Михаил Нестеров

Тень летучей мыши

«Morete alla Francia, Italia anela»[1]

Эта книга основана на реальных событиях, однако сюжет и персонажи вымышлены. Всякое сходство с действительным лицом – случайное.

Глава 1

Нукус, Каракалпакия, ноябрь 2008 года

...Султан терял терпение, глядя на двух недоносков, которые приехали сюда хозяевами – как в резервацию к индейцам. Хотя Султану это состояние было хорошо знакомо. По молодости лет ему тоже приходилось вести рискованные дела вдалеке от родины, где он был один, не считая двух-трех помощников. Он испытывал страх, но виду не подавал, решал не личные проблемы, а улаживал дела семьи. Но научился бороться со своими страхами и потому перестал замечать их.

Самое забавное заключалось в том, что посвященный понимал посвященного, видя его насквозь. Взгляд Султана легко проникал сквозь напускную браваду и видел страх на лицах его гостей.

По большому счету, ничего сверхъестественного не произошло. В жизни всякое бывает. Русские партнеры Султана перестали быть дееспособными и при этом утратили платежеспособность, а такое положение дел называлось «отказом по обязательствам. Но «младшие партнеры» говорили что-то о сорванной сделке, о тараканах в головах нового правительства – в общем, рассказывали сказку про белого бычка. Но почему подставили фирму генерала Баскакова, завязанную на многомиллионных контрактах? Ответ напрашивался сам собой: она потеряла вес в правительстве, которое испокон веков было интересно тем, что разруливало денежные потоки и раздавало квоты разного уровня, уподобившись сороке: этому дала, этому дала, а этому не дала.

– У вас не хватило сил удержаться, – высказал Султан свои мысли вслух.

– Султан, – возразил Родион Глушков, – мое дело...

– Я понял, – перебил Султан. Глушков, по неизвестной ему причине, прибеднялся. Он играл не последнюю роль в организации генерала Баскакова. Его можно было бы сравнить с ротным в батальоне. Ни о какой коске – объединении нескольких семей мафиози – речь не шла. Но общее заключалось в том, что внутри организации Баскакова самостоятельность отдельного члена была минимальна.

Ему пришлось повториться:

– Я понял, ты приехал выразить волю своего хозяина.

Глушков пожал плечами:

– Пусть так.

– Ты ничего не решаешь, ни за что не отвечаешь. Ты – говорящая голова. Что если я отошлю твою голову твоему хозяину?.. Ты не в России. Ты далеко не в России, – акцентировал Султан. Тебя угораздило попасть в Среднюю Азию, в самый ее центр. Ты хотел что-то сказать про свое правительство, но послушай меня – про мое.

Казалось, Султан Узбек пустился в пространный рассказ про независимость Узбекистана, о том, что ничего хорошего она не принесла простым людям. Но в его речи был глубокий подтекст, можно сказать, он готовил русских к тому, что их ожидало в самое ближайшее время, даже интонации его были вопросительными, и оттого речь в целом – немного неуверенная, чуть нескладная. Он сказал о том, что в его стране установился особенный восточный тип экономики, где роль государства является главенствующей, а нововведения проводятся лишь в интересах властей.

– По уровню коррупции Узбекистан занимает пятое место в мире, ты слышал об этом? – спросил Султан Глушкова, а потом с тем же вопросом обратился к его напарнику – Сергею Бакулеву. – Нашему предпринимателю выгодно брать деньги, пользуясь услугами теневой экономики. Дай Бог памяти... – Он потер сросшуюся переносицу. – лет шесть или семь назад все ввозимые товары облагались девяностопроцентной пошлиной, причем в инвалюте. Знаете, к чему это привело? – спросил он и сам же дал ответ: – Вымер челночный бизнес, без работы остались десятки тысяч людей. В моей стране устоялся запах бедности. Демократия? – Султан пожал плечами в недоумении, словно впервые слышал это слово. – Демократические реформы означали бы «добровольную сдачу монопольных позиций узкого круга властвующей политической элиты». Тридцать процентов страны недоедает, средняя зарплата меньше тридцати долларов в месяц. Беспросветная нищета. Иногда я иду против правил и даю работу тем, чьи дети голодают.

Он подошел к телефону, сработанному под старину, с эбонитовым оттенком, набрал номер и, дождавшись соединения, сказал что-то на своем родном наречии. Затем вернулся к гостям.

– На тебе нет вины, – сказал он, стоя перед Глушковым и засунув руки в карманы брюк. – Но твоя беда заключается в том, что ты оказался не в том месте и в неподходящее время. Я кое-что хочу передать Баскакову.

– Я слушаю...

– Нет... – Султан призадумался. Где-то он слышал фразу: «Если не можешь один раз увидеть, придется сто раз услышать». Вряд ли она была к месту, но он привык сравнивать, сопоставлять. Баскакову не суждено услышать его ответ, но он насмотрится на него.

Султан уже не мог отказаться от своих намерений. Человек Баскакова для него был, как человек Султана для Баскакова.

– Султан, если это все...

– Все будет, когда я скажу. Как ты думаешь, – спросил Узбек без перехода, – если мне принадлежат деньги клана, то долги тоже?

– Выходит, так.

– А теперь ответь на другой вопрос: гонца, принесшего плохую весть, пристреливают, не правда ли?

– Султан...

– Я потерял выгодные зарубежные контракты, деньги, влияние, лицо – добытые с таким трудом. Я потерял время. Годы, целые десятилетия прошли впустую. Даром. Пролетели, тебе так не кажется? От них не осталось и следа. Жива только ненависть к ним и к гонцу с плохой вестью и слабой шеей. Мне плевать, какого ты ранга, какие люди за тобой стоят.

Султана переполняла ненависть. Она взяла верх над его разумом. Со стороны казалось, он успокоился, но это было обманчивое впечатление.

– Везите их на базу, – отдал он приказ.

Родион Глушков побледнел, однако взгляд его остался твердым. Он дернул плечом, стряхивая руку одного из нукеров Узбека, и предупредил последнего:

– Ты совершаешь большую ошибку, Султан.

– Что ты знаешь о моих ошибках?

Тем временем помощник Султана, богатырского телосложения узбек в строгом костюме и тяжелой золотой цепью вместо галстука, отдал короткую команду. Он же опустил ладонь на плечо Сергея Бакулева, рука которого нырнула под пиджак. Алимджан цокнул языком: был же уговор – никакого оружия. Русские дали слово и их не стали обыскивать. Он отпустил плечо Бакулева и с коротким замахом ударил его кулаком под основание затылка. В голове Бакулева помутилось, и он повалился на пол. Алимджан отошел в сторону, отдавая инициативу своим подчиненным. Одетые так же строго, с каменными лицами и в исполнительности своей походившие на членов японской якудзы, они подняли русского с пола и заломили ему руки за спину. Секунда, и его запястья стянул прочный пластиковый хомут. Бакулев сморщился от боли. Он смотрел в спину Родиона Глушкова в надежде, что тот обернется, если ему позволят, и он заручится его поддержкой. Но надежды на спасение не было. Султан Узбек перешагнул черту, оскорбив гостей, и сжег за собой все мосты. Войны между кланами было не миновать.

Их вывели, поддерживая с двух сторон, из дома через черный ход. Оказавшись на заднем дворе и увидев, что ждет его и Сергея Бакулева, Глушков нашел обезумевшими глазами Узбека:

– Побойся бога, Султан. Он видит, что ты творишь.

В деловом костюме и черных очках, Султан походил на человека, который скрывал свою тайную жизнь от членов своего клана. Мольбы Глушкова прошли мимо его ушей. Он отошел в сторону, вынул из кармана пиджака коробочку с драже, неспеша открыл и бросил в рот конфету.

Все надежды русских на спасение обрывались здесь, в этом дворе, который больше походил на задворки военной базы. С десяток противотанковых ежей ощетинились по обе стороны дороги, ведущей к въездной бетонной арке со сдвижной створкой. Пять или шесть армейских джипов «Мерседес-Бенц» (казалось, еще не остывших после длительного похода) дожидались своего часа. Но Родиона Глушкова больше всего поразил двухосный грузовик «ЗИЛ-4334» с открытым задним бортом; об него-то и разбилась последняя надежда русских. Обшарпанный деревянный пол будто занозил взгляд Глушкова и глаза его заслезились. Он видел, где-то он точно видел, как в похожий грузовик забрасывали людей со связанными руками. Пачками. Под самую завязку забивали грузовик и увозили на расстрел. Наше время. Не жуткое сталинское, репрессивное, а наше. Точно – это было в Китае. После вынесения смертного приговора приговоренных выводили в задний двор тюрьмы и бросали в кузов. И не один не посмел подать голоса. Страх на лицах. Наружу не вырвался ни один тоскливый вопль. Если бы...

Глушков облизнул пересохшие губы:

– Султан... Ты поступаешь не по-человечески.

Узбек даже не усмехнулся. Он просто констатировал покорность русского. Тот смирился с неизбежным, но средство доставки к месту казни его не устраивала. «Вот скотина», – бросил он под нос.

– Еще одно слово, – добавил Султан жестко, – и я прикажу привязать тебя к машине за руки, а твоего товарища посажу за баранку.

Он кинул в рот еще одну конфету, и она треснула под его крепкими зубами.

Алимджан подтолкнул Глушкова к грузовику. Как и в первый раз, тот дернул плечом. Он не мог допустить, чтобы его бросили в эту труповозку чужие грязные руки. Родион проделал то, что насмешило даже Узбека: расстояние до «ЗИЛа» – пять-шесть метров, и Глушков использовал его для разбега. Он прыгнул в кузов боком, и деревянный пол принял его, как если бы был смазан салом: Глушков скользил по нему, пока его не остановил передний борт. Услышал ли он шутку Алимджана («Сильно разбежался»)?..

Сергей Бакулев подошел к этому катафалку под смешки чернопиджачных узбеков и попытался самостоятельно забраться в кузов. Как и Глушков, он бросил взгляд на Султана. Тот ответил нахмуренными бровями: «Мне это скоро надоест». Этот обмен взглядами говорил о беспомощности русской пары и ничего другого не выражал. Бакулев высоко поднял правую ногу, чтобы попасть в металлическую скобу-подножку, похожую на стремя. Оттолкнувшись левой, он перенес вес тела на правую сторону. Однако толчок оказался недостаточно сильным, и Бакулев опрокинулся на спину. Извиваясь и сдирая кожу на связанных за спиной руках, он поднялся на ноги.

Узбек громко позвал Алимджана, не называя его по имени:

– Позовешь меня, когда этот цирк закончится. – Он покачал головой и на сей раз обратился к русским: – А еще офицерами называетесь. В машину залезть не можете.

– Ну один-то залез, – заметил Алимджан, как будто босс ослеп и не видел стремительного броска Глушков.

Бакулев сделал все, чтобы избежать позора. Он стремительно сократил дистанцию и сходу попытался ударить его головой в живот. Алимджан ушел с линии атаки и выставил ногу, о которую Бакулев споткнулся и упал к ногам нукеров. Два человека схватили его и поволокли к «ЗИЛу». Швырнув его, как тряпичную куклу, в кузов, они забрались сами. В кузове не было скамеек, и узбеки остались на ногах, держась за борта.

– Значит, ехать нам недалеко, – потрескавшимися губами и надтреснутым голосом заметил товарищу Глушков. Они лежали рядом, касаясь головами друга.

– Что с нами сделают?

– Какая разница?

Родиона терзала именно эта мысль. Умрет ли он пули, будет ли ему больно и если да, как долго будут продолжаться его страдания. Бакулева съедали схожие чувства. Не смерть приближалась к ним, а они сами двигались ей навстречу.

Перед глазами – припорошенная пылью обувь узбеков. Вот почему так страшно умирать на чужбине, пришли к Бакулеву тоскливые мысли. И только одни они могли убить его, но сначала – свести с ума. Он был готов завыть, но поймал взгляд товарища. Тот тоже был на грани помешательства, но усилием воли держался на этом рубеже. Вот что значит поддержка – еще одна мысль. И от этого губы Сергея разошлись в улыбке. Вместе умирать было легче.

На дворе было холодно. Ртутный столбик термометра с неохотой преодолел нулевую отметку и показывал всего шесть градусов тепла. Русских знобило и по другой причине. А теплолюбивым узбекам, одетым легко, на погоду было, похоже, плевать. «Значит, ехать недолго», – еще раз пронеслось в голове Глушкова. Он только теперь ответил на поддержку товарища, подмигнув ему:

– А говорят, плохих дней не бывает...

Асфальтированная дорога кончалась в ста метрах от дома, и дальше машины начали месить грязь. Это была запасная подъездная дорога к дому Султана Узбека, которую сам хозяин называл объездной, основная же могла составить конкуренцию трассе нукусского аэропорта. По ходу движения грузовик обогнал джип и въехал на территорию заброшенного военного полигона первым. Сопровождающие выпрыгнули из машин, оставляя русских одних. И те снова переглянулись, находя в этом плохой признак. С другой стороны, как показалось Глушкову, их проигнорировали намеренно, а это попахивало показухой. Может, они отрабатывают перед Султаном, получив определенные инструкции? Как бы то ни было, но в груди русских затеплилась надежда. Не спугнуть бы ее.

Эта часть полигона представляла собой большую бетонированную площадку в обрамлении мотков колючей проволоки, остовов машин и оборудования. Прямо напротив ворот, на расстоянии семидесяти метров, находилось единственное здание: двухэтажное, с высоченной трубой и длинным балконом, утопленным в здание, оно сохранило все стекла и фонари под бетонным козырьком парадного. В целости и сохранности пребывало и бомбоубежище, некогда приспособленное под склад; там сейчас было пусто.

Глушков и Бакулев приняли сидячее положение, опершись о передний борт, и смотрели, как на полигон въезжают армейские «мерседесы». Откуда они у Султана? Глушков предположил, что с авиабазы Карши-Ханабад, откуда в 2005 году были выдворены американские подразделения (это случилось после того, как Вашингтон осудил расстрел демонстрантов в Андижане). Джипы объезжали бетонный столб, словно исполнявший функции «лежачего полицейского», тогда как «ЗИЛ» проехал по нему, и пленников в кузове тряхнуло.

Когда из джипа, замыкающего колонну, вылез Султан Узбек, Глушков вслух спросил товарища:

– К чему эта показуха?

– Не знаю.

– Что и кому они докажут, если кончат нас на военной базе?

– Традиция... – туманно отозвался Бакулев. – Можно предупредить человека, проломив ему голову или отрезав палец, но сицилийцы до сих пор по старинке ломают ноги. Султан не сицилиец, но что у него на уме?

– Да...

– Чувствую себя красноармейцем. Как будто перенесся в революционную Россию. Так и тянет сказать: «Товарищи, не поминайте лихом...»

Бакулеву не дали развить его нервную мысль. Подошедший Алимджан постучал по металлическому борту:

– Вылезай. Эй, – он снова постучал. – Хватит прохлаждаться.

Русские опять переглянулись. Первым поднялся и спрыгнул на бетон Бакулев, за ним Глушков. Он и обратился к Султану с вопросом:

– Ботинки снимать?

– Если будет нужно, вы снимете друг с друга шкуру.

Султан обернулся на звук заработавшего двигателя. Огибая здание, на площадку въехал автопогрузчик, на ходу поднимая вилы. Он резко остановился и окутался настигшим его сизым облаком отработанных газов. За рулем сидел смуглый парень, одетый в коричневую кожаную куртку, на руках – такого же цвета перчатки. Он был из тех, кто встречал гостей в нукусском аэропорту. За рулем погрузчика он чувствовал себя буднично.

– Они опаздывают. – Узбек бросил взгляд на часы. – Они обычно приезжают вовремя.

«Кто?» Глушков и Бакулев обменялись взглядами. Кого еще ждет Султан?

Ответа ждать пришлось недолго. Теперь не только Узбек повернул голову на звук работавшего двигателя. Все, включая Алимджана, повернулись к покосившимся воротам, но прежде помощник султана одарил русских взглядом, который расшифровывался легко: «Не завидую я вам». На базу въезжал автобус «КАВЗ». У Глушкова волосы встали дыбом при виде «школьника» на удлиненном шасси: желтого, самого приметного и безопасного цвета на дорогах. Самое жуткое заключалось в том, что он был полон детей; все двадцать два места и проход были заняты, в каждом окне по две-три любопытных головы. Глушков понял, как сходят с ума, когда подумал: «А девочки почему без платков?» Девочки были простоволосые. Но не все. Головы некоторых прикрывали узорчатые тюбетейки, в большинстве своем с орнаментом «след змеи», выполняющим роль оберега. Они выходили из автобуса, и Глушков машинально отмечал, во что они были одеты: теплые куртки, больше походившие на укороченные чапаны – стеганые халаты, и зауженные книзу брюки.

Справа от здания показался еще один погрузчик, но другого, ковшового типа, Его ковш, расположенный спереди, был поднят высоко, выше кабины, и водитель смотрел вперед из-под этой механической брови. Погрузчик подъехал и развернулся так резво, что едва не опрокинулся. Водитель привел в действие гидравлику, вываливая на землю камни – все, как один, с острыми гранями. Целую груду камней. Не верилось, что такое количество могло уместиться в ковше. Погрузчик тем временем развернулся и поехал за новой порцией.

Глушков и Бакулев поняли все, но гнали прочь страшные мысли, отчего все они оказались незаконченными, как обрывки газеты.

Бакулева первым повалили на землю. Двое узбеков держали, насев на него, третий занимался его руками. Срезав стягивающий запястья хомут, он связал их спереди веревкой, подергал ее – узлы держали крепко.

Русских подняли на ноги одновременно. Ни секунды паузы. Они даже не успели обменяться взглядом, как виловый погрузчик оказался в метре от них. Водитель поднял вилы на такую высоту, чтобы облегчить работу товарищам; тем оставалось только удерживать руки пленников над головой. Он подал машину вперед, и когда вилы прошли между руками пленников, он тут же поднял их и изменил угол наклона. Все. Теперь русские не могли сорваться с вил, разве что скользнуть ближе к подъемному механизму с его толстыми цепями. Водитель тем временем отрегулировал высоту так, что ноги пленников едва касались земли. Они могли только чувствовать ее, и это походило на удушье.

Толпа взрослых расступилась, давая дорогу детям. Их было тридцать четыре. Они подходили со стороны каменной кучи и казались высокоорганизованным существом, не раз выполняющим эту работу. Каждый из детей, возраст которых колебался от двенадцати до четырнадцати лет, брал камень и, выбрав жертву, бросал в нее с расстояния трех-четырех метров. Потом возвращался за новым снарядом.

Первый же камень, брошенный рослым мальчиком, рассек Глушкову лоб. Кровь потекла по лицу, заливая один глаз. Второй камень попал в плечо. И началось. Частота попаданий нарастала, пока не достигла пика, при котором камни летели каждые две секунды. Ни Глушков, ни Бакулев не видели и не слышали, как вернулся погрузчик и пополнил арсенал. Большие и маленькие, они причиняли разную боль, но с каждым новым попаданием немел новый участок тела, как будто отмирал. Через пятнадцать минут тело не чувствовало боли. Но голова – разрывалась от боли. Она походила на кусок гранита, по которому шли трещины, и с каждым ударом молота они становились все глубже и шире. Через пятнадцать минут погрузчик приподнял их на полметра, поскольку под ногами жертв выросла куча камней.

Глушкову казалось, голову его раздирали на части веревками, вогнав крюки в лоб и затылок, в виски. Даже вверх кто-то тянул. Он кричал что-то нечленораздельное, просто вопил от боли, призывая смерть побыстрее забрать его, проклинал жизнь и поносил Бога последними словами. Его лицо превратилось в бесформенную массу, с которой свисали кровавые лохмотья.

Первым умер Сергей Бакулев. Он всеми силами старался достать ногами земли, чтобы оттолкнуться; но он отталкивал камни, скопившиеся под ногами. А когда умер, тело его обмякло, обвисло настолько, что он стал на полные ступни.

Глушков продержался на десять минут дольше. Он сошел с ума за минуту до того, как душа покинула его тело.

Султан к этому времени съел все конфеты. Бросив пустую коробку под ноги, он отер руки и губы так, как будто все это время лузгал семечки, и сказал Алимджану:

– Заплати детям. Пусть их родители купят им еду и одежду.

Казалось, дети подходили к Алимджану за деньгами в той же очередности, с которой бросали камни.

Глава 2

Москва

Генерал Баскаков открыл сейф, с трудом вынул из него кейс банковского типа – серебристый, с продольными ребрами, похожими на реданы быстроходного катера, вместительный. Еще сегодня можно успеть перевести деньги на счет Эстебана, подумал он. Вызвав бухгалтера – лет сорока пяти сутуловатого мужчину – он отдал ему распоряжение. Тот бросил короткий взгляд на человека, которого знал под именем Виктор Данченков, и быстро вышел из кабинета.

Генеральский кабинет имел округлую форму, словно высеченную в бетоне. Центральное место занимал рабочий стол – с обязательный настольной лампой под зеленоватым абажуром и письменными принадлежностями. Второе, что бросалось в глаза, – это пара окон, этакий стереосвет по обе стороны стола. Массивный сейф находился в углу кабинета: незаметный, облагороженный грабом, он стоял справа от двери. Слева – роскошный глобус. Баскаков обожал раритетные машины и неспешную езду – правда, на грани возможностей машин из своей коллекции. На одной из картин, занявших место на стенах кабинета, был изображен «Хорьх» с двухцилиндровым двигателем и мощностью пять лошадиных сил, первый автомобиль Августа Хорьха.

Не сразу бросался в глаза монитор: его скрывала настольная лампа, и он был расположен так, что смотреть на него можно было только, развернувшись за столом. Это говорило о том, что хозяин кабинета пользовался компьютером от случая к случаю.

Соседний кабинет занимал бухгалтер компании, отличный специалист в своем деле и военный в отставке – впрочем, как и большинство служащих фирмы. Приемная была обставлена таким образом, что как бы объединяла два кабинета. Однако между кабинетом Баскакова и приемной была еще одна комната – Михаила Чащина, человека, которого чаще всего назвали референтом генерала. Чащин никогда не составлял доклады для босса, но был его главным консультантом по определенным вопросам.

На Баскакове был пиджак темно-серого цвета и в тон голубоватой рубашке галстук. На мизинце правой руки – неброская печатка с опалом.

Он вышел из-за стола навстречу гостю, которого не видел пять или шесть месяцев. Не изменяя давней привычке, генерал, положив вытянутые руки на его плечи, долго рассматривал вошедшего. Со стороны казалось, Баскаков сейчас крепко прижмет его к груди и расцелует, как Брежнев Хонеккера. Михаил Чащин, проводивший гостя в кабинет шефа, дождался от последнего жеста и вышел, прикрыв за собой дверь. Чащин был вторым и последним человеком в фирме, который знал имя, фамилию, кличку и род занятий этого человека.

– Как тебя называть? – проявил такт Баскаков, другим жестом предлагаю гостю сесть в кресло.

– Как прежде.

Валерий Кознов привычно устроился в кресле, положив руки на мягкие подлокотники. На одном из них уже стоял стакан с виски. Он любил этот шотландский напиток за его «самогонный», мягкий и неповторимый вкус. Единственный напиток, которым он мог запить виски, было само виски; и если закусывать его, то только льдом.

Он припомнил события почти тридцатилетней давности. Подполковник Утяшев, выписавший ему первую «лицензию на убийство», как-то сказал: «Давай-ка придумаем тебе позывной». Недавно в газете «Советский спорт» он увидел снимок пуэрториканского боксера Эстебана де Хесуса (Иисуса), который выступал на профессиональном ринге в легкой и полусредней весовых категориях. На счету Эстебана были победы над знаменитым Рэем Лампкиным, Хулио Мединой. В 1981 году Эстебан застрелил подростка. Внешне Эстебан и Кознов были похожи, только последний был выше и мощнее; особенно их объединяли глубокие темные глаза. «Эстебан?» – переспросил Кознов. Откровенно говоря, ему это прозвище не понравилось. «Какое-то оно китчевое». Разговор этот продолжения не имел. А вот кличка за Козновым закрепилась.

На взгляд Баскакова, Валерий Кознов заматерел. Лицо и руки его загрубели, как если бы он целый сезон провел на море, не сходя с борта своей яхты на берег выполняя обязанности и капитана, и матроса.

Баскаков предложил гостю выпить еще и через пару минут вернулся к нему со стаканом виски в одной руке и фотографией в другой; это была классическая сцена под названием «заказчик и исполнитель». За исключением одного «но»: этих людей связывало четверть века непростых отношений. Они не были особо дружны, но не проходило дня, чтобы не вспоминали друг о друге. Баскаков подал фотографию со словами:

– Знаешь этого человека?

Валерий Кознов мельком глянул на снимок, как будто заранее знал, что увидит именно это лицо, и кивнул, снова встретившись взглядом с генералом:

– Да, знаю.

– Сможешь его убрать?

– Да, – последовал короткий ответ.

– Нас связывали деловые, партнерские, даже дружеские отношения. Я доверял этому человеку долгие годы. Наивно полагал, что идем мы в одной упряжке. Что бы сказал отец этого человека, если бы был жив?..

Кознов пожал плечами:

– Не знаю.

– Теперь он мой враг. Мой личный враг. На нем лежит смерть двух моих людей – Глушкова и Бакулева. Ты должен знать их.

Кознов пожал плечами, взгляд его полусонных глаз говорил: «Может, знаю, а может, нет, какая разница?»

Баскаков взялся одной рукой за сердце, а другой привычно похлопал по карману, где всегда лежали валидол и аэрозольный нитроглицерин. Махнув рукой на лекарства, он прибег к другому средству и тоже испытанному: любимому напитку Валерия Кознова. Правда, он на этот счет имел другое мнение: припился. Валерий припился к «воде жизни», других вкусов упорно различать не хотел. Но это его дело, его слабая или сильная сторона.

Баскаков выпил тот же сорт виски, что и Кознов – ячменное шотландское, хотя в его коллекции спиртных напитков было несколько наименований, включая ирландское и американское. Как-то раз он на этот счет сказал: «Как-нибудь тебя вычислят по выдержке виски. Она же неизменна, четырнадцать лет, да?» – «Что верно, то верно», – последовал ответ. – Но оно каждый год обновляется».

Сердце отпустило, и, словно в связи с этим Баскаков заговорил о свободе, о последнем и самом продолжительном отпуске.

– С этого дня нас уже ничто не будет связывать. Я тебя никогда не торопил и сейчас не тороплю. Сделай свое дело – о нем я услышу – и не возвращайся. Денег, которые я заплачу, тебе хватит на всю оставшуюся жизнь. Набивай трюм своей яхты едой и выпивкой и выходи в открытое море. Боже, как я тебе завидую!..

Последние слова он произнес с надрывом.

Тот, кто не знал Баскакова, кто впервые слушал его, мог бы сказать, что генерала «пробило на откровения». Но в его словах было много боли и ничего, что можно было бы отнести к беззастенчивому хвастовству. Это был его стиль.

Моей жизни позавидовали бы многие сильные мира сего, кто налево и направо кричал о своих связях, называя громкие и очень громкие имена. Ты знаешь, Валерий, что я был не просто знаком с первым президентом страны. Нас действительно связывали партнерские отношения. Я входил в число тех генералов из Минобороны, которые разрабатывали проекты по собственным торговым фирмам и ждали только подходящего момента: «когда появится сильный хозяин из криминального мира и наведет порядок». Формальным основанием для появления фирм стали «идеи конверсии и финансирования социальных нужд Вооруженных сил и военной промышленности». Я не стал ждать прихода долгожданного хозяина, я на одном чутье вычислил его...

В 1993 году президент своим указом из нескольких существовавших при госструктурах фирм создает одну – «Росвооружение» – и во главе ее ставит меня. В эту структуру рвутся все, генералы и адмиралы, даже с треском уволенный министр спорта. Это был такой лакомый кусок, что даже от одного его вида гепатитно желтели глаза. Вместе с членами «первой семьи», которые провозгласили себя молодыми реформаторами-политиками-бизнесменами, мы кроили, переделывали «оборонку» по законам пролетариата: каждому по способностям и потребностям. На кой хрен в деревне иномарки и новые дороги? Мы всеми силами старались сохранить на селе и на окраинах городов уникальное деревянное зодчество. Уже тогда мы видели «на много лет вперед»: как будет гореть это зодчество, натурально выплавляя из земли золото. В отличие от нынешнего руководства, мы своих намерений не скрывали.

Баскаков как должное принял тот факт, что его партнеры вознеслись над ним, – чтобы не потерять то, что он уже имел. Он чувствовал их влияние, зачастую давление, но подчинялся законам российского бизнеса. Как генерал, как солдат, он часто вставал на защиту своих покровителей. Об этом и другом он говорил Валерию Кознову, найдя в его лице слушателя. Он словно наговаривал в память этого человека, сыпля громкими именами: Ольга и Олег Ячевские, Султан Узбек. Порой казалось – уговаривал: «Убей! Сделай это для меня». Но он фактически заплатил ему, и Валерий выполнит заказ, что бы ни стояло у него на пути. Просто нужно было знать этого человека, как знал его сам генерал. Но сейчас в нем говорил страх. Сердце снова защемило, и боль отдалась под лопаткой. Новая порция виски и нитроглицериновая взвесь сняли и этот приступ.

– Ты убьешь этого человека? – все же не удержался от повторного вопроса Баскаков.

– Да, – подтвердил, вставая с места, Кознов и первым протянул руку, прощаясь с генералом. Тот скривился, еще на забыв жгучей боли в груди.

– Возможно, это последняя наша встреча.

– Что с того, – сказал Кознов.

Он забрал кейс с деньгами и вышел, даже не обернувшись на пороге. Баскаков слабо улыбнулся: если бы Валерий остановился, обернулся, он бы засомневался в нем, а так... Чем объяснить такие мысли, генерал не знал. Он не думал, что стоит на пороге жизни и смерти – рано, он был уверен, что врачи вытащат его с того света, как и три года тому назад. Тогда он, выписавшись из больницы, бросил курить, но не отказался от спиртного. Желание, еще более жгучее, чем сердечная боль, желание отомстить вытворяло с ним что-то невообразимое. Он засомневался в человеке, которому доверял безгранично. Другие бы не поняли его по той причине, что у них не было такого человека, и генерал мог назвать их глубоко несчастными людьми. А он – хотя бы сейчас – был счастлив.

Они познакомились много лет тому назад при странных обстоятельствах. Подполковник Утяшев, подчиненный генерала Баскакова, выполняющий задания шефа на территории Каракалпакии, задумал «аферу века»: убрать генерала и пробиться в наркотрафике из Каракалпакии на ступень выше. Для этого он завербовал молодого офицера из воинской части, где Утяшев представлял полковую разведку, и офицером этим был двадцатисемилетний Валерий Кознов. Он заплатил ему со словами: «Я дам тебе адрес. Ты убьешь человека, который откроет тебе дверь». Генерал Баскаков должен был приехать в Нукус – столицу Каракалпакии; только подполковник Утяшев и еще несколько человек, включая тогдашнего главу клана Мухаммеда Узбека, знали его постоянный адрес. Ни подполковник Утяшев, ни генерал Баскаков не ведали, что уже долгое время за ними следили оперативники Главного разведывательного управления Генштаба. И они, в свою очередь, разыграли другую карту: на вокзале в Нукусе к Кознову подошел оперативник ГРУ и представился человеком Утяшева. Кознов был настроен решительно. Но не ожидал, что события развернутся так быстро: оперативник назвал ему время и место: «Сегодня в десять вечера. Запоминай адрес... Клиент будет на месте. Может не пустить тебя в квартиру. Поаккуратней с ним. Помнишь, за что тебе заплатили?» – «Не беспокойся. Я убью любого, кто откроет мне дверь».

Кознов сразу нашел дом клиента. Это был четырехэтажный блочный жилой дом на окраине Нукуса. Он приготовил нож, взяв его обратным хватом и пряча лезвие в рукаве куртки. Нажал на кнопку звонка. Несколько секунд тишины, и дверь открылась.

На пороге стоял подполковник Утяшев. Он схватился за грудь и прохрипел:

– Валера?! Кознов?! Ты?! Что ты здесь делаешь?!

Кознов быстро взял себя в руки. Он понял, что проиграл и кому именно проиграл. Этот вечер был последним в его жизни. Сегодня его убьют. Убьют люди мафии; военные разведчики не станут марать о него руки: звонок Мухаммеду и – подробно о том, что Валерий Петрович Кознов, 1955 года рождения, уволившийся со службы две недели назад, прибывший сегодня в столицу Каракалпакии на поезде, убивает его московского компаньона. Как и где это случится – для него было уже не важно. «Билет в один конец, – простучало у него в голове. – Билет в один конец».

Он подтолкнул подполковника в квартиру и ответил на его вопрос:

– Что я здесь делаю? Выполняю ваше задание.

...Уже не Кознов и еще не Эстебан, он втолкнул Утяшева в квартиру и закрыл за собой дверь. Пришла его пора обрабатывать подполковника и возвратить ему должок. Он не потерял уверенности – разве что вера отступила от него. И вот он вернул ее. И глаза его вспыхнули.

– На кухню. Ну, пошел! – Он снова подтолкнул подполковника.

Тот ожил. Схватил со стола нож и, разворачиваясь, нанес рассекающий удар изнутри наружу, отступая, чувствуя, что Кознов по инерции шагнет следом. Он вложил в этот удар всю силу. Это был его последний шанс. Его уже не заботило равновесие. Нанести смертельную рану, любую серьезную, чтобы только отыграть несколько мгновений.

Кознов успел заблокировать его руку, но при этом порезал свою. Кровь напомнила ему, что он все еще жив. Он оскалился, как раненый волк, и был готов порвать подполковника зубами. Ударил его головой по лицу. Отстранившись, двинул ногой в грудь. Утяшев перелетел через стол. Из ящика на пол посыпались ложки, вилки, ножи. Лежа на полу, подполковник ударил Кознова ногой в колено, одновременно подбивая его в ахилл. Кознов упал. Перекатившись через плечо, поднялся на ноги. Утяшев бросился на него, вооружившись двумя ножами.

Он видел в старшем лейтенанте волка, а взгляд жег: «Щенок!»

Подполковник провел двойку – неудобную для Кознова: сверху вниз и снаружи внутрь, сначала правой, потом левой рукой. И лезвия ножей пронеслись в сантиметре от лица Кознова. Он отступил в узкий коридор, где было не развернуться, вынуждая подполковника к прямым ударам. И первые два удара тот нанес на уровне груди, не давая противнику поднырнуть под руку. Потом он разбросал Кознова, целя ему в лицо, живот. Он был разнообразен и непредсказуем. Когда Кознов сделал еще один шаг, отступая, подполковник метнул в него нож. Кознов закрылся руками, а его противник рванул навстречу, припадая на колено. Он метил в пах, делая последнюю ставку на этот удар. Кознов прижался к стене, и острое лезвие распороло ему штанину. Он дал подполковнику чуть приподняться с колена, и его удар локтем в спину получился на загляденье: на оптимальной высоте и небольшом противоходе, мощно.

Утяшев распластался на полу. Кознов оседлал его и схватил за шею. Хотел было сломать ему позвонки, но передумал. Он должен был сделать то, зачем явился сюда – выполнить приказ этого человека: убить того, кто откроет ему дверь. Кознов поймал кураж.

Он рывком поднял полуживого Утяшева и затащил его на кухню. Припечатав его лицом к стене, прохрипел в ухо:

– Не двигайся. Слышал, что я сказал?

Кознов поднял нож. Обрезал шнур с электроплиты и связал подполковнику руки. Лишил его возможности кричать, заткнув рот кухонным полотенцем. Теперь настала пора и себя привести в порядок.

Рана на руке оказалась глубокой, и кровь пропитала рукав рубашки и подкладку куртки. Сделав жгут из второго полотенца, он перетянул руку выше раны, держа один конец жгута зубами. Машинально потянулся к карману, словно там находилась спецназовская аптечка с дозой промедола. Сумка осталась в прихожей, и Кознов вернулся с ней на кухню.

Подполковник пришел в себя. Он встал с пола и что-то промычал. Кознов напомнил ему правила игры: молчать и не двигаться. У него было мало времени. Они нашумели в коротком поединке, и соседи могли вызвать милицию.

Утяшев снова издал нечленораздельный звук. Кознов не хотел его бить – подполковник умрет через пару минут – и ограничился резкой подсечкой, которая вернула Утяшева в исходное положение. Он перевернулся на спину, подполз к окну и попытался встать. Кознов к этому времени достал из сумки баллон с зарином.

– Знакомая штука? – спросил Валерий, вынимая еще и противогаз. – Я не знаю, кого ты хотел запугать «необычной смертью», кому преподнести урок. Но это урок мне.

С этими словами он надел противогаз, открутил кран и, сдерживая дыхание под резиновой маской, выдернул кляп изо рта Утяшева. Тот закричал. Но это был скорее громкий хрип. Кознову ничего не оставалось, как ударить его баллоном в лицо. Он выбил Утяшеву зубы. И в эту кровоточащую пасть сунул головку шипящего баллона. Подполковник вдохнул в себя десятки смертельных доз зарина. Он посинел как новорожденный, обмотанный пуповиной. Глаза его вылезали из орбит. Кознов намертво приковал к нему свой взгляд. Не замечал, что ядовитая сукровица стекает изо рта подполковника по руке. Он отдернул руку, когда кровавая смесь затекла за рукав.

Кознов оставил Утяшева умирать. Закрыл дверь на кухню и, прежде чем ввалиться в ванную, сдернул с себя противогаз. Он оказался в своеобразной барокамере, где концентрация зарина была ничтожной. Сбросив куртку, Виктор открыл кран и подставил под холодную воду руки. Сорвал жгут, промыл и обеззаразил рану, втирая в нее пену от хозяйственного мыла. Прихватив из аптечки бинт и йод, он оделся. Прижимая к лицу полотенце, вышел из ванной. Открыл дверь и, отнимая от лица полотенце, вздохнул полной грудью.

За ним наверняка пришли люди Мухаммеда Узбека. Он поднялся на последний четвертый этаж. Выругался, в сердцах ударив кулаком по висячему замку, который стал преградой на пути к чердаку.

Сбежав вниз, уже не теша себя надеждой, толкнул подвальную дверь. Закрыто. Потянул на себя. Усмехнулся: «Я чуть было не повернул назад».

Не включая света, он спустился по ступенькам и на ощупь добрался до сквозного прохода и им прошел до четвертого подъезда. Дверь была закрыта. Но замок был реечный, и Кознову оставалось только сдвинуть рейку в сторону.

Он выглянул на улицу. Около первого подъезда собралась толпа в десять-двенадцать человек. Люди переглядывались под тусклым светом фонаря и показывали на кухонное окно квартиры номер один.

Они наблюдали жуткое зрелище: синее, распухшее лицо с громадным черным отверстием вместо рта. Последние жизненные силы подполковник Утяшев потратил на то, чтобы подняться на ноги и уронить голову на широкий подоконник. Он застыл в такой неестественной позе, словно отравленная его кровь схватилась подобно архитектурному бетону.

Кознов завернул за угол. Машинально похлопал себя по карманам. Документы лежали в одном, деньги в другом. Почти три тысячи рублей. Годовой заработок квалифицированного рабочего. Или разовое вознаграждение за труд лица свободной профессии. Кознов усмехнулся. Он сделал работу, «оформив заказ». Сейчас единственная задача – унести ноги, выбраться из этой дыры.

«Лучше поздно, чем никогда». «Повинную голову меч не сечет».

Он не мог не думать о том, что заслуживал снисхождения.

Как он доберется до Москвы, Кознов не знал, но приехать в столицу СССР – было вопросом жизни и смерти.

* * *

Генерал Баскаков вздрогнул и потянулся к пистолету. Его остановил голос:

– Я не причиню вам вреда, товарищ генерал.

Товарищ...

От незнакомца, расположившегося в кресле в его гостиной, такое обращение звучало обнадеживающе.

– Садитесь. Я поставил кресло напротив.

«Он поставил кресло напротив», – повторил про себя Баскаков.

Этот человек проник в дом, скорее всего, через окно. Генерал своим ключом открыл дверь и не заметил следов взлома. Ничего подозрительного и в широкой прихожей – когда снимал верхнюю одежду и причесывался перед зеркалом. Сейчас он пожалел о том, что отпустил водителя. Впрочем, сетовать надо было на привычки, устоявшиеся традиции. А привычками правила английская поговорка «Мой дом – моя крепость». Расположенный на окраине городка Апрелевка, название которого произошло от реки Преловка, он был крепостью на протяжении нескольких лет. И вот сегодняшний день перевернул все представления о его надежных стенах. Теперь генералу придется озираться, прислушиваться и принюхиваться, прежде чем войти в дом, и в самом доме.

Принюхиваться...

От гостя, остающегося в тени, пахло немытыми ногами. Это даже не казарменный дух, а вонь гауптвахты.

Генерал снял галстук и вынул из нагрудного кармана сигареты. Остался неподвижен, когда Кознов вытянул к нему руку и щелкнул зажигалкой. Несколько мгновений Баскаков чувствовал запах бензина. Когда затянулся и выдохнул табачный дым, исчез и запах грязных носков.

– Кто вы? Представьтесь.

– Моя фамилия Кознов. Уволился со службы три недели назад.

– Хотите восстановиться в должности? – не без яда спросил генерал.

– Вряд ли это возможно. Я убил человека. И срок мне не грозит.

– Да уж... Чего вы от меня хотите?

– Не знаю. Вы меня послушайте, а потом решайте.

– Значит, выбор за мной?

– Да.

– Интересно. Давайте я вас послушаю.

Баскаков встал и включил торшер. Сел на свое место и внимательно разглядел гостя: небритого, осунувшегося... как после длительного рейда в тыл врага, сравнил генерал.

– Именно таким я вас и представлял.

Рассказ Валерия Кознова занял полчаса. Он не упустил даже такие детали, которые к делу отношения не имели. Как он рассчитывал на попутчика, а взамен получил попутчицу-казашку. Как они коротали время в полупустом купе: «То она сверху, то я».

Генерал долго молчал. Прикурив очередную сигарету, он спросил:

– Какую помощь вы рассчитывали получить от меня?

Кознов подался вперед. Как мурена из убежища, снова сопоставил Баскаков.

– Знаете, мне было немного жаль подполковника Утяшева. Он многому меня научил. Он сказал мне, когда я уволился со службы: «Живи, как простой смертный, но думай, как разведчик». О вас я ничего не знал. Может быть, вы скрытный, волевой, осторожный. Мой путь к спасению лежал через поиск человека, который стоял над Утяшевым и был его могущественным покровителем. Им мог быть генерал из центрального аппарата военной разведки по фамилии Баскаков. Я пару раз видел вас. А после убийства Утяшева вспоминал детали, которые можно было бы отнести к особым отношениям между вами и Утяшевым, генералом и подполковником. А таковые должны были быть. Сочетание «военно-криминальная мафия» для меня могло стать и приговором, и амнистией. Мой козырь – моя доказанная преданность или доказательства преданности. Мне больше нравится первый вариант.

– Вы действительно мыслите, как разведчик.

– Вы не боитесь меня?

– Я единственный человек, который не боится тебя. Можешь сказать, что ты попал в точку.

– Утяшев работал на вас?

– Смерть от зарина предназначалась мне. Утяшев хотел избавиться от меня, чтобы замкнуть на себе цепочку мафии здесь, в Москве. Я должен был приехать в Каракалпакию, но меня остановило шестое чувство. Оперативники ГРУ подозревали меня в связи с Утяшевым, но я сам планировал контакты с подчиненным. Все начинания Утяшева я пресекал на корню. Я подозревал, что на него вышли военные разведчики, но проверить это не мог.

Пауза. Вопрос:

– Зачем я вам? Чтобы не оказаться на месте Утяшева?

Генерал покачал головой:

– Чтобы однажды проверить смелую версию о том, что в ГРУ знали о моей преступной деятельности, но не захотели выносить сор из избы. Достаточно было наказать начальника разведки полка, чтобы я забыл слово «преступность» раз и навсегда.

Баскаков с содроганием представил себя на месте Утяшева. И сделать это было не так трудно: убийца подполковника сидел напротив. Хотя в это тоже трудно было поверить. Генерал обладал деталями смерти этого человека, включая защищающиеся следы на руках, дырку в голове...

– Товарищ генерал.

– Да?

– Обещайте мне одну вещь.

– Говори, я слушаю.

– Мне необходимо выспаться. Я смертельно устал.

– Посиди здесь.

Баскаков принес полотенце, трусы, майку, трико. Он не рискнул дать гостю халат – халата ему было жалко.

– Отдыхай. Завтра расскажешь, как добрался до Москвы. В деталях, понял?

Кознов кивнул: «Да».

Баскаков повторил вопрос. Кознов ответил на гражданско-военном суржике:

– Да, товарищ генерал.

Он вышел. Баскаков остался в гостиной один. Прислушиваясь к плеску набирающейся в ванну воды, представил Кознова сидящим на краешке ванны...

Кознов. У него была нераспространенная фамилия. Генерал знал одного Кознова – Анатолия, летчика испытателя, который работал в конструкторском бюро Сухого и провел больше четырехсот испытательных полетов. Немного позже он спросит у Валерия, не родственники ли они с Анатолием Андреевичем, и получит категорический ответ: «Мы с ним однофамильцы», – уяснив для себя еще одну вещь: этот Кознов, по крайней мере, знал о существовании летчика-испытателя, не состоящего с ним в родстве.

Генерал сделал больше, чем мог себе представить Валерий. Он показал гостю его комнату, вынул из шкафа и бросил на кровать теплый плед, пояснив: «Обычно по ночам в этой комнате прохладно. В других тепло, а в этой прохладно. Но спать здесь лучше. И ты будешь спать крепко. Ничего не бойся...»

Кознову тогда показалось, что генерал попробовал назвать его по имени. Только попробовал, но не назвал. Он сел на кровать и ждал, когда хозяин выйдет из комнаты. Он точно знал, что генерал, прежде чем оставить его, скажет ему что-то значимое, с чем он и уснет. Надеялся на это. И не ошибся.

– У тебя нет выбора. Тебе придется последовать совету подполковника: «Живи, как простой смертный, но думай, как разведчик».

– Зачем?

– Чтобы жить. Спокойной ночи.

Глава 3

Нукус

Сердце старого аспида не выдержало. Может быть, ему было отпущено больше, но Султан Узбек постарался сделать все, чтобы сократить его жизнь, и его старания не прошли даром. Он думал о том, что неплохо было бы иметь собственного человека в «доме Баскакова», но по каким-то причинам отказывался от этого шага. И вот нежданно-негаданно такой человек появился. Лучше поздно, чем никогда? Доля истины в этом была. Этот человек сослужил службу Узбеку только однажды, а потом перестал интересовать его.

Султан принимал его в гостиной, где проводил все больше времени и приходил к неутешительной мысли, что стареет не по дням, а по часам. Хотя в оригинале смысл совсем другой: сказочный богатырь рос не по дням, а по часам. Гостиная находилась на том месте, где некогда располагалась рабочая половина шатра его отца – как бы комично это не звучало. Правда, планировка дома была таковой, что там, где была спальня Мухаммеда, сегодня был туалет.

«Значит, старый аспид загнулся...»

– Он хотел мне что-то передать... перед смертью? – с напускной надеждой в голосе спросил Султан очередного посыльного и даже посмотрел на телефон: не вызвать ли бригаду малолетних палачей?

Своим вопросом он выразил и соболезнование по поводу своевременной кончины генерала Баскакова, и потери работы этим парнем по имени Михаил Чащин. Чащин был молод – лет тридцати с небольшим, в отставку ушел в звании майора, на Баскакова работал три или четыре года.

– Об этом я ничего не знаю, – ответил майор.

– Тогда зачем ты здесь?

– Проездом, – ответил Чащин, смело глядя в глаза Узбеку.

– Что дальше? Слушаю тебя.

– Не знаю, кому это нужно. Кому это нужно теперь, – акцентировал Чащин, – но я выполняю последнее распоряжение генерала.

– Исполнение воли покойного... – Султан выразительно замолчал. – Так в чем же она заключалась?

– Вывезти десять пар русских пенсионеров из Андижана.

– Да, мятежный городишко, – небрежно заметил Узбек. – А зачем Баскакову понадобилось вывозить пенсионеров? Они что, согласились провези в себе наркотики?

Майор на серьезную шутку не отреагировал.

– У них нет средств, чтобы самостоятельно приехать в Россию. Равно как и нет средств обустроиться там, – он указал за спину и буквально пальцем попал в воображаемую Россию. – Время от времени генерал помогал соотечественникам за рубежом.

– Зачем ему это было надо?

– Как военный, он считал это своим долгом.

– Господи... Долг этот называется милостыней.

– Но тем, кому генерал помогал, было все равно, как это называется.

– Ты хотел что-то сообщить мне. Скажи «ах да» и продолжай.

– За несколько часов перед смертью у генерала побывал человек по фамилии Данченков. Виктор Данченков.

Во рту у Султана пересохло, как если бы он увидел воскресшего отца, направившегося в спальню, но вместо этого угодившего в туалет. Борясь с дрожью, он спросил не без надежды:

– Ты знаешь его отчество?

– Да, – с некоторой запинкой подтвердил Чащин.

– Ну?

– Рубенович. Виктор Рубенович Данченков.

Это судьба, пронеслось в голове Султана. И зря бежал, а когда и скрывался от нее наяву или во сне.

А дальше прозвучало имя человека, точнее – его кличка, которая была на слуху как у профессионалов, так и у любителей документального чтива вроде «Совершенно секретно»: Эстебан. Красивое, культовое, можно сказать, имя. Оно навевало мысли о полковничьем звании, о белых штанах и широкополой шляпе, расшитой золотом, о кокаиновых плантациях, о рабах, о частных самолетах и крутых бабках. Под этим именем скрывался в воображении либо седой и влиятельный старец, либо черноволосый и не менее влиятельный, полный сил плантатор. На самом деле Эстебан был наемным убийцей; иногда его назвали «русский Эстебан». И вот сегодня Султан узнал его настоящее имя, отчество и фамилию. Дело в том, что он знал его – Эстебана, Виктора Рубеновича Данченкова, отцом которого был обрусевший армянин по имени Рубен. Под этими именами скрывался один человек, но Султан видел двух разных людей, рожденных от разных матерей, от разных отцов.

Репутация Эстебана была безупречной в том плане, что он всегда выполнял задания, они же – заказы. Однажды он убил человека по заказу другого, а мог бы и не утруждаться: заказчик на тот момент отдал концы. И Султану пришла в голову мысль: «Работа дураков любит».

Ему станет страшно ночью, а пока он только-только вдыхал пары страха, слышал шаги каменного гостя.

– Ты слышал, о чем говорили Баскаков и Эстебан?

– Да, но только часть беседы. Баскаков сказал: «Я доверял этому человеку долгие годы. Я наивно полагал, что мы делаем одно дело, идем в одной упряжке. Что бы сказал отец этого человека?.. Теперь он мой враг». И добавил: «Мой личный враг. Я не знаю, сколько могу заплатить тебе наличными. Отдам все, что есть в моем сейфе...»

– Повтори еще раз, что Баскаков сказал про моего отца?

Майор послушно повторил:

– «Я наивно полагал, что мы делаем одно дело, идем в одной упряжке. Что бы сказал отец этого человека?.. Теперь он мой враг».

«Отец. Интересно. Действительно интересно знать, что бы ты сказал на это...»

Султан поднял глаза, мысленно обращаясь к отцу. Он как наяву увидел Мухаммеда, которого обнимал, пачкаясь в его крови. В глазах Султана было столько любви к отцу, что ее можно было черпать ведрами, как из бездонного источника. Потом идиллию нарушает личный телохранитель отца. Он стреляет в Батыра, не оставляя убийце своего хозяина ни единого шанса...

* * *

Репутация Эстебана понудила Султана подумать о коконе. Хорошо бы свернуться куколкой и проспать до лучших времен, а там начать новую жизнь бабочкой. Его жизнь висела на волоске и за нее никто не дал бы ломаного тийина. Он вспомнил о зяте – слушателе академии МВД; и если бы кто-нибудь спросил, где его зять, Султан Узбек ответил бы без обиняков: «Слушает». Зять еще не дозрел до того, чтобы что-нибудь сказать. Но время его еще впереди. Другое дело – сват, экс-начальник ГУВД города Москвы. В любом случае просьба «докучливого узбекского свата» энтузиазма ему не прибавит. Наивно или нет, по-восточному или по-азиатски, но Султан в этом деле рассчитывал именно на «душевный подъем в процессе достижения своей цели», различал сквозь этот воодушевленный туман чью-то призрачную фигуру. В конце концов, ему так или иначе придется ставить свата в известность, а за разговором в узком семейном кругу просто обязана родиться идея.

Глава 4

Москва

Алексей Трохименко встречал родственника в своем загородном доме. Дом не смотрелся роскошно – если сравнивать с соседскими дворцами, – он был большой и типовой. Трохименко выехал на крыльцо на инвалидной коляске, поправив наброшенную на плечи кожаную куртку. Его личный водитель, встречавший Узбека в аэропорту, предупредил начальника, когда до дома оставалось пять-шесть километров.

Узбек выдавил улыбку под названием «условно искренняя»: род до ушей, глаза напряжены. Точно такая же улыбка озарила лицо Трохименко. Он тронул рукоятку управления и чуть подкатился к гостю. После этого он заключил родственника в объятья. В доме Султана встретила хозяйка, пятидесятилетняя Алевтина. Визит Узбека носил деловой, даже чрезвычайный характер, поэтому встреча с детьми была запланирована на более поздние сроки, в зависимости о того, как пойдут дела.

Султан действительно искренне улыбнулся, когда сел за стол и не без придирчивости посмотрел на блюда.

– Отлично. Я не вижу здесь плова.

– Не любишь плов?

– Я люблю плов, но только не в гостях.

В гостиной, как и во всем доме, было тепло, а по меркам самого Султана – даже жарко. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. По привычке, оставаясь в одной рубашке, он закатал рукава, открывая на обозрение волосатые руки. Хозяйка составила мужчинам компанию лишь на время короткого тоста, но за стол не присела, выпила рюмку за здоровье того, с которым прожила тридцать лет.

Султан подцепил вилкой кусочек селедки, который впору было назвать долькой: жирный и сочный, полупрозрачный, с колечком лука и крупинками маринада.

– Вот чего мне не хватает там, – он кивнул головой в никуда, – у себя дома. Мог бы завозить селедку танкерами, но что толку? Там у нее другой вкус и цвет. Там ее подают на стол другие руки, согласен?

– Почему ты не сказал эти слова при Алевтине? – Трохименко кивнул на дверь.

– Это не комплимент, – ответил Султан, смакуя во рту очередной кусок селедки.

Они выпили еще по одной. Точнее – Султан только пригубил рюмку. Облизнув губы, он прикурил сигарету и, глубоко затянувшись, положил зажигалку на пачку сигарет и приступил к делу.

– Слышал о генерале Баскакове?

– Слышал о его смерти, – ответил хозяин. – Это не одно и то же?

– Разные вещи, – не принял шутки гость. Он замолчал, пожевывая губами в перерывах между затяжками. Трохименко не оставалось ничего другого, как прямо отвечать на вопрос. И он сделал это, как если бы вспоминал прочитанное когда-то давно досье...

– Бывший военный разведчик. Стоял у истоков создания госкомпании «Росвооружение». Стал первым руководителем этой компании. Дал оружейникам попробовать на вкус денег и оффшора.

Трохименко, рассказывая, не мог представить государственную компанию «Росвооружение» как таковую – в мыслях образ другой, ныне существующей – «Рособоронэкспорт». Что это за организация? Это ключевой институт российской власти и экономики. Если копнуть глубоко, то во времена СССР аналога «Рособоронэкспорта» просто не существовало. В середине 80-х годов годовые поставки экспорта советского оружия составили больше двадцати миллиардов долларов. Экспорт полностью дотировался из госбюджета. Безвозмездные поставки составляли больше девяносто процентов. Генералы, адмиралы, «криминалы» рассуждали: «Ведь из двадцати миллиардов долларов пропадает минимум пятнадцать». Вооружение дарилось кому ни попадя. В зарубежной прессе даже появилась карикатура на Брежнева. Он в одних трусах бдит с высокой горы, обозревая соседние страны: «Кому бы еще помочь?»

Организация оружейного экспорта стала создаваться в 1993 году и началась с государственной компании «Росвооружение» – как торгового посредника. Но этот посредник пропускал через себя огромные финансовые потоки. Политики и журналисты назвали компанию дойной коровой, и за контроль над ней начались ожесточенные битвы. Бились насмерть генералы Минобороны, оружейники, бывшие и действующие чекисты, наконец, администрация президента. Генерал Баскаков, как верно заметил, Трохименко, стал первым руководителем «Росвооружения».

– Его сменил выходец из КГБ, – продолжил Трохименко, пощелкав пальцами, вспоминая его фамилию.

– Вячеслав Сапка, – подсказал Султан.

– Точно. Вспоминаю, что он был подкован в плане экономики, поскольку работал в управлении экономической контрразведки. К тому времени он возглавлял банк «НАСКО-Кредит».

– Надо ли говорить о том, что счета «Росвооружения» были переведены в его банк? – с усмешкой заметил гость.

– Следующий директор «Росвооружения» – замдиректора Службы внешней разведки, – продолжал, незаметно для себя увлекаясь, Трохименко. – Когда с премьерского поста ушел его покровитель, ушел и он. И тогда в кресло «Росвора» (Трохименко вспомнил «сокращенное» название госкорпорации) сел однокурсник второго мужа дочери президента России. Сколько же этот продержался на посту? Вроде бы до 2000 года.

Он вспомнил и другое. В то время имена этих людей, занимаемые ими посты, сделки и бешеные деньги были на слуху и он завидовал им. Они насмерть бились не просто за деньги («просто деньги» их уже не устраивали), а за финансовые потоки корпорации. А что государственные экспортеры? Те жили на комиссионные от заключенных контрактов на продажу оружия – это десять, от силы пятнадцать процентов от суммы контракта. Был ли «Рособоронэкспорт» монополистом? Нет. Поскольку на этом рынке работали еще несколько компаний: «Промэкспорт» – продажа вооружений со складов Минобороны, «Российские технологии», которую в 2000 году поглотил «Промэкспорт», и еще несколько производителей, включая «Миг».

«Семья». В то время это теплое слово упоминалось на страницах газет и в узком кругу либо закавыченным, либо с большой буквы, зачастую и так и так. До прихода нового президента Семья почти полностью контролировала оборонно-промышленный комплекс. Так что в середине 90-х годов оборонная промышленность и наука оказались на грани вымирания. Новый глава государства начал выводить оборонку из-под смертельной опеки. Семья выжидала, когда в бюджет пойдут большие деньги от новых контрактов, когда производство наладится. И в один прекрасный момент члены этого клана нанесли удар такой силы, что сдержать его существующей власти не удалось. На одном из подконтрольных Семье предприятий был размещен китайский заказ на эсминец и был создан «Концерн ПВО». Одним словом, атака с моря и воздуха, и по «семейному» сценарию, сравнил генерал Трохименко. Очередная мишень – «Рособоронэкспорт» и его кресла. Сегодня экспорт военной техники – одна из самых прибыльных статей.

– Ты спрашивал про Баскакова, что я слышал о нем. Вспоминаю, он продолжал работать на Семью.

– Верно. Именно такого ответа я и ждал от тебя.

За кадром остались слова: «Ждал, что ты вспомнишь и «сопутствующие» детали».

Пришло время Султану взять слово. Он прикурил вторую за этот вечер сигарету, встал и прошелся по гостиной, разминая порядком затекшие за время перелета, поездки из аэропорта ноги. В столицу он прилетел не самолетом Национальной авиакомпании Узбекистана «Узбекистон хаво йуллари», а на своем собственном – бизнес-класса.

– Когда прошла информация от том, что «Рособоронэкспорт» подготовил контракт на поставку в Аргентину истребителей «МиГ» и практические детали с покупателем были согласованы, в Буэнос-Айресе появился сам бывший глава «Росвооружения».

– Баскаков? – удивился Трохименко.

– Он самый, – подтвердил Султан. – От имени «семейного» «Концерна ПВО» он предложил те же истребители дешевле. Аргентинцы дали согласие, но на следующий день отказались от истребителей вообще. По сути, истребители оказались «контрактными», даже «перспективными», а не «живыми». «Рособоронэкспорт» потерял покупателя и лицо, его репутация надежного партнера была подорвана.

Расчетливый удар Семьи, пронеслось в голове Трохименко. Но он отчего-то эту мысль придержал в себе. Он слушал Султана и реально представлял себе семидесятилетнего генерала Баскакова, давно забывшего слово «стыд», а может, и «честь» тоже. Так вот, в Буэнос-Айресе уши его от стыда горели. Может быть, в то же время в нем зародился страх перед другим кланом.

– На какой сделке ты с ним был завязан? – переспросил Трохименко.

– На партии вертолетов в Алжир. Это сотни миллионов долларов. Собственно, гарантией чистоты сделки стал визит Баскакова в Аргентину. А я тем временем поспешил заверить алжирскую сторону в том, что вертолеты у них уже в кармане и по меньшей, чем предлагает «Рособоронэкспорт», цене. И вот мне звонит Баскаков: «А, Султан-мултан, привет». Спрашивает: «Ты говорил насчет поставок вертолетов?» – «Да, – отвечаю. – И мое слово – это все равно что подпись под контрактом. А что, есть проблемы?» – «Надеюсь, что нет». – «Запомни, если проблемы возникнут у меня, они возникнут и у тебя».

– Ты пригрозил ему?

– А что мне оставалось делать? Я не люблю людей, которые любят есть арбуз, но не любят выковыривать семечки. Я задал еще один вопрос: «Что, партия экспортных самолетов оказалась бракованной?»

– И это был не праздный вопрос?

– Точно. В начале этого года ВВС Алжира приняли решение вернуть России пятнадцать самолетов «МиГ-29СМТ».

– Причина?

– «Наличие бывших в употреблении или низкого качества отдельных узлов и деталей в составе самолетов», – ответил Султан, намеренно напустив в голос официальности. – Соглашение о возврате «МиГов» было подписано. Так что ты должен себе представить, какие трудные переговоры были у меня в Алжире. Я хотел крупно подзаработать, – сделал упор Султан. – Почему бы и нет?.. И вот Баскаков меня продинамил. В Алжире я впервые в жизни испытывал даже не стыд, а натуральный срам. А казалось, забыл, что это такое. Знаешь, как будто я был гроссмейстером, а алжирцы, с которыми я вел переговоры, сделав ход, сразу же ставили мне мат и лупили по щекам...

– Тебя и Баскакова связывает давняя история? – спросил Трохименко.

– В каком смысле – история? – насторожился Узбек.

Хозяин пожал плечами и был вынужден пояснить:

– Всех и каждого связывает какая-нибудь история.

– Да, – подтвердил Султан. – И довольно давняя. А если быть «максимально правдивым», как говорят политики, то Баскаков был тесно связан с моим отцом, мне же эта связь перешла по наследству. Он и еще один подполковник из военной разведки были нашими партнерами. Со своей стороны они оказывали помощь в приобретении оружия, боеприпасов, ну и секретная составляющая.

«Ну как без этого», – в тон родственнику покивал Трохименко.

Он вдруг только сейчас реально осознал вес этого человека с закатанными, как у палача, рукавами. По большому счету, Узбекистан был самой коррумпированной республикой в составе СССР. Тайны убили таких людей, как заместителя Андропова, министра МВД Щелокова и его жену (точнее, если придерживаться хронологии, – сначала свела счеты с жизнью жена министра, а потом и он сам), замминистра МВД Узбекистана, который умудрился трижды выстрелить себе сначала в затылок, потом в челюсть и, наконец, в висок.

Султан не был главой какой-нибудь «дикой» банды. Его клан имел могучие корни и по праву именовался мафиозным. Мало того – проникший и в легальный бизнес, и в политику. Трохименко при встрече с Султаном напрочь забывал об этом, если тот об этом не напоминал. Вот как сейчас – взглядом, словом, даже своим присутствием. Обычно он представал как очень влиятельный человек, весомая фигура в Каракалпакстане. Может быть, действительно по той причине, что стал неотделим от бизнеса, политики и таким образом как бы легализовал свой клан? Так они, считай, все легализованы.

– Какой помощи ты ждешь от меня, Султан?

– Мне нужен твой совет. Я последую ему, каким бы он ни был, – Узбек покивал, подтверждая свои намерения. – Меня заказали, меня ищут и мне нужен друг.

– Хорошо, – покивал Трохименко, подталкивая Султана к продолжению.

– Баскаков официально принес мне свои извинения.

– За сорванную сделку в Алжире? – уточнил генерал.

– Да. Извинения принесли два его человека. Как говорят у нас, я прислал обратно их головы.

Зубы у экс-генерала милиции заныли и он невольно схватился одной рукой за челюсть, а другой налил в рюмку водки, выпил одним глотком. Узбек продолжил:

– Баскаков сделал ответный ход: двинул уникальную фигуру. Он заказал меня Эстебану.

– Эстебану?!

Официальные данные говорили о том, что на счету этого киллера восемнадцать заказных убийств. Неофициальные источники приписывали ему больше пятидесяти. Порой Эстебан убирал свидетелей, подставных лиц, которых он использовал в своих акциях. Сегодня генерал Трохименко мог выступить в роли разрушителя легенды, которая гласила: Эстебан – это группа наемников, а не один человек, поэтому его никто не поймал. В этой связи он часто вспоминал шпионский фильм про группу генералов, прикрывающих свои дела под именем генерала Вольфа.

– Погоди удивляться, – остановил свата Султан. – Баскаков и Кознов знакомы с 1983 года. Подполковник из ГРУ, о котором я тебе говорил, дал задание молодому тогда офицеру по имени Валерий Кознов убрать генерала Баскакова.

– Значит, настоящая фамилия Эстебана – Кознов? – переспросил Трохименко. – Это ценная информация для нашего управления. Очень ценная. Я обязательно донесу ее до сведения руководства.

– Да, ты можешь ей распоряжаться, – сделал Султан широкий жест.

Хозяин задумался. Рассказ Султана Узбека был долог и требовал времени на анализ. Трохименко подумывал перенести разговор на утро, даже на вечер следующего дня, но такой расклад не устраивал гостя. Об этом можно было не спрашивать.

В молчании прошло десять-пятнадцать минут.

– Ты ждешь моего совета, – покивал Трохименко. – Я дам его. Но прежде послушай, правильно ли я тебя понял. Итак, 1983 год. ГРУ решает наказать одного из своих рядовых, замешанного в преступных связях: дает ему адрес жертвы, но там оказывается его заказчик. Цель ГРУ – наказать обоих: исполнитель убивает заказчика, а жертва убивает исполнителя. Любопытная схема. Но она оказывается еще более любопытной. Исполнитель убивает и заказчика, и жертву в одном лице. Он настоящий профессионал: молниеносно разбирается в ситуации, разрабатывает план и реализовывает его. Вольно или невольно он играет и на самолюбии мафии: та начала подыгрывать ему. Она сделала все, чтобы отмыться от грязи, которой ее заляпал Кознов: медэсперт поработал над трупом, чтобы тот был опознан, и написал заключение, взяв на себя функции суда: официально признан умершим. Кознов влепил пощечину не только мафии, но и ГРУ. Он переиграл разведку, которая начала против него грязную игру. Да, он провинился тем, что не обратился куда надо после того, как над ним поработал Утяшев, – но ГРУ потеряло лицо, когда не взяло попытку спасти своего рядового. Оно подписало ему смертный приговор. Только Кознов не думал умирать. Он живой свидетель грязных приемов военной разведки, которая в качестве исполнителя использовала преступные элементы – и это внутри СССР.

Султан покачал головой, выражая этим жестом удивление. Четыре года тому назад Трохименко, возглавлявший ГУВД Москвы, попал в серьезную аварию и с той поры передвигался на инвалидной коляске. Султан в этой связи как-то раз посетовал: знал бы, что Трохименко поменяет «Мерседес» на кресло с колесиками, не отдал бы свою дочь за его сына. В какой-то мере он прогадал с браком. Единственное утешение – перспектива: слушатель академии МВД, это гадкий утенок, он в конце концов станет настоящим лебедем. Султан припомнил эти детали, потому что увидел, как физические недостатки генерала реализовались в умственные. Трохименко был краток, но как точно и тонко он упаковал длинный рассказ Султана.

– Итак, совет, – продолжил генерал. – Тебе нужно обратиться в ГРУ.

– В ГРУ?

– Я помогу организовать встречу с полковником из оперативного управления.

– Почему именно в ГРУ?

– Повторюсь: Кознов – их клиент. Там же не знают, что он жив. Не знают, что сотрудники военной разведки не довели в 1983 году операцию до конца. В ГРУ нет срока давности, там корректируют ошибки даже далекого прошлого. Тем более им необходимо навсегда уничтожить связь – пусть даже связь имен, – подчеркнул генерал, – между Козновым и Эстебаном. Эта связь порочит Главное разведывательное управление. Оно располагает большими возможностями и найдет Кознова быстрее, чем он убьет тебя, – обнадежил Султана генерал.

– Спасибо, – ответил Узбек. – Сегодня впервые я усну спокойно. Без снотворного.

Глава 5

Полковник военной разведки оказался молодым человеком лет тридцати двух. Он был одет в коричневую замшевую куртку и клетчатую рубашку, что с широкими брюками смотрелось очень стильно. Это подчеркивало то, что консервативная одежда не выйдет из моды никогда.

На встречу с Султаном Узбеком он прибыл один – так казалось с первого взгляда. Хотя Султан не исключал довольно мощной поддержки оперуполномоченных ГРУ. Он на всякий случай спросил:

– Вы один?

– Мне сказали, у вас работы на одного.

– Кознова имеете в виду? – решил Султан.

Ханкин выразительно промолчал.

Только после этого они поздоровались – за руку. Полковник Ханкин представился только по имени – Алексей. Султан пошел по залу этого уютного ресторана первым и возле столика, накрытого для двоих, жестом пригласил Ханкина занять место.

В этом заведении (ресторан «Наманган»), где к Султану относились как к хозяину, было много света, который днем проникал через многочисленные окна, а вечером проливался из люстр. Овальная форма столиков, ориентированных на двоих, была универсальной: могла как сближать, так и отдалять. В любое время на них стояли бутылки с савиньоном, чуть желтоватый цвет которого отражался на кристально чистых бокалах.

– Я знаю о вашей проблеме, – продолжил разговор полковник, присаживаясь за стол, по-деловому взял в руки меню и пробежался глазами по вложенному листку с перечнем блюд и напитков.

– Имели беседу с генералом Трохименко?

– Да, – подтвердил Ханкин, возвращая меню на край стола. – Вы могли бы повторить все то, что говорили генералу накануне?

Узбек выполнил просьбу. И только после этого предложил Ханкину выпить вина. Тот не стал отказываться, на что Султан одобрительно покивал головой.

Он в очередной раз пристально вгляделся в Алексея Ханкина. Несомненно, кого-то он ему напоминал. У него сложилось чувство, что раньше они виделись, но при каких обстоятельствах – этого он вспомнить не мог. Чертова амнезия, выругался Султан, обладавший исключительной памятью. Может быть, подумал он, этот молодой, словно сошедший с рекламы здорового образа жизни, полковник просто напоминает ему кого-то? Улыбка у него стерильная, иначе не скажешь. И прическа – у Ханкина были непослушные волосы, которые он зачесывал назад и время от времени поправлял их рукой.

Вот уже во второй раз за последние двое суток Султан Узбек задавал один и тот же вопрос:

– Так что вы мне посоветуете?

– На ваш счет у меня есть четкие указания начальства.

– На мой взгляд, вы выглядите самостоятельным человеком.

– Будем назвать вещи своими именами, – продолжил Ханкин, лениво оглядывая зал ресторана и мысленно прикидывая, насколько здесь людно по вечерам. Сейчас же они были в ресторане одни. У него была особенная манера вести разговор. Он начинал предложение, не глядя на собеседника, а заканчивал взглядом в упор и зачастую сопровождая легкой полуулыбкой. – У нас есть материалы на вашу группировку...

«Группировка – это сильно сказано», – мысленно обиделся Узбек.

– Мы пойдем вам навстречу и решим вашу проблему. Но и вы не должны сидеть на месте.

– Что конкретно я должен сделать? Встать?

– Надо вытащить из бывшей союзной республики одного нашего агента.

– Он что, серьезно застрял?

– Он немного превысил полномочия, и план по его эвакуации полетел к чертям собачьим. Больше того – на официальном уровне помогать ему вредно.

– Короче, – пришел к выводу Султан, – ваш агент распоясался. Из какой республики его надо вытащить?

Ханкин посмотрел на часы, как на навигатор, и сказал:

– Он сейчас в Грузии.

– Господи боже мой... Пусть в следующий раз он нарушает регламент в Узбекистане – всем нам будет легче.

– У вас в Грузии свой бизнес, правильно?

– Да, – не стал скрывать Султан, – подтравливаю грузинский народ наркотой. – Он посерьезнел и задал наводящий, по его мнению, вопрос: – Этот ваш агент, он разменная монета в нашем деле?

– Как раз наоборот, – ответил полковник, покручивая на скатерти полированную вилку. – Он – единственный человек, который реально может вам помочь.

– Нам, – конкретизировал Султан. – Вы тоже в дерьме по уши. Наша общая проблема датирована 1983 годом, не так ли?

* * *

После встречи с Султаном Узбеком у Алексея Ханкина осталось двоякое чувство. Вообще-то ему было плевать на его авторитет. Приказом свыше он был привязан к Султану; по сути дела, стал его тенью, а тень умирает вместе с хозяином. Султан был фигурой. Но она меркла по сравнению с двумя другими. В первую очередь – это Валерий Кознов, в представлении Ханкина – заряженная снайперская винтовка, неотъемлемая часть декорации в спектакле под названием «Убить Султана»; она выстрелит, и в этом не сомневался даже сам Султан. Если анализировать до конца, то вставил патрон и передернул затвор этой винтовки сам глава мафиозного клана, и случилось это в далеком 1983 году, как верно он заметил. Сам он мог назвать этот акт банально, но сурово: судьба.

Другая личность, которая буквально по вчерашний день входила в группу секретных агентов начальника ГРУ, не уступала Кознову. Сергей Марковцев и Валерий Кознов – выходцы из одного подразделения, оба пошли по пути криминала, представляли некую кузницу, которая производила на свет военных преступников. Но если Марковцев, говоря высокопарным языком, смыл грехи кровью, да еще хорошенько прополоскал их в том же растворе, то про Кознова этого сказать было нельзя.

Ханкин прошел на кухню. Он жил в доме дяди. Тот никогда не страдал благородством, про него всегда говорили, что он человек необыкновенной жадности. Классный хирург, он уехал работать за бугор по долгосрочному контракту и разрешил племяннику пожить в его доме, он размышляя, наверное, так: кто как не старший офицер военной разведки (в ту пору Ханкин был в звании майора) сумеет сохранить в целости и сохранности его движимое и недвижимое имущество? Когда они прощались на пороге, он, поглядывая то на машину, которая должна была умчать его в аэропорт, то на племянника, так и не решился задать вопрос о стерилизации родственника. Он был бы рад узнать, что к его возвращению дом не превратится в ясли. Идеальный вариант – квартирант-кастрат. Алексей сказал ему: «Дядя Миша, вы за меня не переживайте». Тот окосел.

Вообще его дом отличался встроенной мебелью – где надо и где не надо. На кухне, например, все шкафы и шкафчики, стол-тубма, мойка были встроены. Ханкин представил, с чего начинался монтаж: это деревянный каркас по всей стене, ИКЕА по-русски.

Он открыл шкаф с зеркальной задней стенкой, служивший ему баром, и вынул бутылку вина. Тоже белое, как и в ресторане «Наманган», тоже савиньон, но с иным вкусом. Налив в бокал и прихватив бутылку с собой, Ханкин устроился в кресле напротив телевизора, положив ноги на журнальный столик, что всегда, за редким исключением, создавало ему психологический комфорт. Он потягивал напиток, смотрел телевизор, но мысли его были далеки от того, что происходило на экране. Если бы Ханкин выключил телевизор, прибавил света в комнате, то не смог бы сосредоточиться на деле, которое все больше захватывало его. В этом плане его можно было назвать и кабинетным разведчиком, но только в этом плане. В одном из встроенных шкафов хранились две снайперские винтовки, одна из них – дальнего боя, пристреленная лично Ханкиным, а другая просилась называться комплексом, прежде всего за сочетание «оружие-патрон», самая бесшумная на сегодняшний день винтовка. А пока мягкий свет двух торшеров и мерцающий искусственного камина привычно настроили Ханкина на размышления.

Был ли он готов к тому, чтобы поменять условия жизни, уют, все то, что и называется комфортом, на то, что комфортом не называют? Очень глубокая мысль, усмехнулся он. Приказ обсуждению не подлежит.

Глава 6

Султан любил старшую дочь больше, чем младшую. Про последнюю Узбек мог сказать: с ней все ясно, она вышла замуж и останется одна лишь в одном-единственном случае – смерти своего мужа. Ее судьба устроена. А вот Амина... С ней не все так просто. Можно сказать, сложно. Старшая, она была на правах младшей, и этого феномена объяснить не мог даже Султан, ее отец. Но, скорее всего, дело заключалось в том, что Амина была копией матери. Жена Султана – София – «беззаботная, спокойная, чистая» – умерла семь лет тому назад. Сорок дней пришлось на 1 июня 2001 года. Эта дата для Султана не стала значимой, но знаковой, что ли. За тысячи километров от его дома, во дворце, купающемся в облаках, за ужином принц Дипендра расстрелял свою семью. Переодевшись в военную форму, из автоматической винтовки он выпустил по отцу и матери, по братьям и сестре, тетям восемьдесят пуль. Принц в тот вечер напился, но не пьянка стала причиной расстрела королевской семьи, а отказ родителей на его брак с дочерью депутата парламента Непала. Банальная, но распространенная причина множества трагедий.

Султан, к тому времени смирившийся с потерей жены, мысленно вернулся в год 1983 и подумал: если бы в то утро в шатре Мухаммеда, «короля Каракалпакстана», был другие родственники, он бы убил всех. И повторил вслух: «Всех».

Его заинтересовал еще один любопытный факт, а скорее – совпадение. Еще не успели отгреметь выстрелы во дворце, а в отношении капитана Раджива Шахи, который назвал наследного принца Дипендру убийцей, было начато уголовное преследование. «По законам Непала, все, что связано с жизнью двора, является непреложным табу». У Султан Узбека тоже была своя конституция, в его дела не могли вмешиваться ни правительство, ни частные лица. Капитана Шахи он сравнил с телохранителем своего отца – Шарипом. Но, в отличие от непальского офицера, тот предпочел огласке молчание.

...Султан уважал свободы старшей дочери – именно так, во множественном числе. Если случалось им обоим бывать в Москве, он всегда спрашивал разрешения прийти к ней в гости, в крайнем случае – предупреждал о визите телефонным звонком. Он знал, хотя порой и не хотел знать, имена ее любовников и тех, кто назвал себя ее друзьями. Султан честно предупреждал Амину: «Рискованно, очень рискованно становиться друзьями семьи Султана Узбека, нашей семьи».

Об этой деликатности Султана знали даже его деловые партнеры. Как-то раз он, находясь в гостях у генерала Баскакова, позвонил Амине с его телефона и предупредил, что скоро приедет. Султан не видел выражение лица Баскакова, но тому были знакомы схожие чувства. Он тоже нередко (пока не развелся с женой) предупреждал по телефону «что скоро будет», давая возможность прибраться в спальне и привести себя в порядок ей и убраться за пределы пистолетного выстрела – ее любовнику. Он тоже знал его имя, но не хотел видеть траур на лице жены, потому что любил ее.

Эти странности, а может, привычки, были известны Валерию Кознову. Они хранились в виде записей в записной книжке, которая с годами потрепалась, но не потеряла ценности. Когда в ней уже не осталось места, он оставил ее в покое. Теперь все, что было нужно, хранил в своей голове.

Книжка представляла собой одну часть шифра – в ней не было имен, только «сводные данные»; только он один мог подставить имена.

Вот и сегодня Кознов пролистал книжку и остановился на странице, где было написано следующее: «...всегда предупреждает ее о своем визите. Чаще всего – по телефону, реже – через посыльных». Эту информацию ему по его просьбе предоставил генерал Баскаков во время их последней встречи. Он не спросил, зачем Кознову информация такого рода. Ему было поручено трудное задание, в котором мелочей и лишних деталей не существовало.

* * *

Валерий Кознов поджидал Чащина с нетерпением. Майор позвонил ему на сотовый, как только сошел с трапа самолета. Потягивая виски, Кознов поигрывал памятной медалью, пропуская ее между пальцев: вперед, назад. Этому трюку он научился лет двадцать назад и с тех пор в этом приеме находил успокоение.

Он снял угол в квартире Михаила Чащина на Беговой. Он особо не приучал себя к спартанским условиям, но мог приспособиться к любым. Однажды ему пришлось провести в одном продуваемом всеми ветрами месте больше тридцати часов. Это была оборудованная им снайперская точка. Он поджидал клиента и чувствовал себя... нет, не охотником, а зверем, зная, что рано или поздно жертва появится. Он знал точно место, а время – приблизительно. Тот миг, в который он придавил спусковой крючок винтовки, канул в бесконечности полутора суток ожидания. Но он стоил того – в этом Кознов мог поклясться даже по прошествии многих лет. Даже не так: каждое из мгновений, из которых и сложились долгие часы ожидания, стоили этого. Как и в предыдущих делах, заказчиком выступал генерал Баскаков.

Если у Кознова были свои пристрастия в плане алкогольных напитков, то у Михаила Чащина свои, но в плане курева. Время от времени он, словно работал по совместительству частным сыщиком, выкуривал хорошую, по-настоящему хорошую сигару. Надо сказать, делал он это со вкусом, и признаков игры или подражания не замечал даже Кознов, всю жизнь проживший на измене.

С едва приметной бородкой клинышком, круглолицый, он мог принести неплохой доход какой-нибудь табачной компании, снявшись вместе с непьющим, некурящим, избегающим женского общества мужиком. Он выпускает клуб дыма в его сторону и говорит: «Его доконал здоровый образ жизни».

Вообще складывалось такое впечатление, что Чащину шло все, что он делал: курил, говорил, жестикулировал, пил пиво из горлышка, откусывал от хот-дога.

Вот и сейчас он, натурально прошвырнувшись по залу своей квартиры и находя ее буквально нетронутой (Кознов действительно не тронул без надобности ни одной вещи, разве что полил цветы на подоконниках), сел в кресло, высоко вздернув штанину, и неторопливо раскурил сигару. Он не смотрел на гостя, он был занят своим любимым делом. Такие люди не могли не вызывать симпатий. Но было заметно, что в это время он расслаблялся и чувствовал себя так, как если бы скинул ненавистный деловой костюм и надел свободные тренировочные брюки и майку. Кознов был готов перенять у него эту свободу...

– Как все прошло? – спросил он.

– Как по маслу, – ответил Чащин.

– Узбек поверил тебе?

Чащин пожал плечами, как бы говоря: «Разве об этом стоит говорить?»

– Узбек не верит никому. Те, кто подводили его, плохо кончили. За примером далеко ходить не надо, – намекнул Михаил Чащин на покойного генерала Баскакова. – Узбек его пальцем не тронул, а где теперь наш шеф?

– Тебе налить выпить? – предложил Кознов.

– Было бы неплохо.

Валерий принес второй стакан и наполнил его на четверть. Чащин опорожнил его в два глотка и облизнул губы, сморщившись при этом. Он не скрывал, что не любил «самогонку», которую сам Кознов обожал.

– Да, ты прав, – продолжил Чащин, затянувшись дымом сигары. – Если бы я заикнулся о вознаграждении, Узбек заподозрил бы меня. А так... – Он снова пожал плечами. – Непонятно, на что я рассчитывал, сообщив ему о том, что его заказали. Он мог заподозрить меня в глупости, недальновидности, в чем угодно. Провокации так не строятся...

Он мог еще долго говорить, а точнее, напускать тумана, ясности в его речи не было. Валерий Кознов бы посоветовал ему вспомнить их прошлую беседу. Тогда он спросил, сможет ли Чащин сдать его Узбеку. Надо отдать Чащину должное, он и глазом не моргнул: «Почему нет?». И только потом задал встречный вопрос: «Что это даст?». Кознов ответил: «Хочу, чтобы Узбек занервничал и выполз из своей норы».

– Что сказал Султан, прощаясь с тобой?

– Слова из Священного писания. «Благословенны те, кто ничего не ждет, ибо они не разочаруются». Он живет рядом с могилой...

– Адама, я знаю, – перебил Кознов. – Для меня главное – Султан заглотил приманку.

Он помолчал.

– Мне придется съехать. Поживу у другого человека. С тобой мы больше не увидимся.

С этими словами Кознов вынул пистолет со специальным бесшумным патроном с отсечкой газов и направил его на Михаила Чащина. Чуть склонив голову набок, он нажал на спусковой крючок. Чащин уронил голову на грудь, и сигара, выпав у него из рук, прокатилась по полу.

Глава 7

Грузия

...Первым погоню заметил Ясон. Он бросал частый взгляд в панорамное зеркальце.

– Нам сели на хвост.

Сергей Марковцев оглянулся и увидел пару черных как смоль «Ауди»...

Он смотрел в окно и не верил своим глазам. Тогда как шестое чувство подсказывало: все хорошее и плохое в этом деле осталось позади, на летном поле аэродрома...

* * *

...Марковцев смотрел в десятикратную оптику британской винтовки. Первое, на что он обратил внимание, – это трап, который уже успели подать к самолету. Значит, его выводы оказались верны. Посадка на «Боинг» будет осуществляться на дальней, второй по счету, но третьей по наименованию взлетно-посадочной полосе.

По направлению к «Боингу», медленно набирая скорость, поехал автобус, за ним другой. Сергей проводил их взглядом поверх оптики и снова посмотрел в прицел – уже когда из автобуса вышел первый пассажир. Им оказался мужчина лет тридцати. На руках он держал малышку. Следом вышла женщина и тоже с ребенком. Вот она что-то сказала стюардессе, та ответила глубоким кивком и улыбкой.

Ветра не было. Только бортпроводница куталась в синий плащ и зябко поводила плечами; руки она держала в карманах. Но вот она вынула радиостанцию и, выслушав распоряжение, стала проверять билеты. Вторая стюардесса встречала пассажиров на верхней площадке высоченного трапа и каждому указывала рукой направление.

Марковцев не обделил вниманием ни одного пассажира, хотя сейчас для него было ясно: специальный агент ЦРУ Гвидо Терон и «другие официальные лица» сядут в самолет последними.

Первый автобус был забит местными жителями. Во втором находились американцы. Сергей изучал каждого мужчину, даже если он не подходил под описание Гвидо Терона. Это был своеобразный тренинг. Вот только потренироваться в стрельбе из «супер-магнума» не получится. У него минимум четыре выстрела. Ровно столько патронов с шестнадцатиграммовой пулей вмещал магазин. Плюс еще один магазин, который снайпер выложил на парапет.

Он скосил глаза на стрелка, которого убил минутами раньше. Тот, показалось, Марковцеву, «укоренился» в одной позе. Окоченел. Лужа крови под ним давно загустела.

Американцы сели в самолет. Теперь почти в каждом иллюминаторе была видна голова пассажира. Автобусы вернулись к зданию аэровокзала. Привилегированная группа пассажиров заставляла себя ждать. Так и должно быть. Марковцев не представлял, как тот же Гвидо Терон будет дышать в затылок простому смертному грузину и даже бессмертному американцу. Или ему будут дышать. В таких смешанных ситуациях пауза просто необходима.

А вот и они.

Сергей увидел черный лимузин и микроавтобус марки «Мерседес». Придерживаясь скорости примерно тридцать километров в час, они ехал к «Боингу».

Внимание!

Кто выйдет первым?

Первым вышел официальный представитель ФБР в Грузии Нэд Келли и его спутница – из лимузина. Первыми из микроавтобуса – помощники специального агента ЦРУ: мужчина и женщина. Женщина была одета в переливающуюся на солнце норковую шубу, через плечо перекинута стильная белая сумочка. Она первой поднялась по трапу. Медленно, как звезда по красной дорожке. И пока она перебирала ногами ступени трапа, из автобуса успели выйти все особо важные персоны.

Она обернулась.

Марковцев не видел этого. Он вел, поймал в прицел, Гвидо Терона.

Агент ЦРУ был в деловом костюме. Куртка с яркой подкладкой перекинута через руку, в другой руке кейс-атташе. Он не стал дожидаться остальных, даже официального представителя ФБР, которого, согласно табели о рангах, ему стоило пропустить вперед.

Угольник прицеливания намертво впился в Терона. Теперь уже никто не мог помешать Марку. Наоборот – ему на помощь пришел аэробус. Он появился неожиданно, идя на посадку, и вой его турбин нарастал с каждым мгновением. Его шасси коснулись бетонки, раздался характерный скрип, турбины перешли на низкий звук. Гвидо Терон, дойдя до середины, обернулся посмотреть...

– Спасибо тебе, господи, – прошептал Марковцев и нажал на спусковой крючок. И сразу же увидел результаты своего выстрела. Терон рухнул на ступени. Его потащило вниз, но он каким-то чудом остался на трапе.

Марковцев никому не дал усомнится, что в Терона стрелял снайпер, а не выстрелил случайно пистолет в штанах американца. Второй выстрел тоже потонул в шуме самолета, но своего достиг. Бегущий по бетонке аэробус лишь на секунду заслонил видимость стрелку – своим килем.

Марк вынул телефон, нажал на горячую клавишу и, поправив наушник гарнитуры, стал дожидаться ответа. Терон ответит – он был уверен в этом. Он по-прежнему не спускал с него глаз. Марк был на виду у остальных снайперов и в полной мере пользовался этим естественным прикрытием.

...Гвидо Терон был один на середине трапа. Люди от него побежали, как от прокаженного. Находясь под прицелом снайпера, он и для них представлял реальную угрозу.

Он не мог двинуться с места. Отдал бы ногу, которая горела огнем, за то, чтобы трап превратился в эскалатор и доставил его к двери «Боинга». А дальше... чьи-нибудь сильные руки обязательно втянут его в салон.

Терон поймал беспомощный взгляд помощника, замершего в конце трапа. Он был отличной мишенью для снайпера – но только мишенью. А жертва одна.

Однажды Терон переживал схожий момент, только сейчас «их поменяли местами»: его жертва держала в руках снайперскую винтовку. Ему возвращали должок. Подвергаясь опасности? Рискуя жизнью? А когда Марковцев не подвергался опасности?

Но его скоро возьмут. Аэродром «Северный» кишит полицейскими и военными. Сейчас снайперские пары превратились в антиснайперские. Они должны его взять до того, как он выстрелит во второй раз. Они безошибочно должны определить снайперскую точку. Это их работа. Это их промах тоже. Как они могли оставить без внимания хотя бы одно место для снайперской позиции? Все такие места должны быть заняты или, по крайней мере, блокированы. Кто их инструкторы? Неужели американцы?

Во рту Гвидо Терона стало суше, чем в пустыне Невада. Он был в шаге от разгадки... Он мысленно представил не самого снайпера, а лучшую позицию в районе аэродрома. Еще бы одно усилие, и он бы представил мертвую пару из госбезопасности Грузии: снайпера и его наблюдателя, первого и второго номера.

Господи, какая адская боль! Все знают, что Терон ранен, но не знают, насколько тяжело. В его правой штанине, набухшей от крови, находилась ампутированная конечность; только ткани мышц и кожа удерживали нижнюю часть ноги. От беспамятства его спасал страх и обезболивающее, вырабатываемое организмом. И глаза. Он боялся смотреть на свою ногу.

Он не сразу сообразил, что звонит телефон. На этот номер ему могли позвонить десятки людей, включая шефа ЦРУ. Но на связь с ним выходил его противник – секретный агент ГРУ Марковцев. Терон неуверенной рукой вынул из кармана телефон и нажал на клавишу.

– Алло?

И услышал смешок:

– А ты быстро соображаешь, американец. Я-то подумал, что тебя придется хлестать свинцом... Тебе всю жизнь светило солнце. Я здесь для того, чтобы над тобой пролил дождь. Ты часто молишься?

«Мне действительно отвечать?» – спросил про себя Терон. И ответил буквально под «свинцовой плеткой»:

– Да.

Терон соврал. Он редко обращался к Богу. Будучи студентом, он выучил одну лишь молитву и только с ней изредка обращался к всевышнему.

«Господи, даруй мне спокойствие, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить, и храбрость, чтобы изменить то, чего я могу, и мудрость, чтобы отличать одно от другого».

– Улетай, – отпустил его Марк. – Несколько часов ты будешь ближе к Богу. Благодари его за то, что ты жив. И моего напарника. Потому что он тоже жив.

Гвидо не смел нажать на клавишу отбоя, хотя услышал стук упавшей трубки.

Только сейчас его прострелила такая боль, что он только чудом не потерял сознание...

Полицейский снайпер не поверил своим глазам, увидев работу безымянного коллеги. Но в каком месте он оборудовал огневую точку?.. У него сложилось странное чувство, будто он сам стрелял в американца. Его место для выстрела было идеальным. Но еще лучшая позиция у снайперов на «вышке». Уж сколько раз за день он менял положение. Вот и сейчас, оторвав локти от парапета и выпрямляясь, он повернулся лицом к «вышке». Оба стрелка на месте. Номер первый, похоже, сделан из железа – не шелохнулся, номер второй, как и раньше, подает, как сигналит, признаки жизни. Его левая рука... Брови полицейского поползли вверх. Да, точно, в левой руке он держит мобильный телефон. Кому он звонит? Докладывает о ЧП начальству? Слава Богу, у нас разные начальники, подумал полицейский снайпер.

В эфире переполох. В ушах трещат номера – первый, третий, четвертый, двадцатый. Кто-то докладывал «Главному» о «лимузине полномочного представителя ФБР», «Главный» распорядился снова пропустить лимузин на взлетную полосу и не препятствовать выезду американцев. Чем быстрее эвакуируют янки, тем лучше. Им откроют прямую дорогу до Тбилиси, и только в посольстве они почувствуют себя в полной безопасности. Оттуда же прозвучат первые обвинения в адрес грузинского руководства, не сумевшего должным образом обеспечить безопасный вылет граждан США.

Слову «внимание» был отдан приоритет. Оно вернуло полицейского снайпера к его работе. Наверное, он был единственным, кто в это время не засорял эфир.

Он изучал обстановку в единственном месте, которое могло дать ему подсказку. Там сейчас все так, как показывают в учебных лентах, причем – глазами снайпера («вот что он видит в оптический прицел»). То же самое видел и преступник, снайпер-террорист. Ну где ты?.. Он заставил десяток людей повалиться ничком там, где они стояли. Одним лишь выстрелом посеял панику. И неудивительно – один снайпер не даст поднять головы целой роте, сдержит даже батальон.

Группа американцев у трапа самолета застыла, словно режиссер отдал команду «Стоп, мотор!»

Черт, американцу понадобится серьезная помощь. Полицейский видел, в каком состоянии его нога. Снайпер только ранил его, но не торопится добить. Выбирает другую жертву?.. У него винтовка с глушителем, пришел к выводу полицейский. Сейчас же все звуки в округе глушил аэробус, успевший добежать до конца полосы и вырулить к аэровокзалу. Он не мог точно сказать, был ли вой аэробуса громче во время выстрела... Пожалуй, нет. Сейчас звук турбин нарастал по мере приближения самолета к зданию. Пилотам невдомек, что сейчас творится в аэропорту, пассажиры спокойны, даже счастливы – приземление прошло на «ура». Но это состояние продлится недолго. Ветерок беспокойства пронесется среди пассажиров, когда командир экипажа по радио попросит всех оставаться на своих местах вплоть до дальнейших распоряжений.

Он снова сосредоточил свое внимание на раненом, как будто опекал его. Ему показалось, взгляд американца блуждал по кромке «вышки». Но что он делает, о господи? Достает мобильный телефон, что ли? Он что, скорую помощь решил вызвать или тыкает привычные «девять-один-один»?.. Его можно понять. Ему никто не пришел на помощь. Единственный человек, который мог прекратить его мученья, – это снайпер-террорист. Но спецагент не звонит сам – не тычет пальцем в клавиши – он отвечает на чей-то звонок. Что-то неестественное крылось в этом простом действии. Что? Что вызвало у него беспокойство? И он вдруг покрылся холодным потом. Перед его мысленным взором вырос снайпер на «вышке», в руке он держит мобильный телефон. Кроме визуальной, его и жертву объединила телефонная связь.

Это не снайперы из спецподразделения госбезопасности. И – новое откровение: «А почему нет?» Он слышал о зверствах этого ведомства.

Вот террорист закончил телефонный разговор, бросил трубку.

Как ни был подготовлен полицейский, он не ожидал таких действий от противника. Может быть, потому, что не был уверен в этом на все сто процентов; он не хотел ошибиться даже на десятую долю процента. Что означало задеть интересы вездесущей госбезопасности.

И все же он решился перенести палец с предохранительной скобы на спусковой крючок.

...Марковцеву не нужно было ломать голову: он разоблачен. В него целился из винтовки снайпер из полицейского спецподразделения. Сергей мягко придавил спусковой крючок...

Он опустил приклад винтовки на парапет и собрался было уходить, но что-то важное удерживало его на месте. Его удерживал и раненый Гвидо Терон, и его образ, пышущий здоровьем, его ум, его уверенность, хладнокровие и безнаказанность.

Сергей левой рукой поднял телефон, ткнул в кнопку. Взял с парапета запасной магазин и поставил его на место. Передернул затвор. Приклад винтовки снова привычно ткнулся ему в плечо. В оптике снова появился Терон. Снова один. Он какое-то время записан в прокаженные. Пока разберутся что к чему...

...Гвидо посмотрел на свой мобильный, как на гремучую змею. Она распахнула пасть, но он не смел отстраниться. Он поднес телефон к уху. И уже плохо соображал.

– Алло?

– Не знаю, кто послал тебе эту пулю, – четко выговорил Марк, – но она твоя. – Он выстрелил, и тяжелая пуля разворотила американцу грудную клетку.

Сергей сбросил с себя униформу, прихватив пистолет. Бросил куртку в люк и спустился по лестнице. Передернув затвор, он положил «глок» в карман.

Он четко представлял действия спецслужб. Они перекроют все выходы из аэропорта, невольно оставляя противнику лазейку: выход на летное поле. С которого можно было разве что взлететь.

Сергей вышел на летное поле через служебный выход. Ему повезло в том плане, что он работал на аэродроме двойного базирования. Неразбериха была вызвана тем, что аэропортовское одеяло на себя тянули сразу несколько спецслужб и никто не признавал верховенства одной над другой. В столичном аэропорту ему не дали бы подняться на «вышку».

Едва он ступил на бетонку, ему тут же представилась возможность смешаться с людьми в военной и гражданской одежде...

* * *

...Головной «Ауди» обогнал машину Ясона и пристроился впереди, сбрасывая скорость. Ясону пришлось убрать ногу с педали газа. Обойти «Ауди» ему не дала вторая машина с левого борта.

Марковцев ждал очевидных действий от противника, когда тот заставит машину остановиться. Он и Ясон не могли уйти, обгоняя головную машину справа, по обочине, потому что обочина на этой горной дороге – это пропасть. Головная машина стала набирать обороты. Вторая шла на прежней скорости, пока не получила возможность пристроиться беглецу в хвост. Сам по себе факт обнадеживающий, за ним просматривался диалог. Если бы Марка и Ясона хотели убить, то сделали бы это легко, расстреляв их через опущенные стекла. И они нашли бы смерть если не от пули, то на острых камнях ущелья.

Из одного аэропорта до другого они доехали за максимально короткий срок. Головной «Ауди» уткнулся мощным бампером прямо в створку ворот, ведущих на летное поле столичного аэропорта. Не успел Марковцев прикурить, как ворота открылись и машины покатили по бетонке.

«Ауди» остановился около ангара, рядом с которым красовался белоснежный самолет бизнес-класса...

И только теперь Марковцев увидел своих сопровождающих и поначалу принял их за китайцев. Он высказал свои мысли вслух, успокаивая Ясона:

– Если бы нас хотели убить, убили бы давно.

Один из них открыл дверцу «Ауди» и, сопровождая свои слова жестами, велел Марковцеву выйти наружу.

– Только ты, – добавил он, указав пальцем на Сергея.

– Мы куда-то летим? – спросил Марковцев, демонстративно глядя на самолет. – Куда, если не секрет?

– В Каракалпакстан.

– Язык сломаешь...

Глава 8

Каракалпакия

Машины неслись в сторону Миздакхана, укрепленной крепости двадцатиметровой высоты. Рядом – некрополь, раскинувшийся на территории шестьдесят гектаров, и развалины золотоордынского города. Сергей Марковцев предположил, что путь лежит в войсковую часть, из которой отправился в последний путь Валерка Кознов.

Перед глазами возник капитан с похмельным духом. В его красных, непросыхающих глазах застыла жуткая смесь лютой ненависти и смертельной тоски. Он не проходил здесь службу, он боролся за выживание. Он олицетворял собой колониста и оборотня одновременно: выл на луну и был готов порвать любого, кто встанет у него на пути.

Капитан:

«Нам предложили забрать его... Это лучше, если бы он остался в местном морге. Но все... как это?.. Все процедуры с ним они закрыли».

Его трудно было слушать. Он не умел связно говорить. Но был ли он уверен, что окружающие его понимают с полуслова?

Он откинул с трупа простыню, и Сергей увидел то, что некогда было человеком... В первую очередь он обратил внимание на нос Кознова. Он был такой формы, как если бы на него давили, дожидаясь окоченения. Он разглядел шрам в виде крестика. Эту отметину ему оставили в московской комендатуре. «Я сидел в камере, которую когда-то обживал сам Гоголь». Врал, конечно, Валера.

«На лице – следы от побоев». Капитан сыпал специальными терминами, которых нахватался во время приема-передачи трупа, и слушать его стало совсем невыносимо. На руках защищающиеся следы елочкой. Сергей помнил, ему в голову пришло сравнение: как будто по Валерке луноход проехал. Жуткие следы трепанации, выбритые участки на голове, смертельная рана. Монстр Франкенштейна.

Капитан распланировал все заранее. После того как они осмотрели место преступления, пообщались с автором неповторимой «забегаловки»: «Официально признан умершим», судмедэксперт взял на себя функции судьи...

Марковцев всюду ходил за капитаном, который стал связующей нитью между ним и Козновым. Не холодным, что уже лежал в гробу, а бездыханным, только что отдавшим Богу душу. Для Сергея этот момент был важен, хотя его природу он объяснить не мог. Ему нелегко было расставаться с капитаном, фамилию которого он не запомнил. Он залез в кузов «Урала» и осмотрел деревянный ящик, сколоченный местным столяром: доска к доске, сучок к сучку; не вместилище для перевозки гроба, а шифоньер. Ящик прикрепили к ближнему короткому борту грузовика, чтобы не растрясти дорогой. Солдаты положили гроб с телом в ящик, обложили матрасами, и он стал похож на улей, укутанный на зимовку. Глядя на все это, Сергей Марковцев наконец-то согласился с капитаном: везти гроб с покойником на поезде, да еще с пересадками, – дело гиблое. Вдвойне гиблое, если брать в расчет этот край, который Сергей отчего-то называл Туруханским.

На следующий день они – двое водителей и Сергей как сопровождающий – тронулись в путь. Он навсегда запомнил позу, лицо капитана. Он как будто оставался один на острове.

Водители меняли друг друга каждые восемь часов. За это время один успевал напиться и проспаться – это на зависть тому, кто сидел за рулем. Им было не больше двадцати. За время пути они съели пять килограммов соленой кильки и восемь буханок черного хлеба. Сергей тоже пил, когда вздумается, то с одним, то с другим солдатом. Особо в память врезались последние метры пути. Водитель подъехал к дому. Сергей указал ему на подъезд, где жил Кознов. Он нажал на педаль тормоза и упавшей головой на баранку одновременно. Он вырубился. Второй водитель спал и не проснулся. И Сергей подумал: «Что там полгода на орбите. Попробуйте прокатиться с берегов Амударьи до Москвы-реки на трехосном «Урале» – когда у вас вместо воды – водка».

Их ждали. Человек двадцать у подъезда. Кроме Валеркиного отца Сергей не знал никого. Он поздоровался с ним. Залез, покачиваясь, в кузов. Взял припасенный гвоздодер, снял крышку с ящика. Обернулся. В кузов залез Валеркин отец. Он попросил Сергея открыть крышку гроба. Поработав гвоздодером над наживленными гвоздями, сдвинул крышку. И закрылся рукой... Трупный запах преследовал его на протяжении нескольких дней. Кроме него он различал только запах водки. Он пил неделю. Столько же восстанавливался.

Кознова хоронили в закрытом гробу. На языке вертелось: выносили из закрытого помещения.

И вот Сергей Марковцев в начале «уральского» пути – но четверть века спустя. Зачем он здесь, на окраине Ходжейли, в «краю паломников»? Скоро он это узнает.

Дворцу в зоне видимости некрополя, где по поверью находится могила Адама, мог позавидовать султан Брунея. Сергей порадовался двум сопровождающим его нукерам: один бы он с этими дверями не справился.

Его встречал хозяин этого богатого дома. Марковцев впервые вживую увидел топоры с золочеными рукоятками, ятаганы с золочеными клинками, щиты, луки и другое старинное оружие на каменных стенах. И вместо приветствия он выложил комплимент:

– В кино такое оружие висит на фанерных перегородках.

Хозяину было слегка за пятьдесят. Он словно готовился к передаче Зайцевой «Без галстука».

– Здравствуй, дорогой, – приветствовал он гостя мягким баритоном и протянул руку.

Сергей прикинул: если нужно будет, язык ему развяжут. И он, помня еще, что его лестный отзыв о богатой коллекции оружия прошел мимо ушей хозяина, с разговорами решил повременить. Кивнув в ответ, ответил на крепкое рукопожатие хозяина.

– Узбек, – заодно представился тот.

– Это я понял, – ответил Марковцев. – Вы похожи на узбека. Разрез глаз, родоплеменные традиции и все такое прочее налицо.

– Узбек, – стоял на своем хозяин. – Меня назвали так в честь Султана Мухаммеда Узбека, хана Золотой Орды. В моем паспорте так и записано: Султан Мухаммед Узбек. Проходи, присаживайся. Я знаю, ты любишь коньяк.

– Но только в компании хороших людей. Налейте мне и себе.

Султан рассмеялся, как оперный певец, забывший роль.

– Ты с дороги. Устал. Я дам тебе возможность отдохнуть. А пока что скажи: что чувствовал на пути к моему дому? Вспоминал старое? Ведь ты не в первый раз в Ходжейли?

– Проезжал мимо. Я был в Нукусе.

– Это рядом.

– За здоровье хозяина, – Марк поднял бокал.

Они выпили.

– Я не верю в совпаденья. Вы как-то связаны с той давнишней историей? – спросил он.

– Не истории, но люди неразрывно связаны друг с другом, – акцентировал Султан Узбек. И повторил: – Друг с другом. Скажи, кого ты привез на тринадцатый день в Москву? Ты думал, что в гробу лежит тело твоего друга?

Султан громко рассмеялся. И от его смеха у Сергея волосы встали дыбом. Мурашки разбежались по спине, как будто поднимали ему крылья, – белые или черные, неважно, но ему открылась истина.

Приплюснутый с красноватым – и как будто свежим – шрамом нос. Лицо со следами побоев. Руки, по которым проехал луноход. Трепанированная голова с клочками волос... Если бы ему показали скелет, он бы все равно признал в нем Валерку Кознова, его жалкие останки. Он ехал за ним по приказу командира полка: «Поезжай в «Калпакию» немедленно! Привезешь труп!..» И Марковцев поехал не знаю куда и не зная за чем...

Комбат: «Ты слышал про Валерку Кознова?.. Говорят, его мертвого нашли...»

Он умер. Он был там, куда лежал путь Сергея и простирались его мысли. Он мог бы назвать это гипнозом или его разновидностью, и ошибся бы ненамного. Он был зомбирован. Ни капли сомнений в бочке уверенностей.

Узбек молчал, а Марку казалось, тот разразился обвинительной речью: «Что ты видел в продовольственном складе? Неверный свет сделал свое дело. Отметина? Этот человек, как ты правильно заметил, долго лежал лицом вниз. Когда он оттаял, его перевернули. Он оттаивал на крышке канализационного люка, прямо напротив судебной лаборатории. На его носу можно было увидеть многое, все зависело от воображения. Ты увидел крестик, другой увидел бы еще что-то. Его лицо было синим от побоев. И что ты привез домой? Ты привез его на тринадцатый день! Ты только приоткрыл крышку гроба, и по запаху понял, что хоронить тело нужно в закрытом гробу».

Откровения Султана Узбека шокировали, прибили Марка; не разумом, но общим состоянием он поверил ему. И был уверен, что получит разъяснения или доказательства. Такими вещами такие люди не шутят.

Он налил себе полбокала коньяка и выпил в три глотка, работая кадыком, как поршнем.

– Что бы ты сейчас сказал обо мне другому человеку? – задал очередной вопрос хозяин. – В двух словах. Ведь ты меня не знаешь, до сегодняшнего дня не слышал моего имени.

– Про таких, как вы, обычно говорят: большой человек.

Узбек остался доволен ответом. Пожалуй, он ждал именно его.

– Твой друг Кознов тоже работает на другого человека.

Сергей пропустил его упор мимо ушей.

– Вам нужен Кознов? – Если бы он увидел его сейчас, Валера показался бы ему мертвее, чем двадцать пять лет тому назад. А ведь всего несколько дней назад Сергей, достигший пятидесятилетнего рубежа, жалел его: Валерка так и остался молодым. Он чувствовал вину перед ним. Он ставит свой нолик на замороженное стекло, а крестик поставить некому. Некому.

– Да, в сложившейся ситуации нам нужен именно он.

– А в другой?

– Его босс. Но он приказал долго жить.

– Думаете, я стану искать Кознова?

– Живого Кознова, – сыграл на противоречии Султан. – Ты разработал и провел в Грузии военную операцию, выиграл маленькую войну. И это ради тени твоего друга. Мне интересно, на что ты пойдешь ради встречи с ним?

– Ничего, – ответил Марк, вставая из-за стола. – Я палец о палец не ударю. Он жив. И мне этого знания выше крыши. – Он наигранно выкатил глаза и указал ими вверх. – Вы что-то говорили об отдыхе. Я действительно устал.

* * *

В просторной комнате, на убранство которой ему было глубоко плевать, Сергей упал спиной на кровать – как в воду, раскинув руки. Выругался на Валерку: «Сука, ты всегда находил более срочные дела. Смерть может и подождать». Это сейчас он думал о том, что предчувствовал подлянку, видел что-то недоделанное, поведение окружающих виделось ему подозрительным, весь мир плел вокруг него интриги. Да ни фига!

Что он делал для тени Кознова, то сделает и для живого? То же ни фига, что ли?

А сколько еще вопросов впереди? «Не помешало был узнать, кто настучал Узбеку про мои дела в Грузии». Тут цепочка короткая, разрыв найти не трудно, продолжал рассуждать Сергей. Начальник ГРУ – начальник секции – секретный агент. Первый дал задание второму привлечь к работе третьего. В качестве сладкого послужило «дело Кознова», на которое якобы случайно наткнулся куратор Марковцева. А если нет? Если это только начало игры? В таком случае, что связывает начальника ГРУ и Узбека? Одно дело или дела? Военная разведка и мафия? Почему нет? Ведь в 1983 году эта связь была налицо, пролилась кровь. Тогда были меньшие запросы, а сейчас еще и потребности выше.

* * *

Наутро, плотно и сытно позавтракав, и выпив вина, что «смешанной» религией Султана не возбранялось, Узбек привел Марка к некрополю и там рассказал ему несколько историй. Он завещал, чтобы и его кости были выбелены ветром. Странное решение. Султан походил на гида. А скорее всего – играл эту роль, которая доставляла ему удовольствие.

– Тысячи странников, посещающих некрополь, верят, что именно здесь находится могила Адама, и возведенный над ней мавзолей – это Мировые часы, отсчитывающие срок жизни человечества. Каждый год из древних стен выпадает по одному кирпичу, и когда обрушится последний, наступит конец времен. Но паломники складывают из упавших камней маленькие пирамиды, надеясь на продолжение жизни и исполнения своих желаний.

– Трогательная история.

– Над этим стоило задуматься, правда? Ведь если обрушится время, то останутся эти маленькие пирамидки как островки времени, и на них сохранится жизнь, исполнятся чьи-то желания.

– Что-то вроде памятника народным бедствиям всех времен.

– Да, ты прав.

Султан рассказал о том, что последователи Заратустры не предавали тела умерших погребению, чтобы не осквернять священные для них стихии: огонь, землю и воду, а выносили их на возвышенности и помещали на плоские крыши погребальных башен, где их обгладывали хищные птицы. Высушенные солнцем кости собирали в керамические сосуды и помещали в склепы.

– Ты слышал о Шамуни Наби? Или Симоне Наби?

– Краем уха, – соврал Марковцев. – Он кто, брат Ходжи Насреддина?

– Маг и богатырь. Шиикши – это местные хранители вечности – рассказывали, что этот таинственный праведник прибыл на землю Хорезма еще до посланцев пророка Мухаммеда и призвал поверить в Единого Бога. Он мог управлять погодой и движеньем небесных светил. Но он был и воином. Однажды он проиграл поединок и в знак раскаяния отрубил себе ноги.

– А другого способа раскаяться он не нашел?

– Возможно, были варианты, не знаю, – покачал головой Султан. – Факт тот, что после смерти ноги у него отросли.

– Ну это другое дело.

– Это была милость Всевышнего, – пояснил Султан, – чтобы Симон предстал перед Высшим Судом не калекой.

– Поучительная история.

– Да что ты, – с шукшинской иронией согласился с ним Узбек. – И тут же посерьезнел. – Так ты готов выслушать правду о своем друге? Ну так слушай. Ты узнаешь детали, о которых знает только один человек на этом свете. И этот человек – я.

Я пошел по стопам своего именитого тезки. Нет, я не опасался усиления Руси. Потому что все нынешние правители России сами не заинтересованы в этом. Управлять, а точнее – править можно только слабым государством, в котором низы бесправны, а верхи обладают безграничной властью. Борьба с бесконечной бедностью – вот их девиз. Российские руководители слишком сплочены, чтобы подсунуть под них рычаг вражды. Я не мог даже дать взятку. Кому? Ведь если им нужно денег, они запускают руку в казну, в нефтяную скважину, в газовую трубу. Чтобы иметь в Москве стабильный рынок наркотиков из Каракалпакстана, мне нужно было выдвинуть московского мэра или начальника Главного управления внутренних дел Москвы. Я остановился на последнем и женил его сына – слушателя академии МВД – на своей дочери, дал ему ярлык на объем денег, которые Москва получала от реализации моих наркотиков. Это называется наркотрафиком. Я дал ему своих людей, на которых он мог опереться в бесконечных стычках за лакомый кусок наркорынка. Такую же политику я вел и на юге России. Но вернемся к тому, что я упустил Кознова... Я боялся своего отца. Он не простит мне ошибки. Я ошибся в простой работе, как же он доверит мне более ответственное задание? Я уже был готов к бессрочной командировке в Москву, чтобы представлять там интересы моей семьи. Но пока что я был ее позором. Кознов ушел. Я обязан достать его, чего бы мне этого не стоило, повторял я, загнав свои желваки, как лошадей. А пока нужно успокоиться самому, успокоить отца... и самого Кознова. Рано или поздно он совершит ошибку, и тогда ему не сносить головы. Я был откровенен с моим преданным другом Батыром, и в этом плане у меня был беспроигрышный вариант. Я взял с него слово не разглашать тайну под страхом не передо мной, но перед моим отцом. Он не пощадит его, как не пощадил бы гонца, принесшего плохую весть. Мы были повязаны законом омерты. Кодекс чести нашей семьи ничем не отличается от кодекса чести сицилийской мафии. Есть только одна причина покинуть организацию – смерть. И еще: обидчик одного члена организации обижает всю организацию. Правосудие вершит только организация. Члены организации подчиняются главе организации беспрекословно. Предательство карается убийством предателя и всех его родственников; под предательством подразумевается даже произнесение любых слов в стенах тюрьмы во время следствия. Что такое кодекс молчания? Это мужественность, честь. Но это и запугивание рядовых членов мафии и психологический контроль над ними со стороны семейства. Семейство – это первая ячейка мафии. Она состоит из родственников или их близких, из связанных с семейством людей. Семья составляет основу и суть мафии. Признанным главой семейства является самый авторитетный член этого семейного клана, даже если порой это самый молодой. Основное правило семьи – это подчиненность. Она подразделяется на отдельные, особые пласты со своими обязанностями, значением и властью, – все это включается на основе железных законов в иерархию ролей и личного положения. Во главе нашей семьи стоял мой отец... Семья – это школа с ее жестокостью обучения. Сила семьи зависит от ее численности и от количества высокопоставленных друзей, которых удалось приобрести за пределами своей местности. Чем влиятельнее лица, с которыми ему удалось завязать связи, тем большим уважением и почтением пользуется он среди своих сторонников. В обществе семья сталкивается с другими семьями, следуя двумя путями: завязывая родственные связи и устанавливая дружеские отношения. Родственные связи наиболее предпочтительны, так как в этом случае действует голос крови. Более того, было изобретено кумовство – искусственное родство, которое возникает после исполнения роли крестного отца на крестинах и конфирмации или роли свидетеля во время бракосочетания. Кум по праву входит в кровную семью. Кровные узы между членами мафии так сильны, что не ослабевают ни с годами, ни с расстояниями. Значение семьи заключается в том, чтобы доказать окружающим способность навязывать собственную волю. Отдельные члены семьи, даже если она разрастается до десяти человек мужского пола, сделать этого не в состоянии.

Султан Узбек сделал паузу, а Марк, легко переваривая услышанное («деревенская» структура мафии была ему хорошо знакома; Султан был прав, когда сказал, что мафия – она и на Сицилии, и в Каракалпакии мафия), задумался «о роли наркотиков здесь», о товаре, который поднял семью Узбеков на небывалую высоту и удерживал на протяжении многих десятилетий. Доза героина здесь стоит дешевле пачки сигарет. Граница с Афганистаном – это прилавок длиной в несколько тысяч километров, вокруг которого не протолкнуться от продавцов и покупателей. Сейчас даже пятнадцатилетнего подростка можно считать закоренелым наркоманом. В Каракалпакии – сеть подпольных складов и фабрик по переработке опиума в героин. А что правоохранительные органы? Прибыль в тысячу процентов на фоне массовой нищеты в Средней Азии сводит борьбу на нет. С килограммовыми пакетами героина в своих машинах торгуют полковники милиции. Не так давно у посла Таджикистана в машине нашли шестьдесят килограммов героина, шестьдесят тысяч долларов наличными и банковский чек на один миллион английских фунтов стерлингов. Поэтому выталкивают российских пограничников из Средней Азии. Наркокурьеров пачками ловят в поездах и аэропортах. Но пограничный, таможенный и милицейский бредень отлавливает лишь мелкую рыбешку. Почему? Потому что связи наркокурьеров на территории другого государства не отрабатываются никогда.

Даже в советское время, вспоминал Марковцев, не смогли искоренить выращивание мака, индийской конопли. «Черные плантации» в Ургуте под Самаркандом, в Каракалпакии и в горах под Карши. Селами выходят на заготовку «травы». Товар сплавляют в Россию под маркой афганского.

– Ты хотел рассказать поучительную историю, – напомнил он Узбеку.

– Ах да, – мастерски «вспомнил» он. – Кознова мы упустили...

Глава 9

Двадцать пять лет назад

Султан резко затормозил и какое-то время не мог сообразить, что же именно заставило его нажать на педаль тормоза фактически посреди пустыни. Как будто сказочный олень-красавец с вишневым деревом на голове вдруг выбежал на дорогу...

Мираж посреди пустыни – дело обычное.

Потом он медленно повернул голову. Дальше ему пришлось выйти из машины, и его взгляд побежал... как газ по трубам.

Трубопровод диаметром почти полтора метра убегал за горизонт. И где-то там раскинулся «городок пьяниц» – так назвали и времянки, и тех, кто жил в них: сварщики, бульдозеристы, дефектоскописты. Это они тянули железную паутину газопровода. Командировочные были предоставлены сами себе. Здесь не было никого, кто позаботился бы о них, – родственники были далеко – в Самаре, Саратове, Ульяновске.

Батыр вышел следом и, став на шаг позади Султана и на полшага в стороне (привычка, за которую сам Султан назвал Батыра послушником, а он отвечал на это с улыбкой: «Послушание – одно из тонких удовольствий») спросил:

– Что случилось?

Султан промолчал.

Батыр спросил во второй раз:

– Что ты увидел?

Да, он был близок к истине. Казалось, он тоже увидел сказочного оленя, но не с одним деревом на голове, а с целым цветущим садом. И Султан ответил:

– То же, что и ты. Я увидел Его.

Он назвал Кознова так, как если бы вырвал слово господа Бога из Священного писания. Понятно, что трепета к этой книге он не испытывал. Он верил в другого бога, с которым был на «ты». Он поклонялся Адаму, первому человеку, прах которого покоился в этой священной земле, а призрак его сторожил бренные останки – самое ценное, что осталось у человечества. Он верил в то, что призрак следил за каждым его шагом, был тем, кого люди называют ангелом-хранителем. Но, в отличие от этого небесного создания, Адам – этот первочеловек и отец рода человеческого, созданный Богом, – был и первогреховником. Для Султана он был тем, что надо. Думается, многим людям такие мысли приходили в голову.

– Я увидел его там.

– Кознова?! – Батыр выкатил глаза.

– Или того, кто очень похож на него.

Батыр понял товарища без дальнейших пояснений. Он одобрил решение Султана, принял его идею. Потому что у него не было другого выхода: если пошатнутся ноги Султана, голова Батыра на плечах не удержится.

Но Батыр задал вопрос, ответ на который уже щекотал язык Султана.

– Если Кознов объявится?

– И начнет нас шантажировать? Самому-то не смешно? – Султан по-прежнему не сводил глаз с толстенной нити трубопровода.

Он назвал парня лет двадцати семи подходящим экземпляром. Темноволосый, высокий, широкоплечий, с военной, как показалось Султану, выправкой. Впрочем, он выдавал желаемое за действительное.

Он возвращался в свой «город пьяниц», найдя развлечений на стороне и не подозревая, что самое главное приключение уже раскрыло перед ним свои широченные двери и окна. Он был в подпитии. Султан не мог понять, почему пришло такое сравнение. Может быть, потому, что не хотел, чтобы тот был пьян. Идеальный вариант – абсолютно трезв. Была бы у него возможность, он бы дал ему время проспаться, а потом взбодриться холодной водой и горячим кофе.

– Эй, парень! – окликнул его Султан после того, как обменялся взглядом с Батыром и получил его немое же одобрение: отличный экземпляр. Пластичный, годный для лепки. И почувствовал себя Богом.

Русский остановился и посмотрел на незнакомцев через плечо. Что говорило о его выдержке.

Султану хотелось поскорее покончить с проблемой, которая имела имя собственное, и он сжимал и разжимал нервными пальцами рукоятку пистолета, не вынимая его из кармана. С другой стороны, проснувшийся в нем азарт охотника уже расписал план расправы до мелочей. Удивительно, как быстро работал его мозг, какие реальные картины рисовал он.

– Хочешь повеселиться? – спросил Султан. И тут же добавил тумана: – Не здесь. В хорошей компании. Меня зовут Султан. Султан Узбек.

– Это твое настоящее имя или ты вошел в роль?

Султан в открытую пощелкал языком и покачал головой. До этого момента ему не хотелось знать ничего о судьбе этого человека. Но сейчас... Кто он? Откуда в нем актерские задатки и корни злословия? Школу какого мастерства он прошел? Кто обучал его выдержке? Только ли вино, которого он набрался? Ведь вино дает слабому человеку ощущение сильного...

– Кем ты работаешь? – Султан подошел еще на пару шагов и довольно с близкого расстояния разглядел его светло-синие, чуть навыкате, глаза, упрямые скулы, высокий лоб. Он был без головного убора. Может быть, его шапка (в его представлении – черная монтажная, с белым переплетением тесьмы) лежала у него за пазухой? Или он потерял ее?

Здесь он новичок. К этому выводу Султан пришел поздновато. Он еще не пообтерся в этом краю, иначе не стал бы дерзить, бросать вызов, как хочешь назови, местным, этому переплетению сперматозоидов – так назвал это сам Мухаммед Узбек, отец Султана. В стране печенегов каждый местный бросал вызов собрату: чеченец – узбеку, казах – чеченцу, узбек – каракалпаку, этому симбиозу «степного» европейца и монгола. Каракалпаков называли по-разному – «черными клобуками», потому что по-тюркски каракалпак – черный колпак; называли печенегами, ногайцами, тем, что перемешалось и бурлило в их крови; а правильно или нет, не так уж и важно. Нужно крепко возненавидеть жизнь, чтобы бросить им вызов, находясь на положении гостя. Ей-Богу, сейчас Султан был больше ногайцем, нежели узбеком.

Его дикое обаяние дошло до этого парня и обволокло его. И он еще раз привел доказательство того, что местные обычаи его еще не коснулись: покачал головой и цокнул языком – предупреждая Султана на его же манер. Он как будто влез в его голову и узнал о его планах.

– У тебя никаких шансов, – сказал парень.

– А у него? – Султан отошел в сторону, открывая Батыра.

Вот кто был похож на ногайца. А точнее – Ногая, темника Золотой Орды.

Карате уже прочно вошло в моду. Батыр тренировался как одержимый и мог заслуженно примерить на себя черный пояс.

С военной или спортивной выправкой парня Султан угадал. На прямой удар ногой по восходящей траектории Батыра русский ответил прямым же останавливающим ударом. И корпус его даже не шелохнулся.

Он не стал атаковать Батыра. Хотя тот провоцировал его, приняв оборонительную стойку.

Султан не рассчитывал на поединок, пусть даже увлекательный, здесь, на границе с «городком пьяниц». Он вытащил пистолет, направил его на парня и опередил голливудских сценаристов минимум на пять лет.

– Живой или мертвый, ты пойдешь со мной.

Он отвлек парня на себя, и тот пропустил очередной выпад Батыра, который провел изумительный по красоте и эффективности прием, называемый кайтен гери. Вращаясь на одной ноге, он второй провел подсечку. И сбил противника с ног, действительно, как хвостом дракона. Султан оказался рядом и, опустившись на колено, приставил к голове жертвы пистолет.

– Не дергайся.

Получилось так, что Султан снова отвлек внимание русского, а «ногаец» отключил его сильным ударом в шею. Ребро ладони у Батыра было твердое, как камень, и он мог убить противника одним ударом.

Не поднимаясь с колена, Султан осмотрелся и прислушался, призывая Батыра взять паузу.

Вокруг стояла тишина, если не считать лая собак и тяжелого дыхания Батыра. У последнего сбилось дыхание скорее от перевозбуждения. Его переполнял адреналин оттого, что человек, над которым он склонился, скоро умрет под его ударами.

Султан взял парня за руки, Батыр за ноги. Донесли его до машины. Багажник «Волги» был таким, что мог вместить еще одну жертву. Прихватив арматурные прутки из кучи мусора, они сели в машину.

Устроившись за рулем, Султан взял направление на электростанцию – брошенный и самый подходящий объект в округе. Пользуясь бессознательным положением парня, они сняли с него ту одежду, по которой его могли опознать его товарищи по работе, и переодели в другую – свитер, куртку. Сняли с него ботинки, чтобы позже сжечь вместе с одеждой. Султан не удержался и, порывшись в его карманах, скоро узнал его имя из паспорта: Виктор Рубенович Данченков.

Как раз в эту минуту Данченков пришел в себя.

– Поднимайся! – прикрикнул на него Батыр и ударил его прутком по руке.

Султан остановил его:

– Погоди.

Ему показалось, что будет правильно, если Виктор обратит внимание на то, что он одет в чужую одежду. А точнее, что его переодели – перед смертью.

Данченков переступил с ноги на ногу. Его ноги мерзли на земле, хотя температура сегодня поднялась выше нулевой отметки (для февраля в этих краях – это редкость). Боли от удара по руке он, похоже, не чувствовал. Ее перебивала, заглушала тревога.

– Чего вы хотите от меня?

– Обернись, – приказал Султан.

Он сделал больше – повернулся, не заботясь о безопасности. Его взгляд уперся в бетонную стену. Она даже издали казалась неприступной. Даже могучий Батыр не смог бы дотянуться до верхнего ее края.

– Если доберешься до противоположной стены и перелезешь через нее...

Султан выразительно замолчал.

Виктор не стал тратить слов попусту. Подпрыгнув, он схватился за гребень стены – и все же не удержался от реплики:

– Вы на меня поспорили, что ли?

В тот миг Султан был готов отпустить его, и в этом поклясться перед Богом. Он был сражен выдержкой русского. Но миг, как и положено, был краток. И за ним последовало что-то вроде рецидива: он возненавидел этого парня, как если бы это был сам Валерий Кознов.

Да и Батыр не дал товарищу раскиснуть. Он сделал то, о чем они договорились дорогой: со всего размаха ударил Виктора прутком по ноге. Он не сломал ему ногу, но мышцы его в районе удара лопнули. Данченков вскрикнул от сильной боли и перевалился через забор. Теперь очередь была за местными. Батыр подставил руки, чтобы помочь Султану, но тот ожег его взглядом: «Я сам!» Он перебросил пруток через стену и с коротким разбегом штурмовал ее. А когда оказался по ту сторону забора, его встречал вооруженный арматурой Виктор; он не собирался сдаваться, а если и продавал жизнь, то просил за нее предельно высокую цену. Его рука пошла по широкой дуге, и если бы Султан не пригнулся, он бы снес ему полчерепа. Уклоняясь от прутка, Султан заваливался назад, что тоже сыграло ему на руку: без лишних движений он присел еще глубже и падал спиной назад, как если бы сидел в это время на стуле. Едва его спина коснулась земли, он оттолкнулся ногами и перекатился через плечо. И когда Виктор настиг Султана и занес арматуру для очередного удара, он успел вынуть пистолет «АПК» и снять его с предохранителя – перевести флажок этого автоматического оружия на одиночный огонь. Грохот выстрела, свист пули и огонь остановили противника на пару секунд, не больше. Но этого ничтожного отрезка Батыру хватило за глаза. Султан не видел, как тот перемахнул через забор. Батыр нарисовался за спиной Виктора и обрушил ему на спину удар. Такой сильный, что даже Султан, слегка оглушенный выстрелом из пистолета, услышал треск сломанных костей. Он закрутился, как юла, выпуская из рук арматуру. Когда Султан поднялся на ноги, Виктор опустился на одно колено.

– Беги! – прикрикнул Султан. – Беги!

И поторопил, хлестнув его по рукам.

Виктор заслонился скрещенными руками, и на них отпечатался этот удар. Еще один. И еще. Султан бил не очень сильно, только чтобы не сломать ему руки – рано. А пока он утолял свой охотничий аппетит, который разыгрался не на шутку.

Виктор побежал, поскальзываясь босыми ногами на раскисшей глине.

Прежде чем начать погоню, Султан и Батыр переглянулись: не забыть бы главного в пылу охоты. Они сами были волками, спасая свою шкуру.

Виктор Данченков с разбега попытался залезть через выбитое окно в небольшое кирпичное здание. Но окно было слишком высоко, да и босые ноги беглеца снова предательски скользнули под глине. Он упал. Встал, пачкая руки, и, зацепившись за раму, повторил попытку. И – снова неудача. Его ступни словно были смазаны салом и только оставляли следы на кирпичной стене. Он встретил противника с широко распахнутыми глазами и скрещенными руками. Султан и Батыр еще не успели занести над ним прутки, а он уже точно знал, что они начнут хлестать его. Султан не мог понять, как руки его выдерживали сильные удары; они были словно из железа.

Данченков пропустил один из ударов, и металл рассек ему кожу на лбу. Когда Султан с Батыром отступили, давая ему передышку, в нем зародилась новая надежда и он провел рукой по лицу, оставляя на нем следы крови и глины.

Он побежал к северной части станции, стартовав с юга. Он был жив, и в нем не умерла надежда: когда он окажется по ту сторону забора, и шаги и тяжелое дыхание преследователей прекратятся.

Данченков побежал быстрее, оттого и падать стал чаще; вот ударился головой о выброшенный щиток высотой в человеческий рост.

Он оказался напротив трансформаторной будки и сам похоронил надежды на спасение, забежав внутрь. Чего ради он запер себя в кирпичном мешке? Он показался ему приличным склепом?

– Спекся. Готов.

Батыр сказал это, как пролаял. Куда девалась его физическая подготовка, которой всегда гордился один человек – он сам? Он дышал тяжело. Два коротких слова вылетели из него с хрипом. Казалось, он не пробежал семьдесят метров, а пропахал их на брюхе со связанными руками и ногами.

Когда смешанный – лунный и фонарный – свет заслонили фигуры узбеков, Виктор заметался по захламленному помещению. Он словно танцевал вальс на – раз, и два, и три и, натыкаясь только на три стены; четвертую стену представляли двое убийц, от которых он и шарахался.

Батыр плечом оттеснил Султана. Может быть, он стеснялся своего учащенного дыхания, дрожи и хрипоты в голосе, вызванными переизбытком адреналина в его крови, – но первым решил покончить с этим делом. Батыр отбросил пруток и ринулся на безоружного противника с голыми руками. Он врезался головой ему в грудь и, подхватив его руками за бедра, резко дернул вверх, выпрямляя колени. Батыр провел этот прием с такой неукротимой мощью, что Виктора подбросило вверх и он ударился головой о стену. От этого хруста у Султана заныли зубы. Он смотрел на него, как будто приклеенного к стене, и никак не мог найти причину – отчего подступил жирный комок к его горлу. Султан убивал, и смерть уже давно не могла испортить ему даже аппетита. И понял все, когда опустил глаза. Все тот же микшированный свет пролился на ноги Виктора. Босые, в глине, к которой прилип мусор в этом помещении, – они не касались пола... Он словно парил над землей, превратившись в ангела.

И вот тело его обмякло. Руки, дернувшись в последний раз, упали вдоль туловища, плечи опустились. Данченков остался висеть, нанизанный головой на металлический штырь, торчавший из стены. Он был коротким, не больше ширины ладони, но держал крепко, будто голову жертвы навинтили на него.

Это был редкий, уникальный по эффективности бросок, и Батыр мог гордиться им до конца своей жизни. Может быть, еще и потому, что он не смог бы его повторить. Он вернул себе прежние физические и душевные кондиции, когда увидел и оценил дело рук своих.

В груди Султана шевельнулась ревность (почему не он автор этого неповторимого броска, почему эта сомнительная слава досталась его товарищу), и он обломал кайф Батыру.

– Надо посмотреть, нет ли на нем татуировок. Ведь по ним его могут опознать.

– А если они есть?

– Если есть, – ответил Султан с раздражением, – то мы будем срывать с него кожу зубами.

Труп висел удобно, как пиджак на плечиках. Не то, что на земле, где его пришлось бы переворачивать с боку на бок. Лишь бы он не соскользнул со штыря, понадеялся Султан. И еще пожалел о том, что они не смогли сделать этого раньше, когда переодевали Данченкова. Но тогда он был жив и они торопились. А сейчас им торопиться было некуда. Они отдавали себе отчет в том, что совершали преступление – но только перед семьей, перед отцом Мухаммедом...

Ни на груди, ни на руках и ногах они не обнаружили ни одной наколки. Султан во второй раз осмотрел его правую руку, стерев с нее грязь; ему почему-то казалось, что он пропустил незаметную букву «В» между большим и указательным пальцами. Но ничего подобного не обнаружил. К особым приметам относились и родинки, и шрамы. Им не пришлось искать их на теле убитого. Наоборот, им предстояло оставить особую примету – ради очистки совести, в конце концов.

Султан дотронулся до кончика своего носа, суеверно прикусив язык, и сказал Батыру, который в это время прикуривал сигарету; здесь не было ни ветерка, но Батыр прикрыл пламя зажигалки ладонями, как если бы над ними проносился смерч:

– У Кознова на носу был шрам в виде крестика.

– Это легко устроить.

Батыр затянулся сигаретой раз, другой, поднял с пола пруток и его рваным торцом прижал к носу покойника, как будто выжигал клеймо на теле животного. Сильно надавив, он ослабил давление, повернул пруток и повторил операцию, итогом которой стал пусть не крестик, но очень похожий на него знак. По сути дела получился красноватый рубец. Их устраивало то, что он никогда не заживет, останется ровно таким, каким они его и видели в эту минуту, – хотя бы первые два-три дня. Может быть, он изменит цвет, только отметиной быть не перестанет.

– Надо вытащить его отсюда, – предложил Султан. И снова прикусил язык. Их (он имел в виду клан, возглавляемый его отцом) устраивала более или менее естественная смерть Кознова, что не подразумевало фальсификаций любого рода, – смерть ненасильственная, и в этом плане они максимально упрощали работу судмедэксперта.

Султан поддержал труп за ноги, пока Батыр снимал его со штыря, и провозился он не меньше минуты. У Султана даже ноги затекли.

Султан отпустил его. Батыр, напротив, взял труп за руки и выволок из трансформаторной будки. Протащив еще пару десятков метров, отпустил его руки. К утру подморозит, подумал Султан, глянув в ночное небо, и труп закоченеет. А что будет с ним, когда он оттает, одному Богу известно.

Они в последний раз склонились над ним. Следы побоев на его лице бросались в глаза в последнюю очередь. Поражала воображение опухоль на его лице. То сказались последствия смертельной травмы. Как будто штырь, на который насадилась его голова, был полым и присоединен к работающему компрессору.

Он был неузнаваем. Если бы Султану сказали, что это Валерий Кознов, он бы поверил. Как поверила бы в это его родная мать. В общем и целом они своей работой остались довольны.

Они покинули станцию через ворота, скрип которых напомнил Султану надтреснутый голос Батыра, сели в машину и поехали в город.

Василий Исаков жил на окраине города, в трехкомнатной квартире, купленной на деньги клана. Это был своего рода кооператив. Два года работы на интересы клана, и с Исакова этот долг будет списан. Что дальше? Дальнейшее зависело от аппетитов двадцатисемилетнего медэксперта. У него были «Жигули», но многие знали, что он мечтает спуститься с этих гор прямо к «Волге».

На часах было половина четвертого утра. Исаков, спросив «кто там?», тотчас открыл дверь, показалось, что без рук, одним магическим действием простого вопроса. Он смотрел на Султана и чистил глаза согнутым пальцем. Султан сказал то, что думал:

– Бросай ковыряться в глазах. Пальцы сломаю. Ты посторонишься или нам через тебя перешагнуть?

Исаков сказал «ага» и посторонился.

– Ты один? – спросил Батыр, входя последним и закрывая дверь.

– Я боюсь оставаться ночью один, – отвесил хозяин шутку.

– Да или нет?

– Подруга в спальне.

– Спит?

– Ну... если бы она была на кухне, готовила бы.

– Буди и – в шею, – распорядился Батыр.

Они прошли на кухню. Через пять минут Исаков (он выгнал подругу оперативно, гостям даже не пришлось ждать) составил нам компанию.

– Ты сегодня дежуришь в управлении?

– Да, – подтвердил он, склонившись над раковиной и плеская водой в лицо.

– Наверное, ты и поедешь со следственной группой...

– Куда? – перебил Исаков, вытирая лицо полотенцем, и голос его прозвучал приглушенно.

– На электростанции мы оставили труп парня. Оставили в таком виде, который... отвечал нашим планам, – с небольшой задержкой продолжил Султан. – Твое дело – написать в заключении естественную причину смерти.

– А что, ранения серьезные?

– У него дырка в черепе.

– А пуля?

– Что пуля?

– Пуля в голове?

– У тебя в голове пуля. – Гости переглянулись и рассмеялись. – Он ударился головой о стену, а из стены арматура торчала.

– Ясно...

– Неважно, какие побои он получил. Главное, чтобы в этом деле не фигурировали термины «убийство» или «насильственная смерть». Мы к тебе обращаемся потому, что... специфика этого дела... не должна... требовать вмешательства... высшего милицейского звена.

– Ух ты! – рискованно прокомментировал Султана Батыр.

Тот ожег его взглядом. И потребовал:

– Встань.

Тот беспрекословно подчинился.

Султан поставил его стул позади и чуть сбоку от своего.

– Теперь садись.

Он кивнул с полуулыбкой.

Речь шла о подлоге. Об этом знали только Султан и Батыр. Они не могли «взять в долю» даже Исакова, мать которого двадцать семь лет и девять месяцев назад согрешила с ногайцем из кочевого аула, и готовый продукт оказался похож на приграничный столб, разделяющий Европу и Азию. В остальном же действия Султана и Батыра, включая визит к Василию Исакову, играли на руку клану.

– Налей нам выпить.

Хозяин открыл бутылку домашнего вишневого вина. Султану оно понравилось и напомнило фирменное венгерское полусладкое. Он выпил два стакана. Батыр лишь пригубил напиток, бросив под нос: «Не люблю сладкого».

Они вышли на улицу. Торопиться с докладом к отцу означало поднять его с постели. Мухаммед вставал в половине восьмого – в восемь, потом завтракал, приводил себя в порядок. Султан и Батыр договорились встретиться в резиденции Мухаммеда в половине десятого.

Глава 10

Мухаммед пригласил Султана в свою юрту. Когда он приходил сюда, величие отца подавляло его. Качества Мухаммеда не внушали преклонения, хотя пренебрежения к другим он в себе никогда не выдавал. Ничего выдающегося в нем, включая внешность, не наблюдалась, но он мог решить дела, требующие тонкого подхода. Именно это удивляло, настораживало, даже пугало. Если бы он объявил себя преемником пророка, в его окружении никто бы не удивился. Его и почитали в схожем качестве.

Каждую неделю по его голове проходила, как беспощадная газонокосилка, опасная бритва. Никто, кроме его личного парикмахера, не видел этой процедуры. Поговаривали, что Мухаммед сам брился, а парикмахер только держал зеркало и, прикусив губу от напряжения, мысленно водил рукой с опасной бритвой, мысленно заклинал хозяина: «Не порежься!»

Снова сравнив отца с пророком, Султан подумал о неизбежности: от него ничего нельзя было скрыть.

У входа в шатер они с Батыром разулись. Султан поставил свою обувь рядом с ботинками отца, а Батыр свою – чуть позади и сбоку от обуви товарища, даже в этом придерживаясь дурацкого правила о тонком удовольствии в послушании.

Прежде чем войти в эту огромную палатку, украшенную изнутри бесценными коврами из верблюжьей шерсти, Султан пророчески прошептал: «Когда-нибудь я снесу ее. Не могу представить, что я здесь рос». Он взглядом еще раз спросил Батыра: «Готов?». На самом деле вопрос был много длиннее и глубже по смыслу: «Готов ли ты натурально лжесвидетельствовать против того, кому собирался лгать?». Лгать не простому смертному, но мессии.

«Кто ждет мессию – не дождется, что он вдруг спустится с небес. Мессия слишком человечный, чтобы иметь небесный вес».

Это четверостишие принадлежало перу Мухаммеда, который был талантлив во всем. Когда Султан заставал его, низко склонившегося над столом, ему всегда казалось, что писанина в любой ее форме – его призвание, его жизнь. Вот и сейчас он что-то строчил на листе бумаги.

Блеснув в повороте головы своей лысиной, он жестом руки подозвал сына.

Султан и Батыр приблизились. Обычно в такие моменты, когда отец не отделял мух от котлет, то есть ставил сына в один ряд с другими членами клана, он виделся Султану военачальником. Тем же Ногаем, союза с которым добивались русские княжества, Сербия, Польша, Болгария. Вперив в Султана колючий взгляд, отец молчал не меньше минуты. Султан мог бы подумать, что на него дыхнула пролетавшая мимо Снежная королева. Но грудь его вздымалась (и дальше он углубился в анатомию человека), а значит, работали легкие, обогащая кровь живительным кислородом; а значит, его большое, без единого рубца сердце билось, качая кровь по идеально отполированным венам, проталкивая ее до глубины мозга...

Мухаммед очнулся раньше Султана. А тот пропустил его вступительное слово. Показалось, отец поздоровался с ним. И он поздоровался тоже.

– Здравствуй, отец.

Ответом послужил раскатистый смех. А дальше... Дальше случилось непоправимое. Мухаммед отвел взгляд от сына и в упор посмотрел на Батыра.

– Подойди ближе, Батыр. Сядь.

Вот оно что... Султан тяжело сглотнул. Выходит, он пригрел на груди змею. Батыр сдал его. Султан сделал ошибку, когда не удосужился развить эту мысль. Батыр оказался хитрее лисицы и, чтобы удержать голову на плечах, решил снести голову товарища. Он предал Султана, защищая себя. Можно ли говорить о качестве предательства – оно предательством быть не перестало. Султан знал своего отца. Мухаммед мог переварить мышьяк, но только не предательство.

Батыр приблизился к Мухаммеду и сел – спиной к Султану. «Иуда – он не посмел посмотреть мне в глаза». Он потерял все мужское, кроме единственного ребра. Султан не мог сравнить его с женщиной, потому что более подходящий, образ собаки, выткался перед ним.

Отец отчего-то тайную операцию, которую провернули его сын и Батыр, назвал сделкой («Ничего себе – сделка! – фыркнул Султан. – Подобрать похожего человека, убить его, представить за другого, ощетинившись нервами, и так дальше»), добавил, что она – выдающаяся. «Жаль, что она – последняя».

– Как же ты мог допустить в свою голову мысль, что тебе это сойдет с рук? Бог решил тебя наказать и лишил разума?

Он говорил, а Султану оставалось лишь молчать, испытывая к нему неприязнь; и скоро она переросла в лютую ненависть. Султан ненавидел этого божка; его уже не слепил блеск его головы, который многие принимали за ореол, – скорее это отсвет его личного солнца, которое он сам и зажег, и оно стремительно падало за горизонт. Рушился его собственный мир. А мир Султана Узбека поднимался, рос на глазах. Он мог поклясться, что видел будущее. Самое страшное он пережил, чего же еще ему было страшиться?

Он поглаживал рукоятку пистолета, как если бы поглаживал голову бойцовой собаки перед финальной командой: «Фас!»

В кармане его куртки лежал пистолет, которому мог позавидовать любой ценитель огнестрельного оружия. Это был подарок отца. Именной – он настаивал на таком названии, хотя пистолет системы Калашникова был трофейным, автоматический пистолет от самого именитого оружейника всех времен и народов.

Султану надо было форсировать события, и действовал он быстро и хладнокровно. Он ожег Батыра взглядом:

– Когда же ты успел, собака, донести на меня?

Батыр не ожидал нападения и пропустил удар рукояткой пистолета. Охнув, он схватился за голову и повалился на пол.

Султан был уверен, что это всевышний водит его рукой. Он не хотел убивать отца сразу – одной пулей, навылет. Он стрелял ему в левую половину груди, в сердце. Мухаммед рухнул на одно колено, одной рукой оперся о пол, а другую протянул к сыну. Может быть, он защищался, кто знает? Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но наружу не вырвалось ни звука, даже хрипа.

Султан опустился рядом и взял отца за руку, и если бы посмел – обнял бы его. В эти минуты мысли о том, что это он убил его, оставили Султана. Он покидал этот мир – это все, что ему нужно было знать. Ему было чертовски тяжело провожать отца, но такова участь детей – провожать своих родителей в последний путь. И он сказал это вслух.

И он не мог видеть, как страдает его отец. Если бы мог позвать помощь... Но он был единственным человеком, который мог оказать Мухаммеду Узбеку содействие. Держа левой рукой его правую руку, Султан выстрелил ему в грудь. И еще раз нажал на спусковой крючок пистолета. Выпустив его из рук, он отпустил руку отца, и тот повалился набок. Его рот снова открылся и закрылся – то вылетел из его груди дух, и Султан даже поднял глаза к куполу шатра, провожая его блуждающим взглядом.

Он рассчитал все точно. Вложив в руку Батыра пистолет, из которого был убит Мухаммед, он лег рядом с ним и не без труда перекатил его на себя, оказавшись в положении поверженного. Ему был важен один только момент, один миг, когда дверь пропустит в шатер личного телохранителя Мухаммеда по имени Шарип.

Очнувшийся Батыр подарил ему несколько секунд борьбы. И они стали самими достоверными в жизни Султана. Телохранитель вбежал в шатер в тот момент, когда Батыр схватил Султана свободной рукой за горло, а вооруженную руку приподнял, как будто не знал, что делать с пистолетом. Но ствол «калашникова» оказался направленным в сторону Шарипа. Батыр большего для Султана сделать не мог. Шарип не дал ему ни одного шанса, не оставил бы никакой надежды никому другому. Он навскидку попал Батыру точно в висок. Не успела его голова дернуться, как телохранитель еще дважды спустил курок. Султан всегда завидовал скорострельности Шарипа.

Он сделал то, что должен был сделать: расслабился. Но едва дышал под навалившимся на него Батыром.

Шарип столкнул с него обмякшее тело, мельком глянул на Султана и бросился к Мухаммеду. Секунда, и сам Султан оказался рядом. Пальцы Шарипа пробежали от заднего угла нижней части челюсти вниз по шее, пока не легли в углубление рядом с дыхательным горлом Мухаммеда, в то место, где хорошо прощупывается пульсация сонной артерии... «Нет», – сказали его глаза. «Бесполезно».

Прошла минута, не меньше, прежде чем телохранитель окончательно уверился, что потерял хозяина, которому служил на протяжении долгих лет. А тот, полный безнадеги, взгляд предназначался Султану и настраивал самого Шарипа к самому худшему.

Султан не стал переигрывать, шептать «отец», заламывать руки и прочее. Его взгляд и так был опустошенным. Он боялся пошевелиться. Боялся посмотреть на Батыра – вдруг он жив?.. Но это не беда. Он придушил бы его голыми руками.

Султан снова ощутил приступ дежавю, выдавая желаемое за действительное: Батыр виделся ему убийцей отца. Вопросы же Шарипа сводились к следующему: «Что случилось с Батыром? Почему ум его помрачнел до такой степени, что он поднял руку на хозяина, своего покровителя, своего бога?» Султан отвечал, но только мысленно: «На этот вопрос может ответить только он. Кто знает, может быть, он в эту минуту держит ответ перед всевышним». И эта мысль оказалась такой острой, что в эту ночь Султану приснился сон.

Батыр сидит на отполированной до блеска скамье. За судейским столом явно кто-то находится, но его не видно из-за яркого ореола, который подобно ткани ниспадал на все четыре стороны, и это было символично. Батыру странно смотреть на солнце, не чувствовать жара, но – тепло.

Вечером Султан, разбитый, выжатый как лимон, придавленный событиями этого тяжелого дня, попросил... вишневого вина. Ему принесли именно то венгерское, с которым он сравнил домашнее, что пил в компании Василия Исакова. Он не добавил – «и Батыра». Все, хватит о нем.

Утром он проснулся главой клана, семьи, этой первой ячейки мафии. Семья состояла из родственников и связанных с семейством людей, составляла основу и суть мафии. Сегодня признанным главой семейства стал не самый авторитетный член семейного клана, но – преемник. Он отождествлял свою свободу с полной слепой покорностью своего отца. Он давно усвоил (а вчера доказал): «жизнь сурова и жестока, и достигать каких-либо преимуществ можно любой ценой, в том числе и пролив кровь своего вожака». И это была цитата, а не его слова.

На экстренно созванном совете Султан Узбек впервые произнес слова из так называемого кодекса чести.

– Наш отец покинул нас. У него была только одна причина на это – смерть. Мы знаем имя обидчика. Он мертв. Но живы его родственники. Уверен, правосудие свершится.

* * *

Рассказ Султана занял весь обратный путь. Мысли Сергея Марковцева, так или иначе взволнованного откровением Узбека, были противоречивыми. Это Мухаммед обосновался близ места, где покоился Адам, а Султан лишь смиренно принял этот факт, размышлял Сергей. А потом... потом все стали считать, что это была идея Султана. Наверное, потому что на месте шатра, украшенного изнутри дорогими коврами из верблюжьей шерсти, вырос каменный дворец. Обитателя шатра быстро забыли. Точнее, постарались быстро забыть. Мухаммед отдал Богу душу, и его влияние распространялось разве что в царстве мертвых. Безграничная власть... Он всегда стремился к ней, и вот однажды преуспел.

...Султан подошел к сейфу, тип которых всегда вызывал у Сергея Марковцева удивление: его наверняка трудно было вскрыть – на месте, но унести – легко. Он был не больше хлебницы.

Покрутив ручку, как радист тонкую настройку, Султан, прислушиваясь к щелчкам, открыл дверцу и вынул продолговатую картонную коробку. В ней могли храниться шоколадные конфеты или карандаши в два ряда. Султан открыл ее. Марк надеялся увидеть «именной» пистолет – «весь в алмазных каменьях» или хотя бы с инкрустированной рукояткой и гравированным стволом. И поначалу принял его за «макарова». Но это был «калашников», разработанный в 1950 году как штурмовое оружие, пистолет-пулемет, по сути, с вместительным двухрядным магазином на двадцать патронов. Султан Узбек сохранил этот пистолет – в кобуре, которая могла использоваться как приклад. Казалось, только она и подверглась напору времени, а пистолет как был новеньким, почти что в масле, так и остался.

– Ты не можешь прикоснуться к истории, – объявил Султан. – Не можешь дотронуться до реликвии, которая убила моего отца...

– И сделала тебя каракалпакским Карлеоне.

– Это так, – без обиды и заносчивости, без печали в голосе, но отнюдь не сухо ответил Султан. – Отец просчитался: его авторитет, его власть надо мной разрушилась, как только из его уст прозвучала угроза в мой адрес. Жить мне или ему? – Султан пожал плечами. – Может быть, и так вопрос не стоял. Я не мог умереть под ножом, как жертвенный баран. Больше всего я бежал от этого. От позора? – спросил он сам себя.

– Почему нет?

– Почему нет? – повторил Султан и снова пожал плечами.

Глава 11

Марковцев уже забыл, что такое тренироваться по-настоящему...

Кто-то из первых его инструкторов, он уже не помнил кто именно, сказал: «Главное, чтобы спина и ноги у тебя были сильными». Инструктор ничего не сказал про шею, которая у него самого была бычьей, и руки, которыми он мог поднять поддон с кирпичами. Но для Сергея с тех пор стали главными упражнения для развития силы мышц ног, целый комплекс упражнений. И сегодня он ступил на тропу воспоминаний – не щадя себя, наплевав на «схоластику»: резко начинать или бросать что-то – чревато последствиями. Он всегда придерживался обратного.

Главными в комплексе упражнений были прыжки и приседания с отягощением. Эти упражнения здорово помогли ему в совершенствовании боевого самбо и потому, что были базовыми.

Он начал с прыжков из положения низкого приседа...

Ему придавали силы эти древние руины. Он доставал головой и ногами в прыжках воображаемых предметов рядом с могилой Адама...

За ним наблюдал и вечный дух первого человека, и призраки тех, кто были похоронены здесь и отдали свою плоть падальщикам...

Он прыгал на двух ногах и на одной, чувствуя, как наливаются силой мышцы. Он прыгал в высоту через те самые пирамиды, возведенные паломниками, прыгал через спасенное им время и был им благодарен.

Здесь было где прыгать и в глубину, и он, начав с метровой высоты, закончил «рекордной» трехметровой – с глубоким приседом на обе ноги, группированием и перекатом.

Марк не удержался от шалости. Султан шел ему навстречу – может быть, для того, чтобы предостеречь, отчитать или прочитать мораль на тему святотатства, – Сергею на это тоже было глубоко плевать. Он с ходу оттолкнулся двумя ногами от пирамиды, в которой было ровно семь кирпичей, и перелетел через голову Султана. Когда тот обернулся, Марк успел сделать кувырок, смягчая руками падение.

Он стоял, раздетый до пояса, разгоряченный, в ожидании морали. И ничего не понял поначалу, когда Султан сбросил свою куртку, стянул водолазку, а потом и майку с короткими рукавами – как будто уравнял шансы.

«Ну-ну», – усмехнулся Марк, невольно оценивая его фигуру. Было заметно, что Султан редко тренировался. Но плечи его были хорошо развиты, равно как и его длинные, как у гориллы, ручищи.

Он не бросился в атаку – хотя Марк не исключал и такого развития событий. Он потянулся – совсем как Брюс Ли, хрустя суставами, наклонился, доставая ладонями до земли, вгоняя Марковцева свой пластичностью в легкий ступор.

Но вот Марк дождался того, что называл неожиданностью. Султан, тряхнув руками, резко сблизился с ним. На расстоянии пары шагов от него он продемонстрировал свое мастерство: рассек воздух руками, как громадным миксером. А затем, раскрутив свое тело в прыжке, выбросил ногу в эффектном ура маваши. По сути дела, он сломал дистанцию, не давая Сергею возможности ответить каким-нибудь маховым ударом.

И он не успел спросить, закончил ли Султан презентацию и не пора ли приступать к делу. Пора. Марк не успел опомниться, как Султан, усыпивший его «кусочком ката», перешел на кураш; ему недоставало только ватного стеганного халата с мягким поясом. Он уже тянул Марка, отступая и прогибаясь, намереваясь швырнуть его на землю. Марк моментально присел, захватил его ногу и оторвал ее от земли. Потом подставил свою ногу и, толкая Султана за шею вниз под себя, сам бросил его на землю. Вернее – хотел бросить. Кураш для Султана был не только забавой. Он продолжал давить, и Марк, ставя свою ногу сзади его ноги, под его напором же отклонился назад. И оба они упали на землю.

Султан оказался на четвереньках, а Сергей – сбоку. И просто не мог не захватить его ближнюю руку из-под плеча. А дальше – дело техники. Он подсунул под него ногу, ложась на бок. Перекинув ногу через его спину и голову, уперся голенью в его шею и опрокинул на спину. Зажав захваченную руку бедрами и прижимая к груди и прогибаясь, Марк медленно выпрямил руку Султана...

Медленно. На хорошей скорости этот прием не делается. Его всегда делают медленно, давая противнику почувствовать, что значит клещами вытягивать жилы и выкручивать суставы.

Султан терпел сколько мог. Он и задыхался – потому что его шею Марк по-прежнему держал, как в тисках, подколенным сгибом. Он буквально рвал его. И он сделал то, чем всегда заканчивается этот прием: правой рукой, которой не мог дотянуться до лица Марковцева, постучал по земле.

Прежде чем отпустить хватку, Марк поднял голову. На него с расстояния сорока метров смотрела дочь Султана. Амина словно пришпорила лошадь, когда Марк отпустил руку ее отца, а он тут же начал потирать ее, болезненно морщась. Пара мгновений, и девушка растворилась среди пирамид.

Султан встал, подал Сергею руку и помог подняться с земли – как победитель поверженному. Какое-то время не отпускал его руку. Отпустил ровно в тот момент, когда Сергей открыл рот, чтобы спросить, не гомик ли он.

Султан нагнулся за своей майкой и бросил ее Марку со словами:

– Вытри спину.

– Себе?

– Мне.

– Мы не в бане, и твоя майка – не мочалка.

Одеваясь на ходу, он первым покинул это священное место. Султану Узбеку досталась роль капитана, проигравшего сражение.

Сергей шел по следам узбечки и в буквальном смысле слова заметал их, чтобы Султан не узнал о ее присутствии здесь. Она стала свидетелем его поражения, а это, был уверен Марк, для Султана что-то значило.

Нет, объектом ее интереса был не Сергей Марковцев, а отец. Она впервые видела его таким по-настоящему раскованным. Даже людей вокруг него поубавилось. Марк заменил собой пять, а то и десять человек.

Амина не была чистокровной узбечкой. Рожденная от первого брака с русской, она просила называть себя креолкой. Амина была чертовски красива и знала об этом. По десятибалльной шкале она тянула на девять с половиной.

Глава 12

Москва

Валерий Кознов некоторое время наблюдал за Шарипом Мохсеновым и пришел к выводу, что бывший телохранитель Мухаммеда Узбека даже своей одеждой подчеркивал память о покойном хозяине. В чем это выражалось? Шарип был одет во все белое, включая бежевый пуховик и костюм; лишь его голубой галстук слегка контрастировал с одеждой. Он-то точно знал предпочтения в одежде Султана – только черного цвета. И в этом читался вызов, «наброшенный» Шарипом Султану.

Он был улыбчив и походил на преуспевшего адвоката, вся жизнь которого и прошла под девизом защиты, теперь он делал людям добро даром или брал за услуги небольшую, чисто символическую плату. У Кознова сложилось именно такое впечатление о благообразном Шарипе.

Еще он подумал о том, что если на Мохсенова одеть в традиционную узбекскую одежду, она не приблизит его к образу седовласого аксакала.

Приехал на неприметном трехдверном джипе и, едва встретившись взглядом с Козновым, подошел к нему и протянул руку:

– Здравствуйте, – прозвучал его красивый баритон. – Это вы хотели со мной поговорить?

– Да, – Кознов ответил на рукопожатие, не называя своего имени. – Поговорим на моей или на вашей территории? Выбор за вами.

– Погорим на нейтральной.

Шарип Мохсенов по-русски говорил без малейшего акцента. Выходца из восточной республики в нем выдавала желтоватая кожа и резко очерченные скулы.

Он указал рукой на свою машину. Его жест был широким, он как бы предлагал провести беседу и на ходу, и на месте.

Это был обычный неприметный внедорожник «Вранглер» серого цвета. Эта машина вызывала реальные картины бездорожья, рвы и канавы, преодолеть которые для этого джипа – раз плюнуть.

Мохсенов открыл дверцу, сел за руль. Вставив ключ в замок зажигания, заводить машину не спешил. Он смотрел в окно, как если бы ехал в это время вдоль леса и, прищурившись, любовался природой.

– По телефону вы сказали, что речь пойдет о будущем Султана Узбека, так? – акцентировал он, по-прежнему глядя в боковое окно. Он явно скопировал этот упор с Кознова в телефонном разговоре. – Меня интересует все, что касается будущего Султана. Он – сын человека, которому я служил верой и правдой... восемнадцать лет, – с небольшой задержкой сказал он. – Да, восемнадцать лет. Мне было сорок один, когда хозяина убили. Его часы остановились ровно в пятьдесят. Ну, без каких-то минут, – Шарип улыбнулся Кознову, как старому знакомому.

У него странный прикус, отметил Кознов. Как будто у него не было зубов на нижней челюсти. Он только что по-старчески не причмокивал. Ему шестьдесят шесть, подсчитал Кознов.

Шарип задал вопрос и ждал ответа на него, и неважно, что после он сделал небольшое отступление.

– Будущее Султана находится в моих руках. Я убью его – с вашей помощью или без нее.

Мохсенов, похоже, не удивился. Его собеседником был не молодой, а достаточно зрелый человек, а люди в таком возрасте редко разбрасываются словами и пустыми обещаниями.

– Вижу, вы знаете то, о чем узкий круг лиц предпочитает умалчивать. – Шарип выдержал довольно длительную паузу, во время которой закурил папиросу и выпустил дым через опущенное окно. – Я был Мухаммеду больше опекуном, нежели телохранителем. Я всегда держался в стороне от криминальных разборок и перипетий. Я недолюбливал Султана. Когда он был маленьким, смотрел на всех волчонком. Выбрал себе друга со стороны. Батыр не был членом семьи. Обыкновенный босяк. Я всегда ощущал исходящую от Султана угрозу, как от шипящей гадюки или черной тучи над головой.

– В конце концов он ужалил отца.

– Ну да, – подтвердил Шарип таким тоном, как будто речь шла о болезненном, но безопасном для жизни укусе – пчелы, например.

– Помните, что предшествовало этому убийству?

– Султан провалил простое, в общем-то, задание, которое ему поручил отец, – ответил Шарип. – Ему предстояло убрать одного офицера по фамилии Кознов. Валерий Кознов, да. Но тот ускользнул из рук Султана и Батыра. Эти два друга придумали ход, который рано или поздно лишил бы одного из них головы. Мухаммед не тронул бы сына, но Батыр, принимая предложение своего друга, был обречен. Они убили русского рабочего, изуродовали его лицо и представили его как Кознова. Точнее – только решили представить. Нервы у Батыра не выдержали и он, опередив Султана, обо всем рассказал Мухаммеду. Вот тут-то Султан и совершил роковую ошибку. Он плохо знал своего отца, иначе не поднял бы на него руку. И здесь не обошлось без игры. Когда я прибежал на шум, Султан лежал на полу, а Батыр – на нем. Я выстрелил в Батыра автоматически. Но позже понял, что Батыр не мог душить Султана, это Султан держал его на вытянутых руках. И общее впечатление было таково, что Батыр, убив Мухаммеда, хочет убить и его сына. Прошли секунды, и я понял все. Как будто мне обо всем рассказал хозяин, от мертвых глаз которого я не мог отвести взгляда. Он словно отдал мне приказ.

Шарип немного помолчал и продолжил:

– Это я сохранил клан Узбеков. Король умер, но трон не мог оставаться без короля. Если бы я обвинил Султана и свидетельствовал против него, кланом бы правил его дядя. А так Султан был коронован уже через несколько часов после смерти Мухаммеда. Он читал все, что было у меня в душе, по моим глазам. Но когда я склонил голову, в знак подчинения ему, ненависть в них пропала. Он оценил этот момент.

– Действительно? Это он вам сказал об этом?

– Я еще жив. Других доказательств мне не требуется.

– Но вы не простили его?

– Как я могу его простить? Вы бы простили? Как вас зовут?

– Валерий. Валерий Кознов.

* * *

В полном молчании прошла минута, другая. Так же, не говоря ни слова, Шарип Мохсенов завел машину и тронул с места.

– Куда мы едем? – спросил Кознов.

– Ко мне домой.

– Вы живете один?

– Я в таком возрасте, который позволяет жить одному. Еще несколько лет, и я не смогу встать без посторонней помощи. Однажды я проснусь с ощущениями лошади, которой пора на бойню. Возраст, которого я достиг, – один из лучших, поверьте мне.

«Подходящая речь для твоих похорон», – заметил Валерий.

А Шарип вдруг заговорил о «милости Султана».

– Я проработал на него шесть лет – не телохранителем, нет, – он боялся меня.

– Но почему он в таком случае от вас не избавился?

– Почему не избавился? Я был единственным человеком, который стоял между ним и его отцом. Я был хранителем тайны, и он боялся ее потерять. У него свои понятия о вере, и это лучше, чем жить без веры. И это легко понять. Когда он появился в Фергане, куда я перебрался вскоре после похорон Мухаммеда, я, можно сказать, влачил жалкое существование. На мне были две мои сестры, оставшиеся без мужей, и их дети. Я построил сараи, отремонтировал дома, начал свыкаться с этой жизнью. Не заметил, как пролетели годы. Султан дал мне поручение – не Бог весть какое. Этим он дал понять, что не забыл меня. Он запачкал свои черные туфли в козьем помете, но даже не поморщился. Он заплатил мне хорошие деньги. «Не хочешь вернуться?» – спросил он меня. Я покачал головой: «Нет». Да и некуда было возвращаться. Я не был предан Мухаммеду настолько, чтобы умереть, как собака, на его могиле. Он был сильной личностью. Я любил его... как брата.

Мохсенов продолжил тему уже дома. Налив выпить, он устроился в кресле.

Глаза у него загорелись, подметил Валерий. Шарип ждал этого дня каждый день. И вот он настал.

Он мог увидеть в Кознове виновника всех бед. Но благоразумия у него было не занимать.

– Ты сказал, что хочешь убить Султана. Что движет тобой, месть? Неудовлетворенность? – перечислил он.

Кознов покачал головой:

– Нет. Все гораздо прозаичнее. Султана заказали.

– Тебе?

– Да.

– Тебе заплатили большие деньги?

– Это не имеет к делу никакого отношения. Помните, я сказал, что убью его с вашей помощью или без нее? Дни, – сделал очередной упор Кознов, – дни Султана сочтены.

– Что именно тебя интересует, спрашивай.

Валерий Кознов поставил бокал с вином на стол и подался вперед. Он рассчитывал на помощь этого старика и был уверен, что тот не откажется. В этом плане Валерий хорошо поработал головой. С памятью у него было все в порядке. Он не раз и не два возвращался в мыслях к этому старику, который представлялся ему старой беззубой коброй, доживающей свой век перед кроличьей норой. Не в силах ужалить жертву, он поджидал такого же, как и он прежде, ядовитого товарища.

Кознов не успел ответить. Шарип сам предложил план, от которого сам бы и открестился, поостыв немного.

– Я могу вызвать Султана сюда, в Москву, назначить ему встречу, и тогда ты убьешь его.

«Да, действительно, он здорово машет на беззубую кобру, – еще раз сравнил Кознов. – И я немолодой. Но у меня есть зубы и полный мешок яда. Я смогу отрыгнуть ему кусок переваренного кролика, и он уползет под камень, наконец-то сытым, счастливым и довольным».

Кознов в ответ на скоропалительное предложение Шарипа отказался, плавно переходя на «ты»:

– Ты хочешь вызвать Султана... Это может насторожить его. Но ты прав: мне нужно знать, когда Султан будет в Москве.

– Тебя интересует день и час?

Кознов в знак согласия наклонил голову.

– Попробую сделать это через младшую дочь Султана.

– Ее зовут Аида?

– Да, – подтвердил Шарип. – Одно время я опекал ее в Москве.

– Как долго?

– Достаточно для того, чтобы она в ответ на мою просьбу не сказала «нет», а потом просто бы промолчала.

– Меня этот вариант устраивает.

Шарип встал.

– Я приготовлю поесть. Теперь ты мой желанный гость.

Кознов рассмеялся: «Пусть будет так».

На кухне Шарип в первую очередь вынул из холодильника кусок баранины и вооружился острым ножом с тяжелым обухом...

– Ты был за границей? – спросил он.

– Да, – ответил Кознов.

– Мне понравился городок в Южной Италии. Маленький, красивый, непраздный, со своей историей. Я прохаживался мимо невысоких зданий и по-детски недоумевал: они наступают на море, или море наступает на них?.. А потом... Потом как наваждение. Мне показалось, что я в бегах, а Султан достал меня в Сорренто. Я на коленях, как и положено перед королем, и лицо мое наливается кровью. Это Алимджан душит меня.

– Ты просто устал.

– Да, устал от собственных мыслей... Порой я даже оправдывал Султана. Я спрашивал себя – чем отличался Султан от Мухаммеда Бердибек хана, двенадцатого хана Золотой Орды? Тот пришел к власти, организовав заговор, приведший к убийству своего отца. Сразу же после обряда вступления в должность он приказал убить всех, кто мог быть его реальными конкурентами. Всего были убиты двенадцать его родственников. А своего восьмимесячного брата Бердибек убил, ударив о землю.

– Да, Султан по сравнению с ханом – сам младенец. Убил только отца, но не тронул родственников.

Глава 13

Каракалпакия

Султан Узбек угостил Марковцева сытным ужином, после которого Сергею было не до соблазнительных прелестей старшей дочери Султана. Единственное, чем он мог ответить на любое ее предложение, – это сыто рыгнуть ей в лицо.

С каждым новым часом их знакомства Султан как бы сбрасывал очередной слой шелухи, которым его наградило положение главы преступного клана. Они с ним словно оказались в бане, где все были равны. Он не скрывал от него всего, что было связано с этим делом, и был правдив, отдавая себе отчет в том, что любая ложь сейчас играет против него; факт, который он мог утаить или исказить, грозил стать фатальным в его судьбе. Говоря проще – они сблизились. Даже сегодня Сергей Марковцев мог сказать, что эти приятельские отношения ему по вкусу. Может быть, и потому, что настоящих друзей у него не было. Он долгое время жил бирюком и винить в этом должен был только себя. Ему было плевать, сколько душ загубил Султан, потому что против каждой загубленной им души он бы смело выдвинул душу, загубленную им самим. Их взаимоотношения походили на шахматную партию, которая проходила при большом скоплении нечисти и она рукоплескала при каждом удачном ходе (надо ли говорить о том, что все ходы были удачными?).

Сергей Марковцев был уверен, что Султан не позволял себе при подчиненных чесать ногу через носок, а потом украдкой нюхать пальцы, – сегодня он этого за собой просто не замечал. Он походил на разведчика, расслабившегося на родине после долгой загранкомандировки.

Султан жестом руки отослал Амину, разодетую черт знает как: джинсы с аппликациями, топик, полпуда золота на шее и по килограмму на каждом ухе. Ей было двадцать семь. Она была своенравной и отец ничего не мог поделать с ней; ему нечем было крыть, когда она говорила: «Это моя жизнь», – разве что бросать под нос: «И это ты называешь жизнью?» Замуж невтерпеж – это не про нее. Видно, она еще не все взяла от жизни. С другой стороны, что она могла взять в открытую, когда при ней обязательно находился кто-то из людей Султана? Ее личным телохранителем был некто Джавид – тот еще зверек с действительно хищными глазками. Он ревностно охранял свою хозяйку и не скрывал, что был по свои хищные уши влюблен в нее. За это Султан мог отрубить ему голову. Но к Амине неровно дышал и облизывался весь личный состав преступного клана.

Султан смотрел на Амину и, наверное, представлял себе город, наводненный трубными призывами карная. Жители города достают праздничную одежду и спешат откликнуться на призыв – прийти на свадьбу: уважаемый человек выдает замуж свою дочь.

Провожая Амину глазами, Султан поделился с гостем своими наблюдениями:

– Села на диету. Видишь, ножки у нее стали тоненькие-тоненькие.

– Скоро будут синие, – сказал Марковцев.

Узбек рассмеялся, проявляя это вредное попустительство под названием либерализм. И тут же помрачнел.

– Амина хочет уехать отсюда. У нее есть дом в Подмосковье. Ей по вкусу московская тусовка, которую она по глупости своей называет жизнью. Какие же они разные – она и ее младшая сестра. Та давно замужем. Правда, детей пока нет. Погоди, я знаю, о чем ты хочешь меня спросить: хочу ли я стать дедом?

– Я не это хотел спросить. Ну пусть будет так.

– А почему нет?

– Это ответ на вопрос?

– Да.

– Здесь Амина будет в безопасности, – сказал Сергей после непродолжительной паузы, во время которой еще раз прогнал в голове ответ Султана на его вопрос, хочет ли он стать дедом. «А почему нет?» Много нерешительности услышал Сергей в этой, по сути, браваде.

– Кознову нужен я. При чем тут Амина?

– Знаешь, что я сделал бы нас месте Кознова?

– Скажи – узнаю.

– То, от чего не удержался бы любой охотник на тигра. Привязанный козленок у воды – отличная приманка. Ни один тигр не пройдет мимо. Кознов еще не разработал четкого плана. Он держит в голове несколько вариантов. Один из них – выйти на тебя через Амину. Уверен, он знает адрес ее подмосковного дома. Генерал Баскаков, давая ему задание убрать тебя, предоставил ему полное досье на тебя. Было бы любопытно взглянуть на него.

– Тебе?

– Да.

Султан пожал плечами: «К чему?» Действительно: как уже заметил Марковцев, он был предельно откровенен с ним. По сути дела, перед ним находился говорящий вариант досье Султана Узбека.

И тут Марковцев просек, что называется, одну вещь. Султана больше заботила его собственная жизнь, чем жизнь его старшей дочери. Может быть, это страх играл с ним или что-то другое? Сергей не был уверен в этом даже на пятьдесят процентов, но его догадка тянула на долю истины.

– Так что ты решил, Султан? Отпустишь Амину в Москву?

– Да, – просто ответил он. – С ней поедет Джавид, Таахир и, пожалуй, Алимджан.

– Да, это надежная защита, – покивал Марковцев. И представил себе картину Васнецова «Три богатыря», но только в каракалпакском современном варианте: «Три батыра». «...Примечают в поле, нет ли где ворога, не обижают ли где кого». Просто руки у мужиков чесались, однажды подумал Марковцев, вот они и выезжали посмотреть, не обижают ли кого. Джавид: «тонок и строен, выражение лица лукавое, там где не сможет пройти силой, пройдет со смекалкой». Таахир: в краткие минуты отдыха радует товарищей игрой на дутаре. Ну и Алимджан: раскосо смотрит вдаль из-под ладони.

Больше спорить с Султаном он не стал, потому что не хотел иметь с ним натянутых отношений. Все равно он все сделает по-своему.

Их план действий, предложенный Алексеем Ханкиным, был смутным, как сон пьянчужки. И Марковцев не мог отклонить его, как не мог отказаться от его реализации. Он работал на военную разведку, и его последнее задание в Грузии плавно перетекло в задание в Узбекистане. Султан Узбек пусть в последний момент, но все же разработал и реализовал план по эвакуации Марка. Последний отклонился от плана и поставил людей, отвечающих за операцию целиком, в тупик. Что им оставалось делать? Как им было не принять предложение Султана, правда, поставив при этом ему свои условия? В общем, все довольны, все смеются, никто на вечеринку не опоздал.

Кто такой профессиональный (со стажем) наемный убийца сегодня? Они называют себя ассассинами[2]. Их единицы, и все они мастера своего дела. Они в совершенстве владеют огнестрельным и холодным оружием, они мастера подрывного дела и маскировки (пользуются накладными усами и бородами, и прочими атрибутами из области make-up). Они владеют искусством скрытого перемещения. Валера Кознов тому наглядный пример, рассуждал Марковцев. Кто знает, может быть, он не раз и не два пытался предугадать реакцию Султана Узбека на свое воскрешение. А точнее, на отдельный момент, касающийся и генерала Баскакова. Как генерал мог так долго и упорно, и в то же время бережно хранить его существование и имя в тайне? Кознов был его секретным оружием. Он пускал его вход и по своей воле, и, может быть, выполняя заказы Семьи. По сути, генерал сделал из Кознова того, кем он являлся сейчас вчера... да и сегодня, наверное, тоже его именем можно было взбодрить кого угодно.

После довольно продолжительной паузы Султан дал ответ.

– Ты прав. Нельзя оставлять Амину одну. Но и привязывать ее к себе я не могу. Она едет в Москву.

– Тогда и нам нужно ехать.

– Об этом я и хотел тебе сказать. Позвоню Аиде. Она просила сообщить, когда я буду в Москве.

В отсутствии Султана Марковцев позвонил Алексею Ханкину и сообщил ему, что он и Султан вскоре приедут в Москву. Подробности – позднее.

Буквально через полчаса Султан, сидя перед телевизором, замахала руками, привлекая внимание Марковцева, как будто тот уснул, и прибавил пультом громкость. У Султана было спутниковое телевидение, а значит, по российским центральным каналам региональные новости были московскими. И вот сейчас передавали последние новости столицы.

«В доме номер... по улице Беговой, произошло возгорание в одной из квартир. Когда пожарные справились с огнем, в квартире они обнаружили обгоревший труп мужчины, предположительно – хозяина квартиры по имени Михаил Чащин. Как удалось выяснить нашим корреспондентам, майор в отставке Михаил Чащин работал референтом генерала Баскакова. Напомним, что экс-глава «Росвооружения» скончался от сердечного приступа несколько дней назад».

Султан Узбек пультом же выключил телевизор. Бросив взгляд на Марковцева, тихо сказал:

– Это работа твоего друга. Но как он узнал, что Чащин мне его сдал? Вот это мне непонятно.

Глава 14

Подмосковье

Машина аварийной газовой службы на базе «Газели» приехала по адресу: Роликовая, 19. Желто-красная, она походила на обычную маршрутку, в которую вмазался продавец кетчупа. В ней было два отсека: один – для перевозки рабочих с посадочными местами, второй – для грузов и оснащения. Боковая дверца уползла вдоль борта и выпустила двух рабочих, одетых в спецовки. Один из них выругался, едва взглянул на дом, откуда поступил звонок об утечке газа в подъезде. Дом был аварийным в прямом смысле этого слова. Пожалуй, подумал один из газовиков, при сносе можно было сэкономить на бульдозере: дать на пиво простуженным студентам, чтобы они разом чихнули, – дом и рассыплется.

Дом как две капли походил на «комедийный», в котором скрывались «джентльмены удачи». Капля воображения – и в окне можно было увидеть человека, которого взяла за глотку смертная тоска: «Белый лебедь...»

– Не уверен, что здесь есть газовые трубы, – засомневался бригадир по имени Александр Клочков. Он так и не вышел вслед за подчиненными, а остался за откидным столиком, за которым все трое, не считая водителя, всю дорогу резались в карты. Он оценил обстановку по возгласу товарища и беглому, как огонь, взгляду в окно.

– Да, – откликнулся водитель – Иван Уманцов, – газом здесь и не пахнет. – И рассмеялся.

С мыслью «Снова ложный вызов» бригадир позвал товарищей. Они живо откликнулись на его призыв, но внутрь зашли, пятясь. Последний не достаточно высоко поднял ногу и, споткнувшись, повалился спиной в салон. Он вскинул руки – то ли защищаясь, то ли в попытке смягчить удар, и в это время в грудь ему попала пуля.

Валерий Кознов стрелял из бесшумного пистолета, и звук выстрела потонул в скрежете стартера. Водитель аварийки повернул ключ зажигания так оперативно, словно ожидал нападения. Но двигатель не завелся. Кознов, добив вторым выстрелом раненого рабочего, предупредил Уманцова:

– Выключи зажигание.

Кознов был одет в темную одежду: короткая кожаная куртка, штанины заправлены в высокие ботинки, на голове вязаная шапочка, раскатанная так, что походила на ермолку. Руки в тонких перчатках, за плечами «студенческий» рюкзачок.

Водитель увидел пистолет, когда тот попал в обзор салонного зеркала а потом и самого стрелка. Тот словно телепортировался из зеркала бокового вида в панорамное.

Кознов шагнул, пригибаясь, в салон, в упор дважды выстрелил во второго рабочего и, когда тот упал, направил ствол пистолета на бригадира аварийной службы. Покачал головой, предостерегая его, и Александр Клочков медленно положил мобильный телефон на столик.

– Руки на руль, – скомандовал Кознов водителю. Уманцов выполнил приказ, даже «перевыполнил»: положил руки на баранку так, что они соприкасались и были видны киллеру. – Смотреть только вперед.

Кознов опустился на сиденье рундука и поднял с такого же сиденья бригадира. Указав стволом пистолета на тело рабочего, который, падая, ударился головой о край столика, отдал очередной приказ:

– Клади его в рундук. Живо! – поторопил он Клочкова. – Или эту работу я поручу твоему водителю. И начнет он с тебя. Давай, давай, пошевеливайся!

Работа у бригадира в руках спорилась. Он казался подводником в тесном отсеке подлодки, где знал каждый уголок, как повернуться, чтобы не задеть важный узел. Под откидным сиденьем было достаточно места, чтобы туда поместилось человеческое тело. Пока Клочков выполнял эту работу, Кознов поглядывал в окно.

Он выбрал это место из десятка других. Проект с газовой аварийной службой, которая могла доставить его даже на режимный объект, родился у него после того, как он увидел броскую рекламу: «Если вы заказываете газовую аварийную, то ее полная комплектация позволяет ликвидировать любую аварию на газораспределительных сетях».

Полчаса назад он остановил проходящего мимо парня лет восемнадцати вопросом:

– Можно позвонить по твоему телефону?

Парень с точностью до года определил возраст Кознова: пятьдесят четыре. Его прикид оценил, как «фашистский»: берцы, черные штаны; был уверен, что под вязаной шапочкой у того skinhead – гладкая кожа. Однажды он видел похожего мужика в электричке. Тот ходил по вагонам со стаканчиком, клянчил газировку и, пуская слюну, жаловался на путейцев, которые его постоянно обижали: «Я им писю-то покажу».

– У меня нет телефона.

– Дома забыл?

Он не успел ответить. Кознов выбросил руку вперед и схватил парня за горло. У него были такие сильные руки, что он буквально на весу втащил задыхающуюся жертву в подъезд. Там он опустил парня, и тот рухнул, хватаясь руками за горло, на заплеванный пол.

– Так мне можно позвонить по твоему телефону? – повторил он вопрос.

Парень с трудом оторвал одну руку от горла и, вынув из кармана телефон, протянул его Кознову. Валерий откинул крышку и набрал две цифры: 04.

– Газовая аварийная? – спросил он, когда на том конце провода ему ответили «нестандартно»: просто «да». И еще раз:

– Да. Слушаю вас.

Он точно знал, что все звонки в службу фиксируются и записываются.

– Моя фамилия Смирнов. Я хотел сообщить об утечке газа.

– Вы звоните по мобильному...

– Да.

– Ждите звонка.

Прошло не больше четверти минуты, во время которой Кознов не спускал глаза с владельца телефона, и он ответил на звонок.

– Говорите адрес, пожалуйста, и характер утечки.

– Улица Роликовая, дом 19. Очень сильный запах газа в подъезде.

– Ждите. Бригада выезжает по адресу.

Кознов сложил телефон. Прежде чем вернуть его владельцу, он толкнул его ногой в грудь, на грудь же и бросил трубку.

– Спасибо, – поблагодарил он его. – В следующий раз не отказывай.

Парень быстро закивал. Он хотел что-то сказать, но изо рта вылетал только хрип. Он в любой миг был готов потерять сознание. Кознов помог ему. Он наступил ему ногой на горло и держал до тех пор, пока тот бился в конвульсиях.

...Бригадир выпрямился, насколько позволяла высота салона, и опустил сиденье рундука, повернулся лицом к нападавшему, как бы спрашивая: «Что дальше?» Второе тело можно было спрятать в рундуке, на котором сидел Кознов.

– Шкаф для газовых баллонов пустой?

– Что?.. Нет, – Клочков покачал головой, потом кивнул: – То есть...

– Ты знаешь, что делать.

Кознов оставался невозмутим, словно зашел в приемный пункт стеклотары, бросал короткий взгляд в окно, словно смотрел, сколько за ним народу. Казалось, его не волновало время, которое так или иначе затягивал бригадир.

Клочков открыл шкаф. Незаметно для Кознова вытер пот со лба. Он так взмок, что у него под мышками хлюпало. Подхватывая тело второго товарища, он бросил беспомощный взгляд на водителя. Иван Уманцов сидел, по-прежнему держа руки на баранке. Прошло не меньше двух минут, прежде чем бригадир справился с работой и бросил взгляд на Кознова: «Что дальше?» Он мог и не вопрошать – знал ответ, отчего в его груди зародился тоскливый вой.

Клочков собрал остатки воли в кулак и бросился на убийцу. Кознов выстрели в него – в упор, не меняя положение вооруженной руки, как если бы держал остро отточенную пику. Он ногой отпихнул отяжелевшее тело бригадира. Через минуту тот уже лежал в рундуке. Он мог задохнуться в тесном, как гроб, ящике, если бы был жив.

Кознов занял место бригадира и приказал водителю трогаться, назвав ему адрес.

– Знаешь это место?

– Да, – ответил Уманцов, заводя двигатель и бросая взгляд в панорамное зеркальце: Кознов собрал со стола игральные карты в колоду и перетасовал, как будто собрался раздать и сыграть с покойниками. – Там охраняемый коттеджный поселок.

– Верно. Поезжай с сиреной.

– Да, – снова однозначно отозвался водитель и включил синие проблесковые маячки на крыше.

– Часто останавливают гаишники?

– Не чаще, чем «Скорую» или пожарную.

– В охраняемые поселки тебе приходилось заезжать?

– И не раз. Со свистом.

– Это я и хотел услышать.

– А...

– Лучше молчи, – предостерег его Кознов.

* * *

Дом Амины утопал в зелени. Нынешняя осень и начало зимы были немилостивы к деревьям, и они не смогли сбросить листву. Но этот багрянец радовал глаз человека. Кто знает, может быть, Амина не позволила дворнику убраться после непродолжительного и неполного листопада, и вазоны, казалось, были наполнены листьями. Красиво.

Первое, что бросалось в глаза, – это кованые ворота. Через металлический ажур была видна часть фасада с порталом, оформленным пережженным кирпичом, что смотрелось очень стильно. Высоко расположенные окна излучали такой яркий свет, что уличные фонари казались бесполезной декорацией. Было удивительно, что слуховые окна тонули в сумеречной высоте.

Это место было неудачным с точки зрения безопасности и именно такого человека, как дочь Султана Узбека. Валерий Кознов сумел подобраться к входной двери и за спину охраннику, не потревожив даже мухи. Охранника звали Таахир. Сбив его с ног подсечкой, Кознов держал его одной рукой за подбородок; нож, который был у него в другой руке, касался его шеи. Он был такой острый, что даже легкое прикосновение порезало Таахиру кожу.

– Амина здесь?

– Что?

– Это несложный вопрос. Амина здесь?

– Да, – ответил Таахир. – Не убивай меня.

– Это сложнее, чем убить тебя.

Он вонзил нож под основание верхней челюсти, лезвием от позвоночника, и быстрым движением перерезал ему горло. Кознов не стал держать его и отпустил. Таахир лежал на земле и истекал кровью. Через пять-шесть минут это будет просто туша, на которую оближется разве что людоед.

В доме Амины было, как в студии порнофильмов. Много света, много диванов (так казалось; диван был один, но громадный, трехсекционный уголок, заваленный разноцветными подушками), много кресел, в полстены плазменная панель, стены декорированы тканью. То же самое в спальне, только вместо дивана настоящий траходром, и все тот же яркий свет. Он мог навести на мысль о том, что здесь ходят только в черных очках.

Амина – верная, надежная, честная – предстала перед киллером «неверной», «ненадежной», «нечестной». На ней не было даже халата. Черный бюстгальтер и кружевные трусики красиво сочетались с ее не по-восточному белой кожей. Казалось, они были неотъемлемой ее частью. Сними их, и вся неземная красота ее пропадет. Ей бы больше подошло имя, с которым бы тесно перекликались вседозволенность, испорченность, – среди мусульманских имен такого не было.

В одной руке она держала сигарету, в другой – бокал с вином. Она бы испугалась, если бы ждала Кознова. А так она посмотрела на него как на пустое место. Амина буквально обжала сигарету полными накрашенными губами, затянулась и, выпустив дым в потолок, глотнула вина. Вот чем-то Кознову она напомнила Михаила Чащина. Особенно в те минуты, когда майор, вернувшись из командировки в Узбекистан, сидел напротив, раскуривал сигару и как будто ждал, когда гость предложит ему выпить.

Кознов только сейчас заметил, что длинные волосы Амины не были расчесаны. Она как будто только что проснулась после попойки, во время которой ее трахали при ярком-ярком освещении, снимали на видео, и все участники этой оргии могли в режиме реального времени наблюдать себя на плазменной панели.

В груди убийцы не шевельнулось ни одно чувство, которое бы хоть краем заставило его ненавидеть эту молодую женщину. Он бы посчитал за труд плюнуть в нее. Однако ему доставило удовольствие то обстоятельство, что Амина с ее порочными чертами – дочь Султана Узбека.

Была ли она пьяна? Может быть, чуть-чуть. Не сильно, потому что начала соображать, кто перед ней. А Кознов мог наблюдать, как меняется цвет и выражение ее глаз, растягиваются в предсмертной маске ее чувственные губы, называя его кличку («Эстебан»), как подкашиваются ее ноги, а потом несут в спальню.

Она сделал один быстрый, оттого неверный шаг, едва не подвернула ногу на ровном месте. Сигарета полетела в одну сторону, стакан в другую. Она сумела захлопнуть дверь, но Кознов походя выбил ее ногой.

Амина упала на кровать, стала нелепо загребать ногами, комкая простыню и сдвигая на край атласное одеяло, пододвигаясь к стене и уползая от убийцы. Он дал ей возможность почувствовать спиной спинку кровати, этот последний в ее жизни барьер, и, вытащив пистолет и прицелившись, выстрелил ей в сердце. И еще – на этот раз в голову. Попал точно в середину лба, как будто он загодя разлиновал его.

Заслышав шум в прихожей, Кознов тем не менее не торопился. Тот, кто вошел через дверь, торопиться тоже не станет. Ему предстояло отмерить два десятка шагов по залу, чтобы приблизиться к этой смежной комнате. А может, он сунется сначала в другую, поскольку планировка дома – распространенная распашонка, это не считая гостиной.

Кознов приоткрыл дверь шкафа и спрятался за шторой. Свет падал на нее, и его не было видно.

Алимджан вошел в помещение, разворачиваясь и приседая; как минимум трижды он фиксировал ствол пистолета – на окне, шкафу, комоде. И снова на шкафу. Он подошел к нему и резко распахнул дверцу. Свободной рукой сдвинул в сторону платья на плечиках. И только проверив шкаф, подошел к дочери своего хозяина. На груди Амины расползалось пятно крови, в голове зияло пулевое отверстие, тем не менее, Алимджан приложил пальцы к ее шее. Проверяя пульс на сонной артерии, он продолжал осматривать комнату. Взгляд его остановился на шторе, за которой прятался Кознов, и он заметил легкое движение на ткани – может быть, от дыхания, которое Кознов, в общем-то, не скрывал. Он дышал ровно, как во сне, полностью контролируя ситуацию и держа в руках жизнь этого болвана. Алимджан вскинул пистолет, но на спусковой крючок нажать не успел. Кознов опередил его на одно мгновенье: выстрелил, держа пистолет у бедра. Пуля попала Алимджану в грудь, и он, резко опустив вооруженную руку, оперся на нее. Кознов сделал длинный и быстрый шаг вперед, срывая штору и появляясь перед Алимджаном. Тот второй рукой отгородился от него, как будто увидел привидение. Кознов подошел к нему вплотную и пресек его попытку поднять с пола пистолет. Перенес вес тела на ногу, которой наступил ему на кисть, и, склонив голову набок, внимательно вгляделся в его посеревшее лицо. Он поймал тот взгляд, который иногда был для него важен, а по какой причине – объяснить не мог. Он выстрелил в Алимджана в упор. Между дульным срезом и его головой оставалось не больше сантиметра, и Кознову показалось, что отдача была сильнее, чем обычно. Дергаясь в агонии и валясь на пол, Алимджан обхватил его за ногу. Кознов перешагнул через него, разворачиваясь на круг и тем самым освобождаясь от хватки.

В его планы входило оставить хотя бы спальню Амины нетронутой. Поэтому он установил взрывное устройство в прихожей. Магазин его пистолета опустел наполовину, и он сменил обойму. Передернув затвор и выбрасывая «старый» патрон, заслал в патронник новый. Это тоже была привычка. Он словно проверял работоспособность магазина. Полупустой магазин, упав к его ногам, так и остался на полу.

Но где же Джавид, этот «долгоживущий»? Он был личным телохранителем Амины, и сведения Кознова были верны. Он не ошибся, когда предположил, что Джавид натурально струсил.

Кознов снял трубку телефона, набрал номер Султана и, дождавшись ответа, спросил:

– Ты дома?

– Что? Кто это?

– Жаль, что тебя нет дома... у Амины. Если ты не убьешь меня в этот раз, то кого и кому представишь вместо меня?

Кознов повесил трубку.

* * *

...Мина под лестницей походила на разорвавшуюся шаровую молнию. Только цвета ее не были такими ослепительными. Огненный шар был ярко-красным в центре и желтым, переходящим в белый, на периферии. Этот момент был краток, и он как бы отпечатывался на радужной оболочке, и просматривать его можно было, смыкая и размыкая веки. Треск от взрыва был такой, как будто сильным порывом ветра сломались полтора десятка вековых деревьев. Одни куски лестницы пробили потолок, а другие застряли в нем громадными занозами. Осыпались осколки стекла, а стеклянная пыль еще витала в воздухе. Она не прорвалась наружу сквозь бреши в окнах и потолке, как будто сработали две мины направленного действия – внутри здания и снаружи. Пару машин тоже будто расперло изнутри. Боковые и задние стекла осыпались, лобовые пошли трещинами. Прошлогодние листья закружило в смерче.

Марковцев, упавший ногами к взрыву и прикрывший голову руками, первым пришел в себя. Но подниматься не спешил. Тряхнув головой, как будто выгоняя из ушей гул и противный писк одновременно, он взвел курок пистолета, на ощупь, словно ослеп, провел рукой перед собой и справа, пока не наткнулся на лежащего рядом Узбека. Тот дернулся, подавая признаки жизни. В голове Сергея пронеслось: «Лучше бы ты умер». Он четко представлял, что ждет Узбека внутри полуразрушенного здания. Нетронутой (как будто перед взрывной волной встал волнолом) осталась так называемая женская половина дома, вход в которую был запрещен даже Джавиду. Эта уцелевшая половина – подарок Кознова Султану Узбеку, был уверен Сергей. Впервые не за много лет, а за несколько дней и часов он реально ощутил присутствие своего друга, и ознаменовалось оно огненной стеной, как предупреждение. И если бы Марк пошел в мыслях дальше, то увидел бы предупреждение не Узбеку, а себе лично: «Стой, Сергей! Уйди с дороги. Это не твое дело». Послание из прошлого. И оно вызвало на губах Марка улыбку. Вот только сейчас, когда на небеса возносилась душа Амины, а сердце ее отца разрывалось от горя, он натурально уверовал в воскрешение. Валерка Кознов, которого он хоронил дважды, был жив.

Узбек морщился и кричал от боли. Как сумасшедший, он стучал себя по голове, как будто только что вынырнул из глубины и выбивал таким способом воду. Он делал себе больно, чтобы притупить другую боль, зародившуюся в груди, но точно знал, что все попытки его будут тщетными. Он сходил с ума и больше всего на свете хотел дотянуться хотя бы одной рукой до Кознова и уже потом коснуться губами лба своей дочери. Это был зверь, которому пересадили человеческие мозги.

Марковцеву пришлось приложить все силы, чтобы удержать Узбека в лежачем положении. Он мог схлопотать пулю в голову, даже чуть приподняв ее.

– Амину ты не вернешь, – горячо шепнул ему Марк на ухо. Отчего Узбек зарычал, скрежеща зубами. – Это ловушка. Кознов держит сейчас тебя на прицеле.

Сейчас Султану было не до прицелов. Он проклинал всех, чьи образы мелькали у него перед глазами. Проклинал своего отца, чья кровь текла в его жилах, проклинал Сергея Марковцева, который много лет тому назад был другом Кознова, проклинал Джавида, которого частенько при всех называл скопцом при своей дочери, вот и доназывался, накликал беду на свою голову. Проклятья сыпались на черепа умерших и головы ныне здравствующих. Батыр корчился в своем гробу...

Интересную штуку вытворил с ним Султан. Он не похоронил его так, как делали последователи Заратустры, – Батыра ждала холодная и глубокая могила; в нее его опустили в гробу, словно обрекая на муки вечные. Он и по сей день, был уверен Султан, крутился в замкнутом пространстве, не мог выплюнуть через доски и слой земли свою грешную душу. Султан как-то обмолвился, что слышал доносившиеся из-под земли песнопения, гимны зороастрийским божествам. Бедолага (он говорил о Батыре) верил в конечную победу добра над злом...

Прошло не меньше двух минут, прежде чем Марковцев позволил Узбеку поднять голову и встать на ноги. Чего ради он прикрывал его спину, понять не мог. Но Султан в эти минуты был как у Христа за пазухой. Еще и потому, что Кознов, если узнал Сергея Марковцева, в него стрелять не станет. Марк был уверен в этом. Во всяком случае, он, поставив себя на его место, убрал палец со спускового крючка.

Он пошел позади Узбека.

– Валера учинил тебе маленькую войну, – чуть слышно обронил Сергей.

Характер и последствия взрыва говорили о высокой квалификации подрывника. Взрыв получился мощным, направленным, повреждений было масса, но ни намека на пожар.

Султан пробрался по груде кирпичей – все, что осталось от стильного портала, и через пролом прошел в спальню Амины. Удивительно, просто удивительно: дверь была закрыта, внутрь не попало ни одной пылинки. Султан перешагнул через труп Алимджана, даже не посмотрев на него, и упал на колени перед дочерью. Он коснулся губами ее лба, шеи, шепча что-то на своем родном языке, но так тихо, что его мог расслышать разве что призрак. Его слова предназначались двум людям: дочери и ее убийце. Он поклялся отмстить – об этом нетрудно было догадаться. Марковцев заподозрил, что Султан повторит клятву, но уже громче. Однако он подавил эмоции.

Когда Султан встал с колен и встретился взглядом с Сергеем, то (Марковцев мог в этом поклясться) увидел в нем Кознова. Во всяком случае, Сергей был не лучше и не хуже, то, что надо.

Марковцев опередил Султана, напомнив ему:

– Я работаю на тебя, не забыл? В противном случае я пришил бы тебя и переметнулся на сторону моего друга – как ты его называешь. Усек? А еще я работаю на военную разведку.

– Смотри не перетрудись, – отрезал Султан. И Марковцев не мог не порадоваться за него. Он было подумал, что Султан потерял голову.

* * *

Шарип уловил запах гари, исходящий от Кознова, и он стал для него запахом отмщения. Вряд ли у Кознова был усталый вид, но Шарип увидел в его облике именно это. Его восточные глаза вытягивали из гостя ответ. Тот дружески улыбнулся хозяину и похлопал по плечу.

– Он мертв? Ты убил этого гаденыша?

Для старика Шарипа пятидесятилетний Султан был именно гаденышем. Изменилась его внешность, но сущность осталась неизменной. Если он и представлял его, то только молодым.

– Гаденыша? – Кознов, шагнувший из прихожей в зал, остановился. – Пожалуй, ты прав. Я убил именно это.

– Слава всевышнему. – Голос Шарипа задрожал. – Ради этого я готов перекреститься.

Такое богохульство натолкнуло Кознова на свежее решение, как будто он только что открыл упаковку «Ментоса».

– Знаешь, я готов провести обряд крещения.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Шарип, уловив в голосе гостя сталь.

– Мне нужно отлежаться, а твоя берлога – не самое подходящее место. Аида обязательно скажет отцу о тебе, о том, что ты попросил ее об одолжении.

– Что ты сделал?

– Я убил Амину.

Горло Шарипа дернулось, и он схватился за него рукой. Потом рванул на кухню – как подполковник Утяшев когда-то.

Ах, как красиво отработал подполковник с «неуклюжей» фамилией! Он схватил со стола нож и, разворачиваясь, нанес рассекающий удар изнутри наружу, нанес отступая, чувствуя, что его противник по инерции шагнет следом. В этом простом с виду ударе вскрылась вся философия ножевого боя...

Кознов не дал сделать Шарипу и двух шагов. Он сбил его подсечкой и обрушил на его спину удар ногой. Перешагнув через него, открыл ящик стола и вынул нож, который годился как для разделки мяса, так и для ножевого боя...

Глава 15

...Султан, жевавший конфеты во время казни двух российских офицеров, тяжело сглотнул при виде представшей его глазам картине... Скорее всего, такая реакция стала следствием того, что Шариф Мохсенов у него был на особом положении. Его и Султана связывало имя Мухаммеда Узбека. Султан оберегал его, и это сводилось к тому, что он не трогал его.

Шарип лежал в центре персидского ковра гарантированно мертвым рисунком. Руки раскинуты в стороны, ноги вместе, как будто их примотали скотчем. В белой одежде, с кровавыми пятнами, он походил на персонаж из индийского фильма, жестоко заколотого злодеем.

Всего ран на теле Шарипа Султан насчитал четыре и сравнил их со стигматами на теле мученика Иисуса Христа, чему послужила и поза Шарипа. Он действительно выглядел распятым. Султана больно пронзила мысль: Шарипа убили на полу. Распластали и проткнули ножом. Был ли он в сознании в это время?

Хорошо бы так...

Эта мысль вернула Узбека в реальность. Он увидел на полу тело другого человека, не особенного и бережно им охраняемого, а предателя. Впереди его ждала другая метаморфоза: в Шарипе Мохсенове Султан увидит руку судьбы, человека, который заставил его платить по счетам за прошлые преступления и прегрешения.

Он хотел найти у Шарипа доказательства его измены, и случилось так, что мертвый телохранитель его отца стал главным и неопровержимым доказательством измены. Шарип, пользуясь покровительством Султана, все эти годы жил в предвкушении вот этого дня, когда его сообщником была убита Амина. И сам он пал от руки пособника. Два негодяя всегда найдут друг друга.

Султан перехватил взгляд Сергея Марковцева, и последний озвучил недавние мысли:

– Баскаков велел сначала обезглавить тебя, а потом убить.

– Обезглавить, а потом убить?

«Он прав», – подумал Султан.

Он едва поборол в себе желание схватиться за горло; на нем горела огнем рана – первый надрез, сделанный искусной рукой профессионального убийцы.

«Валера просчитал все шаги», – в свою очередь рассудил Марковцев. Он точно знал, что Султан за помощью обратиться к бывшему главе московской милиции, который и сегодня славился своими связями в Главке. Но в этом направлении Кознов совершил ошибку – когда убил Михаила Чащина. Он доказал то, что подслушанный Чащиным разговор между Баскаковым и Козновым – не плод его больного или очень здорового воображения.

– Напомни еще раз, что тебе сказала Аида про звонок Шарипа?

Прежде чем ответить на вопрос Марковцева, Султан плюнул в безжизненное лицо телохранителя.

– Он интересовался, когда я буду в Москве. Сволочи! Негодяи!

...Нож. Султан Узбек увидел кухонный, так называемый, шеф-нож. Он представлял собой идеальное орудие для убийства. Тяжелый, остро отточенный, с широким обухом и рукояткой с упором, он был в крови. На рукоятке четко выделялись отпечатки пальцев. О чем это говорило? О неаккуратности Валерия Кознова? Но к чему именитому Эстебану заметать за собой следы, когда имя преступника было известно? Может быть, он подчеркнул этой небрежной деталью дальнейшее направление игры с кланом Султана Узбека?

Дальнейшая игра...

Эта мысль заставила Сергея Марковцева нахмурить лоб. Но морщины его разгладились, и он покачал головой: «Ты доиграешься, Валера».

В доме одинокого Шарипа многое говорило о том, что последнее время он принимал у себя гостя. Кто-то снимал у него угол – так было точнее. Софа во второй спальне была не заправлена. В ванной на хромированной сушилке висели два полотенца. Одно аккуратно сложено вдоль, другое небрежно перекинуто через перекладину. На кухне в раковине и на столе еще пары предметов: чайные чашки и ложки, рюмки и стаканы. Сергею казалось, дверь сейчас откроется, и он увидит Кознова. В этом доме все еще витал его дух. Или не успел выветриться. Фактически Марковцев прикоснулся к другу, дышал тем же воздухом, что и он. И только сейчас окончательно уверовал в то, что есть жизнь после смерти. Пока что он соприкоснулся с призраком.

Чувства Марковцева были противоречивыми и сложными настолько, что разбирать их по косточкам было бессмысленно.

– Твой друг ненормальный, – высказался в подтверждение его мыслей Султан. Он всюду ходил за Марком, словно боялся остаться один на один с покойником. – Либо он считает себя неуловимым, либо у него девять жизней. Чего ради он наследил здесь?

– Он убийца, а не чистильщик.

– Ну надо же, – Узбек многозначительно выпятил губу.

Он вынул мобильник, но передумал и позвонил генералу Трохименко по домашнему Шарипа.

– Оставайтесь там, – распорядился генерал, выслушав Султана. – Я сообщу в управление. Ждите опергруппу.

– Да, – с важностью частного сыщика закончил разговор Султан.

* * *

Кознов проводил глазами Султана и его высокого спутника лет пятидесяти, и в груди у него зародилось беспокойство. Он не сумел как следует разглядеть незнакомца, но в мимолетном повороте головы ему показалось что-то до боли знакомое.

Кознов не стал искушать судьбу. Он увидел достаточно, и то, что хотел увидеть. Он поднял напряжение Султана до предела. Впереди очередная фаза четко разработанной операции, долгая и упорная работа. Он не предвидел подводных камней на пути к цели, но едва не напоролся на видимый риф: впереди его ждала встреча с еще одним старым знакомым.

Глава 16

Сержант Зубарев тряхнул головой. У него сложилось впечатление, что телевизор, который он смотрел, внезапно перевернулся; пара мгновений, и картинка восстановилась. Такое могло случиться с ним из-за переутомления. Но сержант накануне хорошо выспался, а на дежурство заступил час назад. А эффект «перевернутого телевизора» – всего лишь сравнение.

Зубарев смотрел на спину удаляющегося от него человека, на его седой затылок; его вязаная шапочка была раскатана до середины уха, и сержант четко рассмотрел даже неопрятный завиток. Секундами раньше сержант видел его лицо, когда тот проходил мимо, лицо знакомое, очень знакомое или нет, неважно, но раньше он его видел, – однако чертов затылок, на который он продолжал смотреть, напрочь заслонял ранее увиденную картинку. Оттого Зубарев еще раз тряхнул головой, как бы восстанавливая изображение.

У него ничего не получилось.

Шестом чувством он понимал: что-то важное скрывалось за встречей с незнакомцем, возраст которого был в пределах пятидесяти – пятидесяти пяти лет.

Несмотря на молодость, Зубарев не любил незаконченных дел, и сегодняшнее «наваждение» он посчитал таковым. Сержант тронул за рукав куртки своего товарища, а потом настойчиво потянул за собой, ничего не объясняя, только указав рукой на вызвавшего у него подозрение мужчину. Николай Марцевич послушно пошел рядом.

Зубарев молчал недолго. Он стал наговаривать приметы для напарника патрульного, но больше для себя, в надежде, что вслед за одной он вспомнит другую. Начал с того, что видел в данное время:

– Рост выше среднего. Телосложение плотное. Возраст пятьдесят – пятьдесят пять лет. Волосы седые или с проседью...

...может использовать грим... изменить походку...

Лоб высокий?

Пока что эта деталь всплыла в памяти Зубарева с вопросительными интонациями. Но зато он вспомнил часть своей курсовой на тему «Учение о криминалистической регистрации». Зубарев был слушателем юридического института. Он писал о системах учета преступников по рисунку вен на тыльных частях кистей рук, на лбу – так называемая веноскопия, а также по измерениям сетчатой оболочки глаз, состоянию зубов.

Он учился запоминать внешность человека по принципу «от целого к деталям», «сверху вниз»: рост, телосложение; голова, шея, руки, ноги.

Лицо овальное?

Хорошо свидетелям или потерпевшим, им неведомы специальные термины, и они сыплют житейскими словечками: «красивые глаза», «милая улыбка», «томный взгляд».

Скорее всего, пришел в выводу Зубарев, описание этого человека было перегружено деталями, а это зачастую приводит к тому, что работники милиции, принимающие участие в розыске, путаются и плохо запоминают.

Нос прямой?..

...возможно, на носу имеется шрам в виде беловатого или телесного цвета крестика...

Крестика на носу, кажется, нет.

С этого мгновения сержант «вспомнил все», а именно ориентировку на Кознова Валерия Петровича, 1955 года рождения, разыскиваемого за убийство. Помимо словесного портрета, имелась его «синтетическая фотография» – фоторобот, смоделированный из ранних фотографий Кознова в возрасте двадцати семи лет. Изображение искусственно состарили и, как оказалось, специалисты из IT-отдела не ошиблись даже в деталях. От этого у Зубарева даже мороз по коже пробежал.

Кознов в Москве.

Да, так говорилось в розыскной информации на него. Что же, в крупном городе скрыться легче, чем в небольшом городке, где люди примелькались друг к другу, а милиция знает всех наперечет.

Зубарев почувствовал себя человеком, который опознал Радована Кораджича, отпустившего роскошную бороду. Подумать только, в этом моисеевском образе сербский лидер двенадцать лет скрывался от трибунала. «Этнический чистильщик» – порой так называли его в определенных кругах – пил вино, наслаждаясь жизнью, в белградском баре и посматривал на свой снимок – «Разыскивается международным трибуналом».

В ориентировке на Валерия Кознова черным по белому было подчеркнуто: особо опасен при задержании. Так пишут про всех особо опасных преступников. Кознову пятьдесят четыре года. Он старше на шесть лет вместе взятых сержантов – Зубарева и Марцевича. Чем вооружен он сейчас и вооружен ли вообще – вопрос. А сержанты имеют при себе табельное оружие, дубинки и аэрозоль под названием «мой слезоточивый друг». К «макарову» Зубарев мог предъявить отличительный знак; им он был отмечен за выдающуюся стрельбу из табельного оружия. Слушатель юридического института Марцевич, рост которого равнялся ста восьмидесяти пяти сантиметрам, а вес переваливал за девяносто килограммов, имел черный пояс по карате. Все это и другое, промелькнувшее в голове Зубарева, понудило его отказаться от помощи. Хотя рация была близко, очень близко, стоило только переключить ее в режим передачи.

– Это Валерий Кознов, – горячим шепотом сообщил он Марцевичу.

Это имя последние дни в списке самых разыскиваемых преступников Российской Федерации вошло в топ-десятку.

– Кознов? Ты уверен? Как ты узнал его? – В голосе Марцевича прозвучало и сомнение, и капелька ревности.

– По фото. Раз в раз. Мы с тобой возьмем его.

Перед обоими сержантами забрезжила слава.

* * *

Валерию Кознову в 1993 году была сделана несложная косметическая операция. Неделю он ходил с пластырем на носу, и примерно полгода кончик его носа отличался своей розоватостью, и этот пятачок походил на след от ожога. Но в один прекрасный момент эта деталь вдруг исчезла. Просто однажды Валерий бросил взгляд в зеркало... и что-то насторожило его. Он поначалу не понял, что именно. Но рука его машинально коснулась носа – как на приеме у невропатолога. И он рассмеялся. Наконец-то он избавился от этой отметины; шрам с годами приобрел телесный оттенок и не бросался в глаза, но был заметен. Сбылось то, о чем его предупреждал пластический хирург: незамедлительных результатов операции не будет, потребуется время. Потребовалось шесть месяцев. Кознов на себе почувствовал, что значит сбросить полинявшую кожу. Казалось, обновился не крохотный участок, а вся кожа, каждая ее клетка.

...Не останавливаясь, он на несколько секунд приковал свой взгляд к стеклу автобусной остановки. В нем отразились огни ночного города. Их пересекали силуэты людей, походивших на сбившихся в стаю насекомых. Так было, если специально не всматриваться. Кознов часто использовал предметы с отражающими поверхностями. Это вошло у него в привычку, стало необходимым и важным делом, как для водителя – панорама в зеркале заднего вида.

Он увидел двух милиционеров в мышиного цвета куртках. Они шли за ним, выдерживая определенную дистанцию. Но отличительной деталью, которая насторожила Кознова, – это буквально перешептывание стражей порядка. Они смотрели ему точно в затылок, как будто на нем был приклеен порноснимок, и, склонив головы друг к другу, шевелили губами. Но раций они не коснулись. Кознов имел возможность наблюдать за ними в течение примерно десяти секунд. Дальше могло произойти что угодно. Пока что планы или их отсутствие были на руку Кознову. Он, в отличие от преследователей, четко представлял дальнейшие свои действия. Что ему не следовало делать, так это затягивать преследование, поскольку намерения милиционеров могли поменяться в любую секунду.

Прямо перед ним находилась подземная парковка. Кознов ступил на крутую площадку, ведущую в паркинг. С подогревом, она была влажной зимой. Перед шлагбаумом чернели решетки ливневых стоков. Неяркий свет над этим пандусом и чуть более яркий на самой парковке были фактически разделены этим рядом чугунных решеток. Слева находилась современная сторожка, а точнее – офис, который и начинался с контрольно-пропускного пункта. Свет внутри помещения был вдвое тускней наружного освещения. Он был мерцающим, что указывало на работающий телевизор, – то, что нужно, отметил Кознов. Другой плюс – дороговизна этой парковки, отсюда – небольшая проходимость и только дорогих иномарок. Кознов не походил на человека, который оставил здесь машину, однако милиционеров этот факт не смутил. Да еще сам Кознов подогрел ситуацию. В середине площадки, в этой мертвой зоне, откуда его не было видно ни с улицы, ни с основной площадки паркинга, он шагнул к стене и всем видом дал понять, что считает это место огромным туалетом. Он приподнял полы куртки. Нащупал крепящийся на ремне продолговатый чехол для ножа и расстегнул его. Теперь его не заботили никакие звуки, кроме тех, которые для него были обнадеживающими: это шаги милиционеров, считающих, что захлопывали за ним мышеловку, – поэтому он нажал на кнопку, и лезвие выкидного ножа с характерным щелчком стало в рабочее положение.

Зубарев и Марцевич будто только сейчас оценили степень риска и одновременно обнажили стволы. Переглянувшись («Ты или я?»), автоматически распределили роли. Один негромким, но властным, хорошо поставленным голосом приказал:

– Не двигаться!

Второй – самоуверенный и триумфальный – назвал им убийцы:

– Кознов, вы арестованы!

Ситуация была таковой, что обезвредить преступника казалось делом привычным. Кознов стоял вплотную к стене, руки опущены, ноги на ширине плеч; он как будто приготовился к аресту. Зубареву оставалось только звякнуть наручниками, снимая их с петли, и отдать очередной приказ. Что он и сделал.

– Руки на стену! Чтобы я их видел!

Он был возбужден до предела, тем не менее бросил взгляд на офис паркинга. Его самолюбию польстила бы парочка свидетелей. Плюс запись с камер видеонаблюдения. Он не видел, где точно расположена камера, но она была здесь – одна из многих десятков тысяч по Москве, интегрированная в систему обеспечения безопасности в российской столице.

Зубарев глянул на Марцевича. Тот сместился левее и ниже, держа Кознова на прицеле пистолета, получил возможность изучить его профиль.

– Оглох? Руки в гору!

Кознов медленно поднял одну руку, и его ладонь коснулась холодного кафеля. Этого для милиционера было достаточно, остальное он сделает по ходу: заведет правую руку преступника за спину и набросит на нее кольцо наручников, потом возьмется за левую, которая уже была поднята. Да, так для него было удобней. Впрочем, Кознов был готов отработать против них и при другом варианте. Но этого не потребовалось.

Он молчал; в другой ситуации мог бы пустить в ход одну из речевых заготовок. Он своей покорностью давал милиционерам понять, что обескуражен таким поворотом событий. А может быть, они ошиблись и приняли добропорядочного гражданина за преступника?..

Удивительным было то, что Кознов, большую часть жизни проживший в столице, обратил на себя внимание только после того, как его объявили в розыск именно под этой фамилией. (Хотя с точки зрения профессионализма и оперативности милиции здесь было все в полном порядке). Речь шла о родственниках и знакомых Валерия, которым он мог попасться на глаза. Он имел навыки менять внешность, но больше по другой причине не стал менять ее посредством пластической хирургии: это боязнь потерять свое настоящее лицо. Несмотря на то, что он порой думал о полном разрыве с прошлым, все же связь сохранил, и была она очень прочной.

Он скосил глаза на Марцевича. Тот держал его на мушке, чуть склонив голову, демонстрируя издевку.

Кознов держал нож обратным хватом, но не в расслабленной руке, как это часто бывает, – он держал его крепко. Ему предстоял сильный и точный удар, от которого зависела его жизнь, и он был готов нанести его в любую секунду. Он даже надеялся на помощь сержанта, горячее дыхание которого уже коснулось его затылка. И тот не стал утруждать себя: одна рука Кознова касалась стены, другая – наружной части бедра. Прежде чем захватить эту руку и вывернуть назад, он дал Кознову почувствовать ствол пистолета на затылке.

– Даже не думай, ясно?

Зубарев убрал пистолет и, поймав утвердительный взгляд Марцевича («Я страхую тебя, давай»), за предплечье сильно потянул на себя руку Кознова. Чересчур сильно. Он был готов к сопротивлению, даже к тому, что провести расслабляющий удар по ноге преступника. Он словно выбил предохранитель баллисты, высвобождая натянутую тетиву. Лезвие выкидного ножа на всю длину вошло в пах сержанта, перерезая паховую вену. Ни он, ни, тем более, Марцевич в первые мгновения ничего не поняли. Марцевич стоял слева от Кознова и не видел его правой руки. Но видел действия товарища. Зубарев легко потянул на себя руку Кознова и вдруг остановился, как будто передумал или забыл, как проводить болевой прием и лихо набрасывать на запястье кольцо наручников. Зубарев, получивший фактически смертельное ранение, охнул, коротко втянув в себя воздух, и мелко задрожал. Он начал приваливаться к Кознову, и только тогда Марцевич сообразил, что что-то не так, он потянул было спусковой крючок «макарова», благо голова преступника торчала на мушке, но Кознов вдруг развернулся на четверть круга, захватывая Зубарева за куртку. Теперь ствол пистолета смотрел в аккуратный затылок сержанта. Палец на спусковом крючке ослаб.

Левой рукой Кознов вынул из кобуры Зубарева пистолет, по-прежнему использую сержанта как живой щит, и поддерживал его за нож, торчавший в ране. Он полностью скрывался за ним: нога в ногу, голова к голове. Он мог получить пулю разве что в отставленный в сторону локоть. Но едва он вооружился пистолетом, как тут же поменял положение. Нагнулся резко и сильно, на прямых ногах, поднимая на спине Зубарева, и отстрелялся в Марцевича – в коридор между двумя парами ног – своих и своей первой жертвы. Он видел все в перевернутом свете: ноги Марцевича подкосились, и он опустился, схватившись за живот. Не меняя позы, Кознов налитыми кровью глазами отметил точку попадания на голове сержанта и еще раз спустил курок.

Он выпрямился так же резко, выбрасывая руки в стороны, освобождаясь от живого пока еще щита. Зубарев терял кровь, но это была жалкая потеря – по сравнению с фонтаном, который забил ключом в тот момента, когда Кознов, как черный маг, взмахнул руками, оставляя в левой пистолет, а в правой – нож. Последнее, что увидел Зубарев, – это остановившийся взгляд убийцы. Ничего в глазах, кроме финала. Сам же Кознов с удовлетворение констатировал, что технически он отработал очень четко. Как всегда.

...В куртке, которая и цветом и покроем была похожа на штормовку, в грубых ботинках и лыжной шапочке, Кознов походил на персонаж из фильма Кончаловского «Поезд беглец». Он не принимал решения по ходу, а словно выписывал их под свои желания и намерения. Все его чувства были обострены до предела. Он отчетливо расслышал урчание мощного двигателя в недрах этого подземелья, и если раньше проигнорировал оружие патрульных, то сейчас, когда действовать нужно было наверняка, вооружился обеими пистолетами.

Звук двигателя нарастал. Еще несколько мгновений, и машина остановится у шлагбаума. Кознов еще раз отметил благоприятный момент – наличие мертвой зоны на спуске. Дневальный, если он не смотрел на изображение, передаваемое с видеокамеры, не видел, что произошло буквально у него перед носом. Сейчас он был занят машиной, работающей на выезде на холостых оборотах. Вот в этот мерный рокот вклинился более высокий и резкий – заработал механизм шлагбаума.

Водитель черного «БМВ» продемонстрировал не столько реакцию, сколько надежность тормозов немецкой машины. Ее бампер завис над головой Зубарева, а колесо едва не наехало на его руку. Водителю требовалось время на то, чтобы разобраться в происходящем. Он был уверен только в одном: это не он сбил двух человек.

Кознов подошел к машине со стороны водителя, направив на него оба ствола.

– Оставь ключи в машине, двигатель не глуши. Открой дверцу. Смотри только на меня. Отведешь взгляд, получишь пулю в голову.

Водитель, одетый в короткую дубленку, выполнил указания. Руки он держал на уровне плеч.

– А теперь поцелуй пол.

Тот снова беспрекословно подчинился – вытянулся вдоль машины... сцепив руки на затылке. Кознов сел за руль и повернул ключ зажигания. Когда двигатель завелся, он нажал на кнопку, и стекло с его стороны уползло вниз.

– Убери руки с головы, – велел он. И едва пальцы хозяина машины расцепились, Кознов опустил вооруженную руку через окно и дважды выстрелил водителю в затылок. В свою очередь разжав пальцы, он освободился от этого пистолета и, сдав сначала назад, объехал трупы.

На выезде из парковки ему показалось, что в зеркале заднего обзора он увидел блик, и решил, что это оптика видеокамеры. Он мог забрать запись в офисе, но что толку? Ведь изображение с нее дублировалось в основную базу данных. Он бы только потерял время.

– Теперь мне бэджик носить не надо, – буркнул он.

Когда он поворачивал направо, налево, на парковку заехал белоснежный «Лексус».

Кознов проехал на засвеченной машине четыре квартала и, повернув и запарковав машину позади продовольственного киоска, вышел, оставляя ключи в замке зажигания.

* * *

Оперативно-следственная группа до позднего вечера промариновала Узбека и Марковцева – в доме Шарипа, а потом и в управлении. Там Марковцевым овладели знакомые позывы устроить побег. Из управления они прямиком направились к генералу Трохименко. По пути Узбек рассуждал вслух:

– Останусь у него.

Это в то время, когда его люди готовили к отправке на родину тело Амины.

– Мне неспокойно. Не вижу логики в поведении твоего друга. Он напрягает меня. Он два раза мог расправиться со мной. В этом плане он меня переиграл. Но почему не убил?

– Убьет еще, – ответил Марк.

Узбек в его голосе уловил сомнение.

Сергей поделился с ним своими ощущениями:

– У меня сложилось странное чувство – как будто Кознов охотится не на тебя, а на меня. Что речь в кабинете Баскакова шла не о тебе, а обо мне. Что генерал Баскаков, военный разведчик, когда-то имел дело с моим отцом, полковником ГРУ Максимом Марковцевым. А с тобой он просто играет.

– А с тобой доигрывает?

– Что-то в этом роде, – рассеянно ответил Сергей.

Глава 17

Каракалпакия

Еще отец Султана Узбека – Мухаммед выбрал для семьи древнюю религию. На вопрос Марка, прозвучавший не без иронии, поклоняется ли Султан огню, последний ответил: «Как очищающей силе – да». Пожалуй, это был исчерпывающий ответ. Он верил в бессмертие души, в загробный мир и конец мира.

Марк знал, что большинство приверженцев религии Заратустры эмигрировало в Индию и образовало секту парсов. Возникший в Иране и основанный на поклонении силам природы, зороастризм появился намного раньше, чем он известен по историческим источникам, поэтому о древности этой религии можно судить по обрядам и богослужениям. Но это-то и делает его загадочным; удивляет, что он еще жив. Верования, установленные одним человеком, до сегодняшнего дня сохранились почти нетронутыми только благодаря заимствованию ее черт другими религиозными течениями.

Марк снова оказался в «краю паломников», на кладбище на трех холмах, где чтили пророка Заратустру, происходившего из знатного рода на западе Ирана. Оказался на самом краю истории. Он был цивилизованным человеком среди дикарей. Это в том плане, что должно было скоро произойти. И кто знает, может быть, здесь все и закончится.

Хотел ли он этого? Он не хотел, чтобы все закончилось так скоро. Не мог объяснить почему. Но все же ответ был очевиден: Марк бежал от скорой развязки, отсрочивал тот момент, когда должна пролиться кровь некогда близкого ему человека. И он был готов тянуть резину вечно. Он бы поселился в этом краю и с высоты священника стал бы прививать местному народу обычаи кочевников, о которых они со временем забыли. А их обычаи были таковы, что над каждой могилой сооружался гумбаз – склеп, чтобы человек, который всю жизнь провел в скитаниях под открытым небом, после смерти обрел надежный дом. Был готов к этому при одном условии: чтобы Султан Узбек позабыл о заповедях иранского пророка и похоронил дочь по-человечески.

* * *

Полковник Ханкин был вооружен крупнокалиберной снайперской винтовкой «КСВК». Калибр этой «ковровки» – 12,7. Вес сравнительно небольшой – одиннадцать килограммов. Начальная скорость полета пули – около девятисот метров в секунду. Прицельная дальность стрельбы – порядка двух километров. Емкость магазина – пять патронов. Ханкин был отличным стрелком, отчасти поэтому руководство ГРУ поручило ему эту операцию. Его устраивало ручное перезаряжание «ковровки»: меньше деталей – больше точности. Из такой винтовки Ханкин подряд делал пятьдесят выстрелов и не испытывал ноющих и болезненных ощущений в плече. Для смягчения отдачи затыльник приклада был снабжен амортизатором.

Он открыл подпружиненную крышку для выброса гильзы. Откинул прицельную планку, объединяющую мушку и целик, и установил оптический прицел.

Ханкин и его напарник представляли собой антиснайперскую пару – это раз, группу дальней разведки – два. Полковнику было важно определить точку снайпера и поразить последнего одним точным выстрелом. Если Кознов здесь, то большая вероятность того, что он воспользуется снайперской винтовкой. Он мог стрелять с большого расстояния – до километра. Было известно, что Эстебан застрелил человека из винтовки «маузер» модели 86 на дистанции примерно шестьсот метров. В основном он отдавал предпочтение российским винтовкам, но в тот раз выполнял заказ на территории Латвийской республики.

Погода благоприятствовала обоим – и снайперу, и его оппоненту с приставкой «анти». Цель снайпера – по большому счету, неподвижна. Убитый горем Султан с трудом мог поднять голову. Ветер – легкий, можно сказать – бриз, если брать в расчет его свежесть. Его объект резко контрастирует с окружающими – Ханкин видел это собственными глазами. Чернопиджачная свита Узбека оттеняла его, предпочитающего черные цвета в одежде, как бы это не показалось странным. Окружение Султана, призванное его защищать, его же дешифровало. Бросишь в центр этого круга гранату – и не промахнешься, подумал Ханкин. Султан был в месте воображаемой отметины от острой ножки циркуля.

Атмосферные условия? На них грех было пожаловаться.

Наблюдатель Ханкина использовал 20-кратный монокуляр. С его помощью он мог обнаружить так называемые «миражи» – воздушные волны на видимом изображении. В монокуляр можно было заметить, как они меняются в зависимости от направления ветра – идут вверх или опускаются. Крупные волны – ветер слабый. Мелкие – усиливается. Оборотная сторона этого преимущества заключалась в том, что эффект миража «вызывает перемещение образа объекта относительно его настоящего положения: на том месте, где видна цель, на самом деле ее нет». Впрочем, наблюдатель имел большой опыт рабаты в снайперской паре.

Одним выстрелом Ханкин мог убить двух зайцев: Султана Узбека, прикипевшего к военной элите, и Кознова, армейского разведчика.

Все благоприятствовало одному-единственному выстрелу, даже похороны Амины. Тонкий расчет Кознова? – задался этим вопросом Ханкин. Не убить, а добить Султана прямо у подножья рукотворной погребальной горы? Это было бы красиво и неповторимо, «размечтался» Ханкин.

Один-единственный выстрел... Удачный или неудачный – это, в первую очередь, алиби Ханкина. Легально, полулегально, нелегально – он выступал на стороне Султана Узбека. Он чувствовал себя уверенно, как птица в небе. Даже если Кознов явится на вертолете, он не оставит ему ни одного шанса.

Как и в случае с Шарипом Мохсеновым, Сергей Марковцев предупредил по телефону Ханкина, что он и Султан вылетают в Нукус. Возле дома старика-Шарипа Ханкин и его напарник были вооружены не таким мощным, но удобным для ведения прицельного огня в городских условиях оружием: снайперскими винтовками «винторез». Но Кознов там так и не появился. Может быть, сегодня удача улыбнется Ханкину?..

* * *

Марковцев до последней минуты не верил, что Султан придержется традиций и не предаст тело Амины погребению. За два дня жители из соседних селений воздвигли высокий погребальный холм. Он состоял из камней, и каждого камня коснулась рука ребенка, женщины, мужчины. Каждый, кто принес и положил камень, помянул имя Амины. И сделал это не раз. Тот, кто однажды убивал такими же камнями, сегодня строил из них погребальный холм.

Уже названный в честь Амины, он возник неподалеку от холма Жомард. Очень близко от того места, где у Марка с Султаном произошла стычка, вызванная спортивным интересом. Там, где на них смотрели выразительные глаза Амины.

Никто не остановит его, продолжал рассуждать Марковцев, стоя с непокрытой головой у подножья рукотворного холма. В Султане больше упрямства, чем веры. Он продолжал укреплять свой авторитет. Он стал много сильнее, чем вчера, чем много лет назад, когда своими руками убил своего отца и занял его место. Он больше походил на царя, чем на «крестного отца».

Этот холм, ведущий к погребальной башне, был увенчан плоским камнем, на котором могло разместиться тело взрослого человека. Снизу казалось, он качался, балансируя на мелких камнях, и в этом походил на седьмой камень бесчисленных пирамид Миздакхана. Но он служил только площадкой на пути к «башне молчания».

Двадцать семь лет было Амине. Двадцать семь было Кознову, когда имя его кануло в вечности. Четверть века назад Сергей Марковцев привез чье-то тело в Москву, и вот сейчас из Москвы привезли еще одно тело. Никакой взаимосвязи, думал он. Это просто обрывки истории. Из них можно складывать что угодно и находить взаимную связь. На этом можно строить теории, которые не найдут подтверждений, если утерян хотя бы один клочок. Кто-то уничтожает их, чтобы уже никто не смог доказать какое-то явление, выгодное тому или иному человеку.

Сергей рассуждал так, когда мимо него проносили тело Амины, закутанное в саван. Никто – ни Султан, ни он, никто другой – никогда больше не увидит ее лица. Даже хищные птицы; от них оно будет спрятано в башне...

«Ты слышал о Шамуни Наби? Или Симоне Наби?»

«Краем уха».

Это всплыл диалог между Сергеем и Султаном. В то время он пребывал в хорошем расположении духа. С охотой он рассказывал о маге и богатыре, который однажды проиграл поединок и в знак раскаянья отрубил себе ноги. Но милость Всевышнего была безграничной, и богатырь предстал перед высшим судом не калекой.

Султан поднялся на холм, когда вниз спустились люди, вознесшие на него тело Амины. Султан остался с ней один на один. Живой и мертвая. Марк был неправ: Султан откинул саван, открывая лицо Амины, поцеловал ее в лоб, стоя на коленях, и, произнеся короткую молитву, спустился вниз. Он первым пошел прочь, за ним потянулись остальные. Сергей посчитал себя обязанным уйти последним. Он дождался той минуты, когда четверка молодых людей, одетых в черное, вышла из «башни молчания», оставив там тело Амины, и спустилась – осторожно и ловко, не скатив вниз ни одного камня.

В душе Марка все еще теплилась надежда, что ли, что в темноте за Аминой придут люди Султана и тайно захоронят ее неподалеку. Чтобы родилась еще одна тайна. Но этого не случилось.

Ему показалось, он скоро увидит Султана, и тот, указав вверх, скажет: «Вот за это ты должен убить Кознова».

Это просто слова, просто мысли. Просто желания. Они просочились в Сергея, и он не мог от них избавиться. Кознов уже сделал все, чтобы сказать про него: «Он перешел рубеж. Он подписал себе смертный приговор». Марковцев уже не допускал мысли о том, что генерал Баскаков дал ему инструкции: «Сначала вырежи всю семью Султана, отрежь у него все пальцы, а потом убей и его самого». Просто он знал, как обычно отдают подобные приказы: заказчик называет имя клиента, исполнитель получает деньги и (что случается редко) инструкции – как именно убить, каким оружием. В этом деле получалось так, что Кознов принял заказ вырезать целую семью, причем криминальную, что уже само по себе представлялось ненаучной фантастикой.

Может быть, здесь имел место спортивный интерес, о котором Сергей не так давно вспоминал? Похоже это на Кознова или нет? Черт возьми, он мало его знал. Но если их когда-то называли близнецами, то похоже ли это на самого Марка? Все, с этого момента необходимо перестать спрашивать себя, как поступил бы Кознов (это все равно что допытываться, как повел бы себя незнакомый человек), а спрашивать, как бы ты поступил.

Сергей не стал бы кромсать семью Султана, убил бы его одного. Он буквально слышал: «Ты должен убить этого человека». Ведь весь сыр-бор из-за денег, из-за сорвавшейся сделки, из-за двух человек (подчиненных генерала Баскакова, а не его родственников), которых, образно говоря, Султан отослал Баскакову по почте.

Вечером Султан сказал Марковцеву всего несколько слов:

– Завтра возвращаемся в Москву. Я чувствую – убийца ждет меня там. Но это я убью его. Я вырежу его сердце!

Глава 18

Москва

Василий Исаков отпраздновал накануне свой 54-й день рождения. С каждым годом праздничные даты теряли радужность, равно как блекла радужная оболочка глаз. Он растратил все, что удалось накопить за годы работы на клан Узбека. Ему предложили уйти в отставку, и он ушел, не найдя поддержки у Султана; он обращался к нему через его свата и зятя – слушателя академии МВД. И даже догадывался, какой ответ получил из материнского дома. Если бы он был нужен, а точнее, мог бы, как раньше, приносить пользу клану, остался бы практиковать в области судебной медицины.

Под лежачий камень вода не течет. Он еще помнил, как стал членом преступной группировки, и тоже не без присказки: «Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе». И он приперся к Мухаммеду Узбеку с предложением поработать на мафию и получить ответ в стиле: «Оставайся, мальчик, с нами – будешь нашим королем». «Где и кем ты работаешь, сынок?» – спросил Узбек, принимавший гостя в своей «муамаровской» палатке. «Судебно-медицинский эксперт. Центр судебно-медицинской экспертизы», – последовал важный ответ. А дальше Василий огорошил Мухаммеда: «Мать русская».

«Ну и слава Аллаху».

И в Москве Исаков продолжил работу в Центре судебно-медицинской экспертизы, что на Пятницкой.

Не сказать, что он потерял все, но по меркам, которыми он привык мерить, он оказался за порогом нищеты. Много лет он проработал бок о бок с милицией и прокуратурой, как бы ширмуясь за вывеской «СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА». Он мыслил и как следователь, и как медэксперт. И если взять в расчет тот факт, что он четыре года проработал в отделе идентификации неопознанных трупов, что на Баррикадной, то его можно было считать профессионалом с большой буквы, но вернее – универсалом.

Его универсальное мышление перерисовало однажды перед ним картину: Каракалпакия, заброшенная и разграбленная электростанция, труп парня с изуродованным лицом... Он приступит к осмотру днем, а вечером уже будет знать его имя: Кознов Валерий Петрович. Но главные события придутся на утро. Мороз по коже: Батыр, который в начале пятого утра кривился от вина в его доме, убил главу мафиозного клана. Даже сам факт встречи с убийцей Мухаммеда Узбека грозил Исакову крупными неприятностями. Но, слава Богу – Батыр был не один, а в компании с успешным Султаном. Последний стал во главе клана, и в нем еще свежи воспоминания об утреннем рабочем визите. Тогда Исаков пришел к выводу, который мог сделать профессионал в его области: неизвестного отделали так, что опознать его визуально не представлялось возможным. Разве что по особым приметам. А таковых на трупе Исаков не обнаружил. Ни явных шрамов и родинок, ни татуировок; труп был чист. И еще одну странность заметил он: свитер на трупе был одет задом наперед. Это указывало на то, что его переодели. Плюс в управление поступило заявление о розыске пропавшего в ту же ночь Виктора Данченкова, дефектоскописта монтажного управления; родом он был из Самары, на трубопроводе проработал восемь дней. Возраст, рост, вес совпадали с опознанным офицером воинской части Валерием Козновым. А если быть совсем точным, то уже другой, уполномоченный на то офицер в звании капитана прибыл в морг, куда отправили труп, чтобы забрать его уже в качестве опознанного.

Сходная ситуация могла произойти по согласованию двух ведомств – МВД и Минобороны, причем стороны могли обойтись телефонным звонком. Все это и другое (увольнение Кознова из рядов Вооруженных сил две недели тому назад, читай: за две недели до смерти) не могло не натолкнуть Исакова на версию о фальсификации. Собственно, этот факт имел подтверждение: смерть Батыра – второго и последнего участника ночной акции.

Исаков в Москве обзавелся обширными связями, в первую очередь, в правоохранительных органах. В своем распоряжении он имел только фамилию пропавшего без вести – Данченкова. Первый же запрос мог поставить крест на частном розыске. Данченков Виктор был объявлен судом умершим, поскольку по месту его жительства не было сведений его пребывания в течение пяти лет. Если бы он пропал без вести «при обстоятельствах, угрожавших смертью или дающих основание предполагать его гибель от определенного несчастного случая, – в течение шести месяцев». О чем и говорила статья Гражданского кодекса «Объявление гражданина умершим». Днем смерти Виктора Данченкова считался день вступления в силу решения суда об объявлении его умершим, – то есть спустя пять лет после его фактической гибели.

Несмотря на это, внутреннее чутье подсказывало Исакову: в деле исчезновения Данченкова последняя точка еще не поставлена. Кознов мог воспользоваться документами Данченкова, поскольку они в уголовном деле не фигурировали. Данченко пропал вместе с паспортом, как если бы сбежал, тщательно подготовив побег. Но от кого? От родителей? Ведь ни жены, ни детей у него не было. У него была рядовая биография рядового человека: родился, учился, служил, поменял несколько профессий и едва не заработал репутацию «летуна». Даже от себя ему бежать было некуда. Потерял одну работу – легко устроился на другую; поссорился с одной подругой, завел знакомство с другой. И от родителей он старался держаться подальше, об этом говорил характер его работ, связанных с частыми и нередко длительными командировками. Так что он, по большому счету, уже был в бегах.

Документы на имя Виктора Данченкова не давали Исакову покоя. Он не считал Кознова непроходимым тупицей, но первое время тот мог пользоваться документами Данченкова, значит, он должен был оставить след. Каково же было удивление Исакова, когда он наткнулся на редкое сочетание фамилии, имя, отчества: Данченков Виктор Рубенович. В представлении Исакова оно было таким же уникальным, как Серафим Серафимович Серафимов. Данченков Виктор Рубенович засветился, оформляя подписку на услуги сотового оператора. Этот факт стал известен Исакову благодаря базе данных сотовых операторов. Уточняющая информация подвигла Исакова через знакомого из МВД сделать запрос. Ответ пришел в виде ксерокопии паспорта, которые в обязательном порядке снимаются при регистрации номера. С чуть смазанной фотографии на Исакова смотрел человек его возраста, а значит, к редкому сочетанию ФИО прибавлялся и возраст. Чуть подрагивающей рукой Исаков выписал на листок бумаги адрес Данченкова – он же Валерий Кознов.

К нему вернулось порядком подзабытое чувство – когда подрагивают колени, а во рту образуется неповторимый вкус адреналина. Но это был еще и вкус денег – хотя бы небольших; и Исаков назвал это пособием.

И вот сегодня он набрал федеральный номер...

* * *

Валерий Кознов смотрел на экран трубки таким взглядом, как будто на нем могло появиться изображение абонента – как раз под одиннадцатизначным номером. Первое, что пришло ему в голову, – было слово «шантажист». Но оно не вязалось со статусом Кознова. По его глубокому убеждению, ставить условия наемному убийце мог только самоубийца.

На что мог рассчитывать звонивший? Он настаивал на встрече. И Кознов согласился, даже не дослушав.

Провокация? Этим вопросом он задался, уже будучи на пути к месту встречи. Нет, конечно. Помимо самого номера телефона звонивший знал сопутствующие детали: номер и серия паспорта, адрес.

Заодно Кознов проверил, нет ли за ним слежки. Он проверился три раза; он умел определять слежку и уходить от преследования.

Место встречи пока не определено. Равно как и время. Характер разговора с абонентом указывал на то, что последний примет любые условия Кознова.

Никаких задворок. Никаких темных мест – это для дилетантов. Даже если время перевалит за полночь.

Он выбрал Тверскую по нескольким причинам. Боковые улочки, проезд по которым был запрещен или частично закрыт, были забиты машинами и прохожими даже в темное время суток. Та или другая улочка – идеальный переход, не требующий суеты и торопливости. Это были многоликие, многостильные улицы, где легко было раствориться белому, черному, желтому, одетому праздно или празднично. Здесь каждый гость чувствовал себя хозяином – фирменный стиль российской столицы, зародившийся во времена пятнадцатиликого СССР.

Кознов родился в другом месте Москвы, но много времени провел здесь, на улице Горького, в ту пору свободной от проституток и всего, что к ним прилагалось: дорогих тачек, алчных сутенеров, воров и их клиентов, венерической заразы.

Он выбрал место встречи буквально во время разговора, но ему нужно было освежить память, не тыкать вслепую в карту пальцем, а ткнуться носом.

Звонок из прошлого. Он вспомнил встречу, с которой все и началось. Встреча состоялась на чужой земле – там осталось его настоящее имя, там оборвались все родственные связи; точка невозврата. Он мечтал о том единственном человеке, которому мог бы рассказать все тяжелое, очистить с ним зашлакованную душу – но с легким с сердцем, а не под давлением, будь оно следственным или каким-нибудь другим. И этот человек должен быть из его прошлой жизни. Валерий часто думал о Сергее Марковцеве. Это он приезжал за ним, но домой привез только его имя, память. Трудно описать чувства Валерия Кознова словами: не было таких слов, не было таких мазков.

Подполковник Утяшев. Несмотря на «колхозную» фамилию, это был профессионал высокого класса. За простоватой внешностью – настоящий боец. Боевым ножом он владел, как повар – шефским. Короткий бой в снимаемой им квартире впечатлил Кознова настолько, что он через год ежедневных тренировок стал не менее искусным бойцом.

Когда у тебя нож в руках, он заставляет тебя думать по-другому. Это все равно что на одной и той же лодке держать весло или румпель мотора.

Георгиевский переулок, которым можно было выйти на Большую Дмитровку. Камергерский, ведущий туда же. Брюсов уводил, казалось, в никуда, в самое сердце околокремлевских задворок. Начало переулка ярко освещено – что похоже на вход в тоннель. Кажется, что в темное время суток переулок наводнен сомнительными личностями во главе с невидимыми борцами с преступностью. Последних прикрывали «видимые», среди которых были и те, кто вышел подработать. Они переставали быть «стелсами», появляясь неожиданно для тех, кто их появления не ожидал. Остальные были готовы открыть рот и кошелек или на месте, или в отстойнике отделения милиции. И те и другие были готовы раствориться при «глобальной» облаве или реальном происшествии. Они же в таких случаях создавали суматоху, идеальные условия для того, чтобы покинуть место происшествия. Сошла лавина – и не оставила следов. Все привычно.

Кознов ответил на звонок и назначил абоненту место встречи на углу Тверской и Брюсова переулка. Но кто этот неизвестный? Валерий мог назвать двух человек, которые знали о его существовании – это в том плане, что другие забыли его вовсе или вспоминали раз в году на Пасху, роняя постные слезы на могилу. Ее он назвал «могилой неизвестного солдата», хотя знал фамилию, имя и отчество парня, который, сам того не зная, прикрыл его. Если бы у него не было памятника, он бы его поставил.

К Виктору Данченкову он питал особые чувства. Не сказать, что нежные. Отдавая дань его памяти (Кознов ни на минуту не забывал о том, что Виктор был буквально распят), он взял его имя с чувствами невесты... Ему было плевать на то, что думают и как отреагируют на это другие, по той, наверное, причине, что об этом не знала ни одна живая душа. Может быть, в этой связи он плевал в собственную душу...

Для родственников он так и остался пропавшим без вести. В ту роковую ночь Виктор Данченков не вернулся в расположение рабочего городка, вот и вся скудная информация о нем. В ту ночь пропал еще один человек, но его оперативно опознали, и в этом он имел преимущество над Виктором Данченковым. В таком ключе Валерий Кознов думал о себе. И еще одна мысль не давала ему покоя: сколько раз родители Виктора задавали себе вопрос: «А может, это ошибка?»... Своих родителей Кознов быстро забыл. Всего через несколько месяцев зарубцевалась ноющая рана в груди. В душе он оставил знание об этих людях. О том, что это они дали ему жизнь и вели по ней, держа за руку, он думал как о покупке в магазине: сходили, выбрали, заплатили, принесли домой, распаковали. И ничего с собой поделать не мог. Да и не хотел. Любое сердце требовательно к любви, и его стучало в сторону чужих людей и мертвого человека. Он часто думал над тем, называется ли это трусостью, но четкого ответа дать не мог. И это был пусть расплывчатый, но ответ.

Себя и генерала Баскакова Валерий Кознов как-то раз сравнил с Эдмоном Дантесом и аббатом Фариа. Прежде всего в том плане, что Баскаков заинтересовался деталями (несмотря на то, что детали вербовки Кознова подполковником Утяшевым ему были хорошо знакомы). И сам собрал дополнительные материалы непосредственно в Каракалпакии. Там он лично встречался с Султаном и судмедэкспертом Василием Исаковым; последний подтвердил факт смерти Валерия Кознова документально. Баскаков, отчетливо представляя Кознова у себя дома живым и здоровым, хмыкнул: «Ну-ну».

«Вот твои друзья», – как-то раз сказал Кознову генерал. Он выложил перед ним общее досье на Султана, Исакова, даже покойного Батыра. В досье были и фотографии.

Что касается Василия Исакова, то он перебрался в Москву в 1987 году (аккурат после смерти своей матери) не без помощи Султана Узбека. Последнего Кознов считал сентиментальным человеком. Генерал Баскаков, говоря о Батыре: «Султан убрал главного свидетеля «кровавой аферы» (чем, впрочем, никогда не брезговали в криминальных семьях по всему миру) и оставил другого». Василий Исаков для Султана – символ, дорожный знак на его пути: «Не все ограничения сняты». По большому счету, для Узбека-младшего Исаков стал символом смены власти, инструментом то есть, – вот об этом не стоило забывать. Ведь не успеешь оглянуться, как новый Исаков согласно кивнет на предложение убрать самого Султана Узбека.

Хотел ли Султан Узбек походить на своих заокеанских или там заморских собратьев? Может быть, какой-то имидж он и содрал. Манеры, внешность – это ерунда. Главное – принцип, сущность мафии.

«Члены мафии взаимно помогают друг другу, каков бы ни был характер этой помощи. Любое посягательство на одного из членов мафии в какой бы то ни было форме является посягательством на всех; за него следует отомстить любой ценой. Они обязуются полностью подчиняться вышестоящим. Когда нужно совершить правосудие, то члены мафии обращаются к самой мафии. Она судит, выносит приговор и приводит его в исполнение. Если кто-нибудь, по какой бы то ни было причине, выдает имена членов организации, он может быть убит кем угодно, когда угодно; месть распространяется не только на него, но и на всю его семью... Закон молчания – это еще и хорошие манеры, и преднамеренный обман, сознательное лицемерие для устройства ловушки, это и защита от посторонних. Тот, кто прибегает к помощи закона, чтобы защитить себя, тот либо дурак, либо трус. Тот, кто не может постоять за себя без помощи закона – является и тем и другим. Выдавать обидчика – трусость, даже если обидчик угрожает тебе, поскольку так ты не сможешь отомстить кровью за кровь».

Одним словом, мафия – она и в Каракалпакии, и в Африке мафия.

Но Кознов тоже был ее членом, хотя и сделал не так много: прежде всего уволился со службы, получил задание и плату, даже кличку, убил, постояв за себя, – о членстве Эстебана в клане Узбека не стоило забывать.

Что изменилось бы в материнском доме, если бы Султан Узбек носил традиционный ватный халат и жил в шатре, как его отец?.. Манеры, внешность.

Но что скрывается за ними? – вот интересный вопрос. За ними скрывается беспокойство, чесотка, кожный материал под ногтями. Султан знал о том, что Кознов жив, по той простой причине, что ничего не слышал о его смерти. В представлении Кознова Султан походил на акустика, прощупывающего глубины океана. Это был молчаливый поединок двух акустиков, и длился он более четверти века; самая затяжная битва, о которой слышал Валерий Кознов. И она доставляла ему удовольствие.

Генерал Баскаков и Валерий Кознов пришли к единому мнению: Василий Исаков догадывался о подлоге. Лично Кознов привык к этой мысли...

* * *

Он узнал этого человека. Узнал его в лицо. Исаков ухмылялся ему из прошлого: «Когда-то давно я поставил тебе смертельный диагноз». Еще свежа была в памяти смерть Шарипа Мохсенова, человека, которого сам Валерий вытащил из бездонной ямы прошлого. Всех в одну кучу, думал Кознов. Жаль, нет под рукой подходящего ножа, чтобы совершить ритуал и над этой тенью. Кознов не стал искушать судьбу – как вышел на него Исаков, пусть останется тайной. И пусть давит неудовлетворенность, чем надгробная плита.

Исаков прохаживался по улице, поджидая Кознова: ровно десять шагов в одну, десять шагов в другую, будто считал про себя. Он смотрел только перед собой; только разворачиваясь, глаза его приходили в движение, как у старой куклы. Он уже получил все, что хотел, ему были неведомы строки из Священного писания: «Не искушай Бога твоего».

Надеялся ли на то, что своими стекляшками сумеет распознать в яркой ночной тусовке человека, которого он не видел никогда, но зато видел и готовил его двойника как доказательство исполнительности Султана Узбека своему отцу.

Эстебан дал Исакову возможность развернуться и сделать навстречу пару шагов. Их глаза встретились. Губы Исакова пришли в движение, как будто он прошептал: «Так вот ты какой...»

Валерий обнажил ствол раньше, чем Исаков успел моргнуть, и четырежды выстрелил в него...

Он прошел сквозь толпу, как нож сквозь масло, уходил намеченным маршрутом. Он был спокоен и рассуждал, покидая место преступления, о том, что, выполняя задание генерала Баскакова, попутно решал и свои дела. Они тесно переплелись корнями и разделить их было очень трудно.

Он прошел Брюсовым переулков на Большую Никитскую. Уже там он был в безопасности. У него не было машины, по которой его можно было выследить, – только его внешность. На вечерней улице он был мазком с «Черного квадрата» Малевича.

* * *

Полковник Ханкин сидел в дядином кресле и рассуждал о задании, которое ему поручило руководство. Такого рода задания не были в новинку – Ханкин, еще будучи майором, охотился на хорватских преступников в Боснии и Герцеговине, как бы в противовес американцам, которые охотились в Европе на сербских преступников. На его счету два «деятеля», развязавших в 1995 году «хорватскую Бурю» против Сербской Краины: командир Загребского корпуса и начальник штаба 15-тысячного Карловацкого корпуса. Можно сказать, что за каждого он получил по звезде на погоны.

В его обязанности не входил тотальный контроль над Султаном Узбеком. Ему хватало информации от Сергея Марковцева, которого Ханкин обязал докладывать, где в данное время тот и другой, куда они направляются, какие у них планы.

По большому счету, Ханкин выступал чистильщиком. ГРУ потеряло лицо, когда не попыталось спасти своего рядового, а подписало ему смертный приговор. Он – живой свидетель грязных приемов ГРУ, которое в качестве исполнителя использовало преступные элементы – и это происходило внутри СССР. Давняя история, но, как правильно заметил генерал милиции Трохименко, в Главном разведывательном управлении срока давности не существует.

Алексей всего лишь раз за этот вечер отвлекся и подумал о том, что будет с ним, когда у его дяди за границей затрясутся руки, он не сможет держать скальпель и вернется в Россию, где дрожь скальпеля – верх хирургического мастерства. Ханкин окажется на улице даже притом, что вернется в свою однокомнатную квартиру, которую он сдавал молодой, говоря языком дяди, стерилизованной (за четыре года детей они не нажили) паре. Он так привык к этим хоромам, к этой обстановке, что сам себе казался встроенным в нее, как и вся мебель, и все чаще видел дядю в гробу.

Хорошее вино всегда бодрило Ханкина. Поймав начало хмельного состояния, он уже не отпускал его и подпитывал новым глотком. Время от времени он смотрел на часы, как будто напоминал себе о том, что живет в реальном мире.

Словно в подтверждении его слов раздался телефонный звонок от Сергея Марковцева, сообщившего, что «под генеральской фуражкой не штормит».

– Но в поговорке говорится по-другому, – возразил Ханкин.

– Сегодня так.

– И долго ты собираешься гостить у него?

– Все зависит о Султана. Я бы сбежал уже сегодня.

– Ну вы там как у Христа за пазухой.

Поэтому Ханкин остался дома.

Глава 19

Дом генерал милиции Трохименко буквально ломился от гостей. Генерал-инвалид собрал под свое крыло родственников – сына и невестку Аиду, которую искренне любил; не боготворил потому, что знал ее отца. Он звал ее Аидой, тогда как сам Султан – Айдой. Впрочем, и то и другое было верно. Люди Узбека – два дюжих парня, Надим и Кайс, стали личной охраной для всех членов этой интернациональной семьи. Они неохотно вступали в разговор с бойцами ОМОНа, которые числом, не превышающим восемь человек, несли дежурство по охране Трохименко и членов его семьи.

Марковцев сдыхал со скуки. Вот так же томился он в загородном доме начальника военной разведки. Гордился этим, но сдыхал. Такое вот противоречие.

Он оброс. Не брился шесть дней. Длина щетины как раз такова, чтобы казаться неряшливым, запущенным, потерявшим и лицо, и уважение к себе.

Сегодняшним вечером он решил наведаться домой. Хотя бы за тем, чтобы полить цветы. Но прежде решил высказать свое недовольство, помноженное на недоумение, относительно своего бестолкового статуса при Султане. Для этого он отбросил смелую мысль о том, что истинная цель Кознова – он лично.

– Вы дождетесь, – начал слегка захмелевший Сергей, когда все семейство собралось за одним столом в гостиной. – Вы дождетесь, – повторил он, стоя с рюмкой в руке, как будто произносил тост в честь гостеприимных хозяев этого дома. – Кознов не только владеет огнестрельным и холодным оружием. Он киллер в самом широком понимании этого слова. Он взорвет всех нас одним нажатием на кнопку пульта. Не забыли, как он снес ровно две трети дома Амины, оставив только ту часть...

Марк жестом руки поумерил пыл Узбека, сорвавшего с груди белоснежную салфетку.

– Я не хотел задеть твои чувства, Султан. Но мне, ей-Богу, смешно. Мы заперлись здесь словно для того, чтобы выявить убийцу в наших радах. Но его здесь нет. Если не считать убийцами тех, кто действительно убивал.

Трохименко, в попытке остановить Марковцева, поднял руку. Тот отреагировал моментально:

– Я никого не призываю немедленно признаться в убийстве. Я верю вам. Опустите руку.

– Мужика понесло, – сквозь зубы, но достаточно громко, чтобы его услышали все, в том числе и Марковцев, процедил хозяин дома.

Сергей тотчас переключился на него.

– В чем вы видите мою помощь?

– Я?!

– Правда заключается в том, что реальной помощи я не смогу оказать даже себе. Я выполнял задание военной разведки в Грузии, в итоге запорол эвакуационную операцию. Готовить для меня новый коридор у ГРУ времени не осталось. А непосредственный куратор операции стонал, раненый, в одном из грузинских поселков. И тут вы со своим предложением помочь вашему родственнику из солнечной Каракалпакии! Как снег на голову. Разве это не вы, генерал, обратились за помощью или советом, не важно, в Главное разведывательное управление? Тогда почему вы «окосели» от моего вопроса? Я что, руки вашей жены попросил, что ли?

Марковцев опрокинул рюмку и продолжил в том же тоне:

– В ГРУ за ваше предложение зацепились, как утопающий вцепляется в волосы спасателя; предложение оказалось кстати. Военные разведчики реально оценили обстановку: я вам ничем не помогу, а вы можете спасти и меня, и репутацию ГРУ, попади я в руки грузинской контрразведки. В руках этих костоломов я сочинил бы роман в рекордно короткие сроки. – Марк демонстративно потянул носом воздух. – Здесь что-то не пахнет русским духом нашего доблестного полковника ГРУ Леши Ханкина. Он бросил меня, как...

– Как собаку в конце дачного сезона, – вдруг разлепил рот слушатель академии.

– Если бы, – обломал ему кайф Марковцев. – В прошлом году я гостил у друга – у него домик в деревне. Надо ли говорить, что эта «деревенщина» из ГРУ?.. Так вот, дело было в воскресенье вечером. Мимо дома прошла подруга лет семнадцати. Услышав наши голоса, постучала она в калитку. Друг вышел, а она у него спрашивает: «В вашей деревне есть магазин?» – «Есть, – отвечает друг. – Только он закрывается в одиннадцать дня». Подруга приблизилась к нему и обдала перегаром: «Погодите-ка. Значит, он сейчас не работает?» И пошла дальше. К следующему дому. Кто эта подруга? Таких полно можно найти в деревнях. Технологически это выглядит так: снимают, сажают в тачку, увозят на выходные в деревню, пользуют, там и оставляют. А там добирайся как хочешь. Так я похож на ту брошенную подругу, у которой трубы горели, а вы меня с собакой в конце дачного сезона сравнили. И вот тоном этой подруги я вас еще раз спрашиваю: «Постойте-ка, я-то вам зачем?» Неужели вы не поняли, что вас кинули? Вы же еще и на тухлятину попались: вдруг я сумею опознать Кознова? Где? В толпе? Вы руководствовались паникой, или паника взяла вас за горло, а вами правил трезвый расчет ГРУ. Они там моментально сработали. Честь и хвала им.

Все с облегчением обернулись на голос старшего группы ОМОНа. Он вошел в комнату и доложил:

– Товарищ генерал, к вам майор Соловцев.

– Евгений Соловцев?

– Так точно.

Трохименко вспомнил этого толкового малого. Они виделись последний раз, когда на его плечах красовались капитанские погоны.

Спецназовец продолжил. (Он был в гражданской одежде, как и его товарищи. Все были вооружены пистолетами-пулеметами, экипированы бронежилетами, и в таком обличье выглядели, как ни странно, более профессионально, нежели упакованные в камуфляж и вооруженные до зубов.)

– Соловцев был дежурным следователем в составе опергруппы, выезжавшей по адресу Шарипа Мохсенова.

– Проводите его сюда.

– Есть.

Трохименко-младший встал из-за стола. На вопрос отца «Ты куда?» слушатель церемониально ответил: «Принесу еще один столовый прибор».

Марковцев тоже узнал этого майора, которого еще неделю назад про себя назвал мрачным весельчаком: юмор у Соловцева был своеобразный. Казалось, он приехал не за тем, чтобы расследовать убийство, а натурально поострить над заколотой жертвой. Он на киношный лад спрашивал себя, склонившись над трупом Мохсенова: «Что ты здесь делаешь, Женя?» И отвечал: «Убиваю время».

Соловцев вошел в гостиную и парой-тройкой кивков поздоровался со всеми сразу. И добавил, как будто намекнул на себя и время, когда нормальные и не очень занятые люди обычно ужинают:

– Приятного аппетита.

Он принял приглашение присоединиться со странноватой шуткой:

– Голоду природные рамки неведомы. – Глянув на Султана Узбека, Соловцев кивнул ему, как школьному другу, и, беря с него пример, заткнул за воротник салфетку.

Никто, даже бывалый генерал, не ожидал, что «какой-то» майор всерьез примет приглашение поужинать в компании экс-начальника московской милиции, главы преступного клана и секретного агента ГРУ.

Трохименко полагал, что его сын ушел за столовым прибором, чтобы не вернуться, но тот вернулся из кухни с полной тарелкой гуляша, как на второй день свадьбы, и поставил перед майором, предложил ему выпить. Соловцев не отказался. Его поддержал только Марковцев, и майор с этого мгновения обращался только к нему.

– Не знаю, с чего начать, – сказал он стандартную фразу. – В общем, как поется в песне: «Шел я улицей Тверской, меня стукнули доской». Вчера ночью я возвращался от знакомой и увидел на тротуаре раненого человека. Я склонился над ним, как над покойником. С такими ранами, как у него, долго не живут, подумал я.

– Почему? – заполнил паузу генерал и чуть слышно добавил: – Господи...

– Кто-то постарался сделать так, чтобы этот человек лет пятидесяти пяти перед смертью помучился, – пояснил Соловцев, умудрившись воткнуть в пояснение возраст найденного им на Тверской человека. – Его ранения были серьезными, – продолжил он. – Точнее, каждое из четырех ранений – смертельное. Он потерял сознание от болевого шока, вызванного ранением в живот, ранений в правое левое подреберье – в селезенку и печень, и в боковую часть шеи. С первого взгляда, такая паршивая кучность говорила о том, что безымянному стрелку жало все, что только он носил на себе, включая его ботинки, плавки, перчатки и головной убор. Он палил куда угодно, только не в голову и сердце. Современные киллеры других человеческих органов не знают, – внес полную ясность Соловцев. – Их тактика проще подкидного дурака: несколько выстрелов в левую половину груди (палили в правую, если жертва поворачивалась к смерти спиной) и – контрольный в голову.

Аида торопливо встала из-за стола. Извинившись, вышла из гостиной.

Соловцев продолжил, едва фигура узбечки исчезла в полумраке арки.

– Я вызвал «Скорую» и опергруппу. Первой приехала «Скорая». Приближение этой машины ни с какой другой не спутаешь. Почерк, о чем еще говорить. И в этой связи я подумал о почерке безымянного киллера-мазилы. Но противоречия в этом не увидел.

– Почему? – спросил генерал, невольно втягиваясь не в сам разговор, а в стиль майора, который словно обволакивал каждого. Он как будто читал книгу. И Трохименко подумал, что с таким талантом, как у Соловцева, можно зарабатывать на жизнь в театре. «Какого черта он забыл в милиции?»

– Я был близок к отгадке, – продолжал Соловцев, – и близость ее вскружила мне голову, как интимные откровения старой девы. Я почувствовал во рту стальной привкус: то подкативший адреналин дал о себе знать. В это время меня осенила догадка: нож. Все дело в ноже...

– Что, были еще и ножевые раны?

– Нет, раны были пулевыми. Тем не менее перед моим мысленным взором предстала целая коллекция холодного оружия. В ней особо четко выделялся неброский блестящий нож. Не тесак с тяжелыми рукояткой и лезвием. Не изящный стилет, способный нанести жертве смертельную рану так, что наружу не прольется и капли крови, – а более неприметный, можно сказать, серый «нож разведчика».

– Серый нож разведчика?

– Точно, – как ни в чем не бывало подтвердил Соловцев. – Я поднялся с колен. Щедрыми движениями отряхнул брюки – мне показалось, от снега. Хотелось в это верить. На самом деле я развез мерзкую подтаявшую на брюках жижу. Я глянул на колени, нагибаясь, и выругался так грязно, будто у меня вместо ушей были зеркала заднего обзора и в них я заметил гомика в похотливой позе. «Замшевыми накладками грязь на брюках не назовешь». Я сказал это вслух проходящей мимо женщине. Она посмотрела на меня, как на психа. Я понял ее: какой нормальный в час ночи будет рассуждать вслух о грязи на грязной улице, стоя над человеком, получившим четыре смертельных ранения и, не смотря на это, все еще бывшим живым?.. Грязь не отскочит, продолжил я размышления. Но не потому что она была салом. Нет, она была гораздо хуже сала – противогололедным реагентом, который (прокатился слух) оказывал смехотворное воздействие на человека. Теперь мне придется выбросить брюки – этот сладкий сон Менделеева. «Скорая» остановилась. Из машины вылезла фельдшерица в джинсах невероятного размера. Она была такая толстая, такая безобразная, что ее никто не замечал. Баба-невидимка. Не врач и не доктор. Настоящий врач, если он не врач-мазохист, не доведет себя до крайней степени ожирения. Лично я отказался бы даже от бесплатных услуг врача, которому плевать на собственное здоровье. Она подала мне руку, здороваясь. Я ответил на рукопожатие и поймал себя на странных ощущениях – будто мы на безлюдной дороге. Да и сама фельдшерица была готова поделиться откровением: еще бы немного – в минутах или километрах, неважно, – и она дала бы команду водителю поворачивать – назад в город. Я не мог объяснить, почему среди шумной, наводненной машинами ночной улице ко мне пришли такие мысли. Может быть, оттого, что шум, сутолока, миазмы больного мегаполиса уже достали меня и я невольно стремился к настоящей свободе, к чистому глотку воздуха. Мое желание было твердым, постоянным, оттого и незаметным, как дипломат в руке или презерватив на члене.

Вслед за Аидой гостиную покинула генеральша.

Соловцев и ее проводил до полумрака арки и продолжил:

– Фельдшерица задала странноватый вопрос: «Что у нас здесь?» – «Что – это вы верно заметили». Я боднул головой на раненого: «Он в шаге от потери человеческого облика. Еще немного, и проблема ваша отвалится». Фельдшерица басовито хохотнула. Я выругался про себя. Врачиха опустилась на одно колено – как раз в то месте, которое я вытер своими штанами. Я упустил тот момент, когда она примеривалась к этому чистому пятачку. Надо же – и не промахнулась. Я исключил ее из списка подозреваемых в этом преступлении. Прежде всего, она приложила свои толстые пальцы к шее раненого. Такими пальцами, подумал я, не прощупаешь и отбойный молоток. Она обронила слово «нашпиговали». Я кивнул в знак согласия. Мне в ответ кивнул и медбрат с безучастным лицом. Мысли его витали, в лучшем случае, на пустынной дороге; рядом с моими им было не так одиноко. К ним добавились мысли шофера «Скорой», который ковырял в носу. Что-то стало тесновато на придуманной мною дороге... «Нашпиговали свинцом». У меня же перед глазами снова отразилось лезвие боевого ножа. Я посмотрел на раненого; фельдшерица, склонившаяся над ним, казалось, шептала молитву или проклятье. Она загородила человека, на шее которого зияла рана. И чуть ли не цитатой у меня в голове пронеслось: «При нападении спереди самыми эффективными приемами являются колющие удары в шею... Ударяя в горло чуть ниже кадыка, боец рассекает яремную вену и смерть наступает практически мгновенно». Преступник был вооружен пистолетом, но я видел в его руках нож. Фельдшерица многозначительно сказала: «Пуля прошла в сантиметре от яремной вены. Удивительное везенье». Она потыкала в клавиши мобильника и вызвала рениамобиль. Я представил себе тучного реаниматора с красными бычьими глазами и пожалел раненого. Трудно было представить, кого в свою очередь вызовет реаниматор, когда опустится коленями на вычищенный мной асфальт. Попадание в сердце также ведет за собой мгновенную смерть, но при этом удар должен быть не только точным, но и сильным, так как область сердца защищена грудной клеткой. «Вторая смертельная зона», – озвучил я свои мысли. – «Что?» – «Киллер не решился выстрелить в еще одну смертельную зону». – «Сердце имеете в виду?» – «Точно. Потому что была велика вероятность того, что жертва умрет сразу». – «То есть, – втянулась в разговор фельдшерица, – сначала киллер выстрелил в шею?» – «Точно». – «Потом в живот?» Я покачал головой: «Нет. Выстрел в живот – это расчет на боль, еще более дикую, чем в печень или селезенку». Иные зоны поражения при атаке спереди – это левое и правое подреберье. «Если закрыть глаза на пулевые ранения или переименовать их в ножевые, то для меня становится очевидным, что стрелок неплохо, а скорее всего – в совершенстве владел ножом. Быть может, он и представлял, что кромсает жертву ножом». По виду фельдшерицы я понял: с выводами я поспешил. Медбрат тоже был готов запустить палец в нос и улететь вместе с шофером. Что бы подумал обо мне реаниматор?.. Я снова повторил в той же последовательности, которая запала мне в память: «Колющий удар в горло. В левое и правое подреберье. Глубокая рана в живот. Представьте себе тир». – «Ну...» – «А теперь – монолог инструктора: «Стреляй в горло, в живот, в правое подреберье, в левое». Я снова покачал головой: «Нет, раны на его теле говорят о ноже». Мы оказались на периферии центра. Нас не замечали. Или не хотели замечать. Что было одно и то же. Время как будто остановилось. Никто не спешил к нам, отгороженным от остального мира. Наша зона оказалась сплошной аномалией. Здесь стреляют в те места, которые удобно поражать ножом. Опергруппа не спешила на место преступления. А может быть, проехала мимо?.. Киллер проявил завидное хладнокровие. «Трудности перевода» – с холодного на огнестрельное оружие – его не смутили. Так исполнители не работают. Это убийство было похоже на месть. Похоже на урок. Кто проучил этого пятидесятипятилетнего человека? Значит, все-таки заказ? Или киллер «сам себе режиссер»?.. А еще это убийство попахивает ритуальным. Соединив четыре точки на теле жертвы, получался крест. И я видел такую «схему» раньше. Она была буквально выписана на теле Шарипа Мохсенова.

– Как фамилия убитого? – спросил Узбек. Но по его лицу было видно, что он знает ответ на этот вопрос.

– Василий Исаков.

– Василий Исаков? – переспросил Марковцев. – Судмедэксперт?

– Точно, – повторил свое любимое слово Соловцев. – Вижу, многие из вас знают этого человека.

– Знали, – поправил его Султан, качая головой. – Зачем Кознов убил Исакова? Он что, отдаляется от меня?

«Сначала моя дочь, потом Шарип, дальше полузабытый, чуть ли полулегендарный судебный медик». Именно это читалось в вопросе Султана. И он, думая так, перебирая в памяти этих людей, словно спускался по вниз лестнице.

Узбеку хотелось верить в собственную логику, согласно которой угроза действительно отдалялась от него.

Глава 20

С этого момента Валерий Кознов перестал считать свой дом местом, где можно было укрыться и отдохнуть. Он жил один и нередко его дом представлялся ему сиротским приютом. Он пришел «на квартиру», «явился в адрес», куда угодно, но только не домой. Рано или поздно это должно было случиться. Так получилось, что он терял обе московские квартиры и одну во второй столице СССР – Самаре. Он был раскрыт, его официально объявили в розыск. Он оставил достаточно зацепок, чтобы угрозыск выявил все его места проживания, равно как и все его имена, под которыми он мог скрываться.

Он взял с собой только самое необходимое, в частности – документы на имя капитана Горохова. Его последняя занимаемая должность – инструктор по огневой подготовке. В характеристике на него значилось: «...зарекомендовал себя и как специалист по маскировке...». В этом документе были перечислены те моменты, которые Кознов мог подтвердить делом. Не вызывая подозрений, а только восторг, он действительно мог соорудить маски из подручных материалов, «исчезнуть», используя естественные маски, прочитать лекцию на тему «средства световой и тепловой маскировки».

Его любимая тема – «Маски ночного города». Он любил ночь и не очень жаловал день. В светлое время суток все понятно, наглядно разложено по полочкам. А ночь путает все карты. Ее нужно разгадать: «Маска, кто ты?»... Если ты не знаешь ночь, она из тебя выпьет все соки.

Он любил ночь, несмотря на то, что был жаворонком. Вставал рано и шел провожать ту, которая подарила ему несколько часов сна, несколько часов безмятежности, несколько часов самой жизни.

Утро уже не давало ему покоя. Оно было горловиной воронки бешеного дня.

Помимо характеристики и документов на имя капитана Горохова Валерий Кознов прихватил рекомендации... живых людей. Он использовал в этой легенде имя человека, который и ныне здравствовал. Однако появление второго капитана Горохова автоматически ставило крест на первом, настоящем. Капитан Алексей Горохов вышел в отставку; был бы рад поработать еще несколько лет, но поджимали более молодые офицеры и жесткие директивы Минобороны.

Кроме характеристики, рекомендаций и, конечно же, документов на имя Алексея Михайловича Горохова, за что последнего прозвали в войсковой части Царем, был еще один важный и обязательный для Кознова момент. Впрочем, этот момент прослеживался в характеристике, был отмечен как в документах, так и отдельной, но не подчеркнутой строкой. Алексей Горохов был женат, потом овдовел, а новую семью заводить не спешил. Отец умер, когда ему стукнуло тридцать два, через полтора года не стало матери. Кознов мог ширмоваться только за таким человеком – без прочных и тесных связей, которого не хватятся, даже если не дозвонятся до него сегодня, завтра, через десять дней.

Валерий вынул из шкафа подсвечник и разместил его на столике в прихожей. Открыл и поставил рядом две пятилитровые пластиковые канистры с бензином. На кухне открыл все краны газовой плиты и вышел, не закрывая двери. В прихожей он зажег свечи и вышел из квартиры. Закрыв дверь на оба замка (наверное, для него это что-то значило), он неспешно спустился вниз. Он отошел довольно далеко, когда внутри квартиры завершался необратимый процесс: газ добрался до пламени. Детонация была настолько мощной, что выбило все окна и двери, а стены в квартире дали трещины, бензин вспыхнул, и начался пожар.

* * *

Алексей Горохов продал квартиру в центре Тулы и купил лучшей планировки – но в области. Он считал, что жизнь в небольших городках течет медленнее, попадает в ритм твоего уже немолодого сердца, или наоборот, что не так уж и важно. Однажды он задумался над тем, что людей, достигших пенсионного возраста, нужно в принудительном порядке выселять из крупных городов в малонаселенные пункты. Он даже аббревиатуру ПГТ (поселок городского типа) перевернул и придал ей оригинальный смысл: ТГП – типа городок престарелых. Тишину и покой не нарушит рокер или любитель громкой музыки. Преддверие рая.

Сегодня в половине шестого вечера в его трехкомнатную квартиру, расположенную на втором этаже двухэтажного кирпичного дома, постучал человек лет пятидесяти. Горохов ощутил покалывание в груди, когда увидел не свою копию, но человека, который мог сойти за него.

– Алексей Михайлович? – Кознов улыбнулся желтоватыми неровными зубами-насадками. Только они одни делали его неузнаваемым. Шатена от природы, его сейчас можно было назвать «чисто» рыжим. Он осветлил брови и ресницы, покрасил волосы – теперь они были рыжие с проседью, равно как на руках и груди.

Горохов в ответ кивнул такого же цвета шевелюрой:

– Да, он самый. С кем имею честь?

– Данченков Виктор Рубенович. Еле вас нашел. В дом не пригласите?

– Да, конечно. Прошу прощения. Проходите.

– Чем-то расстроены, Алексей Михайлович?

– Как вам сказать? – Горохов закрыл за гостем дверь и первым прошел в зал. Подождал садиться за стол, пока гость не снимет в прихожей обувь. – Присаживайтесь. Не сказать, что в зеркало заглянул... Много у нас общего: рыжие, рост и вес примерно одинаковые, вот только глаза у вас темные.

– С такими уродился. Я к вам по делу приехал. Я подполковник в отставке. Но только условно, если можно так сказать. И пенсию получаю, и приличный оклад. Я работаю в частном военизированном предприятии. Знаете, что такое пейнтбол?

– Буквально – шар с краской. Но конечно – знаю.

Алексею Горохову было очень странно отвечать на этот вопрос. Несколько дней назад он наткнулся в газете на статью, посвященную именно этому развлечению. У него была хорошая память, и он мог воспроизвести статью дословно.

«Пейнтбол – это игра, это отдых, это адреналин, это спорт, это развлечение, хобби, часть жизни, бизнес и многое другое... В пейнтболе нет оружия и пуль, но есть специальные устройства – маркеры и желатиновые шарики, заправленные безвредной краской – попала на тебя краска, ты поражен. Если сравнивать пейнтбол с другими видами развлечения или спорта, то у пейнтбола есть очень хорошее преимущество перед ними, пейнтбол – это приключение. Главное, что вам нужно помнить на поле, – никогда не снимайте маску во время игры! Пейнтбол дает играющему возможность сбросить стресс и накопившуюся агрессию в игре с несложными правилами. А адреналиновый выброс после игровых моментов заставляет почувствовать себя героем боевиков или суперагентом. И при этом неважно, сколько вам лет и в какой физической форме вы находитесь, пейнтбол универсален, от играющего требуется только желание играть...[3]»

– Вначале я вам расскажу не о нашем – о другом клубе, который имеет три разноплановых игровых поля. Общая площадь – три гектара. Основное игровое поле выполнено по всем законам фортификации. Пара слов о техническом оснащении: штурмовые пулеметы, автоматы Калашникова, маркеры различных серий – копии военного оружия с имитацией гильзовыброса. Условия, приближенные к боевым: полигон, полевая кухня, штаб, казарма, звуковая имитация боя. Обучение тактики ведения боя и пейнтбольной стратегии. Профессиональные судьи и организаторы. Большой спектр дополнительного снаряжения – рации, пулеметы, гранатометы.

– Знаете, кого вы мне напомнили?

– Скажите.

– Коммивояжера. Сейчас нет, а всего пару лет назад таких можно было увидеть на пороге дома. «Всего за шестьсот рублей вы получите то-то и то-то. Но и это еще не все!»

– Пусть так, – согласился Кознов. – Теперь представьте себе эту игру для взрослых не на ограниченном участке в пару-тройку гектаров, а на сотне. Представьте сформированные в разведгруппы игроков.

– На войне как на войне.

– Да.

– Но я-то тут при чем? – Горохов развел руками.

– Нам нужен классный инструктор.

– По огневой подготовке? – Рыжие гороховские брови взметнулись. – Я ни разу не держал в руках маркеры, так вы называете пейнтбольное оружие? Мне самому потребуется инструктор.

– Ошибаетесь.

Виктор Кознов впервые так близко видел Горохова и уже начал приноравливаться к его манерам; понадобятся ли они ему – вопрос другой. Ему было необходимо вжиться в эту роль, влезть в шкуру пока еще живого человека. И ему было интересно, как если бы он собирался забрать его душу.

– Ошибаетесь, – повторил он. – Мы крайне нуждаемся в специалисте по... скажем, прикладной дисциплине.

– Что именно вы имеете в виду?

– Маскировку.

– О-о... – протянул Горохов.

И только сейчас он расслабился. Это несмотря на дополнительное, что ли, напряжение: его гость знал о нем гораздо больше, чем мог себе представить Горохов. Он назвал маскировку прикладной дисциплиной. Пожалуй, с небольшим натягом с этим можно было согласиться. Его основная специальность – инструктор по огневой подготовке. Маскировка же – его хобби. У него никогда не было наставников в этой области. Он сам до всего доходил своим умом и упорством. Об этом знал лишь узкий круг лиц. В учебном центре, где он прослужил последние одиннадцать лет, он внес изменения в табельные комплекты, «предназначенные для создания оптических искусственных масок». На фоне растительности, в частности, изменения коснулись вертикальных и наклонных масок, предназначенных для маскировки боевой техники. Изменения касались быстрораспускаемых швов и двусторонней окраски. После этого воздушная и фотографическая разведки не смогли обнаружить укрытую технику. В любой другой стране за эти новшества изобретателя удостоили хотя бы медали или премии. Горохов удостоился похвалы от командира дивизии. Генерал-майор похлопал его по плечу и сказал: «Молодец!». Наверное, потому, что перекраивать и перекрашивать табельные маскировочные комплекты в рамках армии было накладно.

Также он мог многое рассказать о линиях визирования, которые он видел иначе, граничном радиолуче, оптическом и радиолокационном поле невидимости. И было неясно, в какой области или дисциплине он больший специалист.

– Маски, – сказал он после непродолжительного молчания. – Почему вас интересует эта дисциплина в контексте увязывания со мной?

Кознов отметил, что связная речь Горохова слегка контрастирует с его внешним видом, как будто он говорит под фонограмму. Пожалуй, он больше смахивал на старшину.

– Мы на своем объекте – а это порядка ста гектаров...

– Да, вы говорили об этом.

– Мы хотим добиться совершенной маскировки объектов, а для этого... что нужно для этого?

Кознов предполагал, что и ему придется отвечать на эти вопросы; он должен услышать их от первоисточника.

– Первое – нельзя нарушать естественный вид местности. Другой вопрос – это мелочи. Зачастую по мелким признакам разведчик выявляет любой замаскированный объект.

С этого момента Кознов не прерывал капитана. Прикрыв глаза и сцепив пальцы, он представлял, что эти слова говорит он, отчего запоминал не только их, но также интонацию капитана. Как только надобность в его объяснениях пропадет, на этом свете останется только один капитан-инструктор Алексей Горохов.

А пока он слушал его.

Ночь, туман или дождь, прочие мерзкие условия для разведки – это благо для тех, кто хочет замаскироваться...

– Ты живешь один? – спросил Кознов, переходя на «ты». И сгладил углы этого перехода, выставляя на стол бутылку ячменного виски. – Стаканы найдутся?

Они выпили. Кознов спросил про соседей. Также его интересовал вопрос, как часто и надолго уезжает Горохов. Он постарался объяснить свое любопытство.

– Тебе простоит собеседование в нашем центре, а значит, дом останется без присмотра. Если, конечно, тебя заинтересует наше предложение.

– Какова перспектива?

– Минимум год. Оклад двадцать две тысячи. Я понимаю, это немного. С другой стороны, двести шестьдесят четыре тысячи на дороге не валяются.

– Это точно. Если не секрет, кто порекомендовал меня?

– Генерал Баскаков.

– Я слышал о нем. Но он-то откуда знает меня?

– Теперь об этом у него не спросишь. Ты не знал? Он умер недавно. Сердечный приступ.

– От виагры?

– Не шути так. Я знал его лично. И еще неизвестно, родному отцу или ему я больше благодарен.

Когда Горохов встал и вышел в туалет, Кознов тихонько прошел в спальню. Вот здесь он убьет капитана Горохова.

* * *

Сергей Марковцев впервые видел читающего журнал главу мафиозного клана. Читающего с видом строгого критика.

Султан Узбек читал статью о венгерском писателе Петере Эстерхази. Закончив ее, он снял плюсовые очки и, покусывая дужку, обратился к Марковцеву:

– Знаешь, после десяти лет работы над романом, после выхода книги, уже после смерти отца Эстерхази узнал, что родитель-то его – стукачок.

– В каком смысле?

– В самом прямом. «Дятел». Писал доносы «куда надо». Как думаешь, что сделал венгерский писатель, когда узнал об этом?

– Его отец, говоришь, к этому времени уже был мертв?

– Да. Уже два года.

– Ну, тогда не знаю. А вообще ты лучше меня должен разбираться в вопросах на тему «отцы и дети».

– Ладно, я скажу тебе, что сделал этот венгр. Ни много, ни мало – настрочил другой роман. Документальный. Под названием «Исправленное издание». Говорят, Венгрию эта драма потрясла до основания. Страна рыдала над пожелтевшими страницами доносов. Но самое забавное состоит в том, что Эстерхази в конце своего, как я понимаю, одного большого доноса на своего отца, который был мастером доносов маленьких, написал: «Жизнь моего отца есть прямое (и страшное) доказательство, что человек – существо свободное».

– Султан, у меня к тебе вопрос.

– Задавай, – разрешил Узбек.

– Ты постоянно или время от времени философствуешь?

– Время от времени, – хмуро отозвался Султан. – Я не выношу предательство в любом его проявлении. Лучше убить, чем предать, и лучше умереть, чем предать.

Марковцев так понял, что Султан до сих пор остро переживает убийство своего отца, что сердце его не пересохло. Или же он просто не мог смириться с этой мыслью, а чувства вроде как побоку.

Трудно разобраться в нем. Он разный. О его вспыльчивости могли ходить легенды – если бы он позволил. С другой стороны, легенды могли ходить о его колоссальной терпимости, с которой могла соперничать только его усидчивость. Все это с головой выдавало его неукротимую напористость.

В вот теперь, подумал Сергей, пора бы Султану задать вопрос: «Сергей, ты постоянно или время от времени философствуешь?».

Вообще обстановка в доме генерала Трохименко способствовала этому. Не сказать, что его обитатели жили на измене. К этой ситуации подходило определение «пришипились». Хозяином положения тут был Султан. Хозяин дома редко показывался из своей комнаты. Вчера Узбек без обиняков спросил у него: «На твоей коляске что, батарейки сели?» Засмеялся только он один. А потом, когда генерал укатил на своем инвалидном кресле, долго прислушивался, давая знать Марку, что ждет выстрела. Потом деланно вздохнул: «Наполовину хохол, наполовину еврей. Не дождемся».

Глава 21

Геннадий Гиндин пока не принял окончательного решения, однако мог четко сказать, что предложение «маскировщика» его заинтересовало. Это даже на фоне его одной из самых мощных в Европе пейнтбольных баз. Это и БМП и БТРы, маркеры, имитирующие стрелковое оружие. Действительно, на этом фоне не хватало маняще-скрытного антуража, как маски. С маскировочными сетями поля буквально облагородятся, они прибавят реалистичности и драйва. Но стоило ли отдавать оформление (именно в таком ключе подумал Гиндин) этому человеку? Рыжий, с овальным лицом, которое оттягивала мощная нижняя челюсть с крупными зубами, он даже чем-то напоминал российского актера Виктора Авилова, сыгравшего главную роль в фильме «Господин оформитель». Есть ли у него кличка? «Господин оформитель» – ему подходит.

– ...Мы ознакомились с вашим предложением.

Кознов кивнул в знак признательности.

– Прежде чем пригласить вас для беседы, мы сделали запрос в воинскую часть, где вы проходили службу, – продолжил Гиндин. – Наверное, если спросите про повод, то он у нас, конечно же был.

– Было бы любопытно узнать.

– Ну вы оставили координаты войсковой части, – пояснил директор клуба. – Мы получили хороший отзыв о вас. Он соответствует письменной характеристике.

Но получили больше, мог честно признаться Гиндин. Во время телефонного разговора с начальником штаба в звании подполковника нарисовался словесный портрет Алексея Горохова, и он полностью соответствовал образу человека, который сейчас находился перед Гиндиным. Больше того, Гиндин надеялся увидеть именно такой облик, с подробностями, который нарисовало его воображение.

У капитана были наивные, трогательные белесые ресницы, как у Бориса Беккера, пришло к Гиндину новое сравнение, – они обрамляли его неповторимые зеленоватые глаза. Любой другой цвет глаз убил бы в нем эту редкую сейчас внешнюю доверительность.

У директора клуба был богатый кабинет. В очень похожем кабинете Виктор Кознов был не раз. Принадлежал он покойному генералу Баскакову. В первую очередь об этом напоминал роскошный глобус.

– Вы так внимательно осматриваетесь в кабинете, – заметил Гиндин.

– Да, – покивал Кознов, – он мне напомнил одного человека. Командира дивизии, – конкретизировал он. И чтобы не быть голословным, заодно ответил на немой вопрос Геннадия Гиндина. – У него был такой же глобус. Если присмотреться – отсюда мне не видно, – то по красной пунктирной линии можно проследить путь экспедиции Магеллана вокруг света. А еще – эпохальный маршрут Христофора Колумба.

– Да, верно, – подтвердил директор. – Я предупреждал вас по телефону, чтобы вы не бронировали гостиничный номер.

– Да, – кивком головы подтвердил Кознов.

– Приглашаю вас два-три дня погостить на нашей базе. За этот срок, думаю, мы придем к единому мнению.

Гиндин проводил Кознова до приемной, где передал его одному из своих помощников – богатырского телосложения парню лет около тридцати по фамилии Жевка.

Гиндин привык обсуждать даже коммерческие вопросы с начальником службы безопасности, хотя в этом плане Эдуард Ткаченко представал в качестве безмолвного отражения своего шефа.

– Был бы он помоложе, – кивок на дверь, через которую четверть часа назад вышел «маскировщик», – я бы послал его к чертовой матери. В смысле, меня не заинтересовало бы его предложение. Кругом столько прилипал и приживальщиков. Этот же действовал «громкой сапой». Фактически раскрыл все свои секреты. Сейчас так никто не делает.

– Тебе стало его жалко?

– Я не закончил мысль. Сейчас так никто не делает, сказал я. Но и лучше, чем он, с его работой никто не справится. Я сэкономлю кучу бабок, если доверю глобальную перепланировку, с учетом его методик, ему же. Я представляю, что здесь появится некто, выигравший тендер, а вместе с ним – куча помощников, осветителей, стилистов и прочей братией. Мы не кино сымаем здесь, правда?

– Что правда, то правда, – улыбнулся Ткаченко.

В этой правде была доля неправды: кино здесь «сымали», и не раз. Грохот техники, залпы орудий, лихие парни в спецформе на броне. Их лица скрыты под диковинными масками, в руках странное оружие. Будто сцена из боевика в стиле фэнтези...

Гиндин любил свою работу. Вкалывал триста пятьдесят три дня в году, а другие двенадцать дней переживал. Раз в месяц он, согласно договору, предоставлял базу в распоряжение фактических владельцев земли, на которой она была расположена; он только пахал на ней.

* * *

– Что с тобой? Выглядишь ужасно.

Эти слова прозвучали из уст другого начальника безопасности, которого тоже впору было назвать «землепашцем», причем в квадрате. Дмитрий Малышев пахал на хозяев этой земли и отвечал за их безопасность своей головой. Упакованный в английскую пару – твидовый пиджак и чисто шерстяные брюки, – на эту тему он любил порассуждать вслух.

– Работы завались, – хотел отмахнуться Геннадий Гиндин.

– Больше обычного? – проявил свойственную ему настороженность Малышев.

– Да.

– В связи с чем это связано? – спросил Малышев, пошлифовав зубами неровность на ногте большого пальца. – Я что-то пропустил в сегодняшнем нашем телефонном разговоре?

Конечно же, сегодня никакого телефонного разговора между ними не было.

– В общем, я готовлю сюрприз.

– Твои начальные слова не всегда анестезия. Ну-ну, продолжай.

– Я принял на работу толкового малого...

– У него есть имя?

– Алексей Михайлович Горохов.

– Что это, шутка такая?

– Нет, я серьезно.

– Сколько ему стукнуло?

– Сорок четыре.

Было видно, что Малышева отпустило. Точнее, он в своем недовольстве не успел дойти до того, что называют «гонять желваки» и подергивать глазом, отпускать нервные шуточки. Он не стал напоминать о договоренности – любой новый работник в первую очередь проходит собеседование в ведомстве Малышева, а уж потом – в ведомстве Гиндина. Такая обратная инстанция объяснялась легко: этот человек прошел проверку, он ваш, делайте с ним что хотите, хоть повторно проверяйте.

– Так, с этого момента давай поподробнее.

Гиндин, знающий свое дело назубок, с минуту настраивался.

– Что мы имеем?.. Все то, что имеет уважающий себя пейнтбольный клуб: землю, макеты, технику, все то, что приближает военную игру к настоящим боевым действиям. Это захватывает людей любого возраста, от подростков до стариков, людей разных профессий и социального положения: от охранника супермаркета до сенатора. Мы достигли значительных успехов, но нужно идти дальше. И дело не в новых образцах оружия, не в его модификациях. Шаг вперед – это топография и ориентирование. Мы его успешно прошли. Следопытство, преодоление водных преград – мы и это используем. Организация, способы передвижений днем и ночью, уход от преследования с собаками – это наши коронные номера. Почему этот вид развлечений так популярен? Он дает участнику игры возможность реально поучаствовать в спецоперации, ощутить жар горячей точки, поразить противника, совершить дерзкий рейд в тыл врага и вернуться целым и невредимым, и это последнее является фундаментом этой игры. Теперь о масках. Мы используем маскировочную одежду, макеты, ложные сооружения, зачастую – дымовые средства маскировки. У нас появилась реальная возможность задействовать все грани этого искусства. Подвижные, буксируемые макеты, естественные и искусственные маски, затрудняющие или даже исключающие возможность обнаружения объектов, техники, людей средствами разведки противника, будь то воздушная или наземная разведка. Только идеальные условия в этом плане позволят привлечь к работе летательные аппараты...

– Тебе стоило подписаться под своей речью: Алексей Толстой.

Гиндин продолжил с того места, с которого его перебил вообще-то сдержанный Малышев.

– ...беспилотники, вертолеты. Что толку задействовать, подразумевая и затраты, летательные аппараты, когда они с вероятной точностью определят все объекты и технику? В этом свете я решил привлечь к работе, которую можно назвать перестройкой, высококлассного специалиста.

– Одного?

Гиндин понял иронию собеседника.

– Я подразумевал и идеологию тоже. Горохов. У него по-настоящему золотые руки. Если хочешь, он заразил меня энтузиазмом, хотя в нем особо сильной увлеченности я не увидел. Он довольно мрачноватый тип. В свое время он как бы защитил военную диссертацию на тему масок. Его работа произвела на военачальников сильное впечатление, но он не дождался оценки, поскольку дело упиралось в деньги. Слава Богу, у нас есть средства, чтобы довести нашу работу до конца, а клуб – на первое место среди европейских пейнтбольных клубов.

– Дураки рано или поздно распрощаются со своими деньгами.

– Что?

– Я говорю, зажигательная речь получилась. Тебе надоело томиться, тебе захотелось кипеть. Я видел тебя таким всего пару раз.

– Напомни, когда такое случилось.

– Первый раз, когда ты презентовал клуб. Второй – когда на его территорию въехала военная техника. Даже новые образцы оружия не зажигали тебя так сильно. Следующая «огневая точка» – закрытие клуба?

– Зачем ты так?

– Дай мне данные, все, что есть у тебя на этого Алексея Горохова. Нужно пробить его на благонадежность.

– Мне кажется, достаточно взглянуть на него, чтобы отбросить все сомнения и не загружать себя подозрениями, а значит – лишней работой.

– Это тебе достаточно поверхностного взгляда, – сказал Малышев, вставая из-за стола и застегивая свой твидовый пиджак. – Для меня важно покопаться в прошлом человека.

– А не мог бы ты для начала просто поговорить с ним, задать несколько вопросов?

– Типа, «ты Виктор Перестукин?» – «Да». – «Какие у тебя отметки?» – «Да разные там...»

С этими словами Малышев вышел из штаба. Потянув носом лесной морозный воздух, он секундой позже сморщился, уловив запах соляра и металла военной техники. Он не разделял «облеченного оптимизма» Гиндина и вот сейчас подумал о том, что вслед за тотальной маскировкой тот взвалит на плечи модернизацию топливной системы базы. Тогда танки, БМП, БТРы, штабные машины смогут заправляться в любой точке необъятной базы. Бензоколонки в его представлении походили на пограничные телефоны, замаскированные в дуплах, пеньках, под валунами. Шиза. Но она коснулась даже сенаторов, как правильно отметил Гиндин. Их сюда вел не охотничий инстинкт, а чувство, с которым убивают человека, нажимая на спусковой крючок... пока что маркера. Пока что. Кто знает, куда приведет неуемная фантазия устроителей, ведь Гиндин сказал, что на достигнутом останавливаться нельзя. Только вверх. И перед мысленным взором Малышева предстала реальная картина охоты не на одного человека, а на группу людей, на рейдовиков, попавших в засаду. Разведка обнаруживает их, а отряды чистильщиков-сенаторов-охранников, вооруженных диковинным оружием, кончают противника, загнанного в угол.

Малышев прикурил сигарету. Но, сделав пару затяжек, затоптал на заснеженном плацу. Он словно подслушал своего коллегу Ткаченко, который обратился к Гиндину с вопросом: «Тебе стало его жалко?», подразумевая Алексея Горохова. Он вернулся, найдя предлог и сетуя на свою рассеянность (забыл на вешалке свою дубленку-«пилотку»). Застегивая «молнию» до подбородка, «включил зеленый свет».

– Пусть твой Горохов приступает к работе. Только не принимай на работу никого по фамилии Луков. Кстати, мне было бы любопытно на него взглянуть. Пригласишь меня на презентацию?

– Разумеется.

– Люблю работать с людьми, которые знают, чего хотят.

Глава 22

Игорь Жевка по кличе Бугай предложил Кознову поближе познакомиться за кружкой пива в местном баре, и Валерий принял его предложение. Ему нравились эти русские пабы, однако он не ревностно относился к подвыпившей молодежи – в отличие от тех людей его поколения, которые считали поколение нынешнее тупыми ублюдками.

– Конечно, – продолжил он тему, – я готов запихнуть мобильник в пасть тому придурку, который врубает на нем музыку, кайфует сам и заставляет кайфовать других.

– Ну здесь таких нет, – ответил Жевка. – Вернее, не бывает, – конкретизировал он. – Я больше года завсегдатай этого бара. Как и ты, я всегда готов заткнуть пасть каждому придурку.

Кознов подумал о том, что Жевка, которому поручили опекать его, пришелся ко двору.

Он еще раз осмотрелся.

В первую очередь бросалась в глаза широкоформатная панель в углу бара. Жевка пояснил, что раньше телевизор, настроенный на спортивный канал, висел аккурат над стойкой, и посетители вынужденно пялились на бармена; обслуживая клиентов, тот периодически закрывал головой нижнюю часть экрана. В конце концов, кто-то бросил в него бутылкой. «И что стало с хулиганом?» – спросил Кознов. «Его заставили перевешивать телевизор на новое место», – ответил Жевка. И добавил: «Я полдня провозился». Они оба рассмеялись.

Сейчас транслировали женский теннис, и большинство завсегдатаев от экрана отвернулись. Наверное, в ожидании более предсказуемых действий.

– Ты женат? – спросил Жевка.

– Был женат.

– Знаешь, – откровенно признался Жевка, мне как-то не верится, что тебе сорок четыре года. Выглядишь ты старше. Уж извини...

– За наблюдательность? – ухмыльнулся Кознов. И был вынужден объясниться. – Жизнь была не сахар. А вообще ты прав. В свое время у меня появилась возможность приписать себе пару лет, и мне было грех этим не воспользоваться. В то время я не помышлял о том, что выйду на пенсию раньше. Я решил закосить от армии. Мне было двадцать пять, а двадцать семь – было возрастным пределом. Но я просчитался на три месяца и меня загребли в армию. Я поверил в судьбу, когда перед дембелем мне командир батальона сделал предложение пойти в школу прапорщиков и, окончив курсы, вернуться в часть. Надо ли говорить о том, что я дал согласие?..

Жевка улыбнулся. Кознов продолжил:

– В прапорщиках я проходил шесть лет, потом мне дали младшего лейтенанта. Так что к сорока годам я подошел с капитанскими погонами.

Они выпили еще по кружке пива. Жевка взглядом спросил: «Еще?», Кознов отказался:

– Хватит.

– Говорят, ты хороший стрелок.

– Так говорят те, кто видел, как я стреляю.

– Если хочешь, я покажу тебе новое оружие. Что-нибудь слышал про эйроу-ган?

– Воздушка? – попробовал угадать Кознов, оперируя двумя прозвучавшими английскими словами: air – воздух и gun – ружье.

– Нет. Это устройство для стрельбы из лука пейнтбольными шариками. Оно устанавливается практически на любой лук, представляет собой цилиндрический резервуар с поршнем, шток от которого крепится к тетиве, и пейнтбольного ствола сверху, соединенного воздуховодом с резервуаром.

Они снова рассмеялись.

* * *

...Кознов с облегчением опустился на стул и просидел с закрытыми глазами не меньше пяти минут. Эти несколько часов с Жевкой утомили его. Он не чаял оказаться под защитой четырех стен своей комнаты.

Его глаза устали под маской контактных линз зеленоватого цвета. И дальше он не собирался демонстрировать фальшивую радужную оболочку. Все, кому нужно было, увидели цвет глаз, который обычно соответствовал рыжеволосым.

Он надел очки с дымчатыми стеклами. Ему незачем было смотреться в зеркало (в этих очках он проделывал это десятки раз). За цветом дыма нельзя было разглядеть цвет глаз, они казались темнее обычного, но все же с пепельным оттенком, вот и вся разница, что и требовалось доказать.

Пепельный оттенок... Перед глазами – такого же цвета лицо генерала Баскакова, его глуховатый, с пепельным оттенком, голос: «Именно таким я вас и представлял». Он смотрел на гостя – небритого, осунувшегося, как после длительного рейда в тыл врага. Он принял его как блудного сына, дал ему совет, которому Кознов следовал всю жизнь: «Живи, как простой смертный, но думай, как разведчик». Он продлил ему путевку в жизнь.

Не раздеваясь, Кознов опустился на кровать, закрыл глаза. Ему показалось, он в комнате генерала...

Назавтра он встретился с Жевкой. Тот редко выезжал с базы – она стала ему домом. Жевке польстил тот факт, что капитан обратился с просьбой к нему, а не к директору клуба.

– Нужно съездить домой за шмотками. Встретишь меня вечером на станции?

– Могу подбросить до станции прямо сейчас.

– Да нет, хочу прогуляться.

– Восемь кэмэ, – уточнил Жевка.

– То, что доктор приписал, – улыбнулся Кознов, поправляя очки с дымчатыми стеклами. – Ни больше, ни меньше.

Жевка продиктовал новому товарищу свой номер.

– Позвонишь, как приедешь. Я приеду за тобой.

Было уже темно, когда Кознов проводил взглядом рейсовой автобус, который на этой остановке (ее по старинке называли 4-й дачной) высадил только одного человека. Он набрал номер Жевки и, не дожидаясь его, свернул на дорогу, ведущей к клубу.

Песчано-галечная, она была слегка ребристой. Но эта «стиральная доска» была своеобразным преддверием к миру приключений, к свободе, и любая другая – асфальтированная или бетонированная – испортила бы первоначальное впечатление. Еще точнее – это была просека, натуральная дорога в лесу, и этим все было сказано.

Жевка помигал ему дальним светом. Он развернул свою «Ниву» с таким расчетом, что Кознову осталось только открыть дверцу, – ни метром дальше, ни метром ближе.

Он откинул переднее сиденье и положил сумку на заднее.

– Тяжелая, – заметил Жевка.

Кознов удовлетворил его любопытство.

– Прихватил банку огурцов и пузырек самогонки. Огурцы с собственного огорода, первач собственного приготовления. Все самое лучшее и самое первое. Никаких добавок и... присадок.

– Ну ты даешь! – рассмеялся инструктор. – Я так понял, мне нужно к тебе сегодня заглянуть на огонек.

– Правильно думаешь.

КПП – кирпичное здание, половина которого занимал магазин, проехали баз задержек. Кознов еще помнил, как вчера он подвергся проверке. Ровесник Жевки с непроницаемыми глазами сказал: «Не могли бы вы открыть вашу сумку?» Он выполнил просьбу, сверля великовозрастного дневального глазами: «Все металлическое на стол?» Сегодня он избежал еще одной проверки.

– Забегай через часок, – сказал он Жевке, выходя из машины.

Кознов закрыл дверь комнаты изнутри. Разделся. Прихватил сумку и положил ее на стол. Расстегнув «молнию», вынул продукты и сдвинул их на край стола.

Из десятка автоматов, которые Кознов считал лучшими, в данной конкретном случае он отдал предпочтение «валу», разработанному Сердюковым и Красниковым. «Вал» являлся скрытым оружием нападения и защиты, легким, бесшумным и убойным. У него был складывающийся металлический приклад, который можно было использовать в рукопашном бою.

Автомат был разобран. Хранить его в нерабочем положении было по меньшей мере неразумно. Он начал сборку с трубки цевья и затворной рамы с затвором, поставил ударник, боевую пружину с направляющей.

На миг ему послышались шаги за дверью. Стихли? Кто-то остановился? Успокойся, посоветовал он себе. Пока что поводов к волнению нет. Но он не мог сказать, что им овладело тревожное состояние. Пожалуй, толика беспокойства присутствовала в ожидании.

Он вернулся к сборке автомата. Поставил на место возвратный механизм и крышку ствольной коробки, а дальше – пружину сепаратора на ствол. Наконец и глушитель стал на свое место. Оставалось только поставить на место магазин.

У этого автомата был двухрядный секторный удлиненный магазин на тридцать патронов – это вместо стандартного на двадцать. Он набил магазин двумя видами патронов, чередуя их: патрон с повышенной бронебойностью и патрон с пулей, состоящей из стального сердечника, свинцовой рубашки, трассирующего состава и биметаллической оболочки. Это были именно бронебойно-зажигательные пули, а не пристрелочно-зажигательные.

Теперь пистолет. Он был из той же серии специального назначения, с ударно-спусковым механизмом и предохранителем, работающим как рычаг безопасного спуска курка, от «макарова». Единственный недостаток – магазин на шесть патронов. Специальный патрон «СП-4» для Кознова не был проблемой. Он много лет работал с человеком, который был первым руководителем «Росвооружения» и дальше занимал руководящие должности в этой сфере. Валерий мог получить любой образец оружия, даже находящийся в стадии испытаний. Но предпочтение он отдавал доработанному, зарекомендовавшему себя оружию.

Он разрезал пружинный матрас сбоку, убрал, надрезав шпагат, четыре крайние пружины. В освободившееся место положил автомат, сложив его приклад, магазины к нему и пистолет. Там же уместился небольшой запас гексанитробензола и пара десятков детонаторов. Матрас повернул поврежденной стороной к стене. Чуть отодвинул кровать от стены и попробовал, насколько удобно выхватить пистолет, лежа на кровати. Для этого ему потребовалось несколько мгновений. Он остался доволен результатами работы. И пока что не спешил вставать с кровати и заправлять ее. Здесь он почувствовал себя в безопасности еще и по той причине, что все его мысли и устремления канули в омуте под названием работа. Казалось, он поверил в превращение: он – Алексей Горохов. Он легко вжился в эту роль; подобного рода опыта ему было не занимать.

Когда придет Жевка, за рюмкой он обсудит с ним план совместной работы. Именно с ним (и пусть он думает, что заслуживает доверия), а не с директором клуба. Он здесь, он работает, это все, что нужно знать Гиндину. Все контакты нужно ограничить средним звеном. А к таковому Кознов отнес старшего инструктора Жевку.

* * *

Тир на открытом воздухе не впечатлил Кознова: он был похож на громадный овин. Стены не доходили до крыши на целый метр.

– Сэкономили на стройматериале? – спросил он Жевку.

– И на зарплате рабочим тоже, – ответил инструктор. И пояснил: – С какой бы точки тира ты не выстрелил в промежуток между стеной и крышей, пуля уйдет под углом. Может, она и причинит вред, если упадет кому-нибудь за шиворот. Но это уже относится к разряду неудобств.

– Тоже верно, – сказал Кознов. – Только в промежуток я стрелять не собираюсь.

Жевка вручил ему один из «гостевых» пистолетов из небольшого арсенала, хранящегося в штабе: «скиф», которым была вооружена часть милиции и армейских подразделений. Но по большому счету – клон «макарова».

– Стрельба из одного пистолета – это не актуально. Дай мне второй ствол.

Жевка помедлил, прежде чем выполнить просьбу старшего товарища. Сейчас он ему показался младше лет на десять.

Подойдя к рубежу и взяв в каждую руку по пистолету, Кознов плотно прижал их друг к другу и сделал так называемый «македонский захват», захватив один за другой большие пальцы рук. Он целился из одного пистолета, а второй ориентировал параллельно основному стволу. Этой техникой он овладел давно. Его приятель Сергей Марковцев в этом плане переплюнул Кознова: научился целиться одновременно каждым глазом в прицелы правого и левого пистолетов.

Кознов стрелял вразнобой, нажимая на курки поочередно. Он никогда не переключал внимание на прицеливании, поскольку знал: мышцы расслабятся, что тотчас скажется на точности. Он приучил себя делать все правильно, и оружие в его руках доставало любую цель. Когда он стрелял, ему словно кто-то отдавал команду: «Отключай мозги, просто стреляй».

Ровно двадцать гильз упало к его ногам. Столько же пуль пробило две мишени, расположенные в метре друг от друга.

Жевка с недоумением смотрел на это «произведение искусства». Он-то думал, что, подойдя к стенду с мишенями, увидит только одну измочаленную мишень (то, с какой уверенностью стрелял капитан, не вызвало сомнений).

Кознов удовлетворил его любопытство. Он еще не выпустил пистолетов из рук. Снова сделав «македонский захват», он чуть-чуть развел стволы.

Жевка все понял.

– Значит, ты целился в одну мишень?

– Точно. У меня в руках был спаренный пистолет, если хочешь. Чтобы научиться так стрелять, я долго и упорно работал. Если бы ты знал, сколько патронов я перемолол... Но мне повезло с другом. Он работал на оборонку, и боеприпасы я черпал пригоршнями, – отшутился Кознов.

Жевка забрал у него свой пистолет. Повертев его в руках, он сказал:

– Ну, мое мастерство тебя, скорее всего, не заинтересует.

– Честно говоря, нет, – покачал головой Кознов. – Но если хочешь, я дам тебе пару уроков.

– Знаешь, – после непродолжительной паузы признался Жевка, – я и забыл, что мне говорил про тебя Гиндин.

– И что тебе говорил про меня директор клуба?

– Что ты мастер в двух ипостасях – по стрельбе и маскировке. Я сильно засомневался, поэтому забыл об этой двуликости.

«В этом плане ты не ошибся». Эстебан улыбнулся малость потерянному инструктору, но глаза за стеклами его очков остались холодными.

– «Если тебя не порвал в клочья – это победа». Я еще не достиг того возраста, чтобы обо мне так думали или говорили.

И снова этот рыжий капитан оказался прав. Примерно в таком ключе думал о нем Жевка в кабинете Гиндина. Но он же поменял мнение о капитане при первой же встречи с ним. И продолжал корректировать ошибки. Он работал над собой. И капитан видел его насквозь – вот что было удивительно.

* * *

Султан, прохаживаясь по гостиной генерала Трохименко, который в открытую стонал от гостей, мял в руках официальное письмо, как правительственную телеграмму с поздравлениями в дни траура. Так и было на самом деле. Он не знал, как отнестись к ней, к ее содержанию. Он бросил листок на стол со словами:

– Прочитай, что тут написано. Я как лошадь в тумане.

Смысл письма заключался в следующем: Олег и Ольга Ячевские приносили свои соболезнования Султану по поводу «трагической кончины» его дочери (дальше шли официальные сопли, стилизованные под скупые слезы) и приглашали его «в гости». Ни много, ни мало – в гости, что звучало по-дурацки мило. Остальное можно было домыслить без труда.

– Тут думать нечего, – сказал Марковцев, возвращая Султану своеобразный билет в «закрытый клуб Ячевских». – Все понятно. Президентская дочка хочет сгладить острые углы.

– О каких острых углах ты говоришь?

– Она перебила твою сделку, хотя официально за ней стоял генерал Баскаков.

– У-у, ненавижу их! – простонал Султан.

– Может быть, они понадеялись, что ты так же официально откажешься от предложения?

Вот это замечание Марковцева окончательно вывело Султана из себя. Он взревел как бык.

– Не дождутся! Я поперхнусь водкой, подавлюсь мясом – им назло. Ты прав: они прислали не приглашение, а отказ. Я хочу посмотреть на их вытянутые рожи. Ты со мной?

– Не думал, что когда-нибудь буду сидеть за одним столом с дочерью президента.

– Значит, да, – осклабился Султан. И добавил, вздохнув: – Мне необходимо хоть на день забыть о Кознове. Иначе я свихнусь. Кто тогда отомстит за мою дочь?..

Письмо было оформлено в строгом стиле. Название организации отсутствовало, но вместо него в левом верхнем углу значились имена и фамилия Ячевских, а в правом – номер телефона, с указанием кода, и адрес. Султан, дабы не потерять вот этот настрой, решительно набрал номер телефона и, ожидая ответа, смотрел на Марковцева.

– Ольгу, пожалуйста, – тоном, не требующим возражений, сказал он, когда на том конце провода ему ответил секретарь. – Это Султан Узбек.

И все. Просто его имени было достаточно. Оно отбило у секретаря охоту спросить, по какому вопросу обращается Узбек, на месте ли Ольга Ячевская.

– Одну минуту.

Ему ответили раньше. Щелчок, будто волшебница с досады сломала волшебную палочку, и в трубке раздался женский голос:

– Султан, рада слышать Вас. Что?.. Приняли?.. Просто здорово, что Вы приняли наше предложение. Мы сделаем все, чтобы Вы чувствовали себя у нас, как дома... В десять утра. Это наш стиль. Ничего, что так рано?..

Она говорила отнюдь не искренне. Можно было подумать, что она читает по бумажке, но все было гораздо сложнее – она наговаривала, и в ее голосе слышалось дерево. И вообще, по ходу подмечал Султан, так могли разговаривать два секретаря, два клерка, дабы добавить пышности, а когда и перца своей речи, выдавать себя за представителя верхов, – тогда как наверху избегают китча, за исключением реального случая, когда, застигнутой врасплох, попавшейся в свой же капкан, Ольге Ячевской приходилось изворачиваться. Султан даже представил, как она кусала губы, оставляя на стерильных зубах помаду.

Он послал благодарный взгляд Марковцеву. Его предположение подтверждалось с каждым словом Ячевской, и она произнесла их не меньше ста. Султан же ограничился десятью.

– Бабенка в шоке, – довольно рассмеялся он, закончив разговор. – А меня теперь может остановить только автомобильная катастрофа. Ячевская сейчас только о ней и думает. Не забудь предупредить, чтобы я перед встречей попудрил носик.

Марк не стал спрашивать Султана, зачем ему это. Отчасти он ответил на этот вопрос: он свихнется, если хотя бы на время не выкинет из головы Валеру Кознова, который даже ночью на звездном небосклоне напоминал о себе созвездием Ориона. В имении Ячевских Султан будет говорить только о покойном генерале Баскакове, и может быть, в своем лицемерии, он переплюнет хозяйку, одетую... Интересно, подумал Сергей, какой костюм она выберет для встречи восточного гостя?.. И как оденется сам Султан?.. По большому счету, ему было плевать на это. Он сказал: «Мне уже ничего не надо. Ни денег, ни контрактов, ни друзей, ни шлюх. Зачем мне все это? Деньги, друзья, контракты не помогут мне возвратить то, что я потерял навсегда».

«Я хочу отомстить».

Пожалуй, под пиджак он наденет кобуру с его памятным пистолетом Калашникова.

Глава 23

Толстый Вова и Худой Саша вчера вечером заприметили тринадцатую модель «Жигулей». Они работали под заказ, и этот трехдверный хэтчбек, рестайлинговая «восьмерка», соответствовал всем требованиям заказчика. Его стоимость – чуть за двести. Кому и зачем понадобилась эта «паленая дешевка», их не интересовало. Худой предположил, что кому-то «в лом угонять», вот и все.

Они работали вдохновенно и быстро, как всегда, распределив роли... не подозревая, что за каждым их движением следят внимательные темные глаза...

Со словами «криминальный талант виден по результату» Худой вооружился титановой сверткой. Принеся в жертву дверной замок, он провернул его. Распахнув дверцу, открыл капот, дернув за рукоятку привода. Не глядя на Толстого, он выбил замок зажигания из рулевой колонки. За этим резким звуком он не различил ворчания напарника. Тот попытался открыть капот, но тот был «парализован» блокиратором с электрическим управлением. Толстый был готов к такому повороту событий. Он вынул из широкой поясной сумки компактный гидравлический резак. Благо капот все же чуть приоткрылся, он просунул режущую часть в щель и перекусил трос. Через лобовое стекло поймал вопросительный взгляд Худого и отморзился ему жестом: «О'кей», потому что не смог бы перекричать орущую сирену. Он был профессионалом, поэтому пренебрегал элементарными способами. Он мог бы заткнуть глотку сирене, облив ее водой из бутылки или бачка с незамерзайкой, без которой по грязным зимним улицам столицы ездить было так же невозможно, как без бензина. Он вынул из кармана пенный аэрозоль и, открыв наконец-то капот, нажал на головку. Пара секунд, и сирена умолкла под слоем пены.

К нему присоединился Худой, на ходу вынимая из своего джентльменского набора приспособление, состоящее из катушки зажигания и коммутатора, соединенных между собой. Дальше он закрепил на аккумуляторе оба «крокодила», а разъем – к трамблеру вместо штатного. Выдернув реле стартера, замкнул колодку перемычкой. Запустив двигатель, колодку убрал.

Все. Они сделали основную работу. Валерию Кознову, который стал невольным свидетелем угона, оставалось только забрать трофей. И он вышел из-за укрытия, беря Толстого на прицел.

Тот не успел сесть в машину, а Худой, завидев Кознова, мог нажать на педаль тормоза, но только не газа: он бы никогда не бросил товарища в беде.

Толстый не поверил, что пистолет у грабителя настоящий. Наверное, и потому, что мужик с ним смотрелся комично – в это время суток, в этом подмосковном городке. Еще не все подвыпившие разбрелись по домам и вытрезвителям. Он был артистом по сути, и, прикрывшись рукой, спросил:

– У тебя ствол с кислотой, дядя? Я не нарисованный, понял? Я живой.

– Я так не думаю, – отозвался Кознов. – Ты мертвый.

С этими словами он спустил курок пистолета. Толстый опустился на землю с такой скоростью, будто его напарник сыграл с ним злую шутку: подцепил буксировочным тросом за ноги и газанул.

Еще один выстрел в Толстого, и Кознов перевел вооруженную руку, поймав в прицел Худого. Теперь, когда его напарник был убит, тот мог и рвануть с места. Но Кознов пресек эту возможность. Он выстрелил в угонщика через окно, благо стекло было опущено, находясь от машины в пяти метрах. И еще дважды спустил курок, сближаясь. Обойдя машину, он выбросил из нее Худого – как выбрасывают мусор. Заняв его место, он с пробуксовкой тронулся с места.

Хозяин машины выскочил во двор в одних трусах. В руках у него была палка с гвоздем. Два трупа не произвели на него особого впечатления – больше всего его заботил угон машины. Но когда он увидел на Толстом пояс с инструментами, а рядом с трупом Худого профессиональную свертку, он подумал: «Бог есть». Пусть он даже наказал двоих угонщиков руками третьего.

Кознов доехал на этой машине до 4-й дачной и свернул на дорогу, ведущую к пейнтбольному клубу. Сто метров, и он резко съехал с дороги. Включив первую передачу, провел переднеприводную машину внатяг вглубь леса. Еще сто метров, и он остановился и заглушил двигатель. Навсегда. Этой машине не суждено было тронуться с места.

Он вынул из кармана самодельную мину и вместе с пультом дистанционного управления положил в бардачок.

Почти все готово к тому, чтобы свернуть голову «кровнику» генерала Баскакова. Но вот сейчас, в этот неподходящий момент, Кознов остро пожалел о том, что у него, достигшего возраста того генерала Баскакова, который дал ему кров и будущее, нет никого, кого бы и он мог взять под руку, подарить надежду. Это был единственный изъян, который он не мог исправить.

* * *

С 52-летним Андреем Шаруниным Кознов познакомился неделю тому назад. Шарунин потерял работу на предприятии и теперь пере6ивался случайными заработками. Ему были знакомы такие моменты, но негатива, как сейчас, не вызывали. Ему было около тридцати, когда он впервые потерял работу на шарикоподшипниковом заводе и долго не мог устроиться по специальности. Выручала «железка». Он разгружал вагоны с цементом, с чем угодно, лишь бы платили. Иногда дневной заработок переваливал за пятьдесят рублей, иногда не превышал червонца. Сейчас на разгрузке не заработаешь; предлагают такие смешные деньги...

Об этом и многом другом Шарунин рассказал своему новому знакомому за кружкой пива в баре, и Кознов решил, что этот человек ему подходит.

За городом он выбрал один из дачных неохраняемых участков, заказал по этому адресу два десятка столбов и готовые секции штакетника. Купив в магазине ломы и лопаты, он привез Шарунина «на свой участок». Земля промерзла на полметра, но Шарунина этот факт нимало не беспокоил: Кознов заплатил ему не только за тяжелую работу, но вроде как и за бензин, как будто Шарунин был экскаватором. Он буквально наладил производство на этом убогом участке, разведя десяток костров; земля под ними оттаивала, и копать было не так трудно. Кознов помогал ему только в первый день. Другие три дня Шарунин работал один и даже был рад такому обстоятельству.

И вот сегодня они снова встретились.

– Может, в этот выходной поохотимся? – спросил Кознов.

– У меня ружья нет. А так... с удовольствием бы.

– Ну, ружье – не проблема, найдем. Есть отличное место. В воскресенье подъезжай на станцию 4-я дачная... часикам к одиннадцати. Я могу чуть задержаться, но твое ожидание окупится, поверь мне. У тебя есть одежда для охоты? Подойдет камуфлированная.

– Ради этого могу раскошелиться.

– Вот и славно.

Это было вчера.

Глава 24

...Населенный пункт, потерявший свое название в то время, когда в него вошли люди в камуфляже и техника, стал одним из главных объектов.

На окраине этого поселка собрались полтора десятка человек. Все бывшие военные, понимающие толк в маскировке; теперь им предстояло проникнуть в самую суть «гороховского» замысла и приступить к выполнению работ. То, что работы начнутся, ни у кого сомнений не вызвало, даже у Жевки, который наконец-то увидел и узнал, что значит хорошо стрелять; с тех пор, как Кознов показал ему мастер-класс, он видел в нем только инструктора по огневой подготовке.

Гиндин и Малышев, приглашенный первым на «презентацию», держались особняком от общей группы, но слушали нового инструктора не менее внимательно. Тот начал с азов.

– Маскировочное окрашивание применяется с целью искажения его внешнего вида, слияние маски по цвету и рисунку с фоном местности, образование на местности пятен, облегчающих скрытие объектов. Основными видами маскировочного окрашивания являются – защитная окраска, имитирующая и деформирующая. Макеты и ложные сооружения применяются для имитации войсковых объектов в тех местах, где их в действительности нет. В этом населенном пункте нам предстоит создать траншеи, окопы, ходы сообщения, наблюдательные пункты, укрытия. И все это заширмовать даже... – Кознов указал глазами и рукой вверх.

Малышев толкнул Гиндина локтем в бок и поделился с ним своими наблюдениями.

– Твой Горохов выглядит безгранично счастливым. Я бы сказал, как деревенщина, скачавшая на мобильник новый рингтон.

Кознов закончил предложение:

– ...даже от вездесущей воздушной разведки.

Малышев продолжал наблюдать, сравнивать и делиться с Гиндиным наблюдениями:

– Ого, куда его занесло! У него завышенная самооценка онаниста.

«Я здесь». Кознов мысленно улыбался. На базе. Считай, прошел проверку лично начальником «семейной охраны» Малышевым. Он получит достаточный доступ – не к документам, ему они не были нужны, – но к самой территории. Ни один документ не расскажет того, что можно увидеть собственными глазами. Но сколь долго он сможет продержаться в клубе? Он был обязан держаться до последнего.

Кознов продолжил:

– Населенные пункты сами по себе обладают отменными маскирующими свойствами, в первую очередь благодаря теням от домов, различных по цвету и яркости палисадов, дорог. Нельзя забывать и о скатах высот, оврагах, балках, канавах. Все это мы видим и здесь, включая заборы, стога сена. Все это является непросматриваемой преградой между средствами наблюдения противника. Они образуют поля невидимости.

– Шпарит как по написанному, – заметил Малышев. Он не мог удержаться от непосредственного контакта с «мастером маскировки». Плюс он ждал конкретного доклада от своих подчиненных; они по своим каналам собирали на Горохова информацию. И часть данных, с которыми ознакомился Малышев, уже нашла подтверждение. Обычная рутина. Малышеву это нужно было для того, чтобы спать спокойно. Быть неугомонным днем, когда все ощущения тебе подвластны, и спокойным, когда мысли и чувства принадлежат не тебе, а богу Морфею? Это ли не нонсенс? Но так устроен человек. Лично Малышев не был готов к тому, чтобы ворочаться и стонать ночами и по-идиотски счастливо улыбаться днем.

Он повторился:

– Пусть работает. И пусть не подведет наших боссов и ихних гостей, – на чеченский лад добавил он. – Они там чешутся в предвкушении чего-то новенького. Новаторы хреновы. А вообще...

Вообще, положа руку на сердце, мог сказать, что боссов больше всего интересовало то, что сам он сопоставил с «пиром во время чумы». И даже пошел в сравнении дальше, на что его подвигла реальность: «Продолжение банкета во время чумы». Так рвутся на выходные за город простые люди. Они разводят огонь, маринуют мясо, жарят шашлыки, произносят тосты; некоторые надираются в дым, некоторые берут в руки ружье и в лесу стреляют во все, что движется. Здесь то же самое. Но размах совсем другой. Под рев военной техники, мат и стоны «кибермутантов» с луками и ружьями, боссы влезут в шкуры главнокомандующих и будут наблюдать не показуху, а реальную схватку в почти реальной горячей точке. И трибуна у них будет мобильной. Они будут пить и закусывать, а некоторые и обжираться в самом центре боя, глядя на «кибермутантов» с их оружием, которое может присниться разве что с перепою, как на собственность, как на бойцовых собак. Раз в месяц эта полувоенная база, именуемая пейнтбольным клубом, превращалась в полувоенную дачу. Здесь вместо шампуров – вертела, вместо мангалов – кострища. И здесь каждый месяц новые гости. Малышев только вчера узнал, кто будет новым гостем. Он много слышал об этом человеке, но встречаться с Султаном Узбеком ему не доводилось. Этот жест со стороны его хозяев был и соболезнованием, и предложением Узбеку забыться. Также стоило говорить не о примирении, но о жесте доброй воли, поскольку Султан попал в такое положение не без помощи Семьи.

Прощание в «багровых тонах» – не для Малышева. Он еще раз критическим взглядом окинул капитана-мастера, готовившего этот поселок к невиданной презентации, и поделился своими впечатлениями насчет его внешности:

– Такое чувство, что капитан выбрил лоб, оставив только две полоски – брови. И вообще, видок у него глуповатый. Ошибка лаборанта. Сидел бы дома с такой рожей. Если будешь обыскивать его комнату, обращай внимание не только на лекарства из аптеки, но и на справку из больницы. Всего тебе доброго.

Глава 25

Жевка постучал в дверь и, услышав «открыто», вошел в комнату. Поставил на стол упаковку пива, открыл для себя и старшего товарища.

– Что смотришь? – спросил он, усаживаясь напротив телевизора.

– «Переменная облачность, возможно убийство».

– Хорошее название для фильма, – рассмеялся Жевка.

Он не скрывал своих симпатий к Кознову. Отчего-то сравнил его с булгаковским Азазелло. Может быть, потому что Кознов стрелял без промаха и не снимал темных очков, как будто в его светочувствительных глазах было заключено его мастерство. Зимой солнце было ярким, и сам Жевка был готов перенять эту манеру, но только чуть позже. Вернее, не сразу.

– Завтра повеселимся? – спросил он.

– Да, как и договаривались. Пора отдохнуть от дел праведных. – Так Кознов назвал работы по перепланировке поселка. Ему эта тема была хорошо знакома еще с военной службы. Впрочем, и Жевка разбирался в этом не хуже. Он в свое время проходил службу на объекте «Русь» по охране президентской дачи в Завидово. Из всех «штатных» спецназовцев клуба он считался самым авторитетным.

– Вставай со мной в пару.

– Как скажешь.

– Кстати, завтра не совсем обычный день.

– Что-то связано с погодой? Снег, возможно убийство?

– Будем совмещать приятное с полезным. Слышал, кто наши соседи?

– Ячевские. Родня президента.

– Они самые.

– Но вчера ты говорил, что дача Ячевских находится на территории клуба, но как бы локализована.

– Все так. Только у нас принято называть их соседями. С нашей стороны, а фактически с трех сторон, они защищены наглухо. От нас к ним даже муха не пролетит. Президента на даче обслуживают и охраняют около тысячи человек. Нас на порядок меньше, но и охраняем мы не президента.

– Так в чем заключается совмещение приятного с полезным?

– Раз в месяц Ячевские устраивают пикник – чаще всего у нас.

– Хлеб и зрелище?

– Ну да. Мы насмотрелись на них во, – Жевка провел рукой по горлу. – Что творится у них на даче, мне, честно говоря, плевать. Но покруче, наверное, чем у нас. Что-то наверняка скрывают от постороннего взгляда. Знаешь, в Завидово три дачи, хотя многие думают, что одна. Так вот, третья – Брежнева. Она опечатана. Стоит что-то вроде памятника. Дачу Ячевских мы чаще всего называем «семейным домом». Он был переведен из статуса резиденции в разряд государственной дачи. Следующее положение – аренда. На пятьдесят один год. Фактически дача перешла в собственность Ячевских.

– Там много интересного?

– Да что ты! Там и небольшая гостиница, и теннисный корт, и бассейн. Есть даже искусственное озера с форелями и стерлядями.

Жевка мечтательно улыбнулся. Как будто мог вернуться к озеру с форелью и стерлядью собственником.

Он вернулся к делу.

– Завтра Ячевские принимают гостей.

– Открытая информация?

– Когда для дела – пусть она будет хоть трижды закрытая. С утра объедем периметр, поставим заслон метров за пятьсот до рубежа... и начнем игру, – снова улыбнулся Жевка.

– Слушай, друг, у меня к тебе просьба. Понимаешь, хочу потренироваться с луком. Ты говоришь, что реально из него попасть можно с двадцати пяти метров. Завтра ты увидишь, что и с пятидесяти можно закрасить игральную карту.

Жевка усмехнулся.

– В этой «луковой» игре побеждает сильнейший. Я говорю о физической силе. – Жевка для наглядности согнул руку в локте и поиграл бицепсом. – Игра очень жесткая и спортивная. Не обижайся, ладно? Но ты больше тянешь на тренера.

Жевка не стал приводить пример, хотя он вертелся у него на языке. (Что касалось открытого намека капитана – «Если тебя не порвали в клочья – это победа», то он об этом забыл.). Его пейнтбольная команда по физике и выносливости не уступала регбийной. А новый член команды, буквально «со старыми дырками», действительно виделся наставником. Он был сильным, ловким, но до силы и ловкости тридцатилетних ему было далеко. Он был мудрее, но Жевка дорого бы дал, чтобы посмотреть, как мудрость натягивает тетиву блочного лука, сила которого составляла двадцать семь килограммов. Каждый выстрел – один подход к полуторапудовой гире... Сейчас Жевка, глядя на старшего товарища, мысленно разговаривал с ним; не мог произнести эти слова вслух, чтобы не обидеть его... И все же не удержался от примера.

– Стрелять из такого лука – все равно что из пистолета с метровым стволом. Или глушителем.

– Я слышал, что блочный лук отличается от обычного тем, что в крайнем положении сила натяжения тетивы резко уменьшается.

– А ты не промах, – одобрительно покивал Жевка. – Да, в крайнем положении натяжение гораздо меньше. На этом и строится одна из тактик ведения боя.

Он вернулся через несколько минут с луком и положил его на стол.

Лук и устройство «airow gun» были собраны. Собственно, сборка сводилась к креплению устройства двумя винтами в штатные отверстия алюминиевой рукоятки, где традиционно располагается палочка для стрелы. Сверху над стволом была расположена стандартная виверовская планка для крепления прицелов, целеуказателей или фонариков. На этом луке был установлен простой лазерный прицел.

В первую очередь Кознова заинтересовала трубка-магазин, идущая от затвора влево и вверх.

– Сколько шариков она вмещает? – спросил он.

– Десять, – ответил Жевка. – Оставь этот лук себе.

«Это я и хотел услышать», – подумал Кознов.

– Ну что, до завтра?

– Да, до утра не кантовать.

Он припомнил сегодняшнее утро. На специально отведенной площадке спортсмены отрабатывали упражнение «восьмерка». Оно было сложным физически и требовало предельной координации. Мишени уже были расставлены по кругу на разной высоте. Они были размером с пластиковую бутылку и имели свой номер; диаметр круга составлял двенадцать метров. В центре круга на расстоянии двух с половиной метров находились два флажка. Кознов не понял их назначения, пока в круг не вышел сам Жевка. Он словно отдавал должное Кознову, который накануне показал мастер-класс из пистолета Макарова. Жевка попросил Кознова помочь ему. «Что я должен буду делать?» – охотно согласился Кознов. «Просто называй номера на мишенях в произвольном порядке». Кознов назвал цифру «семь», затем «пять», «двенадцать». Жевка бегал вокруг флажков, описывая восьмерку, а Кознов продолжал называть номера мишеней. Припадая на колено и с разворота на мишень, Жевка выдавал серию из трех выстрелов. Поднимался и стрелял по следующей мишени, номер которой объявлялся Козновым. Последний без труда разобрался, в чем заключалась соль этого упражнения. Спортсмен учился стрелять, развивал координацию, привыкал к разбиванию поля на сектора. Закончив это, Жевка сказал, что есть и другие упражнения: коридор, дуэль, к примеру.

Сейчас Валерий остался один. На ночь он всегда закрывал дверь на ключ. Сегодня была особенная ночь. Ее будет отчаянно не хватать. Оттого он будет цепляться за каждое мгновение, как за одежду, стараясь удержать ее. Он отдавал себе отчет в том, что эта ночь может оказаться последней.

Из тайника в матрасе он достал несколько предметов, среди них и упаковку оконной замазки, и разложил их на столе. Присел за стол и осторожно развернул пакет с крупным кристаллическим порошком. Это был гексанитробензол – одно из самых мощных взрывчатых веществ. Последние два или три года он хранил небольшой запас гексанитробензола. Его получают несколькими способами и сначала кипятят тринитробензол с железными опилками и соляной кислотой. Еще несколько циклов, и кристаллы промывают и перекристаллизовывают из сухого хлороформа. У гексанитробензола высокая теплота разложения и бризантность. В основном он применяется в геологоразведке.

Именно его применение открыло путь к созданию миниатюрных гранат большой разрушительной силы. Чтобы превратить универсальный лук, стреляющий пейнтбольными шариками, в грозное оружие, Кознову нужно было изготовить десяток гранат, которые бы формой не отличались от пейнтбольных.

Он смешал кристаллы гексанитробензола с порошком циркония, и у него получилась поистине гремучая смесь, от применения которой отказались военные и открещивались террористы всех мастей. Чтобы придать взрывчатому веществу форму, он воспользовался пластичным материалом. А когда у него получилась однородная смесь, которую он в шутку назвал «ка-4» (по первой букве своего имени и по аналогии с пластиковой взрывчаткой «си-4»), он взял за образец пейнтбольный шарик и через пару минут получил точную форму, которая отличалась очень высокой фугасностью и большой скоростью детонации.

Он прикурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся. Потянулся было к банке пива, но отдернул руку, словно ожегся. Его успокоил сам пластичный материал, с которым он работал, создавая образ чего угодно, только не разрывного снаряда. Казалось, в его руках рождались сферические капсулы, начиненные желатином, краской, назначение которых – вырваться из ствола маркера со скоростью девяносто метров в секунду и шутихой разорваться, попав в цель.

Из другого пакета Кознов извлек десяток миниатюрных двухтактных детонаторов. А если быть до конца точным, детонаторы были трехактными. Первый цикл заключался в том, чтобы привести это взрывное устройство, которое своим взрывом вызовет детонацию основного заряда, в рабочее положение. И это была самая простая задача. Кознов вынул из шариковой авторучки стержень и проделал им отверстие в шарике, потом вставил в него детонатор, диаметр которого составлял всего три миллиметра; это не считая головки, которую сам Кознов называл заводной по той причине, что сам детонатор внешне походил на заводной механизм ручных часов.

«Никогда не откладывай на завтра то, что можно седлать сегодня». Он последовал этому совету, чтобы закончить начатую работу еще до полуночи.

Он нажал на головку наконечником шариковой ручки и резко отпустил. Силы пружинки хватило как раз для того, чтобы поставить накалывающую иглу капсюля из безопасного в нейтральное положение. Теперь, когда Кознов аккуратно скрыл отверстие под тонким слоем замазки, было достаточно уронить эту миниатюрную гранату, чтобы поставить ее на боевой взвод. Следующий толчок и вызывал детонацию основного заряда.

Изготовив десять гранат, Кознов освободил магазин-трубку лука от пейнтбольных шариков, заменив их боевыми зарядами. Перенес лук на кресло, прислонив его к спинке. Затем передумал. Лук не мог сам собой упасть на пол, что означало бы постановку на боевой взвод хотя бы одной гранаты. Тогда при выстреле ствол лука разорвало бы у него в руках. Он четко разграничил два процесса: сам выстрел означал посыл гранаты к цели с одновременной постановкой ее на боевой взвод; воспламенение запала и взрыв гранаты происходил мгновенно при ударе гранаты о препятствие. Детонатор срабатывал независимо от того, каким местом граната ударилась. И в том и другом случае усилие срабатывания требовалось незначительное.

Он вынул из тайника автомат. Отрегулировав длину ремня, перекинул его через плечо и скрыл под курткой. Два запасных магазина уместились во внутренних карманах. Оставив включенным ночник, он вышел из комнаты.

Кознов действовал уверенно, изучив распорядок дня в клубе, или режим работы, что было правильнее. Здесь редко кто засиживался допоздна. Обычно в начале первого ночи все, включая и гостей, негласно принимавших распорядок, спали. Отдых здесь был активный, под стать тяжелой работе, и по-настоящему отдохнуть можно было ночью. Непривыкшие к такому распорядку буквально отрубались, и добудиться утром их было тяжело.

Под покровом ночи Кознов пробрался до самой границы с имением Ячевских. Сейчас он напоминал диверсанта из далеких 60-х годов. Впереди рубеж, охраняемый пограничниками, он думает о тех простых вещах, которые зачастую приходят в голову перед необходимостью следовать намеченным планам, когда чувство ответственности не перевешивает все остальные. Кем бы он ни был, кем бы его ни считали другие, но он выполнял свою работу. В конце концов, он зарабатывал на жизнь, и в этом плане не отличался от сотен миллионов других людей.

Завтра чета Ячевских будет принимать гостей... Кознов вздохнул с улыбкой – коротко, как будто грустно усмехнулся.

Он нашел и мысленно отметил все уязвимые места в охране этого ключевого объекта как подступа к главному, о чем служба безопасности не подозревала. Кознов словно взглянул на эту проблему свежим, незамыленным взглядом.

Он нашел отличное место для схрона. Спрятав в углублении оружие, он замаскировал его сверху ветками, припорошил снегом. Посмотрев на часы и отметив время, взял обратное направление.

Еще до того, как его официально признали умершим, он нередко просыпался с одной и той же мыслью: называл себя по имени и фамилии. И никогда – по отчеству. Он не мог объяснить этого. Наверное, он похоронил ту часть себя, которую смог. Отчество забыть было легко по той причине, что его редко называли по имени-отчеству. Третья часть его полного имени как будто отмерла, отвалилась сухой веткой. Если он и жалел об этом, то чуть-чуть и только изредка, во времена внезапных и коротких, как икота, приступов меланхолии. Он научился гасить их, как если бы действительно подавлял икоту, набирая воздух и задерживая дыхание. И вот вчера он снова проснулся с той чуточку тоскливой мыслью, которая не давала о себе знать много лет, и реально ощутил поступь сумасшествия: «Кознов. Я Валерий Кознов». И лишь тряхнув головой и прогоняя остатки сна, с облегчением вздохнул. Даже нашлось место для шутки: «Конечно, я не Валериан Куйбышев».

Глава 26

«Пять сегодня. Пять сегодня». Звучало это по-хипхоповски. Но именно в таком ключе встретил Жевка новость о том, что гостей у Ячевских сегодня – раз два и обчелся. Слава Богу, нет среди них старперов, а только молодые люди. «Пять сегодня».

Пейнтбол по сути своей – военная игра, навороченная «Зарница». У Жевки язык чесался спросить у парней: «Из вас кто-нибудь в армии служил?» У другого контингента он спрашивал: «Боевой опыт имеется?» Отличные результаты показывали парни, которые прошли горячие и не очень точки. Кто-то из них шел в клуб, чтобы частично восстановить атмосферу боевого братства, а остальное, как сказал один из них, «лишь тлен». И он был прав.

– Сегодня необычный день. – Жевка походил на тренера мини-футбольной команды в раздевалке. Он прохаживался, заложив руки за спину, бросая короткий взгляд то на одного, то на другого блатного мальчика. В который раз отметил, что «атмосфера боевого братства» брала их за горло и не позволяла выползти наружу избалованности. Они один в один походили на салаг, впервые примеривших военную форму. Но от последних они отличались тем, что когда-то нашли свои имена в великой Книге судеб. Боги, спустившиеся на землю, как-то подумал Жевка.

Он продолжил, повторившись:

– Сегодня необычный день. Сегодня все мы, а нас будет десять человек, не расстреляем и пятисот шариков.

– Почему так мало? – спросил невысокий крепыш лет семнадцати. – Краска на складе кончилась?

– Как вас зовут?

– Борис. Борис Моршнев.

– Племянник Олега Сергеевича Ячевского, как я понимаю.

– Да.

– Отлично. Вам, Борис, как и каждому из вас, впрочем, я дам столько пейнтбольных шариков, сколько вы сможете унести. Вопрос в другом: сможете ли вы их расстрелять?

– Легко. Я не в первый раз в пейнтбольном клубе. Стрелял из маркеров очередями...

– Назовите клуб.

– «Подгорное».

– Знаю такой. Заброшенное здание, бывший дом отдыха, три уровня, крыша и подвал. Кто еще в каком клубе стрелял очередями?

– Я.

– Представьтесь.

– Николай. Я дважды был в «Лесном».

– Действительно, площадка – лесной массив, – покивал Жевка. – Удобный круглогодичный бетонированный и асфальтированный подъезд, парковка на двадцать пять автомобилей. Зона отдыха. Там вы отпраздновали победу или запивали горечь поражения, так?

– Да.

Жевка снова заострил внимание на племяннике Ячевских.

– Значит, вы стреляли из маркеров очередями... Попробуй вот это. – С этими словами Жевка, перейдя на «ты», появился в помещении с луком.

Все пятеро ахнули так громко, словно в подтрибунное помещение стадиона проник многотысячный гул фанатов, увидевших исполнение штрафного; он был выполнен мастерски, красиво, однако мяч в сетку не попал. Лук в руках инструктора показался им громадных размеров, наверное, и потому, что Жевка натянул тетиву, и шток поршня, заменяющего стрелу, был готов вырваться из углепластикового цилиндра. В движение пришли резиновые виброгасители, по лицам пробежался лазер...

– Ух ты... – только и смог выговорить Борис. Он бросил завязывать шнурки кроссовок – старых кроссовок, в которых он виделся тертым калачом. Как ребенок, он протянул обе руки к оружию.

Жевка, видавший всякого, весело рассмеялся.

– Всему свое время, – тактично отказал он. И вернулся к теме разговора: – Тому из вас, кто сможет выстрелить, а значит, натянуть тетиву пятьдесят раз, я подарю набор «airow gun».

Борис расставил все по своим местам:

– Я сам куплю такой быстрее, чем вы мне его подарите. – И полез за сотовым телефоном.

Жевка не стал его останавливать.

– Помните, я сказал, что у нас необычный день? Он необычен вдвойне. На нас возложена ответственная миссия. Мы заступаем на охрану гостей, среди которых и ваши близкие. Так что это не учебная акция или там спортивное состязание. По мере сил будем сочетать приятное с полезным.

Когда все пятеро переоделись, он подозвал их к широкому столу, покрытому обыкновенным картоном. Вручив каждому комплект, состоящий из лука и эйроу-гана, он на примере одного показал, как нужно собирать все это вместе. Парни оказались смышлеными и справились с заданием за полчаса.

– Никаких привилегий, – туманно намекнул он.

Что значили его слова, выяснилось чуть позже.

* * *

Облачение Ольги Ячевской превзошли все ожидания Сергея Марковцева. Хозяйка предстала перед гостями в одежде для верховой езды. В рединготе и шейном платке, который придавал ей шарма, в шапочке-даунке, которая ставила все на места, она похлопывала хлыстом по утепленным бриджам, задевая верхний край кожаного сапога. В другой ее руке, обтянутой белой перчаткой, был бокал с искрящимся на ярком солнце шампанским.

Она стояла так, чтобы не замечать гостей, приближающихся со стороны бассейна и парковки, – как бы не замечать, и это было заметно даже слепому. Было непонятно, с кем она разговаривает и на кого хочет произвести впечатление, – на горстку мужчин, пара из которых была кавказской наружности, или на красавца коня, из ноздрей которого вырывался пар, а со стороны казалось – дым; он действительно был сказочным.

– Она счастлива, – Султан вполголоса делился с Марковцевым впечатлениями. И сам себе он показался свободным. Хотя бы на время он свернул с «тропы войны»; рядом только Марковцев, который ненавязчиво заменял ему телохранителя и водителя в одном лице. – Она счастлива, – повторился Султан. – Ночью рядом похрапывает муж, днем – лошадь. Смотри, смотри, как она демонстрирует внешнюю утонченность, свою принадлежность к финансовой верхушке. Но внутри она не того класса, не дворянского. Странно видеть человека, которого прогнали от пивного ларька, а он, обидевшись, без разбега взял сумасшедшую высоту. Согласен со мной?

– Ну да, – ответил Марковцев таким тоном, будто эта речь Султана ему уже порядком надоела. В отношении его он был оракулом.

– Думаешь, она уже прокатилась на лошади?

– Это конь.

– А ну да, как же я сразу не заметил.

– Если прокатилась, то пойдет переодеваться, в общем, тянуть время. Чтобы его как можно меньше осталось для нас.

– Интересно, она предложит нам остаться на ночь?

– Это было бы рискованно с ее стороны. Ей лучше помолчать. Иначе ты останешься тут навсегда.

– В точку попал.

Краем глаза Ячевская давно заметила Султана Узбека и его спутника, но повернулась к ним, когда Султан, уподобившись ей, мог сбить ее, зазевавшись. Надо ли было отдавать ей должное или нет, но она не выразила удивления. Всем видом она давала понять, что ждала гостей; Марковцева она одарила коротким взглядом, и он показался ему передышкой.

Ячевская передала бокал спутнику и, стянув перчатку, по-мужски поздоровалась с Султаном. Пожимая ему руку, опять же бросила взгляд на Марка и кивнула, и это означало, чтобы тот лично на рукопожатие не рассчитывал. Султан не был согласен с таким положением дел. Он указал на своего спутника и представил его:

– Сергей. Мой компаньон. В области «дружба народов».

Она и Марковцеву протянула руку – ухоженную, с длинными ногтями, атласную на ощупь.

Они прошли в зимний сад. Султан и Ольга впереди, Марк и еще трое мужчин, с которыми он обменялся приветственными кивками, следом. В середине колоннады Марк оглянулся.

То, что открывалось взору непосредственно из колоннады, в тени которой находились столики (даже сейчас, зимой), не походило даже на самый большой, поражающий воображение бассейн. Первое, оно же верное ощущение, – это море. Безбрежное, поразительного изумрудного цвета. Не водная гладь, похожая на лицо после пластической утяжки, а рябоватое, вечно неспокойное. А если смотреть на здание, то оно в прямом и переносном смысле слова утопало в хвое. Это был остров посреди безбрежного моря. Сколько было денег вбухано в этот проект («море-то» с подогревом) – неизвестно. Стоил он их? Да. Это было красиво, смело, дерзко. Как и все, к чему прикасался ум семьи Ячевских. Они не только мечтали о том, о чем нельзя было даже думать, – они материализовали мечты. Дерзкие и красивые.

* * *

Дмитрий Малышев возвращался из Тулы в Москву. Он немного опаздывал на ежемесячное мероприятие. Впрочем, заметил он, его боссам капелька ожидания не повредит: чай, не из Бурбонов. Они находились в особо охраняемой зоне, где риск споткнуться был выше, чем подвергнуться покушению на жизнь. Тем более что они недолюбливали явной опеки. А скорее, перестали замечать присутствие телохранителей (на сегодняшнем мероприятии их было десять: восемь непосредственно на даче и два в клубе). Вот пусть и думают, что начальник службы безопасности где-то рядом. Он не припомнил случая, когда бы кто-то из них всполошился: «А где начальник охраны?» Но и в этом случае нашелся бы тот, кто сбился бы на классику: «Охраняет».

Малышев проехал поворот с указателем на Ясногорск, однако, накрутив на спидометр еще с полкилометра, вернулся к перекрестку. До Ясногорска было не больше двадцати километров, и для его неукротимого «Порше» кроссовера, для которого была разработана абсолютно новая тормозная система, это нельзя было назвать даже крюком.

Что он знал о Ясногорске? Расстояние от трассы М2. До 1965 года назывался Лаптево. Население не больше двадцати тысяч.

Как и многие, он не любил незаконченных дел. А в деле Алексея Горохова, которое он посчитал закрытым, все же просматривалась щель. И вот сегодня ему выпал шанс лично подышать на штамп и присобачить его к последней странице дела: закрыто. Он снова в свойственной ему манере подумал: «Еще не перевелись живые люди, с которыми можно было посплетничать о мастере перевоплощений».

Малышев обладал отменной памятью. Он нашел дом Горохова, не заглядывая в бумаги; небольшая часть их лежала у него в перчаточном ящике. Эта двухэтажка напомнила ему здание железнодорожного вокзале Ясногорска, мимо которого он проехал несколько минут назад: стены желтого цвета, крыша традиционного коричневого.

Он припарковал машину впритирку с песочницей, тихо и в стиле рекламы порадовавшись за жителей этого аккуратного дворика: «Ничего себе! Все детям». Тут были и качели, и карусель с «ручным приводом»; на таком барабане, как этот, Малышев в детстве, держась за штангу, набегал не один десяток километров. Видимо, теплотрасса проходила под детской площадкой, и снега на ней не было.

Малышев, прихватив тощую папку, закрыл дверцу «кайенна» и вошел в подъезд. Для начала позвонил в квартиру капитана Горохова, будучи уверенным, что соседка, силуэт которой он заметил в окне на втором этаже, продолжила наблюдать за ним в дверной «глазок». Глянув на часы, он позвонил в другую дверь. Приличие соседки измерялось парой мгновений. Она открыла дверь и застопорила ее ногой. Стоя в проходе, она дожидалась приветствия. Малышев поздоровался и спросил, не знает ли она, куда ушел Алексей Горохов.

– Уехал, – тотчас отозвалась женщина, возраст которой Малышев определил как пенсионно-неопределенный. – Уехал в столицу. Работать.

– На заработки, значит.

– Вы меня не поняли. Его снова призвали на службу. Он же военный.

– А что конкретно он сказал, когда уезжал? Он специально вас предупредил?

– Я присматриваю за его квартирой. Почту забираю – он «Известия» выписывает, единственный из нашего дома. Алексей Михайлович сказал... – Женщина пошевелила губами, дословно припоминая фразу: – «Мне светит работа по специальности».

Она назвала дату, которая точно соответствовала прибытию Горохова в клуб. Она еще что-то сказала, но Малышев пропустил ее слова. И вдруг встрепенулся.

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, что оба очень похожи.

– Нет, до этого.

– У Алексея Михайловича был гость. Я подумала, что брат. Очень похожи. Оба рыжие, бровастые. В тот вечер он заходил ко мне. Не покачивался, но я заметила: хорошо приложился. К бутылке, – уточнила она, засомневавшись в умственных способностях Малышева.

Не зря Малышев прихватил с собой фотографию Горохова, сделанную на базе. Он показал ее соседке. Та моментально кивнула:

– Да, это он.

Малышев выдохнул. Не облегченно, но с чувством завершенной работы. Теперь ему здесь было делать нечего. Он поблагодарил соседку, сел в машину и поехал в обратную сторону.

Но, как это нередко бывает, червь сомнения начал точить его сердце. Он что-то пропустил из рассказа соседки, но что именно? Конечно, в первую очередь его насторожил гость («тоже рыжий»). Может быть, действительно брат? Родных братьев у Алексея Горохова нет, тогда двоюродный?.. С другой стороны, если бы Горохов был брюнетом, то Малышев избежал бы мучающего чувства: «Оба брюнеты». Или блондины. Но соседка даже не засомневалась, опознав Горохова по фотографии. «Да, это он».

* * *

В этот раз Сергей Марковцев не стал предупреждать Ханкина – где он и Султан Узбек, куда они собираются. Что толку? Казалось, полковник ГРУ записывает телефонные звонки своего коллеги и «подшивает» их к делу, для отчетности. Марк полагал, что очень точно, пусть даже на эмоциях, он выразил свою мысль, и случилось это в богатом доме генерала милиции Трохименко. «Военные разведчики реально оценили обстановку: я вам ничем не помогу, а вы можете спасти и меня, и репутацию ГРУ, попади я в руки грузинской контрразведки. Вы руководствовались паникой, или паника взяла вас за горло, а вами правил трезвый расчет ГРУ. Они там моментально сработали. Честь и хвала им».

И вот сейчас, как будто Ханкин, как аист, пролетал над крышей резиденции, раздался звонок от него. Марк недовольно сморщился, но на звонок ответил:

– Да?

– Ты где?

– Я на пикнике, мамочка. Извини...

Ханкин перебил его, предчувствуя неприятности и по ходу корректируя вопрос:

– Где вы?

– У Ячевских на даче.

Ханкин грязно выругался и повесил трубку.

– Кто звонил? – поинтересовался Узбек.

– Леша Ханкин, – ответил Марк, как будто речь шла о приятеле. – Выговорил за то, что не поставили его в известность. Знаешь, я начал понимать Ханкина. Логика его проста, как сон рыбы: если не ты притянешь к себе Кознова, то я-то наверняка.

Султан тотчас забыл об этом разговоре.

* * *

Ханкину уже некогда было согласовывать действия со своим напарником. Он взял чехол с «винторезом» и, пытаясь унять тик под глазом, сбежал вниз по ступеням. Его машина – приемистый «Ауди»-автомат – стоял у подъезда. Бросив винтовку на заднее сиденье, Ханкин сел за руль. Минуту прогрев двигатель на холостых оборотах, резко тронулся с места. Выезжая со двора на проезжую часть, отметил время и скрипнул зубами, снова и снова посылая проклятья в адрес Марковцева.

Он четко представлял, где находится резиденция Ячевских. Сначала ему нужно будет выбраться из города, выехать на трассу М2... Потом миновать съезд на разрекламированный, однако пользующийся славой «полузакрытого», пейнтбольный клуб «имени Гиндина» – так его иногда называли, – а следующий поворот налево, где установлен знак проезд запрещен, – это и есть начало дороги к резиденции.

Глава 27

...Они походили на гладиаторов перед битвой. Экипированные, возбужденные предстоящей кровавой схваткой, «кибермутанты» смотрели в одну точку – на пробивающийся в это помещение луч света. Дверь была плотно прикрыта, но солнце нашло щелку. Свет лампы перед ним – ничто. Никто его не замечал, как будто внутренность здания освещалась нимбами бойцов.

«Курсанты» дышали тяжело, действительно как перед схваткой, готовые рубить и головы противника, и пальцы, опущенные сановной публикой: «Заслуживает смерти!».

Это преддверие игры было реальнее самой реальной действительности. Они стояли словно у двери в другой мир, в другое измерение, в прошлое, которое непостижимым образом перемешалось с настоящим.

Одетые в камуфлированные комбинезоны, охранники клуба приступили к проверке. Руководил ими лично Эдуард Ткаченко. Он каждого встречал стандартной предостерегающей фразой:

– Никакого колющего оружия. Никакого огнестрельного оружия. Кто хочет облегчить нам работу – оружие на стол!

Первым шел Жевка. Он был выше, тяжелее и сильнее каждого, кого он оставил за своей спиной. Его униформа – это обычный комбинезон, но буквально застиранный, выцветший, со следами несмываемой соли, шрамами-заплатками. Его ботинки были такими же боевыми, как резина внедорожника, выброшенная на свалку. Его металлическая маска блестела, как будто была отполирована тяжелым дыханием. Он вызывал уважение. И пара охранников из службы безопасности Ячевских, невольно втянутая в игру, относилась к нему соответствующим образом. И только.

– Оружие на стол! К стене! Руки за голову! Ноги на ширину плеч!

Проворные руки, знающие свое дело, обыскали Жевку. Он был чист, не считая «скифа» и пары обойм к нему, пейнтбольное оружие, вода, запас желатиновых шариков. Ткаченко не удержался от незаметного дружеского шлепка по спине Жевки, с которым его связывали приятельские отношения, равно как и от реплики:

– Я тебе обязан. Сегодня ты выполняешь мою работу.

– С тебя поляна.

– Это само собой. Следующий!

Этой командой начальник охраны клуба проводил Жевку дальше по проходу и поставил на его место очередного.

– Оружие на стол!

Борис Моршнев выполнил команду. И не удержался от реплики:

– Хочешь проверить мою простату?

– Сынок, – горячо дыхнул ему в ухо Ткаченко, – эти киношные перлы я слышал миллион раз от людей покруче, чем ты и твой папаша вместе взятые. Здесь моя территория, за порогом твоя. Но тебе прежде нужно добраться туда. Понял?

– Да.

– Молодец. А вечером, если захочешь, поговорим про секрет твоей предстательной железы, – сострил Ткаченко. – К стене! – продолжил он громче. – Руки за голову!.. Следующий. Оружие не забудь.

Даже эта процедура доставляла удовольствие всем – и охранникам, и бойцам, включая «курсантов», она была неотъемлемой частью спектакля.

Валерий Кознов стоял восьмым по счету. Хотя реальное его место – последнее. Но «кибермутанты» с уважением отнеслись к его возрасту, только что не поставили первым. Но в масках, шлемах, очках (кто-то предпочитал прозрачные стекла, кто-то затемненные) они были равны, не имели возраста, как не имеет веса оторвавший от пола ноги боксер.

Главное выплыло только сейчас. Кознов находился среди бойцов этой смешанной группы, в двух шагах от своей цели.

Он смотрел на охранника через темные защитные очки. Его дыхание вырывалось через прорези полузабрала, защищающего только нижнюю половину лица, с натугой, как фарш через решетку мясорубки. Его голова была склонена, как если бы он смотрел на руки телохранителя, ощупывающего оружие, – но смотрел он ему в глаза, и его взгляд нельзя было отследить за темными стеклами.

Ворчание, прорезавшееся из Ткаченко, не подходило к его румяному лицу:

– Ох уж эти эйроу-ганы!.. Поменял ствол – и получил оружие двадцать второго калибра. Начальная скорость пульки – двести метров в секунду. И с первого взгляда не отличишь. Первый признак – трубка для шариков. Второй – калибр ствола.

Он, прищурив один глаз, дурашливо заглянул в самую глубину ствола, на дне которого затаилась смерть. Но он, даже если бы закрутил в спираль все свои извилины, не смог бы представить, как может выдержать алюминиевая трубка «пулю» 71-го калибра.

Кознов много лет находился в розыске, проходя в оперативных сводках как особо опасный преступник, – но еще ни разу его никто не обыскивал. Странно не то, что по тебе шарят чужие руки, а новые ощущения – с оттенком наверстывания упущенного.

– Оружие не забудь. Следующий.

Кознов прошел вперед, оттеснив плечом Бориса. Став рядом с Жевкой, он одобрил его решение разобрать лук. С ними категорически не были согласны «курсанты»; они были готовы нести это оружие с натянутой тетивой.

За этой дверью призывно взревела силовая установка бронетранспортера. Здание дрожало, как будто мимо проносился грузовой состав. Вот она составляющая игры, не менее волнующая, чем основная.

Жевка открыл дверь и, посторонившись, отдал команду на полувоенном языке:

– Выходим! Выстраиваемся перед БТРом!

Он прошелся вдоль шеренги.

– На первый-второй рассчитайсь!.. Первые номера занимают левый борт, вторые – правый. Инвалидов и беременных ждут внутри машины теплые сиденья.

Таковых не оказалось, и Жевка отдал команду «По местам!»

Бронетранспортер нещадно чадил, как будто оба его двигателя заправили мазутом. Во время посадки бойцов водитель пару раз газанул на холостом, заставив поторопиться и побледнеть даже самых стойких.

Жевка занял место на броне последним и, прислонившись к башне, по рации передал водителю:

– Давай, поехали.

Земля была мерзлой, тем не менее казалось, что колеса бронетранспортера пашут податливый грунт, увязая в нем наполовину. Это была плавающая, с круговым бронированием, четырехосная, со всеми ведущими колесами машина. Водитель вел эту «семидесятку» так, как будто следовал за танками.

Бойцы выглядели на броне отчаянными головорезами. В общем и целом, с точки зрения безопасности, этот шаг можно было посчитать выверенным психологическим ходом и с соответствующим названием – «Дневной дозор». Неважно, чем вооружены дозорные, важно, что они – заслон перед злоумышленниками. Даже камешек в ботинке на дает нормально ходить.

БТР недолго коптил небо и пахал землю. Он влетел на опушку и неожиданно продемонстрировал, какие должны быть тормоза у любого транспортного средства. Он встал как вкопанный. Это с сорока километров в час. Из десятка бойцов только половина удержалась на броне, остальные, включая Жевку, повалились на мерзлую землю. Механик-водитель не получил по полной лишь потому, что лук у командира был в «походном» положении и не сломался. Остальные красовались – перед собой, товарищами, любым невидимым взглядом; не каждый день увидишь бронетранспортер с бойцами, экипированными как спецназ, но вооруженными луками. Казалось, распахнулись врата времени, пропуская гостей из будущего сейчас и сюда, когда еще не было атомной войны...

Жевка поднялся с земли, похлопал себя по наколеннику, который защитил его от травмы, внимательно осмотрел лук и своеобразный колчан, в котором хранился эйроу-ган. Его облегчению не было предела. Он послал Богу короткую благодарность и мысленно осенил себя крестным знамением. И это стало барьером, который не позволил злости овладеть им. Он отчетливо представил себе механика-водителя: «Пусть живет».

Жевка поднял глаза. Но не смог заметить обеспокоенности на лице старшего товарища.

Кознов сам еле удержался на броне – значит, был более ловок, опытен, – но главное – он сумел удержать чехол с насадкой и с трубкой, заполненной миниатюрными гранатами. Если бы она упала и ударилась о мерзлую землю, он бы лишился вспомогательного оружия, оружия, на которое он настроился и отчасти построил на этом план. Он был не рискнул выстрелить, а точнее – сыграть в русскую рулетку: что наган с одним патроном в барабане, что лук, в обойме которого пусть даже одна ставшая на боевой взвод граната (вторая, шестая, а может, первая?). Только теперь он, ощутив холод брони на теле и студеный воздух внутри, осознал безрассудность своей ставки. Но только на миг. А когда опасность миновала, его состояние и настрой заняли прежние позиции.

Жевка, заметив замешательство товарища, крикнул:

– Что с тобой?

В это время рев бронетранспортера упал и Кознову в ответ не пришлось надрывать голосовые связки. Он свел все к шутке:

– Что сделаем с водилой? Повесим?

– Повесим за яйца.

Жевка не сразу сообразил, что вокруг еще девять человек. Также он не мог понять, почему Кознов действует на него магическим образом. Еще вчера он думал про него: «ко двору пришелся», и звучало это сухо, – сегодня же он вдруг посмотрел на это с высоты того возраста, которого достигнет еще не скоро, отвечает на вопрос «с кем бы ты хотел встретиться?»: «С одним человеком... Но это невозможно. Его уже нет на этом свете...» Странно, очень странно.

Надо отметить, что такие... даже не мысли, а общее настроение пришло к Жевке поутру, едва он проснулся. Оттого сложилось тягостное ощущение, знакомое каждому: он не мог вспомнить ту часть сна, которая являлась ключом ко всему сновидению. И он долго пытался вытащить из глубины подсознания этот код. Потом это настроение сменило другое, и вот сейчас оно вернулось.

– Строиться!

Он привычно прошелся вдоль шеренги, хмуря брови и бросая взгляд на стену леса, которая без листвы виделась санитарной зоной, как раз пригодной для вырубки. Это и была санитарная зона. Сразу за ней – основные владения Ячевских.

– Если мы нашумим, то это будет только на пользу безопасности наших соседей, – подчеркнул Жевка. – Если и причиним им неудобство, то незначительные. Но некоторые из гостей точно будут знать, что их дети рядом. – Жевка предостерег Бориса Моршнева жестом руки. – Я еще не закончил.

На самом деле сказать Жевке относительно безопасности было нечего и он приступил к практической части – собрав свой лук.

– Натягивать тетиву нужно на относительно безопасном расстоянии, а это, как показывает практика, пятьдесят метров. Лук становится на «боевой взвод» – удерживать его легче. Все, бежим в атаку, стараясь подойти на минимальное расстояние. Противник бежит навстречу. Оптимальная дистанция для выстрела – двадцать, двадцать пять метров. С большего расстояния трудно попасть в цель...

Валерий Кознов не слушал инструктора. К этому моменту Жевка и его манеры ему порядком надоели. Он был так близок к цели, что не видел преград на своем пути.

Изначально этот важный этап операции виделся ему по-другому, но события откорректировали его до состояния «то, что нужно».

– Алексей... Алексей Михайлович!

Он не сразу сообразил, что обращаются к нему, капитану Горохову.

– Да?

– Увидел что-то в лесу?

– Ветер.

– Что?

– Я говорю, скорость ветра сейчас идеальная для постановки дымовых завес. Порывов не ожидается...

«...возможно убийство».

– О, наш капитан сел на любимого конька. Пяти парам здесь тесновато будет. Возьми в пару Бориса. Проинструктируй его.

* * *

Двадцать километров пролетели за окном землей, мерзшей без снега. Вместо привычных заносов и сугробов черные горбы и кочки, как будто в середине снегопада землю пропахали раскаленным плугом. Малышев включил сигнал поворота, пропуская машины, мчащиеся в северном направлении и в большинстве своем с региональным номером 71. Бросил взгляд на сиденье пассажира, на которое он, садясь в машину, бросил файл с документами и фотографией Горохова. Открыл бардачок и вернул папку на место; когда закрывал крышку, встретился взглядом с капитаном-инструктором. Фотография была глянцевой, но матовый файл делал ее тисненой, и лицо человека на снимке покрылось шагреневой кожей. Гость. Соседка говорила о госте, а он почему-то в последний момент снова вернулся к образу Алексея Горохова.

Малышев развернул «Порше» и притопил педаль газа так, как если бы собирался еще и опустить стекло и выставить на панорамную прозрачную крышу проблесковый маячок. У него был синий маячок, но им он пользовался крайне редко.

Почему он не помчался в клуб? Ему было важно, жизненно необходимо получить подтверждения своей чудовищной догадки, услышать голос соседки: «Да, это он – гость Алексея Михайловича». Для него сейчас не существовало более важного дела, напрямую увязанного с безопасностью его подопечных.

Он повторил маршрут по лестничному маршу, и когда последняя ступень осталась позади, открылась знакомая уже дверь. Малышев, не вынимая снимок из папки, постучал по нему пальцем:

– На фото гость Алексея Михайловича, да? Но не он сам.

– Гость. Я же сказала, что они похожи. Но не до такой степени, чтобы перепутать двух разных людей.

– У вас есть ключи от квартиры Горохова?

– Да.

– Откройте квартиру. И вызовите милицию. Срочно.

Он был готов к тому, что найдет в этой квартире, но все же приступ тошноты подкатил к его горлу. Он стал принюхиваться уже в прихожей. Напрасно. Ведь соседка не раз приходила сюда, поливала цветы.

Он открыл кладовку. Слева и справа полки, забитые банками и коробками, проход в полметра шириной. Дальше. Спальня. Для супружеской пары. Двуспальная кровать, пара тумбочек и бра, коврики по обе стороны. Двустворчатый шкаф. Малышев открыл широкую дверцу, сдернул покрывало с пластикового мешка и впервые увидел Алексея Горохова. Его лицо было опухшим, глаза полузакрыты, на шее туго затянутый ремень.

– Боже, – прошептал Малышев. Он содрогнулся, хотя настраивал себя на самое жуткое зрелища. – А ты классно упакован, брат...

Глава 28

Праздник испорчен... Султан наслаждался этим чувством. Он пребывал в роли поручика Ржевского, который пришел на бал и все опошлил. Он был «чужим среди своих и своим среди чужих» – лучше и не скажешь. Он замечал когда скрытые, когда плохо замаскированные, а когда откровенные взгляды гостей и самих хозяев: «Как же так получилось?» – «Черт его знает... Хотели как лучше... Нам ведь тоже нелегко». – «Да неужели?»

Хозяйка несколько раз обращалась к Султану, но общее впечатление было таково, что она онемела до лучших времен. Конечно, долго так продолжаться не могло, и все, включая Марковцева, ждали прощального слова восточного гостя. Вот когда он уйдет... Нет, когда он обыкается дорогой, всем станет легче. Все напьются на радостях. Разведут костры, достанут вертела.

Палочкой-выручалочкой выступил двоюродный брат хозяина дачи – Максим Моршнев. Он оттянул внимание Султана на себя. Больше всего он походил на манерничающего жлоба. Указав на стену леса, который с этой стороны был облагорожен стройной линией елей, выдал:

– А вы знаете, мой сын там.

– Он кто, лесник?

Моршнев громко рассмеялся.

– Знаете, что такое пейнтбол?.. Пейнт по-английски – краска, бол – шарик.

Султан знал, что такое пейнтбол, но продолжал выкручивать нервы гостям; так или иначе, они прислушивались к разговору.

– Краска и шарик, да? Ума не приложу, что бы это могло быть. Проще представить себе пару сношающихся ежей. Может, это шариковая авторучка?

Султан смотрел в потемневшие глаза Моршнева. Тот готов был разразиться громом и молнией, но только не в Султана. Но и отступать он не привык и сейчас проявил характер.

– Это игра. Стрельба красящими шариками. За этими елями находится пейнтбольный клуб...

Султан послушно посмотрел в сторону леса.

Гости по-прежнему находились в зимнем саду. Марковцев, предоставленный самому себе, оставил Султана Узбека один на один с Моршневым, который занимал ведущую должность в одном из предприятий Ячевских. Ему было интересно, как охраняется эта дача (с первого взгляда – никак). Он не заметил телохранителей. Если они есть и держат ситуацию под контролем, то, как говорится, честь и хвала им, «работникам невидимого фронта». С другой стороны, такая скрытая тактика сейчас не практикуется. Телохранитель зачастую второе лицо охраняемой им персоны. Он живой щит и ходячая реклама безопасности и солнцезащитных очков. Он видимый барьер, а не скрытая ступенька, о которую можно споткнуться.

Такие мысли завладели Марковцевым потому, в первую очередь, что он и сам выступал в необычной для себя роли телохранителя. Что конкретно он сможет сделать, случись покушение на Узбека? По сути, ничего. Кознов сметет и его вместе со своей жертвой.

И снова он вернулся к Кознову, к его странной тактике. Эстебан походил на помесь гиены и тигра: убил детенышей своего соперника, надорвав ему сердце.

Где он сейчас? Его ищут по следам, которые он оставил в доме Шарипа Мохсенова, по оригинальным следам, обнаруженным на теле Василия Исакова, и, конечно, по следам в доме Амины. Он оставил следы на всех подступах к Султану Узбеку. Он шел напролом; разведчик по сути, он вел себя как танкист. Где логика?..

И вот он пропал. Отказался от плана убить Султана? Но тогда он должен грызть себе локти: почему не убил его на пожарище? – ведь его и жертву разделяло расстояние прицельного выстрела из пистолета.

* * *

...Кознов увел Бориса Моршнева далеко от того места, где БТР едва не стряхнул под колеса десант.

– Куда мы идем? – уже во второй раз спросил парень.

– Я покажу тебе отличное место для нашей дуэли, – наконец-то отозвался Кознов. – Ты плохо слушал инструктора. Дуэль – это тактика, может быть, единственная тактика боя с этим оружием, – Кознов дернул плечом, которое оттягивал громоздкий лук. – И вот еще что...

Он остановился так резко, что Борис едва не налетел на него. Кознов посмотрел в одну, потом в другую сторону. Они вышли на поляну, за которой просматривалась через частокол голых осин роскошная зелень дачи. Там был пост охраны. Будь Кознов на месте Дмитрия Малышева, выставил бы пост там, на рубеже, по одну сторону которого бойцы клуба, а по другую – охранники из штата службы безопасности Ячевских – двенадцать «чистых» телохранителей и около сорока охранников, работа которых – сопровождать грузы с военной техникой и комплектующими. Невозможно представить, что границу двух государств охраняют пограничники только одной. «И чего им постоянно не живется здесь?» – спросил себя Кознов.

Но пора отвечать на вопрос Бориса Моршнева. Но прежде Кознов снял очки и шлем, отер лоб рукавом курки.

– Тебя не было в моих планах. А я предпочитаю надежность экспромтам.

– Что... – тяжело сглотнул Борис, – что у вас с глазами?

На фоне рыжих с проседью волос, в обрамлении белесых ресниц, они пугали своей чернотой, как будто зрачок расползся за границы радужной оболочки.

– Сделай как я.

– Что?

– Не штокай. Сними очки, шлем, забрало. Не спрашивай зачем. Просто сними. Или я прострелю тебе живот. Мучиться будешь гарантированно долго.

Кознов стоял в шаге от схрона. Чтобы достать пистолет, ему потребовалась пара секунд.

Борис выполнил приказ, и его длинные светлые волосы легли на плечи.

«Прямо как девочка», – ухмыльнулся Кознов.

Пистолет он держал в опущенной руке, но главным оружием были его глаза и он знал это. Они сейчас убивали этого семнадцатилетнего парня. Тот видел в них нечто другое: белки, заполненные кровью, красные капли, дрожащие в уголках глаз.

– Будешь делать то, что я тебе скажу, понял?.. Отвечай, придурок.

– Да, понял.

– Малейшее отклонение в сторону, и я сдержу обещание. Я умею причинять людям боль. Этому меня научили люди. Не оборачивайся. Просто иди впереди и слушай, что ты должен будешь делать...

* * *

...Малышев чуть не подпрыгнул, когда позади него раздался истошный женский крик. Он обернулся в тот момент, когда пробравшаяся в комнату соседка без чувств повалилась на кровать. Двуспальную кровать, как символ одиночества и тоски по своей второй половине...

Малышев снова повернулся к трупу. Сейчас он мог переплюнуть самого Гиляровского, назвав время смерти Горохова, не погрешив и на пару часов. Это при том, что труп томился в платяном шкафу несколько дней и уже потек сквозь корочку. Он воспользовался своим мобильником и сделал несколько снимков. Один из них решил послать на конкурс: «Не влезайте в упаковку из-под бытовой техники». Он нервно и чуть слышно пробормотал:

– Теперь я могу не беспокоиться за свое будущее – всегда заработаю на кусок хлеба. Для этого нужен какой-нибудь труп и немножечко свободной памяти в мобильном телефоне.

Он выбрал из списка номер телефона помощника. Дождавшись соединения, подумал о том, кто и зачем мог занять место капитана Горохова. И пока он думал, безопасность его шефов трещала по швам: лже-Горохов находился от них на расстоянии плевка из трубки аборигена острова Тонгатапу.

Малышев был опером по сути. Что-то он растерял за годы, что-то приобрел. В результате получился полуфабрикат, который уже прошел обратный путь, став готовым изделием, а потом опустился на несколько стадий ниже.

Оба рыжие.

Не факт.

Одного роста.

Значит, рост убийцы – метр восемьдесят.

Телосложение нормальное.

Лицо овальное.

Возраст...

Горохов показался ему старше своих заявленных сорока четырех. Скорее всего, ему пятьдесят. В этом возрасте у большинства людей волосы седые или с проседью...

Нет, Малышев не сопоставил бы с описанием разыскиваемого за убийства Валерия Кознова (в его службу в обязательном порядке поступала информация о людях, находящихся в розыске: это касалось особо отпетых преступников), если бы не гостевая заготовка его боссов. Имя Валерия Кознова было тесно переплетено с именем Султана Узбека, как царь Иван Грозный с Иваном-царевичем. Кознов упорно шел к цели, но поступь его была не слышна. Он походил на зверя, выслеживающего свою добычу. Он отпустил ее раз, но больше, был уверен Малышев, он ошибок не совершит.

Кознов сделал точно выверенное предложение, от которого Гиндину трудно, почти невозможно было отказаться. Он подсказал ему больше не идею прогресса в клубе, а как избежать деградации. Он открыл Гиндину глаза на то, что буквально лежало у него под ногами.

Дмитрия Малышева отпустило. Он смотрел на труп в мешке; точно таким же взглядом он бы посмотрел и на труп Султана Узбека.

Дальше он сделал то, чего от него не ожидал даже его тренер, если бы он у него был: он прервал вызов с помощником. Он становился пособником Валерия Кознова, но не потому, что питал ненависть к Султану Узбеку. Отдавал ли должное мастерству наемного убийцы? Он казался ему невероятным человеком, ходячей рекламой: «Гений за работой», и Малышев мог бы ответить на этот вопрос утвердительно.

«Действительно, – думал он, – какое мне дело до Султана? Кознов заработал право на выстрел, а может быть, и право на месть. Если бы он находился в числе двенадцати присяжных заседателей, то на клочке бумаги проголосовал: невиновен».

* * *

...Жевку не покидало тревожное ощущение – капитан Горохов увел Бориса Моршнева. Вроде бы ничего подозрительного, потому что он сам сделал выбор в пользу Бориса, поставив его в пару с капитаном. А последний ни на минуту не позволял забыть о себе. Может быть, точнее было бы сказать – постоянно заставлял думать о себе. Почему он приковывал к себе повышенное внимание? Что в нем было не так?

Вот, наверное, правильная постановка вопроса. Что-то в нем было не так.

Рассуждать на эту тему можно было до бесконечности. Жевка поручил «курсантов» своему помощнику и с мыслями «это мое дело» пошел в ту сторону, где скрылись капитан и его подопечный.

* * *

...Малышев не мог долго находиться в таком состоянии. Если бы настроения и чувства менялись с частотой стробоскопа, он бы, скорее всего, принял другое решение. Настрой неспешно катился под горку, за ним следовал подъем. Можно сказать, он владел ситуацией и собой тоже. И действия его были осмысленными. Разве что он не мог дать им оценку. Такое состояние, подумал он, было знакомо каждому.

Он убрал телефон в карман куртки. Секунду-другую подумав, склонился над пенсионеркой, распластавшейся на кровати, и влепил ей пощечину, словно она была его неверной женой, не успевшей очухаться от его внезапного возвращения из командировки. Она открыла глаза и опять закричала, как будто увидела не живого гостя, а своего соседа, вылезшего из мешка глотнуть свежего воздуха.

– Привет! – Малышев поиграл глазами. – Учитывая, что между нами произошло, считаю себя обязанным перейти на «ты». Как ты?

Она сбросила минимум двадцать лет:

– Просто замечательно. – Она быстро пришла в себя, видя, что гость готов накатить ей с другой руки.

– Вызвала милицию?

– Нет. Не знала, что сказать. Пошла за тобой в комнату, чтобы спросить.

– Я вызову сам. Воды принести?

Она согласно кивнула:

– Просто умираю от жажды.

Малышев закрыл дверцу шкафа. Соседка села в кровати, отвернувшись, едва увидела себя в зеркале. Действительно жутко: по одну сторону бледная, как смерть, женщина, по другую – упакованный в пакет труп.

Малышев принес ей воды. Она жадно выпила, стуча зубами по краю стакана. Он вспомнил желтоватый зубы Кознова... Но какого черта он приперся к Горохову загримированным под него? Входил в образ? Малышеву этого было не понять. Трудно влезть в голову именитому киллеру. Что у него на уме?

Он снова взялся за телефон, набрав 02.

– Моя фамилия Малышев. Запишите адрес, где я обнаружил труп хозяина квартиры... Горохов Алексей Михайлович. Да, правильно. Я останусь на месте. Отлично.

* * *

...Охранники Корнеев и Паклин заметили двух людей, которые приближались к объекту через осинник.

Оба задубели на этом посту. Корнеев сказал товарищу: «Я брошу проклинать этот день, когда окажусь в тепле». Оба рассмеялись.

Они не напряглись даже не мгновение, сразу определив соседей из пейнтбольного клуба – по униформе и снаряжению. Сегодня был один из таких дней, когда охрана объекта носила «бледно выраженный» двусторонний характер. На плечи Эдуарда Ткаченко легла обуза, одна пятая часть которой приближалась к объекту с юго-восточной стороны.

– Соскучился по папочке и мамочке, – сквозь зубы, словно Борис Моршнев мог его услышать, процедил Корнеев.

– Или пить захотел, – внес свою версию Паклин.

И этот короткий диалог согрел обоих.

Второй пейнтболист, на его взгляд, тоже мог запроситься к мамочке – в фамильный склеп. На вид ему перевалило за полста. Он шел сбоку и на шаг позади Бориса, что с точки зрения безопасности было грамотно. Борис не перекрывал ему видимость и не мешал действовать...

«Ну что за ерунда в голову лезет!» Паклин выругался. И сделал шаг навстречу. На всякий случай жестом руки велел им остановиться. Корнеев страховал его, и оба охранника словно копировали с этой пары.

– Что случилось, Борис? Почему ты здесь?

Телохранитель не сказал «вы», заметил Кознов. Как будто его вовсе не существовало. Он дышал ровно, чуть приподняв голову и прищурившись на ярком солнце. Общее впечатление – что он вдруг уснул стоя, привалившись к стволу дерева.

– Отец не отвечает на телефонные звонки. – В голосе парня сквозило волнение. Он продемонстрировал сотовый телефон. – Звоню матери – то же самое. У них там ничего не случилось?

– Уверяю тебя – нет. – Паклин умел быть предупредительным и терпеливым.

– Мне нужно убедиться в этом.

– Хорошо. Ты пойдешь со мной. Твой товарищ останется здесь.

Он уже совершил ошибку, разбив свою пару. Ему стоило запросить разрешения у начальника.

Кознов улыбнулся ему и вместе с Борисом сделал несколько шагов к охраннику. А Паклин нахмурился: они не изменили стиля. Тот, что сзади, подстраивался под шаг Бориса, как на марше, по-военному. По отношению к Борису он находился с левой стороны, и левая его рука была на отлете, а правую – не видно. Что-то щелкнуло в голове Паклина, и он понял, что именно в первую очередь насторожило его: это натуральная тревога за родителей. Одна тревога пряталась за другой, и Борису ничего не надо было выдумывать, он просто сказал текст, эмоции остались.

Кому ему?

Он схватился за пистолет слишком поздно. Кознов ударил ногой в подколенный сгиб Бориса и, когда тот рухнул на землю, поймал в прицел Паклина. Тот уже обнажил ствол, но вскинуть его для выстрела не успел. В лесу дважды щелкнул металлом затвор «вула», не потревожив даже сидящую на дереве ворону. Ноги Паклина подкосились, и он, упав, перестал служить щитом для товарища. Корнеев, запаздывая с оружием, прыгнул в сторону и назад. Кознов достал его легко, сместив ствол пистолета, и Корнеев для него предстал мишенью «летающий кабан».

– Еще один такой же трюк не пройдет, – с этими словами Кознов выстрелил Борису в затылок.

* * *

...Жевка скрипнул зубами. Он не успел. Им овладела оторопь. Капитан Горохов или тот, кто скрывался за этой личиной, убил сначала телохранителей, а потом Бориса Моршнева; последнего буквально расстрелял в упор. Что у него за пистолет? Вроде бы без глушителя, а стреляет бесшумно.

Жевка смотрел на капитана в прицел самозарядного «скифа». Руки его подрагивали. Говорить о прицельном выстреле не приходилось. Просто выстрел в сторону капитана мог завести последнего на одну из его связок. Он мог упасть на землю и отстреляться в ответ. А стрелял он на порядок лучше Жевки, уступить мог только в стрельбе желатиновыми шариками.

Жевке нужно было выиграть время и отыграть инициативу, всего несколько секунд. На анализ времени не осталось.

– Стой! – крикнул он. – Ствол на землю! Не поворачиваться!

Кознов по голосу узнал Жевку.

В любой другой ситуации он мог насмешить инструктора. Бросив пистолет на землю, он степенно, не поворачиваясь, снял с плеча лук. Натянув тетиву и почувствовав, как в крайнем положении сила натяжения тетивы уменьшилась, он повернулся к Жевке лицом. Тот сглотнул, словно увидел привидение. «Вот что ты прятал за дымчатыми стеклами... Но кто ты?»

Он смотрел ему в глаза; на ствол 71-го калибра ноль внимания. В лучшем случае, Кознов мог испачкать его краской. Но эта воинственная и спокойная поза Кознова ему мешала.

– Опусти лук.

И сам на мгновенье опустил глаза. Но красного пятна лазерного прицела не увидел. Луч плясал на его решетчатом забрале.

– Я буду считать до трех, – предупредил Жевка. – Раз...

– Два, – тут же продолжил Кознов этот смертельный для оппонента final countdown. И про себя: «Три».

* * *

Малышев поменял решение и все-таки дозвонился до помощника. Ходкевич ответил ему глуховатым голосом. Фон в трубке стоял потрясающий. Ходкевич отвечал, либо сидя с «кибермутантами» на броне, либо со свалки автомобилей, куда пришел пешком.

– Да, шеф, я слушаю.

Он всегда, всегда смотрел на экран телефона – кто звонит. Малышев же никогда этого не делал. Он отвечал по старинке: «Алло?». Он вопрошал. Ему всегда было интересно, кто звонит. Он не убивал эту хилую интригу. Он жалел ее, приберегая до следующего звонка.

– Немедленно арестуйте Горохова!

– Что?

– Он не тот, за кого себя выдает. Его фамилия Кознов. Валерий Кознов. Кличка Эстебан. Он проходит по ориентировке...

* * *

...Кознов отпустил пальцы, высвобождая тетиву, и словно груз свалился с его плеч. Смертоносный шарик вырвался из ствола и ударился в забрало Жевки. Детонатор подорвал основной заряд, и забрало разнесло в лоскуты. Вперед и в стороны брызнула кровь и фрагменты лица Жевки, оголяя кость и десны, высвобождая глаза. Он стоял с оружием, в униформе и шлеме, олицетворяя собой войну и смерть – какие они есть.

– Да на тебе лица нет, – хмыкнул Кознов, опуская лук.

Он прислушался. Звук разрыва минигранаты не был очень громким – чуть громче петарды, но – резким, и он наверняка привлек внимание охраны. Уже сейчас по рации вызывают тех, кому доверили этот пост.

Кознов вернулся к тайнику и расширил его, достал автомат и запасные магазины к нему...

Глава 29

Парк машин с этого места был как на ладони, как макет на рабочем столе архитектора. Камуфлированный комбинезон послужил идеальной защитой, и Валерий Кознов сейчас предстал капитаном Гороховым, непревзойденным маскировщиком и стрелком.

В оптику он поймал «Мерседес» и прицелился в район бензобака. Эта немецкая машина могла противостоять разрыву гранаты под днищем и винтовочной пуле калибра 7,62 в корпус, но была бессильно против пары – тяжелой шестнадцатиграммовой и зажигательной. Короткая очередь. «Мерседес» был словно заминирован. Он полетел на метр и опустился уже объятый пламенем.

Следующая машина. «Лексус». Копия той, что повстречалась Кознову на выезде из подземной парковки. Сколько сил ушло на подготовку к операции, сколько человеческих факторов выползло из прошлого и вмешалось в ее ход...

Он потерял контроль только на секунду, влепив очередь в переднее крыло «Лексуса», а уже потом в бензобак. Еще две очереди, и открытая парковка превратилась в костер.

Кознов не зря сказал Жевке про сегодняшнюю погоду. Условия были идеальными для постановки дымовой завесы. Она плотной пеленой закрыла эту часть дачи, и охрана могла стрелять только вслепую.

Телохранители могли собраться в кучу только при одном условии, и оно уже было создано – всего несколькими выстрелами. Охранники окружили сейчас Ольгу Ячевскую, защищая ее, как пчелиную матку. Для них сейчас других людей не существовало. Горел парк автомобилей, принадлежащих Ячевским и их гостям. Однако пара бронированных «Мерседесов» G-класса стояла особняком. К ним-то и спешили сейчас телохранители; гости были представлены сами себе. Это была сильная и в то же время слабая сторона охраны. Кознов взял эту слабость на вооружение.

* * *

Губы Султана шевельнулись, как будто он тяжело сглотнул: «Он здесь».

Теперь никто, даже Марковцев, не сомневались, что Кознов доведет дело до конца. И сейчас Марк понял «прелесть задумки» Кознова. Охранники не станут ввязываться в бой, навязываемый противником. Они быстро эвакуируют Ячевских, оставляя гостей на произвол судьбы. Кознову останется только пощелкать их из автомата.

«Вот так встреча!» – чуть не вырвалось из Марка, который чуть опережал события.

– Что будем делать, Сергей?

«Надо держаться ближе к Ячевским». Марковцев не успел сказать это. Юрий Ходкевич сориентировался быстрее остальных. В одной руке он держал телефон, в котором еще жил горячий голос начальника службы безопасности, в другой пистолет, и направлен он был на Узбека.

Четверо его подчиненных взяли Ячевских в кольцо и выводили через боковую дверь зимнего сада. Один остался у порога, обнажив пистолет, готовый пресечь попытку гостей последовать этим путем, создать давку, панику.

– Ни шагу за нами! – предупредил Ходкевич. Для него не существовало авторитетов. Он делал свою работу, и наилучшим выходом из этой сложной ситуации был прицельный выстрел в Султана и выкрик в сторону Кознова: «Я убил его. Отдыхай».

– Что будем делать? – повторил Султан.

Марковцев снова не удостоил его ответом. Он начал считать ошибки Кознова. Виктор был хозяином положения в доме Амины, а здесь был чертог с множеством комнат, с флигелем, конюшней и прочим. Он не успеет оббегать их, преследуя жертву, до прибытия сюда ОМОНа. Неужели у него есть помощники? Если да, то это отряд в десять человек.

Сергей Марковцев приподнял руки и, чуть округлив глаза, ответил Ходкевичу:

– Мы остаемся, не дергайся.

Ходкевич походил на свихнувшегося Ноя: взял только одну пару тварей, а остальным отказал: «Выживайте как хотите». Ковчег был готов отдать концы.

Он был не так возбужден, как могло показаться с первого взгляда. Во-первых, он знал свою работу, во-вторых – «вводную». Он пошел по оптимальному пути, оставляя охотника и его жертву. Он мог предсказать будущее: его действия будут одобрены при разборе полетов. Он уходил с достоинством капитана Ноя.

* * *

Кознов оставил справа от себя полыхающую парковку, пользуясь дымовой завесой, которая несла полезные для него функции звуковой, и вплотную подступил к строгой парковке джипов «Мерседес». Всего пятьдесят метров отделяло его от первой машины, и двадцать шагов оставалось сделать разрозненной группе из семи человек: четверо телохранителей, взявших в коробочку чету Ячевских, и замыкающий – Ходкевич.

Кознов вовсю использовал дымовую завесу. Он находился на ее периферии и терялся в рваных клочьях дыма. Он опустился на колено и поймал в оптику головного телохранителя. Вел его еще несколько метров, почти до самой машины, где тот замедлил шаг. Вот удобный момент для выстрела. Кознов придавил спусковой крючок. Тяжелая пуля попала охраннику под ухо. Он схватился за шею и закрутился на месте, опускаясь на землю.

Переключившись на автоматический режим ведения огня, Кознов опустил ствол автомата и нажал на спуск.

Ствол имел постоянный глушитель, который обеспечивал и низкий уровень шума, и хорошую кучность боя, и убойную силу. Пороховые газы во время выстрела проходили через отверстия в стенках ствола до первой камеры, а потом через ряд преград, расположенных вокруг ствола; в моменты выхода их давление и температура падали.

Кознову не пришлось смещать ствол – группа из шести человек еще не потеряла инерции и напарывалась на огненную косу. Стоны раненых заглушили рев пламени, и этот звук раздвинул губы Кознова в жуткой улыбке.

Он сменил магазин. Из пяти телохранителей дееспособным остался только Юрий Ходкевич. Увидев трассирующие следы и определив точку ведения огня, он выстрелил навскидку – в край черной завесы. И повалился на землю. Впереди – в пяти-шести метрах – корчилась, стонала бесформенная масса. «Кричат, значит, живы», – дернул глазом Ходкевич.

Он понял, что ему не следует приближаться к ним, к месту, которое было пристреляно и держалось автоматчиком под прицелом. Но и оставаться на месте было безумием.

Кознов еще сильнее прижал Ходкевича к земле, дав по нему автоматную очередь, и покинул временное укрытие. Кося глазом на раненых охранников, он предотвратил попытку Ходкевича выстрелить. Еще одна короткая очередь, теперь с близкого расстояния, и Ходкевич дернулся и вскрикнул от острой боли. Сократив дистанцию до пяти шагов, Кознов добил его одиночным выстрелом.

Он бросил взгляд на окна зимнего сада, за стеклами которого ему показалось движение, и уже вплотную сосредоточил внимание на раненых охранниках.

Ни один из троих не сделал попытку выстрелить, но, что было удивительно, профессиональных функций они не потеряли: накрыли телами супружескую пару Ячевских. Кознов «разгреб» эту кучу, стреляя в телохранителей. Они в первый и последний раз попали в серьезную передрягу и проиграли. Последний из них получил пулю в бритый затылок и затих.

И снова взгляд в окно зимнего сада, взгляд пристальный, через оптический прицел. Султан Узбек. Кознов видит каждую его черту, видит в нем того молодого человека, который совершает самое большое зло – поднимает руку на отца. В один день он совершает много ошибок, и все они роковые. И все они, совершенные в один день, в один день же и аукнулись. Но этот человек своим присутствием здесь мог поставить крест на операции Кознова. Хотя нет. Уже не мог.

Кознов опустил взгляд. Вот ради чего он стремился.

– Посмотри на меня, ну? Посмотри на меня!

Раненая в бедро Ольга подняла глаза...

* * *

По частоте, с которой воздух рассекали трассеры, Марк определил: автомат заряжен трассерами и обычными патронами поочередно. Эта тактика была хороша при стрельбе без глушителя: шумовые и визуальные эффекты наводили на мысль, что огонь ведется из двух автоматов.

«Какого черта он лупит по охранникам, – недоумевал Марк, – когда они для него опасности не представляют?» Он теряет время и боеприпасы. Он снова ведет себя нелогично. Марку хотелось крикнуть «другу из прошлого»: «Валера, Султан здесь!» И даже выставить Узбека в окно.

И тут его словно прострелило: Валере плевать на Султана...

Он понял все, как если бы вместе с Валерой находился в кабинете Баскакова. Генералу было наплевать на трупы своих людей, на своеобразную месть или ход Султана – последний действовал так, как действовал бы сам Баскаков. Генерал говорил о враге, человеке, который лишил его лакомого куска в пироге под названием российская оборонка, его отце, который поставил Баскакова во главе госкорпорации. Генерал стал подставной фигурой, посредством которой Семья нанесла удар по руководству Рособоронэкспорта. Бедный Баскаков, он так и не смог просчитать этот вариант. Больше того, его успокоил и тот факт, что на предложение, которое он вынашивал несколько месяцев – поставка вертолетов в азиатские страны через Султана, – Семья дала добро, и он тут же заручился поддержкой Султана, а последний лично вел переговоры с покупателем. Вот и все. А дальше последовали «отрубленные и посланные по почте головы»...

* * *

Султан словно вернулся из небытия. Человек, который убил его дочь, находился всего в сотне метров. Он сбросил с себя состояние мщения и страха, которое не позволяло ему сделать выбор. «Мне ничего не надо. Ни денег, ни контрактов, ни друзей... Я хочу отомстить». Он всегда, всегда добавлял так, чтобы не слышала его совесть: «За собственную слабость».

Он выхватил свой пистолет Калашникова, и от него шарахнулся Моршнев-старший – потому что Султан буквально ему в лицо прошипел:

– Я не убил тебя много лет назад, убью сейчас. С дороги!

Моршнев стоял как вкопанный. Он был бледен. Внутреннее чутье подсказывало ему, что с его сыном произошло несчастье.

Султан убрал его с дороги, выстрелив ему в живот.

Резко повернулся к Марковцеву и направил ствол на него.

Марк остался спокоен, заметив:

– Если Кознов уйдет, кого ты подставишь вместо него? Может быть, меня? А кто будет ассистировать тебе? Воскресишь Исакова? Остановись, Султан, ты подмастерье по сравнению с мастером.

Но Узбек уже пересек линию невозврата, и остановить его было невозможно.

Он выстрелил в Кознова, едва выскочил из зимнего сада. Второй выстрел прозвучал уже с расстояния шестидесяти метров. Третий, когда оно сократилось еще на десять.

Патроны в автомате кончились, а из пистолета с пятидесяти метров даже Кознов не смог бы сделать качественный выстрел. Он снова, во второй уже раз, потянул из-за спины лук. Он обещал Жевке, что и с пятидесяти метров сумеет закрасить игральную карту. Жаль, подосадовал он, что инструктор не сможет увидеть его супервыстрел.

Кознов натянул тетиву и, едва сила натяжения ослабла, разжал пальцы.

Это был классный выстрел. Мини-граната попала Султану в ключицу и едва не оторвала ему голову. Узбек в этот момент готовился еще раз нажать на спусковой крючок пистолета, из которого он когда-то убил своего отца.

Кознов опустил оружие со словами: «Сеанс одновременной игры окончен». Два дела, переплетенные во времени и пространстве, были завершены.

Но что-то еще удерживало Кознова. Он поначалу не обратил внимание на человека, который, как ему показалось, не рискнул последовать за Султаном. Чтобы лучше его рассмотреть, Кознов взял в руки автомат и глянул в оптику... Но человека в окне уже не было.

Он пошарил в кармане Ходкевича и нашел ключи от машины. Устроившись за рулем «Мерседеса», резко тронул его с места. Ему пришлось сделать крюк, чтобы выехать к станции, где его поджидал Шарунин.

Глава 30

Марк вышел на связь с Ханкиным, сделав это автоматически: отвечая на его предыдущий звонок, оставаясь один. Это не считая разбежавшихся гостей. Он ничем не мог помочь Максиму Моршневу. Раненый в живот, тот чудом сохранял сознание и смотрел из зимнего сада в зимний лес. «Там у меня сын», – как заводной повторял он.

Марк вышел через боковую дверь и подошел к тому, кто еще несколько минут назад назывался Султаном Узбеком. Теперь, если даже воскресить Василия Исакова, тот не сможет гарантированно опознать в нем главу клана Узбеков. «Рембо» почти снес ему голову, и Султан представлял собой то, чем гордятся мафиози Южной Америки. Язык Султана торчал из развороченного горла, и это называлось «колумбийским галстуком».

Марк разжал пальцы Султана и взял из его рук пистолет Калашникова.

«Ты не можешь прикоснуться к истории. Не можешь дотронуться до реликвии, которая убила моего отца...»

Казалось, эти слова вылетели прямо из развороченного горла Султана. И Марковцев вот только сейчас смог ответить ему:

– Это вряд ли.

Как бы то ни было, Марковцев держал в руках оружие, которое сделало Султана каракалпакским Карлеоне. По сути дела, оно же его и убило.

Надо отдать должное Ханкину, тот не потерял головы, не взвился змеем: «Значит, Кознов убил Султана, вот так, да?» Любой другой куратор, с которыми Марковцеву доводилось работать, обрушился бы на него примерно в таком издевательском ключе. Их понять можно – они же кураторы.

– У тебя есть транспорт? – спросил Ханкин. И Марк едва разобрал его слова. Полковник выжимал из своей машины все до последней лошадиной силы, и шум в салоне стоял, как на улице.

– Джип «Мерседес», – ответил Марк, отчего-то глядя на горевший парк машин.

– Выезжай на дорогу, жди меня.

Марк задержался на минуту или чуть больше, пока нашел ключи в кармане одного из убитых охранников. На Ольгу Ячевскую он взглянул лишь раз, и даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: она мертва.

* * *

«Мерседес» резко затормозил на остановке. Единственный пассажир только и смог сказать:

– Ух ты!

– Садись, – Кознов открыл дверцу со стороны переднего пассажира, приглашая Шарунина. – Это не моя, взял напрокат. За нашей нужно еще съездить. Тут недалеко.

Он съехал на грунтовку и остановился в ста метрах от поворота. Первым вышел из машины. Только сейчас как следует рассмотрел экипировку Шарунина. Тот был одет в стандартный камуфляж: куртка, брюки плюс ботинки – классные берцы. За плечами небольшой рюкзачок. Шарунин по какой-то причине не хотел с ним расставаться даже в машине; сидеть ему, прислонившись к спинке, было неудобно.

– Пойдем, – Кознов повел свою очередную жертву за собой.

Рестайлинговая «восьмерка» стояла там, где он ее и оставил. Открыв дверцу, Кознов обернулся и поймал недоуменный взгляд человека, который несколько дней назад огородил его садовый участок. Тот с полвзгляда определил, что машина, покрытая толстым слоем инея, простояла тут несколько дней.

Кознов вынул пистолет и направил его на Шарунина.

– Все, что есть в карманах, на капот. Живей!

Эта сцена ему напомнила сегодняшний выход «гладиаторов». Голос охранника прозвучал в ушах винтовочным затвором: «Оружие на стол! К стене! Руки за голову! Ноги на ширину плеч!». Проворные руки, знающие свое дело...

Кознов заранее наметил маршрут. Никаких машин, только пешком через лес, когда вдоль дороги, а когда удаляясь от нее, километров пять-десять, не больше. Это в то время, когда все постовые вооружатся автоматами и начнут досматривать весь транспорт без исключения. В лесу его на найдут. Тем более МЧС. Те глубже, чем на полста метров, в лес не сунутся. А дальше поиски преступника свернут....

Обыскав Шарунина и придирчиво всмотревшись в его фотографию на паспорте («снимок придется заменить»), Кознов переложил документ в свой карман. Забрал деньги, проездной на метро, ключи, сотовый телефон. Незаметно в карман курки Шарунина положил свой мобильник.

– В машину!

– Что?

– Садись в машину!

Шарунин послушно занял место водителя. Кознов вынул из бардачка самодельную мину размером с кусок мыла и снабженную электронным взрывателем, и сунул ее в руки Шарунина. Он говорил, а Шарунин верил каждому его слову. Он был напуган.

– Из машины ни ногой. Иначе тебя разорвет в клочья. Ты умрешь в любом случае, если даже оставишь мину в машине. Максимум через полчаса тебя найдут. Мне нужны эти полчаса. Ты или подаришь их мне, или умрешь.

Кознов со стуком закрыл дверцу и, прежде чем отойти от машины, посмотрел на едва приметную цепочку следов, которые оставили два человека: он и Шарунин. Но солнце уже начало свое дело; не пройдет и десяти минут, как сойдет убогий слой снега, больше похожий на иней, и скроет следы. А возле машины над ними поработает жаркий огонь. Никто не сможет определить, один или два человека прошли к машине. Да станут ли ломать над этим голову?.. Им нужен труп наемного убийцы. Только он может закрыть дело, длившееся четверть века.

Глаза Кознова уже выцарапывали места на земле, по которым он собирался выйти поближе к дороге, мысленно проложил пятикилометровый маршрут на юг, в конце которого он сможет выйти на трассу – безбоязненно, поскольку к этому времени он снова будет признан умершим... Он не оглядывался, точно зная, что страх не позволит Шарунину двинуться с места.

Двадцать метров пути остались позади. Пора, скомандовал себе Кознов и, повернувшись и частично укрывшись за деревом, направил пульт дистанционного управления в сторону «восьмерки».

* * *

Сердце в груди Ханкина застучало быстрее, что казалось невозможным: пульс его приближался к ста пятидесяти ударам в минуту, что соответствовало скорости, которую он развил на своем «Ауди». Он только убрал ногу с педали газа, а не стал тормозить, чтобы не напрячь Кознова. Он увидел, как «Мерседес» G-класса сворачивает на грунтовую дорогу, ведущую к клубу. Он еще раз сверился, выйдя на связь с Марком.

– Это не ты свернул к Гиндину?

– Я только выезжаю на трассу.

– Он наш! – бросил в трубку полковник.

Он понадеялся на свои силы. Его прельщал тот факт, что он сможет самостоятельно завершить это дело. Ведь это далеко не разовый вызов мастера с оружием. Больше всего он походил на «блатного» охотника, которому звонил егерь: «Срочно приезжай! Я выследил дичь!»

Ханкин проехал не меньше трехсот метров и только потом, включив сигнал поворота и пропустив попутный и встречный транспорт, развернулся. К повороту, за которым скрылся джип, подъехал медленно. На черепашьей скорости двигатель «Ауди» работал неслышно. Ханкин, то отпуская руль, то выравнивая машину левой рукой, правой достал с заднего сиденья чехол с «винторезом». Положив его на переднее пассажирское кресло, расстегнул «молнию» и вынул винтовку с коротким магазином на десять патронов. Нажал на тормоз, когда увидел впереди джип. Обе дверцы его были распахнуты, и Ханкин нервно бросил под нос:

– Не надо покупать меня, Валерий Петрович...

Ему не оставалось ничего другого, как оперативно покинуть машину. Он мог сказать, что держит ситуацию под контролем, только при одном условии – что Кознов в машине. Он не позволит ему перехватить инициативу. Но тонированные стекла «Мерседеса» не позволяли рассмотреть, что творится внутри.

Две короткие перебежки, и полковник поравнялся с машиной.

Внутри никого не было. Он понял это, даже не заглянув в салон. Его привлек резкий звук из леса, и Ханкин без труда определил, что это хлопнула дверца машины. Конечно, у Кознова должна быть другая машина. Чистая? Не факт.

Ханкин заторопился. Он не знал, есть ли еще один выезд отсюда. И совершил первую ошибку. Он смотрел вперед, в надежде разглядеть силуэт машины, а вниз – только чтобы не попасть ногой в заснеженную ямку, наступить на сук. Он шел по следам двух человек, держа в голове одного. Он привык к той утверждающей мысли, что Кознов – одиночка, у него никогда не было напарника. Но у него были сообщники, которых он убирал.

Время было милостиво к Ханкину. Оно терпело. Еще когда хлопнула дверца, он определил расстояние до машины примерно в сто – сто пятьдесят метров. Он ненамного ошибся. Машина простояла здесь долго, может, не одни сутки, и двигатель, если его не прогреть на холостых оборотах, может заглохнуть при движении. Кознов погоняет его на холостых, как сделал это сам Ханкин, хотя бы в течение одной минуты. А минута для Ханкина – это много. Выше крыши. Но Кознов что-то не торопится заводить двигатель. Неполадки с питанием? Забарахлила система зажигания? Но нет, у таких, как Эстебан, скорее забарахлит сердце.

А вот и он. В оптику Ханкин увидел человека за рулем. Тот смотрел на панель приборов – так казалось Ханкину с расстояния в пятьдесят метров. Вот он приподнял голову и посмотрел вперед, как будто ничего не понимал или не решался на что-то. Заминка оказалась на руку стрелку. Он как раз оказался рядом с осокорем, и ему оставалось только прислониться к стволу левым плечом. Все. Он стоял мертво. Из такой стойки, в такую погоду, с такого расстояния он мог переплюнуть Михаила Чудова и Михаэля Грайса. И он не стал медленно выбирать свободный ход спускового крючка, как бы наслаждаясь самым значимым, может быть, моментом в своей жизни, записывая его на «корочку», сохраняя на сетчатке глаз. Он плавно потянул спусковой крючок, и боек ударил в капсюль специального снайперского патрона. Отдача была несильной. Так что даже панорама в оптике не потерялась. Ханкин не увидел самого попадания пули в цель – только его последствия. Боковое стекло осыпалось, пуля прошла навылет – от одного виска до другого, об этом говорили брызги на противоположном стекле. Сама пуля, скорее всего, ударилась в боковую стойку или застряла в обшивке. Она могла упасть жертве за воротник, потеряв, взбивая мозги, кинематику.

Ханкин опустил оружие. Он фыркнул. Убить Эстебана оказалось так легко. Он напрочь забыл напряженные часы и минуты близ Нукуса и в самой Москве, в тех местах, где объявлялась жертва Кознова. На первый план, затеняя остальное, вылез этот, самый острый, самый важный момент.

Ханкин не торопясь подошел к машине, на ходу отмечая, во что одет Кознов. Серо-зеленый, не совсем подходящий для зимы камуфляж, он теперь пополнился багровыми пятнами.

Ханкин нагнулся, чтобы получше рассмотреть Кознова в профиль – с этой стороны, а другая представляла собой сплошное месиво, был уверен Ханкин. Устойчивая на траектории, с высоким пробивным действием, такая пуля со ста метров пробивает стальную плиту.

* * *

Марковцев, не проехав и пятидесяти метров, увидел машины – «Мерседес», на котором скрылся Кознов, и «Ауди», принадлежащий Ханкину. Они походили на два катера, тершиеся бортами друг о друга. Только не видно мирно беседующих рулевых.

Кто-то из них переквалифицировался в самоубийцы, решил Марк.

Он выключил двигатель, и машина покатилась под горку. Марковцев на ходу вышел из машины и шел рядом. За бронированным джипом он был, как за каменной стеной. Вслушиваясь, пистолет он держал наготове.

Он немного подкорректировал направление «Мерседеса», поставив его так, чтобы он не уперся в «Ауди», иначе помешал бы оперативно покинуть это место. Наклон дороги здесь заканчивался, и машина остановилась. Как раз в это время из леса до Марка, все чувства которого были обострены, долетел чуть слышный металлический щелчок.

«Кто кого?»

Перебегая от дерева к дереву, Марк подобрался к небольшой поляне. Он увидел Ханкина – живого и невредимого, с «винторезом», склонившегося над дверцей тринадцатой модели «Жигулей». С этого места Марковцеву был виден только затылок человека, опустившего голову в кресле, и часть забрызганного кровью дальнего бокового стекла. Сергей тихонько свистнул, привлекая внимание Ханкина. Тот выпрямился, поворачиваясь лицом к Марковцеву.

* * *

Кознов с расстояния двадцати метров увидел, как брызнула кровь на боковое стекло. И все. Это багряная «изморось» не позволила ему рассмотреть характер ранения, которое получил Шарунин. Впрочем, он был очевиден. В его очередного двойника отработал снайпер. И стрелял он с небольшого расстояния – иначе обзору и точному выстрелу помешали бы деревья. Выстрел получился на загляденье, и Кознов ждал неизвестного мастера, чтобы отдать ему должное.

...Он не знал этого человека. Но он был охотником. Как он сумел выследить свою жертву и почти – почти поставить точку, одному Богу известно.

Кознов мысленно попрощался с ним и нажал на кнопку пульта. Но за мгновение до этого охотник резко выпрямился, как будто получил сигнал об опасности.

Мина на коленях Шарунина разорвалась с треском ахнувшего над головой грома. Крышу «Жигулей» выперло горбом, стекла брызнули в разные стороны шрапнелью. Ханкина отбросило от машины взрывной волной, и его спасло только то, что мина была безоболочечной и он во время взрыва распрямился и стоял спиной.

Он получил контузию. Из носа и ушей пошла кровь. Он открывал и закрывал рот, как на приеме у сумасшедшего лор-врача. Он все видел, но ничего не слышал. Его отбросило в такое место, откуда он мог боковым зрением видеть двух человек. Один сближался с ним справа, другой слева.

Кознов же не видел Сергея Марковцева. Он пару раз пригнулся под ветками, и внимание его было больше приковано к Ханкину. Просто удивительно, что тот оказался жив. Кознову не стоило возвращаться, но в нем сработал механизм, который не позволял ему оставлять в живых свидетелей и невольных сообщников. Он вскинул руку для выстрела, когда до Ханкина оставалось не больше пяти метров. Он решил действовать наверняка.

Марковцев опередил его на долю мгновения, невольно вставая на сторону полковника ГРУ. Пуля попала Кознову точно в горло, и он, выпустив пистолет, опустился на колени. Он тщетно пережимал рану – из-под пальцев буквально сифонило; а когда он конвульсивно сглотнул, вверх и в сторону взметнулся фонтан крови.

Марковцев вышел на поляну с пистолетом в опущенной руке. Кознов узнал его, хотя одной ногой стоял в могиле. Они прощались, вместо того, чтобы поздороваться и рассмотреть друг друга поближе. Марк прекратил страдания друга, с близкого расстояния выстрелив ему в голову...

* * *

Он отвез Ханкина в больницу. Всю дорогу его терзали мысли, и он усилием воли заталкивал слезы в глубину своих глаз. И только в приемном покое его отпустило. Он расслабился, как будто получил сообщение с небес: «Я дома. Не самое хорошее место, но дом есть дом». То, что случилось, было благом для Кознова. В этот раз ему не дали бы уйти. Камеры, отстойники, привратки – это не для него. Он был вольным человеком. Он был товаром на рынке по торговле смертью: «Вы хотите убить, я сделаю это для вас». Он был из тех, о ком пишут книги, героем сердец, неуловимым, неустрашимым саботером.

Что почувствовал перед смертью Валера Кознов? Неужели вся жизнь пролетела у него перед глазами? Марковцев был уверен: глаза должны были увидеть то, что тщательно скрывал мозг все эти годы, – первый взгляд. Что он запечатлел? Белый потолок в палате роддома или лицо акушерки в белом же колпаке? А может быть, мать, над которой склонился врач в марлевой повязке?..

Сергей думал уже о почившем человеке, а совсем недавно его мыслями и сердцем владел живой. Марковцев мог узнать его в гриме (как бы комично это не прозвучало), по наитию, ибо потерянная связь все же восстановилась. Он мог вырвать не глазами, но сердцем человека в толпе: «Это он, Валера Кознов». Он ответит ему тем же. А что дальше? Для него был важен тот миг встречи, а остальное – нет; и он, и Кознов познали, что такое смерть. Они жили под вымышленными именами, но только один из них вернул свое настоящее имя и убивал, прикрываясь им. Этим человеком был Сергей Марковцев, по сути дела – агент военной разведки с лицензией на убийство.

Примечания

1

Этот клич родился в ходе антифранцузского восстания 1282 года в Сицилии. Начальные буквы этого призыва и составляют слово «мафия».

2

Ассассины (от арабского «хашшишин», потребители гашиша) – тайная сектантская организация в Иране. Основатель – Хасан ибн Саббах. Руководящая верхушка ассассинов практиковала как средство политической борьбы убийство своих противников.

3

По материалам российского портала «Пейнтбол» (www.paintball.ru).

Content

Михаил Нестеров
Тень летучей мыши

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания