будто заговоренный. И у Олега Ингельд теперь, почитай, лучший воевода, – закончил Стема с уважением в голосе.

– А сам– то Олег?

Но Стема, похоже, не хотел распространяться на эту тему. Стал спрашивать, как Светорада некогда в Корсунь попала.

Она, конечно, рассказала, но о многом умолчала. Не захотела говорить, как осталась одна в степи с Глебом, как жила в плену у печенегов, пока ее не выбрал себе в жены хан Таштимер.[134] Но Стема словно догадывался, что Светорада недоговаривает. Крепче прижимал ее к себе, дышал прерывисто. Эх, будь он рядом… Но его не было. А Светорада – пленница, одинокая и прекрасная, жена старого хана… Он слушал про ее побег из печенежского стана, про встречу с Ипатием в Корсуни. Когда она снова становилась краткой в своем повествовании и умолкала, Стема тоже горестно молчал, а его глаза тускнели, будто его вина была в том, что так сложилось. Потом вдруг сжимал ее в сильных объятиях, целовал, пока она не начинала напряженно дышать, лохматила ему волосы, ласкалась, словно искала в его любви забытье от прошлого, желала наверстать упущенное.

Любиться со своим Стемкой… Для Светорады это было такое счастье! Отдавать всю себя без остатка, без оглядки. И хотя княжна чувствовала, что и он что– то недоговаривает, что неспроста он вдруг оказался в Царьграде, она все равно знала, что со Стемой ей нечего бояться.

А ведь они оба играли в очень опасную игру, встречаясь вот так, тайком. Она рисковала своим положением, да и его бы не помиловали за любовь с севастой, которой до вхождения в семью императора оставался лишь шаг.

– Как они там живут, в Палатии? Сказочно у них, поговаривают.

– Сказочно, Стема. Но не хочу сейчас о том думать. Лучше поцелуй меня еще.

И опять славянская Лада заставляла их забыть обо всем на свете.

Еще не рассвело, когда Светорада вырвалась из крепких объятий новообретенного мужа, спешно засобиралась, и ему пришлось провожать ее по темным переходам предместья, вести вдоль каменных стен Константинополя к Влахернскому дворцу. Из Влахернского храма долетало хоровое пение, в открытых вратах мерцали огоньки свечей, когда на паперти перед церковью они обменялись прощальным рукопожатием. Обняться уже не посмели. Светорада ждала какой– то миг, словно оставляя за Стемой решение удержать ее, но он как– то повинно опустил голову, молчал. И тогда она шепнула:

– Если все тихо будет, опять пришлю тебе перстень.

И прислала. На следующий день она опять целовала его глаза, говорила:

– Это хорошо, что Александр позволил мне остановиться во Влахернах. Из Палатия я так легко не смогла бы ускользнуть.

Стеме не нравилось, когда она вспоминала об Александре.

– Ну, уехал твой жених – и ляд с ним. Дурак. Я бы от такой невесты, как ты, ни за какие коврижки не умчался за три моря.

– Он сам не хотел, но пришлось.

– А ты как, ждешь его?

Она смеялась негромким русалочьим смехом, лохматила его волосы.

– Я ведь с тобой. А потом… Потом, как скажешь.

– Как скажу, Светка? – Лицо его становилось серьезным, смотрел уже узнаваемым пытливым взором. – Неужто оставишь ради меня все это богатство? Неужто собирать землянику в днепровских лесах и впрямь надумала?

– А ты позови – и узнаешь.

Он тут же поцеловал ее долгим поцелуем, так что у нее перехватило дыхание.

– Я все та же, Стемушка, – шептала Светорада у его губ. – С тобой – хоть за видокрай![135]

Но он не звал. Она и сама понимала, что сейчас это невозможно. Даже их ночные встречи были делом непростым, а исчезни однажды севаста Ксантия, ромеи все небо и землю перевернули бы, разыскивая ее. Это их земля, их держава, за измену которой – а то, что хотела Светорада, и было изменой – ожидала бы кара страшная и неминучая.

Поэтому любовники ловили каждый миг своего счастья. Понимая, как оно кратковременно и что им грозит, они отдавались своей любви без остатка. А потом опять негромко беседовали, опасаясь касаться только одной темы: как быть дальше.

– С кем ты прибыл в Царьград? – решилась все же спросить Светорада, устраивая голову на сильном плече Стемида.

Какое– то время он молчал, будто раздумывая. Потом белозубо усмехнулся, отбросил со лба прядь волос.

– С кем? Да с «рысятами» своими. Они у меня знаешь какие! Даже Ингельд твой говорил, что у них и его людям поучиться есть чему. Да и Олег…

Тут он умолк, словно опасался сказать лишнее. И вдруг сообщил, что ведь и Светораде кое– кто знаком из его хирда. Помнит ли она кривоносого Глоба-ростовчанина? Или мерянина Киму?

– Неужто у тебя не только варяги в отряде?

– А где ты видела, чтобы на Руси служили только варяги? Наших там немало.

И он поведал, что как– то Олег послал его в Ростовские земли, и там Стема встретил своих, ну и взял кое– кого в дружину, из самых неболтливых, конечно, кто про них со Светкой не проговорится. Того же Глоба, Киму– мерянина, а еще Орма, сына ярла Аудуна, некогда приютившего Стемку со Светой.

Светорада сказала, что не прочь встретиться с ними.

– Нет, – отказал Стема. – Не должны они ничего знать, я их специально держу в стороне, чтобы не прослышали о тебе.

Опять он что– то скрывал. Она молчала, в глубине души обиженная его скрытностью, и Стема видел это. Но отвлек ее, поведав новости про Ростов. Хорошие новости: все там живы и здоровы, город растет, крепнет. У Скафти с Русланой первое хозяйство в округе, из Русланы преотменная хозяйка получилась. Правда, Скафти, узнав в воеводе Олега бывшего приятеля, тоже хотел было в его хирд податься, но Руслана топнула ножкой – и он угомонился. Да и не взял бы его с собой Стема. Этакого болтуна и бахвала только к Олегу и приводить, чтобы наплел ему небылиц с три короба. Скафти до сих пор похваляется, что первым бойцом– поединщиком в столице Хазарии был.

– Был, – подтвердила Светорада. И рассказала Стеме всю необычную историю поединщика Гурга– Скафти, которого они с Русланой из плена высвобождали.[136]

– Надо же, – удивился Стема. – А я его болтуном считал. Скафти же мне о том ни гу– гу. А он… Я ведь тогда о тебе тосковал, многие то видели, вот небось и пожалели меня, не теребили душу. Однако знаешь… Может, я и призову Скафти в Киев. Когда там все… Ну, в общем, когда потребуется.

И умолк. Опять тайны, тайны.

Светорада не хотела ни о чем гадать. Понадобится – Стема сам все ей скажет. И она улыбалась, ласково гладила мужа по щеке. Ее Стемушка, ее соколик. Она целовала его сильную грудь, рассматривала шрамы, особенно страшный рубец подле левого соска, который когда– то едва не отнял его у нее… Но отнял их друг у друга на долгие годы, на целых восемь лет. Ей исполнилось двадцать шесть, Стемиду уже под тридцать. Сколько времени упущено! И еще неизвестно, что их ждет.

И опять в предутренней мгле Стемид провожал ее к Влахернским воротам, а она говорила, что если все сладится, то вновь пришлет ему перстень. Ах, ночи были так коротки и им так не хотелось расставаться!..

Дорофея за это время просто извелась от страха. Да и княжна – расслабленная, довольная, с отсутствующим сияющим взглядом и запекшимися от поцелуев губами – явно не походила на богомолицу. Но Влахернский дворец встречал их обычной сонной тишиной. Как– то после обеда, когда Светорада сладко выспалась и вышла прогуляться в сад, ей повстречался Константин Дука, который, проходя мимо, вскользь заметил:

– Знал бы кесарь, какая ревностная верующая его невеста! Ни единой ночи дома не проводит.

Об этом стоило задуматься. И как бы Светораду ни тянуло к Стемиду, она осталась в тот вечер во Влахернах. А на другой день получила приказ явиться к императору в Палатий.

Лев принял ее в своих личных покоях. С ним была Зоя, патриарх, паракимомен Самона и еще несколько видных сановников империи.

– Наконец– то мы получили письмо от самбазилевса Александра. Вы рады, Ксантия?

Светорада выглядела скорее растерянной, чем довольной. Но заставила себя улыбнуться.

– Что сообщает кесарь?

– Лично вам – ничего. И это удивляет нас.

«А меня – нет, – подумала Светорада. – Наверняка этот легкомысленный человек уже нашел себе новое развлечение. Да и арапчонок Хассе, как я слышала, отправился с ним в паломничество».

Ее поразило другое – с каким равнодушием она думает о своем августейшем женихе. Но ведь теперь у нее есть Стема! Это придавало Светораде сил, и она вполне спокойно сказала, что такое паломничество, как путь к гробу Господнему, не может не настроить человека на благочестивый лад. Так что все мирское Александр, скорее всего, оставил на потом, на то время, когда надо будет думать о дальнейшем, а не о своей святой миссии и покаянии.

– Хорошие слова, дочь моя, – поддержал ее патриарх. – Я вижу, что не ошибся в вас, и по– прежнему надеюсь, что вы благотворно повлияете на нашего кесаря. А то, что Александр не упоминал в письме о севасте, – теперь Евфимий повернулся к императору, – это его обычная уловка. Не может мужчина равнодушно смотреть на такую красоту. Я – священник, но признаюсь, что тоже нахожу госпожу Ксантию привлекательнейшим творением Господа нашего.

Светорада увидела, что Зоя при этих словах не смогла сдержать недовольной усмешки. Если учесть, как ныне в Палатии превозносили красоту августы, Зое было не очень приятно слышать, что сам патриарх восхваляет при ней иную женщину. Да еще и Лев поддержал патриарха:

– Да, госпожа Ксантия достаточно хороша, чтобы Александр радовался при мысли, что скоро их обвенчают. Но, похоже, сейчас его действительно волнует другое. Ведь большая часть его письма посвящена сообщению о том, что он видел множество кораблей у побережья Сирии, среди которых могут быть и корабли Андроника Дуки. Но мы надеемся, что, пока дети Дуки у нас в заложниках, а поддерживавший его Николай Мистик в изгнании, этот мятежник не решится напасть на империю. Кстати, о кораблях. Нам также сообщили, что в бухте Золотой Рог видели корабль мятежных русов. Неужели они столь дерзки, что, позабыв обо всем, что сотворили в прошлом году, вознамерились вновь прийти к стенам богохранимого Константинополя?

У Светорады от напряжения пересохло в горле. Она поняла, что Лев говорит о «Хищнице» ее Стемида.

И тут подал голос Самона. Он успокоил базилевса, заявив, что давно знает о присутствии в бухте Золотой Рог русского корабля. Но это не сами русы, а викинги с далеких берегов северного моря. Эпарх Юстин Мана получил от них положенную плату и позволил торговать близ Константинополя, но в город их впускают только безоружными и небольшими группами. Поселились купцы в предместье Святого Маманта, как и положено по предписанию. К тому же их немного, они торгуют янтарем, который ныне очень в цене.

По сути Светорада была благодарна Самоне за такое вмешательство. Его слова успокоили собравшихся, хотя потом они и говорили, что Константинополь, словно редкая жемчужина, манит варваров всех мастей и следует больше заботиться о военной силе державы, поскольку презренные иноземцы только и мечтают, как бы добраться до нее. Поэтому величайшая забота истинных мужей Византии – удерживать в стороне эти орды, а византийским послам нужно тонко и умело стравливать варваров между собой, дабы возобладать над ними, когда эти дикари будут проливать кровь друг друга. Ведь еще римляне говорили: divide et impera, что означает разделяй и властвуй, – а Византия как– никак наследница великого Рима.

– А вы что скажете на все это, севаста Ксантия? – неожиданно обратилась к молчавшей Светораде императрица Зоя. – Базилевс высокого мнения о вашем уме, а вы отмалчиваетесь. Или вы переживаете за этих варваров, оттого что еще не забыли, как жили среди них?

– Не забыла, – подняв на императора глаза, ответила Светорада. – И уже когда– то рассказывала об этом наивысочайшему. Да, у них не столь внушительные доспехи, как у городских схолариев, тем более не такие великолепные латы, как у дворцовой гвардии, но русы живут в постоянных походах и не столько обороняются, сколько наступают и набираются опыта в войнах. Они быстры и отважны. Ваши войска стратиотов,[137] регулярно набираемые из крестьян, не выдержали бы их натиска. Но я считаю, что империя ромеев не уронит своего достоинства, если, вместо того чтобы презирать воинов с Руси, начнет брать их на службу.

– С этого места, будьте добры, поподробнее, – попросил император, повернувшись к ней всем корпусом.

Военная тактика была его коньком, но лица присутствующих сразу же помрачнели. Ну вот, сейчас опять увлечется, станет вести бесконечно долгий разговор, рассуждая о военных операциях и забыв обо всем остальном, а им сиди, вникай и незаметно подавляй зевоту. Однако едва Лев приступил к расспросам, как патриарх Евфимий встал и заявил, что приближается время церковной службы, следует вспомнить о Посте и подумать о Боге. Придворные вздохнули с облегчением. А Светорада подумала, что ей надо упредить Стему, что на его «Хищницу» уже обратили внимание.

И она опять отправила древлянина Силу с янтарным перстнем в корчму Фоки.

Вечером, едва княжна вышла через боковой придел церкви во Влахернах, она увидела Стему, который уже поджидал ее. После быстрых и жарких объятий (им все время казалось, что они вечность не виделись) он неожиданно посерьезнел и спросил:

– Могу ли я довериться тебе, Светка? Это очень важно. Даже важнее твоего положения севасты.

Она почувствовала в его голосе напряженность. Сказала, что если он хочет ей в чем– то открыться, то пусть лучше прислушается к своему сердцу: оно подскажет, что она может сделать для него и насколько готова предать.

Помедлив, Стемид улыбнулся:

– Ты словно вольный ветер, Светорада Смоленская, – так подсказывает мое сердце. Но веет этот ветер в мою сторону.

Но даже после этого признания он оставался напряженным, отмалчивался большую часть пути, пока вел ее по предместью Святого Маманта. Когда же они приблизились к эргастерию Фоки, Стема остановился, собираясь с духом.

– С тобой хочет встретиться один человек. И учти: я для него все сделаю!

Светорада была заинтригована. Но когда они прошли в корчму и тот, к встрече с кем готовил ее Стема, поднялся и повернулся к ней…

Если бы весь Царьград неожиданно взлетел в воздух и стал медленно вращаться – и тогда бы Светорада не была поражена больше, чем сейчас. Ибо здесь, в обычной корчме, в предместье Святого Маманта, в свете слабо мигавшей на столе масляной плошки она увидела объединителя земель русских, правителя Руси, князя Олега Вещего!

Не в силах вымолвить и слова, княжна медленно опустилась на лавку подле стены.

Олег велел:

– Выйди, Стемид. Поговорить нам с ней надо.

Светорада продолжала молча смотреть на него. Олег мало изменился: все тот же высокий витязь– варяг с гордой осанкой, все те же светлые волосы до плеч и аккуратная борода, тот же спокойный взгляд зеленоватых глаз. Может, только морщин у него стало побольше, да сутулился князь немного. Ну и одет был скорее как купец, а не воин – в длинный, темного сукна опашень,[138] светлую рубаху с вышивкой у ворота и опушенную куницей круглую шапочку.

Князь прижал руку к сердцу и, чуть склонив голову, произнес:

– Здравия тебе и радости, княжна Светорада Смоленская, блистательная севаста Ксантия.

Она только и смогла, что кивнуть. А затем вдруг встрепенулась:

– Вы понимаете, как опасно и безрассудно вам появляться здесь?

Он чуть усмехнулся:

– Раз тревожишься за меня – значит, ты еще наша.

– А вы бы встретились со мной, если бы сомневались?

– Стемид за тебя головой ручался.

И тут у Светорады стало нехорошо на душе. Олег знал, как влиять на нее.

Князь Олег Вещий всегда появлялся в самые ответственные периоды ее жизни. По его воле она стала невестой Игоря Киевского, он позвал ее отца в поход на угров, где Эгиля Золото постигла нежданная кончина; при Олеге Вещем ее мать, Гордоксева Смоленская, пожелала уйти в Ирий[139] вслед за мужем и Светорада осталась сиротой. Он повелел, чтобы юная княжна отказалась от своих прав на Смоленск ради великой цели – объединения Руси.[140] Ему преданно служат ее братья Ингельд и Асмунд, даже Стема сказал: «Учти, я для него все сделаю». А Олегу что человек, что былинка. Смотрит поверх голов ради поставленных им целей. Вот и сейчас он дал понять, что ее Стема может головой поплатиться, если что… А вот что? Неужто Вещий не ведает, что, даже поселившись в Палатии, она не предаст ромеям русского князя? Тогда какой же он Вещий, если не понимает этого?

Она не знала, что отразилось на ее лице, но Олег сказал:

– Мне есть что предложить тебе, чтобы не таила на меня обиду. Знаю, не всегда мы ладили, но ведь и врагами не были. Ныне же ты вознеслась так, как я и предвидеть не мог. Не стала княгиней Руси – стала почти кесариной ромейской. А вот Стема твой остался при мне. Я ценю его, мне нужны такие, как он, и ради этого я даже закрыл глаза на его предательство, забыл, как он оскорбил меня и моего воспитанника Игоря, выкрав тебя перед свадебным пиром. Знаешь, сколько мне после вашего самовольства пришлось усилий приложить, чтобы Смоленск покорился единой Руси?

От напряжения у Светорады заболели скулы. Но когда она заговорила, голос ее звучал спокойно:

– Так вы все знали?

Он чуть кивнул.

– Да, знал. Знал, что не ты будешь княгиней Руси. Но в то время, когда дело шло к вашей с Игорем свадьбе… непросто все было. Однако же потом улеглось. А когда Стемид– Лодьир вдруг возник как ни в чем не бывало, да еще и со своим хирдом, мне уже ни к чему было поминать былое. К тому же Русь нуждается в таких людях, как твой Стрелок. И я даже возвысил его, приблизил к себе. Теперь же готов пойти на ряд с тобой, Светорада. И если я закрыл глаза на то небрежение, какое ты проявила к моему родичу Игорю, то и ты забудь прошлые обиды. Вспомни, что ты славянка, что наша. Ибо нам необходима твоя помощь. Ты живешь среди правителей ромейской империи, у тебя есть возможность помочь Руси. И если все сладится… я даже готов вернуть тебе Смоленск. При условии, что захочешь…

Смоленск! Град на холмах над текучим Днепром, еловые боры и густые дубравы, пестреющие цветами луга и березовые рощи, веселые смоляне и… Но где это все? А где она! И Светорада спросила почти с вызовом:

– Думаете, мне Смоленск теперь важнее титула севасты?

Олег придвинулся к ней, посмотрел внимательно:

– Да, далеко ты ушла от той девочки, которая весело плясала перед гостями на дворище Смоленского терема. Но ведь та девочка все еще жива в тебе, раз ты прибегаешь к своему Стрелку из золотых чертогов Палатия?

От его слов в глазах Светорады заблестели слезы. Да, та девочка все еще жива в ней. И ни почести, ни высшее положение, ни богатство не значат для нее столько, сколько покой и радость в душе. Но она заставила себя встряхнуться, заметив Олегу, что и в нем осталось что– то от варяжского бродяги, каким много лет назад он явился на Русь, если теперь, став могущественным князем, он рискует своим положением и жизнью, прокравшись тайком в город своих врагов.

Она говорила с ним на равных и была несколько удовлетворена, заметив, как по обычно замкнутому лицу Олега промелькнула взволнованная тень, как он встал и шагнул в темноту узкой комнаты, словно бы переводя дыхание. А вернулся – был уже спокоен.

– Ну, если ты меня так понимаешь, думаю, мы сговоримся.

«Мой отец любил его, – вспомнила Светорада. – Моя мать его почитала, мои братья у него в услужении, Ольга и Игорь при нем, вся Русь… Русь, которую он сделал мощной и единой, перестав платить дань иным находникам. И Стема ему предан».

Поэтому Светорада только и спросила: что ей надлежит сделать?

Олег заговорил негромко:

– Когда вернувшиеся после разгрома и осрамы русские купцы поведали, как ты помогла им во время мятежа, я понял, что в Константинополе у Руси есть преданный человек. Плохим бы я был князем, если бы не имел в лагере врагов своих людей. И ты не единственная, уж поверь мне. Но ты высоко стоишь, ты многое можешь. Для начала я хочу посвятить тебя в свои планы. А планы эти таковы: Русь пойдет на Царьград, чтобы помститься за то, как к ней отнеслись. Ибо то, что случилось… Вот и ляхи раз за разом поминают про то, и хазары над нами смеются, и печенеги дикие считают, что мы слабы, если ромеи позволяют попирать наших людей. Но Русь крепнет, становится сильной и готова доказать, что может постоять за себя. Вот этого я и хочу… Хочу, чтобы все знали: Русь и ромеев сумеет поставить на место.

Светорада медленно поднесла руки к лицу. Ей было страшно. Понимала, что за словами о чести Руси последуют сполохи войны, кровавой и жестокой. Она глубоко вдохнула. Оба молчали. Ночь была тихой, и в приоткрытое окошко влетали привычные звуки почивавшего южного города: выводили свои трели сверчки, где– то вдали слышалась перекличка ночной стражи, ветер шумел листвой, время от времени стихая.

– Некогда Русь уже ходила на Царьград, – негромко произнесла Светорада. – Князья Аскольд и Дир пытались грозить ромеям, но их разметали. И на Руси до сих пор вспоминают, какой стон и плач стояли в Киеве, когда горестная весть достигла берегов Днепра.

– Так все женщины говорят. Им страшны поражения мужей. И все же все помнят, что Русь ходила на Царьград и устрашила его!

– Вы не понимаете! – рассердилась Светорада. – Ромеи ценят и уважают только себя, все остальные для них просто варвары.

– Но ведь именно варвары свалили великий Рим.

Откуда ему было знать о таком в его языческих, только недавно смирившихся с единым правлением племенах? Вещий… Не такой уж он и кудесник и ведун, просто многое изучил и умеет использовать. Но все же такая глыба, как империя… и Русь?

– На Руси сейчас есть немалая сила, княжна, – спокойно говорил Олег, опускаясь на лежанку и прислоняясь спиной к плетеному коврику, висевшему на стене. – Все русские племена, несмотря на различие между ними, уже ощущают себя единым народом. И они собираются в великое воинство. Русь еще такого не знала! Ибо в это войско вступили как ждущие воинской славы варяги, так и словене отважные, вошли в эту рать и знающие свое дело поляне, и чудь северная, а еще кривичи смоленские и полоцкие. И меря пошла, даже древляне обиды забыли и обязались с нами на сечу отправиться. А еще к нашей рати дулебы примкнули и вятичи, что под мою руку не идут, но прославиться в походе хотят. Также и хорваты согласились служить, тиверцы непокорные присоединиться вознамерились.[141]

Олег продолжал перечислять, а у Светорады голова шла кругом. Княжна услышала, как Олег назвал еще франкского витязя Карла, который прибыл на Русь со своими воинами попытать удачи, хотел еще кого– то упомянуть, но она подняла руку, прервав князя:

– И что же, ромеи не догадываются, какую силу ты собираешь?

Олег улыбнулся.

– Они считают, что Русь пойдет на Хазарию, и им это только любо. Причем хазары тоже так думают, готовятся к войне. А вот печенеги меня тревожат. Сейчас у нас с ними мир, но какой может быть мир с копчеными? К тому же слышал я, что ромеи сами хотят нанять иноземцев из хазар или печенегов в свои войска, и для нас это худо. Вот почему нам нужна ты. Следует убедить базилевса не связываться с ними, доказать, насколько они подлые и ненадежные.

Светорада иронично вскинула брови.

– Не обольщаешься ли ты на мой счет, мудрый князь?

Олег только прикрыл глаза.

– Некогда я считал, что такая княгиня, как ты, не сгодится для Руси. И хотя меня и зовут Вещим, признаюсь: я ошибался на твой счет. Ты многое можешь. К тому же ты будешь не одна. Есть у меня при дворе Льва человек достаточно могущественный, чтобы помочь тебе в этом трудном деле.

– И кто же это?

Но Олег смолчал. И это рассердило Светораду. Она стала запальчиво спрашивать, видел ли князь стены Царьграда, видел ли ромейские войска, знает ли он, что не единожды подступавшие к ромейской столице враги ни разу не смогли взять город, только силы свои растрачивали попусту и уже не могли подняться.

Олег спокойно ответил:

– Что ж, значит, я буду первым, кто одолеет ромейскую державу. Хотя… Зачем мне брать Царьград? Достаточно склонить ромеев, заставить их признать силу русскую, а там поглядим.

«Но крови– то сколько прольется!» – мелькнуло в голове княжны. Конечно, она рассуждала как женщина. Олег – как воин, мужчина и правитель. Но он уже принял решение, а потому помешать или отговорить его она была не в силах и лишь устало склонила голову.

– Если попадусь…

– Постарайся не попасться. Ибо твою свадьбу со Стемидом мы еще в Смоленске не отыграли. А хочется.

Эта стрела попала прямо в цель. И как только Светорада представила золотую гридницу в тереме своего отца, а себя подле Стемы в окружении тех, кто ей дорог, кого столько времени вспоминала… вернее, старалась не вспоминать, убеждая себя, что все это в далеком прошлом… а оказалось, в будущем, подумалось: «А ведь я столько смогла в жизни! Отчего бы не взвалить на себя еще и эту задачу? Если такова будет награда…»

Они еще долго говорили с Олегом, он давал ей указания и советы, прислушивался к тому, что сообщала княжна, принимал к сведению, в чем– то тут же находил подсказку.

– А теперь скажу, кто помогать тебе будет. Сложный это человек, но отступать он уже не сможет.

Светорада смотрела на Олега, видела, как он оправил сбившийся в сторону широкий опашень, усы разгладил. Сама же гадала: кто? О ком только ни думала, начиная от сына мятежника Андроника Константина и заканчивая проэдром Евстафием Агиром, по– мальчишески влюбленным в русскую Прокопию. Но когда Олег назвал своего человека, Светорада даже приподнялась от изумления.

– Са– мо– на? – произнесла по слогам. И почти вскричала: – Евнух Самона?

– Не ори! Не на базаре, чай!

Но она уже схватила Олега за руки, стала торопливо говорить, что Самона имеет при дворе пост паракимомена, что он главный спальничий императорский покоев, а значит, все время находится подле базилевса. Этот человек всегда рядом со Львом и имеет возможность влиять на него. Он ценит свое положение и никогда не рискнет им. Кроме того, Самона дьявольски хитер. Он повергает всех своих врагов – от родичей бывшей императрицы Зои Заутца и до патриарха Николая Мистика. А ведь все это были могущественные люди. Теперь же Самона вознесся слишком высоко. Он недосягаем.

– Напрасно ты думаешь, что достигшему вершин человеку легко удержаться на высоте, – заметил Олег с легким налетом грусти.

Светорада хотела что– то возразить, но смолчала. Она ведь сама поднялась так высоко, как год назад и мечтать не смела. И отлично знала, что высота в этом мире интриг и зависти является зыбкой и скользкой. Олег же вновь заговорил:

– Ты права, что евнух Самона высоко стоит. Так высоко, что для многих стал невыносим. Поверь, у него много врагов, которые хотят его скинуть. И держится он только благодаря расположению к нему базилевса Льва. Но как долго продлится высочайшее благоволение? Особенно если учесть, сколько у Самоны завистников, каждый из которых хочет избавиться от него, чтобы самому стать ближе к императору. Мы же… Самона не глуп, он понимает, что его время рано или поздно кончится и тогда ему придется искать себе пристанище. И достойное пристанище, замечу, ибо этот скопец– араб привык жить на широкую ногу. Вот мы и платим ему. Много платим. Вся Русь отдает ему часть своих богатств. А с таким богатством он мог бы и сам воцариться… если бы скопцы имели право на власть. Но раз такового нет, то Самона может податься в любой уголок, в любые земли, чтобы устроиться с почетом и роскошью, какие только пожелает.

Олег умолк. Светорада обдумывала слова князя. Она и впрямь замечала, что Самону ненавидят. Его ненавидит кесарь Александр, его с трудом терпит Константин Дука, так как некогда сам поймал Самону на измене, но тот смог отвертеться и очернил перед Львом Константина;[142] Самону недолюбливает и новый патриарх. Даже Зоя, которая была с евнухом едина в помыслах, когда требовалось свалить Николая Мистика, теперь враждует с ним, стремясь удалить его от Льва. Да и вообще, к великому паракимомену в Палатии относятся с неприязнью, даже слуги слагают похабные песенки про этого красавчика евнуха, а Лев, когда узнает о них, только посмеивается. Возможно, паракимомен Самона и вправду почувствовал, что под ним шатается земля? Но с другой стороны, Светорада понимала, насколько трудно будет держать связь с Самоной. Он слишком пренебрежительно относится к женщинам. И если ей придется обращаться к нему… то только в самом крайнем случае.

Когда она сказала об этом Олегу, они обсудили и этот вопрос. А еще она взволновала князя, сообщив, как именно Самона отвлек внимание Льва от драккара «Хищница» в бухте Золотой Рог. Олег не на шутку встревожился, что об их корабле уже заговорили.

– Не ожидал, что ромеи столь смекалисты, вот и допустил ошибку: никогда нельзя недооценивать врагов. Поэтому…

Он встал, вышел из комнаты, а когда вернулся, то сказал лишь, чтобы она шла проститься со Стемидом. Ибо едва будет убрана цепь, которой затворяли на ночь залив, они отбудут из Царьграда.

У Светорады все поплыло перед глазами. Хотя княжна понимала, что их встреча со Стемой временная, что их ждут непредвиденные события и опасности, она не ожидала, что все так скоро закончится… И она только молча прильнула к Стемке, застыла в его сильных объятиях, ни на что больше не реагируя, вслушиваясь в стук его сердца, бившегося так близко…

Короткая южная ночь была на исходе. Светорада порой замечала некое движение в корчме Фоки, сновали незнакомые ей люди, хлопали двери. В какой– то миг княжна заметила замершего в стороне высокого светловолосого воина, даже узнала его: Орм, сын ярла Аудуна, высокий и красивый парень, встрече с которым в любое другое время она уделила бы внимание. Но не сейчас… Сейчас ее волновали только стук Стемкиного сердца, только тепло его объятий.

– Стемушка…

Она подняла к нему лицо.

– Хорошо, что ты не плачешь, Светка. Этого я бы не вынес. Это для меня…

Он не договорил. Смотрел в ее родное запрокинутое лицо, в ее огромные, потемневшие от горя глаза. Ласково погладил загрубевшей сильной ладонью по щеке.

– Не люблю прощаний.

– Я знаю. В Ростове ты всегда старался уйти, когда я еще спала.

Она даже первая отстранилась от него, заметив, что его ждут, что небо уже светлеет. А Стема… Казалось, воля оставила этого дерзкого воина: он дрожал, ловил ее руки, смотрел так, словно хотел запомнить навсегда. А потом прижал и поцеловал – крепко и сильно.

– Я тебя найду, что бы ни случилось. Ты только береги себя для меня. Для нас. Нам ведь столько надо наверстать, лада моя!

Отошел, опять вернулся, долго смотрел. Понимал ведь, что она тоже замешана в их планы, и его это страшило.

– Если что…

Он уже привычно вернул ей перстень с мушкой в янтаре.

– Если что, пришли его Фоке. Он ведь наш, поймет. И он не так– то прост, рожа толстая. Но на него можно положиться.

Ха! Корчмарь Фока из предместья Святого Маманта – и полный интриг мир высокого Палатия.

Светорада ничего не сказала. Просто повернулась и пошла вглубь эргастерия, чтобы Стема смог спокойно уйти. А там упала на скамью и долго лежала, сдерживая охватившую ее дрожь. И плакать хотелось… Но не плакала. Для того чтобы помочь своим, для того чтобы вернуться в свой мир и вновь стать русской княжной, ей надлежало быть сильной.

И еще у нее мелькнула мысль, что она так ничего и не сказала Олегу про сына Ольги – Глеба. Забылось как– то. Что ж, значит, у нее осталось что– то и на потом.

Глава 12

В тот год на Пасху, следуя традиции, император Лев Мудрый одарил своих царедворцев драгоценными тканями и кошелями с золотом. Теперь им было что потратить на бегах, какие устраивались сразу же после Пасхи, в день основания Константинополя, 11 мая, который в столице мира всегда отмечался с особой пышностью. И вот, едва успев отметить воскресение Иисуса Христа, ромеи покинули свои жилища, оставили храмы, мастерские и людные форумы, чтобы насладиться азартными бегами на большом ипподроме.

«А ведь город в это время полностью пустой, – отметила про себя Светорада, обмахиваясь веером в виде натянутого на тонкую раму легкого полотна. – Если бы враги подошли к Константинополю в день скачек, когда все жители на ипподроме, то их бы заметили только в самый последний момент».

Об этом стоило подумать. Но мысли текли как– то вяло. Было очень жарко. Светорада сидела в кафизме вместе с императорской семьей, и, хотя над ложей был установлен плотный навес, она, как и остальные, страдала от невероятной духоты. Потепление в этом году произошло раньше обычного, весь ипподром, казалось, раскалился на солнце, но это никак не помешало хорошему настроению ромеев, с азартом следивших за очередным заездом колесниц, громко кричавших и остро переживавших, когда экипажи «голубых» и «зеленых» попеременно вырывались вперед.

Находившиеся в кафизме рабы старательно обмахивали вельмож опахалами из страусовых перьев. Светорада смотрела на них почти с завистью. Прислужники были в одних коротких белых туниках, а вот знать… Светорада, как и все, вынуждена была восседать в роскошном парадном облачении. Ее вуаль колыхалась от движений опахала, но это нисколько не спасало от жары, ибо на княжне была златотканая далматика до земли, высокий венец с тяжелыми подвесками, а плечи, грудь и бедра обвивал сверкающий лор, украшенный множеством нашитых драгоценных камней. Блистательная севаста должна выглядеть великолепно! Должна вызывать преклонение, а не смущать взоры. Сам патриарх Евфимий как– то сказал ей:

– Вы должны соответствовать своему высокому положению, но не вызывать нескромных помыслов. Тело всего лишь плоть, отвлекающая от возвышенного. Его надо прятать. Глаза, лицо – вот отражение души. И хотя меня порой смущает ваша дерзкая манера смотреть на собеседника, я не забываю, что вы родились в варварский Скифии. Со временем мы отучим вас от этого. Ибо вы должны быть достойной ожидающего вас удела.

Ожидающего… Светорада знала, что ждет от жизни уже совсем иного. И если еще недавно княжна была довольна, что попала в Палатий и оказалась на вершине мирского благополучия, то теперь она не испытывала особого воодушевления при мысли, что судьба свела ее с этими людьми. Интриги, высокомерие, сплетни в сочетании с полной уверенностью в безнаказанности вершителей судеб. И постоянное ожидание, что тебя либо потеснят, либо вовсе избавятся от твоего присутствия при дворе. И хотя патриарх по– прежнему оказывал ей свое покровительство, та же Зоя не преминула сообщить, что и в очередном письме Александра не было ни одного упоминания о невесте.

– Что вы предпримете, если наш непредсказуемый кесарь отвергнет вас?

– Уеду куда– нибудь. Возможно, в монастырь.

Зоя согласно кивала и улыбалась маленьким пухлым ртом. Спокойствие севасты она приписывала смирению. Ибо эта столь часто привлекавшая внимание императора девица, невесть откуда возникшая, действительно вела себя в последнее время как образец добронравия, словно старалась быть незаметной. Но все равно о ней всякое поговаривали. Многие знали, на что способен Александр, который, возможно, и севасту успел развратить, приучив ее к своим изощренным оргиям. После такого ничего больше не остается, как только замаливать грехи. Александра за подобное даже в Иерусалим каяться услали, а его невеста тоже неспроста стала избегать многолюдных пиров и все время проводит во Влахернской церкви, молится, да и пожертвовала на этот храм немало.

Светорада и впрямь продолжала посещать Влахернский храм. Стояла перед чудотворной иконой Богородицы, благодарила за то, что та сотворила для нее великое чудо – подарила встречу с давно потерянным мужем. А также молила ниспослать защиту всем, кто ей дорог… и кому отныне угрожает опасность. Ибо поход Руси на город, которому покровительствует Богородица, грозил немалыми бедствиями как ромеям, так и самим набежчикам. Ведь тоже люди…

И Светорада молилась:

– Защити же всех! Будь мудрой и справедливой. Русский князь сказал, что готов удовлетвориться договором, так пусть же все обойдется малой кровью. А меня верни к тому, кого жаждет душа моя!

Она молилась тихо и по– русски. Понимала ли Богоматерь русскую речь? Как– то Глеб сказал княжне, что Пресвятая читает в самих душах, а слова не столь и важны. Однако важна молитва. И Светорада, ранее не очень– то утруждавшая себя учением греческих молитв, теперь запоминала их с особой тщательностью.

С Глебом Светорада виделась по– прежнему нечасто. Ипатий, как и раньше, не присутствовал при этих встречах. Светорада его давно не видела, хотя Глеб много рассказывал о нем. Мальчик говорил, что ему хорошо живется в монастыре и он даже не жалеет, что не поедет в Оливий. Но теперь и Светорада была этому рада. Для ее сына будет лучше, если он останется в монастыре, за непреодолимыми стенами Царьграда. Общаясь с Глебом, видя, как он похож на Игоря, Светорада порой вопрошала себя: как сложится судьба ее мальчика, если они однажды попадут на Русь? Оставить Глеба в Византии ей и в голову не приходило. Но если они уедут… Она обязана будет вернуть сына Ольге. Наверняка это будет непросто, но ведь взамен она так много получит, что наверняка согласится отказаться от своего мнимого материнства. Ибо судьба все равно устраивала так, что Светорада постепенно удалялась от Глеба. Мальчик, рожденный от родителей– язычников, все больше уходил в религию, он полностью был под влиянием монахов и разочаровавшегося в мирской жизни Ипатия. А Русь… Глеб не сможет не полюбить Русь. Особенно если узнает, какой прославленный витязь его отец, какая мудрая правительница его истинная мать.

Но до этого еще надо дожить. А пока Светорада делала все, что было в ее силах. С Самоной они мало общались, но как– то, встретив ее в саду, евнух бросил вскользь:

– Надо, чтобы уже в начале лета была испорчена связь сигнальных маяков.

Светорада сначала решила, что ей послышалось, так быстро и негромко он это произнес. Но ведь это был столь существенный совет! Не так давно император Лев рассказывал ей, что маяки, построенные от столицы ромеев до сарацинской границы, подают сигнал городу, когда со стороны Азии или Сирии возникает угроза. Они могут упредить стражников Константинополя, если в Босфоре появится чужой флот. Однако если испортить хоть один из маяков – цепочка будет прервана. Но как это сделать, если Самона умывает руки? Надеется на нее?

Поразмыслив, Светорада встретилась в предместье Святого Маманта с Фокой. Говорила ему о задуманном, а сама поражалась: «С кем делюсь?» Но Фока вмиг понял, что надо делать.

– Наши прибудут к середине лета. До того времени мы тут подсуетимся, и маяки не подадут сигнал.

Кто это «мы», Светорада не знала. Но приняла к сведению просьбу Фоки о том, чтобы она, как севаста, позаботилась кое о чем другом. Надо было посодействовать тому, чтобы Фоке позволили получить право на приобретение нового эргастерия, но уже не в предместье, а в самом городе. Она выполнила его просьбу. Мало кого удивит, если разбогатевший торговец откроет еще одно заведение возле шумной Месы, где всегда большой поток людей. Но Светорада поняла и иное: Фока стремится оставить дела в предместье, где будет особенно опасно. А вот за стенами… У княжны не было ни малейшей надежды, что Олегу и его войску удастся преуспеть там, где не справились ни мусульмане, ни болгары, ни мятежники во главе с объявившим себя императором Фомой Славянином, ни князья Аскольд и Дир…[143] Она по– прежнему считала замысел Олега чем– то нереальным. Ей оставалось надеяться, что его угроза и впрямь не идет далее, чем напугать Льва Мудрого дерзким наскоком. Может, русы действительно добьются своего и заключат с ромеями договор? Ибо тогда она много выиграет, получив все, что желает, – Стему, свободу, Русь! Они со Стемкой уже не были детьми, которые могли все бросить ради своей любви. Им надо было добиться своего права быть вместе.

Итак, ей следует дождаться прихода русов в середине лета. Но это если все сладится, если войско благополучно доберется до устья Днепра, если будет попутный ветер и русский флот легко пересечет Понт Эвксинский. И это только начало.

А пока Светорада стремилась сделать все, чего ждал от нее Олег Вещий. Одним из приказов князя был отъезд из столицы Константина Дуки, что, впрочем, было выгодно и самой Светораде. Олег считал, что тем самым они вынудят ромеев обратить все внимание на корабли Андроника Дуки, у которого с пострижением его дочери в монахини и исчезновением из Царьграда сына– заложника будут развязаны руки. И вот Светорада в одно из посещений Влахернского дворца постаралась рассориться с Константином, даже припугнула его, сообщив, что, дескать, судьба сына мятежника в Палатии уже предрешена. Но при этом она услала на полевые учения с Вардой почти половину влахернской дворцовой стражи. Каким образом этим воспользовался Константин, княжна не интересовалась. Но когда Константина хватились, его уже и след простыл. Светораде оставалось лишь проигнорировать подозрительный взгляд Варды.

– Знаю, что ты убил бы его, будь твоя воля, – как– то сказала она сыну Ипатия. – Но птичка упорхнула. Такова, видимо, воля провидения.

– Бегство Константина может подтолкнуть Андроника к нападению, – мрачно ответил Варда.

Светорада невозмутимо пожала плечами.

– Думаю, тебе следует высказать свои подозрения императору. Однако пока нас охраняют такие воины, как ты, Варда Солунский, герой осады города Фессалоники, разве осмелится Андроник Дука пойти на божественный град? Да разве вообще кто– либо другой осмелится?

В голосе княжны невольно звучал вызов. Она старалась не замечать мрачных взглядов Варды. То, что он обязан ей жизнью, сына Ипатия, казалось, не волновало. Словно забыл. И его устремленные на севасту взоры по– прежнему были полны чего– то потаенного и темного. Светораде становилось не по себе в его присутствии. Зато Дорофея плела не ведая что.

– Он глаз с вас не сводит, Ксантия. И как смотрит!.. Сдается мне, что Варда попросту ревнует вас.

Можно было бы и посмеяться, услышав подобное предположение, если бы Светорада не опасалась, что навязчивое внимание Варды приведет к тому, что ее раскроют как доглядницу чужих. И княжна постаралась отвадить от себя Варду, начав донимать того разговорами о примирении с Ипатием. Ведь ей уже было известно, что прокаженная Хиония скончалась в начале этой весны, а значит, у Варды остался только отец, так что речи княжны могли быть вполне уместны. А вот помирятся ли они? Ипатий и Варда были столь непримиримы, оба придерживались столь строгих понятий о чести, что ни тот, ни другой не захочет сделать хотя бы шаг навстречу. И выглядевшие благими предложения Светорады только раздражали Варду. В итоге он стал избегать ее, чего, в общем– то, она и добивалась.

Княжна с удовлетворением вспоминала это, но от мыслей ее отвлек громогласный рев на ипподроме. Квадриги коней в новом заезде как раз огибали последний поворот, когда там произошла настоящая давка. Было видно, как возничие нещадно стегают то лошадей, то, с не меньшим остервенением, друг друга. Затем одна из квадриг вырвалась вперед, а две другие, сцепившись осями колес, стали разворачиваться. В результате одна четверка упала, лошади пытались подняться, в то время как другие ржали, взбрыкивали, пока тоже не рухнули, перевернув колесницу. Княжна наблюдала, как маленькая фигурка возничего шарахнулась в сторону, перебежала дорогу и взобралась на «спину», затерявшись среди статуй. Что сталось со вторым возничим, было неясно, но в подобной свалке он вряд ли мог выжить – в этом уже никто не сомневался. Да и дорожка была перекрыта, следующие за ним возничие натягивали вожжи, замедляя бег лошадей, а вырвавшаяся вперед квадрига стремительно неслась к победе. И если еще миг назад зрители, вскочив со своих мест, кричали от ужаса, то теперь они бешено рукоплескали и славили победителя.

– Видит Бог, я бы не расстроился, если бы в этой мешанине конских тел, колесниц и крови оказался Гаврилопул, – заметил император, когда осыпаемый цветами победитель проезжал мимо кафизмы, вскинув руку и приветствуя своего базилевса.

– Не поминайте Бога всуе, сын мой! – строго произнес, повернувшись ко Льву, патриарх.

«И это все, что их волнует», – ужаснулась Светорада, боявшаяся даже взглянуть туда, где служители арены расцепляли экипажи, добивали покалеченных лошадей, вытаскивали из– под обломков изувеченное тело погибшего возничего и посыпали дорожку свежим песком перед следующим заездом.

Княжне едва не стало плохо. Кровь, жара, волнение… Она вообще в последнее время чувствовала себя неважно. Повернувшись к прислуживавшему в кафизме отроку, сказала:

– Принести мне воды со льдом, дружочек.

Она смотрела на Гаврилопула, который, несмотря на то что Александр купил ему пост спафарокандидата,[144] с отъездом кесаря опять вернулся к тому, чем владел лучше всего: побеждать на скачках. Горожане вновь боготворили его, а Светорада думала, как хорошо, что за это время она смогла избавиться от всех прихвостней Александра. Гаврилопула отправила в конюшни ипподрома, Василицу по ее просьбе патриарх заставил каяться в монастыре Сергия и Вакха, Константин сбежал. Остался только Иоанн Куркуас, но родня уже просватала за него родственницу одного из магистров, и молодой человек почти не отходил от своей невесты. Светорада была уверена, что после женитьбы он не примкнет к окружению распутного кесаря.

Что касается самой княжны, то она страшилась возвращения Александра. Его приезд мог многое изменить в ее судьбе. Утешало только одно: кесаря не ждали в столице ранее сентября, и она надеялась, что прибытие русов разъединит их еще до встречи. Как признавалась себе Светорада, она продолжала испытывать к кесарю некое чувство, но это было лишь бледной тенью в сравнении с всколыхнувшей ее душу радостью Стемкиной любви. И она так рада была этой любви, так ждала их новой встречи, что ни о ком другом, кроме Стемы, не помышляла. Мысль же, что страшные события вновь не позволят им быть вместе… Светорада боялась даже думать об этом!

Стараясь отвлечься, она устремила взгляд туда, где на соседней от кафизмы трибуне расположились прибывшие в Царьград послы из Хазарии. В большинстве своем они были в темных одеждах. Для некогда жившей в каганате княжны они выглядели привычно, а вот для почитавших показную роскошь ромеев их вид казался странным, неподобающим и слишком простым. Смешили их пейсы вдоль лиц. А еще Светорада отметила, что среди послов находился брат ее бывшего мужа Овадии, царевич Юри. Она присутствовала на приеме хазарской делегации и поняла, что Юри узнал ее, но, будучи хорошо воспитанным человеком, не подал виду. Однако другим хазарским послам, видимо, сообщил о ней. И сейчас, сидя в кафизме, блистательная и роскошная, княжна то и дело ловила на себе любопытные взоры рахдонитов.[145] Хорошо, что она рассказывала о том, что некогда жила при хазарском дворе, иначе такое внимание послов выглядело бы подозрительным. Сейчас она тоже с любопытством поглядывала в сторону хазарской делегации, ибо не только длиннобородые мужчины были в составе посольства: подле того же Юри сидела пышная женщина в пестрой одежде, лицо которой по мусульманской традиции скрывало алое покрывало. Тем не менее Светорада сразу узнала эту большую, колыхающуюся под многослойными шелками фигуру. Видимо, мягкий по натуре хазарский царевич не смог отказать своей любимой жене Захре и взял ее в столицу мира. Сейчас Захра и Светорада постоянно переглядывались. Когда– то, попав в хазарский гарем, русская княжна враждовала с этой полной и властной булгаркой, но позже они даже подружились.[146] И теперь, наблюдая за посольством рахдонитов, с которыми Лев надеялся договориться о пополнении его армии хазарами, Светорада размышляла: не поможет ли ей старая приятельница разрушить уже почти состряпанный договор? Княжна понимала, насколько невыгодно Олегу, чтобы его поход совпал с улучшением отношений между врагами Руси – Византией и Хазарией.

Но вот опять громко звучат трубы, слышится рев толпы и очередная квадрига приходит к финишу под радостные вопли и рукоплескания. Княжна видела, как почти все огромное пространство ипподрома волнуется и шумит, как машут тысячи и тысячи рук, чем– то напоминая колышимые течением водоросли. А город сейчас почти пустой… Как бы сделать, чтобы прибытие Олега совпало по времени со скачками?

– А когда будут устраивать следующие гонки на ипподроме? – поинтересовалась севаста Янтарная, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ей ответил родственник Зои, друнгарий Имерий. Зоя вообще постаралась призвать ко двору своих родственников, и победитель арабского флота Имерий всячески помогал ей в этом. Впрочем, сам он стоял настолько высоко, что имел полное право быть приглашенным в императорскую кафизму.

– А вас уже тяготит сегодняшнее зрелище? – спросил он, лукаво посверкивая такими же темными, как у Зои, глазами.

Имерий был красив той иконописной красотой, которая считалась у ромеев почти идеальной. Говорили даже, что он похож на покровителя воинства архангела Михаила. По крайней мере недавно выполненное в храме Всех Святых изображение архангела делали именно с Имерия.

– Как можно устать от столь захватывающего зрелища? – мило улыбнулась флотоводцу Светорада. – А вопрошаю я лишь потому, что мне уже пора покидать кафизму. Я должна проследить, чтобы повара постарались к сегодняшнему пиру и наши гости из Хазарии не были разочарованы.

Действительно, ее умение придумывать блюда и наставлять поваров привело к тому, что Лев лично просил севасту проверить подготовку к этому приему. Но сейчас она просто была рада уйти из раскаленной кафизмы под темные своды дворцовых переходов, где было прохладно, где гуляли сквозняки, колыша тяжелые портьеры на огромных полукруглых арках галерей. И все же, когда княжна стала приближаться к кухне, она едва не задохнулась от запахов стряпни и жара раскаленных печей. Она вызвала поваров, стала объяснять им, какие блюда особенно любимы хазарами, что предпочитают рахдониты, давала советы… но неожиданно умолкла, почувствовав, что у нее закружилась голова. Чтобы не упасть, Светорада вынуждена была ухватиться за стену. Ее мутило, и она еле нашла в себе силы, чтобы покинуть помещение. Но тошнота не проходила, все плыло перед глазами, и она едва успела добежать до кадки с каким– то растением, где ее мучительно вырвало.

Первое, что пришло на ум, была мысль: ее отравили. Княжна уже знала, что в Палатии это вполне обыденная вещь. К тому же ее недолюбливает императрица, да и Самона мог опасаться болтливости женщины, кое– что знавшей о нем. Даже от Варды она могла ожидать чего– то подобного. Это только наивная Дорофея верила, что Варда испытывает к Ксантии нечто большее, чем смешанное чувство неприязни и злой ревности. Кроме того, узнав, что Александр перестал интересоваться своей невестой, враги Светорады получили повод, чтобы бесхлопотно избавиться от нее. К примеру, сидя в кафизме, она попросила принести ей стакан с водой. И если подаваемую в ее покои пищу всегда пробовали, то эту воду, доставленную откуда– то извне, вряд ли проверили…

Светорада, измученная приступом, вытерла рукой влажный лоб. Она редко недомогала, подобное смущало и пугало ее. И она настолько задумалась, что почти вздрогнула, когда рядом прозвучал негромкий голос:

– Вам плохо, уважаемая?

Зенон, брат Ипатия. Светорада не знала, как давно он наблюдает за ней. Во всяком случае, взгляд евнуха показался ей… изучающим.

– Я в порядке, милейший. Вам нечего беспокоиться.

Зенон задумчиво пожевал губами. Потом взял ее слабую руку в свои и мягко пожал.

– Видите ли, любезная, когда женщину мутит от запахов кухни и тошнит где придется… Я евнух, но и мне известно, как может выявить себя беременность.

Светорада смотрела на него своими огромными янтарными глазами. В лице ни кровинки. Казалось, она не видела перед собой толстого озабоченного лица препозита. Она вспоминала, сопоставляла… и боялась поверить.

Всю жизнь ее месячные были нерегулярными. Светорада давно решила, что в ней самой, в ее теле, есть некий изъян, из– за которого она не может забеременеть. Она давно смирилась с этим, приняла как данность. Порой, поразмыслив, сколько мужчин брали ее против желания, она даже была довольна своим бесплодием. И вот теперь… Княжна подумала про оргию во Влахернском дворце… и с облегчением вздохнула, вспомнив, что, когда кесарь отправлялся в паломничество, она уже знала, что не беременна. Так, привычно отметила это для себя и все. А потом… Потом был Стема.

Зенон все еще держал ее за руку, когда только что едва стоявшая на ногах молодая женщина вдруг громко взвизгнула и даже подпрыгнула. Растерявшись, препозит отшатнулся, но Ксантия неожиданно почти повисла на нем и, прежде чем евнух опомнился, расцеловала его в обе щеки.

– Зенон, вам говорили раньше, что вы похожи на архангела, приносящего благие вести? Тогда я буду первой!

И она опять принялась его целовать.

Евнух опешил, потом тоже стал посмеиваться, а она кружила его, таская за собой по террасе, и удивленный препозит семенил за ней, путаясь в полах длинной хламиды. Он все силился что– то сказать, но эта особа вновь визжала и кружилась.

– Вам следует теперь быть осторожнее, госпожа, – принялся успокаивать ее Зенон. И уже серьезно добавил: – Это наследник кесаря, как я понимаю?

Его слова немного ослабили ее эйфорию. Она остановилась, перевела дыхание.

– Если я не ошибаюсь… Если мы не ошибаемся…

Она почти перепугалась.

– Дражайший Зенон, пока я не удостоверюсь окончательно, об этом не следует распространяться. Я должна быть уверена. Но если это правда, то, конечно же, это ребенок кесаря. А вы что, сомневаетесь?

Сомневаться будут многие. А участники вакханалий во Влахернах больше других. Подозрительный Варда – в первую очередь. К тому же прошло уже два месяца, как Александр отбыл, а в объятиях Стемы она была немногим более месяца тому назад. Но все же… О, если небеса наконец подарили ей надежду познать счастье материнства, она поборется за себя! А потом приедет Стема, и…

Ее переполняло смешанное чувство беспокойства, надежды, страха и радости.

– Уважаемый препозит, я хочу немедленно отправиться на богослужение во Влахернскую церковь. Однако я ответственна за прием хазарских гостей и должна следить, как готовят блюда.

– Но разве вы уже не дали наставления куховарам? За остальным я прослежу сам.

Она ласково посмотрела на него.

– Не удивляюсь, что Ипатий Малеил так любит вас. И как вы сумели, проведя жизнь в Палатии, остаться столь добрым и хорошим человеком?

Говоря это, княжна, разумеется, понимала, что Зенон заинтересован оказаться в милости будущей жены кесаря. И он готов помогать ей, пока она будет сохранять свое высокое положение. Как долго? Светорада отбросила эти мысли, давая Зенону советы насчет плова, фаршированных перепелок и зажаренной на вертелах баранины… На самом деле все это уже мало интересовало ее…

В тот день она молилась перед иконой Богородицы, как не молилась еще никогда в жизни. Она была так благодарна… Великая Мать Спасителя попросила за нее сына! Она сжалилась над несчастной новообращенной и подарила ей столько радости именно тогда, когда Светорада была в полном отчаянии. Не оставь же ее и теперь, Приснодева!.. Княжна вновь и вновь горячо молилась, пока не впала в некое блаженство, замерла под кротким взглядом Богородицы, почти не слыша проходившей службы. Она даже слегка покачивалась под звуки песнопений и, постепенно отдаляясь, ушла от всего окружающего, растворилась в своих мечтах и надеждах… Позже, покидая службу, Светорада сняла свои драгоценные янтарные колты и пожертвовала их для храма.

И все же она не могла отстраниться от происходящего. Ей многое надо было сделать, чтобы подкрепить свои мечты действиями. Перед ней словно была возведена стена, отделявшая ее от счастья с тем, кому она так хотела родить ребенка, и эту стену ей следовало разобрать своими собственными силами. Это было ее испытание. Если она справится – значит, достойна величайшей милости.

Тем вечером на пиру Светорада внимательно прислушивалась к тому, о чем говорил император с послами каганата. Речь шла о включении в имперские войска хазарских конников. Это бы укрепило ромейскую армию, а Византия достаточно богата, чтобы оплатить службу наемников. К тому же императору было бы желательно, чтобы Хазария оповещала Византию о том, что творится за пределами империи, дабы державы– союзницы вместе сдерживали натиск врагов. И это когда русы как раз собирались идти в поход мимо хазарских земель на Константинополь! У Светорады разболелась голова, настолько она была напряжена, усиленно размышляя о том, как можно помешать подобному союзу.

Она стала переглядываться с Захрой, а когда официальная часть приема завершилась и у гостей появилась возможность пообщаться, Светорада сама подошла к Захре, поприветствовала ее и, выслушав целый поток восхвалений булгарки, заметила, что давним знакомым лучше бы встретиться не в людном собрании, а где– нибудь в другом месте, чтобы переговорить более спокойно. Видела ли благородная Захра Константинополь? Нет, не пиры и военные парады этериотов, а красоты великого града? Что ж, тогда они уже завтра могут отправиться на прогулку по столице мира.

От подобной перспективы Захра была просто в восторге. Ее муж не препятствовал подобному общению супруги, и на другой день она первая явилась во дворец Маргарит.

– Я всегда знала, что ты рождена для высокого удела, Медовая, – обратилась Захра к Светораде, назвав ее прежним прозвищем. – И я первая отказывалась верить слухам, что ты осталась с дикарями печенегами.

Светорада была милостива к ней. Она сводила ее в роскошные бани Зевксиппа, катала Захру в крытой колеснице по оживленной Месе, а затем женщины прогулялись под огромными арками акведука Валенты, посетили площади Константина, Феодосия и Аркадия. При этом Светорада преподнесла гостье множество подарков, а под конец вывезла ее через Золотые ворота в предместье, где предложила посетить руины иудейской синагоги. И хотя Захра была мусульманкой, именно ради этих руин Светорада и стремилась встретиться с женой исповедовавшего иудаизм Юри.

– Вот видите, Захра, как христиане относятся к вере вашего супруга. Когда эта синагога рухнула, ни прежний патриарх Николай, ни нынешний Евфимий не захотели ее восстанавливать.

Захра обвела скучающим взглядом развалины, не понимая, зачем Медовая привезла ее сюда после всех тех красот и чудес, какие они видели в Константинополе. Ах, Медовая просто утомилась и решила устроить здесь нечто вроде пикника? Забавно. И Захра удобно расположилась подле севасты на разостланном среди поросших плющом руин ковре. Она с удовольствием ела выставленные слугами деликатесы, пила разбавленное ключевой водой сладкое вино и время от времени бросала равнодушный взгляд на провалы в высоком куполе над головой. Ну рухнул и рухнул. Ей– то какое до этого дело? Вот рахдонитам бы это не понравилось. Она им скажет о безразличии ромеев к иудейскому храму.

Княжна замерла, услышав слова Захры, и постаралась усилить впечатление. Заявила, что ее, Светораду, которая любит щегольнуть в Палатии, как и тогда, когда она жила во дворце Итиля,[147] несколько смущает, с каким пренебрежением ромеи приняли хазарских гостей.

– Что значит с пренебрежением? – возмутилась Захра. – Нас ведь и на пиры водят, и на ипподром позвали, усадив подле кафизмы самого императора.

– Ах, милая, вы не все знаете, – с деланным сочувствием произнесла Светорада. – Вас не приглашали на парадные выходы двора, базилевс не катал вас на своем любимом дромоне по водам Мраморного моря, и даже то, что вас не допустили в кафизму, а усадили на трибунах, тоже является проявлением неуважения. Ведь, помнится, когда тут в прошлом году были латинские гости, они сидели в самой кафизме. А когда прибыл посол от булгар, то Лев лично водил его по Константинополю, посещал с ним храмы. Как вы думаете, отчего я так одаривала вас сегодня? Конечно, для меня радость – услужить подруге, но как вспомню, какие подарки вручали в Палатии франкским послам… Я ведь почти родня базилевса, вот мне и захотелось хоть немного порадовать вас, чтобы вы уезжали с гостинцами, а не как жалкая просительница, которую приняли из милости.

Последний удар, похоже, попал в цель. Захра была жадной, и то, что ее не побаловали подарками, заставило женщину надуться и сердито засопеть. А Светорада как ни в чем не бывало продолжала подливать масла в огонь. Разве Захре неведомо, как христиане относятся к иудеям? Они их считают повинными в распятии Иисуса Христа, поэтому терпят подле себя их посольство только по необходимости. И вообще, с иудеев в Константинополе берут огромные налоги за право торговли, их не допускают на государственную службу, даже запрещают ездить верхом по городу! И как бы ни хотела Светорада покататься со своей любимой подругой Захрой верхом, это просто невозможно, ибо даже ее влияние севасты не даст ей оказать Захре столь маленькую услугу. Ну а эти руины – наглядное свидетельство того, как далеко зашло презрение ромеев к вере рахдонитов. Они устанавливают в Константинополе и мечети мусульман, и латинские церкви. Здесь же… Ну да благородная Захра сама все видит.

Когда Светорада хотела, у нее был очень недобрый язычок. В итоге княжна повернула все так, что получилось, будто только она благодетельница Захры и рахдонитов. Ромеи же их презирают. Да и как– то обидно наблюдать, с какой наивностью смотрят богатейшие хазарские купцы на роскошь Палатия, хотя… Знает ли Захра, что половина усыпанных каменьями нарядов царедворцев не принадлежит им? Все это великолепие хранится в запасниках и выдается по случаю, чтобы двор поразил своим блеском таких наивных варваров, как хазарские послы.

Когда они вернулись в Священный Дворец, Захра была мрачнее тучи. Но насколько она влиятельна? Женщина, неиудейка, к тому же супруга обращенного хазарина Юри, а не кого– нибудь из рахдонитов. Но Светорада делала ставку на властность и самомнение Захры, на то, что Юри очень почитает свою жену. И, как оказалось, не прогадала. Ибо вскоре до нее стали доходить слухи, что хазарские послы не спешат прислушаться к тому, что предлагает им Лев, они тянут время, требуют большей оплаты, особых привилегий для иудеев в Константинополе. Рахдониты всегда были очень внимательны к своим единоверцам, стремились упрочить их положение, а потому выдвинули требование, чтобы Лев за счет казны восстановил разрушенную в предместье синагогу, построил несколько новых, а также возвел религиозные праздники иудеев в ранг государственных, дабы они могли не работать в эти дни.

Однако тут против требований рахдонитов выступил сам патриарх Евфимий. Он покинул Палатий, заявив Льву, что ноги его здесь не будет до тех пор, пока эти христопродавцы не отправятся за моря.

Но Лев нуждался в пополнении армии. Поразмыслив, он вызвал севасту Ксантию в триклиний Эросского арсенала и, прогуливаясь с ней мимо украшенных оружием стен, стал расспрашивать о войсках Хазарии.

– Вы разумная женщина, Ксантия, многое повидали, и я высоко ценю ваше мнение. Вы ведь жили в каганате, не так ли? Вы можете рассказать об их воинских силах?

Светорада сперва рассыпалась в цветистых благодарностях и только потом стала рассказывать. Поведала, что основная военная мощь каганата опирается на войско ал– арсиев, которых иудеи нанимают из мусульман. Это очень сильное войско, однако она более чем уверена, что рахдониты не поделятся им с ромеями. Ал– арсии – воинская элита иудеев, их главная сила, они подолгу обучают наемников и строго с них спрашивают. Разве они уступят империи столь отменных воинов? А вот кого они могут дать для Византии, так это черных хазар, кочевников, которые действительно воинственны и очень дерзки. Зачастую они совершают удачные набеги, но их совершенно нельзя сравнивать с ал– арсиями. Черные хазары неспокойны, мятежны и непредсказуемы в своих действиях. Для рахдонитов было бы выгодно выслать какую– то их часть из каганата, да еще получив при этом плату и привилегии от Византии.

Светорада говорила подробно и была весьма убедительна. Лев все больше хмурился, слушая ее.

– Но мне нужны воины, – изрек он наконец. – Крестьяне империи в последнее время предпочитают откупаться от воинской службы, чтобы не покидать своих наделов. У нас есть такой закон, теперь Византия располагает деньгами на наем. Но, к сожалению, речь идет о мало обученных воинах. А наше положение таково, что и мир с Болгарией непрочен, и критские пираты нападают на наши побережья, и стратиги в фемах просят пополнения, да и подозрительно притихшего Андроника Дуку не следует забывать. О Господи, помоги своему верному рабу! – Он воздел очи к небу и принялся жарко молиться, словно позабыв о Светораде.

А она стояла и думала, что Олег Вещий недаром именно сейчас, когда у империи столько проблем, выбрал время для нападения. И если она выполнит то, что от нее ждут…

Она выполнила. Договор с рахдонитами не состоялся. Когда позже княжна как– то столкнулась в переходе Халки Софии с Самоной, тот поглядел на нее с неким удивлением.

– Не ожидал такого от женщины.

Не ожидал! Или он уже запамятовал, что при ее участии удалось свергнуть столь могущественного человека, как Николай Мистик? А может, и впрямь забыл? Тем более что Зоя постаралась не обременять себя признательностью. И ныне не скрывает своего неудовольствия, когда видит Янтарную. Хотя тот же Самона и объяснил Светораде, отчего так недовольна августа.

– Вы очень нравитесь друнгарию флота, госпожа. Зоя слишком часто распространялась о том, что кесарь потерял к вам интерес, и наш Имерий решил, что может позволить себе поухаживать за вами. Вы ведь стали очень состоятельной женщиной, получив, как севаста, земельные угодья и значительную ругу. Даже если вы потеряете титул, то все равно останетесь завидной невестой. Ну а наш флотоводец еще молод, из– за бесконечных походов он так и не обзавелся семьей. Отчего бы ему не быть к вам внимательным, если вы пользуетесь покровительством императора и патриарха, а ваше положение невесты кесаря становится все более призрачным?

«Ну уж без жениха я никогда не останусь», – попыталась приободрить себя Светорада, хотя повода веселиться не было. Скорее Зоя и впрямь отравит ее, чем допустит брак со своим кровным родичем. Однако Самона неожиданно подсказал ей еще кое– что: Имерий – это прежде всего флот Византии. И если Зоя постарается оградить Имерия от Светорады, то для этого ей придется услать его. Ну не севасту же, которая все еще считается избранницей кесаря, закончил со значительным видом Самона. И тут же поспешил отойти, ибо к ним уже приближался Варда.

Ох этот несносный, подозрительный Варда! То сторонится ее, то все время выискивает ее взглядом и следит, с кем она общается. И Светорада во время встреч с базилевсом несколько раз намекнула, что, дескать, какой смысл держать в Палатии столь прославленного воина, когда на пределах империи так неспокойно? В последнее время двор был встревожен вестью, что на границе с Болгарией кто– то напал на одну из болгарских крепостей и обеспокоенный этим царь Симеон стягивает к рубежам войска. Светорада не ведала, то ли это случайность, то ли же тут не обошлось без вмешательства Олега. Во всяком случае Олег Вещий говорил, что у него есть свои планы, как сделать так, чтобы Лев больше думал об удаленных фемах, а не о столице. Для Светорады это был повод избавиться от слежки Варды. Но не получилось. И она даже рассердилась, узнав, что Лев отправил вместо него другого военачальника, а Варду даже возвысил, назначив его этериархом двора,[148] под охраной которого был весь Палатий. И теперь ему непременно будут сообщать о каждом шаге Светорады. Ну что ж, пусть бесится, наблюдая за ней и красивым Имерием.

Что касается флотоводца, то им следовало незамедлительно заняться.

– Как я выгляжу? – как– то спросила княжна Дорофею, оценивающе оглядывая себя в отражении большого венецианского зеркала.

Самой себе Светорада казалась несколько похудевшей, ее округлые щеки слегка запали, что было неудивительно, если учесть, что она в последнее время совсем потеряла аппетит. Однако ее скулы от этого только четче обозначились, бледность щек подчеркивала яркий рот. И глаза… Они казались только больше на чуть осунувшемся личике. Блестящие светло– карие глаза с янтарным отливом. Светораде было уже двадцать шесть лет. В ее возрасте византийские матроны, ведущие замкнутый образ жизни и посвятившие себя череде деторождений, обычно смотрелись этакими важными матронами – бабами, как сказали бы на Руси. Светорада же, миниатюрная и хрупкая, казалась юной девушкой, если бы ее возраст не выдавала явная зрелость во взгляде. Ее прекрасные выразительные глаза словно таили в себе опыт всего пережитого, но в то же время придавали ей своеобразное очарование, делали интересной.

Дорофея, которой Светорада вынуждена была признаться, что беременна, по– своему истолковав вопрос госпожи, сказала:

– Ничего еще незаметно. Но… может, все– таки стоит оповестить двор?

Светорада смолчала, только губы сжала решительно. И Дорофея, вздохнув, добавила:

– Вид несколько утомленный. Но ничего, я приготовлю вам на ночь успокоительный отвар. Выспитесь как следует, отдохнете и вновь будете сиять, как янтарь!

На другой день Светорада принарядилась. Выбрала для облачения не тяжелые парадные одеяния, а специально сшитую для жаркой погоды легкую шелковую далматику цвета слоновой кости, столь тонкую, что она скорее подчеркивала, нежели скрывала ее соблазнительные формы. И пусть севаста похудела, ее бедра остались столь же округлыми и обольстительными, что подчеркивалось тонким шелком, прилегающим к нежному изгибу талии. Княжна накинула на голову шелковистое малиновое покрывало, надела нарядную диадему. Тяжелые колты придавали ей значительный вид. Однако Дорофея все равно сокрушалась: шея открыта, ключицы видны в вырезе. Нескромно… Но Светорада только отмахнулась.

Друнгария Имерия она встретила у входа в молельню святовозвестника Павла возле Маркиановой галереи, где он имел обыкновение отстаивать заутреню. Во время службы княжна то и дело ловила на себе его взгляды, а когда выходила, приветливо улыбнулась. Имерий сразу же подошел к ней.

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – опустив ресницы, скромно отозвалась княжна.

Еще будучи девчонкой, она выучилась кружить головы мужчинам, теперь же, когда ее красота стала выразительнее, когда у нее прибавилось ума, изворотливости и опыта, ей не составило особого труда завоевать еще одного мужчину. И Светорада, задавшись целью покорить Имерия, то смотрела на флотоводца сияющими глазами, жадно ловя каждое его слово и восхищаясь его отвагой, то вдруг смущалась и краснела, когда он говорил ей вычурные комплименты, то вдруг ласково поправляла складки его хламиды, бросая при этом лукаво– игривый взгляд из– под ресниц. А то вдруг, попросив его прогуляться с ней по саду, так неловко оступалась, что поддерживавший ее Имерий не мог не почувствовать, какая она горячая и гибкая под тонким шелком. И тут же, словно смутившись, Светорада уходила, и опять Имерий видел ее только в церкви, где их общение было ограничено несколькими учтивыми поклонами.

Прославленный воин считал севасту едва ли не ангелом милосердия, когда наблюдал, как она раздает милостыню неимущим. Иногда Имерий замечал прекрасную Ксантию на отдаленной галерее, где она прогуливалась среди мраморных колонн с вдовым Агиром, причем оба весело разговаривали и проэдр синклита, казалось, весь лучился от счастья. Имерий стал невольно ревновать, особенно когда узнал, что Агир, едва успев снять траурные одежды, стал намекать, что в его положении необходима жена. Имерий даже осмелился высказать севасте, что она излишне милостива к проэдру, и был почти счастлив, когда Светорада сообщила, что ее веселое общение с Евстафием Агиром связано лишь с сообщением, что тот женится на ее подруге Прокопии. При этом Светорада так радовалась за подругу и Агира, что Имерию стало стыдно за свою ревность. Да Янтарная просто ангел… правда, окруженный сплетнями о том, как ее развратил Александр. Но Имерия интересовало даже это, ибо ему хотелось узнать, чему же научил эту нежную женщину кесарь. Не очень опытный в любви флотоводец ощущал волнение при мысли о подобном. И он постоянно думал о севасте, вспоминал ее взгляды и улыбки, легкость, какую ощущал подле нее, радость от этих встреч. Имерий был вынужден сознаться себе, что Янтарная взволновала его, как ни одна другая матрона, прослывшая образцом смирения и добродетели!

За какую– то неделю, то дразня, то избегая Имерия, то откровенно выказывая свою симпатию, Светорада довела этого знатного воина до полного любовного помешательства. Весь двор уже говорил о его увлеченности Янтарной, пока возмущенная Зоя не решила положить этому конец. Она имела влияние на базилевса и настояла, чтобы Имерия отправили в военный поход. И ведь есть предлог: мятежник Андроник по– прежнему представляет собой угрозу, да и погода сейчас самая благоприятная для начала морской экспедиции.

Перед отъездом Имерий явился к Светораде проститься. Был грустным, уходя, с многозначительным видом сказал, что будет вспоминать ее. Она же пообещала о нем молиться. Но едва не рассмеялась от облегчения, когда внушительный византийский флот покинул устье Золотого Рога. Ну что ж, Олег Вещий, теперь ты не сможешь не признать, что смоленская княжна оказала тебе неоценимую услугу.

А потом из Константинополя отбыл еще один флот, но уже под предводительством молодого и талантливого ставленника Зои, мало кому известного Романа Лакапина. Роману вменялось охранять рубежи империи в Средиземном море и оберегать караваны купцов, плывущих в столицу мира. В самой же столице для охраны осталось лишь несколько дромонов.

Уже заканчивался июнь, на море было спокойно, легкие ветры подгоняли парусники, овевали прохладой дивные сады Константинополя. Светорада теперь редко покидала Палатий. Все, что было нужно, она сделала. Княжна выглядела безмятежной, самочувствие ее улучшилось, уже не донимали тошнота и головокружение, только Дорофея да порой Зенон вежливо осведомлялись, когда она объявит при дворе, что ждет ребенка. Светорада отмалчивалась и смотрела в морскую даль. «Приходи же за мной. За нами…» Она прикладывала руку к животу, наслаждаясь ощущением негаданного и столь желанного материнства. И улыбалась.

Однако в море появились отнюдь не русские корабли. В Константинополь неожиданно прибыли приглашенные Львом Философом печенежские ханы. Ибо император не оставлял своей надежды пополнить войска наемниками. Светорада присутствовала на их приеме в Магнаврском дворце. Видела, как старательно обученные этикету печенеги послушно пали ниц перед троном императора и августы, как потрясенно взирали на рыкающих золотых львов и поющих механических птиц. Они всерьез испугались столь странного дива, а один из ханов даже стал искать у бедра отданную при входе в Магнавр саблю. Ромеи могли вволю потешиться над этими дикарями, но император Лев был серьезен. Ему были нужны воины, и он милостиво и терпеливо общался со степняками через толмачей, давая понять, как выгодно будет им служить империи.

Светорада же не сводила взгляда с одного из ханов. Кто бы мог подумать… Правда, после встречи со знакомыми из Хазарии она уже не очень дивилась, что к трону базилевса прибывают самые разные люди, некоторые даже из ее прошлого. И она никак не выказала своего замешательства, узнав в одетом в алый шелк и пышную шапку из черно– бурой лисы печенеге знакомого ей Яукилде. Молодой хан несколько изменился за эти годы, погрузнел, на его лице четче проступили присущие ему жестокость и важность, в раскосых черных глазах читалось больше высокомерия. Но в движениях – прежняя порывистость. Именно он пытался нащупать рукоять кривой сабли, когда поразился рыкающему золотому льву. Имя Яукилде означало «сражение пришло». Когда– то Светорада могла стать его женой. Потом узнала, как он жесток и скор на расправу, и благодарила небо, что судьба уберегла ее от подобного мужа.[149]

Оказалось, Яукилде тоже не забыл златокудрую славянку. В какой– то миг, высокомерно оглядывая присутствующих на приеме ромеев и их женщин, он скользнул взглядом и по севасте. Яукилде, как и остальные печенеги, сидел на корточках перед императором, но когда взгляд хана вновь остановился на Светораде, глаза его расширились и он подскочил.

– Я знаю тебя! Ты русская княжна!

Это было грубое нарушение дворцовой церемонии. Присутствующие загомонили, прерванный на полуслове император нахмурил брови. А Яукилде стоял и продолжал тыкать пальцем в севасту Янтарную.

Позже Светораде пришлось давать пояснения Льву. Разве дивно, что воевавший с Русью хан знает смоленскую княжну, говорила она. И не ее вина, что дерзкий варвар повел себя столь предосудительно.

И все же Лев был оскорблен печенегами. Только мудрость и желание заполучить новых союзников империи удержало его от того, чтобы немедленно выслать этих дикарей из Константинополя. Для них даже устроили парад войск, проводили перед ханами отряды схолариев, показали конницу закованных в броню катафрактариев,[150] причем, желая поразить гостей несокрушимой ромейской мощью, использовали одних и тех же воинов, только меняли вымпелы в отрядах, щиты и коней. Один из ханов даже сказал:

– Если вы так сильны и могущественны, зачем мы вам? Денег девать некуда?

А Яукилде опять потребовал, чтобы ему вернули русскую княжну, на которой он некогда намеревался жениться. Когда же ему объяснили, что эта русская архонтиса – невеста кесаря Александра, Яукилде только и сказал:

– Что с того? Невеста еще не жена. Некогда она была и моей невестой. Еще до кесаря. И я имею на нее больше прав!

Да, ромеям с их церемонностью и самолюбованием непросто было снисходить до диких печенегов. Правда, о победах степняков все ширилась и ширилась, распространяясь по всему свету, молва, а вот о завоеваниях Византии что– то мало говорили. Поэтому Лев продолжал вести с ними переговоры.

Светораду все это настораживало. Печенеги – соседи Руси, они могут помешать походу Олега, могут донести о передвижениях русских войск. Они уже заявили, торгуясь с ромеями, что им нужна особая плата, так как на Руси сейчас сильное войско, которое может и печенегам угрожать. Благо, что заносчивые ромеи не придали этому значения. Да и где та Русь? Что им за дело до русско– печенежских проблем? А вот то, что печенеги могли с севера напасть на основных врагов Византии, болгар, наверняка отвлекло бы царя Симеона от его недружественной политики к ромеям, и это в Константинополе принимали близко к сердцу. Как и то, что печенеги способны доставить много хлопот заносчивой Хазарии. Ну и языческую Русь могут потеснить. Так, на всякий случай. Византии было только выгодно, чтобы где– то шли войны, пока сама она пребывала в мире, оставаясь по– прежнему владычицей морской торговли.

Светорада терялась, не зная, как разрушить этот договор. Печенегов привел в Константинополь херсонесский стратиг Иоанн Вогас, который убедил базилевса, насколько важен заключенный еще Ипатием Малеилом союз с этими степными дикарями. Он был красноречив, а его доводы так доказательны относительно выгоды подобного союза, что Лев терпел любые выходки печенегов. К тому же этот бойкий на язык Иоанн Вогас и о великом войске на Руси сообщил. Слышавшая его речи Светорада даже вздрогнула при этом. Если ромеям постоянно будут напоминать, что на Руси собрались немалые силы, они, несмотря на всю свою надменность, рано или поздно обратят на это внимание. Если уже не обратили. Она почти с мольбой смотрела на Самону, полагая, что спальник императорских покоев и советник базилевса постарается помочь. Но лицо Самоны оставалось непроницаемым. Значит, тут он был бессилен что– либо сделать. Когда император принял решение, Светорада поняла: пришла пора действовать.

Княжна решила встретиться с Яукилде. Она немало прожила среди печенегов и знала, чего можно ожидать от них. Да и взгляды Яукилде, которые она порой ловила на себе, свидетельствовали о многом. И Светорада прибегла к своему обычному оружию – умению пленять мужчин.

Сначала она незаметно уронила с балкона розу к ногам поднимавшегося по ступеням Яукилде, затем грустно и призывно посмотрела на него. Чуть позже Светорада испросила у Льва разрешения потешить степняков их любимым блюдом из зажаренной с кровью баранины, чтобы якобы оказать им почет. Причем не преминула намекнуть Яукилде и иным ханам, кто именно проявил к ним особое внимание. Одновременно она вызвала этериарха двора Варду и пожаловалась, что один из печенежских ханов постоянно донимает ее своим вниманием.

– Вы лукавите, – скупо усмехнулся Варда. – Тот, о ком вы упоминаете, был некогда вашим возлюбленным. Он всем и каждому старается сообщить об этом.

– Да вы с ума сошли! – возмутилась Светорада. – У печенегов женщины не возлюбленные, а прислужницы. Неужели вы думаете, что русская княжна когда– то могла быть в услужении у степняка?

Варда поглядел на нее с откровенной насмешкой.

– Вы странная женщина, Янтарная Ксантия. Вы готовы вскружить голову любому. И я не удивлюсь, если после Имерия печенег тоже стал вашим любовником.

Она приблизилась к нему настолько, что Варда побледнел.

– Моим любовником были и вы, Варда! И вам известно, что не моя в том вина. Сейчас же я прошу одного. – Отступив, Светорада застыла в величественной позе. – Я требую, чтобы вы, как этериарх, позаботились о моей защите!

Варда какое– то время пристально смотрел на нее, потом отвесил низкий поклон. Подозревает в чем– то? Догадывается о ее целях? Или… Светорада вспомнила, как вспыхнули его глаза, когда она напомнила, что было между ними.

Она по– прежнему гуляла в одиночестве по садам и дворцовым аллеям. Варда, как и остальные придворные, был глубоко убежден, что все они, находясь в Палатии, могут не переживать за свою безопасность. Даже тот факт, что печенежские ханы могли спускаться в сады и разглядывать статуи и фонтаны, казалось им только снисхождением к этим варварам. При дворе любили посмеяться, обсуждая, насколько нелепо и забавно выглядят дикие печенеги, когда начинают шумно восхищаться то одним, то другим из чудес Священного Дворца.

Так, поводом для развлечений царедворцев послужила идея сводить печенегов в роскошные бани Зевскиппа. Явившиеся в Царьград степняки хоть и наряжались в дорогие меха и шелка, были неимоверно грязны, на холеных ромеев смотрели с презрением, но этим только еще больше подхлестывали последних в своем желании удивить дикарей, устроив им такое испытание, как посещение бань. Однако печенеги сперва и слышать о подобном не хотели: если они вымоются, объясняли они через толмачей, то лишат себя защитного пота и на них обрушатся все недобрые духи. Их же убеждали, что никаких недобрых духов не может быть там, где столько церквей, где священники денно и нощно молятся о благословенном Палатии. Печенегам даже пообещали, что если они снизойдут до омовения, то каждого из них одарят парчой. В итоге уговорили почти всех, кроме Яукилде, который презрительно отказался. И когда Светорада узнала об этом, когда ей сообщили, что в ближайшее воскресенье печенеги будут мыться в термах, у нее зародился дерзкий план.

Она велела Дорофее отнести Яукилде ее малиновое шелковое покрывало, в котором хан часто видел ее, и сказать, что подательница сего желает увидеться с ним после заката на стене возле Вуколеонской палаты, где разместили печенежских ханов. Бедная Дорофея едва не лишилась дара речи, услышав приказ госпожи. Но Светорада настаивала, и растерянная армянка понуро отправилась выполнять поручение. Сделать это было не так уж сложно: практически все царедворцы собрались поблизости бань Зевскиппа, со смехом вслушиваясь в испуганные крики, доносившиеся оттуда: для печенегов, судя по всему, пребывание в парных термах было тяжким испытанием, пусть и среди восхитительной роскоши.

Тем временем мрачный Яукилде одиноко сидел на террасе отведенного ему помещения в Вуколеонском дворце, и Дорофее не составило особого труда подойти к хану незамеченной, показать малиновое покрывало и сообщить, где состоится встреча с ее госпожой. Правда, вернулась она к Светораде почти бегом.

– Откажитесь, девочка моя, заклинаю вас самим Спасителем нашим! Этот дикарь… Он просто выхватил у меня ваше покрывало и стал облизывать его, словно намеревался съесть! Он и вас съест, людоед богомерзкий.

– Успокойся, – рассмеялась Светорада. – Печенеги не знают, что такое лобзание, они не целуются, а просто лижут. Ну, можешь считать, что хан таким образом выказал мне особое уважение.

Дорофея мелко дрожала и смотрела на княжну округлившими от страха глазами. Она знала, на какие рискованные выходки порой идет эта славянка. Но ведь Дорофея служила ей, и служила преданно.

Светорада же прикидывала, сколько времени понадобится ей, чтобы осуществить задуманное. Она знала, что после захода солнца Варда, как и положено этериарху, проверяет посты на стенах Палатия. Она не раз видела, как начальник дворцовой стражи в одно и то же время совершает обход и его алый сагион можно различить даже во мраке, когда он движется по стене. И вот…

Закутавшись в темный гиматий до самых глаз, княжна отправилась на встречу с Яукилде. Вечер был тих, Светорада спокойно прошла через сады, приблизилась к стене неподалеку от Вуколеона. Дворец Вуколеон представлял собой роскошное здание, как бы встроенное в стену; его арки и колоннады смотрели на волны Пропонтиды, куда от дворца спускалась широкая мраморная лестница, ведущая к Вуколеонской гавани, украшенной изваяниями львов. Несмотря на роскошь этого места, император не очень жаловал Вуколеон, поэтому тут было относительно тихо. Недалеко от дворца на стену поднималась пристроенная к ней лестница. Сделанная из светлого мрамора, она создавала ощущение света даже в сумерках, так что Светорада сразу увидела на ее ступеньках поджидавшего ее Яукилде.

– Я ведь сказала – на стене! – почти повелительным тоном обратилась к нему Светорада, еще не забывшая степняцкий язык. – Это мое наказание… приказание, – поправилась она, поскольку давно не говорила на печенежском и перепутала слова.

Яукилде тихо засмеялся.

– А ты мое наказание, Светорада Смоленская!

Она ничего не ответила, стала подниматься на стену, куда вскоре должен был прийти проверяющий посты этериарх Варда. Яукилде двинулся следом, но она даже не оглянулась на него, хотя он почти наступал ей на пятки. Светорада хотела, чтобы Варда увидел, как этот дикарь донимает невесту кесаря, а потом сообщил базилевсу, что для печенегов нет ничего святого, что им плевать на все величие империи. Это оскорбление стало бы свидетельством того, что можно ожидать от варваров– печенегов.

Но Яукилде был не глуп. Он, вероятно, понял, что на высокой стене их могут увидеть, и решил устроить встречу по своему усмотрению. Печенег схватил княжну за руку, удержал, потом потащил вниз, в темный сад, и при этом размахивал перед лицом Светорады малиновым покрывалом, быстро говоря, что из– за давнишних событий, когда он всем сказал, что берет ее в жены, а она сбежала, он сделался посмешищем в степи. Люди до сих пор болтают, что раз от него сбегают даже пленные красавицы, то он недостоин быть самым прославленным ханом. И Яукилде искал ее… Искал, чтобы смыть с себя позор и чтобы доказать Олегу Русскому, что может породниться с князем на предложенных им, Яукилде, условиях. Но русская княжна исчезла… Даже хан Таштимер, который был обязан передать ему Светораду, не мог ничего сказать, куда она тогда подевалась.

– И вот я встречаю тебя у этих надушенных гордецов. Они говорят, что ты невеста их царевича, и не желают слушать, что ты была обещана мне еще до того, как попала к ним. Мое право на тебя первое! И я…

Он умолк, когда она неожиданно вырвала у него свое покрывало. Не хватало, чтобы потом он мог предъявить его. Но Яукилде это только развеселило, он засмеялся, сверкнув во мраке белыми зубами.

– И все– таки ты позвала меня.

– Позвала. Чтобы сказать, что теперь между нами все кончено. Я не забыла тебя, Яукилде, я взволнована встречей с тобой. Но я уже среди ромеев, а они относятся к вам… как вы к своему скоту. Вас можно кормить и погонять туда, куда нужно, но вы для них не люди.

Яукилде на миг замер. Потом сказал, что это не так, что ромеи заискивают перед ханами, одаривают их и…

– Насколько они прислушались к тому, что ты говорил им обо мне? – перебила его Светорада. – Разве это не вызвало их насмешки и недоумение? Заметь, даже не гнев. Ибо как можно разгневаться на барана, который смотрит на женщину?

Яукилде бурно задышал.

– Если они считают, что я баран… если не верят, что я мужчина… Я докажу им, на что способен!

Он вдруг беззвучно засмеялся в темноте.

– Я заберу тебя у них, Светорада! Мои батыры вывезут тебя из этой золоченой клетки, тебя не найдут. И ты будешь моей!

Продолжая улыбаться, он шагнул к ней. Светорада отшатнулась, стала быстро объяснять, чем это может обернуться для них обоих… На мгновение она умолкла, пятясь от печенега по каменным квадратным ступеням к стене. Она не очень опасалась его, понимая, что похитить женщину из Палатия не так– то просто, да и Варда не таков, чтобы какой– то степняк обвел его вокруг пальца. Некогда она уже убежала от Яукилде, а значит, справится с ним и сейчас. Княжна быстро оглянулась на стену, протянувшуюся вдоль Вуколеонского дворца, различила отдаленный свет факелов поднимающегося по ступеням отряда, который шел от пристани. Даже когда Яукилде обнял ее, она не очень– то отбивалась, скорее просто упиралась руками в его грудь. В голове пронеслась мысль, что лучше бы Яукилде все же помылся. И если раньше ее восхищало, что от него пахнет благовониями, то теперь смешанный запах пота и ароматных масел показался ей ужасным. Но хан уже тащил княжну за собой, хотя она упиралась, стараясь задержать его до появления людей этериарха.

– Погоди, погоди, Яукилде, – твердила Светорада, выскальзывая из его рук, даже вцепилась в один из зубцов стены, высматривала, где же дежурившие на стене эскувиторы. – Яукилде, мы не можем быть вместе. Я – невеста царевича, я жду от него ребенка, и скоро нас с ним поженят. Ты должен уважать людей, с которыми хочешь заключить договор.

– Уважать? Как может баран кого– то уважать? – И все же он остановился. Помедлив, спросил: – Ты беременная?

– Да, Яукилде! – почти запальчиво воскликнула Светорада, видя, что он отступил, а отряд Варды уже вошел в башню, с которой начинался подъем на стену. – И если я порой вспоминаю, как ты мне нравился раньше, если у меня болит за тебя вот здесь, – она ударила себя кулачком в грудь, – то я все же достаточно мудра, чтобы понимать: тебе не нужна женщина, беременная от другого. Ты – хан, и твои жены должны рожать тебе твоих сыновей!

Яукилде на миг задумался.

– А если я всем скажу, что ты носишь мое дитя? Если я возьму тебя прямо здесь, если все поверят, что твой живот наполнен маленьким печенегом от хана из рода Волка?

Светорада сперва решила, что подзабыла язык печенегов и не так поняла Яукилде. Что он задумал? Она живет под защитой Византии, а он заключает с этой страной военный союз. И он должен быть совсем диким, чтобы…

Но Яукилде действительно был дикарем, свято верившим, что его род происходит если не от барана и овцы, то от волков уж точно. И волк не желал упустить долгожданную добычу. Поэтому он почти в прыжке нагнал ее, схватил, стал тянуть на себя, так что они едва не рухнули на ступеньки лестницы. Яукилде тащил княжну прочь отсюда, понимая, что в саду сейчас укромнее, а он ее желает… тем более что она сама пришла к нему! Но Светорада внезапно накинула на него свое покрывало, резко оттолкнула и, пока хан боролся с ее шелком, кинулась от него по стене. О, наконец– то! Она увидела за темным выступом мощной каменной башни приближающиеся огни ночной стражи этериарха. Даже различила алый сагион Варды.

Но волк Яукилде не желал упускать свою добычу. Он тоже видел дозор и в какой– то момент понял, что эта женщина просто дразнила его. В три прыжка настигнув княжну, хан зажал ей рот и легко перекинул через плечо. Светорада билась, но ничего не могла сделать, пока он нес ее со стены в сады, где в это время было темно и пусто…

И все же она продолжала отчаянно вырываться. Она укусила Яукилде за ладонь, он тихо зашипел и вдруг с силой ударил ее. Удар ошеломил ее. Княжна всхлипнула и, оглушенная, обмякла в его руках. Яукилде тащил ее через заросли, ругался, когда переплетенные на шпалерах розы не давали ему пройти и ему приходилось попросту продираться сквозь них. Потом он бросил княжну на землю, навалился сверху, все еще зажимая ей рот.

– Ты не победила меня. Я возьму от тебя положенное, а там поглядим, кому из нас поверят.

Но Светораде было бы легче, если бы он убил ее. Будучи пленницей печенегов, она смирилась со своей участью… А то, что сделал с ней кесарь, заставляло ее чувствовать свое тело оскверненным… Но теперь, когда любовь Стемы возродила в ней святость того, что она принадлежит только любимому человеку, дитя которого носит…

Светорада вдруг перестала сопротивляться. Яукилде, до этого лишь сопевший, не в силах справиться с извивающейся под ним женщиной, вмиг уловил ее спокойствие.

– Так– то лучше.

Он убрал руку с ее рта, резко рванул складки гиматия и с голодным урчанием стал тискать ее грудь. Она же набрала побольше воздуха в легкие…

– Варда! Варда, спаси…

В следующее мгновение княжна опять задыхалась под жесткой ладонью Яукилде. Отбивалась.

А потом внезапно почувствовала, что свободна. Натянув на груди разорванное одеяние, Светорада приподнялась и увидела, как двое – Яукилде и Варда – покатились по земле. В отблесках факелов, которые держали стражи, было видно, как несколько из них кинулись к сцепившимся противникам, растащили их. В руках у Яукилде неожиданно блеснула сталь, и Варда, отпрянув, глухо застонал. Когда он вновь повернулся, его лицо было залито кровью.

– Варда!

Светорада испугалась именно за него.

Но обученные эскувиторы уже выбили у Яукилде кривой, неизвестно где спрятанный до этого нож. Хан вдруг стал смеяться:

– Она все равно была моя. Я набил ее пузо ребенком. Так и передайте своему царю!

Вряд ли его язык знал кто– либо из эскувиторов. Но они были в гневе и сперва просто вымещали злобу на печенеге, избивая его. Пока Варда не велел им остановиться. Зажимая рукой распоротую щеку, он приказал увести… посла.

Когда Яукилде уводили, Светорада приблизилась к Варде.

– Спасибо. Ты спас меня.

Он отвернулся.

– Прикройтесь.

И он протянул княжне ее малиновое покрывало.

Позже Светорада узнала, что, обнаружив на стене покрывало, Варда заподозрил неладное. Все знали, что ей нравилось гулять по стенам и любоваться морем, но все равно найти ночью столь дорогую деталь одеяния севасты было подозрительным. И Варда велел осмотреть все вокруг. Да и помятые кусты роз вскоре заметили. А потом услышали ее крик.

Светораде все это поведали на другой день. Варда же и рассказал. Он пришел, чтобы позвать ее к базилевсу за объяснениями. Его щеку пересекал алый рубец, уже обработанный, с наложенным швом, но еще немного кровоточивший.

– Тебе больно? – почти ласково спросила княжна, приближаясь к Варде. И натолкнулась на его колючий взгляд. Отступив, Светорада высокомерно вскинула голову. – Тогда зачем ты пришел мне на помощь?

– Вы звали.

– Ну и что? Помедлил бы немного и отомстил, как хотел ранее. Как хотела твоя мать Хиония, мир ее праху.

– Моя мать отказалась от мести. Я говорил вам. И мой долг был охранять вас. А сейчас приказано сопроводить вас к наивысочайшему.

– Веди!

Но он медлил. Потом повернулся к ее служанкам и властным голосом велел всем выйти. Смотрел на Светораду из– под козырька позлащенного шлема этериарха.

– Этот варвар… Толмачи перевели слова хана о том, что вы были его любовницей.

– И кто поверил?

Варда чуть коснулся шрама, поморщился. Он дышал так бурно, что она видела, как скользят блики по его пластинчатой лорике.

– Он говорит, что вы носите его ребенка.

Светорада сдержала дыхание, потом выдохнула медленно и с дрожью:

– Он лжет.

Но Варда продолжал пристально смотреть на нее. И тогда она сказала:

– Да, я жду ребенка. Но не от грязного печенега. Мне нет смысла этого скрывать, так как все равно об этом вскоре узнают. Но я старалась скрыть свою беременность до прибытия Александра.

– Это его ребенок?

– Тебе лучше знать.

Лицо Варды посерело, как бывает всегда, когда бледность заливает смуглую кожу. Он вдруг часто заморгал, стал с преувеличенным вниманием рассматривать цветную мозаику под сводом.

– Кто угодно, – начал он негромко, – кто угодно из нас. Гаврилопул, Константин, я… Кто угодно.

– Ты не назвал кесаря.

Варда скривил рот в усмешке.

– Некоторые считают, что он вообще не способен зачать. А его дети…

– Знаю. Зое выгодно распускать слухи, что то были дети не от кесаря, чтобы только ее сын считался наследником Македонской династии.

– Но ведь это может быть и мой ребенок…

Он словно стыдился того, что говорил. Светорада же солгала, глядя прямо ему в лицо:

– Да, ты был у меня последним.

Ей нужно было спасти этого ребенка, спасти себя. И она поняла, что Варда скроет от всех, что он, как и другие, был с ней. Он даже сам сказал об этом и пообещал, что сделает все, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что это дитя кесаря. Иначе… да и печенег этот несет невесть что. По крайней мере нужно, чтобы Янтарную обследовали сведущие женщины и установили сроки.

Но в этом и заключалась опасность. Помедлив, Светорада сказала, что в обследовании нет особой необходимости: препозит Зенон и ее Дорофея могут подтвердить, что она уже давно в положении. А таилась только потому, что желала дождаться кесаря, дабы не повторялась история со спорами насчет законнорожденности или незаконнорожденности ребенка, как это было с Константином Порфирородным.

– Вот так и говорите наивысочайшему, – утвердительно кивнул Варда.

Во всяком случае теперь Светорада могла надеяться, что из недруга он превратится в ее союзника.

Варда и в самом деле выступал как добрый покровитель все то время, пока в судебном зале дворца Лавсиак шло разбирательство случившегося. Он поведал, что, видимо, дикарь Яукилде прознал о так любимых севастой Ксантией прогулках на стене после захода солнца и, повинуясь своей звериной сущности, решил взять силой беззащитную женщину. При этом печенежский хан ни на миг не задумался о том, какое оскорбление наносит базилевсу. Но Варда и его люди, обнаружив покрывало севасты, сразу поняли, что происходит неладное. И они успели как раз вовремя – Варда на этом особенно настаивал. Он сделал особый упор на то, что печенег Яукилде, вопреки всем правилам и запретам Палатия, имел при себе оружие. Этот варвар мог сделать что угодно, мог угрожать жизни самого божественнейшего базилевса, жизни августы и даже их наследника! Варда решительно настаивал на том, что такие люди, как печенеги, не заслуживают доверия, и большая часть присутствующих, выразив одобрение, поддержала этериарха.

В результате, какие бы планы ни вынашивал Лев насчет наема на службу печенегов, он вынужден был согласиться с мнением большинства. К тому же следовало учитывать, что печенеги вдруг стали требовать свободы для Яукилде, обещая отвезти его назад в цепях. Они просили не лишать хана жизни, иначе… Степняки даже угрожали, что, если казнят одного из них, у Византии прибавится врагов в лице тех же печенегов, которые без особых хлопот найдут себе союзников в войне с ромеями.

Княжна могла быть довольна – договор со степняками не состоялся. И облегченно вздохнула, когда толмач, не очень– то хорошо знающий язык степняков, не стал переводить, что те в качестве союзников упомянули Русь. Однако ее встревожило другое… Поверив заявлениям препозита Зенона и Дорофеи, княжну не стали отдавать женщинам– повитухам для осмотра, а приняли ее объяснение, отчего она таилась, скрывая свое положение. Вместе с тем было решено послать гонца, чтобы кесарь вернулся как можно скорее.

И Светорада вновь смотрела на безбрежное море, которое было спокойно, без малейшего намека на то, что скоро появится русский флот.

Зато Александр вернулся скоро.

Однажды проснувшись, Светорада увидела его сидевшим в кресле подле своего ложа. Он был задумчив и с интересом разглядывал ее.

– Удивлена? Не хочешь меня обнять? А я ведь плыл сюда на самом быстроходном дромоне.

Она смотрела на него, приподнявшись на локтях, и молчала. Ее прекрасная былая любовь… Ей даже стало немного грустно. Сколько надежд, сколь мечтаний она связывала с этим человеком!

Светорада нашла, что кесарь изменился за время их разлуки. Он поправился, стал очень смуглым, отчего его глаза казались особенно яркими и светлыми. А еще он отпустил бороду и теперь выглядел гораздо старше. Раньше Александр походил на мальчишку, а сейчас неожиданно стал казаться намного взрослее. А может, это впечатление усиливалось из– за мешков под глазами, заметной отечности некогда прекрасного, как у греческого божества, лица?

– Я вижу, твое паломничество прошло весьма бурно, – сказала Светорада вместо приветствия. – Ну как? Будешь сватать меня? – Последние слова княжна произнесла по– русски, но он все равно понял, что она не очень– то рада его приезду. Однако и Александр не выказывал особой радости.

– Знаешь, а я ведь совсем не скучал по тебе. – Он потянулся в кресле, так что хрустнули суставы. – Словно с меня спало какое– то наваждение. В мире оказалось достаточно пригожих женщин и без тебя.

– Конечно. Тогда, в море, ты встретил меня как прекрасную наяду. Это тебя вдохновило, увлекло, не правда ли, Александр? Потом ты понял, что я могу стать твоей женой, а это такая скука. Ты словно ребенок, который натешился красивой игрушкой и потерял к ней интерес. Любовь прошла, как только наши отношения стали тебя к чему– то обязывать.

Он взглянул на нее недобро.

– Ты хорошо изучила меня. – И вдруг рассмеялся. – Наверное, для нас это важно. Ты знаешь, на что я способен, и не будешь мне докучать. Тебе нужно, чтобы у твоего ублюдка был законный титул, я прав? Я говорю «ублюдка», и ты понимаешь почему. Но так надо. Я согласен признать его своим, от кого бы ты ни родила.

Теперь улыбнулась Светорада.

– Разве это не повод утереть нос старшему брату, а, Александр? Ты ведь во всем старался не уступать Льву Мудрому.

– Да, ты хорошо меня знаешь, Ксантия, – повторил кесарь. – И мы всегда сможем договориться. Все равно меня бы рано или поздно женили, а ты ничем не хуже других. Но только… – Он вдруг вздохнул. – Я уже никогда не буду для тебя стоомой.

Светорада не сразу поняла, о чем он. И вдруг так и зашлась от хохота.

– Нет, милый, Стемой ты никогда не будешь. Более того, если хочешь, я могу освободить тебя от навязанного брака. Я пойду к базилевсу, пойду к патриарху, паду им в ноги и стану просить, чтобы меня освободили от положения севасты и отправили в монастырь, где я стану послушницей, а со временем…

«Со временем приедет Стема и я уйду к нему!» – радостной вспышкой мелькнуло в ее голове. И так вдруг захотелось умчаться отсюда… от этой роскоши, церемониалов, лжи, интриг… умчаться на Русь… землянику собирать. И обнять настоящего отца своего ребенка!

– Нет! – Александр вдруг резко поднялся. – Ты что, хочешь бросить меня? Отказать мне? Кесарю! Да никогда! И ты станешь моей женой!

Он был почти в гневе, Светорада даже испугалась. А он метался по ее покою и говорил, что уже завтра начнутся приготовления к их свадьбе, что по всей империи объявят об этом и все узнают, что кесарь империи женится на матери своего ребенка, который будет признан законным отпрыском Македонской династии… А может, так и есть! – добавил Александр с самодовольной улыбкой. Даже посмотрел на нее с нежностью, словно в нем вспыхнула прежняя страсть.

Светорада едва ли не до глаз натянула покрывало, прячась за него, как за щит.

– На какой день назначим свадьбу? – спросила она, чтобы отвлечь кесаря.

И ведь отвлекла. Этот дерзкий, избалованный повеса сразу сникал, когда понимал, что вынужден подчиниться.

– На… на начало августа. Тебя устраивает?

«Нет!» – захотелось крикнуть Светораде, но она промолчала. Затем так же молча слушала, какие увеселения будут организованы в честь их помолвки. А в день святого Пантелеймона, в честь предстоящего обручения кесаря, на ипподроме пройдут великолепные состязания. Весь город будет ликовать по этому поводу!

Город и впрямь ликовал. Но скачки пришлось прервать сразу после первых двух заездов. Ибо было получено неожиданное и страшное известие: к Константинополю приближается огромный чужой флот!

Глава 13

Во всех храмах столицы мира молились о милости небес: да отведет Бог от города десницу свою, карающую за грехи, блуд и распутство, за корысть и жестокость, за жадность богатых и зависть бедных…

Колокола звонили денно и нощно, но Константинополь по– прежнему – уже около месяца – находился в осаде; черные дымы сгоревших предместий окружали его, вспыхивали пожары и в самом городе: русы метали огонь через стены, и им удалось устроить пожар в самом густонаселенном квартале Эксакионий; погорельцы, лишившись крова, метались по улицам, голосили, хулили небеса. Горели склады в квартале Псаматия, за стеной Феодосия, и нашлись такие, кто, пользуясь сумятицей, принялся растаскивать содержимое этих хранилищ: соль, зерно, сушеные фрукты, муку, амфоры с маслом, вино. Равдухи не справлялись с беспорядками. Когда флот русов неожиданно возник в пределах Константинополя, в город кинулись спасаться все кто мог, причем не столько почтенные и добропорядочные граждане, которые наивно рассчитывали отсидеться за стенами своих усадеб и укрепленных монастырей, а всякий сброд: разбойники с покрытыми струпьями лицами, бродяги, эргаты,[151] перебивавшиеся случайными заработками, а иногда и грабежом, нищие, юродивые, больные падучей, дезертиры, клятвопреступники, лихоимцы, шлюхи, бедняки всех мастей. И сейчас, когда основные военные силы Константинополя поднялись на защиту столицы, вся эта масса беженцев и преступников преспокойно творила бесчинства в самом городе. И это при том, что по приказу Льва неимущих и беженцев ежедневно кормили в странноприимных домах и монастырях.

Сперва в Палатии считали, что вполне смогут справиться с невесть откуда появившимися набежчиками– русами. И хотя тех прибыло великое множество, вера ромеев в неприступность стен Константинополя не позволяла им отчаиваться. Да и цепи они успели поднять, затворив Золотой Рог от вражеских кораблей. Когда базилевсу донесли, что предводитель русов Олег Вещий направил своего посланника с требованием переговоров, Лев пренебрежительно повелел казнить гонца, а его голову бросить в сторону ставших лагерем за стеной Феодосия русов. А потом…

Потом город оказался в кольце. Русов было слишком много, их корабли покрыли все море, только в бухту Золотой Рог они не смогли войти, не справившись с заграждавшей ее мощной цепью, которая была для их судов непреодолимым препятствием. Укрепленная на огромных балках и державшаяся на воде деревянными брусьями– поплавками, она запирала константинопольский залив, позволяя контролировать проникновение судов с моря. Цепь тянулась от башни Кентенарий на городском Акрополе через пролив к Галатской башне. Чтобы прорвать ее, требовалось пустить большой корабль с мощным тараном, а таковых судов у варваров– русов не имелось. Льву сообщил об этом херсонесский стратиг Иоанн Вогас, все еще пребывавший в Константинополе после отбытия печенегов, а также подтвердила Светорада, с которой Лев имел личный разговор.

– На что же надеются эти скифы, Ксантия?

– О светлейший, эти скифы, как вы их зовете, отличные воины, и они очень высоко ценят свою честь. Думаю, они просто хотят поквитаться за прошлогоднее унижение. И если вы вступите в переговоры с ними…

– Никогда! – нетерпеливо взмахнул рукой базилевс, словно повергая кого– то в прах. – Я представляю самого Господа, у меня власть от высших сил, и мне было бы непозволительно снизойти до этих богомерзких язычников!

– Тогда, – тихо произнесла княжна, – тогда прольются реки крови.

– Но это не будет кровь ромеев! – сверкнув очами, воскликнул император. – И пусть сейчас в Константинополе нет сколько– нибудь достойного и популярного военачальника, который бы мог отбить нашествие язычников, пусть наш флот далеко… Кстати, – словно о чем– то вспомнив, император повернулся к своим советникам, – как вышло, что русы прибыли в то время, когда Константинополь оказался столь ослабленным?

Вельможные сановники только переглядывались и разводили руками. И лишь Самона осмелился выступить вперед, напомнив Льву, что друнгарий флота Имерий отбыл сражаться с флотом мятежного Андроника, что другой друнгарий, Роман Лакапин, воюет в Средиземном море с критскими пиратами, а известный военачальник Лев Цикан отправлен на болгарскую границу.

Лев задумчиво произнес:

– И русы прибыли именно сейчас. Как будто кто– то их упредил.

Темные глаза базилевса пытливо вглядывались в лица присутствующих, а те отводили взоры. Поспешила опустить ресницы и Светорада. Она всего лишь женщина, она не покидала Константинополь, но ведь она родом с Руси… Ей показалось, что император дольше, чем на иных, смотрит на нее. Только покинув зал совета, княжна облегченно перевела дыхание. И все же у нее дрожали колени. Ей было так страшно!.. Ведь Олег обещал, что ее выведут из дворца перед самым нашествием, но с ней никто не связался. Даже Фоку она не смогла разыскать, хотя и отправила ему, как было оговорено, свой янтарный перстень. Когда стало известно о приходе русов, куда– то запропастился и Сила. Она посылала за ним Дорофею, но та вернулась с сообщением, что никто из домашней прислуги понятия не имеет, где раб– древлянин. Наверное, переметнулся к русам, как и многие из рабов– скифов, поспешивших под стяги варваров, едва весть об их приходе пронеслась по столице. Светорада не могла поверить, что столь преданный ей Сила оказался предателем и бросил свою госпожу. Город находился на осадном положении, и она осталась в Палатии среди чужих… еще недавно бывших своими. И если ее еще не взяли под стражу, то только из глубокой убежденности, что любой, познавший блеск и роскошь Византии, останется преданным ей навсегда.

Но пока ромеи как будто не страшились осады. Их окружали невероятно мощные фортификационные сооружения, в городе было достаточно воинов, склады были полны запасов продовольствия и воды. Но время шло, и постепенно их самоуверенности поубавилось. Ибо русы, казалось, не спешили брать приступом столицу мира и сосредоточились на разграблении константинопольских пригородов. Окружив город многочисленными кораблями, они разбили военный лагерь прямо перед несокрушимой стеной Феодосия. Они бесчинствовали и посылали на стены стрелы, их ратью были перекрыты все сухопутные пути из Царьграда, а ладьи смело и дерзко громили торговые порты в Мраморном море, что наносило немалый урон торговле и благосостоянию ромеев. Русы, нападая на чужие суда, просто сбивали их в кучу, запускали в них плошки с горящей смолой, разили меткими выстрелами пытавшихся оборонять порты схолариев. И хотя все порты были защищены фортификационными сооружениями, это не спасло их ни от огня, ни от вторжения разъяренных боем русов. Императору Льву то и дело сообщали: разграблена гавань в Пигах, сожжены суда в порту Контоскалион, русы хозяйничают в прибрежных водах Софийского порта, противник пожег и порубил защищавших гавань схолариев тагмы стен.[152] Наконец, когда укрепленная гавань порта Феодосия тоже оказалась уничтоженной бесстрашными и злобными русами, базилевс просто зарыдал, как ребенок. И тут даже державшийся все это время в стороне Александр, растерянный и пораженный негаданными событиями, потребовал от брата принять меры.

– Какого дьявола вы плачете, как изнасилованная монахиня, сиятельнейший! У вас в бухте Золотой Рог стоят несколько дромонов с «жидким огнем» Каллиника.[153] Пусть они покинут залив и покажут русам, что их лодчонки всего лишь шелуха по сравнению с силами великой державы.

Однако дромонов было прискорбно мало. К тому же самые умелые протэлаты[154] отбыли с Имерием и Романом Лакапином. Но попробовать все– таки было можно. Вот только Лев все медлил, опасаясь пускать в ход эти последние плавучие крепости. И дождался, что русы, перестав грабить порты Пропонтиды и Хрисополиса,[155] смелым набегом захватили расположенный на другом берегу Золотого Рога городской квартал Сики. Этот район не имел таких укреплений, как сам Священный град, его стены не выдержали решительного штурма русских воинов, и, когда поутру над водами залива рассеялся туман и ромеи увидели представшую картину разорений, в Константинополе началась настоящая паника. Ведь Сики тоже считался частью столицы, пусть и не столь великолепной, поскольку в основном там жил мастеровой люд и обычные портовые рабочие. У многих в Сики жила родня, да и в самом сознании ромеев этот район был частью их богохранимого града.

И тогда Лев все же решился выпустить против русских судов дромоны. По его наказу была поднята ограждавшая Золотой Рог цепь и пять великолепных имперских дромонов величественно выплыли навстречу небольшим ладьям русов.

Светорада стояла на стене, наблюдая за этой страшной морской битвой. Однодревки русов, их насады и даже драккары викингов были слишком малы в сравнении с огромными византийскими кораблями. Византийские дромоны двигались на них, как огромные плавучие башни. Русы смело приняли вызов, даже первые пошли в атаку, но тут взревели огнеметательные трубы, вспыхнуло пламя, и первая же из русских насад, оказавшаяся в пределе досягаемости страшного «жидкого огня», вспыхнула подобно гигантскому смоляному факелу. Второй выстрел ромеев был не столь успешен, зато русы умудрились, пустив множество горящих стрел, поджечь первый дромон, так что корабелы на нем были отвлечены гашением пламени. Видимо, одна из стрел попала в жерло самого сифона со смесью, и дромон уже через минуту пылал, а люди прыгали в воду, хотя из перевернутого сифона с корабля проливалась жуткая горючая смесь, от которой не было спасения даже в море. Но это, по сути, была единственная победа набежчиков. Ибо остальные дромоны, окруженные многочисленными маленькими ладьями, метали горючую смесь, почти вплотную приблизившись к русам. Небольшие ладьи вспыхивали стремительно, ибо состав Каллиника воспламенялся мгновенно, поражая противника нестерпимым быстрым огнем. Русы корчились и выли, кидались в горевшее море и погибали. В результате все оказавшиеся поблизости от византийских кораблей ладьи русов загорелись, а другие спешно отплывали прочь. Но русов спас ветер. Горевшие ладьи несло ветром как раз на дромоны, а те не успели отойти достаточно быстро, так что вскоре огонь достиг сразу два из них. Теперь уже ромеи прыгали с судов в горевшее море, по которому, словно по маслу, скользили огненные языки. Наблюдавшие со стен за битвой горожане со стоном и плачем смотрели, как их великолепные корабли охвачены дымным огнем, как гибнут их соотечественники… Дабы избежать потери оставшихся дромонов, с городских башен прозвучал сигнал трубы, повелевавший поднять цепи в Золотом Роге и укрыть оставшиеся суда, спасти их от бесполезной гибели.

Но все равно участвовавшие в битве дромоны были встречены с приветствиями. Ибо все видели, как до этого группировавшиеся вдоль цепи ладьи русов отступили, стали отходить к Сики или спешили укрыться в Пропонтиде.

В тот день в Константинополе звонили во все колокола, отмечая эту победу. Многие ромеи поднялись на стены города, веселились, кричали оскорбления в сторону русов, даже спускали штаны и показывали им голые зады. Они были под защитой стен и чувствовали себя неуязвимыми… Но вскоре поспешили разойтись, ибо русы начали пускать стрелы, сбивая многих со стен, а из– за скифских самострелов, метавших стрелы далеко и мощно, в самой столице вновь начались страшные пожары.

Вот тогда– то ситуация и стала выходить из– под контроля. Город горел, в нем продолжались бесчинства мародеров, охрана сбивалась с ног, пытаясь навести порядок, но все равно не справлялась. Священники в церквях призывали гнев Божий то на набежчиков, то на своих же смутьянов, которые словно играли на руку врагам, не почитая ни богохранимый град, ни базилевса, ни самого Господа Бога! И опять в церквях звучали мольбы, просили прощения за свою злобу и лукавую ложь, за непокорство властям, за распущенность и гордыню помыслов…

Русы же вновь выслали своего человека с предложением провести переговоры. Но тщетно. Лев был уверен, что они устоят и дерзкие русы отступят от его укреплений, уплывут туда же, откуда явились, как бывало и в прошлые набеги варваров на столицу мира. Император распорядился отправить гонцов за подмогой, хотя слабо верилось, что кто– то из них прокрадется через расположившихся вкруг Константинополя русов. Тем не менее весть об осаде города распространялась. Как скоро придет подмога? Император молился об этом со всем усердием.

Однако пока приходили лишь неутешительные вести. Русы, обозленные поражением на водах, еще пуще принялись грабить окрестности византийской столицы. Горели поместья и монастыри, уничтожались рощи, сгорал урожай на полях, гибли виноградники. Русы добывали провиант на богатых фермах, а после себя все вокруг предавали огню и мечу. У них не было стенобитных машин, но они захватили арсеналы в Хрисополисе на азиатском берегу Босфора и обеспечили своих воинов прекрасными доспехами, оружием, даже баллистами. Баллисты они использовали особо: закидывали при их помощи за укрепительную стену Феодосия подожженные бочки со смолой, отчего выгорели несколько примыкавших к ней районов.

Беженцев и жителей города, лишенных крова, становилось все больше, так как в первую очередь возгорались бедняцкие кварталы, где деревянные оштукатуренные дома превращались в легкую добычу огня. Император был вынужден отправить значительное количество людей на борьбу с пожарами. А извне приходили вести одна хуже другой: захвачен и разрушен богатый монастырь Святого Мокия в предместье, казнены все священнослужители, расстреляны или утоплены в море пытавшиеся укрыться за стенами монастыря местные жители. Та же участь постигла прекрасную церковь Богоматери в предместье Пиги, русы уничтожили и укрепленную обитель Святого Тарасия, не оставили ни пяди от богатого предместья Евдом, разграбив и осквернив находившуюся там императорскую загородную резиденцию. Они были бесстрашны, кровожадны и безжалостны. Но, тем не менее, когда они сделали очередную попытку пойти на переговоры, Лев и слышать об этом не пожелал.

– Они чувствуют, что слабеют. И никогда ромейская мощь не склонится перед варварами!

Но пока ромейская мощь высокомерно отсиживалась в укрытии, окрестные жители гибли сотнями и тысячами. Жестокость варваров ужасала. Казалось, они мстили императору за его самоуверенность. Он же молился, не вставая с колен, и ждал подмоги. Но подмоги все не было, а вести о разрушениях продолжали поступать. А потом пришло ужасающее сообщение: русы забрасывают за городские стены трупы убитых ими ромеев, в городе может распространиться зараза! Чуть позже Льву доложили еще более страшную новость: русы распинают на крестах священников и выставляют их перед стенами града, а иных сажают на колья. И нет ничего страшнее подобного зрелища. Лев сам пошел посмотреть на это изуверство, причем велел Светораде сопровождать его. Ее стошнило, едва она увидела представшую ее взору ужасающую картину. Но Лев требовал от севасты:

– Покажи мне проклятого Олега!

Она смотрела со стены сквозь дым и трупы на лагерь русов. Там горели костры, стояли захваченные у ромеев богатые шатры, было видно верховых и пеших воинов. Она высматривала среди них Стему. «Неужели и он среди них? Что же это делается, о Богородица Пресветлая!»

Светорада сказала, что не видит князя Руси. И опять стала просить, почти умолять базилевса пойти на переговоры. Русы добиваются именно этого! Они ведь прибыли за воинской славой!

– Они прибыли за своей погибелью, – сквозь зубы процедил Лев. – Они все полягут под стенами защищенного покровом Богоматери града!

Но не полегли. А вечером пришло очередное известие: русами взят еще один пригород Константинополя, Анаплос. Жители поняли это, когда через стену был переброшен изувеченный труп игумена из расположенного там монастыря Михаила Архангела, который считался покровителем византийского воинства…

Эта весть больше всех напугала проэдра Евстафия Агира. Он весь затрясся, лицо его побелело.

– В Анаплосе находится моя усадьба, там осталась Прокопия. Силы небесные! Что эти варвары сделали с ней?

Светорада пыталась его утешить, говорила, что русы не трогают своих, что недаром многие рабы– русы примкнули к войску Олега. А Прокопия была родом из Чернигова, она могла сообщить об этом… Потом Светорада молча отступила в тень, ибо появившийся в палате Варда стал выражать Агиру свое соболезнование: достойную Прокопию опознали в одном из переброшенных через стену трупов…

«И мой Стема там!» – опять ужаснулась Светорада. И если совсем недавно она только и молилась, чтобы он остался жив, то теперь желала лишь одного: пусть скорее все это закончится, она хочет просто уехать, она устала от этого ужаса, страха и терзаний.

Над окруженным городом мощно и трагично звенели колокола. Вместе с колокольным звоном ветер разносил пепел и плач… Ветер… Он все крепчал, грозя вновь разжечь пожары, погнать пламя на уцелевшие кварталы прекрасного Царьграда. А базилевс по– прежнему отказывался встретиться с предводителем русов, хотя теперь даже доместник схол[156] Григорий Иврица умолял его выйти на переговоры с варварами. Он сообщил, что имел с ними беседу со стены Феодосия, и русский предводитель обещал снять осаду, если они с базилевсом придут к соглашению.

Но Лев по– прежнему не уступал, а Григория Иврицу счел предателем. Он снял его с поста доместника схол, неожиданно передав эту должность Варде Солунскому.

– Вы ведь герой осады Фессалоник, Варда. Мне давно надо было довериться вам.

И первое, что решил сделать Варда, став главой столичных войск, это совершить вылазку на врага.

– Русы уже привыкли, что мы отсиживаемся за стенами, они не ждут нападения. А удачная вылазка воодушевит ваших подданных, о наивеличайший.

Лев дал свое добро, и Варда начал готовиться к нападению на чужаков. Но тут всех неожиданно поразил кесарь.

– Я буду возглавлять эту вылазку! – решительно заявил Александр. – Ты столько раз читал мне свою «Тактику», брат, что мне бы хотелось на деле проверить твое учение. Ведь это ты доказывал в «Тактике», что главная цель осажденных – не давать противнику ни минуты покоя, постоянно тревожить его, поддерживая в состоянии максимального напряжения.

Лев действительно такое писал. Но он был кабинетным тактиком, на практике ему еще не приходилось использовать подобное, и он не особенно возрадовался, когда его родной брат вызвался возглавить готовившийся к вылазке отряд.

Лев увещевал:

– Ты – надежда Македонской династии, Александр! Ты не можешь рисковать.

Но кесарь все же настоял на своем. Ему хотелось отомстить, он горел желанием проявить себя, как некогда его великий тезка Александр Македонский! И вопреки уговорам Варды, который просил повременить до ночного часа и только тогда совершить вылазку, кесарь велел немедленно собирать отряд катафрактариев.

Когда Светорада узнала об этом, когда увидела Александра в воинском облачении, в сверкающих доспехах с пышным плюмажем из павлиньих перьев на шлеме, она так и кинулась к нему.

– Нет! Он убьет тебя! Тебя– то уж непременно!

В пылу Светорада непроизвольно произнесла это по– русски, кесарь ничего не понял, но не мог не заметить ее волнения. Он был тронут. Хотел было что– то сказать, но передумал. Просто смотрел. Молчала и Светорада. Чувствовала ли она к нему еще что– то? Он предал ее, предал их любовь, но она не могла забыть, как красиво и неожиданно они познакомились, сколько надежд было связано с ним, как она была счастлива… Княжна вспомнила, как он поджидал ее в переходах Палатия и они целовались за колоннами, как играли в прятки в палатийных садах, как катались по морю и ветер трепал над ними яркий навес… Но она вспомнила и другое: как умирала ее любовь, как горечь и тоска заполонили душу. И все же при мысли, что Александра могут убить, Светорада не находила себе места. Она всерьез опасалась, что ее меткий стрелок Стема, узнав кесаря, направит на него свою каленую стрелу… Она не хотела этого!

Когда Александру подвели коня, он все же шагнул к Светораде и ласково взял ее руки в свои. Они были в тяжелых чешуйчатых нарукавниках, холодные и жесткие. Но в этом рукопожатии таилась нежность.

– Молись за меня. И не волнуйся. Я ведь немало упражнялся в воинском деле. И кто же, как не кесарь, возглавит отряд? Но если я погибну… твой ребенок будет продолжением меня.

Он так верил в то, что говорил! У Светорады слезы выступили на глазах. Она понимала, что не в силах удержать Александра. Он был храбрым и упрямым. А еще самонадеянным. И она только и сказала Варде:

– Неразумно будет, если русы сразу поймут, кто возглавляет катафрактариев. Не делай из Александра мишень для русских стрел.

Варда имел определенное влияние на кесаря. И хотя тот сперва упрямился, но все же согласился надеть простые доспехи катафрактария. Простые… У этих тяжеловооруженных всадников была лучшая пластинчатая броня, какую делали в Византии. Латы закрывали тело полностью, до самых щиколоток, шлемы были с нащечниками, а личины с прорезями защищали лицо. И когда этот блестящий отряд ехал по Месе в сторону укреплений Золотых ворот, от него, казалось, исходило сияние. Солнечные блики отражались на позолоченных щитах, на шлемах сверкали драгоценные камни, развевались пышные плюмажи, посверкивали острия длинных пик. Попоны коней тоже были обшиты рядами металлических, начищенных до блеска пластин, так что открытыми оставались только прорези для глаз и ноги. Мощная, несокрушимая сила во всем своем великолепии. Собравшиеся поприветствовать своих защитников ромеи громко восторгались ими, выкрикивали напутствия, благословляли. Какой блеск! Какая мощь!..

Однако русы, наблюдая за суетой на башнях Золотых ворот, поняли, что вот– вот что– то произойдет. Да и колокола в городе били особенно звонко, словно упреждая осаждавших, что для них готовится нечто новое. К тому же многие горожане неожиданно вышли на стены, будто ожидали какого– то особенного зрелища. И тогда в лагере русов запели рога, воины быстро похватали оружие, и, едва мощный отряд конницы ромеев появился из распахнутых створок ворот, их встретил такой рой стрел, что… Доспехи сохранили многим катафрактариям жизнь, как, впрочем, и лошадям, которые тоже были хорошо экипированы. Однако же русы, отличные стрелки, привыкли бить зверя в глаз, а потому даже в движущихся конников стреляли так, чтобы острое жало попало в прорезь, в неприкрытые металлом колени, в ноги лошадей, в их незащищенные ноздри. Животные были лучшей мишенью, поэтому русы разили в первую очередь именно их, сумев таким образом сдержать мощный наскок отряда.

Лошади катафрактариев взвивались на дыбы, опрокидывались. Ряды конников смешались, их только начавший убыстряться бег замедлился, а русы уже преградили им путь, выставив вперед острия своих копий. Вслед за лучниками заработали пращники и, раскручивая над головами пращи, начали метать камни. Оказалось, что для закованного в броню катафрактария, защищенного от стрел, тот же камень, брошенный из пращи, намного опаснее каленого жала стрелы. Камни оглушали железных всадников, сбивали их, наносили увечья. Русы же направили на конницу ромеев просто град камней, у конников выпадали из рук поводья, когда они пытались прикрываться щитами, а противники уже катили на них бочки с зажженной смолой, метали в них копья и сулицы,[157] били дубинами, наскакивали на всадников с такой яростью, что перед воротами произошла огромная свалка. Лошадям негде было развернуться, им перерезали сухожилия, добивали павших…

Так и не прорвавшийся сколько– нибудь вперед отряд вынужден был спешно разворачиваться. Катафрактарии возвращались, теряя людей и лошадей. И хотя ромейские лучники со стен нанесли немалый урон и русам (их тела просто устлали место битвы и путь отступления катафрактариев), именно русы чувствовали себя победителями. Ромеи же поняли: их отчаянная вылазка захлебнулась. До этого момента катафрактарии считались неуязвимыми, и тем болезненнее восприняли в Константинополе их поражение.

Александр был просто сражен неудачной вылазкой. Он даже не явился на совет в Лавсиак и остался молиться перед покровом Богородицы во Влахернском храме, хотя пребывание во Влахернах ныне считалось опасным из– за близкого соседства русов. Александр не был ранен, в отличие от Варды, которого русская стрела поразила в плечо и который все же пришел в Лавсиак, хотя его рука свисала на перевязи. На совете подавленные неудачей военачальники ничего не могли решить, терялись, и слово взял патриарх Евфимий. Он зачитал оставленное иным патриархом описание прежнего прихода русов под стены Константинополя:

– «…но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ рос – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан».[158]

– Я сейчас зарыдаю! – бестактно прервал почтенного патриарха Варда. – Подумать только: «…переменили веру»! Что– то со стен Константинополя не видно ни хоругвей, ни крестов в лагере русов. Зато они просто беснуются во время битвы и приходят в ярость, едва завидев кровь врага.

– И что вы посоветуете, герой Фессалоник? – спросил у Варды кто– то из присутствующих.

Слова Варды о том, что, вероятно, стоит учесть, с каким противником они имеют дело, и все же попытаться выслушать, чего требуют русы, были встречены гулом неодобрительных голосов.

– Вас просто напугали эти варвары!

– Вы упустили свой шанс отличиться и теперь хотите, чтобы мы тоже потеряли мужество!

– Это вы во всем виноваты!

– Я отступил, спасая кесаря! – не выдержал Варда. – Я видел, каковы скифские орды в бою, и понял, что надо защитить самбазилевса! И что это за идея среди бела дня кидаться на бодрствующее воинство русов? Я ведь говорил, что надо дождаться темноты, а не бить во все колокола, когда катафрактарии ехали по Месе к Золотым воротам.

– Наши церкви благословляли вашу победу!

– Значит, не вовремя благословляли! – рассердился Варда и, несмотря на возмущенные голоса царедворцев, стал говорить, что их вылазка имела бы куда больший успех, если бы они совершили ее ночью или в предутренний час, когда русы почивают. Но ведь кесарь так желал славы! А в итоге весь город увидел, как атака непобедимых катафрактариев захлебнулась у самых ворот, едва не позволив русам проникнуть в город на хвостах своих лошадей!

Лев слушал все это, и по его щекам текли слезы. Он поднял руку, призывая к тишине.

– Нет великого блага в том, чтобы нас ослабляли раздоры, когда враг у ворот Константинополя. А вас, доместник Варда, я пощажу только потому, что наш брат вернулся целый и невредимый. Мы же должны молиться. Рано или поздно Господь найдет для нас подсказку, как защитить град, коему покровительствует Его небесная Мать.

И такая подсказка нашлась.

Через пару дней, когда Светорада вместе с Дорофеей возвращались после богослужения в величественной церкви Святой Ирины и пересекали Мангаврский двор, наставница неожиданно поймала руку княжны и указала ей на вестибюль Халки. Там за роскошной порфировой колоннадой они увидели препозита Зенона, за которым шли Ипатий Малеил и Глеб.

Светорада сперва обрадовалась, увидев Глеба, хотела кинуться к нему, но что– то удержало ее. Она не сразу поняла, что происходит, и, замерев на месте, просто наблюдала за ними. Ипатия она не видела уже давно, и ее поразил его вид. Он очень похудел и казался осунувшимся в своих темных одеждах монашеского кроя. Его лицо было хмурым, черные, сведенные в одну линию брови выделялись на фоне совершенно седых, почти белых вьющихся волос. Он их давно не стриг, и теперь они окружали его голову наподобие ореола. Отросшая борода, тоже очень светлая, делала Ипатия похожим на почтенного старца. Однако осанка его оставалась горделивой, и шел он стремительно, так что увлекаемый им за руку Глеб почти бежал следом, по пути вертя головой и дивясь окружавшему его великолепию. Мальчик тоже был в темном одеянии, а его кудри были спрятаны под круглой шапочкой, которую он придерживал рукой, чтобы она не слетела по дороге от быстрой ходьбы. Миг – и они исчезли в арке. Ощутив странное беспокойство, Светорада кинулась к боковому проходу, чтобы перехватить Ипатия. Но их не было на лестнице, и княжна заметалась, спрашивая встречных придворных, не видел ли кто из них Зенона и Ипатия Малеилов с кудрявым отроком.

Она почти бежала по коридорам Палатия, а когда стремительно отворила двери в зал Орла, Зенон и Ипатий даже не повернулись в ее сторону. На нее зашикали какие– то царедворцы, но севаста решительно отстранила их, причем с таким властным выражением лица, что ей беспрепятственно позволили пройти. Восседавший у большого светлого окна император бросил на нее мимолетный взгляд и вновь уставился на Ипатия и мальчика, которого его бывший миртаит, а ныне послушник Мартинакийской обители с поклоном представлял ему.

Когда Светорада приблизилась и услышала их разговор, она едва не задохнулась от возмущения и страха, ибо не могла поверить в то, что говорил Ипатий.

– Всех и всякого я убеждал в том, что Глеб – мой сын, о сиятельнейший. Но это было не так. Когда судьба свела меня со смоленской княжной Светорадой, это дитя уже было при ней. Но я хотел взять Янтарную в жены, а потому решил принять и ее ребенка. Я очень любил ее тогда… И я полюбил ее сына. Настолько, что даже собственного сына Варду считал более чужим, чем Глеба.

При этом мальчик резко оглянулся на него, часто задышал, его огромные голубые глаза расширились. Но Ипатий спокойно и решительно продолжал, сказав, что никогда бы не признался в этом, если бы не угроза, нависшая над Константинополем.

– Вы можете выставить условие этим богомерзким язычникам, мой государь. Ибо этот отрок не мой сын, а сын Светорады от русского князя Игоря, родича варвара Олега Вещего. Русы очень заботятся о своей родне, и жизнью Глеба вы сможете вынудить богомерзкого Олега отказаться от осады. Князь Олег пойдет на все, дабы спасти ребенка. Глеб – ваш заложник, государь. Я же… готов отдать его в жертву, как Авраам готов был принести в жертву Исаака во славу Господа.

У Светорады перехватило дыхание, сердце болезненно сжалось. О небо! Ипатий отдавал этим людям Глеба в качестве щита для Царьграда!

Она стремительно бросилась вперед.

– Ложь! Это все ложь, о всемилостивый. Глеб не сын Игоря, не внук Олега. Да Олегу и дела до него нет! Этого человека не остановит жизнь несчастного ребенка, он… Он идет к цели, невзирая ни на чьи жизни!

Все повернулись к ней, а она кинулась к Глебу, упала перед ним на колени, обняла, смотрела через плечо мальчика на Ипатия со жгучей ненавистью. Она ведь доверила ему Глеба, она знала, как он любил его, и готова была не видеться с сыном, уповая на то, что такой любящий отец, как Ипатий, не причинит ребенку вреда.

В зале воцарилась тишина. Лев медленно огладил рукой свою холеную бороду. Алый перстень на его руке кроваво сверкнул.

– Ваше признание несколько неожиданно. Прискорбно, что вы столь долго таили это от нас, Ипатий.

– Я ждал, о наивысочайший. Мне нужен был знак свыше. Я ведь на многое решаюсь, отдавая вам ребенка, которого полюбил, как своего. Но Глеб так невероятно похож на Игоря. А Светорада… Госпожа Ксантия одно время была невестой упомянутого мной архонта Игоря. У язычников ведь нет нашего целомудрия, и Игорь мог взять обещанную ему невесту на ложе еще до свадебного пира. По возрасту Глеба ясно, что так оно и было. Я давно это понял, но никогда не говорил об этом с Янтарной. Но от кого она понесла сына, я не сомневался.

Светорада вдруг нервно воскликнула:

– Чушь! Я никогда не имела детей от Игоря. Олег это знает и только рассмеется вам в лицо. Это будет напрасная жертва. Олег всегда идет к цели, переступая через всякого, даже через дитя!

– Может, вы просто стараетесь спасти своего сына? – почти мягко спросил ее Лев.

Светорада повернула к нему бледное лицо, ее глаза, ставшие почти желтыми от напряжения, остро сверкнули. Она стала торопливо говорить, что готова поклясться чем угодно, поклясться на Евангелии, поклясться жизнью Глеба и своей бессмертной душой, что она не рожала Глеба от русского князя!

– А я, – неожиданно перебил ее Ипатий, – тоже готов поклясться своей душой и своим местом в раю, что Глеб – сын Игоря Русского. Он очень похож на него. И если вы покажете этого ребенка Олегу, то при одном взгляде на Глеба князь пойдет на уступки. Этот ребенок может быть нашим заложником, тем щитом, коим христиане оградятся от жестокости язычников.

Находившиеся в зале Орла царедворцы согласно закивали. Они видели в сжавшемся от страха Глебе не ребенка, а возможность настоять на своем.

– Вы сказали, Ипатий, что вам был знак отдать нам мальчика, – обратился к Малеилу Лев. – Что это был за знак?

Ипатий прикрыл глаза. Лицо его казалось утомленным и суровым одновременно.

– Всем вам ведомо, какая вражда существовала между мной и моим сыном Вардой. Я даже отказал ему в наследстве и отеческом благословении. Все ради Глеба. И вот… Варда и раньше порой приходил к монастырю Святого Мартинакия, но я не желал его принимать. И вдруг, когда я молился в часовне, у меня появилось ощущение, что какой– то голос приказал мне выйти на улицу. Меня будто что– то вело. И только я вышел, как увидел Варду. Мой сын… Именно в тот момент я понял, что Варда – мой сын, герой осады Фессалоник, защитник Константинополя! Он стоял передо мной с перевязанной рукой, со шрамом на щеке и смотрел на меня. И тогда я понял, что Господь повелевает мне: вот твой сын, Ипатий, а Глеба отдай, чтобы защитить град Богоматери. Пожертвуй Глебом, дабы защитить церкви и храмы Константинополя, спасти христиан от язычников, прекратить разбой и смерть. И я обнял своего сына Варду, – склонив голову, закончил Ипатий, – ибо Глеб – отродье антихриста Олега, который громит наши храмы…

Такие истории были в чести у ромеев. Они нисколько не сомневались в том, что услышали. Да и сам Ипатий верил в то, что говорил. Глеба надлежало сделать заслоном, жертвой. Кто– то даже посоветовал, что стоит показать ребенка Олегу и объявить, кто он, а там пригрозить, что мальчику отрежут руку и пришлют варварам, если они не остановят грабеж и кровопролития. Сперва можно будет отрубить не руку, а только пальчик – ведь не изверги же они. Но если на Олега это не воздействует, то за каждый погром и убийство Олегу будут кидать со стены его внука по частям.

И опять Светорада билась, обнимала ноги императора и молила не следовать этим советам. Ведь он же христианин, Господь не простит ему подобной жестокости!

– Она пытается вымолить жизнь своему сыну, – говорили вокруг.

Светорада была в ужасе. Видя, каким непреклонным стало лицо базилевса, как он смотрит на Глеба, она кричала, плакала, умоляя его пощадить ребенка. Олег не снимет осады, даже если заметит, как сильно Глеб похож на Игоря…

Княжна внезапно умолкла, сообразив, что проговорилась. В одно мгновение выражение лиц собравшихся изменилось. Она замерла, дрожа и прижимая к себе тихонько всхлипывающего мальчика.

– Так– так, – кивнул Лев. – Значит, сходство все же есть?

– Глеб – родич Олега, но он не от Игоря, – устало выдохнула княжна.

– Чей же он сын? Кто его отец? То, что вы мать, мы видим, а вот кто его отец, раз он в родстве с русскими князьями?

Светорада молчала. Вспомнила полуденную степь и умчавшуюся от нее Ольгу, которая уводила за собой кочевников. Вспомнила, как маленький Глебушка остался у нее на руках… стал ей сыном.[159]

– Его отец рус. Он в родстве с Игорем, но… – Светорада сбилась, поняв, что не помнит никого из бастардов Рюрика, кого бы можно было признать отцом мальчика и тем самым объяснить сходство Глеба с Рюриковичами. Да и понимала, что этим людям нет до ее объяснений никакого дела. Их заинтересовала лишь возможность выставить условие Олегу, повелеть ему… используя Глеба, если понадобится. И вот уже опять кто– то советует показать Олегу ребенка, объявить, кто он… Если Олегу скажут, что Глеб тут… Глебом звали сына Игоря и Ольги, Олег умен, он быстро все поймет, догадается. Но это не остановит его. Даже будь Глеб его кровным наследником, он не предаст ради него приведенные под Константинополь орды.

И тогда Светорада решилась:

– О наисветлейший, позволь выкупить у тебя жизнь этого ребенка, сообщив, кто был предателем во дворце. Я готова рассказать, кто из твоего окружения сделал так, чтобы Константинополь оказался ослаблен к приходу русов. Скажи, это защитит моего сына?

Император побледнел. Наклонился к ней. Их лица были теперь настолько близко, что она могла даже различить выступившие под жемчужным ободом его венца капельки пота.

– Даже так, Ксантия? Дочь русского архонта… Это были вы?

– Я могу назвать этого человека! – Светорада упрямо тряхнула головой, так что качнулись колты.

Да, княжна готова была признаться, выдав себя, но… Словно вспышка молнии, у нее вдруг мелькнула мысль, что она уже не вправе распоряжаться своей жизнью. Ведь она беременна!

– Я жду ребенка от кесаря, – напомнила Светорада. И поспешила добавить: – Не обо мне речь. Но я выдам вам этого человека, если вы пообещаете пощадить Глеба.

Лев задумался, а княжна уже искала глазами среди находившихся тут советников Самону. Доказательства? Она понимала, что всесильный евнух слишком осторожен, чтобы кто– либо из царедворцев мог располагать доказательствами его вины. К тому же все предыдущие попытки очернить Самону ни к чему не привели. И все– таки у него немало врагов, и они должны ее поддержать.

Внезапно базилевс быстро произнес:

– Отведите эту женщину в тюрьму Вуколеона. И чтобы никто не сообщал об этом кесарю. Пока мы не разберемся. Кесарь во Влахернах, он ничего не должен знать. А вам, Ксантия, – он опять приблизил к ней свое лицо, – нужно подумать, стоят ли ваши сведения того, чтобы я сохранил жизнь вашего сына.

Княжну взяли под стражу, стали уводить. И она уже готова была выкрикнуть имя Самоны, как вдруг к ней с громким криком кинулся Глеб. Вцепился, задыхаясь от плача. И пока его оттаскивали, пока сама Светорада тянулась к нему и умоляла пощадить ребенка, момент, когда можно было бросить тень на Самону, был упущен.

Княжна поняла это, уже оказавшись в подземелье подле Вуколеонского дворца. Вверху располагался роскошный дворец, за стеной – Вуколеонский порт с позолоченными изваяниями быка и вскочившего на него льва, а тюрьма… Вход в нее начинался у стыдливо затаившейся у основания башни калитки. Рядом стояли в полном боевом облачении охранники. За дверью выступала в полутьме площадка лестницы, крутые ступени которой уводили глубоко в подземелье. Светорада еще различила, как к ним вышел закованный в броню крепкий мужчина с рыжеватыми, коротко подрезанными волосами. Лицо его показалось ей смутно знакомым. Этот воин что– то сказал сопровождавшим княжну стражам, а потом, когда ее повели вниз, шел рядом, освещая путь смоляным факелом. Потрясенная происходящим, Светорада шла молча.

Море находилось совсем близко, и, хотя каменная кладка была прочной, как скала, стены тут сочились влагой, на сводах повисали капли. Лестница– улитка уводила все дальше под землю.

– Так вы не узнаете меня? – спросил Светораду надзиратель. Его голос едва можно было различить – так сильно грохотали по ступеням подкованные сапоги шедших сзади стражей.

– Я из Херсона, госпожа, мое имя Прокл Пакиан. Стараниями братьев Малеилов я смог стать смотрителем Вуколеонской тюрьмы. Это хорошее место, и я им благодарен. Поверьте, я хорошо позабочусь о вас.

Что он подразумевал под словом «позабочусь»? Усердно выполнит наказ базилевса или просто проявит снисхождение, памятуя о доброте Ипатия? В любом случае Светорада не ждала ничего хорошего от своего заключения. Она просто замирала от страха, понимая, что ее может ожидать.

Вскоре они оказались в довольно широком подземном переходе, по обе стороны которого находились низкие тяжелые двери. Одни из них были распахнуты, другие, наоборот, заперты на засов или замок. В маленьких зарешеченных окошках порой мелькали чьи– то лица, из камер доносились стоны и даже крики. Узники подземелья, привлеченные шумом шагов и огнем, выглядывали наружу, но тут же отскакивали, ослепленные светом факелов. Живя в постоянном мраке, арестанты не переносили столь яркого света.

Они опять свернули.

– Пришли, – произнес Прокл, посветив в сторону видневшегося впереди прохода. – Тут не так затхло, это лучшие тюремные камеры. Возможно…

Он не договорил, потому что Светорада вдруг ощутила рядом какое– то движение, а затем ее лица коснулась чья– то холодная рука, просунувшаяся сквозь окошко запертой двери. От неожиданности княжна взвизгнула. В ответ тут же прозвучал пронзительный вопль. А потом громкий надсадный голос прокричал:

– Я Феофилакт Заутца! Я родич базилевса! Напомните ему обо мне. Я Феофилакт Заутца! Меня нельзя тут держать! Божественнейший вспомнит обо мне и помилует!

– Дайте ему пару пинков, – невозмутимо произнес Прокл.

Когда охранники ворвались в камеру несчастного, надзиратель отвел Светораду в сторону и спокойно объяснил:

– Это бывший спальник августы. После данных им признаний его не велено было отпускать. Вот Заутца и остался на моем попечении. Но вскоре помешался. Считает, что если наисветлейший вспомнит о нем, то тут же опять наградит и возвысит. Совсем извел всех своими просьбами, требованиями и угрозами. Так, а теперь я покажу, где находится ваша камера.

Прокл держался с ней приветливо. Осветил факелом низкое, довольно просторное помещение, показал лежанку, сообщив, что велел поменять на ней солому и принести свежих овчин – тут ведь всегда холодно. А потом, помедлив, вдруг сказал, что лучше он определит ее в камеру Феофилакта, а его переведет в эту. Дескать, та камера и побольше, и посуше, и там, к слову, есть даже сток для канализации.

– Феофилакт все же знатного рода, – пояснил Прокл, – вот я и отвел ему лучшую камеру. Но вы ведь были невестой Ипатия, да и хорошо приняли меня, когда, прибыв из Херсонеса, я гостил в вашем имении Оливий.

Прокл старался для нее, вел себя как рачительный хозяин, но Светорада едва вслушивалась в его слова.

«Ах, не все ли равно», – отрешенно думала княжна, почти не реагируя на хлопоты Прокла. Только когда мимо нее протащили в новое помещение Феофилакта Заутца, она словно вышла из транса. Увидела это жалкое существо в оборванной одежде, со спутанными волосами и худым, изможденным лицом. В нем ничего не осталось от того придворного щеголя, который величественно сопровождал ее в покои Зои Карбонопсины.

«А ведь это я отдала его палачам», – мелькнуло в голове Светорады, и она вспомнила то время, когда главной ее целью было удержаться в Палатии. В роскошном Палатии… Сколько людей рвалось туда, скольких потом раздавила чудовищная машина власти. А теперь и она оказалась здесь. В подземелье под Вуколеоном…

Светорада оглядела камеру, которую тюремщики спешно убирали после Феофилакта: бросили на каменный выступ охапку сена, принесли овчинное одеяло, оставили на столе кувшинчик и какую– то снедь. Потом они удалились, и княжна осталась во мраке одна.

Она долго стояла, не решаясь двинуться с места. Подземелье, темнота, страшная неизбежность. А ведь русы уже здесь, Стема наверняка где– то рядом. Светорада передала ему перстень и так надеялась, что они вновь встретятся и она расскажет ему, что ждет от него ребенка. Судьба исполнила ее самое заветное желание, дала возможность стать матерью, но прижмет ли она когда– либо к себе свое дитя? А может, ее замучают… или оставят здесь навсегда, как этого бедного Феофилакта? Неужели ее дитя родится во мраке и тут же окончит свою жизнь?..

Светорада провела руками по своему телу. Она была на пятом месяце. Сегодня она молилась перед иконами, радуясь, что наконец ощутила в себе движение новой жизни. Она все еще оставалась стройной, прямые одежды из плотных тканей скрывали ее слегка округлившийся живот. Ее грудь, похоже, стала больше, чувствительнее сделались соски. В ней было столько надежд! И столько волнений… Ее дитя… Увидит ли оно когда– нибудь родного отца? Дадут ли ей родить?

Она стояла долго и оцепенело, пока окончательно не замерзла. Обхватив себя за плечи, сделала несколько шагов. С неким удивлением поняла, что глаза ее привыкли к кромешной тьме, стали слабо различать решетки на двери и очертания каменных стен. Затем она нащупала в темноте лежанку, присела. Когда она попыталась укутаться в овчины, звякнули ее украшения, которые все еще были на ней. В полной тишине этот звук оказался очень громким, и находившийся в соседней камере Феофилакт Заутца услышал его. Вновь принялся истошно вопить, выкрикивать свое имя, обещать кому– то награду, если ему позволят встретиться с императором, который, несомненно, возвысит человека из столь важного рода, как Заутца.

Светорада зажала уши и сидела, мелко дрожа, пока несчастный Феофилакт не утихомирился. Потом попыталась сосредоточиться, ибо нужно было обдумать, как себя вести. Но не получалось. Темница Вуколеона полностью подавляла ее, не было мыслей, даже страх притупился.

Она не знала, сколько так просидела, когда явился Прокл с охранниками. Отсвет их факелов больно резанул по глазам, и Светорада не сразу поняла, что ей принесли ужин: корзину с хлебом и сухим печеньем, оливки, немного сыра, даже кувшинчик с кислым вином. Она неожиданно почувствовала, что проголодалась. Дитя, что росло в ней, требовало своего, и Светорада съела все, что ей принесли. Прокл, наблюдая за ней, заметил, что при дворе об исчезновении севасты помалкивают, что, впрочем, для Палатия обычное дело: там стараются не упоминать о чем– либо неожиданном, дабы не вызвать к самим себе подозрений. К тому же людей беспокоят новые вести. Рассказывают, будто русы захватили и разорили еще один загородный дворец, так называемое имение Феодоры, что на северо– западе от города. Для ромеев это куда важнее, чем исчезновение одной из женщин Палатия. Знает ли о ней Александр? Прокл ничего не ответил. Уходя же, сказал, что этой ночью ей удастся выспаться, так как он повелел подсыпать в пищу для Феофилакта сонного зелья, чтобы тот ночью не тревожил госпожу своими воплями. Так Прокл проявлял свою учтивость. Светорада горько усмехнулась: вряд ли в ее положении можно уснуть хотя бы на миг. Однако постоянное напряжение имеет свойство утомлять. Светорада чувствовала себя полностью опустошенной, она устала ожидать прихода палачей, устала мучаться тревогой за себя и за Глеба. Накрывшись овчиной, она пыталась согреться в этом сыром мраке, ощущала, как из отверстия в полу воняет аммиаком, как шуршат в соломе крысы и где– то в глубине булькает вода. Прошло время, и княжна не заметила, как заснула.

Ее разбудили вопли Феофилакта. Нет, это были даже не вопли, а какой– то звериный вой. В камеру княжны пробивались отсветы пламени, веяло жаром, ощущался сильный запах горелой плоти. И этот жуткий нечеловеческий вой, полный муки! Не отдавая себе отчета, княжна впала в панику и тоже начала кричать, биться о дверь. В ужасе увидела, как языки пламени вырываются из– за двери камеры, куда поместили бывшего распорядителя покоев августы. Воплей оттуда уже не доносилось, но пламя так ревело, что Светорада невольно отпрянула.

Еще были какие– то голоса, топот, выкрики, метались люди.

Она расслышала, как Прокл Пакиан кому– то говорил, что это горит состав Каллиника, что вода его не берет, и приказал притащить побольше песка.

Забившись в угол своей камеры, Светорада ловила каждый звук. Это продолжалось долго. Сильно воняло, кого– то даже рвало, один из стражей сказал, что останки Феофилакта лучше незаметно сбросить в колодец под Вуколеоном, и тюремщики долго спорили, пока не решили, кто возьмется за это страшное дело. Светорада слышала, как они обсуждали, что, видимо, в камеру Феофилакта бросили горшок с жидким огнем и промасленный подожженный фитиль. Светораду передернуло от подобной вести. Страшное убийство произошло в Вуколеонской тюрьме. А ведь лишь по чистой случайности, желая услужить княжне, Прокл поменял ее и несчастного Феофилакта местами. Об этом мало кто из стражников знал, вот убийцы и перепутали. Но постигшая Феофилакта Заутца участь предназначалась именно для севасты… И когда за решеткой окошка ее камеры показалось лицо Прокла, Светорада так и кинулась к нему. Сорвав с себя богатую диадему с драгоценными колтами, быстро протянула Проклу.

– Возьми себе. И вели поставить охрану у моей камеры. Иначе… Это люди Самоны совершили. Он сделает все возможное, чтобы погубить меня.

Прокл молча принял подношение и ушел. Но охрану все же выставил. И Светорада до утра слышала, как невдалеке от ее узилища мерил шагами площадку страж, даже различала слабые отблески горящего факела. Больше уснуть так и не смогла. Состав Каллиника, который горит даже в воде, даже на сыром камне… От малейшей искры он воспламеняется с потрясающей быстротой, и нет от него спасения. Да, Самона опасался ее сейчас и готов был сделать все, чтобы она не дожила до процесса дознания. И жить ей осталось… до следующей попытки убийства. Самона будет торопиться, у него в Вуколеонском подземелье наверняка есть свои люди. В этот раз они ошиблись по чистой случайности, но всесильного евнуха ничто не остановит. И если даже Прокл из благодарности Ипатию окажет ей определенные услуги и усилит охрану, он не в состоянии противостоять советнику императора.

Ночь в подземелье длится бесконечно. О наступлении нового дня оповещает вспышка факела и принесенный завтрак. Светорада была так измучена, что только через силу заставила себя поесть. Нет, она еще не мертва, скоро за ней придут люди базилевса, она должна им все сказать. У нее была слабая надежда, что ей удастся убедить императора в том, что жизнь смоленской княжны еще что– то значит для Олега, что ее следует пощадить. В конце концов, она носит ребенка, а по христианским законам нельзя пытать или казнить женщину до разрешения от бремени. И ей просто необходимо разоблачить Самону, доказать его причастность к заговору, пока былой союзник не успел избавиться от нее. Но как же это непросто! Да и базилевс скорее поверит своему паракимомену, чем женщине из племени окруживших его столицу варваров. Но все равно это была ее единственная надежда на спасение. Сжавшись во мраке, Светорада лихорадочно размышляла, пытаясь вспомнить все, что говорил ей Олег о Самоне, о плате, какую тот получил за поддержку. Такое богатство невозможно оставить незамеченным. Ей надо напирать на это, и тогда…

Она вздрогнула всем телом, когда услышала шаги за дверью. Кто– то негромко переговаривался, потом дверь медленно отворилась. Свет факела опять сильно резанул по глазам, Светорада зажмурилась и не сразу различила в отблесках пламени двух стоявших у дверей людей. В горле застрял крик, от страха она не могла пошевельнуться. Потом все же рассмотрела их и слабо ахнула.

– Вы?..

Да, княжна была удивлена. Вот уж никогда бы не подумала, что к ней в подземелье придут отец и сын Малеилы.

Они молча смотрели на забившуюся в угол Янтарную, растрепанную, в помятом парчовом платье. На мрачных лицах застыла печаль. Ипатий был все в том же длинном темном облачении послушника, а Варда – в поблескивающей в свете факела лорике.

Светорада заставила себя встать, выпрямиться и шагнула им навстречу. Поочередно посмотрев в глаза обоим, произнесла:

– Как отрадно видеть вас вместе. Надеюсь, недоразумения между вами уже позади? И возможно, вы будете столь снисходительны, что сообщите мне, где Глеб?

– Он в безопасности, – ответил ей Ипатий. – Его оберегают, пока не состоятся переговоры с язычниками. Варда настоял на том, что без переговоров с варварами не обойтись. Я же буду переводчиком на этой встрече и сделаю все, дабы Глеб не пострадал.

Что ж, она допускала, что Ипатию и впрямь удастся хоть что– то сделать для мальчика. Однако… Светорада уже никому не верила.

Какое– то время все трое молчали. Потом Варда спросил:

– Это ведь неправда, что вы помогали русам? Вы сказали так потому, что хотели спасти Глеба? Ибо как можно помогать этим убийцам, когда вы познали, каково это – жить в империи? Я не верю в подобное предательство!

– Не верь. Ты ведь всегда следил за мной, Варда, и мог удостовериться, что у меня не было возможности помогать русам.

Ответ княжны озадачил его. Варда стал говорить, что он еще не забыл, как после ее общения с хазарами те выставили целый ряд требований и в результате переговоры провалились. И это в то время, когда империя так нуждалась в наемниках! Не забыл он, как часто она посещала предместье Святого Маманта, где по– прежнему проживали некоторые русы. А еще он понял, что друнгария флота Имерия поспешили услать из Константинополя, когда Ксантия вдруг стала проявлять к нему особую милость.

– А может, это Имерий проявлял ко мне милость? – заметила княжна. – Похоже, ты преувеличиваешь мои возможности, Варда, забывая, что я всего лишь женщина.

Ей нужно было убедить их. Она понимала, что Малеилы пришли к ней неспроста. Она что– то значила для них. Они оба… Ипатий, скорее всего, еще что– то чувствует к ней, еще не сменил любовь на ненависть, а Варда… Странно, но только сейчас княжна вдруг поняла, что, несмотря на раздражавшую ее слежку Варды, именно от него она привыкла получать защиту. Но он ее должник, она вынула его из петли. И сейчас, пользуясь расположением к Ипатию Прокла Пакиана, они смогли добиться у того разрешения навестить ее в узилище. До того, как ее поведут на дознание. И отчего не повели до сих пор?

– Кесарь знает обо мне?

– Нет, – ответил Ипатий. – Строжайше запрещено сообщать ему о том, что ты под стражей. Базилевс прикажет ослепить любого, кто оповестит Александра о твоем аресте, а твою служанку держат под стражей. Лев Мудрый сперва желает во всем разобраться сам. В ближайшие дни он велит допросить тебя. Ты понимаешь, что это означает для тебя, Светорада?

От слабости она прислонилась к стене. Может, ее допросят завтра? Или послезавтра… Почему не сегодня? Не сейчас? Ведь отсрочка для нее не облегчение. Это ее гибель. И она попыталась объясниться. Сказала, что есть некто могущественный и опасающийся ее, кто постарается сделать все, чтобы она погибла до того, как ее начнут допрашивать. Этот человек уже попытался убить ее. Разве Прокл Пакиан не поведал им, что произошло сегодня ночью? И такие попытки повторятся.

Светорада посмотрела на Варду, подозрительного, не доверяющего ей Варду, и сказала:

– Ты уже не единожды спасал меня, Варда. Спаси и сейчас. Ты ведь знаешь, что мой ребенок от тебя!

Это был невероятный ход, но в ее голосе звучала такая убежденность, что Варда даже отшатнулся. Потом, тяжело дыша, он шагнул к ней, снова отступил и прижался лицом к стене. Ипатий же, глядя на Светораду, ахнул и схватился за крест на груди. И отец, и сын были поражены, их охватил ужас, особенно после того, как она стала рассказывать им, что лишь по чистой случайности оказалась не в той камере, где сожгли Феофилакта Заутца. Сделал это Самона. Всемогущий паракимомен помогал варварам, и она узнала об этом. Случайно узнала, поспешила добавить княжна.

– И ты столько времени таилась! – всплеснул руками Ипатий.

Светорада улыбнулась. Они даже не предполагали, сколько она таила в себе… и как научилась лгать. Палатий стал для нее превосходной школой.

– Варда, ты служишь в Палатии, объясни отцу, как непросто будет разоблачить всесильного Самону.

Варда медленно повернулся к ней. Смотрел. Лицо его было в тени, но она видела, как от бурного дыхания по пластинам его лорики скользят блики пламени. Он медленно приблизился.

– Если в этом замешан Самона, ты обречена, Ксантия. Паракимомен убьет тебя. А я… Я сам готов умереть за тебя, ибо ты носишь моего ребенка.

Он вдруг шагнул к Ипатию, опустился перед ним на колени, как перед духовным лицом, и, словно на исповеди, стал просить у отца прощения. Он не был властен над своим сердцем, которое против его собственной воли вдруг наполнилось непозволительным чувством, прерывисто дыша, говорил Варда. Поначалу он ненавидел Ксантию, считая, что все беды в их семье из– за нее. Он готов был погубить эту женщину, готов был запереть ее с прокаженными. Но потом… Варда так и не понял, в какой момент чернота в его сердце сменилась светом. Может, он заметил это, когда еще ранее украдкой наблюдал за ней и своим отцом, когда замечал, как она заботлива и любезна с Ипатием, или когда смотрел, как она играет с сыном… или когда начал ревновать ее, видя, как Янтарная счастлива с Александром. Возможно, это случилось позже, когда он понял, что Ксантия просто игрушка в руках Александра и ее надо защищать. Он молился, чувствуя, как ненависть и презрение сменяются в его душе жалостью и… восхищением. И вдруг однажды понял, что возжелал ее… Возжелал столь сильно, что согласился принять участие в оргиях Александра, хотя понимал, что у кесаря к нему самому особый интерес… В итоге они оба – и Варда, и Ксантия – оказались в равном положении, оба были унижены и обесчещены, однако у нее еще хватило сил спасти его, когда он едва не наложил на себя руки… Но и после этого Варда оставался с Ксантией груб и жесток. Ему казалось, что только так он установит между ними преграду. Он уверял себя, что Ксантия не похожа на добропорядочную женщину, какую он мечтал полюбить. Вместо того чтобы ходить, скромно опустив очи, она смеялась и плясала, радовалась всякой ерунде, интриговала, заигрывала с мужчинами, а он просто изводился, думая о ней. О бывшей невесте своего отца, из– за которой тот решил оставить мирскую жизнь. И до последнего момента, до того как Янтарная попала в беду, Варда даже себе боялся признаться, как много она значит для него. Но теперь он вынужден сказать, что любит ее, и просит у отца прощения.

Если Светорада еще могла поражаться, то она на самом деле была поражена.

Ипатий положил руку на голову Варды.

– Я прощаю тебя, сын мой. Даже более: я понимаю тебя. Я ведь сам еще не утратил своих чувств к ней.

Они оба смотрели на княжну. Но Светораду не трогали их взгляды и признания. Один в своей любви отнял и предал ее сына, другой изводил ее своими преследованиями.

Она вдруг рассмеялась.

– Наверное, мне тоже надо просить у вас прощения. И попрощаться заодно. Разве не за этим вы пришли? Вы не можете мне помочь, вы знаете, что я не доживу до злосчастного дознания…

– А кто тебе сказал, Светорада, что мы не попытаемся тебе помочь?

Это произнес Ипатий. Тихо, но твердо. Так твердо, что Варда даже вздрогнул и внимательно посмотрел на него. Отец что– то задумал, на что– то решился, а вот сын еще пребывал в растерянности и изумлении.

И тогда Ипатий заявил, что намерен поговорить с Проклом. Пакиан его должник, он наверняка поможет им.

Когда Ипатий ушел, Варда медленно приблизился к Светораде.

– Если случится невозможное… если отец найдет выход… Кого из нас ты будешь любить? Станешь ли ты женой Ипатия или… или твой ребенок по праву будет называть меня родителем?

– А кесаря ты уже не берешь в расчет?

– Нет. Если удастся тебя спасти, базилевс не захочет более вашего брака. А я все– таки… Я мил тебе хоть немного, Ксантия?

Это было самое странное предложение руки и сердца. Но Светорада сейчас не особенно думала об этом, она продолжала смотреть на дверь, за которой скрылся Ипатий. Он ведь всегда был деятельным человеком, не бросал слов на ветер и, приняв решение, старался добиться своего. Что он задумал? Но рядом стоял Варда и ждал ответа. Светорада сказала, что, если Ипатий благословит их, она согласна. И только охнула – так сильно прижал ее к себе Варда, стал целовать быстрыми лихорадочными поцелуями.

«Стема! – кричала душа княжны. – Стема, забери меня к себе! Услышь меня!»

Она еле успела вырваться из объятий Варды, когда вернулся Ипатий с Проклом. Пакиан выглядел озабоченным. Ипатий что– то негромко говорил ему, тюремщик хмурился.

– Это очень опасно, это грозит мне бедой…

– Ее все равно убьют, Прокл. А ты можешь сообщить, что в ее камере было возгорание, твои люди подтвердят это, мы им заплатим. Ты ведь знаешь, что я не беден. Устрой же для нее побег.

– Будет трудно, – задумчиво произнес Прокл, – но я постараюсь помочь.

Он выглянул в коридор и, убедившись, что рядом никого нет, сделал знак идти за ним.

Опять темные переходы, опять с низких сводов капает вода. Пламя факела высвечивало какие– то повороты, склизкие ступени, по которым они стали спускаться еще ниже, пока не оказались перед квадратным отверстием в полу. В нем плескалась темная вода.

– Вот, – сказал Прокл, опустив факел к отверстию. – Это колодец, через который мы опускаем в воды моря трупы. Если поднырнуть под стеной, то можно выплыть в бухту Вуколеона. И это единственный выход, какой я могу вам предложить. – Приподняв факел, он посмотрел на растерянные лица всех троих и добавил: – Я ведь предупреждал, что это будет трудно. Но возможно…

Светорада расширенными от страха глазами смотрела в колодец. В него кидают трупы… Недавно сюда сбросили обгоревшие останки Феофилакта. Она увидела, как переглядываются оторопевшие Ипатий и Варда, и попыталась взять себя в руки.

– Была не была! – так говорят на Руси. К тому же я хорошо плаваю. Ипатий знает.

Она даже подтолкнула его локтем.

Ипатий смотрел на княжну с восхищением, поражаясь ее мужеству, но Варда был мрачен. Взяв у Прокла факел, он снова осветил темное отверстие, попытался заглянуть вниз и сказал тюремщику:

– Посветишь. Я тоже поплыву.

Тот с недоумением уставился на него, и Варда пояснил:

– Она ведь беременная, ей нужна будет помощь, а я тоже неплохой пловец. К тому же куда она пойдет, если выберется?

«К своим», – подумала княжна, но все– таки в порыве благодарности пожала Варде руку.

Ипатий молча помог сыну снять доспехи. Потом вдруг обнял.

– Что бы ни случилось, ты мой сын. Я благословляю тебя. – И к Светораде: – Благословляю вас.

«Ну вот, опять меня просватали», – грустно усмехнулась княжна. Однако, несмотря ни на что, она хорошо держалась. Подумала: «Стема был бы доволен мною». Она пыталась сохранять бодрость духа и перед тем, как опуститься в холодную воду, которая плескалась о края проема, и казалось, что это вздыхает море. Отсветы факела бликами ложились на каменную кладку. Прокл, стоявший над ними, подсказал, где находится выводящая наружу стена. Они переглянулись с Вардой, взялись за руки и погрузились в ледяную черноту…

Это было какое– то мельтешение в непролазном, пронизывающем мраке. Светорада, нащупывая перед собой склизкий камень кладки, опускалась все ниже, чувствовала рядом Варду. И вдруг ее что– то ударило в бок, она едва не рванулась назад, но помешал плывший рядом Варда. Сталкиваясь и изо всех сил работая руками и ногами, они опустились под воду еще глубже, а потом рука перестала ощущать твердость кладки, открылся проход. Светорада проплыла под ним, Варда замешкался, и она, ухватив его за руку, потянула за собой. Ее легкие горели, не хватало воздуха, в руках появилась слабость, тело наливалось тяжестью… Но теперь уже Варда тянул ее за собой, и она, теряя силы, поплыла следом. А затем почувствовала, как их подхватило течением, увлекло наверх.

Они вынырнули на поверхность, кашляя и задыхаясь. Варда обнял ее, она обняла его. Все еще жадно хватая ртом воздух, стали оглядываться по сторонам. Было сумеречно. На западе, за водами моря, догорала заря. Где– то совсем близко плеснула о камень вода, стал проступать во мраке мол, на пристани виднелись корабли и их мачты с опущенными парусами. Сверху на стене горели огни, слышалась перекличка часовых. Дул сильный ветер, но волны шли куда– то в сторону.

Отдышавшись, они молча поплыли вдоль стены. Каменные заграждения подступали к самой воде, их подножия были скользкими от водорослей, а беглецам нужно было найти место, где бы они могли выбраться на берег, причем незамеченными. Но пока им приходилось плыть, замирая каждый раз, когда вверху проходила стража с зажженными факелами.

Быстро темнело. Они сильно мерзли в воде, одежда набухла и мешала плыть. Варда пытался поддерживать Светораду, но она отказалась от его помощи, видя, что он сам уже выбивается из сил. Он тихо сказал, что было бы неплохо добраться до Софийской гавани. Это место сильно пострадало от набегов русов, но сейчас корабли варваров отошли и по ночам в гавань приходят рыбаки. Людям ведь нужно как– то кормиться, вот с наступлением темноты их и пускают порыбачить.

Когда они пробрались сквозь остовы прибитых к берегу полуразрушенных кораблей, то и в самом деле увидели нескольких горожан, сидевших на молу с удочками. Варда оглядел мокрое, но не пострадавшее в воде нарядное одеяние Светорады и покачал головой. Она выглядела слишком подозрительно, и кто– нибудь из горожан мог позвать охрану, посты которой в Константинополе были сейчас удвоены. Тогда княжна молча сняла с руки браслеты и указала ему на рыбаков. Варда понял. Выбравшись на берег, он направился в их сторону, а когда вернулся, в его руках были два темных шерстяных плаща. Варда молча протянул один из них Светораде.

Пользуясь мраком, они прошли мимо постов у Железных ворот Софийской гавани. Когда один из стражников все же заинтересовался ими, Варда дал ему монету, сказав, что не следует поднимать шум, а то мать его девушки больше не позволит им встречаться. Стражник что– то пробурчал, мол, сейчас не самое лучшее время для свиданий, много всякого отребья шляется по ночам.

Светорада вскоре поняла, что он был прав. Когда они поднялись по выложенной булыжником улочке, проходившей неподалеку от ячменного рынка, то увидели на открытом пространстве горевший костер, подле которого сидели какие– то люди, слышалось пьяное пение. Не успели Варда с княжной пройти мимо, как от костра следом за ними двинулись какие– то тени, стали выпрашивать подаяние, но это скорее походило на приказ или угрозу. Варда увлекал Светораду в узкую улочку, но за ними все шли, и тогда, оставив княжну за каким– то изваянием, Варда вернулся назад. До нее донеслись возбужденные голоса, шум драки, потом кто– то охнул и побежал прочь. Когда Варда вернулся, Светорада впервые подумала, как хорошо, что он с ней.

Пройдя еще немного, они вынуждены были спешно укрыться в подворотне какого– то монастыря, ибо мимо них шла, бряцая железом, стража. Потом впереди промелькнули силуэты вооруженных людей, и Варда опять прижал Светораду под колоннадой какого– то портика, заслонив собой. Через несколько минут вновь послышались крики, началась суматоха. Схватив княжну за руку, Варда потащил ее прочь. Но за ними погнались, и им пришлось довольно долго бежать, пока впереди не замаячили огни других обходчиков. Правда, на бегу они хоть согрелись. А затем опять таились за колоннами, пропуская ночных дозорных.

– Не ожидала, что сейчас в городе столь неспокойно, – тихо произнесла княжна. – И куда нам теперь идти?

Варда какое– то время размышлял.

– Думаю, к Иоанну Куркуасу. Его дом тут неподалеку, почти за стеной храма Сергия и Вакха.

Светорада сперва заупрямилась, но Варда сказал, что он в неплохих отношениях с Иоанном, а бродить сейчас по ночному городу и впрямь опасно. Если они не схлестнутся со случайными бродягами, коих сейчас в Константинополе без числа, то рискуют попасться в руки ночных стражников, которые доставят их в кутузку, а там быстро разберутся, кто к ним попал.

Светорада вынуждена была согласиться. Она послушно шла за Вардой, пока он не постучал в двери какого– то богатого дома. Предупредив Светораду, чтобы она поплотнее укуталась в плащ, Варда назвал себя, и их пропустили внутрь.

Иоанн Куркуас вышел к ним не сразу. Варда, заслонив собой княжну, выступил вперед и стал негромко говорить с ним. Иоанн стоял, завернувшись от ветра в светлую хламиду, позевывал, потом засмеялся. Колеблемый ветром свет висевшего под аркой внутреннего дворика фонаря бросал на них слабые блики, Светорада увидела, как Иоанн жестом пригласил их за собой, провел мимо квадратного бассейна во внутреннем дворике и указал куда– то вперед.

– Там у нас флигель, – различила она его голос, – так что можешь потешиться со своей милой.

Порыв ветра трепал огонек за роговыми пластинами фонаря под аркой. Они прошли мимо, но Светорада все же оглянулась. Увидела, что Иоанн стоит на месте и смотрит им вслед.

Подняв щеколду, Варда распахнул дверь, и они вошли в погруженное во тьму помещение. Светорада услышала, как дышит Варда: нервно, возбужденно, прерывисто.

«Может, он теперь думает, что я так и кинусь ему на шею?»

Она пошарила перед собой руками, обнаружила стоявший посреди комнаты столик, накрытый скатертью, а на нем подсвечник и стала высекать огонь. Когда появился свет, Светорада с преувеличенным вниманием оглядела комнату, стараясь не смотреть на Варду. Довольно удобное помещение, занавеси на высоких окнах, покрытое светлым покрывалом ложе. А в углу иконы. Светорада опустилась перед ними на колени. Подумала, что Варда слишком хорошо воспитан, чтобы тронуть женщину во время молитвы.

Он и впрямь не тронул. Ушел на какое– то время, но вскоре вернулся, принеся ей сухую далматику из светлой шерсти. Это было весьма кстати, она по– прежнему дрожала в своей тяжелой, насквозь промокшей одежде. Варда отвернулся, позволив ей переодеться. Ну а дальше– то что?

Светорада посмотрела на него с вызовом. И он как будто понял. Отвел взгляд, негромко вздохнул.

– Я получу вас только тогда, когда буду иметь на это право. Когда вы будете в безопасности. И когда нас обвенчают.

Потом Варда опять ушел. Когда же он принес поднос с едой и двумя кубками с подогретым вином с пряностями, аромат которых сразу наполнил всю комнату, Светорада неожиданно почувствовала, что очень голодна. И вино было кстати. Оно согрело ее озябшее тело, принесло какое– то успокоение. Да и Варда, сев в сторонке, вел себя деликатно. Поев, Светорада свернулась калачиком на ложе и смотрела, как он медленными глотками пьет вино, как его кадык двигается по длинной сильной шее. Лицо с выступающим сильным подбородком очерчивала полоска холеной бородки, короткие волосы уже высохли. А вот влажная копна спутанных волос Светорады намочила ей плечи и платье на спине. Она укуталась в покрывало и постепенно согрелась. Опять смотрела на Варду. Его лицо было спокойным. Полузакрытые глаза, прямой, как у греческого изваяния, нос, резкие высокие скулы. Его уравновешенность успокаивала Светораду. Она стала подремывать под завывание ветра на улице, слышала, как где– то сорвалась сорванная черепица, а затем уснула.

Княжну разбудил какой– то шум. Еще ничего не понимая, она поднялась и увидела у распахнутого окна Варду. За оконным проемом виднелось посветлевшее небо, а с улицы доносился гул голосов, громкие крики, звуки набата.

Варда, почувствовав, что она рядом, резко обернулся.

– Там что– то происходит. Что– то случилось, а я… Я ведь доместник схол, я должен быть во дворце!

У него горели глаза, лицо было напряженным, он походил на боевого коня, услышавшего звук трубы и рвущегося в стойле. Да, в городе что– то творилось, Варде следовало поспешить. К этому его призывал долг!

И Светорада отпустила его. Сказала, что пока она тут в безопасности, а Варда, если не хочет вызвать подозрений своим отсутствием, должен вернуться на службу. Он выслушал ее как будто с облегчением. Кинулся к двери, но на пороге на миг замер.

– Никуда не уходите отсюда! Слышите – никуда! Я приду за вами.

В доме Иоанна тоже был переполох. Выглянув в окошко, княжна увидела суетившихся во дворе людей, увидела, как Варда быстро пересек двор и о чем– то переговорил с Иоанном Куркуасом. Потом стремительно кинулся к воротам. Светорада проследила за ним взглядом. Ей тоже хотелось узнать, что так взволновало ромеев. Но как это сделать? Позвать и расспросить кого– то из слуг?

И вдруг она заметила, что Иоанн смотрит в ее сторону, и поспешно отскочила от окна. Успел ли он разглядеть ее в утреннем сумраке? Оставалось надеяться, что случилось непредвиденное и Иоанну сейчас не до нее. Но что же происходит? Отчего эти вопли, этот рев труб на улице, набатный звон колоколов… Казалось, все церкви города зазвонили одновременно!

Однако уже в следующее мгновение она догадалась, что случилось. Русы в Константинополе! Только их появление в столице могло вызвать такую панику. Светорада опустилась на скамью и заплакала. Неужели… Он пришел за ней! Пришел, когда был ей так нужен!

Но за ней пришел не Стема. За княжной явился Прокл Пакиан. Еще и полдня не минуло, как во двор Иоанна вступил отряд стражников во главе со смотрителем Вуколеонской тюрьмы. Иоанн Куркуас семенил подле него, указывая рукой на флигель, где пряталась беглянка.

Светорада почувствовала нечто вроде удара в грудь, сердце стукнуло и подпрыгнуло, и тут же свинцовая тяжесть разлилась в груди. Не сейчас, о небо! Только не сейчас, когда Стема так близко! Она бессильно опустилась на колени и протянула руки к Богоматери на иконе.

– Моли обо мне сына, Приснодева!

Так, на коленях, ее и застал Прокл. Рядом суетился Иоанн.

– Я сразу узнал ее. Как, думаю, из Палатия… И с Вардой! Я ведь хорошо сделал, что сообщил?

У него только хвоста не было, чтобы угодливо им завилять.

Прокл сумрачно покосился на него.

– Все правильно, досточтимый патрикий. А сейчас выйди, дай госпоже собраться.

Когда они остались одни, Прокл только развел руками.

– Я ведь дорожу своим местом, – сказал он, – а этот щеголь прибежал и каждому начал говорить, что вы у него в доме. Теперь я вынужден водворить вас на место. Пока все взволнованы, пока сумятица и у меня еще не спрашивают, как такое возможно…

– Но что случилось? – нашла в себе силы спросить Светорада.

И тут суровое лицо Прокла исказилось от страха.

– Им помогает сам дьявол! И все они колдуны! Ибо их корабли идут на столицу мира посуху!..

Глава 14

Солнце уже почти село, погасли его отсветы на куполах Константинополя, и теперь на фоне пурпурного закатного неба силуэты великого града казались черными. Только привычный звон колоколов окружал ромейскую столицу неким особенным, почти осязаемым ореолом силы. Прошел еще один день. Столица ромеев оставалась для русов неприступной в своем высокомерном величии.

Князь Олег стоял на берегу предместья Сики и через воды Золотого Рога смотрел на Царьград. Как же он ненавидел этот город! Эта упрямая столица стояла на его пути к славе, словно непреодолимая скала. Олег и раньше знал, что Царьград укреплен, как никакая другая твердыня, но почему– то считал, что жившие в ней люди слабы и очень скоро, устрашившись осады, уступят. Именно на это рассчитывал князь, начиная свой поход.

Олегу во что бы то ни стало нужно было одержать победу! Он создал великую державу, и почти все земли от северных морей до днепровских порогов были под его рукой. И все же Русь – его Русь! – иноземцы не воспринимали всерьез. Они смотрели на объединенные славянские земли как на непрочный союз, как на некое недоразумение, которое рано или поздно исчезнет. Но с какой стати? Разве Русь не отказалась платить дань великой Хазарии, разве ляхи и викинги уже не смирились с тем, что это государство стоит почитать? И все же Олег вновь и вновь убеждался, что многие считают, что Руси нет места в мире, и ожидают, когда этот колосс рухнет. И тогда, чтобы доказать, насколько Русь состоятельна, князь решился на дерзкое предприятие, результат которого должен был заставить всех недругов признать значимость Руси, и прежде всего самую великую мировую державу – Византию.

Олег давно готовился к этому походу. Он старательно вызнал все, что было известно о походе его предшественников – Аскольда и Дира. Тот поход и поныне с уважением вспоминали на Руси. Спрашивается, с какой стати? Разве Аскольд и Дир не понесли поражение под Царьградом? Тем не менее люди и по сей день вспоминают их дерзость и отвагу, а слепые гусляры поют о тех событиях, изображая побежденных Олегом князей Киева достойными витязями, восхваляя их поход куда более, чем все удачи и победы Олега. Да, Вещий взял под свою руку немало племен, он подчинил непокорных и отразил набеги врагов, но в глазах русов все равно уступал Аскольду и Диру, которые были смелее его, не боялись угрожать самой Византии, да и позже пали не в честном бою, а только поддавшись хитрости и коварству…[160]

Ну что ж, раз хитрость приносит победы, значит, Олег Вещий тоже воспользуется хитростью. На это он и рассчитывал, когда собирал огромное воинство, какого еще не видели на Руси. Он поведет свою рать на Царьград и победит там, где еще не удавалось взять первенство никому иному. Даже восхваляемым Аскольду с Диром.

Олег давно выведал все, что касалось Константинополя. Даже сам прибыл сюда под личиной обычного варяга, чтобы убедиться, каков его враг. И понял, что столицу мира не взять. Пусть у Олега будут свои шпионы в городе, пусть у него есть союзники в Палатии, все одно Константинополь со своими укреплениями неуязвим. А вот окружавшие Царьград предместья… О них как раз и думал Олег, когда его струги невиданной силой шли на юг, когда огромная конница двигалась следом берегом. Конница, правда, по пути отстала, но все равно нашествие его судов могло впечатлить кого угодно. Теперь Олег мог говорить с ромеями с позиции силы, мог спросить с них за самоуправство. И показать, что его держава достаточно сильна, чтобы даже Византия затрепетала от страха. Он надеялся, что ромеи, увидев эту силу, вынуждены будут склонить гордые выи и попросят прощения за сотворенное насилие. Весь мир об этом узнает! Слава о победе полетит на сверкающих крыльях, и все узнают, что есть такая держава Русь, которая не дает своих в обиду, с которой вынуждена считаться сама надменная Византия.

Но ромеи хоть и были напуганы, не желали уступать. Олег, озадаченный таким поворотом, обозлился. Ромеи заслонились от его воинства своими неприступными стенами, рвами и морем. Они отдали ему на разграбление свои округа, но продолжали горделиво взирать на русов– язычников, считая ниже своего достоинства идти с ними на переговоры. И Олег воспринял это как личное оскорбление. Он повелел никого не щадить и кровью омыть окрестности горделивой столицы…

Совсем стемнело. За бухтой Золотой Рог, среди погрузившейся во тьму груды стен, мелькали редкие огни. Умолк звон колоколов. Город, неприступный и надменный, затихал в кольце осады. Ромеи, справившись с пожарами, наверняка послали гонцов за подмогой, так что рано или поздно рать Олега будет атакована вернувшимися византийскими войсками. Олег понимал, что это грозило поражением. Он не мог этого допустить, как и не мог больше выжидать. Его время истекало. Если он не добьется успеха в ближайшее время, то вынужден будет уйти несолоно хлебавши, как говорили на Руси. Конечно, хитрый князь и свое стояние под Царьградом может при случае выставить победой: его люди так обогатились в предместьях византийской столицы, взяли такую большую добычу, что им будет чем похвалиться на Руси. Они не разбиты, как Аскольд с Диром, и этого, казалось бы, было достаточно, чтобы Олег мог гордо взойти на Киевскую Гору. Но следом, несомненно, зашипит Хазария, заявив о непризнании Руси Византией, и станут еще более дерзкими печенеги, ибо даже с этими копчеными Византия имеет дело, а на Русь не захотела и посмотреть. Дойдет эта весть и до западных соседей. Что с того, что в воинстве Олега сейчас находится германский воин Карл со своими людьми? Карл – сорвиголова, которого попросту изгнали из собственной земли, а Олег приютил его как смелого и сметливого воина. С другой стороны, примкнувшие к походу варяги не будут осуждать Олега за отступление. В его отрядах есть викинги, которые ходили и на англов, и на франков, и они знают, как неприступны бывают европейские города, но даже их поразил вид укрепленной столицы ромеев. Нет, никто не скажет Олегу худого слова…

Он почему– то вспомнил, как во время погрома одного из монастырей к нему кинулась растрепанная женщина и стала выкрикивать проклятия. На русском языке кричала, на словянском, как говорят в Черниговских землях. Что ж, не диво встретить тут кого– то с Руси, есть ведь и такие, кто прижился в Византии, зачастую были довольны своей участью. Тем не менее вон сколько рабов они освободили в каменоломнях, а сколько народу примкнуло к ним, пока еще не были закрыты ворота Царьграда, – рабы толпами стекались к освободителям. Однако проклятия той черниговки не шли у Олега из головы. Она была нарядная, звенела украшениями и все выкрикивала князю в лицо, что он сам сатана, что даже Перун[161] плюнет ему в глаза за подобные изуверства. Надо же, ромейкой стала, а Перуна не забыла. И Олег приказал забросить злобную бабу в город при помощи баллисты. Выживет, ее счастье. Но навряд ли. Он сам видел, как ее вращало, пока она не ударилась о зубчатый парапет башни. Вот еще одна жертва для любящего кровь Перуна. Громовержец получил сполна в этом походе, но почему– то порой Олегу казалось, что даже покровитель дружин отвернулся от него. Ибо Олег начал поход в месяц грозник,[162] в пути они богато отметили день Перуна,[163] но все одно Перун не спешит одарить их победой. Уже вон и осень настала, ночи– то какие темные, ни зги не видать. И если его люди, благодаря захваченному в окрестностях еще не нуждались в провианте, если не ропщут, не требуют возвращения, то все равно подобное стояние на месте разлагает людей, привычка жить только грабежом беззащитного населения снижает воинский дух. Разноплеменное русское войско все больше разбредалось в поисках добычи, и, решись ромеи на очередную вылазку, Олег уже не был уверен, что им удастся так лихо отбиться, как в прошлый раз. Поэтому он готовил новый удар. Вот и ныне велел воеводам собирать своих людей, свозить их в Сики, предупредил, что будет решительный прорыв. И тогда… Пусть же вспомнит о них Перун, пусть пошлет удаль и отвагу!

Сильный порыв ветра ударил князя в спину, полы его накидки забились, словно крылья птицы, как будто стремясь унести Олега через Золотой Рог к неприступным стенам Царьграда. За заливом даже во мраке можно было разглядеть скопище судов в укрепленных пристанях Золотого Рога. Или это ему только мерещится? Что можно увидеть в такой тьме? Сейчас ведь новолуние, ночи темные– темные. И ветреные. Вон какой нынче ветер поднялся.

Князь ощутил рядом чье– то присутствие, резко повернулся, схватившись за рукоять меча.

– Ты? Ну и повадки у тебя! Подкрадываешься так, что и звука не слышно. Не зря тебя Рысью называют.

Это был его сотенный Стемид. Один из лучших воевод, а еще ватажник отчаянных головорезов, каких сам отбирал в отряд. Сейчас Стемид Рысь молча стоял в темноте позади князя, но Олег знал, что у того на уме. Сказал спокойно:

– Маяться прекрати. Знаю, что жена тебе давно перстень прислала, знаю и то, как ты тревожишься за нее. Но ей ничего не угрожает. А то, что не вывели ее сразу… На все воля богов. Фока, как и предполагалось, отправил упредить твою княжну древлянина Силу. Кто же знал, что Силу прибьют в уличной потасовке? Случайность. Ты воин, знаешь: всякое бывает, когда война. А тут просто грабители, уличная драка… Фока про это вызнал поздно, когда уже сам покинул город. Ты не должен злиться на него, Стемид.

– Я на всех злюсь, – негромко ответил Рысь. – На Фоку, на тебя, княже, а пуще всего на себя самого. Ведь в руках она у меня была, у самого сердца… а я упустил ее. Увез бы тогда…

– Угомонись. Вспомни, как мы плыли, какой шторм выдержали, вспомни, скольких смыло волной. Может, ты ее от гибели спас, оставив в Царьграде. Ну что ей может тут угрожать, когда она в самом Палатии обитает?

Новый порыв ветра унес глубокий вздох Стемы. В полумраке его фигура едва угадывалась: роста не больше среднего, но крепкий, как дубок, на плечи накинута светлая шкура с надетой на голову рысьей личиной. Этот парень стал одним из лучших витязей в войске Олега, да и его отряд один из лучших. Они единственные в первые дни сумели взобраться на стену Царьграда у ворот Региума, и если бы иные были столь же скоры, если бы поспешили следом за головорезами Стемида до того, как ромеи прислали защитникам подкрепление, не пришлось бы «рысятам» отступать. Возможно, они бы и тогда с лету проникли в город, открыли ворота до того, как схоларии вынудили их отступить под градом стрел и копий. Стемка, помнится, как бешеный был; янтарный перстенек Светорады ему ведь уже передали, вот он и рвался освободить свою княжну. Кругом люди гибли, а этому хоть бы что. Но наскок был все одно обречен. Стемкиному десятнику Глобу пришлось оглушить старшого по голове, унести от беды подальше, не то бы сгинул не за лыковый лапоть удалой витязь.

– Послушай меня, парень. – Князь положил руку на плечо Стемида. – Я всегда знал, что Светорада Смоленская не станет женой Игоря. Даже когда сам сватал ее в Смоленске. Виделось мне, поверь… Как все выйдет, не ведал, зато знал иное: ты со Светорадой будешь. Ну и… Я ведь простил тебя тогда, да и Игорю никогда о твоей дерзости не сказывал. Зачем? Все равно вы будете вместе, верь мне.

– Ну, это уж как боги святы! – злым свистящим шепотом отозвался Стема. Он повернулся к Олегу. – Дозволь, княже, снова попробовать. Светорада ведь там одна… А мое сердце чует беду. Дай нам пробраться в Палатий, разыщу ее, спасу, украду.

– Нет. И ее выдашь, и на себя погибель накличешь, всполошив ромеев. Они как будто уже привыкли, что мы тут станом, а потому не ведают, что делается в Сики. Мы же… Да ты сам знаешь. Идем, надо узнать, что и как там у наших.

Они оба повернулись в сторону разоренного Сики. Это предместье было почти полностью разрушено, часть жителей разбежалась, часть была взята в плен. И теперь здесь вовсю хозяйничали русы. Этой ночью в Сики было неспокойно. Даже сквозь свист и завывания ветра долетали голоса, удары топоров, стук дерева, скрежет железа. Из полутьмы возник высокий силуэт в рогатом шлеме. Германец Карл. Олег спросил у него, как все складывается, не подвела ли выучка таскать суда волоком по суше? Карл хмыкнул, сам дивясь тому, что происходит, но ответил, что все ладком получается. Этот германец довольно неплохо говорил на славянском, его иноземный выговор вполне можно было разобрать. Тогда Олег приказал, чтобы уставшие после перетаскивания судов люди пошли отдохнуть до рассвета. Но как только заря– заряница станет пробуждаться, как бросит первый отсвет на небо, пусть все будут на ногах.

Простых воинов отпустили на покой, а воеводы собрались на последний перед штурмом совет. Сидели в полуразрушенном атриуме какого– то богатого дома, разговаривали. Тут были все советники князя Олега: германец Карл, рыжий ярл Фарлаф, хорошо знавший ромеев и не единожды бывавший тут, витязь Рулав, мудрый волхв Веремуд, а также брат княжны Светорады – горячий Ингельд. Все собрались – и главари ватаг, и воеводы. Возбужденные предстоящей операцией, они горячо и страстно обсуждали то, что уже удалось сделать, обдумывали детали намеченных действий.

– Это сразит и напугает ромеев, – подбоченясь, говорил витязь Рулав. – Они за своими морями и стенами схоронились, но что можно сделать против ветра? А боги нам словно в помощь этот ветер послали. Вот я и советую паруса на струги поставить. Ромеи увидят и решат, что корабли у нас даже посуху ходят под парусами. Если уж кровь своих погубленных людей их не смиряет, то что супротив такого неслыханного волховства они смогут?

Олег и сам не помнил, когда ему в голову пришла мысль перетащить суда в Золотой Рог посуху. Прорваться сквозь заградительную цепь вряд ли бы удалось, а вот перетащить корабли к воде через захваченные земли предместья Сики вполне возможно, особенно на побережье, где земля понижается у моря. У русов был опыт перетягивать корабли через днепровские пороги, была сноровка и у варягов переносить свои драккары через мели, а словене по пути к Днепру не единожды таскали ладьи от одной реки к другой. Вот и сейчас было решено передвинуть суда в бухту Золотой Рог. И уже несколько ночей, чтобы не привлекать внимания ромеев в столице, русы, варяги и все участвовавшие в походе племенные люди тащили суда с моря, для лучшего скольжения смазав жиром днища и катки, с помощью которых волокли их. Пока они прятали струги за разрушенными строениями, но рассчитывали подналечь и потянуть корабли по низинному берегу предместья Сики, так чтобы весь флот вошел в залив. Причем с поднятыми парусами, надутыми ветром. Со стен Царьграда осажденные увидят, как движется под парусами русский флот. А там, за Золотым Рогом, городские стены не так могучи, да и не ожидают ромеи, что находники прорвутся в их бухту.

– Не выйдет, – вдруг раздался голос Стемы.

Все повернулись к нему. Он стоял у дверного проема, опершись о косяк и скрестив на груди сильные руки. Голова была опущена, лицо прикрывала оскаленная личина рыси. Но вот Стемид поднял голову, оглядел ярко– синими глазами возмущенные лица собравшихся и смело шагнул вперед. Сел прямо на пол между ними, обхватил рукой одно колено.

– Ну, допустим, увидят ромеи русские суда, поразятся, как ветер и по земле наши насады гонит под парусами. И что? Ну напугаются, кинутся молить своего распятого Бога. И что же, оставят стены нам просто так? Они столько держались, а тут просто в штаны наложат и поспешат на переговоры? Нет, не думаю.

– Ты просто бесишься от бессилия, Стемид! – сердито выкрикнул Карл. – То, что мы сделаем, мир еще не видел.

– У ромеев тоже есть немало такого, чего мир не видел. Их чудесами не удивишь.

– Да мы таким способом в Рог ворвемся! – Рыжий Фарлаф даже подскочил, зазвенев подвесками, вплетенными в его длинные косы. – Если окажемся в их гаванях, нам достанутся склады с товарами, корабли.

– Разве они не смогут отдать нам гавани, но не впустить в город? И что тогда? Опять осада? Мы и в Пропонтиде под их стенами хаживали, а крепостные стены так и не осилили.

Олег молча наблюдал за спорщиками. Ему было приятно, что большинство воевод не сомневаются в успехе, но и в том, что говорил Стемка, был свой резон. Поэтому князь поднял руку, призывая всех к тишине, даже гаркнул, когда распаленные спорщики не сразу угомонились. Посмотрел на Стемида.

– Осторожность никогда не во вред, а когда осторожность проявляет столь прославленный витязь, то наверняка ему есть что нам предложить. Не из простого же страха он пытается отговорить нас от задуманного.

– А я и не собираюсь отговаривать, пресветлый князь. Конечно же, надо, чтобы струги пошли на Царьград посуху, надо изумить и напугать ромеев. А еще надо их отвлечь. Пусть они только и делают, что глазеют на наше диво, а мы пока… – Он перевел дыхание, скинул с головы свою рысью личину и отбросил со лба длинный чуб. – Пока ромеи будут глазеть на нас, пока не опомнятся, мы, пользуясь их замешательством, захватим участок стены. Нужно только отвлечь их, а мои люди… или еще чьи– то, если будет желание… взберутся на стену Царьграда, ворвутся вовнутрь, а там, может, мы либо пробьемся к воротам гаваней и постараемся их отворить, либо просто удержим за собой часть стены и спустим вниз лестницы для подоспевших воинов. Разве это не способ проникнуть в неприступный Царьград?

Наступила относительная тишина, только ветер по– прежнему налетал порывами, свистел в арках, развевал огонь факелов.

Наконец Олег вымолвил:

– Расскажи, как думаешь сделать это. Но учти, просто так я не дам тебе сложить буйну голову. Уже слишком много наших воинов полегло.

Стема стал объяснять. Говорил, что все это время он внимательно разглядывал цареградские стены за заливом, отметил, что здесь они не высятся прямо из воды, как в Пропонтиде, а отступают на некоторое расстояние, обнажая узкую полоску суши. И если под покровом темноты несколько смельчаков тихо переплывут залив и обоснуются на этой полосе под стеной… Стема присмотрел место, где можно будет затаиться, есть там такой участок в укреплениях, в стороне от скопившихся в заливе судов, подле Платейских ворот, где в морскую стену упираются строения старой городской стены Константина.[164] Когда стеной Константина перестали пользоваться, Платейские ворота замуровали, причем сверху надстроили дополнительные укрепления, под которыми образовалось нечто вроде укрытия с каменным навесом. Вот под ним– то вполне может поместиться небольшой отряд, который отсидится до рассвета. И когда ромеи будут отвлечены видом идущего посуху под парусами русского флота, «рысята» Стемы, улучив момент, взберутся на укрепления и захватят этот участок стены.

Видимо, Стемид немало размышлял над своей идеей, ибо сколько ему потом ни задавали вопросов, у него на все был готов ответ. Главное, что уяснили русы, это необходимость согласовать выступление кораблей и наскок «рысят» Стемида. Ну а в том, что именно этот парень поведет отряд смельчаков, никто уже не сомневался.

– Когда все начнется, мы подадим тебе сигнал звуками рогов, – подытожил Олег. – Как услышишь их глас, знай: твое время пришло.

Позже, когда уже в ночи отобранные Стемой люди из отряда «рысят» готовили надутые овечьи бурдюки для переправы, Олег пришел посмотреть, как у них все ладится.

– Интересно, так бы ты рвался в Царьград, Стемид, если бы не смоленская княжна?

Стема молча проверил снаряжение, поправил меч в ножнах на поясе. На вопрос Олега ответил не поворачиваясь:

– Я за ее жизнь перед богами отвечаю. Она – жена моя. А ты, Вещий, запомни: как там потом ни сложится, она моя.

Ну как же, как же. Ради этой вертихвостки Стемид Стрелок готов и небо, и землю перевернуть, на твердыни Царьграда соколом взлететь. И Олег пообещал сделать для Стрелка и Светорады все, что в его силах. К тому же к ним как раз подошел Ингельд Смоленский, родной брат княжны. А за ним людей поболее, чем сотня Стемида. Вот Олег и запел соловьем: дескать, он чтит смоленский род, многим из них обязан, а уж Светорада ему едва ли не родная душа, так что пусть Стема не волнуется: если родня княжны не заупрямится, получит он свою красавицу.

Ингельд тут же стал говорить, что для сестры лучшего мужа, чем Стрелок, он и не пожелает. А Стеме пообещал, что его люди сразу же придут на помощь. То же говорил и германец Карл, и приведший мерянских воинов ростовский воевода Скафти, который в темноте со своим татуированным лицом казался самим чертом, только волосы светлые по ветру развевались. А еще Скафти попросил, чтобы Стемид за его младшим братом Ормом приглядывал. Стема же сказал, что Орму он не нянька, что за каждого из «рысят» и так стоять будет, а там уж как сложится. Правда, чтобы успокоить Скафти, хотел было оставить Орма на берегу, но юноша, услышав, что его отсылают, едва ли не первым пошел к воде с надутым мехом. На ходу почти оттолкнул старшего брата.

– Долго ты будешь надо мной, как наседка, хлопотать, Скафти? Я – сын викинга и со Стрелком не одну сечу прошел, пока ты своей Руслане детей строгал одного за другим. Так что не позорь меня братней заботой.

Добираться вплавь на надутых кожаных бурдюках русы научились еще у степняков. Вот и сейчас было решено плыть по заливу на мехах, удерживая над водой луки и колчаны со стрелами. Ветер дул в сторону Царьграда, так что достичь берега рассчитывали скоренько. Вошли в волну в кромешной ночной тьме, зная, что со стен их навряд ли различат. Но все одно было решено при приближении к городским стенам, озаренным светом факелов, бурдюки оставить и доплывать уже самим. Все «рысята» Стемы Лодьира плавали отменно, как и разили из лука, умели беззвучно двигаться, – он сам их тому обучал, кого попало не брал в свой отряд и в каждом был уверен, как в себе самом. И каждый из «рысят» был ему дорог. Вот и сейчас, достигнув в темноте узкой полоски берега за Золотым Рогом, забившись под каменный выступ у старых ворот, он сам пересчитал всех. Все справились с волной, несмотря на то что плыли, подняв луки, только молодой мерянин Кима оплошал, жаловался, что подмочил тетиву.

– Влас меня ругать будет, – шептал тихо мерянин Стеме. – Он мне свой лук отдал, он у него знатный, тетива из лучших жил кручена, а я, как волна нахлынула… Эх, что там теперь говорить…

Другой из «рысят», матерый воин Глоб, стал успокаивать парня: мол, Влас всегда отменное оружие имеет, но ведь не вызвался плыть со старшим, осторожничает, как всегда. Но все одно это были отменные воины – как из старого, еще ростовского отряда, где некогда воеводой был Стемид, так и из пришедших к нему варягов, почитавших своего Лодьира, даром, что он рус, а не из земли фьордов. Ну и из Смоленска было несколько, да еще из тех, что пристали к нему в Киеве. С миру по нитке, а кольчужка дружинная вон какая надежная получилась. Сейчас они сбились плотной группой под стеной, жались друг к дружке, так чтобы и сверху не приметили, и согреться было можно. И хотя вересень[165] в ромейских краях был непривычно теплым, но на ветру да в мокрых кожаных доспехах зубы все равно дробь выбивали. Железными у «рысят» были только шлемы, а доспехи – все больше набитые стегачи[166] да кожаные куртки дубленые, чтобы железом не бряцать, не выдать себя ненароком. Вот и сидели плечо к плечу, спина к спине, ждали. Некоторые даже умудрились подремать. А чего особо суетиться, если до рассвета еще далеко.

Но рассвет настал скорее, чем они думали. Посерело небо, и ветер как будто поутих. Правда, не настолько, чтобы на перетягиваемых волоком судах не раздулись полотнища парусов, создавая впечатление, что ладьи русов движутся под напором ветра. В предутренней дымке людей, толкающих корабли, было не разглядеть, а вот движение флота к заливу смотрелось даже величаво. Недаром находившиеся на стене ромеи всполошились, орать стали, в трубы дуть, стрелять сами не зная куда.

Молодой Орм засуетился:

– Чего ждем, Лодьир? Самое время!

Но Стема на него только цыкнул. Вслушивался в доносившиеся со стены голоса. Они были почти истеричные, но его больше устроило бы, если бы они стали удаляться в сторону Друнгарских ворот, откуда было ближе к предместью Сики, где уже появились в заливе русские суда. Вон уже первые струги плюхнулись носами в воду, качнулись оскаленные резные морды на высоких штевнях, а за ними все так же, под надутыми парусами движутся следующие и следующие. В предрассветном сумраке кажется, что их тьма[167] невозможная…

Ромеи в панике носились по стене. Кажись, целый отряд пробежал, бряцая железом. И на душе ватажка стало немного спокойнее. А тут как раз и рев рога долетел с противоположного берега.

– Пора! – приказал Стема.

У них уже все было готово. Сам Лодьир и несколько его стрелков вскинули луки, согнули их, натянув потуже тетиву. Не стрелу держали на прицеле, а тяжелые жесткие жезлы, к которым были привязаны длинные кожаные веревки. Щелкнули тетивы, и ввысь унеслись жезлы, упали на стену. Только у двоих не зацепились, а те, у кого выстрел вышел удачным, тут же принялись карабкаться по веревкам на стену. Лезли, упираясь ногами в каменную кладку, подтягиваясь на руках. А взобрались – и следующие стали подниматься. Первые же, поняв, что тут пока тихо, начали втаскивать подоспевших товарищей.

Стема быстро огляделся. Тааак… Пока ромеи сообразят, что к чему, пока заметят их в полумраке, они этот участок вполне могут оприходовать по своему усмотрению. Вон сколько тут всего. И камни для сбрасывания грудой лежат под парапетом, и котлы заготовлены, и лестницы… Лестницы – это главное. Стема повелел спустить несколько из них, сказал, кому охранять участок стены, а с остальными поспешил к каменным сходням, ведущим в город. Когда спускался, понял, что на стене началась схватка. Засев за кучами камней, притаившись за высокими котлами, его люди стали отстреливаться от бегущих к ним схолариев. Жарко там у них наверху, однако русов уже заметили и в городе. Стема, решив не возвращаться, продолжал спускаться по ступеням вдоль старой стены Константина, более низкой, чем городская стена, и уже изрядно разрушенной, по сути превратившейся в каменные соты. Стема забрался в одно из таких углублений и начал метать стрелы в суетящихся внизу ромеев. Женщин и детей не трогал – зачем? – а вот когда появлялся кто– нибудь в шлеме, разил единым выстрелом. Потом еще стрелял. Люди разбегались с криками. Испугались? Хорошо! Пусть поднимут бучу, пусть посеют панику, оповестив соотечественников, что русы уже в городе. А звуки рога из– за стены слышались все отчетливее, все надсаднее. Эх, подмогу бы сейчас!

Некоторые из «рысят» тоже спускались по ступеням, спешили за старшим на узенькую улочку под старой стеной Константина, другие удерживали захваченный участок стены. Стема, оглянувшись, увидел, как Глоб помогает взобраться на стену Орму. И вдруг Глоб осел. Стрела щетинилась опереньем едва ли не из его лица. Эх, Глоб! Стеме был дорог каждый из его отряда, а этот с ним уже давно. Стема крикнул спустившимся «рысятам», чтобы забаррикадировали подход к улочке, пока подмога не подоспеет, а сам вернулся наверх, помогать своим. Глянув на Золотой Рог, увидел, что с русских струг, плывущих по водам залива, стали пускать зажженные стрелы в сторону порта Неорий, где стояли боевые дромоны. Да, пожар был бы сейчас очень кстати…

И вновь стрелы, описав в небе дымную дугу, обрушились на порт, где метались люди. Кажется, один из дромонов все– таки загорелся. Зато на другом уже поднимались весла, корабль разворачивался. Если ромеи смогут направить на русский флот сифоны с огнем… Но при развороте корабль оказался под прицелом стрел, они так и летели смертоносным дождем. Весла еще поднимались, но с корабля многие спешили назад, под укрытие порта. А еще Стема заметил, как несколько русских струг, отделившись от общей массы кораблей, направлявшихся к Неорию и к воротам Святого Иоанна, стремительно движутся в сторону захваченной его «рысятами» стены. Первый – «Сокол» Скафти. Ай да побратим! Этот скоро будет тут. Да и Ингельд, которому Стема отдал под командование свою быстроходную «Хищницу», не отстает. Скорее, ради всех богов! Скорее!

Все, глазеть больше было некогда. Стема вложил оперенную стрелу в лук, натянул тетиву, далеко отведя локоть и откинув тело назад, и с силой отпустил. Меткая стрела сразила одного из бегущих к ним схолариев. Тот даже подлетел от силы удара, выронил меч, опрокинулся на бегущих следом. Стема опять стрелял, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Его люди тоже отстреливались от спешивших на этот участок стены ромеев и смогли задержать их наступление. Схоларии отошли. Но надолго ли? Где же подмога? Ибо теперь и в них стали стрелять, так что приходилось пригибаться, хорониться за камнями и выскакивать только для того, чтобы поразить ответным выстрелом. Вон еще один из «рысят» Стемы вскрикнул и покатился по ступеням вниз, рухнул второй. Стема стрельнул несколько раз, чтобы сдержать атаку схолариев. И тут же рядом кто– то спрыгнул с парапета на стену. Скафти! Успел– таки ростовский варяг!

– Как тут у вас?

– Весело! Давай присоединяйся.

– Потому и пришел.

Пока Скафти осматривался, вытаскивая из ножен меч, кого– то из его людей, взбиравшихся на стену, сразили насмерть. Выругавшись, варяг воскликнул:

– А ну отгоним этих ос!

И заорал, вскинув руку с мечом, побежал на ромеев. «Вот отчаянная голова!» – подумал Стема. Ромеи, видимо, подумали то же самое. Ибо когда на них кинулся этот великан с разрисованной рожей и копной разметавшихся светлых волос, а за ним целая ватага орущих диких скифов, они перестали стрелять и бросились наутек. Скафти только возле следующей башни удалось скрестить с кем– то из ромеев меч, зазвенело железо.

Понимая, что у него больше нет времени наблюдать, Стема стал спускаться туда, где мерянин Кима и Орм с другими «рысятами» спешно укладывали баррикаду. Врываясь в открытые двери брошенных домов, они вытаскивали все, что попадалось под руку: лари, скамейки, столы. Кима вон и бабу какую– то приволок. Вернее, он тащил из дома кресло, а баба тащилась следом и вопила, вцепившись в ножку кресла. Отпустила лишь после того, как мерянин замахнулся на нее кулаком, и пригнулась, ожидая удара. Но рус бить не стал, лишь дал ей пинка, и она с причитаниями побежала прочь.

Баррикада у них выходила не абы какая, но все равно ее оказалось достаточно, чтобы укрыться за ней. И как раз вовремя: в конце улицы, у поворота, где темнели открытые двери церкви, куда сбегались ромеи, появился отряд закованных в броню эскувиторов. Гвардейцы шли ровным строем, у передних щит к щиту, налобники шлемов опущены до глаз.

Стема велел стрелять, целясь над щитами, в лица и глаза. Нескольких и впрямь уложили, но остальные продолжали идти уверенно, по– прежнему прикрывшись щитами и выставив вперед пики. Вот они совсем близко, баррикада вряд ли задержит их надолго, сомнут.

Стема сплюнул, поправил на голове рысью пасть и выхватил меч.

– Значит, так, – обратился он к тем, кто был рядом. – Метнем сулицы – и на прорыв. Метать по моей команде. Это их остановит на время, и тогда пойдем мы.

Град острых каленых копий забарабанил по шлемам и доспехам эскувиторов. Сдержал. И тут же русы стремительно кинулись навстречу противнику. Страшный миг, но ромеи, если и успели заслониться щитами, то ряд выставленных пик все же получился у них неровный. Вот и вышло, что русы наскочили на них; кто– то налетел на вскинутое острие и, со стоном упав, опустил собственным телом копье к земле. Стема мечом отвел в сторону острие копья, ударом отбил другое и протиснулся, упершись щит в щит, к эскувитору. Рядом пыхтел Орм, наседая щитом на другого ромея. И когда ведь успел тут оказаться? Но размышлять не было времени. Одна стена щитов упиралась в другую, сзади теснили свои же. Где– то за спиной Стема различил воинственный рев Ингельда. Только Ингельд мог так орать, пугая любого, кто вставал на его пути. Значит, и он со своими людьми уже тут. Это хорошо, это подмога, да только как тут выдержать, если и ромеи, и свои напирают? Сдавливают до хруста в костях с обеих сторон.

Все щиты выстроившихся эскувиторов, соприкасаясь краями, составляли одно целое. Сжатый со всех сторон Стема видел прямо перед собой лицо незнакомого ромея, даже слышал его натужное дыхание. Его так сдавили, что хоть кричи, но ведь не закричишь в этой толчее. А если оступишься, потеряешь равновесие, вмиг затопчут… Стема заметил, как из– за его плеча протянулась чья– то рука с мечом, ударила эскувитора прямо в глаза. Брызнувшая кровь долетела до лица Стемы. Он видел, как мертвое тело незнакомого воина еще какое– то время покачивалось стоймя, зажатое другими, потом осело на землю. Вроде бы открылся проход в окованной стене щитов, но ромеи хорошо обучены, тут же брешь закрыл своим щитом кто– то из выступивших из второго ряда воинов. Стема почувствовал, как его обожгло сбоку острие чужого оружия. Скверно. Умирать ему не хотелось, и он, высвободив руку, ударил противника в лицо. Стал заваливаться еще один из эскувиторов, опять появилась брешь, новый щит не успел втиснуться, когда Стему почти вдавили в образовавшееся пространство. Он отчаянно забарабанил по шлемам оказавшихся вокруг него эскувиторов, кого– то задел по шее. Но строй переднего ряда ромеев уже был смят, русы пробились сквозь их оцепление, кололи в ноги, кто– то с ревом поддал под низ окованного щита, верхним краем выбив зубы державшего его бойца. Тот пошатнулся, упал. По нему уже топтались, наступали. А тут еще и сверху, со стены, били стрелы, эскувиторы смешались, передние попытались отступить, задние побежали. Стема сам не заметил, когда стал кричать – яростно, победно, радостно! Прорвались! Уходят золотопанцирники! Бей, догоняй, рази!

Когда добежали до церкви, где за закрытыми дверями успели схорониться горожане, отступающие эскувиторы уже давно забыли про строй и бой распался на отдельные поединки. Вокруг лежали трупы ромейских воинов и русов, лязгало железо, слышались крики. Но постепенно стало спокойнее. Эскувиторы отступили, и до самого поворота улица была свободна.

Стема оглянулся и увидел, как через парапет захваченного «рысятами» участка стены взбираются все новые русы. Ромеи, попробовав было наступать на них от боковых башен, побежали. Наседавшие на схолариев люди Скафти захватили еще одну башню. А из– за стены появился черный дым, словно там, вдали, загорелось море. А свои ли суда или те, что в портах, отсюда и не поймешь. Главное, что тут весь участок города у них в руках.

Сами того не зная, русы оказались у церкви Святой Пульхерии, что подле рынка рабов. Невольники, запертые в сараях, расположенных вдоль рынка, орали и бились изнутри. Русы посбивали замки, и из сараев выбежали перепуганные полуголые люди: женщины, мужчины, дети. Сперва вопили, потом, поняв, что их не тронут, стали разбредаться. Какой– то старик набрал воды из пасти каменного льва, начал подносить отдыхавшим после схватки русам. Стема же пил прямо из оскаленной пасти льва, потом погладил того по лбу, словно благодарил. Надолго ли наступила передышка? Он оглядел порез у себя на боку. Пустяк, скользнуло, распоров куртку и лишь слегка разрезав кожу. Стема пошел посмотреть, как дела у Орма. Оказалось, молодому варягу в давке вывихнули руку. Руку ему вправили быстро и умело, но Стема отослал парня назад, под защиту стены. Сам же прикидывал, как скоро появятся новые отряды ромеев. Но пока те не очень– то спешили. И Стема устало опустился на ступеньки церкви. Оттуда доносилось многоголосое пение. Молят своего Бога. Пусть. Были бы там воины, воспользовались, чтобы наскочить.

И еще Стема заметил, что уже рассвело. Мать честная, сколько же они тут возились?

Рядом возник Ингельд. Он еще не отошел от горячки боя, рвался продолжать.

– Чего ждем? Пока не возьмем Палатий и не вытащим их базилевса за бороду – мы еще не победили.

Но Скафти предлагал иное. Притащив какого– то из освобожденных рабов, стал говорить, что тот, мол, сказал, будто бы в соседнем квартале находится некая Карвунария – рынок топлива. Если его подпалить, то ветер погонит огонь дальше, ромеям будет уже не до сопротивления: самим бы не погореть. А ромеи жадные, они за свое наверняка откупиться захотят, а там и мира запросят.

Хорошая мысль – устроить тут пожар, но отчего– то пока рука не поднимается. Стема невольно поглядел вверх, где за рядами крыш высились огромные арки акведука Валенты, а вокруг золоченые купола, башенки, изваяния на столбах. Жалко губить такую красу. Но что делать? У ромеев достаточно войск в городе, скоро опять пойдут в наступление, много русов положат. Стема не понимал, отчего и Скафти, и Ингельд так смотрят на него. Хотят, чтобы он приказал? Ждут его решения? Ладно, пусть подождут. Успеют еще повоевать, пожечь и пустить ромейскую кровь. Стема вдруг понял, что не горит желанием спешно вступать в новые схватки по вполне объяснимой причине: ему хотелось выжить, хотелось встретиться со Светорадой. Он чувствовал, что она рядом, он жаждал получить назад свою жену!

И все же необходимо было действовать. Вздохнув, Стемка Лодьир поднялся.

Рынок Карвунария они захватили почти без боя. Мелькнувшие было за поворотом схоларии поспешили скрыться. Они, конечно, догадались, зачем эти варвары катят к дровяным складам бочки со смолой, несут факелы, в коих вроде теперь, когда рассвело, нужды для освещения нет. Значит, палить будут. Схоларии убегали, с ужасом оглядываясь. И Стема, опять взглянув на арки акведука Валенты, остановил своих. Может, ромеи все– таки одумаются?

Он оказался прав. Ибо когда у русов уже иссякло терпение, когда Ингельд опять взял в руки факел, их отвлек громкий звук трубы. Русы увидели, что к ним движутся конники. Но едут неспешно, не поднимая оружия. Стема шагнул навстречу ромеям, оставив за спиной сгруппировавшихся русов, и теперь разглядывал возглавлявшего отряд всадника. Несмотря на вызолоченные доспехи и пышный щегольской плюмаж из алых перьев, этот ромей выглядел, как бывалый воин: лицо волевое, выступающий надменный подбородок обрамляет темная щегольская бородка, а на щеке шрам; из– под сведенных в одну линию черных бровей презрительно и недобро смотрят светлые глаза. Ромей поднял руку, приказывая своим воинам отстать, сам же какое– то время высокомерно смотрел на столпившихся русов, на стоявшего во главе их Стемку Стрелка. И все же именно этому щеголю пришлось поклониться. Потом ромей сделал знак рукой, и вперед выехал еще один всадник, развернул на древке белое полотнище. Белое! Даже варвары– русы знали, что белый цвет знамени означает переговоры. Ну наконец– то!

Стема не понимал ни слова из того, что говорил важный всадник, он смотрел на знамя. И вдруг ощутил безмерную усталость. А с ней и облегчение. Свершилось! Значит, все было не зря. Значит, он и впрямь скоро встретится со Светорадой Смоленской. Ибо только ради нее он и брал этот город!

Глава 15

У варягов поднятый щит означал мир. И когда утром следующего дня Олег самолично вешал на Золотых воротах Царьграда свой отполированный металлический щит, именно это он и хотел показать. Но все его воинство восприняло висевший на воротах щит как знак победы. И русы – славяне, финно– угры, варяги – все как один вопили, кричали, орали, били оружием о щиты, подняв такой шум, что перепуганные ромеи едва не затворили ворота, опасаясь, как бы эти разошедшиеся варвары вновь не бросились на столицу мира. Хорошо, что находившийся там доместник схол Варда успел упредить ромеев и оставил ворота открытыми. Не стоит так откровенно показывать свой страх, говорил он схолариям. Если покажем, что напуганы, если запаникуем, то не только слабость проявим, но и спровоцируем возбужденных скифов на новое наступление. Варда настаивал на том, чтобы ромейские воины держались с независимым пренебрежением, показывая, что они не страшатся русов, а как бы снисходят до них, оказывают милость, согласившись на переговоры. Ну а щит на открытых воротах все равно ничего не решал, так как весь квартал Зевгма над заливом Золотой Рог до сих пор находился в руках русов.

Олег впервые со дня прибытия под Царьград снял боевые доспехи, оделся в чистую рубаху, накинул алое корзно с расшитым каменьями оплечьем. Он готовился встретиться с императорами ромеев Львом и Александром Македонянами. Встречу было решено организовать в полумиле от Золотых ворот, на широкой мощеной дороге, называемой Игнатиевой, или Большой Государственной. С высоты своего рослого коня князь Олег наблюдал, как еще загодя к условленному месту прибыли специальные служители, стали мести дорогу, стелить ковры. Русы, которые по уговору держались в стороне, пересмеивались, глядя на подобное, но Олег был серьезен. Даже то, что идущие под парусами по земле струги русов шокировали ромеев, внушили им страх и принудили уступить, не означало полной победы, ибо еще не был уложен договор. Теперь Олегу надо было выставить такие условия, чтобы и русы чувствовали себя победителями, и надменная Византия, признав свое поражение, все же имела какие– то интересы в подобном договоре и согласилась поддерживать отношения с молодой державой русов. Для всего мира это бы означало признание Руси состоявшимся государством, повысило бы ее авторитет.

Для того чтобы ромеи признали условия победителей, свою зависимость от них, люди Олега все еще оставались в столице, удерживая квартал Зевгма. Олег даже послал к Стемке Лодьиру подкрепление. Когда же оттуда к Олегу явился княжич Ингельд, то перво– наперво напомнил Вещему о своей сестре.

– Я должен увезти ее назад, – говорил он, исподлобья глядя на своего князя. – Я или Стемид, который муж Светораде.

Вещий промолчал. Вся эта шумиха вокруг смоленской княжны его не радовала. У него и так голова кругом шла от мыслей, а тут еще думай об этой девке! Но в войске Олега Стема Лодьир пользовался большим авторитетом, а его успех со взятием стены над Золотым Рогом только прибавил ему славы. Кроме того, все знали, ради кого так старается Стрелок, и уже поговаривали, что теперь– то ромеи обязательно вернут ему похищенную некогда Светораду. Среди русского войска считалось, что смоленская княжна все эти годы чуть ли не пленницей жила тут. Ингельд, шумный и своенравный, тому немало поспособствовал. Поэтому Олегу надо было еще обдумать, как затронуть вопрос о неугомонной княжне, которая среди ромеев числилась ни много ни мало, а севастой, невестой самбазилевса Александра. Вот и выкручивайся теперь, решай, как объяснить византийцам, что сиятельная госпожа Ксантия давно уж как супружница одного из русов. Но что для ромеев русская жена, если по их понятиям только венчание скрепляет браки? Однако своим ведь этого не объяснишь. Строптивый Ингельд заявил, что хочет присутствовать на переговорах с ромеями, чтобы лично потребовать от них сестру. Тут проблемы мира и войны решаются, признание Руси надо обговаривать, а не встревать в пересуды о смоленской княжне.

Олег так ничего и не ответил Ингельду. Тот подъехал на коне, смотрел испытующе, а затем сидел подле князя, и они оба разглядывали Золотые ворота Царьграда, позлащенные изваяния львов над ними. Ромейские правители задерживались, хотя служители вон уже и шатер со златотканым верхом возвели, и оплиты[168] стоят рядами до самых ворот, сверкают медными панцирями. Хорошо стоят, не двигаются, профиль к профилю, щит к щиту, только на высоких копьях развеваются флажки. И выдержка оплитов не подводит. А вот Олег начал терять терпение. Он победитель или проситель какой? Но этих ромеев надо знать: даже побежденные, они не склоняются, а оказывают снисхождение. Ну что ж, поглядим, что там дальше будет.

Наконец со стороны Царьграда донесся звон колоколов, а сквозь него стала угадываться трубная музыка. Звуки ее приближались, слышалось цоканье подков, а все время круживший подле распахнутых створок Золотых ворот молодой доместник схол в своей алой накидке заторопился к воротам, спешился, склонился. Они появились в проеме арки рядом – базилевс Лев и самбазилевс Александр. Оба на белых конях, пурпурные плащи ярко блестят золотыми нашивками, сверкают высокие венцы. Олег отметил, что один из них пониже, собой уже муж в летах, с длинной бородой, а другой куда моложе, смазливый, надменный. Но оба они замерли, увидев горевший отблесками солнца щит Олега на вратах. Старший даже заслонился от его отражения рукой, а у младшего конь вдруг испугался отсвета, порывался встать на дыбы, заржал жалобно. Доместник сразу кинулся, схватил строптивого коня под уздцы, провел дальше.

Олег оглядел своих бояр и воевод, кивнул тем, кого заранее отобрал для ведения переговоров, и махнул рукой: едем! За ним двинулся принаряженный германец Карл, знавший обычаи ромеев ярл Фарлаф, а также витязь Рулав, которого Олег взял с собой в качестве толмача. Ну и Ингельд тоже поехал, куда же без него.

Ромейский шатер был достаточно просторным, чтобы вместить всех. Алая ковровая дорожка входила под его полог с двух сторон: от лагеря русов и от Золотых ворот. Внутри все было, как в палате какой: витые золоченые подпоры удерживали натянутую над головой ткань, по углам расставлены вазы с цветами, по центру стоит накрытый скатертью стол и кресла для переговорщиков, даже курильницы с благовониями дымились. Русский князь и ромейские правители встали по обе стороны стола. За каждой делегацией замерли отборные воины– охранники.

Олег заметил, что Лев и Александр смотрят на него так, будто ожидают чего– то. Неужто рассчитывают, что он поклонится? Князь неспешно опустился в кресло, взглянул спокойно на базилевсов. Они оба опешили, оттого что он сел без их на то дозволения, потом молодой вспыхнул гневным румянцем, что– то раздраженно произнес.

– Переведи им, Рулав, что я и так был милостив, ожидая, пока они перекусят и принарядятся. И ждать больше не намерен!

Когда витязь сообщил о том, оба соправителя переглянулись. Лев чуть пожал плечами: дескать, что от варваров ожидать? Он сел и даже чуть потянул за собой разгневанного Александра. По знаку императора вперед вышел их переводчик – высокий седой мужчина в монашеской одежде, лицо которого показалось Олегу знакомым. Ингельд подсказал, что это, мол, Ипатий Малеил, сватавшийся некогда к Светораде в Смоленске.

Ипатий заговорил на хорошем славянском. Объяснил, что базилевс не мог выйти к ним, покуда молился Богу, но теперь он предлагает гостям разделить с ним трапезу и за чашей вина обсудить все положенное. С этими словами Ипатий сам разлил вино, придвинул высокий прозрачный бокал Олегу. Смотрел серьезно.

– Не пей, княже, – шепнул стоявший рядом Рулав. – Я частенько бывал в Царьграде, наслышан, как они гостей опаивают ядами.

– Не посмеют, – ответил Олег. – От того, как я с ними договорюсь, буду ли цел, зависит сохранность их столицы. За нами сила.

Он спокойно взял бокал, стал любоваться цветом вина за радужной оболочкой стекла, рассматривать его чеканную окантовку в виде раскрывших крылья орлов. А сам незаметно следил за собравшимися. Кроме братьев– соправителей и Ипатия в шатер еще вошел ромейский патриарх, тут же были несколько сановитых вельмож, среди которых Олег узнал только Самону, но не задержал на нем взгляд, хотя и отметил, как внимательно следит евнух за бокалом в его руке. Что ж, возможно, Рулав прав, с ромеев станется его опоить. Да таким ядом, чтобы русский князь не сразу свалился, а долго маялся до самой смерти. Правда, Олегу волхвы некогда предрекали, что от коня он смерть примет. Оттого князь все чаще теперь любил передвигаться на ладье, а не верхом.

– Ингельд, распорядись– ка, чтобы нашего меду стоялого принесли. Наверняка хоть один бочонок да найдется. Ромеи нас своим соком лозы угощают, мы же им напиток нашей земли дадим испробовать.

Ромеи все еще следили за его рукой, а когда он медленно поставил бокал на место, загомонили. Рулав перевел, что они негодуют, а их патриарх говорит, что Олег, видимо, возомнил себя святым Дмитрием, если не пьет их вина. На вопрос, кто такой этот Дмитрий, Рулав пояснил, что это, скорее всего, Дмитрий Солунский, один из святых ромейской веры. Бог у христиан Единый, а святых много.

Олег правильно рассчитал, что если ромеям нальют русского меда, то они не прикоснутся к нему. Вот и сказал:

– Ну что ж, вам не любо наше угощение, нам не по нутру ваше. Ну а теперь давайте думу думать, мужи именитые.

И он стал выставлять свои требования. Прежде всего напомнил, как ромеи обошлись с русскими гостями в прошлое лето, какой разгром и осраму им учинили, дав ему, князю, повод для похода. И теперь им следует уложить договор, по которому будут отмечены все права в торговле между Русью и Византией. На это ромеи отвечали охотно, заверяя, что Византия всегда желает мира и торговли, что это будет во благо как их державе, так и Руси. И не стоило для этого идти с войсками на Константинополь, так как всегда есть возможность договориться без пролития крови.

– Это ты сейчас так запел, царь ромейский, – откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, сказал Олег. Его зеленые глаза смотрели на Льва так пристально, что привыкший к поклонам правитель растерялся, моргнул несколько раз, но воспитанная с детства привычка держать себя в руках заставила его вынести взгляд варвара, даже голову вскинул горделиво.

Олег усмехнулся уголком рта.

– Я ведь когда прибыл, сразу хотел с тобой договориться, царь, но ответа не получил. Ты мнил себя слишком недостижимым и благородным, чтобы общаться с язычниками. Вот теперь и получи сполна. И ты должен возместить все убытки предпринятого мною похода, ибо я вынужден был оставить Русь, чтобы доказать вам: людей наших трогать нельзя. И покуда не возместишь потери, мы от Царьграда не тронемся.

Когда Ипатий в более– менее достойных выражениях перевел сказанное Олегом, Лев только еще больше побледнел, а молодой кесарь Александр, наоборот, вспыхнул, заговорил о чем– то быстро и запальчиво. Олег терпеливо выслушал его гневную тираду. Понял, что пылкие речи и широкие жесты Александра, который указывал куда– то за полотняные стенки шатра, скорее всего касаются тех разорений, какие нанесли окрестностям Константинополя русы. И вдруг срезал самбазилевса некогда слышанной латинской фразой:

– Vae victis![169]

Это древнее изречение в устах варвара странно повлияло на ромеев. Они умолкли, переглядывались оторопело. Ромеи считали, что именно они, второй Рим, могут обращаться к наследию прошлого, но вот сидит перед ними чужак, язычник, победитель, подобный страшному Атилле,[170] и высказывает им в глаза их же мудрость. И против такого не поспоришь. Это римляне поняли еще до того, как выросла и окрепла Византия. Но недостаточно, выходит, окрепла, если русский сапог попирает улицы столицы мира.

Первым опомнился император Лев, стал говорить, что, если русы хотят мира с Византией, им следует возместить убытки, а также отпустить всех пленных и вернуть награбленное. Олег же невозмутимо заявил, что если ромеи хотят мира и желают, чтобы русы отправились восвояси, то они должны выплатить Руси дань, причем такую, чтобы не стыдно было глядеть в глаза родичам тех, кто погиб в этом походе. И Олег потребовал, чтобы ромеи возместили их потопленные ладьи своими боевыми кораблями, чтобы открыли секрет греческого огня и выдали на каждого из участников похода по двадцать гривен золота. Ну а если среди пленных у русов есть кто из родичей ромеев, он не будет противиться, чтобы тех выкупили.

Олег намеренно требовал много, понимая, что ромеи будут торговаться и выплатят только половину от требуемого, однако начать стоило все же с великого числа. И он спокойно наблюдал, как меняется выражение их лиц, пока Рулав переводил его слова, как они начинают шуметь. Но голос Олега перекрыл возмущенные возгласы:

– А если не договоримся, мужи именитые, война между нами неминуема. Да и про то, что мои соколы у вас над Золотым Рогом в самом Царьграде обосновались, тоже не забывайте. Как и о том, что суда мои в Золотой Рог посуху ходят, когда вы артачиться начинаете.

Ипатий, переводивший слова Олега, пришел в замешательство.

– Силы небесные!.. Требуемая князем сумма в их гривнах… Да это, если перевести на наши деньги, будет больше полутора миллиона золотых солидов![171]

Ипатий, долгое время занимавшийся торговлей, быстро подсчитал, во что обойдутся казне требования Олега. Ромеи, огорошенные названной князем суммой, опять возмущенно зашумели, а Самона напомнил, что даже кровожадному Атилле ромеи столько не платили. Это немыслимые деньги!

– Будем торговаться, – констатировал Лев. – Этот варвар не глуп, он понимает, что требования его неслыханные. Столько золота… да еще греческий огонь! Совсем обнаглел рус!.. Хотя и то, что наше положение столь плачевно, тоже неслыханно, – закончил он уже тише.

Какое– то время император размышлял. Потом повернулся к Ипатию:

– Кажется, пришло время откупиться от этого варвара его родичем. Пусть приведут мальчишку.

Ипатий помедлил какой– то миг, но заставил себя собраться. Все же решение открыть, кем является Глеб, было принято им по собственной инициативе. И не его дело теперь вмешиваться. Но когда он привел мальчика в шатер, его рука дрогнула на худеньком плечике. Маленький такой… испуганный… Однако Ипатий вспомнил, как сравнил себя с Авраамом, готовым пожертвовать в угоду Богу сыном. К тому же не на заклание привел Глеба… Деду родному отдавал.

Олег никак не отреагировал на появление ребенка. Но понял, что ромеи от него чего– то ждут, переглядываются. Итак, кто этот отрок, почему его привели сюда, как чудо какое невиданное? Как поглядеть, обычный мальчишка, не крепыш, одет просто, в темное, но добротное сукно – не бедолага, сразу видно. И все же… Олег еле удержался, когда рядом отчего– то громко охнул Ингельд, даже подался вперед. Князь же остался невозмутим, продолжал разглядывать ребенка, который кого– то вдруг напомнил ему. Глаза синие, бровки темные, короткая подрезанная челка. Ямочка на подбородке… У Олега екнуло сердце. Никак на Игоря похож? Ну да мало ли…

Он спокойно поманил ребенка пальцем, тот насупился, прижался спиной к Ипатию.

– Его зовут Глеб.

И опять Ингельд завозился, задышал бурно, несколько раз повернулся к Олегу. Князь про себя выругался. Надо было этого буйного не брать с собой. Ибо Олег стал догадываться. Мальчонка маленький и хилый, но вполне по возрасту мог быть сыном Ольги и Игоря, пропавшего семь лет назад неизвестно где… Стоп, Ольга, помнится, рассказывала, что оставила его на Светораду… А Светорада здесь, в Царьграде. Неужели она все знала о княжиче, неужели что– то сболтнула ромеям? Ведь когда Олег виделся с княжной, она ничего не говорила про Глеба. Правда, тогда у них было слишком мало времени, и он, в основном, ставил ей условия, пояснял, что необходимо сделать.

– Ну и что же, что это Глеб? – невозмутимо спросил Олег. Голос спокойный, глаза холодные, поза расслабленная.

– Это сын князя Игоря и смоленской княжны Светорады.

Вот тут Олег невольно усмехнулся. Потом хмыкнул и рассмеялся. А вместе с ним заржал и княжич Ингельд, стали похохатывать остальные. Ромеи смотрели сумрачно и зло, испуганный Глеб отвернулся, приник лицом к Ипатию. И это вдруг тронуло сурового князя. Вспомнил, как Ольга почти год таилась от всех, молча горюя о сыне, просто таяла на глазах… Вспомнил, как Игорь вдруг не сдержался, расплакался, узнав о пропаже Глеба. Да, есть на Руси люди, которым этот ребенок очень дорог. Но при чем тут Светорада Смоленская?

Олег огладил светлые усы.

– Ври, ври, да не завирайся, грек. Светорада Смоленская никогда не была настолько близка с Игорем, Рюрика сыном, чтобы понести от него. Мужем ее был один из моих воевод, потом хазарский царевич, потом ты… как я понял. Пока ее кесарь у тебя не вытребовал. Однако она не мать этого ребенка. Перуном в том клянусь! И если бы ты спросил ее… Пусть она подтвердит, а иначе… Ошиблись вы, ромеи достославные.

Ипатий был ошарашен. Светорада не мать Глеба? Такое ему и в голову не приходило. Хотя… Он вдруг подумал, что Глеб совершенно не похож на Янтарную. Тем не менее Ипатий готов был поклясться, что мальчик чем– то поразил русов.

– Надо позвать Ксантию, о наивысочайший, – обратился Ипатий к базилевсу.

Лев помолчал немного, потом велел привести молодую женщину. Александр при этом нахмурился. Ему уже доложили, что его невеста была шпионкой русов, и он все еще пребывал в шоке от этого известия. Порой он злился, порой начинал говорить, что такое невозможно, защищал ее, а то вдруг требовал пытать Янтарную и разражался тирадами, что ее измена унизила его. Временами кесарь вспоминал, что его невеста беременна.

Когда Ипатий вышел из шатра и велел Варде привести Ксантию, тот изменился в лице.

– Нет! Я спрятал Янтарную, ее не найдут!

– Глупец, – рассердился Ипатий. – Пока ты тут… Понимаю, что ты не был в Палатии, не знаешь новостей. Ксантию выдал Иоанн Куркуас, и Прокл опять доставил ее под стражей в Вуколеон. А теперь базилевс хочет видеть ее. Иди за ней. Она там. – Ипатий указал в сторону Золотых ворот, где стояла свита базилевса, и добавил: – Я сам посоветовал привезти ее сюда.

Он смотрел, как медленно двинулся в сторону ворот Варда: плечи опущены, голова поникла. Конечно, Ипатий понимал его. Но понимал и то, что после сообщения Куркуаса, доложившего, что доместник схол привел к нему в дом Янтарную, которую отправили в Вуколеонскую тюрьму, его сын остался на своем посту только благодаря неразберихе, царившей в городе. Иначе бы его уже казнили за измену… Ибо идти против воли императора всегда считалось изменой. Нет, Ипатий ни за что не хотел потерять сына, ведь он был единственным, что у него еще осталось. И он был доволен, увидев, что Варда возвращается вместе со Светорадой.

Княжна была в простом сером платье, ее плечи и голову покрывала широкая светлая шаль. И шла она… Ипатий даже зажмурился – такой гнев вдруг охватил его. Янтарная смотрела только на шатер, где шли переговоры. Она просто рвалась туда, шагала быстро, шаль ее развевалась, глаза горели.

Когда они поравнялись с Ипатием, Варда вдруг удержал ее за руку.

– Нет. Отец… Она ведь ждет моего ребенка…

Светорада никак не отреагировала. Ее лицо заливал румянец, она глаз не могла отвести от белого златотканого шатра, под полог которого уводила ковровая дорожка и который находился так близко от лагеря русов. Понимала – сейчас решится ее судьба!

– Лживая сука! – вдруг по– русски выругался Ипатий.

По– прежнему никакой реакции. Она была уже там, ей не было дела ни до них, ни до Византии.

Варда почти взмолился:

– Но отец…

– Не верь ей! Палатий сделал из нее истинную интриганку. Как далеко она ушла от той светозарной девы, которую я когда– то без памяти любил!

Наконец Светорада все же повернулась. Смотрела и молчала.

– Идем, – сказал Ипатий, грубо взял ее под руку и почти втолкнул в шатер.

Именно по тому, как она появилась в шатре, бесцеремонно подталкиваемая Ипатием, Олег понял, что со смоленской княжной не все ладно. И хотя ему донесли, что кесарь едва ли не день свадьбы уже назначил, по виду Светорады не скажешь, что ее привели из Палатия. В отличие от знатных ромейских женщин, которые любят щеголять, княжна была в простом помятом платье, без каких– либо украшений. И еще Олегу показалось, что она заметно поправилась в стане. Может, непраздна?..[172] Вот уж совсем некстати. Наверняка теперь Светораду выставят как упрек… как нечто, с чем нужно считаться… Чтобы понять это, и Вещим не надо быть. И Олег только положил ладонь на руку Ингельда, когда тот чуть не бросился навстречу сестре. Не время еще!

Светорада сразу обратила внимание на Ингельда, скользнула взглядом по лицу Олега, заметила и Рулава, который тепло улыбнулся ей. Позже узнала и ярла Фарлафа. Этот никак не отреагировал на ее появление, хотя ранее, будучи в Киеве, немало рассказывал своим землякам о помощи смоленской княжны в предместье Святого Маманта. Однако ее глаза искали среди русских послов еще одного человека. Но не увидела и, вздохнув, опустила ресницы.

– Подойдите сюда, Ксантия, – почти нараспев произнес базилевс.

Александр, плотно сжав губы, вцепился в резных грифонов на подлокотниках кресла и даже не повернулся к ней.

Светорада смотрела на окружавших ее людей и чувствовала, как от волнения замирает сердце. Они спрашивали о Глебушке… о сыне. Но не о ее сыне. И когда все умолкли в ожидании ответа, когда она увидела устремленные на нее со всех сторон взгляды, когда поняла, что пришло время отвечать за все…

Княжна заговорила, обращаясь к Глебу. По– русски. Чтобы свои поняли.

– Ты всегда был моим маленьким мальчиком, Глеб. Но не я тебя выносила под сердцем, не я родила. А твоя родная мать – достойная и прекрасная княгиня Ольга с Руси. И нет матери для тебя лучше, чем она, поверь мне. Я же… Доля свела нас с тобой. Ты маленький был, мать свою уже не помнил, вот и стал кликать меня мамой. И я отозвалась. Когда ты подрастешь и поумнеешь, я расскажу тебе все…. А тогда, в далекой бескрайней степи, Ольга Русская ускакала на коне, уводя за собой врагов от тебя, но, видимо, позже не смогла вернуться. Смогла бы – непременно приехала. Ибо она необыкновенная. И ты полюбишь ее, когда вы встретитесь.

Глаза мальчика наполнились слезами, подбородок задрожал.

– Матушка…

– Ольга – княгиня пресветлая. И когда ты улыбаешься, становишься похож на нее.

Они говорили так, будто и не было рядом никого. Не замечали, как перешептываются остальные, как растерявшийся было Ипатий стал переводить ее слова. И только когда всхлипывающий Глеб сложил руки и стал читать молитву, княжна наконец огляделась. Увидела задумчивое лицо Олега, заметила ободряющую улыбку Ингельда. А вот Стемы не было… Матерь Божья, где же ее ясный сокол? Не случилось ли с ним беды? Нет, Ингельд бы так не улыбался, если бы знал что– то худое. Да и ранее заигрывавший с ней Рулав не сидел бы, скромно опустив очи. А вот Александр теперь не сводил с нее глаз. Она чувствовала, как смотрит на нее кесарь, но не поворачивалась к нему.

– Теперь ты понял, Олег, – неожиданно громко обратился к варвару базилевс, – понял, кого мы сохранили для тебя? И разве такой дар не стоит того, чтобы ты не алкал большего, чем мы можем тебе дать?

Глеб по– прежнему молился. Ипатий смотрел на мальчика, и глаза его увлажнились. Олег же будто не замечал, какого христианина сделали из его внука. Ну не совсем внук, но все– таки своя кровиночка. Игорь, сын сестры Олега, жены Рюрика, приходился ему родным племянником, Ольга же была дочерью названой. Тем не менее Олег торговался, выставляя условия. Требовал, чтобы русы получили право беспошлинно торговать в Царьграде, чтобы им дозволили селиться всем вместе, чтобы права их были обговорены со всем почетом и уважением. И еще требовал дани, отчего Лев упрямился особенно. Олег пошел на некоторые уступки. Сперва заявил, что ромеи должны дать русам шелков на паруса для возвращения домой, но, взглянув на маленького Глеба, молвил: пусть шелка выдадут только витязям из подвластных Руси племен, а примкнувшим и простые подойдут. Ну и корабли ромеи должны им починить, если не хотят возместить своими.

Потом они долго торговались касательно греческого огня. Тут Лев был категоричен: не бывать этому! Разве то, что они отдают Олегу его внука, не повод, чтобы русский князь уступил? Олег снова согласился. Сам понимал, что требует невозможного, как понимал и то, что ромеи не заплатят столько золота, сколько он требует. А так, ради Глеба, его уступка могла быть даже принята русами. На Руси его поймут, ибо это выглядит почти благородно.

Светорада в какой– то миг почувствовала, что она не нужна тут. Даже Ингельд, перестав глазеть на сестру, шумел и в пылу что– то доказывал. Олег и воеводы переговаривались, Рулав еле успевал переводить. А она стояла, замерев на месте, не зная, что ждет ее саму. И вдруг император произнес:

– Мы сможем согласовать наши договоры, записать и принести клятву в верности над ними, и этого будет вполне достаточно для союза с Русью, но я хотел бы, чтобы вы, кроме прочего, поставляли своих воинов в ромейское войско. Это будет выгодно как нам, так и вам. Ибо мы хорошо за них заплатим. А залогом этого договора станет брачный союз между нашим братом Александром и русской княжной.

Светораде показалось, что земля уходит у нее из– под ног. Неужели… Она увидела, как на нее смотрит Олег, увидела, как вспыхнули его зеленоватые глаза. Чтобы дева с Руси стала признанной женой кесаря, чтобы весь мир о том прознал!.. Олег мог бы гордиться подобным союзом. Для него честь Руси была превыше всего.

В шатре стало так тихо, что было слышно, как хлопает полог под налетающими порывами ветра. Олег внутренне ликовал. Свершилось! Русь не только признали, в ней видят равную! Весь мир про то узнает. И эта молодая женщина… Эта вертихвостка Светорада не только прославится, она явит собой Русь всему миру!

До самой же Светорады ему не было никакого дела. Заметил лишь, как она поднесла руку к горлу, вцепилась в складки шали и стянула ее с головы, словно ей не хватало воздуха, словно вот– вот упадет. Глупая девка, да неужели она не хочет этого? Вон и брюхата поди… от кого же, если не от Александра… Хотя, может, и от Стемки. Неожиданная мысль о Стемиде заставила Олега взглянуть на ситуацию по– иному. Этого дикого Лодьира, Рысь хищную, такой расклад вряд ли устроит. А он сейчас в Царьграде, его люди удерживают все побережье Золотого Рога. И Стемид столько раз напоминал Олегу, как нужна ему смоленская княжна. Жена, говорил. И если он про то узнает… Этот бешеный может и сорвать переговоры, кинет своих головорезов на Царьград, чтобы получить княжну. Ведь ради нее, ради Светорады Смоленской и шел сюда Стемка Стрелок, головой рисковал, на стены неприступные взбирался.

А еще Олег почувствовал, как на него смотрит непривычно притихший Ингельд. Голубые глаза словно светятся. Что у него на уме? Будь они один на один, Олег уломал бы упрямого княжича. Но Ингельд не мудрый Асмунд, он прежде всего друг Стемида, воинский побратим, а для такого, как этот неугомонный смоленский княжич, воинская дружба важнее того, что его сестра возвысится так, как и сам Олег не смел мечтать. И за Ингельдом тоже рать. Нет, Олег не может рисковать.

Они со Светорадой теперь смотрели друг на друга. Вертихвостка Светорада Смоленская… Надо же, с какой ерундой Олегу приходится возиться, сколько мороки из– за нее. Но она неотрывно смотрела на него, и глаза ее были, как у ее матери Гордоксевы, а ликом похожа на друга Олега Эгиля Золото. И в душе князя вдруг шевельнулось что– то человеческое. Подумал: она и Глеба уберегла, и помогала, и шпионила, и выполнила все, что он от нее потребовал, не ушла, не сбежала со Стемидом, а осталась выполнять его наказы в Царьграде. За что, похоже, и пострадала, как догадывался Олег. И после того как княжна решилась на подобное и про это узнали, ей несладко будет сызнова приживаться тут, даже если кесарь и возьмет ее в жены.

Олег вздохнул и опустил голову. Ах, как бы он мог поторговаться за нее! Но не стал. Ему, по сути, и дела не было до Светорады, да и злато, какое за нее можно было бы получить, его не так уж волновало. Вот слава Руси – это да. Но Вещий, судя по всему, добился желаемого, есть у него эта слава!

Помедлив, Олег сказал:

– Эта женщина, пресветлый царь, действительно высокородна и именита на Руси. Ей в удел родители оставили целый город. А таких нарочитых[173] женщин у нас силком никуда не тянут. Вот пусть она сама и решает свою долю: либо ей в злате и славе жить цареградской, либо уехать на Русь и там поселиться.

Не дождавшись ответа, князь вздохнул тихонько. Сам понимал, что глупая девка себе пожелает. Эх, нет у нее государственного ума его разумницы Ольги. А еще услышал, как рядом шумно и облегченно выдохнул Ингельд. Тоже небось понимал воевода неугомонный, что сестрица его сейчас запоет. Ну да, как говорят на Руси, яблоко от яблони недалеко падает. А они одной породы.

Светорада потрясенно молчала. Все повернулись к ней, ждали ее слова, а она смотрела только на Олега. Вещий же будто и не видел княжну, взгляд его был устремлен куда– то поверх ее головы. Но Светорада уже поняла: свершилось!.. И словно из далекого далека различила полузабытый голос смоленской ведуньи Угорихи: «А возвысит и утешит тебя тот, кто смотрит как будто поверх тебя, кому ты совсем не нужна…»

Она с трудом проглотила ком в горле:

– Если уж так…

Собственный голос казался ей незнакомым.

Внезапно с плеч Светорады словно свалилась неимоверная тяжесть, и она выпрямилась, дивясь этой удивительной легкости. Как же давно она не ощущала свободы, когда могла решать все сама! По своей воле! И княжна вдруг, почти не понимая, что делает, закинула руки за голову и закружилась, будто в каком– то танце. Она даже не ощущала на себе взглядов, не думала о собравшихся, она вновь становилась Светорадой Смоленской, которая могла плясать от радости. Когда же она немного опомнилась, уронила руки и стояла какое– то время, прикрыв глаза. А затем… Нет, она еще не могла позволить себе вновь стать той девочкой, которая когда– то беспечно плясала на потеху толпе. Она еще должна…

Княжна глубоко вздохнула и, прижав руку к груди, повернулась к императору. Не пала ниц, не поцеловала, как положено по церемониалу, его пурпурные сапоги, а поклонилась низко, по– русски коснувшись рукой земли.

– Благодарю за великую честь, о светлейший. Вовек не забуду твоей доброты. Но позволь мне все же принять родительское наследство. Да и не получилось у меня стать своей в Палатии, не по мне равняться с иными достойными патрикиями. Поэтому я осмеливаюсь отказаться от предложенной мне великой чести. В молитвах же непрестанно буду молить за тебя Бога и Его Пречистую Матерь.

Лицо Льва оставалось бесстрастным. Только чуть кивнул и повернулся к Олегу:

– Итак, когда мы обсудим вопрос о наеме войск на службу Византии? Твои воины – великие герои. Почту за честь, если они станут служить под моим стягом.

Александр по– прежнему сидел, словно изваяние, даже не повернулся к Светораде, хотя она и смотрела на него, прощалась мысленно. Ведь когда– то любила его…

Переговорщики стали расходиться, и тогда Александр, прежде чем покинуть шатер, все же подошел к Светораде. В глаза не смотрел, его длинные густые ресницы были опущены.

– Пути Господни неисповедимы. Может, и впрямь так будет лучше для нас обоих. Но одно хочу попросить… – Он наконец поднял на нее глаза, обжег голубым блеском сдерживаемого внутри огня.

– Твой ребенок… Это ведь мой?

Она не решилась сказать правду, но не стала и отказываться. Пусть думает, что его.

– Назови своего сына в мою честь, – неожиданно попросил кесарь.

Он сказал это быстро, негромко и с какой– то молящей интонацией. Потом резко повернулся и вышел. Светорада из шатра видела, как он садился на коня, как развернул его, поехал, все ускоряя ход и тем самым нарушая торжественный отъезд кавалькады. Александр всегда был таким порывистым… безрассудным… И сам никогда не знал, что ему нужно.

Ее окликнул Олег:

– Княжна Светорада Смоленская!

Он уже поднял полог шатра, стоял, удерживая подле себя вздрагивающего от плача Глеба. Ждал.

Ничего, еще чуток подождет.

– Я сейчас.

Она подошла к стоявшим в стороне Ипатию и Варде. На Варду жалко было смотреть, но Ипатий держался с достоинством. Только удивленно вскинул брови, когда она крепко пожала им обоим руки.

– Ипатий, Варда… Храни вас Бог! Тебя, Ипатий, я никогда не забуду. И знай, я по– своему любила тебя. Ты некогда спас меня, ты сделал из меня христианку, ты… так долго был отцом Глебу. Пусть же все плохое останется в прошлом. Ты мудр и должен понять, что сам рок препятствовал нам воссоединиться. В таких случаях на Руси говорят: не судилось.

Ипатий вдруг часто заморгал, его плотно сжатые губы стали мягче. Светорада же тараторила, дабы успеть попросить об одолжении. Сказала, чтобы он передал от нее поклон Дорофее, которая была для нее не наставницей, не служанкой, а подругой милой. И она никогда ее не забудет.

А затем повернулась к Варде:

– Я была бы тебе негодной женой, Варда Малеил. Ты ведь теперь согласен называться родовым именем Малеилов? И вы вместе. Значит, ты не одинок. А я… Говорю же, не такая жена тебе нужна. А та, которая нужна… Ждет тебя в феме Оптиматы дева пригожая, доброго нрава и красивая, Грацианой зовут. Ждет и верит, что ты судьбой ей назначен. Она сирота, и ты мог бы стать ей хорошим мужем и защитником.

Варда резко отшатнулся, лицо его стало жестким, но Светораду это не остановило.

– Сватать тебя не буду, но встретиться вам надо. Я от души желаю вам счастья.

Княжна отступила от него, не дожидаясь ответа. Все. Она отдала последние долги. Ничего не стала говорить Варде про ребенка, а то и этот попросит, чтобы его именем нарекла. А что, если девочка родится?

Светорада отвернулась, опустила за собой полог, словно отгородив все, что связывало ее до сего мига с Византией. Впереди был поднят другой полог, где ее ждали, откуда лился свет, тянуло свежим ветром, от порыва которого волосы княжны взлетели, заискрившись на солнце. И она шагнула туда, к своим. Она шла к Стеме!

Но его еще не было. Зато она попала в медвежьи объятия брата, ее вдруг стал обнимать и ярл Фарлаф, а там и пригожий Рулав не упустил своего шанса приголубить красавицу, даже Карл, только сегодня увидевший ее, тоже захотел прижать княжну к себе.

– А ну, уберите руки, охальники! – шумел Ингельд. – Не ваша она, к ней Стемида позвать надо. Руки прочь, говорю, замучаете.

Однако же сам Ингельд подхватил и закружил сестру, а потом, прежде чем она опомнилась, поднял ее и усадил себе на плечо. Светорада только взвизгнула, испугавшись, как бы это не повредило ее ребенку. Вон как он взбрыкнул в ней, то ли испугался, то ли возликовал. Ибо сама Светорада ликовала, смеялась, веселилась, смотрела на весь мир сияющими от счастья глазами.

На плече Ингельд и вынес ее к своим, словно ценный трофей, отнятый у ромеев. И так она была хороша в этот миг, излучая сияние счастья, так развевались ее золотистые волосы, горели янтарные глаза, так весело она хохотала, что русы не смогли не откликнуться на ее радость. Казалось, вся эта толпа облаченных в железо и кожу бородатых измученных воинов вдруг возликовала. Сейчас смоленская княжна Светорада словно олицетворяла для них победу, они вдруг поняли, что их поход успешно завершен, они победили и теперь можно расслабиться, радуясь от души. Они и радовались. Орали, грохотали оружием, выкрикивали славословия. Даже перепугавшийся сперва Глеб, на щеках которого еще не высохли слезы, принялся вдруг озираться и хихикать. И только взвизгнул, когда и его подхватили, стали носить на руках, поднимать над собой. Глеб ведь тоже был их трофеем. И весьма ценным.

Но многие из воинов уже кричали во всю глотку:

– Стемида зовите! Рысь нашу неугомонную. Пусть сообщат Стрелку, что его жена ждет!

Светорада, еще не успевшая опомниться, все же понимала, что счастлива она будет лишь тогда, когда обнимет Стему. И она ждала. А потом увидела показавшуюся на водах Пропонтиды «Хищницу» и Стемида, стоявшего возле высокого штевня. Рысья личина была откинута, и ветер трепал его длинные светлые волосы. Светорада стала пробираться к пристани, но ее опять подняли, понесли. Стема, увидев Светораду над головами воинов, едва не прыгнул в воду с корабля. Хорошо, что стоявший рядом варяг удержал его. Лицо варяга было покрыто татуировкой, волосы развевались. «Неужели Скафти?» – подумала Светорада и тут же забыла о нем, ибо сейчас она смотрела только на одного человека. Главное, что перед ней был ее Стема. Стема!

Ему не дали сойти на доски пристани, тоже подхватили, понесли, передавая из рук в руки. Он сперва вырывался, но потом смирился, хохотал и не сводил взгляда со своей желанной жены, которую, как золотистое знамя, несли к нему на плечах. Так они и встретились над всем войском, обнялись, стали целоваться, смеяться, хохотать. А вокруг царило всеобщее ликование. Мир, победа, любовь!

Только через время, когда Олег все же потребовал какого– то порядка, Стемку со Светорадой опустили на землю и они смогли прильнуть друг к дружке, застыли среди шума и рева, стояли обнявшись, словно и не было вокруг никого. А может, и впрямь не было. Люди стали расходиться, посмеиваясь и ликуя. И тогда Стема повел Светораду за собой. Куда? Он и сам не знал куда. Они просто шли, не разбирая дороги, не сводя друг с друга глаз, а люди покорно расступались, освобождая им путь.

Все– таки Скафти был хорошим другом. Незаметно возникнув сбоку, он увлек их, ничего не замечающих, к какому– то не сильно пострадавшему строению, закрыл за ними дверь. А они будто и не заметили, что наконец– то остались одни. Но они и были одни с момента встречи. Стояли и смотрели друг на друга. По щекам Светорады текли светлые прозрачные слезы, да и по суровому обветренному лицу Стрелка стекали слезинки. Он не замечал их. Просто смотрел на нее и не мог насмотреться. Они были вместе, вдвоем – и это было непередаваемо.

– Родная моя…

– Ты пришел, Стема. Я так ждала!

– Ты нужна мне, Светка! Ты и я – это ведь целый мир.

Она пыталась взять себя в руки, чтобы сказать ему, что он и она – это еще не все, что их уже трое. Наконец– то она сможет не лгать, а открыться тому единственному, от которого всегда мечтала иметь ребенка!

И сказала. А он будто только теперь заметил некую перемену в ней. Сперва опешил, а потом откинул голову и захохотал. Счастливо, бесшабашно, оглушительно.

– Да я сами небеса держу руками!

И словно испугался на миг.

– Как подумаю, что если бы…

Она зажала ему ладошкой рот. Все это уже позади. Все позади. А впереди… И она только и спросила:

– Это ведь навсегда, Стема?

Его глаза полыхнули сильным уверенным светом.

– Навсегда, Светорада! И это уж как боги святы!

Эпилог

В месяце листопаде[174] Днепр обычно начинает сковывать льдом. Но в этом году погода оказалась щедра на тепло. И хотя было слякотно и серо, хотя моросили дожди, а по утрам на земле лежал иней, никого из собравшейся на большой пристани Смоленска толпы не удивило неожиданно выглянувшее солнце.

– Милостива в этот солнцеворот[175] Морена– Зима.[176] Не посылает ветров и буранов, вон даже солнышко Хорос выехал на небо на золотой колеснице, разогнал тучи тяжелые.

– Не иначе как для того, чтобы нашу новую посадницу порадовать, – переговаривались люди, – представить ей Смоленск– град во всей красе.

Смоляне еще с утра стали сходиться к реке у пристаней. Принарядились, чтобы себя показать да на людей посмотреть. Ну и хотелось, чтобы новая посадница увидела, каковы они, кривичи смоленские.[177] Не голытьба какая, а люд торговый, нарочитый и уважаемый.

– Отчего только к нам бабу направили? – спрашивали многие у старого воеводы Михолапа. Настолько старого, что смоляне уже не раз подумывали поставить главой городского ополчения кого помоложе, однако все тянули, не разрешали этот вопрос. Надеялись, что кто– то из княжичей смоленских этим вопросом займется: ведь и княжич Ингельд наезжал сюда, живя в отцовском тереме, и Асмунд мудрый на время селился. А Михолап, он что… Вел себя тихо и спокойно, никому не мешал, только пост занимал да за порядком следил. Хотя и сам порой поговаривал, что устал от службы, что надо кого– то иного, более молодого да ярого на место воеводы определить.

– То, что солнце вышло, добрый знак, – опять отмечали смоляне, согласно кивая друг дружке высокими меховыми шапками. Кто– то уже и кафтан теплый распахнул, кто– то полушубок скинул с плеч. Вон как с неба– то припекает рьяно, чисто весна, заблудившись, к ним в Смоленск завернула.

Нарядная жена местного кузнеца Дага, именем Потвора, даже пожаловалась, что совсем взопрела в своей куньей шубке. Но скидывать такую красу не стала бы ни в коем разе. Вот и стояла, парясь в мехах, толстая, важная, в расшитой речным жемчугом кике нарядной.

Ее муж спрашивал:

– Неужто княжич Ингельд так и обмолвился тебе, кого из Киева к нам посадницей отправят?

Потвора только хмыкнула. Вот же, все не угомонится ее ревнивец муж, все позабыть не может, что по молодой дурости она с Ингельдом якшалась. Дагу Потвора уже пятерых детей принесла, а он все ревнует, когда Ингельд порой его жену по старой дружбе весело затрагивает. Но ведь по дружбе, а не иначе. Росли– то они как– никак в одном тереме князя Эгиля Золото. А теперь Потвора солидная мужняя жена, ей свое положение блюсти надо. Ингельд же как был неугомонный, так и остался. Приедет, нашумит, попирует, девушек-смолянок подразнит – и был таков. Когда его младший брат Аскольд посещает Смоленск, тот ведет себя поспокойнее, чинно и благородно. Аскольд во все дела вникнет, со всех спросит, да и судит по Правде Смоленской мудро и скоро. Но надолго не задерживается, возвращается в стольный Киев, где в боярской Думе к его речам даже князья прислушиваются. Ну а град живет сам по себе. Однако неладно все же без главы, нехорошо это, нужен тут кто– то, чтобы и князей с полюдья[178] встречать, и с вече городским дела решать, и слово веское сказать, когда надо. Вон в Чернигове свой князь– посадник есть, и в Любече такой имеется, в Переяславле своего князя поставили, даже в Ростове дальнем, говорят, посадник Путята князем себя величает. А Смоленск чем хуже?

Вдруг в толпе на берегу кто– то закричал:

– Едет, едет! Вон струги на реке показались!

Собравшиеся сразу оживились, головы как по команде обратились в сторону, где появились на реке три идущих один за другим корабля. Были видны раздутые ветром пестрые паруса, вздымающиеся ряды весел, которые направляли корабль против течения в сторону возвышавшегося на днепровских холмах Смоленска.

Кто– то в толпе сказал:

– Никак первой идет ладья Стемида Лодьира, «Хищница».

Этот корабль в Смоленске знали. Местный парнишка Стемка Стрелок так возвыситься сумел, отличившись своей удалью, что стал ватажком варяжской дружины. Он порой наведывался в Смоленск, его тут хорошо помнили и гордились, что их земляк смог стать таким соколом, что даже варяги суровые его главенство признали. Кто– то из смолян разглядел Стемида, стоявшего у высокого штевня, подле оскаленной морды с острыми ушами, и подивился: вон какой важный! В высоком шлеме, в богатом синем плаще с меховым оплечьем поверх мерцающей длинной кольчуги. Но куда больше всех заинтересовала стоявшая чуть позади него женщина. Вся в светлых мехах, плащ ее на солнце горит золотом, видны и свисающие вдоль лица богатые колты на цепочках.

Корабли подплывали, с «Хищницы» уже был брошен канат, когда пришвартовывались, сходни на причал опустили. И новая посадница, подав руку Стрелку, гордо сошла по ним на смоленский берег. А там при всем многолюдье вдруг стало тихо. Так тихо, как может быть, когда только чудо невиданное замкнет все уста. Ибо была эта посадница необыкновенной. Нарядная, важная, а плащ на ее животе поднимался, как у бабы беременной бывает. Но не это подивило смолян. Ибо она была схожа… Личико такое пригожее, глаза светло– золотистые, брови темные вразлет, румянец, губки алые…

– Здрав будь, Смоленск достославный! – прижав руку к груди, немного склонилась новая посадница. – Здравы будьте, смоляне достойные. – И улыбнулась: – Что, не признали?

Люди смотрели во все глаза. Ведь о ней тут чего только не сказывали! И что Змей Треглавый унес их красу распрекрасную, и что хазары ее похитили, и что у печенегов сгинула, и что за моря уплыла в края далекие. И уже свыклись с тем, что пропала она для них. Но вот же она… княжна смоленская, Светлой Радостью нареченная!

И толпа взорвалась криками:

– Светлая Радость вернулась во град!

– Светлая Радость с нами!

– Слава! Слава княгине Смоленской, какая несет счастье и радость!

– Заживет теперь град! Светорада всегда удачу приносила!

– Она и в осень похмурую солнышко вернула. Вон как оно сияет!

«Ну насчет княгини – это они перегнули», – даже чуть нахмурилась Светорада, вспомнив, как строго настаивал Олег, чтобы выше звания посадницы она не метила. Но когда вся эта огромная толпа, словно прилив, всколыхнулась, когда люди, вопя и крича, кинулись в ее сторону…

Стемка едва успел предупредить своих, чтобы оградили посадницу. И его «рысята» сдерживали толпу, которая все напирала, шумела, ликовала. Светорада шла по раздвигаемому перед ней проходу между смолянами, смотрела на эти радостные лица, пожимала протянутые к ней руки, и сама не заметила, когда стала плакать. Плакала счастливо и легко, тут же улыбалась, вновь ловила чьи– то протянутые ладони, кого– то признавала, кого– то благословляла. Стема все время был рядом, оттеснял плечом самых настырных, заслонял, вел.

– Кто ж знал, что тут такое начнется!

Но его Светка, похоже, была только довольна. Вон как сияет, будто солнышко ясное. Да и день– то какой ясный вдруг выдался. Словно специально для ее возвращения домой. Ибо они наконец– то были дома.

Воевода Михолап, сам плача, как бугай, подвел Светораде коня под алым чепраком.

– Ну, теперь я могу быть спокойным за Смоленск! Такая посадница град не обидит.

Она же обняла его, как родного. И люди вокруг еще пуще зашумели, шапки подкидывали, в рожки гудели, ликовали, смеялись.

Стеме же было не до смеха. Не хватало еще, чтобы с его беременной женой что– то случилось в подобном столпотворении. И он перевел дух, только когда доставил ее в градский детинец, когда Светорада среди приветствующих ее и кланяющихся нарочитых мужей поднялась на крыльцо смоленского терема, вошла. Стема, махнув всем, чтобы ждали, закрыл за ней створки массивных дверей.

– Фух! – Он снял свой великолепный шлем и вытер запястьем лоб. – Насилу доставил. Ну и подняла же ты тут бучу, Светорада Смоленская!

Она стояла посреди пустой вотчинной гридницы. Знаменитой Золотой гридницы ее отца Эгиля Золото. Здесь было тихо, шум долетал только извне, а сквозь открытые вверху окошки потоками струился солнечный свет, вспыхивал на позолоченной резьбе ряда мощных деревянных столбов. Светорада смотрела на это великолепие, и ей казалось, что ни роскошь Священного Палатия, ни богатство хазарских дворцов каганата не может сравниться с ее отчим домом. Золотая гридница! Сколько раз она вспоминала о ней, как часто мечтала попасть сюда и как давно разуверилась в этом… И вот она дома!

Золотое сияние мерцало и переливалось в потоках ее слез. Она оглянулась, обняла Стему и несколько минут просто сотрясалась от плача.

– Ну чего же ты все ревешь, Светка? – услышала она мягкий, ласковый голос мужа. – Все ведь хорошо, так?

– Так, Стемушка! Так хорошо, как и представить себе не могла.

– Знаю.

Да, он понимал ее, как никто другой. Ее муж, ее любимый, ее друг и защитник. И она сладко поцеловала его. И когда в гридницу стали осторожно входить теремные люди, они застали свою посадницу целующейся со Стемкой Стрелком.

Позже бояре сказали, что они еще не гуляли на свадебном пиру своей княжны, а потому берутся устроить гуляние вскладчину, чтобы все видели, что не бедные люди тут живут. И хотя Светорада угадывала в их стремлении угодить новой посаднице и подольститься к ней – да и неловко ей было на восьмом– то месяце невестой выходить, – Стемка уговорил ее согласиться. Сказал, что и впрямь настоящего свадебного гуляния у них еще не было, а так они сразу и свадьбу отгуляют, и приезд посадницы отпразднуют. Знал, что говорил: его хозяйственная Светка не могла не оценить подобного двойного пира, да еще за счет купцов и бояр смоленских, без того чтобы закрома смоленские опустошать по такому случаю. Она и оценила. Сама за всем следила, милостиво дары принимала да поздравления выслушивала. А уж гуляли они… Гуляли всем Смоленском!.. Так, что дым коромыслом!

Но посаднице предстояло приступать к своим обязанностям. Олег дал Светораде немало поручений, и ей следовало браться за множество дел сразу. Перво– наперво она созвала бояр и купцов на Думу, завела речи о делах насущных. Нарочитые мужи только переглядывались: надо же, и умаслили ее, и одарили, а она вон как строго спрашивает, наказы дает властно и напористо – не отвертишься. И это их легконогая княжна Светорада, плясунья бездумная? Н– да, такой палец в рот не клади.

Одним из ее первых указаний было назначение на пост смоленского воеводы вместо старого Михолапа ее мужа Стемида. Михолап почти с охотой передал Стрелку свою булаву старшего воина.

– Теперь я и на покой могу удалиться. Знаю, прирожденный смолянин хорошо охранять Смоленск станет.

А потом, едва они шумно и весело отпраздновали положенные дни корочуна,[179] как уже через седмицу Светорада родила сына. И велела назвать его Александром, как некогда просил ее византийский кесарь.

Стема недоумевал:

– Не наше это имя, ромейское. Или же ты… – Он с прищуром посмотрел на жену из– под длинного чуба. – Или ты так кесаря своего почтить хочешь?

Хочет. Но не скажешь ведь о таком. И Светорада ответила, что нарекла сына в честь великого воителя Александра Македонского. Как– нибудь она расскажет о нем, но позже, когда от родов отойдет.

Стема смирился. Сын ведь у него, радоваться надо. И, как отметил пришедший по поводу рождения внука из глухих дреговических лесов волхв Кудияр, мальчонка на Стему очень похожим уродился. Стемка радовался этому так, что весь город заставил гулять. По вечерам же слушал, как его жена рассказывала о македонском царе Александре Великом, который завоевал полмира и прославился на века. Светорада всегда была хорошей рассказчицей, ее слушали все: и Стемка, и гостивший у них до отъезда в Ростов Скафти, и седой Михолап, и покачивающая колыбель с младенцем старая нянька Текла. Жива была еще старушка, хотя и смотрела подслеповато, но по терему семенила мелкими шажками бойко, всем указывала и всех наставляла. А ворчавшего на ее суету и самоуправство Стему подкупила единственной фразой:

– Ты еще мальчишкой– баламутом был, а я уже видела, что вы с моей ясочкой ладная пара!

В тот год они впервые принимали приезд княжеского полюдья, и Олег Вещий был весьма доволен, как подготовила Смоленск к их прибытию Светорада. Еще поведал, что по весне он отправит в Византию, как и было договорено, отряд воинов-русов. Возглавит его молодой воевода Орм, сын Аудуна, так что пусть Скафти попрощается с братом – долго им свидеться не придется.

Еще в ту весну в Смоленск приехала княгиня Ольга с сыном Глебом. Ольга была печальна, а Глеб так и кинулся к названой матери. Вечером же, когда Ольга и Светорада сидели у окошечка высокого терема, княгиня пожаловалась посаднице, что никак не получается у них с Игорем приручить сына. Все бы он молился да убегал на Подол,[180] где христиане собираются для своих молитв, а Игорю Глеб сказал, что не хочет обучаться ратному делу, так как проливать кровь – это грех. Нет, Ольга не винила бывшую христианкой Светораду, что та приучила сына к чужой вере, наоборот, княгиня благодарна, что она спасла и вернула ей Глеба. Да только не ужиться Глебу среди воинов и воевод, и это гневит Игоря. Мечтает князь, чтобы Ольга родила ему иного сына – и чтобы великого воина обязательно. А Глеба Игорь повелел отправить в Новгород, чтобы княжич жил там, где и самого Игоря детство прошло. Ибо Игорь надеется, что вольный дух Новгорода хорошо подействует на робкого Глеба, а еще желает, чтобы в Киеве люди не судачили о том, что у князя– витязя сын боится крови.

Пока же иных детей у Ольги не было. Светорада утешила подругу, говоря, что она сама долго не могла понести, ныне же вон какого богатыря родила! Ольга слабо улыбалась. Что ж, возможно, и ее боги не обделят достойным наследником для Руси.[181] Расстались они тепло и приветливо, да и потом часто виделись, и всегда дружелюбно.

Через два года, когда Светорада была беременна своим вторым сыном, Олег явился в Смоленск вместе с братом посадницы Асмундом, думая уговорить Светораду отправиться в Царьград для участия в переговорах с ромеями. Но Стема лишь прищурился и так на князя глянул, что Олег больше не предлагал. Да и куда было являть при ромейском дворе послом беременную бабу? Вот и ограничился разговорами, совета спрашивал. Олег уже давно понял, что не ошибся, решив сделать Светораду посадницей в Смоленске. Князь был высокого мнения о ее уме и наблюдательности, считался с ее опытом. Они сидели втроем – Олег, Асмунд и Светорада, – обсуждая предстоящие переговоры. Мужчины расспрашивали ее про ромеев, про их обычаи, советовались, как бы все уложить, чтобы и ромеев надменных не задеть, но и свою выгоду соблюсти. По этому договору Русь многое выигрывала: и беспошлинную торговлю, и возможность получать так называемую «месячину», то есть полное содержание на полгода, пока торговать будут. Кроме того, следовало обсудить, как сделать, чтобы русских гостей селили всех вместе, в собственном подворье, какие, как сообщила Светорада, уже имеют в Константинополе арабы и латиняне. Светорада даже посоветовала, что неплохо бы такое подворье расположить в предместье монастыря Святого Маманта, где и корабли будут под боком в заливе Золотого Рога, и склады есть отменные, и торги недалеко. К тому же привыкли там к русам.

Асмунд гордился умом сестры, он сам не прочь был возглавить послов, ибо мечтал о поездке в прекрасный Царьград, о котором сестра ему столько рассказывала во время его наездов в Смоленск. И хотя Асмунда считали на Руси мудрым мужем и едва ли не первым советником князей, но все же былые хвори порой напоминали о себе. Асмунд то ходил соколом, а то вдруг слабел, чувствуя, как кости ломит, ноги подгибаются. Потому– то, несмотря на желание Асмунда, его оставили в Киеве, а в Царьград иных послов отрядили. И среди них по велению Олега Вещего отправлялся и Стемид. Светораду это не больно радовало, но любивший путешествия Стрелок согласился охотно. Светорада поучала его в дорогу, рассказывала про обычаи ромеев, указывала на их слабости, а где советовала и не настаивать. Вспомнила даже про золотых рыкающих львов у царского трона в Мангавре, чтобы ее соплеменников это чудо не слишком дивило, а ромеи не получили повод лишний раз насмехаться над дикостью варваров– русов. Поведала она и о том, что император любит, чтобы перед ним падали ниц, – это, дескать, расположит его особо. Но Стемка на слова жены только плечом повел. Сказал, что и Олегу– то кланяется не ниже пояса, хотя Вещий его князь и он ему клятву давал. А уж чтобы в ногах у каких– то побежденных Русью ромеев валяться… Это еще поглядим.

Вскоре отбыли. И Ингельд княжич, и рыжий Фарлаф, и Рулав, и воевода Стемид.

На Русь они вернулись только через два года, когда Олег уже умер от укуса ядовитой змеи и на Руси вокняжились Игорь и Ольга. И много чего поведал Светораде Стема по приезде. Но это уже после того, как с сыном Александром радостно встретился да понянчил маленького Гилю Смоленского. Так его тут все называли – Гиля, хотя изначально Светорада и нарекла его Эгилем, в честь отца своего. Стемка не мог нарадоваться на младшего сына, любовался златокудрым и ясноглазым мальчуганом, очень похожим на мать свою, Светораду Смоленскую… или на того же Эгиля Золото, как уверяла старушка Текла.

А после пиров и здравиц в честь вернувшегося воеводы Стемка со Светорадой долго предавались любви в своей опочивальне. А потом лежали рядом и разговаривали. Светораде было любопытно узнать все о его путешествии, и Стема рассказал, как прибыли послы русские в Царьград, как достойно их встретили базилевс Лев и самбазилевс Александр. Стема поведал, что, вопреки предупреждениям Светорады, русы все равно испугались рыкающих львов и распевающих самоцветных птиц, а вот падать ниц, как она упреждала, не стали. Их знакомый Орм, который уже вполне обжился в Палатии и сейчас возглавляет отряд варангов – так ромеи называют охраняющих дворец иноземных наемников с севера, – после приема даже пенял русским послам на то, что они себя бродягами неучтивыми выказали, не знающими истинного церемониала. Сам же Орм совсем оромеился в Царьграде, на Русь его и калачом не заманишь. А уж девки ромейские как на него смотрят! Да и есть на что поглядеть – красавец парень! Даром что со шрамом на щеке, полученным еще во время давнего набега хазар на Ростов.

Но договор русы все же и без валяния у ног императора состряпали, да такой, что и Олег, будь он жив, остался бы доволен. Но Олег Вещий уже превращался в легенду, и все больше о нем чудес сочиняли бродячие гусляры, воспевая подвиги князя под перезвоны струн. Игорю Русскому надо было еще очень постараться, чтобы такого почета заслужить. Ибо после смерти Олега иные племена бунтовать вздумали, так что молодому князю, из– за ранней седины как бы в насмешку называемому на Руси Старым, сразу пришлось в походы отправляться да показывать, что и он не лыком шит. Но об этом уже Светорада рассказывала, а Стема слушал, какие он славные дела пропустил, пока нежился в ромейских термах да смотрел скачки на ипподроме.

Стема же поведал ей другое. И о том, как понравился ему, несмотря ни на что, базилевс Лев, и о том, как сильно тот хворал, хотя и держался достойно. Ранее Стема всякое слышал про базилевса ромеев, будто он упрям и всякому чужому влиянию поддается. А вышло, что Лев проявил себя истинным правителем. Русы сперва надеялись, что им поможет бывший шпион Олега, некий Самона, который пользовался покровительством Льва, но оказалось, что император разочаровался в своем советнике и давно состриг того в монахи. Все сам решал, кто бы ему что на ухо ни нашептывал. А потом, когда ромеи веселились на бегах в день основания Царьграда, их правитель скончался в муках.[182] Трон же получил его младший брат Александр. Да– да, былой женишок Светорады, хитро подмигнул Стема, будто до сих пор в его душе сохранился отголосок ревности. И поведал, что если ранее, как сказывают, был Александр красив и пригож, то теперь стал тучен, нездоров и груб. А еще не очень умен. Так, по восшествии на престол Александр сразу же умудрился поссориться с болгарами и изгнать в ссылку столь прославленного воина, как Имерий. Новоиспеченный император объяснил свое решение тем, что теперь, когда прежде угрожавший Византии Андроник Дука умер у арабов в тюрьме, помощь Имерия вряд ли понадобится. Понятное дело, самоуверенному правителю держать подле себя столь популярного воина весьма невыгодно. В пылу своевольства Александр даже хотел оскопить маленького племянника– соправителя Константина Порфирородного, дабы права свои на власть закрепить. Но против оскопления царевича выступило большинство царедворцев, и Александру пришлось смириться и терпеть маленького племянника.[183] И все же он велел услать в монастырь мать Константина, базилису Зою. А помог ему в этом возвращенный из ссылки патриарх Николай Мистик. Старого же Евфимия Александр велел избить и почти полубесчувственного отправил в другой отдаленный монастырь. А вообще, пусть Светорада молит своего христианского Бога, что не стала женой Александра. Ибо более разнузданного и глупого правителя Стема еще не видывал. Новый император развелся со своей женой (Александр ведь женился на некой патрикии), а после этого возвысил своих приятелей Гаврилопула и Василицу, с которыми устраивал во дворце невиданные оргии. И вообще, у них там невесть что творится, поэтому послы поспешили уехать, пока безумства Александра не коснулись их самих. Но уже в дороге русов настигла весть о кончине Александра. Как им сообщили, он умер от излишеств и кровоизлияния.

Стема на миг умолк, ожидая реакции жены, но Светорада молчала, и он продолжил. Удивил ее сообщением, что толмачом во время переговоров им служил не кто иной, как Ипатий Малеил, который велел кланяться Светораде Смоленской. А еще Ипатий просил передать Светораде, что после того как его сын, некий Варда, был лишен поста доместника схол, он удалился в провинцию и стал жить в поместье Оливий. Как когда– то советовала ему русская княжна, Варда женился на местной девице Грациане. Ипатий этим доволен, говорит, что сын его счастлив с женой, а сам патрикий уже несколько лет как стал дедом. Он тоже собирался покинуть беспутный двор Александра и наверняка уехал оттуда, как только отбыли русские послы и в нем, как в переводчике, отпала нужда.

И уж совсем развеселил Светораду Стема, рассказав, что ее бывшая наставница Дорофея женила на себе корчмаря Фоку. Фока был из тех, кто не пожелал вернуться на Русь, когда уходило воинство Олега. Сейчас он очень важный, у него несколько странноприимных домов в Царьграде, а в предместье Святого Маманта он едва ли не самый главный по приему купцов. Но это если не считать его Дорофею. Ибо Фока беспрекословно подчиняется своей длинноносой чернявой женушке.

Светорада еще спрашивала, Стема отвечал. Поведал, что, когда они уже по пути домой останавливались в Херсонесе, до них дошла весть, что некий Константин Дука после смерти Александра вознамерился провести во дворце переворот, но погиб при попытке ворваться в Палатий. Его отрубленную голову кто– то из охранников дворца вынес через ворота Халки.

– Надо же, сколько всего произошло за это время, – задумчиво произнесла Светорада.

– Да, произошло, – повторил за ней Стема, глядя на свою красавицу жену, сидевшую на постели в светлом сиянии льющегося в окно лунного света. И придвинулся, потянул ее к себе. – Что мы все о ромеях да о ромеях, Светка? Давай и о себе подумаем.

Ну и подумали. Так постарались, что лишь чудом не разбудили спавшую за стеной Теклу. Но старая нянька с годами стала глуховата, спала похрапывая, так что только дивиться приходилось, откуда берется столь богатырский храп в тщедушном старушечьем теле.

Потом Стема уснул. А Светорада лежала рядом и думала о былом. Вспоминала свой побег перед свадебным пиром с Игорем, Ростов, Хазарию, печенежские степи, Херсонес Таврический, роскошную и надменную Византию. Куда только не заносила Светораду судьба, с кем только не сводила на ее непростом жизненном пути. Ее любили царевич Овадия и хан Таштимер, сумасбродный Яукилде и благородный патрикий Ипатий, кесарь Александр и воин Варда… Сейчас, добившись всего, чего она желала, Светорада при воспоминании о них могла признаться себе, что каждый из этих мужчин остался в ее памяти, к каждому она и поныне сохранила тепло в душе. Но это были отголоски былых чувств. Ибо всегда в ней жила уверенность, что сама языческая Лада соединила ее с тем, кто был рожден только для нее, а христианская Богоматерь, услышав ее, позволила соединиться с ним в водовороте бурных событий, остаться вместе, родить детей. И это такое счастье!..

Светорада прильнула к своему Стеме, вдыхала запах мужа, ощущала его силу, согревалась в его тепле. И знала: теперь их уже ничто никогда не разлучит!

– Светка, – пробормотал во сне Стема.

И она отозвалась:

– Я здесь. С тобой. И это навсегда.

Давно это было…

Примечания

1

Царьград – Константинополь (совр. Стамбул).

2

Понт Эвксинский – Черное море.

3

Об этих событиях рассказывается в романах «Светорада Золотая» и «Светорада Медовая».

4

Ромеи – так назывались жители разноэтнического населения Византии.

5

Сагион – плащ у византийских воинов.

6

Оптиматы – византийская провинция (в северо– западной части современной Турции).

7

Препозит – высокий чин придворного сановника, распорядителя дворцового церемониала. Обычно подобная должность доставалась евнухам.

8

Палатий – императорский дворец в Константинополе.

9

Далматика – длинная византийская туника.

10

Миртаит – высокий дворцовый чин.

11

Порфирородный царевич – наследник императора, рожденный в специальном дворце, Порфире, что указывало на его преимущество в праве престолонаследия.

12

Автократор – одно из названий византийских властителей, означавшее «самодержец».

13

Фема – административный округ в Византии, провинция.

14

Стратиг – глава военного и гражданского управления провинции. Таврика – старое название полуострова Крым.

15

Кукуль (наглавник) – род капюшона, который носили монахи в Византии.

16

Авва – уважительное название монахов, особенно духовных отцов.

17

Прокопий из Кесарии, или Прокóпий Кесарийский (между 490 и 507 – после 562) – византийский писатель.

18

Ипостратиг – глава всех войск в Византии.

19

Руга – своеобразная плата и дарения, которые получало окружение византийского императора.

20

Хартуларий – высокий чин, офицер, в чьем ведении находились солдаты фемы.

21

Ираклия – древний город Гераклея Понтийская; ныне турецкий город Эрегли на побережье Черного моря.

22

Веститоры – дворцовая гвардия.

23

Проэдр – в Византии председатель сената (синклита).

24

Древлянин – представитель древнеславянского племени, обитавшего на правобережье Днепра.

25

Стола – длинное платье.

26

Хламида – богато драпированный плащ, носившийся через плечо, так чтобы одна рука оставалась свободной.

27

Атриум – окруженный колоннадой внутренний двор.

28

Триклиний – главный зал в усадьбе византийцев, служивший местом для пиров.

29

Праздник Купалы – празднество на Руси в честь языческого божества плодородия Купалы. Отмечался очень весело и славился вольным характером.

30

Кассия – византийская монахиня и поэтесса, жившая в IX веке.

31

В Византии двузубые вилки (фурки) в то время были уже в широком пользовании.

32

Меряне – финно– угорское племя, обитавшее в окрестностях нынешнего Ростова.

33

Кебаб – блюдо из мелко нарубленного мяса, поджаренного на вертелах.

34

До раскола Церкви Папа Римский считался первым среди пяти христианских патриархов (Римский, Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский).

35

Друнгарий флота – пост, равный адмиральскому.

36

Каспийское море.

37

Арран – Азербайджан.

38

Об этих событиях рассказывается в романах «Светорада Золотая» и «Светорада Медовая».

39

Струнный музыкальный инструмент.

40

Динат – представитель земледельческой аристократии.

41

Император Лев Философ был вторым правителем этой византийской династии.

42

День святого Пантелеймона – 27 июля.

43

Хеландия – грузовой или военный византийский корабль, вмещавший до ста и более человек.

44

В 867 году возвышенный императором Михаилом III Василий Македонянин приказал своим людям убить императора во дворце Св. Маманта. Сам же занял престол как Василий I Македонянин, положив начало новой Македонской династии.

45

Самбазилевс – император– соправитель, брат императора.

46

Различные виды византийских кораблей.

47

Китай.

48

Одно из различий между православием и католицизмом заключалось в том, что католики причащались пресным хлебом, а не дрожжевым, как было принято у православных.

49

Лорика – короткий кольчужный доспех воина, кольчуга.

50

Схоларии – отряд в городе, столичное воинское подразделение.

51

Состав населения в Византии был разноэтническим, и армяне составляли в данный период немалую его часть.

52

Аксамит – шелковистая ткань с ворсом, наподобие бархата, прошитая золотыми или серебряными нитями.

53

Гиматий – плащ, широкий или узкий, драпирующийся, носимый наискосок и застегивавшийся под правой рукой. Его носили как мужчины, так и женщины; женщины часто накидывали край гиматия на голову, как покрывало.

54

Архивольт – узорчатая лепка, обрамляющая проем.

55

Эпарх – градоначальник в Константинополе.

56

Обол – мелкая медная монета.

57

Портик – крытая галерея, примыкающая к зданию.

58

Стена Феодосия – большая каменная стена, ограждавшая Константинополь со стороны суши. Она была возведена при императоре Феодосии II (408–450) в V веке.

59

Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Медовая».

60

Ярл – предводитель воинской дружины у варягов.

61

Тиверцы – южнославянское племя, обитавшее между Южным Бугом и Днестром.

62

Равдухи – воины, выполнявшие в городе полицейские функции.

63

Т. е. воин. Такие иносказательные выражения назывались у скандинавов кенингами.

64

Женщина (кенинг).

65

Один – верховный бог у скандинавов.

66

Ряд – договор.

67

Колты – длинные подвески вдоль лица.

68

Норны – вещие существа, которые прядут нить судьбы каждому из смертных.

69

Болгарский хан Крум (ум. в 814 г.) – осаждал Константинополь в 813 году, но не смог взять и ограничился выплатой дани.

70

Блазень – призрак у славян.

71

Род – божество брака и продолжения рода у древних славян.

72

Кика – нарядный головной убор замужних женщин на Руси.

73

Реликварий – хранилище святых мощей, деталей одежды, иных священных предметов.

74

Род Заутца возвысился при временщике Стилиане Заутца, на дочери которого, Зое, был одно время женат император Лев VI. После смерти Зои и ее отца члены семьи Заутца, чувствуя к себе негативное отношение двора, стали плести заговоры, но были разоблачены евнухом Самоной, после чего некоторых из них сослали и бросили в тюрьмы.

75

Митаторий – пристройка на южной стороне церкви Святой Софии, сбоку от алтаря.

76

Лор – парадная часть византийского одеяния в виде широкого украшенного шарфа, который надевался спереди на правое плечо и сложным образом обматывал тело, а свободный конец лора свешивался с левой руки.

77

Пурпур – этот цвет позволялось носить только членам императорской семьи.

78

Мистик – секретарь императора.

79

Камилавка – головной убор священнослужителей цилиндрической, слегка расширяющейся кверху формы.

80

Архонт – здесь: правитель.

81

Таблион – богато украшенная ромбовидная нашивка на плаще, указывающая на высокий пост его носителя.

82

Старое название Константинополя было Византий, и от него произошло само название Византии. Старые стены Византия были сооружены давно и к описываемому периоду уже потеряли свое оборонительное значение.

83

«Зеленые» и «голубые» – цвета политических партий, между которыми состязались квадриги; их возничие были одеты в костюмы цвета той или иной партии.

84

Скиадия – богато расшитый головной убор царских вельмож с металлическим околышем и плоским верхом.

85

Паракимомен – высокая придворная должность, смотритель личных покоев императора.

86

Китонит – придворная должность, чин служителя внутренних покоев, обычно дававшаяся евнухам.

87

Симеон (Симеон Великий) (864? – 927) – болгарский царь, в правление которого Первое Болгарское царство достигло своего высшего могущества.

88

Зоста патрикия – высокий чин для женщины при дворе.

89

Августа – титул императриц в Византии.

90

Константин Родосец (Родосский) – известный писатель начала X века, автор нескольких поэтических произведений.

91

Скарамангий – распашная византийская одежда, длинная и приталенная. Шилась обычно из дорогих тканей.

92

Кувуклия – царская опочивальня, в нее был закрыт доступ всем бородатым людям, кроме императора.

93

Фемные войска – расквартированные в фемах (территориальных округах) регулярные византийские отряды.

94

Григорий Нисский (ок. 335 – ок. 394) – церковный писатель, теолог и философ, епископ г. Ниса.

95

Ахилл Татий, Таций (II в. н. э.) – древнегреческий ритор, автор романа «Левкиппа и Клитофонт».

96

Папий – дворцовый чиновник, по функциям больше всего напоминающий коменданта.

97

Известная с античности пословица со значением «напрасно трудились».

98

Дивитисий – род парадной туники: обычно длинная, с широкими рукавами, богато украшенная.

99

Лев Математик – инженер, живший в IX веке.

100

Маврикий (582–602), Фока (602–610).

101

Юстин II Безносый (685–695; повторно 705–711).

102

Императрица Ирина (797–802).

103

Лев V (813–820), Михаил II (820–829).

104

Циканистр – ипподром для верховой игры с мячом, нечто вроде конного поло в те времена.

105

Галея – небольшое быстроходное судно.

106

Иконоборцы – сторонники идеи, что никакое изображение не может нести божественную суть. Движение иконоборцев было распространено в Византии в VIII–IX веках.

107

Гинекей – женская половина дома, отдельные женские покои.

108

Лев Мудрый, сын вышедшего из низов Василия I, счел необходимым утвердить, что его род восходит к армянской династии Аршакидов, а через них к Артаксерсу (к персидской династии Ахеменидов).

109

Мангаврская школа – своеобразный университет на территории Священного Дворца, где детей знати обучали светским наукам, способствующим дальнейшему продвижению по службе.

110

Пенула – цельнокроеная накидка наподобие длинной пелерины, с отверстием для головы и мягким капюшоном; в таких одеяниях часто изображаются православные святые и Богоматерь.

111

Скила – часть дворцового комплекса, соединявшая Палатий с ипподромом.

112

Порфирородными (или багрянородными) называли детей монархов, рожденных в специальном дворце, Порфире. Считалось, что порфирородные имели больше прав на престол.

113

Ворота Халки – своеобразный дворец– вестибюль при входе на территорию Священного Палатия.

114

Имеется в виду главное сочинение Плутарха «Сравнительные жизнеописания», включающее 50 биографий выдающихся греков и римлян.

115

Брумгалии – старый пережиток древнего языческого праздника, длившийся 24 дня (начиная с 24 ноября), после которого начиналась подготовка к празднованию Рождества.

116

Праздник Богоявления отмечался 6 января.

117

Нефть – из Азербайджана; была известна с глубокой древности.

118

Февраль.

119

1 февраля.

120

Онопод – большой вестибюль дворца, переход из Дафны.

121

Ромфей – короткий меч с изогнутым лезвием.

122

Эпигонатион – часть богослужебного облачения священнослужителя Византийской Церкви; ромбовидный кусок парчовой ткани с вышитым на нем крестом, символически изображающий «меч, висящий при поясе», «кинжал духа».

123

Севаста – «священная»; перевод на греческий язык латинского слова «августа». Этим титулом наделялись женщины из императорской семьи.

124

Об этих событиях написано в романе «Светорада Золотая».

125

Здесь имеются в виду так называемые «черные» или «волжские» булгары – тюркский народ, обитавший одно время на побережье Волги.

126

Здесь имеется в виду Волга.

127

Хирд – отряд у викингов.

128

Славница – у славян девушка на выданье.

129

Гардарика – страна «градов», так в Скандинавии называли Русь.

130

Дрегва (дреговичи) – древнее славянское племя, обитавшее в землях нынешней Белоруссии.

131

Корсунь – Херсонес Таврический в Крыму; Сурож – современный Судак; Саркел – хазарский город– крепость на Дону.

132

Перун и Велес – верховные славянские боги.

133

Вещие вилы – в славянской мифологии существа, прядущие нити людских судеб, отмеривающие долю человеческого счастья и несчастья.

134

Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Медовая».

135

Горизонт.

136

Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Медовая».

137

Стратиоты – рекрутируемые из свободных крестьян воины в Византии; получали от властей за несение военной службы земельные участки, которые передавались по наследству.

138

Опашень – длинный распашной кафтан.

139

Ирий – рай у славян.

140

Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Золотая».

141

Здесь перечисляются упомянутые в «Повести временных лет» славянские и финно– угорские племена Древней Руси.

142

Речь идет о событиях 904 года, когда Самона, захватив с собой немалую часть казны, неожиданно и спешно отправился в Сирию. Его едва успели настичь и вернуть. Но когда арестовавший его Константин Дука вернул евнуха в Палатий, император отнесся к нему даже милостивее, чем к Константину.

143

К описываемому периоду Константинополь выдержал несколько осад: в 626 году, в 674–678, в 717–718 годах город пытались захватить арабские войска; в 813 году делал попытку болгарский князь Крум; в 821–823 годах пытался захватить Константинополь мятежник Фома Славянин; в 866 году византийской столице угрожал флот Аскольда и Дира. Ни одно из этих нападений не увенчалось успехом.

144

Спафарокандидат – византийский титул относительно невысокого ранга.

145

Рахдониты – правящая торговая верхушка хазарского каганата, исповедовавшая иудаизм.

146

Об этом рассказывается в романе «Светорада Медовая».

147

Итиль – столица хазарского каганата.

148

Этериарх – начальник дворцовой охраны.

149

Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Медовая».

150

Катафрактарии – тяжеловооруженная византийская конница.

151

Эргаты – неквалифицированные наемные рабочие.

152

Тагма стен – воинское подразделение, отвечающее за охрану городских стен столицы.

153

«Жидкий огонь» – горючая смесь, известная также как «греческий огонь». В него входили нефть, жидкая смола, сера, но точный состав ингредиентов неизвестен. Изобретен инженером и архитектором Каллиником (VII в.).

154

Протэлат – корабельный мастер, управлявший сифоном для метания греческого огня во вражеские суда.

155

Пригород Константинополя на азиатском берегу Босфора.

156

Доместник схол – командующий схолами (корпусом столичных войск).

157

Сулицы – короткие копья, дротики.

158

Описание патриархом Фотием (820–897) событий во время похода на Константинополь Аскольда и Дира в 866 году.

159

Об этом рассказывается в романе «Светорада Медовая».

160

См. «Повесть временных лет», 882 год от Рождества Христова.

161

Бог Громовержец Перун считался также покровителем князей и дружин.

162

Грозник – июль месяц.

163

День Перуна Громовержца – 2 августа.

164

Стены Константина – фортификационные сооружения Константинополя, возведенные по плану императора Константина I Великого, который лично копьем очертил их на местности при основании новой государственной столицы в 324 году. После возведения стен Феодосия сухопутные стены Константина утратили свое фортификационное значение и постепенно разрушались.

165

Сентябрь.

166

Стегачи – прошитые, набитые паклей куртки, какие обычно надевали под кольчугу.

167

Тьма – огромное число.

168

Оплиты – тяжеловооруженные воины.

169

Горе побежденным (лат.).

170

Атилла (406–453) – вождь гуннов с 434 по 453 г. Неоднократно нападал на Византию, в результате чего добился от правителей Нового Рима (Византии) выплаты дани.

171

Солид – полновесная золотая монета.

172

Непраздна – беременная.

173

Нарочитые – уважаемые, знатные, высокородные.

174

Ноябрь.

175

Год.

176

Морена – повелительница темных сил, которые, по преданию, оживают в зимнее время.

177

Город Смоленск находился на землях древнерусского племени кривичей.

178

Полюдье – ежегодный объезд князем подвластных земель с целью сбора дани, суда и прочих владельческих дел.

179

Дни корочуна – новогодние праздники у славян, время святок и новогодних увеселений.

180

Подол – низинный квартал Киева у Днепра.

181

Как известно, сыном Игоря и Ольги стал прославленный воитель Святослав. О Глебе же есть упоминания, в т. ч. в Иоакимовской летописи, где говорится, что однажды Святослав убил Глеба за христианские убеждения.

182

В 912 Лев VI умер от желудочной болезни.

183

Со временем Константин Порфирородный (Багрянородный) станет императором (945–959). Это будет мудрый и образованный правитель. При нем примет крещение Ольга.

Content

Симона Вилар
Светорада Янтарная

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания