Екатерина Лесина

Хризантема императрицы

Кружатся розовым туманом лепестки сливы, а ветер робко руки гладит, дышит в лицо цветочным ароматом. Весна пришла в Маньчжурию.

Это была очень далекая весна, случившаяся много лет назад, когда все казалось иным, невозможным, но желанным, когда весь мир был против маленькой Орхидеи. Насмешлив, презрителен, полон церемоний и церемониалов, правил и установок, он отводил Ланьэр совсем иную роль.

Где он теперь? У ног ее, все еще послушный, ждет приказа, любого, лишь бы исполнить, лишь бы нарушить затянувшееся молчание, лишь бы убедиться, что она еще жива.

Жива.

Недолго уже. Закрыть глаза, позволить вспомнить всех, по очереди... ушедший отец... слабоумный брат, сестрица и мать, подарившая жизнь и имя.

Орхидея... она всегда ненавидела эти цветы, слишком изысканные, слишком прекрасные, чтобы не напоминать о том, что сама Ланьэр имени не соответствует.

Давно это было. Кто осмелится назвать Орхидею по имени? Кто решится вспомнить, кем она была когда-то? Милостивая, Благодетельная, Главная, Охраняемая, Здоровая, Глубокая, Ясная, Спокойная... титулов много, не запомнить всех, да есть ли в том нужда, кроме той, что позволяет остаться еще на миг...

Величавая, Верная, Долголетняя, Чтимая, Высочайшая, Мудрая, Возвышенная, Лучезарная, последняя великая правительница из династии Цин, императрица Цыси, маньчжурская Орхидея престола Поднебесной. Ядовитый цветок Сянфэна.

Сам виноват, не она избрала этот путь, она лишь не увидела иного.

А лепестки кружатся, кружатся, заволакивают глаза розовым туманом, и знает Цыси – нет их на самом-то деле. Откуда сливовому цвету взяться в ноябре? Но знание не спасает, и в мимолетных фигурах, сложенных ветром, вновь приходят лица.

Сянфэн, Сын Неба, Дракон, супруг ее бестолковый, он и сам не понял, как много дал, как много позволил... Сянфэн любил свою Орхидею.

И последним указом приговорил ее к смерти.

Дурнушка-Цыань, завистница-Цыань. Цыань, чтившая законы... Цыань, посягнувшая на власть и провозглашенная Великой Императрицей Восточного Дворца. Цыань ненавидела Орхидею, но была слишком наивна и слишком слаба, слишком доверчива, слишком... беспомощна.

Цыань не исполнила указ супруга.

Не стало Великой Императрицы Восточного дворца. И не нужен оказался титул Императрицы Западного. Зачем, когда императрица отныне одна?

А вот Тунчжи, ее-чужой ребенок, к которому Цыси так и не смогла привыкнуть. Дитя, рожденное для власти и ради власти, дитя, даровавшее годы спокойствия. Дитя, не способное остаться ребенком. Зачем он вырос? Зачем потребовал большего? Не с ее ли молчаливого согласия ему были открыты все двери к наслаждениям как дозволенным, так и запретным? Он рос покорным, он рос послушным... но все же рос. И вырос.

Свадьба. Алутэ. Будущий наследник. Грядущая опасность и решение, которое далось нелегко. Но... что ждало Цыси в будущем? Тишина и забвение в отдаленном уголке Ихэюань? Возвращение в молодость, в то ненавистное время, когда Ланьэр зависела от чужой милости? Нет, не могла она этого позволить.

Ушел Тунчжи... ушла Алутэ... и нерожденный владыка Поднебесной с нею.

И ветер, укором скользнув по губам, приостановил пляску несуществующих лепестков. Зачем он мучит ее? Почему не даст уйти? Снова лица? Уже из сумрака и тени сплетенные...

Любимый Ли Ляньин, единственный, кто был по-настоящему близок, кто понимал, кто видел в императрице женщину, а в женщине – императрицу. Но предал, предал... променял... его смерть приписывают руке Тунчжи. Пусть так, ведь неважно кто, важно, что предательство не осталось безнаказанным.

А вот Гуансюй, еще один непослушный мальчик... родной, много ближе, много роднее, чем полагают некоторые. Его Цыси любила, ему позволяла многое, даже мятеж простила – она милосердна. А он затаил злобу из-за той девчонки. Неужели не понимал, что любой проступок должен быть наказан?

Гуансюй обрадовался бы, узнав о ее смерти, но не бывать тому, он первым преступил порог небытия, проклиная и повинуясь. Что ж, пусть будет так, ведь то, что свершилось, уже неизменно. Будущее же... будущее ускользает. Будущее для живых, а для тех, кто стоит на пороге, – безвременье.

Но древний обычай велит поделиться мудростью, и Цыси, собравшись с силами – расстаться с этим дряхлым телом будет даже в радость, – прошептала:

– Никогда не допускайте женщину ко власти. Никогда не позволяйте евнухам вмешиваться в управление государственными делами.

Да, так, пожалуй, будет хорошо.

Превозмогая боль и слабость – никто не увидит слез Великой – она вытянулась в кровати, повернувшись лицом в южную сторону, туда, где несуществующий ветер сплетал косы из призрачных лепестков.

И 15 ноября года 1908 Великая Императрица Цыси, в течение сорока трех лет правившая Поднебесной, отправилась в «мир теней» на семьдесят четвертом году жизни.

14 ноября того же года скоропостижно скончался ее племянник Гуансюй, который должен был занять трон, а наследником, согласно последней воле Цыси был объявлен двухлетний Пу И, ставший последним маньчжурским императором.

Впрочем, для нашей истории это не имеет ровным счетом никакого значения.

Леночка

Позже Леночка никак не могла вспомнить, когда же она встретилась с Феликсом. Почему-то этот факт, мелкий, совершенно незначительный, но вот ускользнувший из памяти, казался ей очень и очень важным, и оттого Леночка снова и снова принималась перебирать события того дня.

Понедельник? Нет, определенно нет, в понедельник она опоздала на работу и получила выговор от Степан Степаныча, раздраженного не столько опозданием, сколько похмельем. Понедельник был злым днем, запомнившимся обидой и пролитым на юбку клеем, от чего обида разрослась до размеров вселенной.

Тогда, наверное, вторник? Возможно... во вторник Степан Степаныч был тих и благостен, за голову не держался и только через каждые полчаса чаю просил, непременно зеленого и чтобы с лимоном. Тонкие кружочки на блюдечке, слой истаивающего сахару и конфетка из «секретных» запасов. Степан Степаныч сидел на диете и... нет, совершенно неважно это, главное, что во вторник ее отпустили раньше и Леночка прибежала домой засветло, значит, тоже не могла познакомиться с Феликсом.

Значит, среда? Директорский слет, суета, совещание, затянувшееся до неприличия, и чай уже черный, в бумажных пакетиках с хвостиками-этикетками, с «представительской» тяжеленной сахарницей, с бутербродами, печеньем, конфетами, фантиками, крошкой, грязной посудой, постоянными просьбами скопировать-распечатать-принести-унести-найти... нет, в среду Леночка вымоталась до такой степени, что и слона не заметила бы, не то что Феликса. Феликс – маленький. И настырный. И еще та сволочь, если можно так сказать о том, кого не существует.

Четверг и пятница. В четверг был день рождения Нонны Леонардовны, с шампанским и тортиком от нее, розами да коробкой конфет от коллектива и белым конвертиком от Степан Степаныча. И Леночку потом все дергали, выспрашивали, сколько же там, в конвертике, лежит, а она хихикала и отговаривалась незнанием. Ей не верили, и вечер закончился совсем-совсем грустно. А Феликс?

Пожалуй... пожалуй, четверг подходящий день. Ну да, она торопилась домой, не потому что опаздывала или кто-то ее ждал, а потому, что ей было приятно торопиться в свою собственную квартиру. Было в этом что-то особенное, непередаваемое и хотелось встретить кого-нибудь, неважно кого, лишь бы спросили:

– Леночка, ты куда бежишь?

А она бы, сдерживая улыбку, сделала бы серьезное-пресерьезное, «представительское» лицо и ответила:

– Домой, – сердце бы радостно екнуло «да-да-да, домой, к себе домой», а Леночка сказала бы: – Я же только неделю как переехала. Да, повезло, конечно: дом пусть и старый, но такая планировка... такие площади... Ремонт, конечно, нужен, но...

– Тетенька, если будете ворон считать, свернете себе шею, – вихрастый белобрысый мальчишка нагло забрался в мысли. – Мне нянька так врет. Она – идиотка.

– Нельзя так говорить, – Леночка тогда удивилась, потому что, во-первых, маленьким мальчикам в такое время полагалось сидеть дома, и вообще не сидеть, а лежать в кроватках. Во-вторых, им точно не полагалось грубить взрослым, ну а в-третьих, сам вид его – короткие шорты на широких лямках, белая майка с Винни-Пухом, очки с толстыми стеклами и белой резинкой, завязанной на дужках узлами – был нелеп и никак не увязывался с увесистой книгой, которую мальчишка держал в руках.

– А что можно? – буркнул он, захлопывая книгу. – Ковыряться в песке? Сюсюкать?

– Н-не знаю.

– И я, – он вздохнул и, поправив съехавшую лямку, поинтересовался. – А ты новая тут? Из третьей квартиры, да? Будем знакомы, я – Феликс.

И руку протянул, а Леночка, пребывавшая в ступоре, пожала горячую и липкую ладошку.

– Леночка.

Вот именно так, не церемонной Еленой Сергеевной, не по-европейски свободной от отчества, но не менее солидной Еленой, а бестолковой и домашней Леночкой.

– Ну что, пошли чай пить, – предложил Феликс. – Только к тебе, а то меня нянька спать загонит.

– А...

– Бэээ. Дура она. И ты, кажется, тоже.

Наверное, следовало его отчитать, строго и по-взрослому, а лучше отвести к няньке и пожаловаться, что мальчик дурно воспитан, а еще лучше – пожаловаться родителям и потребовать сурового наказания, но... Но Леночка вдруг обиделась – она вообще очень легко обижалась – и ответила:

– Сам дурак.

– Я не дурак, – Феликс спрыгнул с лавки и кое-как пристроил книгу под мышкой. – Я – гений.

Ну да, четверг, совершенно точно, это случилось в четверг! Потому что на следующий день Леночка ездила покупать обои, но и до поездки случилось несколько событий, неприятных или же просто странных.

Брат

Она казалась совсем глупенькой, эта девочка из третьей квартиры. Круглое личико, пухлые губки, наивно распахнутые глаза, голубые – он точно не знал, но полагал, что голубые, потому как блондинистым дурочкам иных не полагается. А эта, из третьей квартиры, была блондинкой, кудрявенькой, как французская болонка, такой же суетливой, тяготеющей к кружевным блузкам и строгим серым юбкам. Секретарша? Менеджер? Консультант? Учительница младших классов?

Ему понравился первый вариант – секретарша. И с начальником спит, потому что влюблена и надеется увести того из семьи, а начальник ее просто и незамысловато трахает, и понять его можно: как тут устоишь перед такой блондинисто-голубоглазой, розово-воздушной, кружевной, беспомощной, но с бюстом третьего – а то и четвертого размера.

Нет, соседка из третьей квартиры была хороша. Очень хороша.

С ней следовало познакомиться поближе, и тогда, кто знает... Он будет узнавать ее потихоньку, голос, жесты, запахи... особенно запахи. От женщины всегда пахнет тем мужчиной, с которым она спит. Он даже придумал, что за соседкой из третьего этажа тянется шлейф из кофе, коньяка, сигар и туалетной воды «Dark Core» – агрессивной и потому пошлой.

Он изменит ее аромат. И саму ее тоже.

Жизнь снова стала интересной.

Фрейлина

Ромашка, определенно ромашка. Matricaria inodora или нет, Matricaria matricarioides. Вульгарная, обыкновенная, ничем непримечательная обитательница пустырей, обочин дорог и офисов. Сладенькие духи, сладенькая розовая помада и сладенький искусственный румянчик на щечках, из шкуры вон, лишь бы привлечь внимание. И ведь привлекает, ах эта обманчивая свежесть полевых цветов... Одна радость, что приедается быстро.

– Леля, ну что ты к окну прилипла, это просто неприлично!

Неприлично при ее статусе жить с этим убожеством, если б знал, как она его... нет, не ненавидит, это для него чересчур, брезгует скорее. Шурочка – Stellaria media, в просторечье – мокрица, сорнячок-с, с виду слабенький и беспомощный, а попробуй выведи.

– Леля, Лелечка, у тебя опять голова болит? – почуял, что она не в настроении, заюлил, заелозил. – Ну хочешь я Лелечке массажик сделаю? Или кофею?

Не хочет, ни массажику, ни кофею – ну как можно в его возрасте присюсюкивать? – хочет, чтоб он убрался, вместе с лысинкой своей, одуловатою мордахой да постоянными попытками услужить.

И почему она за него замуж вышла?

Из-за нее, из-за старухи – вот уж и вправду редкий цветок – и собственного страха.

– Леля, – Шурочка попытался обнять, прижался щекой к спине, задышал сипло, по-собачьи. – Леля, а как тебе эта девочка, из третьей квартиры? По-моему она миленькая... давай ее на ужин пригласим?

– Зачем?

– Ну просто так. По-соседски. А я грудинку приготовлю, с красным вином и базиликом, а еще...

Еще Леле совершенно не интересны его кулинарные изыски. Господи, ну как можно быть настолько ограниченным существом, чтобы ничем, кроме кухни, не интересоваться? Она ему о Рембрандте, а он – о севрюжьих спинках.

– И тебе будет с кем поговорить... – продолжал ныть Шурик.

Леле? Говорить с ней? О чем? Она – ромашечка, простая и неинтересная, чуть подтолкни в нужном направлении и сама все выболтает. А если... ну конечно, как ей раньше в голову не пришло. Пожалуй, это будет забавно.

– Ты умница, – поцеловать Шурика в лысинку, стереть со щеки жирное пятно – вот неряха – и озвучить то, что пришло в голову. – Давай устроим вечер, для всех. И девочку эту позовем, и Милослава, и Вельских, и...

– И Императрицу тоже?

Глупый вопрос! Конечно, ведь ради нее все и затевается! Ради нее и ради посмотреть, сколько ей еще осталось.

Гений

Суета, суета, суета... вокруг одна сплошная суета, люди ну совершенно не умеют ценить время. Люди вообще не способны что-либо оценить. Или кого-либо. Стадо, запертое в шорах стереотипов.

Да, именно так, именно стадо, именно в шорах, именно стереотипов. И нечего говорить, что его образы алогичны, метафоры метафоричны, а гиперболы – гиперболичны. А каким им еще быть? Просто его творение рассчитано на тонкого и взыскательного читателя, а вокруг – одно быдло.

Торопится, суетится, почти сбивает с ног.

– Ой, простите, – торопливо извинилось быдло, прижимая ладошки к щечкам. Самочка. На вид лет двадцать пять – двадцать шесть, наверняка читает детективы или, чтоб умной показаться, Дэна Брауна и Мураками. Или этого, как там его, Коэльо.

Имя всплыло в памяти колючим колесом.

Именно колючим и именно колесом. Метафора. Для избранных. Не для таких, как эта, с серыми глазками навыкате, губками сердечком и родинкой под глазом. И очки нацепила, конечно, пытается придать физии хоть призрак интеллекта.

– П-простите, – она попятилась, прижимаясь к стене, сделала попытку шмыгнуть мимо него, а он нарочно стал так, чтобы шмыгнуть не получилось, зато получилось протиснуться – коснувшись бедрышком его бедра, а прикрытой колючим кружевом блузки грудью – руки.

– И-извините, – побагровев пробормотала самочка и, повернувшись, торопливо поскакала вниз по лестнице. Испугалась? Ничего, страх – это естественно. И возбуждающе. И доказывает, что большинство людей – суть животные.

Да, об этом будет его следующая книга, та самая, которую после, спустя сто, а может, и двести лет назовут гениальной. Ведь именно он первым обратился к этой теме, первым остро и без прикрас, без стесненья описал путь обратной эволюции – от человека к животному.

Настроение поднялось, и он еще немного постоял на площадке, подыскивая слова, достойные первых строк будущего гениального творения, и только потом нажал кнопку звонка. И почти не ощутил раздражения при виде жены.

– Привет, дорогая, – он даже поцеловал ее в напудренную щеку, просто так, из хорошего настроения. – Мне никто не звонил?

– Нет, – привычно ответила она. Ну конечно, люди слишком тупы и завистливы, чтобы с ходу оценить чужой гений. Ничего, локти себе потом кусать будут.

* * *

В этом доме не было места детям. В этом доме и взрослые чувствовали себя неуютно, но продолжали уговаривать себя, что им повезло, что квартирка-то могла уйти, к примеру, Степанычу, у которого пятеро и льготы, или Свиридову, потому что передовик, или Маньшиной – у нее ни детей, ни успехов в труде особых, зато братец родной в замдиректорах завода. И послушно радовались, что оказались быстрее, хитрее, прозорливее, и спешили добыть то немногое, что можно было найти в разоренной войной стране. И уходили в дом последние деньги, но без сожаления, без тоски – ведь свое же, себе же, или детям.

Только вот не было в доме места детям. Не появлялись они на свет, точно ощущая враждебность каменных стен, опасность высоких ступенек и неудобных перил, неуютность комнат-пеналов, созданных искусственно возведенными перегородками.

Ничего, терпели, ждали, плакали в подушку бабы, шепотом обменивались «верными» рецептами, адресами бабок-шептуний, затертыми квадратиками польских иконок да дешевыми оловянными крестиками, замоленными в несуществующих церквях. Мужики старательно не слышали шепота, делали вид, что не видят слез, терпели скандалы, день ото дня учащавшиеся, и продолжали обустраивать пустые гнезда квартир.

Постепенно люди свыкались. Некоторые начинали пить. Клавка из первой квартиры завела шестерых котов. Манька из третьей начала затяжную войну с домуправлением, требуя выселить и Клавку, и котов. Федина из второй с упоением ринулась в дебри дипломатии, то примиряя враждующие стороны, то, когда примирение было достигнуто, стравливая на пустяках. Васина из четвертой спивалась, но делала это тихо, никому не мешая, и только супруг раздражался, поколачивал да раз в месяц выставлял пьянчужку на улицу. Но опять же делал это без криков и особого рукоприкладства, ущерб общественному имуществу, в отличие от котов, не наносил, а потому жильцы воспринимали семейный разборки с философским спокойствием.

Все изменилось в один день. И начались перемены с пустяка, со щегольской черной «Волги», которая подъехала прямиком к подъезду и, развернувшись, стала на клумбе, раздавив только-только распустившиеся петунии, сочные клубочки молодила да высокие хрупкие кусты водосбора. И Клавка, и Манька, и наблюдавшая за ссорой Федина от подобного нахальства замерли. А когда отмерли, никто не сказал ни слова: из машины вышли дети. Нет, они приехали не одни, с моложавой, упакованной в штруксовый костюм и шляпку-таблетку дамочкой, с солидного вида господином в белом пиджаке, с шофером, который суетился вокруг авто, извлекая один за одним рыжие чемоданы.

Но эти люди были пусть и необычны, но неинтересны. Другое дело дети. Старший как раз такой, каковым представляла собственного сына Клавка – подросток, стройненький, курносенький. И аккуратный – вон, на костюмчике ни складочки. И в очочках – значит, умный, и портфельчик держит бережно...

А Манька с девочки глаз не спускала: лет пять с виду, а прехорошенькая – сил нету. Волосики мелким бесом вьются, глазенки что твои озерца, губки бантиком. И в платьице нарядном, с оборочками да кружевцами, в носочках беленьких да туфельках розовых.

Федина же сразу решила, что лучше всех младшенький, настоящий херувимчик, каких на иконках малюют. Пухленький, очаровательно-неуклюжий, стоит, ладошкой в бок машины упершись, кулачок в рот сунув, да глядит так испуганно.

– Ах ты, мой хороший, – сказала Федина, протягивая руки. И мальчишечка, радость-то какая, пошел к ней, косолапенький, кривоногий, по-детски трогательный.

Она как-то сразу забыла и про даму в костюме, и про ее супруга в белом пиджаке, и про шофера с чемоданами, и уж подавно – про очередную кошачье-домуправовскую ссору. Этот мальчик был ее. Он не мог, не имел права принадлежать еще кому-то...

– Слава! – воскликнула женщина, подхватывая съехавшую с плеча сумочку. – Слава, нельзя! Иди сюда, немедленно! Вацлав, ты обещал, что найдешь няню...

– С детьми посидеть? – тут же встрепенулась Клавка, выпуская кошака – тот, плюхнувшись на землю, воззарился на хозяйку с недоумением. – Я по всему соседка. Из третьей квартиры. И свободная сегодня.

Дама вымученно улыбнулась, с надеждой глянула на мужа, тот пожал плечами. А Федина поняла, что ненавидит – и приезжих, ну кроме детей, конечно, и Клавку, оказавшуюся слишком уж умной. Это она, Федина, должна была додуматься, это ей бы разрешили посидеть с детьми, и она постаралась бы, сумела сделать так, чтоб этот раз стал не последним.

А Клавка все испортит. У Клавки шесть кошек, а кошки – это блохи, клещи и лишай с псориазом. Нельзя ее к детям, нельзя... но мужчина, протянув руку, представился:

– Вацлав Сигизмундович, это Элька, моя супруга. Сергей, Дарья, Милослав.

– Клавдия, – сказала Клава, покраснев от завитой макушки до выглядывавших из шлепанцев пяток.

– Мария.

– Анжелика, – гордо представилась Федина, впервые в жизни порадовавшись необычному имени. А что, ничем не хуже Эльки. Или Дарьи. А мальчика, значит, Милославушкой зовут, Милочкой.

Он и вправду очень мил.

* * *

Приезжие поселились в пятой квартире, чем вызвали резкое оживление давно было поутихших споров. Камнем преткновения являлись многие вещи, невозможные и удивительные. Взять хотя бы тот факт, что занимала квартира весь этаж, так мало того, на протяжении лет пяти она пустовала, и выяснить, кто ж таки был приписан на этих огромных площадях, не удавалось. В прояснении вопроса не помогла и коробка конфет «Ассорти», поднесенная паспортистке, ни бутылка «Столичной», исчезнувшая в ящике сантехника из ЖЭКа, ни даже близкая родственница Клавы, работавшая в горсправке.

Время от времени кто-либо из жильцов дома, либо же родственников, либо и вовсе случайных знакомых, прознавших про пустующее жилье, принимался строить планы по захвату территории, собирал справки, подписи, строчил петиции и доклады, но все усилия оказывались тщетны – пятая квартира хранила верность отсутствующим хозяевам. И вот они вернулись.

– Вот посмотрите, – шептала Федина Клавке. – Сейчас пообживутся и на шею сядут. Элька-то та еще фифа, мужем крутит, как хочет. А он – ну точно бревно.

– Погляди-погляди, – журчала она на ухо Маньке. – Скоро устроятся, начнут нас выселять. А что, дом-то непростой, а где одна квартирка из особых, там и другая, и третья...

И Клавка, и Манька соглашались. Ворчали, высаживая вместо раздавленных петуний новые, привезенные с дач и уже цветущие. Вздыхали, глядя, как те сохнут, несмотря на полив и заботу. Вежливо здоровались с новой соседкой, подсматривали за детьми.

Те почему-то очень редко появлялись во дворе, хотя Клавкин супруг качели соорудил, а Манькин о песочнице заикнулся, по-простому, по-соседски. Оказалось: без надобности.

Детей жалели. Элегантную Эльку осуждали, а к Вацлаву Сигизмундовичу относились с почтительным уважением, особенно после того, как в доме крышу отремонтировали, причем сделали это быстро и на удивление хорошо. Верно, не обошлось без звоночка сверху.

В общем, постепенно к соседям попривыкли, перестали обращать внимание, позабыли и про детей, и про петунии, вернулись к былым проблемам и развлечениям. И только Федина все не находила сил успокоиться. Она высматривала, прислушивалась, собирала осколки сплетен, обрывки разговоров, мечтая, как в один прекрасный день из пятой квартиры исчезнет красавица-Элька, а освободившееся место – достойное, хозяйское и, что гораздо важнее, материнское, займет она, Анжела Федина.

Она опасалась говорить об этих мечтах вслух, не потому, что муж услышит – его уже давно ничего не интересовало, кроме пива-водки-футбола-шашек в соседнем дворе – боялась Федина иного: открой рот и подслушает кто-то безымянный, безызвестный, а подслушав, извратит сказанное так, что в жизни не сбудется. А если и сбудется, то на горе.

Так оно и вышло. День, когда не стало Эльки, был премерзостным: с самого утра рядил дождь, сбивая с клена лопухи желтых листьев, просачиваясь сквозь рамы и разливаясь по подоконнику грязной лужицей, в которой плавали мелкие щепочки и пылинки. Пришлось тряпку класть и отжимать каждые полчаса, и материть супружника – у нормального мужика, небось, окна не текут.

С водой она боролась до серых сумерек, а потом бросила, села у окна, пнула сердито ведро с водой, скинула на пол скрученное жгутом полотенце и уставилась на улицу. Думалось о судьбе, о жизни, о том, что в свои тридцать три она достигла всего, чего хотела, и дальше остается и не жить, а тихо стареть на работе ли, среди тетрадок, учебников и чужих детей, которые в отличие от Милочки не вызывали иных чувств, кроме раздражения. Или же дома в бесконечной уборке-стирке-утюжке-готовке. Замкнутый круг, нарисованный ею для себя, был столь ужасающе реален, что Федина заплакала.

А потом плотную мглу прорезали фары, сначала одного автомобиля, потом другого. Полосы света пересеклись и легли во дворе огромным желтым крестом, в центре которого вырисовалась урна. Из машин вышли люди, спустя долю мгновенья громко хлопнула дверь в подъезде, и по лестнице застучали каблуки. Громко. Страшно. Упреждающе.

Федина замерла. Она, не верящая в предчувствия, вдруг отчетливо поняла – случилось. Что и с кем? Где и когда? Не важно, главное, случилось. Главное, теперь ей жить иначе.

Смолкли шаги и секундную тишину, в которой единственным звуком было лишь звонкое хлюпанье стекающих с подоконника капель воды, нарушил звонок.

На пороге, в раскрытом плаще, мокром и мятом, сжимая в руках фуражку, переминался с ноги на ногу молодой милиционер.

– А вы кем Федину Ивану приходитесь? – спросил он.

Похолодело. Скрутило тугим узлом внутренности, а губы сами выдохнули:

– Женой...

Милиционер молчал, вглядываясь в заплаканное лицо Анжелы, а потом, облегченно вздохнув, сказал:

– Так, значит, вам уже сообщили, да?

– О чем сообщили?

...о том, что Ванька разбился. Пара стопарей, халтура, перегруженная машина, мокрая дорога, плохая видимость... перекресток. И Ванька разбился.

Насмерть.

И Элька тоже. Она была в той, другой машине, невиноватая в происшествии, но тем не менее мертвая.

Невозможное становилось возможным.

Леночка

Выбежав на улицу, Леночка остановилась. Щеки ее горели, ноги дрожали, а ладони неприлично вспотели, и Леночка торопливо вытерла их о юбку. Ужас-ужас-кошмарище! Вот это тип! Она же не нарочно, она просто спешила, вот и не заметила, вот и налетела... Лестница в доме узкая и темная, а тип – высокий и широкий, как тот шкаф, который в спальной стоит и надо бы передвинуть, но куда передвигать – не понятно, как не понятно и то, кто этим заниматься станет.

Впрочем, в отличие от человека, шкаф просто себе стоит, а человек мало того, что разглядывал ее так, будто вот-вот набросится, прямо там, на лестнице, прижав к кованым перильцам или крашенной в зеленый стене, так потом и лапать начал.

Мерзость! Леночка содрогнулась от отвращения. А потом представила, что это, наверное, кто-то из соседей, и содрогнулась еще раз.

И не зря ли Феликс сказал, что тут все – уроды. Но он мог и ошибиться, и вообще Феликс, он, может, и гений, но немного странный.

– Добрый день, – раздалось сзади. Голосок был тоненький, звонкий и радостный, а Леночка все равно испугалась. Но нет, сзади стоял не тип из подъезда, а совершенно незнакомый человек. Даже человечек, потому как росту он был маленького, Леночке едва-едва по плечо, а виду – совершенно удивительного. Отливала глянцевым блеском лысина, грозно топорщились седые бакенбарды, придавая их обладателю вид грозный и вместе с тем презабавный, а красный хрящеватый нос казался слишком большим для этого лица.

– Простите, если напугал, – он церемонно поклонился. Одет человек был в кургузую зеленую курточку, из-под которой выбивалась белая рубашка, пущенная поверх штанов в узкую полоску. – Позвольте представиться, Александр Дмитриевич.

– Леночка, – сказала Леночка, чувствуя, что снова краснеет, уже не от стыда, а оттого, что вот-вот рассмеется.

– Очень приятно, очень. А вы, значит, наша новая соседка? Просто замечательно, великолепно, чудесно, что я вас встретил! – он достал из нагрудного кармана белый платок преогромных размеров и шумно высморкался. – Вы даже не представляете себе...

– Я опаздываю, – как-то сразу вспомнила Леночка.

– Да, да, конечно. Простите премного... но такое дело... Лелечка вечер устраивает, для всех. Понимаете, дом этот, он особенный, здесь соседи живут дружно, очень-очень дружно... и нам хотелось бы... мы были бы премного рады, если бы вы соизволили почтить... появиться...

– С удовольствием, – соврала Леночка, чтобы он отвязался, и на часики посмотрела.

– Замечательно, просто чудесно! Лелечка обрадуется. Лелечка познакомит вас со всеми... да, да, это будет чудесный вечер. В субботу? В восемь пополудни, вы не возражаете?

Он оглушительно чихнул и, шмыгнув носом, поспешил извиниться:

– Простите, тополя цветут. У меня их неприятие, а вот Лелечка цветы очень любит... но вы не слушайте, я старый и болтливый...

* * *

На работу Леночка, конечно, опоздала, на целых полчаса, но Степан Степаныч отбыл в командировку, а прочие, кажется, не заметили, и день, начавшийся суматошно, как-то сразу потянулся медленно и нудно. Леночка даже подумала, что могла бы и подольше поговорить с забавным соседом, к примеру, выяснить, что за тип ей встретился на лестнице, а еще в какой квартире живут родители Феликса. Тут же мысли перескочили на самого Феликса и вчерашнее чаепитие, которое никак нельзя было назвать приятным... о чем они говорили?

Леночка не помнила.

Этот, не укладывавшийся в мировоззрение факт, поразил ее до глубины души. Она не могла забыть! Не могла и все! Она помнит в мельчайших деталях расписание Степан Степаныча на неделю, и на следующую тоже, и за прошлую, и за позапрошлую, и про то, что скоро у Евдокии Андреевны день рождения, а потом, спустя три дня, у ее дочерей. И что нужно заказать розы, но непременно бордовые, сорта «Руби ред», потому что другие Евдокия Андреевна не примет. А близняшкам заказывать не розы, а цветочные композиции, но чтобы без лилий и тюльпанов – на лилии у девочек аллергия, а тюльпаны по мнению Евдокии Андреевны слишком дешевые цветы...

Тысяча и один факт всплывали в памяти, теснили друг друга, пробегали лентой событий, уже случившихся и таких, которым еще предстояло случиться при ее, Леночкином, участии. Не было лишь одного – вчерашнего чаепития с Феликсом. То есть сам факт, что чаепитие состоялось, наличествовал, а вот разговор... ощущение гадливости... почему?

Она попробовала вспомнить еще раз, потом снова. Вот дверь подъезда, солидная, деревянная, открывается с протяжным скрипом. Узкая лестница, круто уходящая вверх. Ключ, дважды повернувшийся в замке. Прихожая. Замечание Феликса по поводу коробок и Леночкина обида – она же недавно переехала, она просто не успела со всем разобраться. Дальше – кухня. Чайник – электрический, темно-красный и солидный, как фирма, его изготовившая. Стол. Скатерть из жатого шелка...

Веселая трель телефонного звонка так и не дала Леночке додумать.

– Ленусик? – мамин голос был полон оптимизма и радости. – Ленусик, ты не занята?

Как будто, если бы она была занята, это остановило маму.

– Нет.

– Замечательно. Быстренько скажи своему сатрапу, что тебе нужен выходной и давай в центр...

– Зачем?

– Как зачем? Мы же договаривались, или ты забыла? Обои.

Ну да, обои, в гостиную, а еще в коридор, и возможно, на кухню, хотя мама настаивала на плитке, ее подруга, Эльжбета Францевна – на испанской штукатурке, а мамин новый муж ни на чем не настаивал, но денег дал. Он вообще привык решать все проблемы именно так.

Леночка вздохнула, но мысленно, чтобы не обидеть маму, и осторожно напомнила:

– Мы же на завтра договаривались. Завтра суббота и...

– Завтра у Гоши теннис, а потом мы приглашены на вечер, послезавтра...

...Послезавтра кто-нибудь умрет, – Феликс щурится и держит чашку обеими руками, чай пополам с молоком и кусок батона на коленках, крошки прилипли к шортам, а на майке виднелось свежее пятно. Вареньем капнул. – Вот увидишь, здесь часто кто-нибудь умирает.

– Кто?

– Когда как, когда кошка, когда собака. – Феликс поставил кружку и, потянувшись через весь стол, щелкнул по стенке аквариума. – Когда еще кто-нибудь.

...нет, мне вот интересно, для кого я это все делаю? – трубка в руке зудела маминым голосом. – Я в срочном порядке крою свое расписание, чтобы найти пару часов, а она...

– Прости, мама, – привычно ответила Леночка и потрогала лоб. Кажется, горячий. Заболела? Ну да, все просто, она заболела и отсюда провалы в памяти, и еще ужасы эти. Мальчишка над ней просто издевался, а она поверила.

Из-за болезни. Простудилась.

– В общем, так, я жду тебя в «Доминошке», – строго заметила мама. – И вообще, я не понимаю, зачем тебе...

Обязательную порцию рассуждений, знакомых от первого до последнего слова, неизменных в оттенках интонации, во вздохах и паузах, Леночка выслушала почти с радостью. Мамин монолог успокоил своей знакомостью и обыденностью, и даже приказ явиться немедленно не испугал.

В конце концов, обоями и вправду надо бы заняться, а Степан Степаныч в командировке.

* * *

– Нет, Ленусик, розовые обои – это... это даже не пошло. Это невообразимо! – мама закатила глаза и, сложив руки над грудью, вздохнула. Леночка тоже вздохнула – от обилия цветных, однотонных либо же расписанных узорами, гладких и давленых, бумажных и виниловых, эксклюзивных и самых обыкновенных обоев голова шла кругом. И кажется, начиналась мигрень. Впрочем, менеджер по залу тоже вздохнула, но беззвучно и сохраняя на лице приличествующую моменту улыбку.

– И голубые не пойдут. А вот это что? Покажите, будьте любезны, – маменька ткнула пальчиком в верхний рулон, блекло-серый, с розовыми и желтыми кляксами. – Как тебе? По-моему, мило...

– Отвратительно, – Леночка представила себе серо-розово-желтую спальню и содрогнулась.

– Ну не знаю, на тебя не угодишь. А вон те как? Нет, темновато... а эти наоборот слишком... впрочем, белый цвет... но для спальни...

Она двигалась вперед, неугомонная и неутомимая, разглядывая все новые и новые рулоны, а Леночка только и думала о том, как бы поскорее выбраться из этого разноцветного лабиринта, чтобы домой, чтобы к окошку, из которого виден хрупкий силуэт молодой осины...

...Раньше был клен.

Леночка остановилась. Моргнула и головой тряхнула, прогоняя наваждение. Раньше? Да не было никакого раньше, она неделю как переехала, ни разу не была в доме или во дворе. И вообще они с мамой в другом городе жили, у маминых родителей. Но и там во дворе клены не росли – яблони, груши, две вишни и одно абрикосовое дерево, которое никогда не плодоносило.

Так откуда клен взялся? И листья как сейчас – огромные, темно-красные, в королевский пурпур, с тугими желтыми жилочками.

– Ой, смотри, Ленусик, какая прелесть! Чудо! Девушка, будьте добры, разверните... да, вот так...

По бледно-голубому полю летели листья, блекло-золотые, желто-зеленые, желто-красные, красные и багряные... кленовые... шуршащие... шелестящие.

...Топ-топ, кто идет? За спиною за твоей? Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать...

– Лена? Что с тобой? Леночка, господи... да ей плохо, вы что, не видите?! «Скорую»... – мамин голос пробивался сквозь шелест листвы, но слабо, и казалось, что еще немного и он исчезнет, утонет, растворится, и тогда Леночка останется совсем-совсем одна.

Брат

Обморок? Дурочка грохнулась на синий ковролин, громко и некрасиво, так, что юбка задралась, обнажая шортики колгот – а он-то думал, что у нее чулочки, с резиночкой и остающейся потом полоской примятой кожи, которую можно было бы разгладить пальцами.

Но нет, никаких тебе фантазий, обыкновенные колготы, даже с дорожкой на левой ноге, хотя сама нога ничего, милая такая ляжечка, в меру пышная, в меру мягкая. Подойти бы поближе, посмотреть на лицо, на выражение, что там? Беспомощность? Растерянность? Или ничего? Унылый паралич черт и размазавшейся косметики.

Ничего, он еще увидит это лицо – разным увидит, он постарается вызвать всю возможную гамму чувств, а потом найдет то единственное, которое спрячет в свою коллекцию.

Он уже купил несколько чистых дисков.

Девушку быстро привели в чувство, усадили на стул, сунули в руки бутылку с минералкой, помогли расстегнуть блузку – всего две пуговки, но как волнительно. Нет, жаль, что ближе нельзя, не время еще, только и остается, что разглядывать исподволь, ее и ту, вторую, которая постарше и молодится изо всех сил. Вот повернулась в профиль. Неужели это? Нет, быть такого не может!

Или может? Она, определенно, она... а значит, блондиночка не случайно оказалась в доме. Что ж, тем интереснее играть.

– Мам, пожалуйста, пойдем домой, – громко сказала девушка, застегивая пуговички. – Мы... мы потом обои купим.

Фрейлина

– Леля, ну сколько можно говорить. Все кончено. Все! Кончено! – рявкнул он на ухо. Зачем? Она не глухая, она просто не в состоянии понять, как это возможно, чтобы все вдруг закончилось. Ведь так хорошо было, так удобно, так...

– Не нужно больше сюда приходить. Понятно?

– Своей боишься? – У лифчика вдруг лопнула бретелька, и от обиды Леля едва не разревелась. Унизительно-то как... она красиво бы ушла. А перед этим медленно оделась, медленно поднялась и медленно, с наслаждением врезала бы по этой самодовольной роже.

А тут раз и бретелька... и теперь либо узелком завязывать, либо отдирать, чтоб не свисала по спине, либо вообще лифчик снимать. И куда? В сумочку не влезет...

– Леля, ну не устраивай ты сцен, с самого начала все ясно было.

Кому ясно? Ему? Ур-р-род! Тварь! Скотина!

– Ну сама подумай, ты – замужняя женщина, и семья у тебя хорошая, Шурик тебя любит...

Шурик – мокрица, и любит ее только потому, что без нее не выживет. А этот врет, нарочно, чтоб поскорее от нее отделаться. Проглотить обиду, улыбнуться и спросить.

– Ты на ужин придешь? Шурик решил вот устроить... обещал какое-то мясо по особому рецепту.

– У него все по особому рецепту. – Гаденыш наклонился и, подобрав с пола юбку, подал. – Леля, я не хотел бы выглядеть мерзавцем, но тебе надо бы поспешить. Шурик скоро вернется, да и мне пора.

Куда это, интересно, он собрался? К своей? Так она только через три часа освободится. Значит... значит, у него другие планы. Новенькая! Леля рассмеялась, ну конечно, следовало бы догадаться. Лакомая девочка в кружевах и кудряшках, наивная ромашка против подвядшей лилии.

– Знаешь, а ты прав. С самого начала это было... бесперспективно, – нужное слово нашлось не сразу. – Но на ужин приходи, Шурик его ради девочки затеял, ну той, которая из третьей квартиры, ну, понимаешь, чтобы познакомить со всеми.

Выражение его лица не изменилось – сволочь! Красивая сволочь. Умная сволочь. Мертвая сволочь. Леля еще не знала, как, но внезапное решение разом уняло боль и обиду. Никто не смеет так с ней поступать.

– Тогда, верно, стоит придти, – он небрежно коснулся щеки губами. Прощальный поцелуй с запахом мяты и вежливое: – Тем паче, ты пригласила... когда я мог тебе отказать. И спасибо, милая, ты просто чудо.

А ты – труп.

– Ты тоже, – ответила Леля, вместе с лифчиком пряча в сумочку склянку. Она не знала, что внутри, она лишь надеялась на везение.

Гений

Новенькая вернулась поздно – и где только шлялась? Небось, дискотеки, бары, незамысловатый трах с подвернувшимися убогими самцами, которые рассыпали перед нею бисер краденых фраз. О да, он хорошо знал, как это бывает – понадергают из сети или учебников, из мерзопакостных изданий вроде «Маркес за сорок пять минут» – и выучат наизусть.

Весь этот мир создан для убогих. И сам убог. И лишь тот, кому выпала судьба увидеть серость и пошлость, восстать против нее, поправ обнаженным откровением слов, сумеет в вакханалии агонии зажечь искру возрождения.

Он отвлекся, чтобы записать родившуюся фразу, и потому не увидел, как девица вошла в подъезд. И расстроился сначала, а потом подумал, что деваться ей все равно некуда – раз вернулась, то наверняка отправилась к себе, в мещанское гнездышко квартиры, а фраза могла бы и исчезнуть.

– Ужинать будешь? – некстати влезла под руку жена, он еле-еле успел захлопнуть записную книжку и, разозлившись, заорал:

– Чего лезешь? Я же просил не беспокоить!

Жена повела плечами и дверь закрыла. Глупая самка. Стареющая самка. Надо ей сказать, что у нее мешки под глазами. И морщины на шее. А что, он не должен врать, особенно в таких мелочах, жестокая истина правит миром, собирая кровавые жертвы... Записать? Или все же поесть? В животе противно заурчало, тело – вот пошлость следовать примитивным инстинктам естества – требовало пищи. И выждав минут пятнадцать, он нехотя слез со стула, приоткрыл дверь – в коридоре, как и ожидалось, было темно. Значит, жена в гостиной, уставилась в телевизор, разрушает остатки мозга каким-нибудь тупым сериальчиком.

На кухне нашлись макароны, остывшие и слипшиеся в желтые извилистые комки. На мозг похоже. Точно – склеенное тесто как символ окончательной деградации сознания современного человека, а подлива – это то, чем пичкают людей писаки и режиссеры, котлета же...

– Да нет, дорогой, он занят, – тихий голос жены нарушил творческую медитацию. – Он книгу пишет... очередную... теперь до полуночи не вылезет, разве что пожрать.

Это она про кого? И кому?

– Ой, да какой он гений... – она всхрюкнула, ловя смешок. – Я тоже думала, что гений, а потом почитала...

Она лазила по его записям? Касалась грязными ручонками его рукописей? Читала?

– Да мат и похабщина. Извращенец он, а не гений...

Да разве она способна понять?! Тупая, опостылевшая, оскотинившаяся самка с обостренным хозяйственным инстинктом!

– Нет, завтра не получится, – печально сказала жена. – Нас соседи на ужин пригласили...

Вцепившись обеими руками в фарфоровую тарелку, он на цыпочках вышел из кухни. Он ее убьет. Не за измену, но за то, что она посмела... посмела трогать, читать, говорить... не гений, значит?

Ничего, скоро все-все увидят, узнают, поймут, что такое – истинная гениальность, не на словах, а наяву.

Наследник

– Дорогой, как ты думаешь, уместно ли будет сделать подарок? – поинтересовалась Императрица, откладывая в сторону вышивку. Третий месяц закончить не может, а прежде, когда он только-только появился в этом доме, за неделю управлялась. Он еще удивлялся, как это – стежочки махонькие, картины огромные, а она – за неделю. А тут третий месяц... неужели, возраст сказывается? Неужели она, наконец, сдохнет и освободит его?

Страшно надеяться.

– Какой-нибудь милый пустячок...

– Кому?

– Ну ты же слышал, мы с тобой приглашены к ужину, который Лелин супруг устраивает в честь той девочки. А ты не говорил, что у нас новая соседка. Нехорошо...

– Забыл.

Не поверила, что, впрочем, неудивительно – эта старая карга никогда никому не верила, а уж ему-то тем паче.

– Нарушаешь договоренность, – легонько упрекнула она. Неужели отчитывать не станет? Нет, снова к пяльцам потянулась, положив на колени, скользнула сухими пальцами по шелку, отстранилась, удивленно нахмурилась. – Ты нитки не того цвета купил... я красные просила.

– Они красные, – пришлось подойти, а он страшно не любил приближаться к Императрице. Шаг – и тяжелое облако духов, терпких и сладких, окутывает с ног до головы, второй – и в нем прорезаются слабые ноты горечи и страха, третий – остается лишь смрад истлевающей плоти. У императрицы сухие руки с длинными пальцами и вспухшими шариками суставов, коричневая кожа с пигментными пятнами и морщинами, желтые ногти и желтые зубы – вставить протезы она отказалась – а еще удивительно красивое, неправильное, неподходящее этому телу лицо. Оно тоже старое и морщинистое, но...

– Но ты посмотри, посмотри, что наделал! Ты испортил мне работу!

Тонкий нос, четкая линия губ, дуги бровей и серые глаза, потерявшие способность различать цвета. Дракон на шелке был красным, с темно-бордовым хребтом и только намеченным парой стежков брюхом.

– Он должен, должен быть красным! – продолжала причитать императрица. Играет? Или и вправду с глазами проблема? Но вчера еще все нормально было.

– Вон! – она швырнула вышивку в угол и, приложив ладони к вискам, забормотала. – Это она, она подменила нитки... это все она... нарочно... мстит... отравит.

Точно играет, сомнений почти не осталось: старуха, может, и стерва, но не слабоумная.

– Но не отдам, хризантема принадлежит не ей! Она мамина... мамина она!

– Дарья Вацлавовна!

Он растерялся, пожалуй, никогда прежде она не вела себя так не по-императорски.

– О боже! Что со мной? Голова раскалывается. Это все ты, в могилу сводишь, никакого уважения к старому больному человеку, – старуха торопливо смахнула слезы и заныла, уже привычно и притворно, а он обрадовался – значит, приступ настоящий.

Значит, ждать уже недолго. Господи, если б кто знал, как он устал ждать.

* * *

Два дня до похорон Федина пребывала в состоянии, о котором сама себе шепотом твердила – «иное». Или еще «раздвоенное». Одна часть Анжелы, послушная обычаям, нарядившись в черное, повязав голову атласной лентой, хлопотала, изыскивая достойный гроб, венки, машины, автобус для родни и для нее же – места переночевать, продукты на поминки и место на кладбище. Все это, будучи таким разным и одинаково нужным, перемешанным с чужими слезами и стенаниями, отнимало силы и избавляло от необходимости думать о происходящем в пятой квартире.

Впрочем, вторая половина Фединой нашептывала о том, что черные траурные тряпки отвратительны, скулеж Ванькиной родни – не более чем дань обычаям, что им бы радоваться: не погибни Ванька, точно б сел, а кому в анкете уголовник нужен? Та же половина, прежде незнакомая, но уже ставшая привычной и родной, даже более родной, чем первая, потихоньку выстраивала план проникновения к соседям. Она уговаривала подождать, набраться терпения, не срываться на пьяного Ванькиного брата, на его дуру-жену, которая закатила скандал, на перешептывания тетушек, осуждавших ее, Анжелу, за невесть какие грехи.

Но ничего, все это пройдет. Уедет в Псков тетка Фима, укатит в Задольск швагерка, уберется в камору на другом конце города Ванькин брат. Исчезнут они, сначала ненадолго, появившись на девять дней, потом, возможно, соберутся на сорок, потом – на годовщину... А дальше – она, свобода.

Подняться в пятую квартиру Федина решилась на третий день после похорон. Она долго мялась перед дверью, то протягивая руку к кнопке звонка, то одергивая, продлевая ожидание и повторяя заготовленный заранее текст. Но увидев Вацлава Сигизмундовича, растерялась.

– З-здравствуйте, – сказала Федина, чувствуя, как загораются огнем щеки. – Вы... вы извините за беспокойство, но... я ... я Ивана жена. Я хотела спросить...

Запинаясь, заикаясь, она мямлила то ли оправдания, то ли извинения, понимая, что не нужны они, что ничего не изменят, не исправят, и радовалась этому, и боялась – а вдруг Вацлав Сигизмундович захлопнет дверь, навсегда отрезав от нее желанный мирок пятой квартиры. Но нет, он отступил и сухо сказал:

– Проходите.

За порогом не было ни несметных богатств, ни роскоши в привычном ее представлении: обыкновенная прихожая, пожалуй, лишь очень большая и стерильно чистая. Коридор. Запертые двери, которых насчиталось пять. Из-за одной доносилось унылое треньканье пианино, и оно да плюс еще сухой болезненный кашель Вацлава Сигизмундовича оставались единственными звуками. В квартире было пугающе тихо. Пахло еловыми лапками, смолой, чьими-то духами, острыми и неуместно нарядными, канифолью и нафталином. И еще пыльным мехом – Федина заметила курточку с рыжим воротником, брошенную в углу. Наклонилась, подняла, огляделась в поисках стула и только тогда подумала, что нехорошо сразу в чужом доме хозяйничать.

– Это Элечкина, – пробормотал Вацлав Сигизмундович, принимая куртку, прижал, погладил дрожащими пальцами лисий мех. – На той неделе привезли...

– Красивая, – не к месту ответила Федина.

– Элечка любила красивые вещи. Возьмите.

– Нет, что вы...

– Возьмите, – Вацлав Сигизмундович набросил курточку на плечи. Нечаянное прикосновение, холод пальцев, смущение. Неловкость.

– Вам идет. Вы извините, что так... мне тяжело. Вам ведь тоже? Вы его любили? Глупый вопрос, как иначе-то... я Элечку всегда. Без нее пусто и непонятно. Что дальше? Как вы справляетесь? Вы ведь женщина, вам тяжелее...

В тот вечер она задержалась допоздна. Сидели на кухне, пили чай, молчали. Порой Вацлав Сигизмундович, пребывавший в полудремотном состоянии, просыпался, начинал громко и радостно рассказывать об Элечке, о том, как они встретились, как он долго не решался подойти, потому что Элечка всегда красавицей была, а он – наоборот. Как потом все-таки подошел, и оказалось, что он ей тоже нравится... Рассказов было много, и слушала Федина с искренним интересом, потому что история соседа сильно отличалась от привычного ее существования.

Она не заметила, как принялась примерять ту, чужую, уже случившуюся и даже оборвавшуюся жизнь на себя. Как курточку. И точно так же, как подаренная курточка, жизнь пришлась впору. Это она должна была родиться в далекой Варшаве. И учиться в Ленинграде. И там же, по набережной, гулять с русским поляком Вацлавом, который на отцовском языке уже и не говорит, понимает только, да и то через раз. Это она мерзла, попав под дождь и простудилась. Ей в больницу Вацлав таскал тюльпаны и розы, а потом оказалось, что цветы – краденые с клумб, и ей пришлось штраф платить, потому что у него денег не было.

И замуж в Ленинграде тоже она выходила. Белое платье, кружево фаты, накрахмаленной до хруста. И вечер в туалете кафе – токсикоз. Роды.

Карьера. Война и снова карьера.

Холодный чай с мягким запахом бергамота. Пианино замолчало. Шлепанье босых ног по полу, скрип двери, взгляд настороженных детских глаз и шепот:

– Даша, папа занят, пойдем спать.

– А сказку? Сказку хочу!

– Я прочитаю, – пообещала Федина, выныривая из омута своих-чужих воспоминаний. – Тебе про кого? Про Красную шапочку? Или про Золушку?

В детской было много книг, ярких, нарядных, чужих. Английских... французских... а русских нет. Почему?

– Про Орхидею, – потребовала Дашка, забираясь в кровать, Милочка захныкал и сестра, вздохнув совершенно по-взрослому, сказала: – Он на руки хочет. Мама всегда его на руки брала.

Кольнуло ревностью, которая тут же исчезла – нет больше Эльки, но есть она, Анжела.

– Желла, – повторил Милочка, обнимая за шею. – Желла.

– Тетя Желла, так вы знаете про Орхидею?

– Нет.

– А хотите расскажу? Я все помню, правда, Сергей?

– Правда, – не слишком охотно отозвался тот. Он лежал в постели, слишком взрослый для детской комнаты, повернувшись лицом к стене, и заметно было, что Анжелино присутствие ему в тягость.

– Расскажи, – Анжела погладила девочку по голове. Нет, нету любви, нету к ней нежности, чужая… а Милочка, сопящий Милочка – свой, кровный.

– В одной далекой-далекой стране, которая отгородилась от всего мира стеной, и жители думали, что под небом есть только их страна, а других нету совсем...

– В Китае, – бросил Сергей.

– ...жила-была девочка, которую звали Орхидея. А еще у нее сестра была по имени Лотос. Смешно, правда?

– Правда, милая.

– Орхидея очень хорошо умела две вещи: петь и притворяться. Только про то, что она притворяется, никто-никто не знал. Это была тайна, понимаете?

– Понимаю.

– И вот однажды, когда она гуляла и пела, очень-очень красиво пела, ее услышал король той страны.

– В Китае император был.

– Сергей, не мешай!

– Я не мешаю, только ты неправильно все рассказываешь. Дело было в Китае, до революции, в период правления императрицы Цыси.

– Которая Орхидея! – не выдержала Дашка. От обиды и нетерпения она подпрыгивала на кровати, неугомонная девчонка, а вот Милочка сидел спокойно, слушал сказку-историю.

– Ее первое имя переводилось, как Орхидея, но став Великой Императрицей Западного дворца, она решила, что будет зваться Цыси.

Надо же, какой умненький мальчик, но все равно несимпатичен.

– Цы-си, Цы-си, – захихикала Дашка. И Милочка разулыбался, подхватил:

– Цы-си!

– Тихо, – рявкнул Сергей, садясь на кровати. – А то дальше рассказывать не буду.

Дети послушно примолкли, только Дашка из вредности высунула язык.

– После смерти супруга, Цыси удалось стать единовластной правительницей Китая. Она была глупой и жестокой. Она тратила деньги, а народ голодал. Случались войны и восстания, но Цыси ничего не замечала, ей главное, чтобы ей хорошо было. Она жила, спрятавшись от мира в Запретном городе, устраивала развлечения и предавалась разврату.

Федина, не выдержав, хихикнула, до того нелепо звучала фраза из уст этого пацаненка. Он, наверное, и понятия не имеет, что за этим словом стоит... разврат...

– А еще она очень любила драгоценности, всякие и разные, чем причудливее, тем лучше. Во дворце у нее имелась специальная комната, где хранились украшения.

– Их было много-много, – помогла Дашка.

– Черные лаковые коробки, пронумерованные для удобства. И когда императрица наряжалась, она приказывала принести коробку с таким-то номером.

До чего странная все-таки сказка. И даже не сказка, а история... или придумка? Опасная какая-то придумка, неправильная.

* * *

Почему-то никто не пытался остановить Анжелу, запретить ей появляться либо же наоборот, упорядочить ее визиты, очертив их рамками службы, чего она втайне опасалось. Но нет, Вацлав был задумчиво-рассеян, погружен то в работу, то в горе, которое с течением времени не спешило слабеть, напротив, день ото дня оно становилось глубже, заполоняя собою замкнутый мирок квартиры, гримасами лиц отражаясь в темных зеркалах, угрюмо взирая с портретов, растекаясь запахом духов, разлитых Дашей.

Это чужое горе коснулось и Фединой – молчаливое сочувствие Клавки и Маньки, неожиданный визит почти трезвой, но жаждущей «посидеть за упокой» Васиной, и ставшие почти ежевечерними разговоры с Вацлавом.

Они были нужны, они позволяли заглянуть в окошко прошлой жизни, снова узнать себя, снова украсть кусочек чего-то, чем она, Анжела, несправедливо обделена с рождения.

Незаметно минули памятные даты смерти, оставившие горьковатый привкус раздражения, горы немытой посуды да ломаные гвоздики в мусорном ведре, которые она так и не отнесла на кладбище.

На сорок дней Федина даже напилась, в одиночку, перед зеркалом, разглядывая себя и сравнивая с Элькой, фотография которой, украденная из альбома, стояла тут же, рядом.

– Я буду такой, как ты. – Анжела налила первую стопку. – Я буду лучше тебя.

Узкое лицо, тонкий нос с горбинкой не в меру длиннен, подбородок остренький, а губы пухлые, бантиком. Некрасива Элька. Броская собой, но некрасивая. Просто повезло.

Вторая стопка за упокой души, обеих душ. Пусть уходят, пусть оставят в покое.

И чудится упрек в узких Элькиных глазах, и насмешка в уголках губ, и презрение.

– Ты ушла. Нет тебя! Нет! А я – есть! Понятно?

Третья стопка за удачу, чтоб вышло все по желанию... по щучьему хотению, по моему велению... шепот дымом по стеклу, тени по углам, подслушали загаданное и теперь не сбудется.

Четвертая стопка.

Свадьба.

Леночка

Обморок, случившийся в магазине, напугал Леночку, а маму расстроил и убедил, что решение дать Леночке свободу было преждевременным. Зачем свобода, если Леночка – неприспособленная, беспомощная и за неделю довела себя до ужасного состояния?

Впрочем, мамин напор, к удивлению, был слаб и скорее даже формален, иссякнув минут за пятнадцать, он выкристаллизовался в череде советов и требовании непременно обратиться к врачу.

Она обратится, обязательно, но позже. Завтра к примеру... нет, завтра воскресенье и ужин, на который она приглашена. Значит, в понедельник.

С этой мыслью Леночка и заснула, а проснулась от звонка – старый аппарат, солидный, из тяжелой черной пластмассы, изуродованной трещиной, судорожно трясся на столике.

– Да? – Леночка прижала трубку к уху. Холодная. И неудобная, потому как здоровущая. Трубка дышала и потрескивала, а отвечать не торопилась, и только когда Леночка, убаюканная тишиной, уже решила было положить ее на рожки-держатели, вдруг спросила:

– Девочка-девочка, а зачем тебе такая большая грудь?

– Что?

Трубка засмеялась.

– Девочка-девочка, а зачем тебе такие красивые ножки?

– Вы... вы что себе позволяете! – Леночка ударила по телефону раскрытой ладонью, обрывая связь, и взвыла от боли – рожки-держатели оказались острыми и разодрали кожу, царапина кровила, ладонь болела, а на душе было мерзко.

Красные капельки скатывались за запястье, собираясь нарядной ленточкой... шелк, красный шелк, скользкий и блестящий. Холодный. Пахнет вкусно. Хочется нюхать, хочется трогать, играться, ловить непослушную ткань, которая почти как вода – возьмешь на ладошку, а она стекает. Только вода синяя, а шелк – красный.

– Что ты наделала, дрянная девчонка! Ты... ты вымазала! Серж, она испортила костюм, его теперь только выбросить!

Пощечина и красный, но уже не шелк, а капельки, из носа, у нее иногда бывает и сейчас вот. Капельки тук-тук о ладошку, тук-тук... каблуки цок-цок.

Дзынь!

Телефон вырвал из воспоминаний – не ее, не Леночкиных, чужих и специально подсунутых ей, чтобы испугать – телефон освободил. Телефон требовал Леночку, и пока она будет говорить, чужая память не сможет добраться.

– Алло?

– Ленка? Это Феликс. Слушай, можно я к тебе зайду?

– Феликс?

– Феликс, Феликс, – подтвердил гадкий мальчишка. – Не тупи. Так я зайду? Или ты тоже спать?

На часах полтретьего ночи, и как он зайдет, если так поздно уже? А родители, а нянька?

– Нянька – дура, – сказал Феликс, забираясь на диван, очередной увесистый том, который он с собой притащил, положил рядышком. Леночка подсмотрела название – «Психология насилия» – и вздохнула. Ночь определенно обещала быть тяжелой.

– Ну дура же, сунула в кровать, дверь прикрыла и умотала на вечерину. Трахаться будет, – со знанием дела добавил он после секундной паузы. И тут же поинтересовался. – А ты тоже трахаешься?

– С кем? – Леночка почувствовала, что краснеет, сильнее даже, чем от того, первого звонка, и сильнее, чем после встречи на лестнице. А Феликс ухмыльнулся, потер переносицу, поправил очки и сказал:

– С кем-нибудь. В конечном итоге, насколько я понял, неважно, с кем. Процесс тот же, возбуждение нервных окончаний и...

– Заткнись!

– А повышенная раздражительность свидетельствует о нарушенном гормональном балансе.

Малолетний паразит, гений и прочее, прочее, прочее, был самоуверен. А еще Леночка понятия не имела, что этой самоуверенности противопоставить. И потому спросила.

– А родители твои где?

– У меня нет родителей, – спокойно ответил Феликс, поправляя съехавшую бретель шорт. – Это хорошо, от родителей одни неприятности.

– Ты сирота? Нет, – Леночка вспомнила. – Ты врешь. В прошлый раз ты говорил...

Ничего он не говорил. Но этого быть не может, ему же и пяти нету, как это, чтобы пятилетний ребенок, пусть и трижды гений, жил один?

– А вот так, – он забрался на диван с сандалями, почесал голую ногу, на которой виднелось зеленое пятно синяка. – Обыкновенно. Умерли, когда мы жили в другом месте. Мне пришлось уехать. Мне пришлось поселиться здесь, потому что только здесь я нашел такую дуру, которая согласилась за деньги сыграть роль тетки.

– Так не бывает!

– Бывает, Ленка, бывает. И ты это знаешь... ты это знаешь лучше всех...

Комната вдруг поплыла перед глазами, задрожали обои, осыпались на пол разноцветной пылью, освобождая другие – строгие, бутылочно-зеленые в узкую серебряную полоску. Шкаф перевернулся вверх ногами, потом сузился и расширился, точно деревянная тыква, готовая превратиться в карету. Дверцы покрылись морщинками, а те превратились в резьбу... И солнечный зайчик скользит по завитушкам, перетекая с одной на другую... на третью... на четвертую и так до самого пола. Ныряет под шкаф, прячется в клубочках пыли.

Зайчика хочется поймать, а пыль – потрогать, а вдруг и вправду, как шерсть? Нет, совсем не похожа, и к пальцам прилипла, и к юбке...

– Серж, ты посмотри, на кого она похожа! Мы опаздываем, а она...

Она ненавидит этот голос, и угловатый силуэт, который закрыл солнце и убил зайчика. Зачем?

– Она необучаема... ты и вправду готов всю оставшуюся жизнь возиться с этим... существом? Нет уж, милый, подобной ошибки я совершить не дам. Я настоятельно требую убрать ее. Куда? Да какая разница!

Под шкаф, она спрячется под шкаф, затаится и будет жить с комочками пыли, пока не зарастет ею вся, от головы до пяток. Она вдохнула поглубже и чихнула.

Проснулась. За окном светило солнце, шторы чуть покачивались и от движения их по полу бежали тени. Громко тикал будильник на прикроватном столике. Леночка села на кровати и, взявшись руками за голову, громко сказала:

– В понедельник я пойду к врачу.

И спустя мгновенье, чуть тише и неувереннее, добавила:

– Я не сумасшедшая.

А в почтовом ящике лежало приглашение, самое настоящее, какие приносили в офис Степан Степанычу, а теперь вот и Леночке. Смешно как, соседи же, зачем приглашение, когда можно просто позвать?

Нет, она совершенно ничего не понимала.

Фрейлина

– Нет, нет, нет, ты же ничего не понимаешь в специях! – Шурик замахал руками, протестуя против ее вмешательства. – Лелечка, солнышко, милая моя, спасибо, но я сам. Да, да, сам. Иди, отдохни, расслабься.

Если бы она могла. Лечь, закрыть глаза, отрешиться от гнусавого голоса за стеной, подпевающего Малинину, от завывания миксера, от лязга кастрюль и кастрюлек, от запахов этих, которые уже не казались аппетитными, скорее уж вызывали тошноту.

Беременна?

Нет, глупости, в ее-то возрасте... ей просто обрыдло все это притворство, начиная с брака – вот уж и вправду, вышла замуж по недоразумению – и заканчивая пошлым подпольным романчиком, завершившимся также пошло.

Она все-таки легла, не переодеваясь, и не в спальне, а в гостиной, чего никогда прежде себе не позволяла, накрылась пледом, обняла фарфоровую куклу – просто потому, что хотелось обнять кого-нибудь, и зажмурилась, чтобы не заплакать.

Леля вспоминала, день за днем с того самого момента, когда появилась в этом доме. Картинки выходили мутными и совсем неинтересными, как многожды смотренное кино, и даже совесть, которая прежде оживала, нанося порой весьма чувствительные укусы, теперь спала.

На лоб легла теплая ладонь, пахнущая смесью перцев, кардамоном, базиликом, имбирем, фенхелем и еще десятком приправ, менее знакомых, и Шурик заботливо поинтересовался:

– Леля, знаешь, мне кажется, ты заболела.

Не заболела, ей плохо, но это пройдет.

Скрипнули пружины в софе, прогнулись подушки, принимая Шуриков вес, и все тот же занудный голос продолжил трепать Лелечкины нервы:

– Что болит, милая? Голова? Желудок? Сердце?

Душа у нее болит. Или нет, уже не болит, потому что отмерла, деградировала за ненадобностью, ибо лилии по натуре эгоистичны, а теперь вот пусто внутри и странно немного, мешает пустота.

– Солнышко, ты не волнуйся, я сейчас позвоню и...

– Не надо никуда звонить. Я просто устала, – придется разговаривать с этим идиотом. Вот ведь, прожила с ним столько лет в одной квартире, спит в одной кровати, прикосновения выносит, а от одной мысли о том, что нужно разговаривать – выворачивает. И весьма буквально.

Лелечка едва успела добежать до унитаза. Рвало ее недолго, но мучительно, так, что и мысли, и пустота, и обида разом отошли на другой план.

– Лелечка, Лелечка... надо в «Скорую» звонить, надо врача... – Шурик скулил и заламывал руки. Мокричка, беспомощная, перепуганная мокричка. Каким был, таким и остался. Впрочем, зато теперь она поняла, почему замуж вышла – он, в отличие от того, первого, в жизни не осмелился бы возражать.

Даже сейчас одобрения ждал, глядел подернутыми поволокой слез глазами и вздыхал натужно, будто это ему плохо, а не ей. Лелечка сплюнула, брезгливо стерла нить слюны, прилипшую к подбородку и чужим, но строгим голосом сказала:

– Никуда не нужно звонить. Съела сегодня... на работе... в столовой.

– Господи! Я тебе говорил, нельзя там есть, нельзя! Они же готовить не умеют, они же сущие отравители, они...

– Заткнись.

Он послушно замолчал.

– Со мной все хорошо, я полежу немного, ладно?

Удивленный взгляд, выпяченная губа – решить не способен, ладно или не-ладно. Робкое предложение:

– Может, отменим завтра?

– Ни в коем случае, ты же так старался...

– Тогда... тогда я приготовлю для тебя что-нибудь особое, легкое, чтобы желудок не перегружать.

– Конечно, – ей хотелось поскорее вернуться на софу, лечь, натянув колючий плед верблюжьей шерсти и, закрыв глаза, снова заняться воспоминаниями. А Шурик, облегченно вздохнув, вернулся на кухню.

О таблетках и мести Леля забыла, больше ей это не казалось важным.

Гений

Скоро-скоро-скоро... от этой мысли сердце то пускалось бешеным галопом, частило, захлебываясь кровью, то испуганно замирало, и тогда пальцы крепче сжимали пластиковый пузырек. О, он уже успел изучить эту гладкую поверхность, с рубчиком шва на боку, со следами пота на скользких боках, с выдавленными в пластмассовом теле цифрами. Иногда он сжимал пузырек в руке и тряс над ухом, прислушиваясь, как грозно стучат испанские кастаньеты таблеток.

О да, Испания, родина ревности и мести, кровавых преступлений и бескровных отравителей. Нет, отравители были в Италии, но теперь, в возбужденном воображении эти две страны сплелись в единый образ, полный страсти и великолепия, дарующий оправдание.

К дьяволу, ему оправдание не нужно! Он признает вину, гордо и прямо выскажет им всем. О боли, которую испытал. А позже, когда о его преступлении станет известно обществу, когда оно всколыхнет, взбудоражит, вызовет пароксизмы агонии в сером сознании стада, он выплеснет кровь и гной эмоций на бумагу. Это будет лучшая книга.

Он – гений.

А она – лишь самка, расходный материал. Недостойное существо.

Существо заглянуло в комнату и поинтересовалось:

– Ты готов? Нам нельзя опаздывать.

Вырядилась. Для любовника, небось.

– Слушай, у тебя кожа и вправду желтая или это из-за платья? И задницу отъела... нельзя с такой задницей обтягивающую одежду носить.

Она вспыхнула, задрала подбородок и оскалилась, готовая укусить, но вместо этого вдруг расплылась в улыбке и, потрепав за щеку, промурлыкала:

– А ты вот не меняешься, как был хамлом, так и остался.

Он? Хамло? И это говорит женщина, неспособная отличить Гоголя от Гегеля? Не помнящая отчества Наташи Ростовой? Не знающая, с какой фразы начинается роман Хемингуэя «Прощай, оружие!»?

– Пошли, – сказала она. – Гений.

Стерва.

Материал.

Будущая книга, которая затмит и Достоевского с вялыми терзаниями его Раскольникова, и Толстого с беспомощностью Карениной, и папашу Хема с кукольным театром страстей... эта книга будет написана кровью.

– Что ты сказал? – жена обернулась, и он крепко сжал кулак, чувствуя, что пузырек вот-вот хрустнет. – И вынь руки из карманов, как ребенок, ей-богу...

О да, все гении – дети. А дети жестоки. Сегодня она это поймет.

Брат

Он нарочно опоздал, но в дверях столкнулся с Вельскими, которые тоже опоздали, пусть и не нарочно. Женечка очаровательно улыбнулась, а супруг ее, как обычно, погруженный в раздумья, рассеянно кивнул. До чего же нелепая пара! Жена – красавица, высокая, стройная и изящная, муж – угрюмый и бестолковый. Впрочем, про бестолковость он сам придумал, ему вообще нравилось придумывать про людей.

Открыла Леля – тоже хороша, но холеную физию портила печать стервозности.

– Нижайше прошу простить за опоздание, – он приложился к Лелиной ручке, вдохнув аромат крема и свежего ацетона, прилипшего к кончикам ноготков. Маникюр? Сама? Не вяжется как-то. И на мизинчике лак попорчен.

Вельский буркнул что-то неразборчивое и, совсем уж по-хамски отпихнув Лелю, прошел в квартиру. Женечка лишь плечами пожала. Как она живет с таким-то?

Но красавица. Зеленый цвет подчеркивает белизну кожи, забранные вверх волосы позволяют любоваться шеей, а декольте – мягкими полушариями.

Да... он даже испытал нечто сродни замешательству, – а может, все-таки с нею? – но проблему разрешила Леля, причем сделала это самым обыкновенным образом: усадила его рядом с Леночкой.

Замечательно. Просто-таки великолепно.

От нее пахло булками, сдобными с корицей и коричневыми капельками изюма, а еще молоком и вообще чем-то таким, совершенно несексуальным. Он расстроился, потому что то, что прежде представлялось интересным, желанным и вообще способным на некоторое время изменить его жизнь в лучшую сторону, на деле оказалось иным.

Обыкновенным. И пахнущим булками.

И запах этот был логичным продолжением сцены в магазине. От его бывшей жены тоже вечно тянуло сдобой. Как-никак на хлебозаводе пахала, в кондитерском цеху, и когда-то – вот ведь было время – ему даже нравилось вдыхать этот ванильно-коричный аромат, от которого веяло теплом и надежностью.

И жена была надежной, мягко-сдобной, податливой и пышной. Белое тесто кожи, изюминки-соски, глаза цвета жженого сахара... надоело быстро. А потом он тихо возненавидел и сдобу, и все, что с нею связано.

Тем временем ужин шел своим чередом. Он старался быть милым со всеми, улыбался, шутил и даже несколько раз, когда сие было уместно, приложился к мяконькой Леночкиной ручке. Та смущалась и краснела, принималась лепетать невнятно, а он гордился ее румянцем и дрожью в пальчиках.

Вот так... видела бы та, старшая, вот бы взбесилась.

– Я покурить, – Вельский поднялся из-за стола. – На балкон.

– Погодите, всего минуточку... – Шурочка вскочил, прижав кулачки к подбородку. – Мясо... мясо остынет, ему всего-то...

– Успеется, – огрызнулся Вельский. Ну и хам, но Леночка, густо покраснев, тоже встала.

– И-извините, мне... мне надо выйти, я скоро вернусь.

Все всё поняли правильно. Что ж, как ни прискорбно осознавать, но даже самые воздушные и сладкие с виду создания тоже гадят.

С другой стороны – курить и вправду охота.

Наследник

От этого ужина он изначально ничего хорошего не ждал, и чем дальше, тем тяжелее было выносить это лицемерие.

Скорей бы все откурились, поели расчудесной говядины под соусом с непроизносимым названием и разошлись по домам. Устал он, а еще и Леночка эта, откуда только свалилась? Теперь и за ней приглядывать придется, будто старухи мало. А карга ни за что мимо подобного экземплярчика не пройдет. Леночка же слишком вежлива и слишком дура, чтобы избежать знакомства. Или не дура? Очередной кандидат, чтоб ее...

С другой стороны, а может, ну его, может, пусть сходятся? Тогда и старая на глазах будет, и молодая.

– Какое очаровательное создание, – Императрица повернулась к нему. Серые глаза ее счастливо сияли, а на щеках появился румянец. – Мила, свежа, непосредственна. Что еще нужно?

Правду, ему нужно знать правду об этой сахарно-карамельной Леночке, кто она, откуда взялась и чего добивается, тогда, наверное, он сможет принять решение.

– Она напоминает мне меня. В молодости, конечно, – смех-скрип и стук веера о подлокотник кресла. – В молодости, конечно. Ах, как давно это было, и сколь упоительны воспоминания... мы должны познакомиться с ней поближе. И мы просто обязаны с ней подружиться.

Леля, услышав, вздрогнула, очнулась ото сна и сухо поинтересовалась:

– И как вы планируете с ней дружить? Она же... примитивна.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – заметила Женечка, мельком глянув на часы. – Извините, я скоро.

А она куда? Она вроде не курит, а туалет занят. Но ни Леля, ни Шурик, сразу вспомнивший о говядине, ни старуха на Женечкину эскападу внимания не обратили.

– Но все же девица чересчур... прямолинейна.

– И это хорошо. Это просто замечательно, правда, Геночка?

Не Геночка он, хотя ей не докажешь, ей все равно.

– И вечер просто чудесный. Спасибо, Лелечка, такой подарок... теперь мне будет с кем делиться воспоминаниями. Для начала воспоминаниями, – подчеркнула старуха, улыбаясь хитро и счастливо.

* * *

Если кого-то и удивила эта скоропалительная женитьба, казавшаяся да и бывшая жалкой попыткой вернуть утраченное былое равновесие, то виду не подавали – жалели. И ее, вдову, молодую да красивую, и его, пусть не молодого, но при троих детях, которым – каждый знает – без материной опеки никак.

– Ну-ну, – только и сказала Клавка рыжему кошаку, последнему из шести, прочие уже с месяц как по новым хозяевам жили. Кошак не ответил, зыркнул зеленым глазом да когти в обивку вонзил, чуял, верно, что и ему недолго в этой квартире осталось.

– А соседей могли б и позвать, – пожаловалась Манька супругу, и тот согласился. Васина ничего не сказала, просто тихо напилась.

Могли бы, но не позвали: никого не хотел видеть Вацлав, которому эта свадьба, совсем на свадьбу не похожая, казалась предательством. Не желала застолья и Федина, по робкой просьбе супруга оставившая прежнюю фамилию. А дети к свершившемуся отнеслись и вовсе равнодушно: Милочка был слишком мал, Дарья – замкнута, а Сергей и вовсе непонятен: вежливый, обходительный, но...

Нет, не лежала у Фединой к старшим душа, хоть и уговаривала себя, приучала, улыбалась старательно, завтраки готовила, банты завязывала, сказки рассказывала, да сама понимала – ложь это.

Не такой она себе эту жизнь представляла. Впрочем, другой не было.

Постепенно Федина привыкала и к Дарьиным истерикам, поводом к которым мог послужить любой пустяк, и к молчаливому, но постоянному упрямству Сержа, все и вся делавшего наперекор ее слову, и к равнодушию Вацлава. Эти трое стали неважны – чужие, случайные люди, существование рядом с которыми – необходимое условие, чтобы быть с Милочкой.

Милослав, Славик, Слава, Мила, Милочка, Милюша... Федина могла придумать тысячу и одну вариацию дорогого имени и украсить каждую сотней оттенков нежности.

По утрам он, растрепанный и сонный, хмурится, злится, трет глазенки кулачками и капризничает. А днем – игривый, любопытный, все-то ему надо потрогать, до всего дотянуться... К вечеру устает, успокаивается и уже можно на ручки взять, обнять, погладить, утереть чумазую мордашку, уговорить отправиться в кровать и, открыв толстенную книгу сказок, читать. Милочка заснет почти сразу, сунув ладошки под щеку, улыбаясь ей и радуясь тому, что она, Федина, рядом. Конечно, рядом: будь ее воля, она и ночевала бы в детской. Но Вацлав против.

Вацлав жесток. Он не понимает, что Милочка еще маленький, и ему забота нужна... Вацлав хочет от сына самостоятельности, ставит в пример Сержа, но тот в отца пошел – вежливая ледышка, а Милочка Анжелочкин, пусть и не ею рожденный, но ведь родной же.

Прошло пару лет. Как-то вдруг разродилась сыном Клавка. А чуть позже обзавелась дочкой Манька, не родной – приемной, светленькой да кудрявенькой, один в один похожей на Дарью. Впрочем, та подросла, подтянулась, очень быстро потеряв уютную детскую пухлость, которая сменилась угловатостью и худобой.

– В мать будет, – сказала как-то Клавка, с которой теперь пришлось встречаться часто: Клавка выходила с коляской, а Федина – с Милочкой. – Ну вылитая Элька. На лицо поглянь. А повадки? Никто ж не учил, но материны... а Сережка-то отцовой породы, головастенький.

Федина соглашалась, Федина прикусывала язык, с которого готово было сорваться едкое замечание, что эти-то хоть понятно какой породы, а у Клавки в коляске приблудыш, не пойми от кого прижитый, небось, ни в мать, ни в отца – ясно, что нагулянный.

– Ну а сама когда собираешься? Не старая же, – Клавка все не унималась. Говорливая она, и прежде-то не смолкала, а теперь и вовсе разошлась. – Или твой не хочет? Оно понятно, конечно, своих-то трое, куда четвертого, хотя, конечно, мог бы, чай копейки не считает...

Не считает, это верно. До чего-чего, а до денег Вацлав был нежадный, только вот радости от тех денег ровным счетом никакой.

Снова хотелось иного.

Не равнодушия. Не вежливости и уважения – любви. И снова почти до слез в подушку, до закушенной губы, до разбитой в порыве гнева чашки, до сдерживаемого из последних сил крика, до ненависти к той, которая эту любовь украла.

Почему она, даже мертвая, получала то, что должна была отдать живым?

– А Манька-то говорит, что ты хорошо устроилась, ну а я так не завидую, – Клавка достала из сумки бутерброд с сыром, завернутый в газету. Бумага пестрела жирными пятнами, а с одной стороны к ней прилип комочек белых ниток и длинный темный волос. Федина поморщилась, Клавка же на подобные мелочи не обратила внимания – развернув газетку на коленях, разодрала слипшиеся куски батона, пальцами поприжала сыр и, протянув половину, спросила: – Хочешь?

– Спасибо, нет.

– Ну сама смотри. А я так тебе не завидую. Ну ни на вот столечко даже, – отщипнув крошку, она кинула ее в рот. – Я и Маньке говорю – чему там завидовать? Это ж какая жизнь-то, муж не любит, дети чужие...

Младенчик захныкал, и Клавка, позабыв про бутерброд, торопливо затрясла коляску, вот только молчать – не замолчала.

– А я так тебе скажу, – она повысила голос, перекрикивая плач. – Не в свой дом полезла, не своею жизнею живешь, не своею и доживать будешь.

Этой ночью Федина впервые за долгое время не могла уснуть, а уснув, плакала в подушку, но муж не слышал – с самого начала по молчаливой договоренности супруги ночевали раздельно. Ее робкие попытки изменить ситуацию закончились мучительным объяснением Вацлава, раз и навсегда убившим надежду на что-то иное.

Но любовь в ее жизни все же была – Милочка, ее родной, ее дорогой, ее самый лучший ребенок, чистый, светлый, неиспорченный знанием той, другой, которая была до Фединой.

Ради Милочки она готова была убить, украсть, умереть, но пока требовалось лишь находиться рядом, и она находилась, радуясь каждой проведенной минуте, считая дни и бережно сохраняя в памяти самые светлые моменты.

Милочка и акварельные краски, яркие пятна, которые и не пятна вовсе, а солнце, небо и она, Желочка – Анжела он не выговаривал, а слово «мама» боялась сама Федина.

Милочка и рисунки манной кашей по столу и одежде. Довольная улыбка и счастливое курлыканье. Липкие от варенья ладошки, оставляющие отпечатки на стенах.

Милочка и книги – он любопытен, он хочет смотреть, трогать, пробовать на вкус и прочность. Все дети такие, но Милочка – особенный.

Она знала это с самой первой встречи, с самого первого взгляда, и знание помогало противостоять требованиям Вацлава, который с чего-то решил, что она балует ребенка.

– Хватит потакать всем его капризам, – требовал муж, в кои-то веки повысив голос. – Сегодня он залез к Сергею в портфель, а завтра в кошелек ко мне заберется!

Глупость какая, при чем здесь кошелек? И вообще нельзя так с ребенком, он же не нарочно, он любопытный просто, а Сергей мог бы и повыше портфель свой поставить, он-то старше, он-то понимает.

Или он нарочно? Ну конечно, Сергей Милочке завидует, как старшие завидуют младшеньким и любимым, потому и подстраивает эти неслучайные случайности. И если уж на то пошло, то никакой беды в попорченной тетради нет – перепишет.

А Милочка плачет, Милочка не привык, чтобы на него кричали. И эти слезы ножом по сердцу.

– Прости меня, – Анжела гасит ярость. – Это я виновата, не досмотрела, а он же... он же ребенок еще. Я понимаю, я не мать, не смогла, не...

Вацлав бледнеет и замолкает. И молчание, привычное в этом доме, становится вдруг невыносимым. Или это потому, что из-за прикрытой двери доносятся приглушенные всхлипы наказанного Милочки?

– Это ты меня прости, пожалуйста, – Вацлав берет за руку, переворачивает, проводит пальцем по ладони и в прикосновении нет ничего случайного. Более того, оно пугает явной намеренностью. – Я тебе всю жизнь поломал... использовал твое одиночество. Я виноват. Я сам надеялся, что будет иначе.

И Федина надеялась. Но теперь, привыкнув к тому, что есть, она не желала перемен. Зачем, ведь и так все хорошо?

И даже замечательно.

– Вот, возьми, – Вацлав принес черную шкатулку. – Пусть у тебя будет... тебе будет.

Желла открыла, заглянула и закрыла. То, что лежало внутри, ей было не интересно.

– Прости Милочку, – шепнула она. – Он же еще маленький... ему только пять еще.

Шесть.

Семь.

Девять.

Одиннадцать.

Беспощадное время, бесполезные годы, песочные часы, замершие навечно в точке равновесия, когда пройденное равно оставшемуся. Часы виделись во сне, сначала редко, смутной, вызывающей недоумение фигурой. Потом стали приходить чаще, удивление сменилось скукой, потому что и сны становились предсказуемы.

– Тетя Желла! – визжала Дарья. – Тетя Желла, скажите ему, чтобы не трогал! Отдай! Немедленно отдай, паразит!

– Анжела, – тихо просил Сергей, глядя поверх очков. – Пожалуйста, скажите Милославу, чтобы перестал брать мои книги. Или хотя бы руки мыл.

– Анжела, ты должна понять, – день за днем повторял Вацлав. – Что чем больше ты ему потакаешь, тем больше он наглеет.

Они все ненавидели Милочку и даже не пытались скрыть этой ненависти, которую тот переживал остро, болезненно, до слез и истерик. Слезы вызывали брезгливость, истерики – недоумение, и Милочка оставался чужим. И с каждым днем, с каждым движением стрелки все более чужим.

Правильно, потому что и она, Анжела Федина в этой семье лишняя, подобрали из жалости, поманили мечтой, а на деле оказалось, что ничем эта жизнь, в нарядной пятой квартире, не отличается от прошлой. Тот же круговорот обязанностей, те же дни, и вот уже она не человек, а песчинка, застывшая в падении, обреченная навеки быть между... хотя подобные мысли она отбрасывала сразу, укоряя себя за излишнюю мнительность. У Фединой имелось то, что придавало смысл существованию.

Анжела любила Милочку. Анжела оберегала Милочку. Анжела не представляла да и не желала себе иной жизни, потому как невозможна она без солнышка, без зайчонка, без маленького проказника и светлого человечка.

Никем, кроме нее, не понятого человечка.

Милочка часто болел, а говорили – притворяется. Милочка фантазировал – обвиняли во лжи. Милочка пытался обратить на себя внимание шалостями – наказывали.

– Гляди, наплачешься еще с ним, – предупреждала Клавка, у которой Федина пыталась получить совет. А вместо этого получила глубокомысленное замечание, что пороть надо и почаще, тогда все будет в порядке.

Глупости, дети и насилие – несовместимые вещи. Пусть Клавка своего и порет, если ей так охота, а у Милочки слишком утонченная натура, на него нельзя давить.

– Теть Желла, – как-то невзначай поинтересовалась Дашка, собирая вывернутые из шкафа вещи, – Милочка что-то искал, ну спешил, ну с кем не бывает. И не надо делать такое лицо, она все уберет, ей несложно, все равно ведь целый день дома.

– Теть Желла, ты хоть понимаешь, что он монстром становится? Да его в классе терпеть не могут, слизняк и притворщик, и ябеда к тому же...

Федина хотела ответить, не словами – пощечиной, чтоб не смела на брата наговаривать, это ее вина, что у Милочки со сверстниками не ладится, если бы она с ним в детстве играла, если бы...

– Теть Желла, – Дашка подняла мятую рубашку, испачканную чем-то бурым. – Он же вас презирает. Вы его любите, а он – презирает. За мягкость. Почему так?

Леночка

Из зеркала на стене глядела испуганная девица с растрепанными волосами и красными щеками. Губы тоже красные и помада размазалась, и тушь немного... и стыдно-то как! Этот тип, рядом с которым ее посадили, он, конечно, и веселый, и забавный, но вот неприятный просто ужас.

И сам ужин... она пришла вовремя. И тортик купила, красивый, с розочками из белого и черного шоколада, и вина бутылку, а вышло неловко – никто больше ни вина, ни торта, ни конфет не принес. Да с самого начала было понятно, что Леночке в этой компании делать нечего. Дверь открыла строгая дама – узкое платье в пол, капельки-жемчужины в ушах, широкие браслеты на запястьях, минимум косметики на лице и очень жесткий взгляд.

– Добрый вечер, – холодно произнесла она, разглядывая Леночку с таким выражением лица, что сразу стало ясно – Леночка что-то сделала не так. – Я – Леля.

– Л-леночка.

– Очень приятно. Прошу.

Как она двигалась! У Леночки в жизни не получится так, чтобы шаг как по подиуму... или не по подиуму даже – по небу, попирая и звезды, и планеты, не говоря уже о земле. Острые каблуки почти беззвучно касались паркета, а синяя ткань платья обрисовывала каждую линию совершенного тела.

– П-простите, – Леночка не сразу решилась окликнуть даму. – А... а тапочки можно?

– А вам туфли жмут? Если так, то вы вполне успеете переобуться.

Туфли не жали. Туфли были очень красивыми, удобными и дорогими, купленными мамой на день рождения, но как бы не от мамы, а от ее мужа. Просто... просто не привыкла она в туфлях и по квартире.

Тем более такой квартире – за просторным коридором начиналась еще более просторная гостиная в бежево-кофейно-золотых тонах, выдержанная, элегантная, как нельзя лучше подчеркивающая характер хозяйки дома. Огромное окно, жесткие складки штор и легчайшая дымка тюля, муаровая обивка низких кресел и софы, сложных форм полка и фарфоровые куколки в старинных нарядах. Еще был длинный стол под белой, до пола скатертью, во главе которого сидела старуха в инвалидном кресле, а рядом с ней – хмурый мужчина.

– Здесь... так необычно! – Леночке очень хотелось сказать что-нибудь приятное, а Леля в ответ лишь вежливо кивнула. Мужчина как-то противно ухмыльнулся, и Леночка еще больше смутилась, а потому ляпнула первое, что взбрело в голову:

– А тортик куда? На стол, да?

– Шурик! Шурик, иди сюда, прими у Леночки тортик. Она такая милая... садись, да, вон туда, на софу. Прошу простить, но с карточками я решила не возиться, все свои, так что по-простому. Увы, к сожалению, не все так пунктуальны, но не волнуйся, скоро придут. А пока познакомься, это – Дарья Вацлавовна. Герман. Ну а с Шуриком ты уже знакома.

Леля опустилась в кресло и прикрыла глаза, видимо, полагая, долг хозяйки исполненным.

– А тебя как зовут, милая? – ласково поинтересовалась старушка.

– Леночка, – ответила Леночка. Ей очень хотелось понравиться Дарье Вацлавовне и ее внуку. Леночка сразу решила, что Герман – внук, а еще – что очень заботливый, с инвалидным креслом возится, настраивает, чтобы бабушке и сидеть удобно было, и к столу близко. А Дарья Вацлавовна, хоть и совсем старенькая, вон какое личико сморщенное, на голове – пушок волос, ручки на лапки птичьи похожи – но держится прямо. И одета как на выход: черное бархатное платье, цепочка с кулоном, серьги. Даже шаль, наброшенная на плечи, кажется уместной.

– Геночка, мальчик мой, посмотри, какая замечательная у нас соседка!

Герман буркнул что-то, а в Леночкину сторону и не повернулся даже. Стесняется, наверное. Он – некрасивый, брутальный типаж, как сказала бы Нонна Леонардовна, и непременно бы растаяла, потому как любила таких вот, чтоб голова бритая, со складочками кожи на короткой шее, с кривым носом и шрамом, губу перечеркнувшим, и взглядом исподлобья, будто обвиняющим.

– Вы извините, он у меня дикий совсем, – Дарья Вацлавовна погладила внука по руке. – Но без него, видите, ни шагу сделать не в состоянии. Увы, старость беспомощна, а еще имеет обыкновение уродовать молодость.

– Ой, да какая вы старушка! Вы замечательно выглядите!

Леля фыркнула, и Леночка поняла – сморозила очередную глупость. Впрочем, устыдиться и покраснеть не успела – в дверь позвонили.

– Вельская Евгения, – представилась бледная брюнетка с узким хищным лицом. – А это мой супруг, Кеша.

Леночка еле сдержалась, чтобы не ойкнуть: супругом Женечки был тот самый тип, с которым она в пятницу столкнулась. Тип гнусно осклабился и, не сказав ни слова, плюхнулся на диван. Третьим в зал вошел благообразного вида джентльмен. Седые волосы на пробор, аккуратная бородка, старомодные круглые очки в тонкой оправе, коричневый пиджак из мягкого вельвета и розовый бант на шее.

– Милослав, – сказал он и руку поцеловал. А Леночка снова смутилась, потому что до этого дня ей рук не целовали.

– Очень приятно, – пискнула она, а руку, когда все сели, тайком вытерла о штаны, уж больно неприятным показалось прикосновение чужих губ.

Дальше было скучно.

И в туалет хотелось, с каждой минутой все сильнее и сильнее. А Милослав все щебетал, прижимаясь бедром к Леночкиной ноге, то и дело, отпуская двусмысленные шуточки, пытаясь приложиться к руке, полируя взглядом Женечкин бюст и оголенные плечи Лели. Дарья Вацлавовна улыбалась, внук ее был мрачен и с каждой минутой мрачнел все больше, а Леночка чувствовала себя все неудобнее.

Поэтому, когда Вельский поднялся, Леночка тоже воспользовалась моментом и теперь стояла, разглядывая собственное отражение в огромном зеркале, гадая, прилично ли будет сейчас уйти домой. Наверное, нет, потому что Шурик обещал какую-то особенную говядину, а потом еще кофе и пирожные...

Леночка, вздохнув, сунула руки под струю холодной воды и похлопала себя по щекам. Господи, надо же было так опозориться... тортик, вино... тапочки... и Милослав этот... и Вельский... нет, не хватало еще и расплакаться. Плакать она не станет!

Из ванной комнаты Леночка вышла с твердой решимостью досидеть до конца ужина во что бы то ни стало. И не расстраиваться, и не плакать, и вообще получать от происходящего удовольствие!

– Именно так, – сказала она вслух, прикрывая дверь.

– Что «так»?

Леночка обернулась, и решительность ее тут же исчезла. За спиной, сунув руки в карманы пиджака, выпятив щетинистый подбородок, возвышался Вельский. И разглядывал ее прямо как тогда, на лестнице. Сердце, ухнувшее было в желудок, торопливо застучало, а в Леночкиных глазах потемнело от злости и выпитого вина: да по какому праву он позволяет себе так с ней обращаться?

– Вы! Вы ведете себя омерзительно! – Леночка прижалась к стене, а Вельский навис над нею. От него несло табаком и водкой, а вид... ужас! Мешки под глазами, красные молнии сосудов в белках, расползшиеся, почти сливающиеся с радужкой зрачки и лоснящиеся жиром губы.

– Вы... вы права не имеете! Я жаловаться буду! Я заявление напишу. В милицию.

Каждое слово было тише и тише, а про милицию Леночка вообще прошептала. Вельский же, вынув руку из кармана, провел по щеке, мокрая от пота ладонь была холодной и гадкой, Леночка зажмурилась.

Закричать надо! Позвать на помощь!

– Я с тобой позже поговорю, – пообещал Вельский.

– Н-не надо... пожалуйста.

– Ты ничего не способна понять. Ты – тупая. Все здесь тупые. Но ты увидишь... – он отстранился и, сунув руку в карман – и чего это он все время ее в кармане держит, – сказал. – Изменить малое, дабы изменить большое...

Леночка ничего не поняла, а спросить не успела – откуда-то в коридоре появился Милослав, моментально ввинтившийся между нею и Вельским, и даже успевший сказать что-то забавное и наверняка, при ближнем рассмотрении, пошлое. Его рука по-хозяйски легла на плечо, и Леночка мысленно взвыла, следом взвыл выглянувший в коридор Шурочка, но уже от возмущения:

– Вы меня убиваете! Вы меня просто убиваете! Я жду! Мясо ждет! А они тут!

– Мы уже идем, – пообещал Милослав, приобнимая Леночку.

Кажется, мысль досидеть до кофепития была не самой удачной.

* * *

Говядина удалась. Крошечные глиняные горшочки, расписанные синей и белой глазурью, тончайшая корочка теста, под которой скрывались кисло-сладкие кусочки мяса в огненно-красном, но совсем не остром соусе. В качестве гарнира к этому великолепию полагалось зеленые стебельки спаржи и сельдерея, брюссельская капуста, цветная фасоль и терпкое вино... Леночка почти примирилась с жизнью, и даже Вельский уже не казался таким уж монстром – специфический тип, конечно, но встречались и похуже.

– Лелечка, милая, твой муж – просто кудесник! – Милослав промокнул салфеткой губы. – Маг и волшебник от кулинарии.

Шурик зарделся и смущенно шмыгнул носом, сам он почти не ел, но пристально следил за остальными.

– Очень вкусно, – похвалила Леночка.

– Да, да... замечательно, наверное, во всяком случае, на вид и запах, – Дарья Вацлавовна к мясу не притронулась. – В такие вот минуты начинаешь сожалеть об ограничениях, которые накладывает возраст... А вам, милая Леля, стыдно должно быть, что не цените: в ваши-то года и унылое рыбное варево.

– Лелечке вчера плохо было, – поспешил пояснить Шура. Заботливый он, вот, специально для Лели приготовил какое-то сложное диетическое блюдо, и совсем даже не унылое – конфетти вареных овощей, листья салата, кубики сыра... Правда, во всем этом великолепии Лялечка ковырялась с видом брезгливым и раздраженным.

– Не вкусно? – Шурочка подвинулся к жене и ласково погладил по ладони. – Ты кушай, кушай... еще ложечку. И еще. Вот так.

Леля открыла рот, чтобы что-то сказать, может, и возмутиться, но вместо этого икнула. Тут же покраснела, потом побледнела и, зажав рот руками, пробормотала:

– И-и-извините. Я сейчас.

– Да, милая, конечно, – Дарья Вацлавовна сочувственно покачала головой. – Ты бы прилегла, как-то бледновато выглядишь...

– Да, Леля, – поддержала Женечка. – Ты себя нормально чувствуешь?

– Пить меньше надо, – буркнул Вельский.

А Леля ничего не ответила, она всхлипнула, прижав ладони к вискам. И вправду бледная, даже серая, и капельки пота на лбу, а из носа потянулись два красных ручейка крови. До двери она тоже не дошла, покачнувшись, задела стол – на пол полетели стаканы, бокалы и вилки. Вскочил, матерясь, Вельский, стряхивая с брюк винные капли. А Леля, скукожившись калачиком, завыла.

– «Скорую» вызовите кто-нибудь, – неожиданно звонкий голос Дарьи Вацлавовны вывел Леночку из ступора, и она уронила вилку, и зачем-то расстроилась, что останется жирное пятно, которое точно ничем не выведешь, а как она перед врачами и в грязной юбке?

Милослав громко сказал:

– И милицию тоже, это убийство...

А Леночка потеряла сознание.

Гений

Нет-нет-нет, все было неправильно, не по задумке и оттого отвратительно. Плагиаторы, уроды, сволочи, твари! Как они посмели... нет, как она посмела! Да, теперь он был уверен – это Женька сделала. Нарочно. Чтобы его позлить и чтобы подставить. Вот хитрая тварь... но кто бы мог подумать?

Надо, надо было предположить. Она нарочно тогда с разговором подгадала, просчитала его реакцию и поторопилась. Теперь что? Теперь при нем найдут таблетки и посадят, а Женька-стерва подаст на развод, квартиру отсудит и станет жить со своим любовником, посмеиваясь над тем, как она ловко...

О боже, и что делать? Никто не поверит... никто не станет слушать... никто не способен понять, что он в жизни не стал бы травить Лелю. Зачем?

– Леля, Лелечка, – скулил Шурик, прижимая вялую руку трупа к груди. – Как же так, Лелечка...

Идиот, можно подумать, она сейчас встанет и ответит.

Но делать-то что? До приезда ментов считанные секунды остались. Он почти реально ощущал прикосновения холода к запястьям, вонь камеры и тупое презрение стада, которое будет осуждать не за убийство, а за бессмысленность сего действа.

С Женькой иначе было бы, с Женькой – ревность и страсть. Изысканность способа, неотвратимость, пламя, пожирающее изнутри, страдания тела в обмен на страдания души... таблетки-таблетки-таблетки. Пластиковая оболочка флакона нагрелась, стала мокрой от пота и насквозь пропиталась запахом его страха. Да, именно так, именно пластик и именно пропитался, пусть и невозможно, но разум твердит свое.

Разум требует избавиться от улики. Сейчас, немедленно, пока в вытье Шурика, в стонах старухи, вздохах и бормотании Милослава и удивленных, выпученных глазах самочки-соседки догорают последние секунды времени.

Он вытащил флакон, решив бросить его под стол – пусть разбираются, откуда взялся, вспомнив об отпечатках, кое-как вытер о брюки. Пластик по-прежнему был теплым и влажным на ощупь. Нет, не выйдет, отпечатки останутся, надо бы платочком, а лучше и платком, и скатертью, и вообще засунуть в коробку, положить камень и в реку... или в унитаз.

Хорошая мысль, жаль, что запоздала, теперь, если он попробует выйти, это заметят, потребуют объяснений.

А вот следующий вариант поразил его своим изяществом. И обрадовал, – это был выход, достойный его разума, позволяющий просто и элегантно обойти все проблемы разом.

Ну что, стерва, не вышло? Мы еще посмотрим, кто кого переиграет!

Обернувшись к жене, он усмехнулся и подмигнул, та, кажется, не заметила. А вот овечья мордочка соседки удивленно вытянулась. И куда она уставилась? Видит? Поняла?

Проклятье!

Брат

Какой пассаж! Какой поворот, смерть а-ля натюрель, на десерт, вместо безе с грецким орехом, эклеров и французского сыра... Это вам не тирамису, это блюдо для избранных, и лестно, что его тоже включили в круг, позволив наблюдать, изъявить притворное сочувствие.

Все здесь притворяются, в этом он не сомневался ни на секунду, но тем не менее продолжал всматриваться в лица, отмечая новые и новые детали. Прикушенная до крови губа и красная помада становится еще более яркой, как и румянец на острых скулах Женечки. Грудь в кружевах вздымается, и розовая кожа горит, не то от волнения, не то от незримого прикосновения его взгляда, круглые капельки пота скользят в ложбинку, смывая молочно-булочный запах.

Что может быть сексуальнее смерти?

Желание в нем самом было непередаваемо острым, и Милослав со страхом и стыдом тем не менее наслаждался каждым мгновеньем.

Острые каблуки и тонкие ремешки на стройных лодыжках Лелиных ног. Край чулочка в разрезе платья, приоткрытые глаза, манящие, кукольные, неживые. Жаль, что нельзя сделать фото.

Или... Нет, не получится.

Звонок в дверь электрическим током прокатился по нервам, и Милослав застонал, на всякий случай прижав руки к груди. Больное сердце – это прилично, это люди поймут, оставят в покое и в скором времени позабудут, позволив наблюдать за происходящим.

Так и вышло. Ему помогли перебраться на диванчик у стены, вежливо попросив не уходить, накапали в стаканчик валерианки и корвалола – Милослав проглотил, не ощутив вкуса, и посадили рядом Леночку. О, это было неожиданно и приятно, оцепеневшая и беспомощная, она привлекала его почти так же, как Леля... она вызывала рождение новых фантазий, и с каждым судорожным вздохом ее, с каждым неловким движением, с каждым взмахом ресниц Милослав все ближе и ближе подходил к пониманию.

Прав был агент Малдер, истина рядом. На диване. Рукой к руке, горячей кожей через ткань.

Он позволил себе увлечься и даже перестал следить за происходящим, тем паче, что Лелю вскоре унесли, а смотреть на бродящих по квартире мужиков было совсем не так интересно, поэтому и первый из заданных ему вопросов он пропустил.

Списали на шок и сердце.

– И-извините, – Милослав решил быть вежливым. И слабым. И страдающим, впрочем, последнее было почти правдой – он страдал от невозможности немедленно удовлетворить свои желания, он почти бредил, он горел страстью, каковой не испытывал уже давно.

Но тем не менее разговор с милиционером – сутулый скучный человечек, все тайные желания которого прописаны в складках морщин, опущенных уголках губ да мешках под глазами – помог придти в норму. Впрочем, отвечать Милослав старался честно, и даже более-менее точно вспомнил, кто и когда выходил из-за стола.

Это было интересно, это было частью представления, а ему хотелось продолжить игру, ощутив на кончике языка терпкое послевкусие смерти.

– Так значит, когда вы вернулись, все остальные уже сидели?

Вот же надоедливый!

– Да, – ответил Милослав и нахмурился. Сидели? Старуха и Герман были, они, кажется, вообще не покидали зала. Женечка тоже сидела, закинув ногу за ногу, и смеялась над какой-то шуткой, громко так, неестественно даже, да и в позе ее, как теперь казалось, явственно проскальзывала напряженность. Вельский и Леночка... Леночка сразу плюхнулась на место и отодвинулась от него, а Вельский некоторое время стоял в проходе.

Кажется так.

– Спасибо, вы нам очень помогли, – вежливо ответил Сутулый, сутулясь еще больше. Врал он, ничем Милослав не помог, потому что помочь в этой ситуации было невозможно – смерть пришла на цыпочках и следов ее не обнаружить никому.

– Ой, смотрите, что это там? – Вельский, наклонившись, вытащил из-под кресла желтую тубу с плотно притертой крышкой. Сквозь полупрозрачный пластик было видно, как перекатываются внутри круглые гранулы таблеток. – Я смотрю, а оно там бликует... извините, что так, руками...

Наследник

Мать-мать-мать же твою через колено! Лелька, ну что ж она так? Нет, она как раз не виновата – это Герман понимал, но злился почему-то именно на нее. А потом Вельский вытащил таблетки – может статься, совсем безобидные таблетки, Лелькины же, но-шпу или аспирин там – и Герман разозлился уже на Вельского. Притворялся тот, и бездарно, неужели поверят в «случайную» находку?

– Геночка, – пропела Дарья Вацлававна, хватаясь за сердце. – Это же мои, пропавшие вчера! Я узнала коробочку.

Молчала бы, карга старая! Узнала она. Конечно, узнает, у нее этим добром половина аптечки забита.

Сейчас он ненавидел старуху сильнее обычного и совсем даже не стыдился этого чувства. Кажущаяся беспомощность Императрицы подстегивала нервы адреналином, затягивала горло петлей ожидания, которое с каждым днем становилось все более и более тягостным.

А она еще и подначивала постоянно, разыгрывала приступы болезни или же – вот как сейчас – откровенно подставляла.

– Это ваше? – следак смотрел не на Дарью Вацлавовну, а на Германа.

– Ну, конечно, наше! То есть мое, – подкинула полешек в огонь старушенция. – Ой, Кешенька, если бы вы знали, как я вам благодарна. Мне пришлось новую банку открыть, а значит, в запасе совсем ничего не осталось. А вдруг бы с рецептом тянуть начали? С врачами это случается, вечно у них тысяча причин находится, чтобы отказать больному человеку... потом, даже с рецептом, попробуй достань! Заказывать приходится, ждать, нервничать. А мне нервничать нельзя!

Переиграла. Впрочем, кроме Германа этого никто не заметил, Дарью Вацлавовну слушали внимательнейшим образом.

– Одного понять не могу, – Дарья Вацлавовна взглядом следила за тем, как таблетки упаковывают в пластиковый пакет, возмущаться или требовать найденное лекарство, слава богу, не пыталась. – Как они к Лелечке попали?

Вельский нервно дернулся, Милослав пожал плечами, а следак вперился в Германа. Придется отвечать.

– Не знаю. Я из комнаты не выходил.

– Да, да, Геночка от меня ни на шаг. Да и зачем ему Лелю убивать? Ведь убийства без мотива не бывает, правда?

С Дарьей Вацлавовной поспешили согласиться. А Леночка – еще одно наказание на его голову – вдруг громко сказала:

– А он их из кармана вынул, – и ткнула пальцем в Вельского. – Я видела. Он весь вечер что-то в кармане щупал, а когда Л-Леля уп-пала...

Вельский медленно поднялся и шагнул к диванчику, руки его, сжатые в кулаки, поднялись над кучерявой Леночкиной макушкой.

– Эй, гражданин, полегче!

– Ну ты, паскуда, ты на кого пасть раззявила? – от следака Вельский отмахнулся, а тот от удара отлетел и, грохнувшись на стол, взвыл.

– М-мама, – пискнула Леночка, закрыв глазки.

А он чуял же, знал, что будут от нее проблемы... вот, пожалуйста. Впрочем, Вельский – не проблема, раз в ухо и второй – в брюхо, а как согнется – добить третьим, по шее. Подоспевшие менты тут же скрутили слабо рыпающегося соседа. Щелкнули наручники, раздался приглушенный мат и только Женечка, театрально всхлипнув, сообщила:

– А он всегда нервным был... вспыльчивым... он ведь гений.

Последнее, как показалось Герману, произнесено было с явной издевкой.

* * *

Но однажды равновесие часов все же нарушилось, причиной тому стало событие глобальное – смерть Вацлава. Произошла она обыкновенно и даже буднично – во сне, и поначалу вызвала у Фединой чувства смешанные, но с горем ничего общего не имеющие. Первое, о чем подумалось, что теперь некому будет терроризировать Милочку непосильными требованиями, второе – придется возиться с похоронами, ну а третьим стало недоумение по поводу дальнейшей жизни.

Похороны, кладбище, поминки, где не было родни, зато были коллеги – череда лиц, вежливые соболезнования, и ей, и Сержу, и Дарье, ставшей почти точной копией матери. Милочке... Милочка рыдал, Милочка не стеснялся показывать чувства, Милочка выделялся из этой черно-унылой толпы искренностью чувств, а на него смотрели с удивлением.

С презрением?

Он же маленький еще, в шестнадцать лет и потерять отца...

Беспомощный.

Пьяный.

Кто и когда поднес Милочке водки, Анжела не заметила. Возможно, он сам, подражая взрослым, в тщетной надежде залить горе спиртным, опрокинул стопку. Возможно, не одну. И даже не две. Милочка стоял, опираясь обеими руками на стол, широко расставив ноги, нагнувшись так, что вывалившийся галстук почти доставал до ботинок. Ужасающая картина эта привлекла внимание всех, люди стояли, не пытаясь помочь мальчику, только переглядывались, перешептывались, улыбались... что может быть неуместнее улыбок на поминках?

А Милочку вырвало. Прямо на скатерть, на накрахмаленную скатерть-салфетки-тарелки-вилки-ложки-соусницы-цветы...

Это было ужасно. Анжела закрыла глаза, она бы и уши заткнула, чтобы не слышать ни характерных звуков, издаваемых Милочкой, ни звона бьющейся посуды, ни глухого звука падения, ни сочувственного голоса рядом:

– Тяжелый ребенок. Не переживайте, случается.

Тем же вечером состоялся разговор, положивший начало переменам. Затеял его Сергей. Он был бледен, хмур и с трудом сдерживал ярость, которая, впрочем, проглядывала в резких движениях, во взгляде, в ледяном тоне.

– Случившееся сегодня – закономерно.

Руки скрещены на груди, круглые очки съехали на кончик носа, губы брезгливо поджаты – до чего он похож на Вацлава.

– Вы извините меня, пожалуйста, за то, что я собираюсь сказать. Вероятно, вы сочтете это проявлением неблагодарности, хотя видит бог, я куда более благодарен вам за все, чем эта мелкая сволочь.

Про кого это он? Про Милочку?

– Любовь слепа, вы не видите, во что он превратился, – Серж сел. Кресло с высокой спинкой, массивный стол, на черной лакированной поверхности которого отражаются огоньки люстры. Серебряный подсвечник. Серебряная чернильница. Серебряное перо, запаянное в кусок хрусталя. Вещей мало, но каждая из них прочно связана с Вацлавом.

Или уже с Сергеем.

И так же, как отец, Сергей оказался неоправданно жесток. Он говорил, что делает все ради блага, ее и Милочки, во избежание каких-то ужасных последствий бездействия, а Федина из последних сил сдерживала слезы, она понимала – Сергей просто желает отослать ее прочь, во вторую квартиру, запретить видеться с Милочкой...

Но как она будет жить? Как?

* * *

Скучно.

За окном снова дождь, и рама протекает. На широком, свежевыкрашенном подоконнике лужа, столько лет прошло, а кажется – та же, прежняя, позабытая в день Ванькиной смерти. И Федина смотрит на лужу, слушает, как с шелестом, с хлюпаньем, будто бы со вздохом даже, разбиваются о пол капли. Вытереть? Полотенце ведь рядышком, скручено махровым жгутом, но сухое – она так и не решилась нарушить водяную гладь.

Федина думала о жизни. И чудилось – мысли те же самые, прежние, оставленные в кладовой квартиры, поросшие пылью, но меж тем целехонькие. Про жизнь, которая по кругу, про то, что прожито, достигнуто, потеряно...

Звонок в дверь. Подниматься надо, идти, открывать. Кто на этот раз? Дашка или Серж? Милочка-то не заходит, не пускают его, сволочи, заперли, «оградили от влияния».

– Теть Желла, ну что вы в темноте сидите? Опять горюете? А я билеты в оперу взяла, пойдете со мной?

Шумная Дашка, нарядная Дашка, а иногда, особенно, когда боком повернется, то и не Дашка – Элька. То же узкое лицо с тонким длинноватым носом, те же губы сердечком, та же длинная шея на опущенных вниз плечиках, и шарфик тот же... нет, не тот, но похож – белый шелк небрежным узлом.

– Ой, ну как вы все запустили! Я тете Клаве скажу, чтоб зашла, убралась. Желла, ну нельзя же так с собой! Ну что вы, право слово, как затворница!

Рокочущий голосок, не по-женски басовитый, вода по камушкам... вода на подоконнике... трудно мысли удержать. Что нужно этой девчонке? Дрянная, она Милочку не любит, ни капельки, никогда не любила, завистливая дрянь.

И платье, где она взяла это желтое платье с красными пуговицами и воротником-апаш? Назло с антресолей вытащила, чтоб про Эльку напомнить. У Эльки было все, а у Фединой ничего. Но Федина умнее, Федина живучее, она сумела, она украла у Эльки и квартиру, и Милочку, но вот теперь – жизнь-то по кругу, как стрелочки по циферблату, – украли и у Фединой.

– Он учится, – тихо сказала Дашка, отводя взгляд. – В Москве. Сережка устроил. Хороший университет, ему там очень нравится. Друзья появились. Вот.

Врет все! Откуда университет, Милочка ведь маленький, Милочка еще школу не окончил...

– Вот сессию сдаст и приедет. Тетя Желлочка, а пойдемте к нам? На чай?

– Вон! – Федина швырнула в наглую девчонку тряпкой. Давно надо было проучить, чтобы не врала, чтобы не оговаривала Милочку. Завистница! – Убирайся! Ненавижу!

В последнем она была искренна.

Леночка

Следующие два дня были для Леночки крайне неприятными: вся эта история с отравлением, которое на проверку вышло именно отравлением, то есть убийством Лели, привела, во-первых, к появлению ночных кошмаров, в которых Леночка то сама умирала, то убивала, а то и пыталась доказать кому-то, что убийца – не она. Ну а во-вторых, доказывать приходилось и наяву.

Два дня допросов, долгих, вежливых и нудных, бесконечные расспросы на работе, частые звонки от мамы, требовавшей немедленно вернуться домой, потому что ведь понятно же – самостоятельно существовать Леночка не может.

Она вяло отбрыкивалась и от переезда, и от адвоката, а заодно и от сочувственного взгляда Мирона Викентьевича. Он вообще приятным человеком оказался, Леночке импонировало его спокойствие, вежливость и аккуратность, а еще едва уловимое сходство со Степан Степанычем, который – вот удивительное дело – к ситуации отнесся с пониманием и даже сам предложил отгул взять, во успокоение нервов. Леночка взяла, вот только нервы никак не успокаивались.

– Значит, вы не видели, как он достал лекарство из кармана? – этот вопрос Мирон Викентьевич задал, верно, в сотый раз, и Леночка, глубоко вдохнув, ответила.

– Нет.

Впрочем, теперь она не очень была уверена – видела или не видела. И что именно видела, и что могло бы это означать, а что не могло. Чем больше ее спрашивали, тем сильнее она начинала сомневаться. Вот и сейчас, вроде бы Леночка точно, ну совершенно точно помнит, как Вельский сунул руку в карман, вытащил оттуда что-то желтенькое, вытер о штаны и бросил на ковер. А по словам Мирона Викентьевича выходит, что видеть этого Леночка не могла, потому что сидела далеко и по ее же словам смотрела не на Вельского.

Так кто прав?

– Постарайтесь вспомнить точно, это очень важно, – грустно сказал Мирон Викентьевич. Леночка кивнула. Она слышала про то, что важно и нужно, и что от ее показаний зависит очень многое, и что если она наврет – к примеру из личной неприязни к гражданину Вельскому – то ее будут преследовать по закону.

Ей не хотелось быть преследуемой, а хотелось поскорее вырваться из душного кабинета, где мало места и много пыли, стены выкрашены в зеленый, на окне висят кухонные белые шторы с рыжими и желтыми цветами, а мебель покрыта толстым слоем лака, но все равно не блестит. Только царапины заметнее становятся, на шрамы похожи.

– Вы недавно переехали? – Мирон Викентьевич задает очередной неновый вопрос, на который Леночка тоже отвечала, вчера и сегодня. Или ей снова лишь кажется, что отвечала? Может, следует разозлиться? Или адвокатом пригрозить – мама настаивала на присутствии адвоката при допросе – или просто заявить, что больше не позволит себе нервы трепать? Пусть отстанут!

Но Мирон Викентьевич ждет, очки его – квадратные, в тяжелой коричневой оправе – съехали на кончик носа, а рот приоткрылся, скривился в тщательно давимом зевке. Сегодня на нем тот же серый костюм с двубортным пиджаком и крупными, коричневыми, в цвет оправы пуговицами, синей рубашкой и серым, в узкую розовую полоску галстуком. Вчера рубашка была зеленой, а галстук – желтым.

– Почему вы выбрали именно этот дом? – не дождавшись ответа, Мирон Викентьевич задал следующий вопрос.

– Мама, – покорно ответила Леночка. – Мама сказала, что это – очень приличный дом, а в новостройках жить нельзя.

– Почему?

– Ну... там же непонятно, из чего теперь строят. И как строят. И вообще это сюрприз был.

– Вот как?

Вот так. Она рассказывала уже! И про мужа маминого, который хоть и редко с Леночкой общался, но решил, что мама ее слишком опекает. А может, просто Леночка ему мешала, тем, что мама опекала ее, а не его? Или вправду решил заботу проявить? Его сложно понять, маминого мужа, но именно он купил квартиру, именно он настоял, чтобы «дали девке свободы» и за это Леночка была очень, ну просто непередаваемо благодарна ему.

– Мне бы таких родственников, – дежурно буркнул Мирон Викентьевич. Завидовал? Или просто грустил, что ему вот так, запросто, «чтобы пожить» квартир не дарят, ни в новостройках, ни в старых домах.

– И с соседями вы близко не общались?

– Нет. Ну я же говорила! – она все-таки сорвалась. – Я же все честно рассказала! И не по одному разу, и...

– И успокойтесь, гражданочка.

Леночка сразу успокоилась. И испугалась, еще не зная, чего именно нужно бояться, просто выражение лица Мирона Викентьевича вдруг стало таким... иным. Сочувственным? Раздраженным? Или все и сразу?

– Вы вот говорили, что разговаривали с мальчиком по имени Феликс? Которому четыре года и который гениален? И поэтому придумал хитрый план, как не попасть в детдом?

Ну да, звучит глупо и малоправдоподобно, но Леночка же не виновата, что так оно на самом деле – Феликсу четыре года и несколько месяцев, он отвратительно умный, а еще хам и стервец, который взрослых людей ни во что не ставит.

– Так вот, – Мирон Викентьевич поднялся, обошел стол и, приблизившись, – от него пахло одеколоном и сигаретами – тихо-тихо сказал: – Его не существует.

Леночка не сразу поняла смысл сказанного и потому переспросила:

– Кого не существует?

– Феликса. В этом доме вообще нет детей, ни мальчиков, ни девочек, ни гениальных, ни обыкновенных. Вот такая штука, гражданка Завадина.

– Он... он спрятался наверное!

– Под кровать? В шкаф? В комод для обуви? Ну да, конечно, дети часто прячутся. Причем ото всех. Никто, Елена Сергеевна, из жильцов его не видел, понимаете? Никто, кроме вас...

Леночка закрыла глаза. Как такое возможно? Никак. Она же видела, она говорила... она не помнит, о чем был тот разговор на кухне. А потом еще другой, который ночью. Ночью детям полагается спать, но Феликс ведь не просто ребенок, Феликс – гений!

Несуществующий гений.

Сглотнув – в горле вдруг пересохло – Леночка шепотом задала вопрос, который очень, ну просто очень ее интересовал:

– Вы мне не верите, да?

Мирон Викентьевич не ответил, но и так понятно – не верит, считает сумасшедшей и вообще горько жалеет, что с ней связался. Он сообщит на работу, и Степан Степанович выгонит Леночку, а мама скажет: давно пора было уволиться, и вообще во всем стресс виноват.

– А... а Вельский? Вы его отпустите, да?

– А других оснований задерживать нету, – жестко ответил Мирон Викентьевич. И вдруг смягчившись, добавил: – Я вообще-то тоже думаю, что он нарочно, только думать – одно, а доказать – другое. Что ж вы так, Елена Сергеевна? Нафантазировали, напутали... я, конечно, понимаю – переволновались, ну так валерьяночки попейте. Или пустырника. Или вон, к врачу сходите.

От последнего его совета Леночка разрыдалась.

Она не сумасшедшая!

Вот только Феликса не существует.

* * *

Феликс сидел на лавочке у подъезда, в одной руке держал мороженое, в другой – огромный старый альбом: темно-бордовая нарядная обложка с золочеными буквами и кожаным шнурком, завязанным на узел, серые страницы и белый хвост невклеенной фотографии, торчавший сбоку.

Завидев Леночку, Феликс помахал рукой, и мороженое, соскользнув с палочки, шлепнулось на землю. Жаль, Леночка тоже любила пломбир в шоколаде.

Она тут же спохватилась – глупо сочувствовать потере мороженого собственной галлюцинации, и когда Феликс вполне дружелюбно сказал:

– Привет.

Леночка сердито ответила:

– Тебя не существует!

– Неужели? – Феликс поправил очки и потер кончик носа, будто пытаясь стереть коричневое пятнышко веснушки. – Тогда ты – сумасшедшая и страдаешь галлюцинациями. Тебя посадят в психушку и станут лечить, долго лечить, наверное, до тех пор, пока ты и в самом деле с ума не сойдешь.

Маленький мерзавец! Маленький несуществующий мерзавец.

– Давай лучше поговорим о том, что случилось, – предложил он. – Тебе страшно?

– Нет.

– Страшно. Все люди боятся смерти, и неважно, своей или чужой.

– Я ее не знала!

– Уверена?

Леночка хотела сказать, что да, она совершенно, абсолютно уверена – она не знала женщину из четвертой квартиры, но почему-то не сказала, а Феликс, открыв альбом, поманил к себе:

– Смотри. Красивая, правда? Да подойди ты, ничего я тебе не сделаю, если я настоящий, то физически ты сильнее, если я галлюцинация, то твоя галлюцинация, а следовательно, явление, порожденное твоим мозгом. А он, будь уверена, не причинит вреда телу.

– Зачем ты это говоришь?

– А зачем слушаешь? – Феликс погладил страницы альбома. Широкие серые листы бумажными крыльями лежали на коленях, поверху темными прямоугольничками блестели фотографии. Леночка зажмурилась, она не хотела приближаться к Феликсу и альбому, не хотела заглядывать, ничего не хотела...

– Ну и дура, – Феликс захлопнул альбом и сплюнул на землю. – Думаешь, так ты защитишься?

– От кого?

– А сама теперь и гадай. Мне пора. Скоро нянька очнется, еще и ей сопли вытирать... истеричка.

– Ты... ты... тебя не существует, – Леночка с радостью ухватилась за позабытый довод. – В ее квартире все были! Все! И никакой няньки...

– А ты думаешь, что все так просто? Сходить, посмотреть, найти одинокую женщину, желательно среднего возраста, с румянцем во всю щеку, белыми волосами и...

...и брошью с разноцветными камушками. Мелкие и много, они складываются в огромный цветок с красной середкой и причудливыми лепестками, и потрогать бы, но нельзя... а все равно хочется.

– Тише сиди, егоза, – глубокий грудной голос. Запах кипяченого молока и меда, коричневые дорожки корицы на столе, и белые – муки, черные бусины изюма в тарелке, и половинки яичной скорлупы, разложенные на плите. Будут сохнуть, а потом их разотрут в фарфоровой ступке и станут по щепотке в еду добавлять, потому что это – полезно. И это – секрет, почти такой же, как тот, что она сейчас на кухне, а не в своей комнате, смотрит, как мнут, терзают бело-желтый ком теста, сплескивая и растягивая, сворачивая длинным жгутом, и собирая в плотный комок. С розовых пальцев слетает мучная пыль, чтобы осесть на столе, на черном в красные маки фартуке, и даже на широкой, в складки юбке. А брошь под горлом блестит, незапыленная, переливается то в лиловый, то в синий, а то и вовсе мерцает сердитым багряным взглядом.

– Вот будут пироги вечером... любишь пироги? А какие? С корицею или изюмом?

Всякие. Чтобы корочка блестела, и сладкая была, и чтобы горячие...

– Молчишь, бедолажная, – рука потянулась погладить по волосам, но замерла, так и не коснувшись. – На Лизку не серчай, дурная баба, громкая, ну да пущай орет...

И розовые пальцы ловко отщипывают от мягкой полосы равные шматы теста, плюхают на стол, давят сверху скалкой.

– Вот увидишь, как ей не крутить, а Боженька все по-свойму перевернет. Как аукнется, так и откликнется...

– Что вы сказали? – раздалось над ухом. Леночка вздрогнула и очнулась. Феликса, как и следовало ожидать, на лавке не было, и альбома тоже, и даже той фотографии, уголок которой выглядывал из страниц. Зато рядом, обдавая ароматами талька, одеколона, лака для волос, жидкости для полоскания рта стоял Милослав. Тут же, поглядывая на Леночку сверху вниз с презрением и брезгливостью, прижималась к спутнику Женечка.

– Ох, простите бога ради, – Милослав протянул руку, но Леночка, памятуя о неприятных ощущениях, свою одернула и за спину спрятала. Женечка фыркнула, а Милослав сделал вид, что совсем не целовать планировал, а скажем, пылинку с воротничка блузки снять.

А может Леночке в его прикосновениях чудится что-то непристойное потому, что она сошла с ума? Вон, Женя – человек адекватный и от соседа не шарахается, даже наоборот...

– Мы идем тут, смотрим, вы стоите в раздумьях. Случилось что-то? – заботливо осведомился Милослав.

– Все в порядке.

– Замечательно, – бросила Женечка в никуда и язвительно заметила. – Я вот все спасибо сказать хотела. Сначала за то, что моего идиота посадили, а теперь за то, что выпустили.

– Я?

– А кто же? То она видит, то она не видит... Слав, идем.

– Простите, – снова извинился Милослав. – Нам и вправду пора... а что до Аркадия, то я совершенно уверен, милая Елена, он здесь совершенно ни при чем. Зачем ему Лелю травить?

– Зачем вообще кому-то травить Лелю?

Порыв ветра приподнял подол Женечкиного платья, синий шелк скользнул вверх, почти до неприличия обнажив белое бедро совершенной формы, и тут же упал, прикрыв коленки. Женечка красивая и, наверное, лучше своего мужа знает, но ведь Леночка видела!

Теперь она была совершенно уверена, что видела, как Вельский достал из кармана желтую тубу, вытер ее о брюки и выронил на пол. Скатерть-то съехала, когда Леля упала!

В этом дело, в скатерти!

– Вы бы все-таки шли домой, – заметила Женечка. – Там тоже думать можно, заодно и людей пугать перестанете.

На сей раз Леночка сдержала слезы, более того, на сей раз у нее и желания такого – поплакать – не возникло. А наоборот, появилась злость на нарядную и красивую Женечку, которая совсем не волнуется за мужа, на Милослава, который, несмотря на присутствие подруги, продолжал облизывать Леночку взглядом, и на несуществующего Феликса. Теперь, даже если она опять заговорит про таблетки и Вельского, ей не поверят.

Ну и ладно. Ну и пусть. Плевать.

А на следующий день вернулся Вельский.

Гений

Он еще там, в квартире решил, что поквитается с тварью, ведь все было хорошо, все было правильно придумано. Он нашел таблетки, поднял, отсюда и отпечатки, и все видели, что отпечатки оставлены именно тогда, и пусть менты хоть наизнанку вывернуться, но не докажут... не доказали бы. Нет, белобрысая стервочка открыла пасть. Видела она...

Да ни черта она не видела! Не могла видеть!

Он об этом на первом же допросе сказал, и на втором, и на третьем, а на четвертом добавил и про личную неприязнь, и про Женькиного любовника, с которым та и замыслила подставу, и следак в принципе оказавшийся нормальным мужиком, понял. А чего не понять, когда все просто: Женька траванула Лельку, чтоб посадить его, развестись и хату себе захапать.

Логично же, а раз логично – значит правильно.

Следак же поначалу не верил, все копал, откуда таблетки, то с одной стороны зайдет, то с другой, типа, Аркаша тупой, не сообразит, к чему вопросики про старуху. Нет, его на такой ерунде не возьмешь, да и то правда – к Императрице он не заглядывал, да они вообще не знакомы, ну встречались, ну здоровались, все.

Хотя, конечно, Императрица – персонаж любопытный, живое воплощение разрушительной силы времени, ущербность старости и беспомощность, зависимость, никчемность существования отдельно взятой человеческой особи. И тут же, рядом вечная молодость Лели, подаренная кем-то.

Он даже рассказал о своей теории следаку, который, хоть и выслушал внимательно, но не воспринял. Ну да что с него взять, очередной унылый тип, среднестатистический и среднеубогий. Впрочем, мозгов у типа хватило, чтобы сообразить – Вельский не причастен к убийству – и отпустить.

Домой Аркадий возвращался с твердым намерением посчитаться с блондинистой стервочкой, из-за которой вынужден был терпеть лишения и страдать. Мысль о том, что он с ней сделает, согревала, успокаивала, придавала сил и даже порождала в голове совершенно замечательные образы и метафоры.

Он взлетел по ступенькам, остановился перед дверью, над которой тускло поблескивала медная тройка и кулаком ударил по звонку. Да, пусть дрожит, пусть трепещет в предвкушении возмездия справедливого и неотвратимого.

– Кто там? – раздался тонкий голосок. Страх в нем подлил масло в пламя священного гнева... да, именно гнева и именно масла.

– У-уходите!

– Открывай! – рявкнул Вельский и пнул дверь. Старая, если что – с одного удара вынести можно будет. Мелькнула мыслишка, что, если не сдерживаться, его снова посадят, но Вельский ее отбросил – не посадят. Он проучит тварь, она будет молчать, как и положено убогим, а значит – все в порядке. И громче, страшнее повторил:

– Открывай, паразитка, хуже будет.

Наследник

– Геночка, ты что, на меня думаешь? Проказник! – старуха захихикала и погрозила пальчиком. Выглядела она довольной и даже счастливой. Может, и вправду она? Но нет, он же с нее глаз не спускал.

– А теперь ты думаешь, что у меня возможности не было... – Она откинулась на спинку кресла, сцепила руки и совсем уж радостно промурлыкала: – Конечно, ты прав... ты не можешь быть не прав, учитывая мое состояние. В отличие от прочих, я из-за стола не выходила, а значит, ничего подсыпать на кухне не могла.

Стерва. И с чего это он решил, что она умирает? Да эта тварь и его переживет, и Лелечку... Лелечку жаль, тоже стерва, но хотя бы безопасная.

– Но с другой стороны, мы же с Лелечкой рядышком сидели, локоть к локтю...

Точно она! Недосмотрел! Упустил, расслабился и вот... но за что Лелю?

– И мотив, если подумать, если хорошо покопаться в прошлом, сыщется....

– Чего вы добиваетесь?

– Я? – Дарья Вацлавовна приподняла выщипанные бровки, разыгрывая удивление. – Ничего. Я лишь помогаю тебе искать улики.

– Против вас?

– Против тебя, милый. Ведь все, что могла я, мог и ты. Надоевшая любовница, которая вряд ли собиралась просто уйти. Не тот у Лелечки характер... точнее не тот характер был.

– Лучше вышивкой займитесь.

– Займусь, непременно займусь. А ты бы сходил, проведал девочку, небось, расстроена, переживает, плачет в подушку... пригласи ее.

– Нет.

– Геночка, – в голосе Дарьи Вацлавовны прорезались стальные нотки. Похоже, отвертеться не получится, старуха готова побороться за свое желание, знать бы еще зачем. Каприз? Часть плана?

– Геночка... как ты считаешь, что подумает следователь, если узнает о вашей с Лелей связи? Нехорошо подумает. А ему еще расскажут о моем склочном характере, о том, что я очень щепетильна во всем, что касается правил приличия, которые ты, дорогой мой, нарушил. Ну еще, пожалуй, расскажут о моем состоянии, в слухах оно будет преувеличено, расскажут... о таблетках опять же вспомнят... тебе проще всего было взять их.

– Хватит!

Вот тварь, все просчитала. Но кто же мог предположить такое? Никто.

– Пригласи девочку, Герман.

А это уже серьезно, старуха называла его по имени крайне редко, и этот факт сейчас ему не понравился.

– Сейчас, Герман. Будь добр.

Он вышел на лестницу, нарочито громко хлопнув дверью – Императрица потом обязательно сделает замечание по этому поводу, ну и плевать. Вдохнул поглубже, успокаиваясь и только тогда обратил внимание на шум, доносящийся снизу.

Дверь Леночкиной квартиры осаждал Вельский, причем делал это как-то совсем по-идиотски, барабаня кулаками в обивку, пинаясь и матерясь, с каждым словом все громче. Германа он заметил, лишь когда тот, положив руку на плечо, велел:

– Успокойся.

Успокаиваться Вельский не желал, наоборот, матюкнувшись, попытался ударить, красиво, картинно, с размахом и грозным словом. В общем, Герман успел врезать первым, сначала в мягкое подбрюшье, а потом, добивая, в рожу. Хрустнул нос, полилась кровь, и Вельский, заскулив, разом подрастерял былой пыл.

– Домой иди, – попросил Герман, чувствуя к этому моральному уроду нечто сродни благодарности. Раздражение, накопившееся внутри, исчезло, а ненависть к старухе снизилась до обычного градуса.

– Я тебя...

– Это я тебя и прямо сейчас, если не уберешься отсюда.

Еще раз повторять не пришлось, Вельский, зажимая ладонью раскровавленный нос, опираясь рукой на стенку, потащился вниз, а Герман, надавив кнопку звонка, строго сказал:

– Лена, открывайте, я знаю, что вы там. Вас Дарья Вацлавовна приглашает зайти.

Брат

– Ну и представляешь, в какой я ситуации? – Женечка закинула ногу за ногу и незаметно приподняла подол платья – ноги демонстрирует. Бесспорно, ноги хороши, особенно вон та родинка у коленки, но скучно... скучно, и все тут. Нет с Женечкой радости погони, флера страха, дурманящего и привлекающего, нет ощущения жертвенности и жертвы, нет удовольствия.

Один-два намека, и он получит это совершенное тело в полное свое распоряжение. Будет секс, техничный, как выступление фигуристки-олимпийки, разбавленный своевременными стонами, уместными охами и сложными элементами на катке супружеской кровати.

Не для него это. Да и она откровенно скучает. И неумелая попытка развеять скуку – встреча в кафе. Массивные столы, тяжелые, самотканые скатерти с орнаментом «а-ля рюсс», вышитые салфетки, меню, переплетенное соломой, и псевдорусская кухня – еще один элемент обмана.

Отвратительно. И Милослав, с трудом подавив зевоту, отстранился. Ему хотелось вернуться домой, включить компьютер и посмотреть, чем занимается Леночка. Не зря, не зря он и в этой квартирке камеры поставил...

Леночка была хороша своей непосредственностью – байковый халатик и кучерявые волосы, которые после душа завивались темными колечками, а подсохнув – пушились и выглядели копной мягкого сена. Брошенная на пол книга, неубранная чашка, лифчик на спинке стула, закинутые в угол колготки и ночные кошмары, из-за которых она вставала, включала свет и бродила по квартире, совсем не заботясь о внешности. В эти минуты она была особенно хороша.

Впрочем, Милослав осознавал, что многие, случись им сравнивать, без раздумий выбрали бы Женечку.

– Ну я понимаю еще, что эта глупая курица открыла рот и сдала Вельского, – Женечка уставилась на свое отражение в черной кофейной жиже. – Но какого она пошла на попятную, можешь объяснить?

Милослав не мог и не хотел. Более того, Женечкин супруг был совершенно безразличен ему. Более того, необходимость разговаривать об этом человеке, вызывала очередной приступ зевоты.

– Связалась с уродом. Гений он... ты не представляешь, как он меня со своей гениальностью достал.

– Разводись.

– И разведусь! – оскалилась Женечка. Мелкие зубки, острые зубки. Хищница. – Вот только квартира... формально, она ведь ему принадлежит. Ну вот, помяни и явится.

Милослав обернулся: у двери стоял Вельский и, размахивая руками, о чем-то говорил с девицей в сарафане и кокошнике. Девица теребила искусственную косу и всем своим видом демонстрировала нежелание отвечать на вопросы.

– Сейчас увидит, – философски заметила Женька и, вздохнув, добавила: – Как же он мне надоел, тупая скотина.

И подтверждая ее слова, Вельский повернулся, отодвинул официантку и бросился в зал. Милослав и сказать ничего не успел, как его вытащили из-за стола, походя опрокинув массивный стул, подняли в воздух и тряхнули.

Истошно завизжала женщина, с оглушительным звоном посыпалась посуда на пол, а перекошенное яростью, изуродованное лицо Вельского оказалось вдруг близко-близко.

– Он, да? Нашла с кем, да?

От него воняло водкой и кровью, и аромат этот стер страх, превратив его в нечто большее, нечто такое, чего Милослав не испытывал уже давно – с того самого вечера, когда умерла Леля.

– А ты еще больший идиот, чем мне представлялось, – заметила Женька, подымаясь. Скомкав расшитую красными петухами салфетку, кинула ее на пол, подобрала сумочку и нарочито медленно пошла к выходу.

Вельский остался. Вельский зарычал. А из распухшего, набрякшего лиловым носа потекла кровь. Ударит? Ну же... Милослав зажмурился, но ничего не случилось – его отпустили, отпихнули, и это было обидно.

Нельзя обманывать чужие ожидания.

* * *

Если бы Федина все же сумела подняться в пятую квартиру, то, пожалуй, с удовлетворением отметила бы, что наверху ничего не изменилось. Картины вот перевесили. Мебель передвинули. Бронзовая балерина переселилась из Дашкиной спальной в гостиную, а оттуда исчезла пара фарфоровых собачек и серебряная дама с зонтиком. На кухне появился новый сервиз, а в кабинете Вацлава – шторы. Вот, пожалуй, и все перемены.

Скинув туфли, Дарья облачилась в тапочки, прошлепала по коридору, на мгновенье задержавшись перед зеркалом, заправила выбившуюся прядку за ухо и, постучав в ближайшую дверь, громко спросила:

– Можно?

– Заходи, конечно. Заодно посоветуй, белая или желтая? – Сергей держал в руках вешалки с рубашками, Дашка, не глядя, ткнула в левую, нагнувшись, подняла с пола книгу, которую кинула на тумбочку, и наоборот, скинув на пол мятые брюки, забралась в кресло.

– Ну и как она?

– Плохо. Надо что-то решать. Ну подумай, она же не может жить одна, там, это... это неправильно! – Дашка прикусила ноготь, она всегда так делала, когда хотела сказать больше, чем получалось. – Она почти и не узнает меня, думает, что я – маленькая. И ты. И Милка. И что мы ее выгнали, чтоб она его не видела, а сами прячем. И еду она выбрасывает, чтобы не отравили, и... я с тетей Клавой говорила, так она советует нанять кого...

– Мы уже об этом говорили, – Сергей ловко застегнул запонки, подняв воротничок рубашки, принялся колдовать над узлом галстука. – Помнишь?

Конечно, Дашка помнила. И получше некоторых, тех, что целыми днями на работе торчат, а выходные и праздники в командировках проводят. Ну да, она понимает, что Сергей работает, что с него спрос особый, и из-за отца, и потому, как доверие оказали, должность-то не по годам... а тут она со своими проблемами. Нет, конечно, проблемы не только ее, происходящее с Желлочкой всех касается, но почему-то думает об этом одна Дашка.

– Мы не можем себе позволить кому-то влезть в семейные дела. Во всяком случае пока не узнаем, где она прячет мамины драгоценности, мы не должны рисковать. Потерпи, Дашунь.

Она терпит. Уже год как терпит. Год – это ведь много, за год исчезла Желлочка, та, которая по вечерам сказки читала и заставляла есть манку, и косички заплетала совершенно по-особому, так больше никто не умел, и шпыняла за Милочку, и уговаривала быть помягче с братом, и вообще создавала иллюзию семьи.

Почему-то именно теперь Дашка вполне отчетливо понимала – не было семьи, но благодаря Желлочкиным стараниям можно было обманываться, что есть, что существует, что на самом деле люди, собравшиеся за одним столом, действительно близки друг другу. И что ее школьные сплетни так же интересны, как и Милочкины разбитые колени.

Сергей набросил пиджак, застегнул пуговицы, подошел и, коснувшись губами щеки, ласково сказал:

– Ну, Дашка, ну в конце концов, это не может длиться вечно. Нужно узнать, где она прячет хризантему и тогда...

Дашка рассеянно кивнула. В первый раз услышав от брата это многообещающее и одновременно пугающее «тогда», она закатила истерику. Во второй – ударилась в слезы. Теперь привыкла и более того с нетерпением даже стала ожидать, когда оно наступит – «тогда».

Желла ведь умерла, давным-давно, а они не заметили, когда это случилось. Заняты были – работой, учебой и Милочкой. Милочкой, который сбежал из дому. Милочкой, который с ножевым ранением попал в больницу. Милочкой, которому угрожала статья об изнасиловании.

Он отнимал все свободное время, а его было не так и много, на Желлу вот совсем не оставалось. А она жила совсем рядом, всего-то на два этажа спуститься. Или подняться. Но подниматься категорически запретил Сергей, пытаясь разрушить ее влияние на Милочку, а спускаться редко приходило в голову. И поначалу встречи ограничивались короткими ежемесячными визитами, каковые и визитами назвать нельзя было: Желлочка приоткрывала дверь, высовывала руку и жадно хватала белый конверт, приготовленный Сергеем.

Тогда они не задумывались, насколько странно это поведение, проще было списать на обиду и непонимание, на собственное Желлочкино желание ограничить контакты, на то, что так в сущности удобнее – одной проблемой меньше. Потом... потом пришла тетка Клава и сказала, что Желлочка отравилась газом, не нарочно – она хотела поставить чайник, но забыла, как это делается.

Нет, тетка Клава не сказала ни одного осуждающего слова, но тон ее, взгляд, в котором читался упрек, были куда как красноречивы. В результате на кратком семейном совете решили, что Дашка должна ухаживать за мачехой.

Дашка согласилась, тогда в ней еще жила благодарность и память о том, другом человеке. Но день ото дня, встречи с раздраженной, настороженной старухой, в которую как-то вдруг и сразу превратилась элегантная Желлочка, память убивали.

Скоро Дашка заговорила о сиделке. Сергей ответил отказом. Через месяц она возобновила разговор. Потом снова. И снова. Закатила истерику. А после того, как Желлочка швырнула в нее закипающим чайником, поставила ультиматум – если Сергей желает присмотра за Желлой, пусть сам и присматривает, Дашиной же ноги в той квартире не будет.

Тогда-то он и рассказал про хризантему.

– Если увидишь Милку, скажи ему, пусть спустится и уберется у нее, – сказал Сергей, обуваясь.

– Милка откажется, – в коридор Дашка прошлепала босиком, уныло подумав, что теперь еще и здесь порядок наводить. Ну зачем им на троих такая огромная квартира?

– Тогда передай, что в этом месяце он живет на стипендию. Плащ подай, пожалуйста.

Стащив с вешалки черный плащ, Дашка подала. Нет, Серж определенно держит ее за служанку. Старший он... подумаешь, старший. Вот закончит она университет, выйдет замуж и уедет куда-нибудь. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда.

– Его ж отчислили, – напомнила она, мысленно прикидывая, как бы половчее донести мысль о том, что с Желлочки все равно не будет толку. Не расскажет она про шкатулку и хризантему, потому что не помнит ничего.

– Но он-то врет про учебу? И про стипендию? Так? Ну а мы поверим. Все, я сегодня задержусь, будь добра, погладь на завтра синюю рубашку.

Ну да, только это он ей и доверяет – рубашки гладить. И задержится, ага, совещание. Так она и поверила, что Серж до полуночи совещается. Нашел, кому врать, она же вещи стирает, она же чувствует запах духов, и следы помады замечает, и волосы на пиджаке.

– Не дуйся, Дашуня, ты ж понимаешь, что это – дело семейное.

Хлопнула дверь, и стало тихо.

И одиноко. За окном шуршит дождь, и звук этот порождает странное ощущение, что ничего-то в ее жизни не переменится, все будет так же как сейчас – Сережины рубашки, Сережины костюмы, Сережины наставления и Милочкины проблемы. Ну еще Желлочка, которая, несмотря на сумасшествие, отличается отменным здоровьем и проживет еще много-много лет.

А потом, когда она все-таки умрет и избавит Дашку от необходимости присматривать, наступит собственная Дашкина старость. И уже она сама будет просиживать вечера у окна, пялится на дождь и плакать о несбывшемся.

Нарисованная воображением картинка ужаснула. Нет, не позволит она с собою так поступить! Никогда и ни за что.

– Никогда и ни за что! – повторила Дашка своему отражению в зеркале и язык высунула. Вот так!

А Милочка в тот день так и не появился.

Леночка

Квартира Дарьи Вацлавовны была огромна. Она занимала весь третий этаж, и даже часть четвертого, о чем, розовея и стесняясь, сообщила сама хозяйка. Но Леночку поразили отнюдь не размеры – атмосфера места.

Переступив порог, она разом позабыла о пережитом страхе, о том, что коленки трясутся, руки дрожат, сердце в груди трепыхается заячьим хвостом. Вместо этого Леночка вспомнила вдруг о внешности, о том, что она ненакрашенна, непричесанна и вообще одета неподобающе. Разве подобные места посещают в спортивном костюмчике легкомысленного бирюзового цвета с еще более легкомысленной розовой маечкой, облегающей и грудь, и талию, и, чего уж греха таить, складочки на талии? Нет, в такие апартаменты попасть можно лишь по приглашению, предварительно посетив массажиста, парикмахера, маникюршу, облачившись во что-нибудь длинное, строгое и приличное.

– Ну, проходи, чего стала, – невежливо буркнул Герман. Но Леночка не обиделась, он вообще хороший и Вельского прогнал, и на нее не кричал, и вообще нормальным человеком казался. – Третья дверь по коридору.

Коридор был огромен – высоченные потолки, лепнина с завитками и медальонами, порой опускавшаяся до самого пола, разграничивая стены вязью узоров, медные канделябры – Леночка тайком потрогала один, и Герман за спиной хмыкнул. Ему, наверное, привычно здесь, и портреты не пугают – темные полотна в тяжелых рамах, с которых разглядывают посетителей дамы и кавалеры ушедших веков. Вот у той старухи, с борзыми, особо надменное выражение лица, и выглядит она почти живой.

– Спокойно, – шепнул на ухо Герман. – Это наша прабабка.

– Ваша? – также шепотом переспросила Леночка.

– Дарьи Вацлавовны.

Надо же, а у Леночки прабабкиного портрета не было, фотография только, желто-коричневая, с зубчатым краем и датой внизу.

Точно такой высовывался из сомкнутых страниц Феликсового альбома. Но Феликса не существует!

– Сюда проходи, – велел Герман, указывая на арку. Двери не было: стрельчатый проем, декоративные колонны и горбик невысокого порожка.

Само же пространство комнаты, огромное и светлое, разделялось китайскими ширмами, уходящими в потолок книжными полками, бархатными шторами, частью опущенными, а частью приподнятыми, позволяющими разглядеть то уголок тяжелой рамы, то матовое сияние мраморной статуи, то еще что-то, непонятное и оттого притягательное.

Мебели же как таковой почти и не было: низкая софа, несколько кресел, стол из черного стекла, вызывающе современный, да у стены пузатые тумбы на гнутых ножках. Громко тикали часы, пахло сушеными розами и лавандой, а по блекло-розовому паркету скользили солнечные зайчики.

– Здравствуй, Леночка, я так рада, что вы решили принять приглашение! – Дарья Вацлавовна сидела у окна, на коленях ее лежали круглые пяльцы с натянутой основой, на широком подлокотнике инвалидного кресла стояла корзинка, из которой выглядывали разноцветные хвостики ткани. – Признаться, я опасалась, что Герман своей неуклюжестью все испортит. Нет, нет, не спорьте, у него отвратительные манеры! Я бы сама вас пригласила, но увы, увы... Геночка, убери это. Поставь... ну, ты знаешь, куда поставить. А вы, милая, садитесь. Да куда удобнее, туда и садитесь.

Леночка осторожно присела на краешек софы, тайком потрогала ткань – скользкая, а вышитые цветы, наоборот, шершавенькие.

– Не стесняйтесь, чувствуйте себя, как дома. Геночка, дорогой, будь добр, сделай нам чаю. Леночка, вы ведь не против немножко потерпеть и попить чаю с болтливой старухой?

– Нет.

– Вот и замечательно, вот и превосходно. А на Гену внимания не обращайте, у него образ такой, мрачного гения. Иди, иди, чай делай. Кстати, вы не представляете, сколько мне пришлось намучиться, прежде чем он научился правильно заваривать чай!

Леночка зажмурилась. Ей почему-то показалось, что Герман сорвется и наорет на Дарью Вацлавовну, которая так вольно о нем рассуждает. Но нет, ничего не случилось, Герман ушел, а Дарья Вацлавовна, подъехав чуть ближе, доверчиво сказала:

– Вы себе не представляете, до чего же я рада вас видеть! Здесь так мало людей... а еще меньше – людей интересных. Мы с вами подружимся, обязательно подружимся.

* * *

– Ох, Леночка, милая моя, люди никогда не бывают такими, каковыми кажутся. Вот взять хотя бы Германа, он мил, вежлив, предупредителен, со стороны, верно, кажется заботливым внуком при впадающей в маразм старушке. Спасибо, Геночка, с чаем ты управился, а теперь, будь добр, сделай тосты, только, прошу тебя, не как в прошлый раз...

Герман, сердито зыркнув на Леночку, будто она в чем-то виновата, вышел из комнаты, а старушка звонко рассмеялась.

– Мне нравится его злить, увы, грешна, грешна, люблю изводить людей.

– Зачем?

– Просто так, – Дарья Вацлавовна взяла чашечку. Хрупкий фарфор в хрупкой ладошке, хрупкое желтоватое кружево, черная ягода жемчужины в белом ободке колечка. – Это интересно, а еще – полезно. Много нового узнаешь. Пейте чай, милая, не бойтесь, не отравлен.

Леночка вздрогнула, но чашку взяла. Напиток бледно-золотого, совсем не чайного, оттенка имел горьковатый привкус и резковатый цветочный аромат.

– Люди позволяют себе судить о других людях, – продолжила Дарья Вацлавовна. – Но очень не любят, когда кто-то другой берется судить о них. Увы, но сколько бы ни говорили об объективности, у каждого минимум две меры – для себя и для прочих. Иное же – ложь и лицемерие.

– А Герман? Вы ведь начали про Германа рассказывать.

Леночка оглянулась на дверь, ей было немного стыдно за любопытство, которое Герман точно не одобрил бы.

– Герман, Герман, Герман... – пропела Дарья Вацлавовна, чашку она поставила на столик и сама к чаю не притронулась. – У Германа свои причины быть здесь. К счастью, он достаточно умен, чтобы не прятаться за маской благотворительности. А вот и он! Дорогой, ты вовремя, мы как раз о тебе беседуем.

Под мрачным, не предвещающим ничего хорошего взглядом Германа, Леночка совершенно стушевалась, щеки ее вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Ну не виновата же она! Дарья Вацлавовна первая заговорила про своего внука, который на проверку совсем не внук, а Леночка просто поддержала разговор. И вообще любопытство, конечно, грех, но не такой, чтоб вот так смотреть, будто... будто он ей шею мысленно сворачивает.

– Ну, Геночка, что ты застыл? – в голосе Дарьи Вацлавовны появились капризные нотки. – И не смущай девочку. Он всех, ну просто всех отпугнул, обрек меня на одиночество. А все почему?

– Почему? – послушно спросила Леночка, отводя взгляд.

– Потому, что ревнует. Не меня, нет, коллекцию. Геночка очень на нее рассчитывает.

– Вам с джемом или с маслом? – сухо поинтересовался Герман. На столике, который он вкатил в комнату, стояла тарелка с треугольными тостами, несколько вазочек с разными сортами джема, блюдце с маслом, и другое – с сыром, бумажные салфетки в серебряных колечках и даже вазочка с цветами.

– Мне ничего, Леночке сделай. Милая, вам с чем? Рекомендую клубничный джем, хотя апельсиновый тоже хорош. Во всяком случае, Геночка уже научился разбираться в сортах джема, вы не представляете, какую мерзость он приобрел в первый раз. Признайся, дорогой, общение со мной пошло тебе на пользу.

Герман кивнул, резко, так, что сразу стало понятно – согласие его лишь способ отвязаться от Дарьи Вацлавовны. Он ловко намазал тост и, не глядя, протянул Леночке.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Не обращай внимания, милая, он все еще пытается строить из себя дикаря. Но грубость, хамство и откровенное наплевательство на правила приличия – лишь последствия тяжелого детства, плохого воспитания и искаженных представлений о том, каким должен быть мужчина.

– Дарья Вацлавовна!

– Что, дорогой?

– Давайте о чем-нибудь другом поговорим.

– Давайте, – охотно согласилась старушка и подмигнула Леночке. Так значит, она нарочно? Но зачем? И как, наверное, тяжело Герману приходится. Но с другой стороны, он же не родственник Дарье Вацлавовне, и находится здесь, потому что рассчитывает получить коллекцию, так она сказала. Но можно ли верить? Наверное, можно. Почему-то в коллекцию верилось легче, чем в благородство. И почему-то этот факт огорчал.

От огорчения, наверное, Леночка не заметила, как съела тост, и второй, услужливо протянутый Германом, и остывший чай допила.

– Давайте поговорим о Леле, – предложила Дарья Вацлавовна. – По-моему крайне занимательная тема, тем более, все присутствующие в курсе, объяснять никому ничего не придется. Леночка, ты же не против?

Против! Она не хочет больше говорить про тот вечер, потому что она два дня только о нем и рассказывала, и запуталась, и уже не знает, где правда, а где выдумка, тем более, что Феликса не существует, а значит, она, Леночка, – сумасшедшая.

– Ну что ж ты, милая, не стоит волноваться. Ничего страшного не случилось, смерть вполне естественна и пугать должна бы меня, потому что я, с точки зрения нормального человека, гораздо ближе к границе жизни.

– Я...

– Тебе кажется, что ты стала свидетелем чего-то ужасного? Глупости. Посмотри на это с другой стороны, редко кому удается присутствовать при убийстве, хотя каждый хоть раз в жизни мечтал сыграть в детектива. Так стоит ли бросаться случаем? Есть преступление, есть подозреваемые... – Дарья Вацлавовна коснулась рычажка на подлокотнике, и кресло, почти бесшумно сдвинувшись с места, подъехало ближе. – А страх... страх – это то, что движет людьми. Или останавливает. Или заставляет врать. Или наоборот, говорить правду. Без страха жизнь невозможна. Но стоит ли делать его основой жизни.

– Не обращай внимания, Дарья Вацлавовна любит пофилософствовать.

Ну как им объяснить, что Леночка не боится, точнее, боится, но совсем не того, о чем они думают. А еще, что верить ей нельзя, она сама себе не верит.

– Есть одно обстоятельство, которое, признаться, меня очень беспокоит, – мягко добавила Дарья Вацлавовна, глядя в глаза. И Леночка не сумела отвернуться, наоборот, поймала себя на мысли, что ей очень, ну просто до невозможности приятно смотреть в серые, светлеющие к зрачку и обведенные по краю радужки темной ленточкой, глаза. Редкие ресницы, черная линия подводки, темно-зеленые тени оставались где-то вовне, как и дряблая, цвета гречишного меда, кожа, старое кружево и черный бархат жилета.

– Лелю отравили моими таблетками. Значит, кто-то проник в квартиру, украл нужное мне лекарство, а потом использовал для убийства. И возможно, использует еще. Да, да, милая, таблеток было много больше. То, что так ловко попало к Вельскому – жалкие остатки. Считай сама, в стандартной упаковке шестьдесят штук, мне нужно одна в сутки, и то порой, я использую половину. Ведь так?

– Так, – подтвердил Герман.

– Одна упаковка закончилась и я открыла вторую, откуда взяла три... или четыре? Максимум пять. Впрочем, не так важно. Важно, что это – сильнейший кардиостимулятор, и для Лели хватило бы двух-трех таблеток. В аннотации к лекарству несколько раз подчеркивается опасность превышения рекомендованной дозы и последствия вплоть до летального исхода. Допустим, наш отравитель решил не рисковать и расщедрился на пять... или на десять.

– А почему не сорок сразу? – Герман обошел кресло и, подхватив со столика шаль, накинул на плечи Дарьи Вацлавовны. Этот небрежный, но в то же время показавшийся вдруг очень личностным жест донельзя смутил Леночку.

Коллекция, значит? Нет, не в коллекции дело... или она снова чего-то не понимает? Или вообще видит того, чего нет? С ней, как выяснилось, это часто случается.

– Сорок? Дорогой, ты представляешь, сколько это по объему? Ну да, они крохотные, но все же, все же... Одно дело незаметно подсыпать щепотку, и другое – столовую ложку порошка. И вкус блюда изменится... нет, полагаю, не больше десяти. Этот человек не настолько глуп, чтоб использовать лекарство наугад, думаю, он рассчитал дозу.

– Или она, – Герман сел в кресло напротив Леночки и принялся ее разглядывать. Нагло. Насмешливо. Так, как никто и никогда не осмеливался смотреть на нее. Ни Вовка из параллельной группы, который пялился на всех девчонок, а потом подкидывал глупые записки с приглашением «потусить на хате», ни Карен Львович с его пошлыми шуточками и несколькими откровенными предложениями «быть внимательнее к серьезному человеку», ни даже Милослав.

Леночка смутилась. Леночка разом забыла, чего ей следует бояться. Леночка испытала острое желание отвесить пощечину наглецу. Но он сидел далеко, да и вряд ли у нее смелости хватит. А потому лучше уж делать вид, что взглядов она не замечает, и вообще увлечена рассказом Дарьи Вацлавовны.

– Вполне возможно, что и она, – старуха вертела в пальцах колечко, не то, которое с жемчужиной, а другое, тонкое, кружевное, с синими капельками сапфиров. – Но также возможно, что это – он. Отравление зря считают женским способом, для мужчин оно тоже вполне подходит. Но мы пока о таблетках, которые исчезли, а потом нашлись. Сколько было в тубе?

– Н-не знаю.

Леночка пыталась вспомнить, вот туба из полупрозрачного пластика, сначала на полу, потом в руках Вельского. Содержимое... содержимое не видно.

– Немного, – более решительно ответил Герман. – Где-то на треть.

– То есть, штук двадцать. Ну что, надеюсь, теперь моя мысль понятна?

Понятна. И страшна. А если вдруг... если вдруг ее отравят? Вот завтра или послезавтра? Нет, конечно, ерунда полная, ну зачем кому-то травить Леночку?

Ответ пришел сразу: Вельскому, из мести.

– Поэтому, милые мои, дорогие, – Дарья Вацлавовна поправила шаль. – Давайте думать! Мне, несмотря на возраст, совершенно не хочется получить в подарок коробку отравленных конфет.

– Вы не едите конфеты, – ехидно заметил Герман.

– Зато ты ешь, а я к тебе привыкла, и мысль, что возможно придется привыкать к кому-то еще, меня тяготит. В моем возрасте сложно принимать перемены. Ну и опять же, тебе ли, дорогой, не знать, что человек, однажды решивший проблемы подобным способом, нимало не колеблясь, использует его снова. И уже не суть важно – отравление, удушение или пуля в голову. Он видел, как это бывает. И что вполне можно остаться безнаказанным.

– О да, Дарья Вацлавовна у нас эксперт по некоторым вопросам.

– А ты – идиот, не способный сообразить, когда следует оставить шуточки и заняться делом.

Наследник

Старуха изволит гневаться? И кажется, на этот раз всерьез. Неужели боится? Да конечно же, и как он сразу не заметил! Эти оттопыренные мизинчики, этот поджатый подбородок на постаменте кружевного воротника, растерянный взгляд... значит, не она, не Императрица!

Но кто тогда? Да проще поверить в мастерскую игру – сколько раз старуха умудрялась обвести его вокруг пальца – чем в ее внезапный испуг.

– Если размышлять логически, то начать стоит с жертвы, точнее с того, правилен ли был выбор жертвы как таковой. Яд, при всей надежности, неточен... Итак, имеем на восемь человек семь мясных блюд и одно диетическое, рыбное. Для кого?

– Для Лели, – пискнула Леночка.

– Нет, милая, неправильно. Ты знаешь, что рыбу ела Леля, но представь, что видя сидящих за столом, ты выходишь на кухню, видишь, что одно блюдо готовили отдельно. Оно рыбное, то есть диетическое.

А старуха, несмотря на вредность, здраво мыслит.

– Кому из присутствующих по умолчанию следует придерживаться диеты? И более того, все, кроме тебя, милая, знали, что я стараюсь не потребять мясного, тем более острого мясного. Следовательно, имеет место быть ошибка, и факт, что отравить хотели меня, а не Лелю. Опять же, лекарство использовали мое... а кого бы заподозрили в убийстве?

Леночкины ресницы дрогнули, глаза расширились, ротик приоткрылся. Правильно думает девочка – его бы заподозрили, Германа.

Кто состоит при особе Императрицы? Он. Кто имел возможность стащить таблетки? Он. Кто желал и желает старой ведьме смерти? И кто, в конце концов, рассчитывает на наследство?

Твою мать!

– Я не вставал из-за стола.

Единственный его аргумент, но слабый.

– Не вставал, – согласилась Дарья Вацлавовна. – И в моих глазах этот факт тебя полностью оправдывает. Если бы ты вставал, ты мог бы ошибиться, но оставаясь рядом, ты, во-первых, не имел возможности незаметно подсыпать порошок. А во-вторых, зачем тебе травить Лелю? Это скорее ей следовало отравить тебя. Или ты и вправду рассчитывал на то, что она спокойно воспримет окончание вашего адюльтера? Причем по твоей инициативе? Гена, дорогой, нельзя бросать женщину, нужно, чтобы она бросила тебя, это избавит от многих проблем.

Звонкий смех императрицы, вспыхнувшие румянцем щеки Леночки и его такое привычное раздражение.

– Так вы значит... ой, – Леночка вовремя осеклась. Ну да, теперь она решит, что он не просто корыстолюбивая лицемерная сволочь, которая обхаживает старуху и терпит издевательства лишь бы заполучить коллекцию, но еще и подлый совратитель.

А что? Как в дамском романе, коварный тип соблазняет чистую и невинную героиню, чтобы потом бросить, беременную и беспомощную. В лучшем случае просто беспомощную.

Вот только Леля не была ни невинной, ни беспомощной, ни уж – упаси господи – беременной. Но Леночка, розово-белокурая Леночка скорее поверит в подлеца, сволочь и, раз на то пошло, убийцу.

Подлецы в романах тоже покушаются на героинь.

– Да, милая моя, Геночка и Леля были любовниками. Не спеши осуждать, дело более чем житейское, скорее уж необычен финал. И снова о старом, я охотно поверила бы в Лелину виновность, случись несчастье с Германом, но вот в обратное... зачем? Ни мотива, ни возможности... следовательно, остаются другие варианты?

– Вельский? – предположила Леночка, старательно разглядывая узоры на ковре.

– Нет, Вельский вряд ли. Он слишком сябелюбив, чтобы травить кого-то, не имеющего к нему отношения. Вот разве что Леля была еще и его любовницей... – старуха хитро поглядела на Германа. Надеется, что он опровергнет? Или распсихуется? Или вытворит еще что-нибудь интересное? Нет. Прошли те времена, когда он попадался на подобные уловки. Вот чему он научился у Императрицы, так это терпению.

– Вельский, милая, мерит все по себе. Но ты права, таблетки он нашел не случайно, и все это прекрасно поняли. Другой вопрос, для кого он их готовил? У меня один вариант – Женька.

– Его выпустили, – Леночка шмыгнула носом и посмотрела на Германа с благодарностью. Вот так, на него уже давно не смотрели с благодарностью. Да никогда, вообще никогда.

– Выпустили? – переспросила Дарья Вацлавовна. – Замечательно, все снова в сборе... тебе, милая, поберечься надо будет. Вельский – вспыльчив и злопамятен, а еще идиот. С другой стороны, именно это обстоятельство и позволяет мне вычеркнуть его из списка подозреваемых. Итак, остаются Евгения... к примеру, чтобы избавиться от опостылевшего мужа, тогда ей все равно кого было травить, главное, чтобы таблетки или флакон с отпечатками нашли у Вельского. Но он, как мы видим, сумел выкрутиться. Милослав, который очень давно и плотно интересуется моей коллекцией и имеет возможность оспорить завещание.

– Как?!

– Тише, Герман, не нужно нервничать, иметь возможность и оспорить – разные вещи. Ко всему Милочка имеет на меня давний зуб и вполне мог бы... – она задумалась и думала долго, и ни Герман, ни Леночка не решились прервать размышления.

– Пожалуй, Милослав очень вероятная кандидатура. Хитер, изворотлив, трусоват, но при этом в некоторых ситуациях готов идти до последнего. И да, Герман, он – мой родственник. К несчастью, довольно близкий. Брат, если быть точнее.

Милослав приходится Императрице братом? Родным братом? И она за несколько лет, которые Герман служит, ни разу не упомянула об этом? Да что упоминания, когда есть отношение – брезгливое, презрительное, сдобренной язвительными насмешками и явным нежеланием встречаться.

– Да, Милочка, пожалуй, мог бы... и Шурочка.

– Шурочка знал, для кого рыба, – тихо напомнила Леночка.

– Знал. Но кто сказал, что у Шурочки нет мотива отравить жену?

Брат

Девочки не было дома. Какое огорчение, какое огорчительное огорчение. Милослав расстроился ну просто до слез, он весь вечер представлял, как это будет, подымал телефонную трубку, прикладывал к уху, вслушиваясь в протяжные гудки, набирал номер... не полностью, на последней цифре клал трубку на место – еще не время.

Чуть позже.

Еще немного позже.

И еще.

А она все не возвращалась. Дрянная девчонка. Милослав ее накажет... это тоже интересно.

Вдруг, слабо тренькнул телефон, замолчал и, отойдя от удивления – в квартиру очень давно никто не звонил, – радостно задребезжал. Милослав с некоторым опасением поднял трубку, прижал ее к уху, зажмурился, наслаждаясь прикосновением теплого пластика, и спокойно, хотя сердце вдруг бешено заколотилось, произнес:

– Алло?

– А ты плохой мальчик! – радостно сообщил детский голосок. – Ты очень-очень плохой мальчик, ведь хорошие не подглядывают за девочками.

– Кто это?

– Какая разница? Главное, что я знаю. А представь, что узнает она. Или не она, а те, за кем ты подглядываешь, чтобы шантажировать? Нехорошо... опасно...

Гений

Она смеялась над ним, хохотала, громко, заливисто, тыча пальцем и приплясывая. При этом Женька высоко подкидывала ноги и задирала подол, так, что видны были и розоватые ляжки, и серо-дымчатый чулочек, прихваченный белой лентой подвязки, и пушистая хризантема ядовито-желтого цвета.

– Ты голый-голый-голый! – заливалась хохотом Женька. – Посмотрите на него, он же голый и урод!

– Заткнись, дура! – он кинул в Женьку камнем, невесть откуда взявшимся в руке, и проснулся.

Вот же, примерещится. Было фигово, в висках бухали молотки, грозя расколоть хрупкий череп, а горло драла жажда. Вельский поднялся, едва не наступив на пустую бутылку – литровую, квадратную, с нарядной черной этикеткой, на которой серебряной вязью было выведено слово. Даже два слова, но чтобы прочитать их, нужно было нагнуться. А нагнуться он не мог – болел.

Да, именно, он болел, страдал душой, а вовсе не похмельем, оно – лишь физическое отражение глубоких душевных терзаний. А водка – символ поглощения... на этом мысль оборвалась и появилась другая: в бутылке-то еще на треть, и если эту треть поглотить, то станет легче.

Женька-зараза, Женька-тварюга... он мучается, ложно обвиненный в злодеянии, а она, значит, по ресторанам, с этим старым педерастом Милославом, и потом еще говорит, что жила с Вельским из жалости, ну и из-за квартиры.

Хрен ей, а не квартиру. Завтра же шмотки на лестницу выкинет, пусть валит к любовнику, пусть делает, что хочет, но чтоб ноги ее в родовом гнезде не было! Верно, ох как верно, что таких стервесей, как она, раньше на костер отправляли, там им самое место. Или они дохли на рельсах, как дура Каренина. Но ту хоть стыд замучил, а Женька – бесстыдная.

И пляшет-то, пляшет, ножку вверх, мол, посмотри, что у меня есть... хризантема. Где он про хризантему слышал? А главное, что? И почему она с Женькой приснилась? Должен же в этом быть какой-то смысл, кроме издевательского?

Вельский сел на кровать и, обхватив больную голову руками, принялся вспоминать.

Он хорошо помнил, как вернулся, как хотел рассчитаться с маленькой тварью, подставившей его под статью, и даже почти рассчитался, но приперся старухин выкормыш Герман и полез в драку. Было бы из-за чего... из-за кого...

Потом был дом, попытка остановить кровь из носа и глухая злость на уродов, которые сговорились извести его. Правильно, уродам невыносимо каждый день видеть перед собой настоящего человека – сильного, свободного, умного, раскрепощенного телом и разумом. Уродов это бесит...

И окрасившая воду алым кровь была тому подтверждением. Он любовался ею, он думал о том, как и что напишет, остро и гневно, обличительно. И через сто лет, а может и раньше, найдется тот, кто узрит в словах истину. А потом, позже, истину эту станут учить в школе, ужасаясь тяготам пройденного пути.

Трудно быть лучше остальных. Трудно быть другим.

Мысли его прервал звонок, и насмешливый детский голос сообщил, что его жена сейчас в ресторане, с Милославом. Нет, голос как-то иначе выразился, обидно так, сделав из Аркадия рогоносца.

Но ресторан он тоже помнил, а дальше... что случилось дальше? Он вышел... он вернулся в квартиру и... снова звонок, тот же голос, сочувственный и нежный, но все еще детский. И не разобрать – мальчик или девочка. Предложение выпить, ведь ему нужно, немного... Бутылка водки в холодильнике при том, что он совершенно точно не ставил и даже не покупал такую, литровую, квадратную, с нарядной черно-серебристой этикеткой.

Вода воняла хлоркой, но Вельский пил прямо из под крана, с наслаждением ощущая, как тепловатые струйки текут по губам, по шее, как намокают майка и брюки. Прояснилось. Он выпил из бутылки, всего стопарик, для куражу. А потом, кажется, еще один... а потом явилась Женька и обозвала его скотом.

Что было дальше?

Наверное, ничего. Ярость очистила сознание, избавила его от мук рефлексии и... и надо бы чего сожрать, а то в животе урчит и булькает выпитая вода.

На кухонном столе, прямо на препошлейшей клетчатой скатерти, то ли желтой с синим, то ли синей с желтым, на препошлейшей же салфетке в виде чайника, лежал топор. Самый обыкновенный, с белым, новехоньким обухом и черным литым лезвием, на котором ярким пятнышком выделялся стикер. Впрочем, пятен было больше – темно-бордовые разводы ползли и по рукояти, и по лезвию, и на скатерти отпечатались, и на салфетке. А на самом острие, присохший к металлу, висел темно-черный колтунчик волос.

Мамочки... мамочки... это он, значит, Женьку? Вчера? Или сегодня? Но какая разница, это он ее... топором... по голове и волосы... а труп тогда где? Или он ее не дома? Выгнал, следом пошел, топор по дороге купил и...

Как Родион Раскольников. Наказание во искупление, ведь жена-предательница ничем не лучше старухи-процентщицы.

Обрыв пути на взлете жизни, вот этими самыми руками. И он, Вельский, выходит – настоящий человек, который смог, сумел, переступил, добрался до истины. И прятаться не станет, завтра же пойдет и сознается. Завтра же!

Желтую хризантему, скатившуюся под стол, Вельский заметил лишь наступив. Увядший цветок слабо хрустнул, лепестки разлезлись скользкой кашицей и, брезгливо подняв хризантему за короткий стебель, Вельский вышвырнул ее в мусорное ведро. Потом замер, прислушиваясь к ощущениям внутри – не было ни горя, ни сожаления, ни страха, лишь легкое удивление – как это он сумел?

И почему ничего не помнит? Хотя... желтая хризантема во сне и цветок наяву, Женькин образ, Женькины волосы, Женькина кровь.

Совесть по-прежнему молчала, зато появилась мыслишка... Вельский протянул руку к топору, поудобнее ухватился за липкую рукоять и поднял, помахал в воздухе. Движения, поначалу робкие, постепенно приобрели уверенность и размах.

К бесам Достоевского! Он напишет свою книгу, более правдивую, жестокую, непримиримую. Он вывернет наизнанку высокогуманистичные идеи, показав, что в человеке нет гуманизма, что убийца живет в каждом и нужно лишь немного смелости, чтобы выпустить зверя.

Вот только кто? Мерзкая старуха в подражание исходному сюжету или та, вторая, лживая?

Он пока не решил. Зато вспомнил о бутылке у кровати. Там ведь еще на треть оставалось, как раз для того, чтобы подумать.

* * *

Эти перемены, в отличие от прошлых, были естественны и более того, об их приближении говорили все те признаки, замеченные Дашкой задолго до момента, когда Сергей привел в квартиру женщину, которую представил:

– Это Рита. Я на ней женился.

– Здравствуйте, – сказала Рита, глядя поверх Дашкиной головы. – А у вас тут ничего, мило. И квартира огромная.

– Здравствуйте, – ответила Дашка, почесывая ожог – позавчера Желлочка вывернула на нее тарелку с горячим супом, и теперь на руке было красное пятно, которое ко всему жутко чесалось. – А квартира – да, огромная, тут всем места хватит.

Как выяснилось впоследствии, она ошиблась. Крохотная Рита, белокурая макушка которой едва-едва достигала Сережиного плеча, занимала очень много места. Она умудрялась быть везде: требовательно стучала в двери ванной комнаты, стоило Дашке залезть в ванну, стояла за спиной на кухне, раздражая советами, копалась в гардеробной, маячила в гостиной, требовала внимания и жаловалась Сергею, что ее здесь не любят. Сергей злился. А Дашка сходила с ума.

Ей начинало казаться, что собственная жизнь ее уже ей и не принадлежит, она разодрана на куски, которые растащили люди, некогда бывшие близкими и родными. Единственной отдушиной оставался университет, куда не было доступа ни безумной Желле, ни скандалисту Милочке, ни Рите, добивавшейся неизвестно чего, ни Сергею, который, в отличие от жены, уже ничего не добивался. Но учеба подходила к концу, а Сергей все чаще заговаривал о том, что Дашин долг – оставаться в семье. А зимой Рита сообщила, что беременна. Сергей заявил, что про аспирантуру следует забыть, ведь семья – прежде всего. И Дашка впервые подумала, что неплохо было бы совсем переселиться во вторую квартиру. Впрочем, довольно скоро она об этой мысли забыла.

Дашка умела приспосабливаться к обстоятельствам.

* * *

– Я женюсь! – заявил Милослав с порога и, сложив руки рупором, заорал во всю глотку: – Эй вы там, слышите? Я женюсь!

Он как обычно не снял ботинки, и на паркете остались грязные следы, от вида которых у Дашки затряслись руки.

– Что, не рада? – Милка обнял, поцеловал в щеку, дыхнув духами и крепким, застойным перегаром. – Ну, Дашунь, готовьсь, будет тебе помощница!

Помощница? Скорее еще одна беспомощная, капризная, надоедливая, раздражающая нытьем, жалобами и попытками изменить заведенный в доме порядок, особа. А если она такая, как Милочка? Запойная и загульная? Но Милочкиных друзей Серж от дома отвадил, а тут...

Будущее, и до этого сообщения выглядевшее не слишком-то радужным, и вовсе превратилось в некое подобие черной лужи.

Следы на паркете. Вот в чем ее будущее, ее предназначение – убирать чужие следы на паркете.

* * *

Милочка женился на дочери соседки, и неизвестно, кого больше удивил этот брак, Дашку, заранее настроившуюся на худшее, Сержа, который также заранее решил не помогать молодой семье, либо же соседей, которые, как выяснилось, до последнего о намерениях дочери не догадывались.

– А что? Мы уже взрослые, мы сами можем! – ярился Милочка в ответ на мягкие упреки дядьки Жени, и в грудь себя бил, и обещал, что ну точно за женою смотреть будет да прям-таки на руках носить.

А дядька Женя слушал да повторял одно – не по-людски вышло. В конце концов, Дашке надоело это слушать, и она тихо ушла в свою комнату. Впрочем, отдохнуть не выйдет, скоро надо Желлу ужином кормить, потом дома разогревать, Рита-то не дернется даже помочь, потом посуду мыть, потом стирать...

Обняв себя, Дашка заскулила. Ну почему все так выходит? Надо менять. Надо срочно что-то менять, пока она не превратилась в серую, рано располневшую и потерявшую молодость бабищу, которая только и делает, что мечется из одной квартиры в другую в тщетной попытке угодить всем.

Делать-делать-делать, – она повторяла слова шепотом, когда спускалась по лестнице, и каблуки растоптанных туфель, ударяя о ступеньки, точно гвоздиками их припечатывали.

Делать. Но что?

– Дашенька? – Желла стояла на пороге. – Ты уже со школы?

– Да, теть Желла, нас сегодня пораньше отпустили.

– Тогда мой руки и обедать. А потом за уроки садись!

Тогда Дашка и поняла, что сделает, пусть, вероятно, это будет не совсем правильно, но все же лучше, чем та жизнь, которая ее ожидает.

Сергей, как она и ожидала, не обрадовался. А вот Рита наоборот, видимо, ей очень хотелось похозяйничать в квартире. Впрочем, Дашка была совершенно не против.

Леночка

Феликс снова появился ночью. Долго-долго трезвонил в дверь, а она уговаривала себя не слушать. Это же галлюцинация, игра разума, игра воображения, то, чего нет на самом деле.

Однако несуществующий, но беспрестанный писк звонка вынудил подняться и открыть дверь.

– Привет, – сказал Феликс, боком протиснувшись в узкую щель. – Ты одна?

– А с кем мне надо быть? – Леночка зевнула, прикрыв рот ладонью. Господи, завтра на работу. Степан Степаныч, хоть и терпелив, но не настолько же, чтоб отгулы продлить. А мама снова названивать станет с требованием покинуть ужасный дом. И Дарья Вацлавовна потребовала в гости придти, а откажись Леночка – Германа пошлет.

В общем, день ожидался напряженный, и ночь, похоже, не легче.

– Ну и что ты о ней думаешь? – Феликс забрался на кровать, скинув на пол одеяло, составил подушки горкой, на которую водрузил очки.

– Слушай, ну зачем ты сюда приходишь? Что тебе от меня надо?!

– Мне? А мне кажется, наоборот, это тебе от меня что-то да надо, вот только сообразить что именно ты не можешь, а потому придумываешь всякую фигню. Так как тебе старуха? Правда, забавная. Знаешь, какая у нее кличка?

– Какая? – покорно спросила Леночка, сбивая одеяло в кучу. А потом подумала и села сверху. Кажется, у нее была такая привычка, сбрасывать одеяло на пол и садится.

Или не было?

– Императрица!

Без очков Феликс близоруко щурился и выглядел безобидно и даже беспомощно. Симпатичный он, пусть и галлюцинация. Но стервец и сволочь. Хотя если это результат работы Леночкиного же воображения, то выходит, что где-то в глубине души она сама стерва и сволочь?

– Не о том думаешь, – упрекнул Феликс. – Вот, кстати, лучше задайся вопросиком, отчего это старуха так вдруг тебя полюбила. Встречались всего-то один раз, а тут сразу и доверие, и приглашение в гости... гляди, определит в наследнички и будешь тогда знать!

Феликс мерзко захихикал. Леночка снова зевнула. Ну его. Может, это все вообще сон, и одеяло тоже, и то, что она на одеяле уже лежит, а не сидит, и смотрит на Феликса снизу вверх, и веснушки считает. И думает, что если его причесать, он станет похож на нормального ребенка.

– У нее Герман в наследниках, – в поддержание разговора сказала Леночка.

– Вот-вот, он в наследниках, ты в наследниках, Милочка в наследниках. Не многовато ли в одно наследство, особенно, когда оно неделимое?

– Квартира что ли?

– Ну, квартира само собой, но коллекция... Почему ты, дурочка великовозрастная, не спросила ее о коллекции? Завтра поинтересуйся, попроси показать. А особенно желтую хризантему. Не слышала? Нет? И сказку о том, что императрица Цыси любила орхидеи, но вот однажды ей подарили хризантему...

...бледно-золотую, из прозрачного камня, но совсем как настоящую – потрогать бы, взять в руки, ощутить мягкую прохладу, коснуться лепестков, случайно уколовшись об острые грани. Однажды она даже порезалась, но не сильно и не обидно, наоборот, вместо того, чтобы заплакать – сидела и смотрела, как капелька крови катится по каменному желобку, чтобы исчезнуть в темной, непрозрачной глубине цветка.

– Что ты делаешь? Господи, Серж, ты посмотри... она же...

– ...ничего не случилось. Ну подумаешь, царапина...

– ...я не о ней, я о хризантеме! Как она здесь оказалась? А если бы эта маленькая дрянь сломала? Если бы...

Визг и пощечина. Звон в ушах. Слезы. И рука вдруг болит, царапина на глазах распухает, расползается по пальцу кровавой трещиной...

Нельзя трогать чужие цветы!

– Ну, – спросил Феликс, растягиваясь поперек кровати. – Ты все еще полагаешь, что мне нечего здесь делать?

– Что со мной происходит?

Нет ответа, Феликс переворачивается на спину, запрокидывает голову и теперь смотрит на Леночку как бы снизу вверх. Светлые волосы растрепались, губа приподнялась, а изо рта выползла ниточка слюны.

– А ты... ты существуешь? – Леночке было страшно и не очень понятно, чего именно бояться – Феликса ли, своего ли предполагаемого сумасшествия или же чего-то еще.

– Ты существуешь? – повторила она вопрос, холодея в предвкушении ответа.

– Откуда ж мне знать? Вот ты, к примеру, уверена, что существуешь?

– Н-ну да.

– Балда. Я не про тебя сейчас, а про тебя – конкретного человека, Леночку Завадину, которая когда-то родилась, росла, училась, выучилась и сейчас живет в этой вот квартире. Ты уверена в своей прошлой жизни, а Леночка? Или в настоящей. К примеру, квартира. Почему эта? Почему тебе? Почему сейчас?

От его «почему» начинала кружиться голова. И квартира. Все быстрее, быстрее и быстрее, чтобы хоть как-то защититься от этого круговорота, Леночка закрыла глаза и свернулась калачиком на одеяле.

Не будет она думать, это неправильные вопросы и они дадут неправильные ответы.

А хризантемы Леночка не любит, ни желтые, ни белые – никакие. С детства не любит и все.

* * *

Проснулась она там же, на полу, с облегчением убедившись, что Феликс исчез – хорошо, он хотя бы днем не появляется – Леночка заставила себя встать, умыться, одеться и даже накраситься. И на работу явилась вовремя, и старательно весь день не думала ни об убийстве, ни об Императрице с Германом, ни о хризантемах, ни уж тем паче о своем сумасшествии.

Вот разве что к людям приглядываться начала – ведь если Леночка ненормальная, то другие должны заметить, отреагировать как-то? Но нет, Нонна Леонардовна была привычно царственно-холодна, Ксюшенька из отдела менеджмента – болтлива, Вадик шутил, Никифор Львович торопил, Степан Степаныч маялся похмельем.

Ближе к вечеру Леночкина дневная задумчивость переплавилась в тоску, иррациональную и со слезами, которые пока не пролиты, но достаточно малейшего повода и... И Леночка, всхлипнув на пробу, достала из ящика стола конфету. Шоколадную. С орешком внутри и кокосовой пылью по глазури. Вредную для фигуры и полезную для души.

Вот сейчас она выпьет кофе с конфеткой, успокоится и пойдет домой. В конце концов, ничего страшного не происходит. Подумаешь, галлюцинации, подумаешь, с ума она сходит, но во всяком случае делает это тихо и пристойно.

А Феликс даже симпатичный, особенно, когда молчит.

Леночка развернула обертку, разгладила пальчиками морщинки на серебристой фольге, полюбовалась черно-белой, шоколадно-кокосовой пирамидкой, слизнула сладкую крошку. Жизнь налаживалась, впрочем, как оказалось – ненадолго.

Телефон ожил в тот момент, когда Леночка поставила рядом с конфетой чашку – темный кофе, белая пена сливок, один кусочек сахара, чтобы немного сгладить острую горечь. И одна замечательная, вредная конфетка. А тут телефон. И мама. Значит, разговор затянется надолго, и кофе остынет. А не ответить – мама обидится.

– Ленусик, – голос был строг и сух. – Надеюсь, ты помнишь, что приглашена к Любимским?

Она не помнила и огорчилась еще сильнее – ну совершенно не было желания идти куда-то, а уж тем более к Любимским.

– Ну конечно, ты забыла!

– Нет, мама, что ты, я помню, конечно, – соврала Леночка, принюхиваясь к кофе. – Только... я не очень хорошо себя чувствую. Да и ситуация, ты же знаешь, что...

– Ничего не знаю и знать не хочу. Эльжбета Францевна про тебя спрашивала, между прочим, и Эдичек приехать планировал. Ленусик, я не знаю, что ты там себе думаешь, но мне кажется, ты совершенно зря не обращаешь внимания на Эдика. Он к тебе неравнодушен.

– Мама!

– Он молодой, образованный, перспективный, из хорошей семьи. Что тебе еще надо?

Леночка и сама не знала, что ей надо, зато очень четко представляла, кого не надо – Эдика. Милый улыбчивый, вежливый, воспитанный, образованный и перспективный, сын Эльжбеты Францевны был зануден до умопомрачения, вел исключительно здоровый образ жизни, имел подробный план самосовершенствования на ближайшие десять лет, и менее подробный – на двадцать. Леночке в этом плане было отведено почетное место «спутника жизни». Эльжбета Францевна выбор одобрила, мама тем более, ее супруг как всегда промолчал, а Леночкино мнение было воспринято как каприз.

Конфета перестала радовать. И кофе остыл.

– Ты должна там появиться! И умоляю, веди себя прилично, ни слова об этом твоем кошмаре... и вообще, тебе следует пожить у нас...

А может, и вправду, следует? Пожить у мамы, выйти замуж за Эдика, интересно, как он отнесется к тому, что будущая супруга – немножко ненормальная?

Представив выражение Эдичкиного лица, Леночка хихикнула, а потом и вовсе расхохоталась, ну до слез прямо. Про кофе она забыла, а конфету, неловко повернувшись, смахнула на пол, та закатилась под стол и лежала там, пока мокрая тряпка уборщицы не выволокла ее из щели, правда, только затем, чтобы отправить в мусорное ведро.

А поутру в офис вместе с букетом желтых хризантем доставили другие конфеты, на карточке, прилагавшейся к нарядной коробке, стояла фамилия Любимского. И это было странно. Впрочем, к этому времени случилось много других странностей, чтобы Леночка придала значение еще и этой.

* * *

Леночка покинула офис последней, как раз когда в окно ударили первые капли дождя. Он быстро набрал силу: косые плети прибили дневную пыль, застучали по крышам, стенам, окнам, собрались на асфальте лужами и лужицами. В небе громыхнуло, потом еще раз – громче и веселее. Мгновенье спустя ослепила вспышка молнии.

Ну и как домой идти? Леночка стояла перед входной дверью, отделенная от разбушевавшейся грозы тонким стеклом, и отчаянно трусила. Зонтик не казался ей надежной защитой, как и легкая курточка, купленная красоты ради.

Вызывать такси? Наверное, придется.

– Елена Сергеевна! – окликнул ее парень из охраны. – Елена Сергеевна, тут вас человек ждет. Мы ему предлагали подняться, а он отказался. Тут ждать захотел.

– К-какой человек?

– Я, – просто сказал Герман. – Не хотел мешать работе, но подумал, что нам есть о чем поговорить. Да и Дарья Вацлавовна велела вас привезти. Вы на машине?

– Нет, – Леночка еще раз посмотрела на залитое водою стекло и подумала, что вероятно, встреча эта скорее хорошо, чем плохо. Во-первых, Герман проводит домой, во-вторых, если вдруг встретится Вельский, то с Германом нестрашно, ну а в-третьих, поговорить и вправду хотелось бы.

О коллекции и хризантемах.

Брат

Он промучился всю ночь и весь день. Болели глаза, болело сердце, болела голова от мыслей – как так получилось? Кто мог знать? Кто мог догадаться? Только она, хитрая старая стерва. Надоело играть с другими, за него взялась, но ничего, еще посмотрим, кто победит.

Милослав с трудом дождался, когда Герман уберется из дому, он даже опасаться начал, что сегодня тот не выйдет, но часов в пять пополудни Дашкин прихвостень сел в черную тачку самого что ни на есть бандитского виду и укатил куда-то. Скатертью дорога.

Выждав пятнадцать минут – каждый оборот секундной стрелки выматывал нервы – Милослав поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Открыла не сразу.

– Ну и чего тебе надо? – поинтересовалась Императрица. Вот тварь, хоть в кресле сидит, а смотрит с презрением, сверху вниз, а он, как когда-то в детстве, смущается и цепенеет.

– Проходи, раз уж явился. Давненько в гостях не был... и еще столько же мог не приходить.

– Я тебя ненавижу!

– Поверь, родственной любви и я к тебе не испытываю. Ты всегда был мерзкой маленькой сволочью...

– А ты – нет?

– И я, – она развернула кресло и направилась по коридору.

О боги, как же давно он не был в этой квартире. Ничего не изменилось, почти ничего... ковры другие. А старые где? Туркменские, по особому заказу сделанные. Продала? И на месте Айвазовского канделябр торчит с лампочками вместо свечей. Какая же убогая пошлость! Папа бы не одобрил, папа на дух не выносил новодел.

– Так с чем пришел? – она привела в зал. И тут Милослав с болью отметил исчезновение еще минимум пяти очень дорогих предметов. Особенно было жаль секретера с перламутровыми инкрустациями.

Распродается, в бабки переводит, нарочно все тратит, чтоб ему ничего не досталось! Всегда она так, всегда лишь бы ей хорошо было, а на других плевать. Ухватила, выгрызла наследство и гуляет. А ему только и остается, смотреть да скрежетать зубами от злости. Он не выдержал и спросил:

– Тебе деньги нужны?

– Мне? – нервная улыбка, так хорошо ему знакомая и ответ, который совсем не ответ, а встречный вопрос. – С чего ты взял?

– Нет, но... ты же продаешь вещи! Ты же папины вещи продаешь! И дедушкины!

– И прадедушкины тоже. Только тебе, убогий ты наш, какое дело? Твоего здесь нет и беспокоиться не о чем. Или, Милочка, ты все еще надеешься похозяйничать тут? Скажем, после моей смерти?

– Ну что ты... и в конце концов я имею право! Я твой единственный родственник!

– Не единственный, это, во-первых. А во-вторых, лучше я все музею отпишу, чем тебе оставлю. Или найду достойного человека, который...

– Даша, Дашенька, Дашулька, ну зачем тебе это? Ну что за блажь! Я терпел, я наблюдал за тобой, я надеялся, что ты одумаешься. Столько лет рядом, нужно лишь руку протянуть...

– Чтобы ты в нее плюнул? – резко оборвала она. – Милочка, кому ты сказки рассказываешь? Это не ты был рядом, это я вернулась сюда. Сама. По собственной воле. А тебе просто некуда было деваться. Что, думаешь, не знаю, насколько ты меня ненавидишь?

Не знает, не представляет даже, потому что и сам Милослав не представлял – слишком уж глубоким было это чувство. Подавляющим. Всеобъемлющим. Оно появилось давно, в университете, из которого его отчислили, или еще раньше, в школе, особенно при подведении годовых отметок, или в детском саду, куда его Дашка водила. Или, очень даже возможно, он сразу с ненавистью и родился.

А что, встроенная, помогающая выжить, спасительная и невероятно горькая.

Кем он был для них? Поздняя игрушка родителей? Нудная обязанность? Только Анжела любила его по-настоящему, понимала, берегла.

– Если пришел меня убить, то убивай, – Дашка открыла корзинку, из которой вытащила алую шелковую ленту и ножницы. – Если нет – убирайся. Разговаривать с тобой у меня ни малейшего желания.

– Это ты мне звонила?

– Я? Звонила тебе? Зачем?

Чтобы пугать, шантажировать, унизить в очередной раз, указать на место – тысяча причин, но один ответ – только она достаточно умна, чтобы докопаться до истины.

– Знаешь, Милочка, – спокойно сказала Даша, отхватывая от ленты алый лоскуток. – Сдается мне, что тебя хотят использовать. А ты, глупый, и рад поддаться. Ты слишком труслив, чтобы думать логически.

Вот стерва! Всегда стервой была.

Щелкнули ножницы, кусок алого шелка упал на колени.

– Гораздо интереснее то, кто это может быть? Ты случайно не знаешь, кому мог перейти дорогу? Хотя ты же никогда не обращал внимания на людей. Действительно, зачем? Ведь важен только ты...

Еще щелчок. И еще. Шелковые ошметки складываются причудливым узором, от которого он не может отвести взгляд.

– Ты никого никогда не слушал, наоборот, тебе нравилось идти наперекор. Не потому, что ты и вправду хотел причинить вред, нет, для этого нужно думать, а думать ты не способен, другое дело пакостить исподтишка, чтобы позлить Сержа. Ты мелочная тварь, и только Желлочка видела в тебе что-то большее.

Желлочка? Зачем она вспомнила Анжелу? Хочет напомнить о том деле? А он не виноват, ну не виноват и все! И кому как не Дашке знать это.

– А ты ее убила! И Сержа тоже, из мести. И Лельку выставила из дому, напугала, как и меня. Ты всегда умела решать проблемы быстро и решительно.

– А ты всегда только и умел, что ныть да искать виноватых, – чертова стерва даже не вздрогнула. Не боится? Ну да, у него доказательств нет, у него ничего нет, кроме собственного страха и отчаяния. Но хватит, он устал от всего этого, он знает выход, он сумеет.

Дашка сгребла отрезки ленты в корзинку, туда же положила ножницы, а саму корзинку поставила на стол. Спокойно собрала прилипшие к юбке красные ниточки.

– А Желлу ты убила, испугалась, что проболтается, расскажет о шкатулочке... она бы непременно сказала, она меня любила.

Дашка подъехала ближе, так близко, что острые коленки ее уперлись в его ноги. Пахнуло бальзамической вонью, духами, хозяйственным мылом и церковным ладаном. Ледяная ладошка схватила за руку, сжала, слишком уж крепко, так, что и не вырвешься, дернула, заставляя нагнуться.

– Нужно быть святой, чтоб любить такого ублюдка, как ты. И если кто и виноват в смерти Желлы, то ты, Милочка.

Вырваться, оттолкнуть, убраться прочь из этой квартиры. Дашка нарочно, Дашка всегда его обижала, сначала из ревности, потом из стервозности характера. Она и Серж, сладкая парочка, папины любимчики, родительская радость. Всегда вместе, всегда друг за друга, а он, Милочка, с самого детства лишний. Он мешал, он крутился под ногами, отвлекал и портил вещи... только Желлочка его и любила.

– А она и вправду помнила о тебе, спрашивала, – Дашка дышала в лицо шоколадом и перцем, остро-сладкое, несочетаемое, как вся его жизнь. – Ты ж ни разу не заехал, не навестил. А глядишь, потратил бы минутку, и узнал бы, где шкатулочка хранится.

Не было у него минутки. Да и желания тоже. Тогда ведь все казалось простым и ясным, Желлочка любит, Желлочка не забудет, Желлочка до последнего с ним.

Желлочка предала. Нет, не сама, ее заставили, Дашка обманом в доверие втерлась, выманила, вынюхала, вызнала про шкатулку и к рукам прибрала. А Желлу отравила и его, Милослава, подставила.

– Вон пошел, – тихо сказала Даша. – Если не хочешь поближе познакомиться с Германом. Предупреждаю, он не настолько хорошо воспитан, чтобы спокойно отнестись к твоим извращениям.

Все-таки она! Выдала себя! И сделала это нарочно. Какую игру она снова затеяла?

Гений

Дождь тарабанил по нервам. Они как провода, протянутые от головы к руке, оголенные, беззащитные перед каплями, каждая из которых вызывала судорогу, коллапс, почти гибель вселенной. И водка, которую он пил, нисколько не заглушала, скорее напротив, обостряла болезненность восприятия.

В комнате было темно. Вельский не любил темноту, но сегодня он заставлял себя внимать ей, ловил каждый шорох, резкий скрип половиц в соседней комнате, которая, как он знал, пуста, но тем не менее... тем не менее половицы скрипели, а с ними дверца шкафа – кто ее открывает? Вот зашелестело, зашуршало, заставляя затаить дыхание, кривая тень скользнула по стене, метнулась, норовя коснуться, и Вельский, тонко взвизгнув, отполз в сторону. Тень отступила.

Нет, он не будет включать свет. В страхе и немощи новое рождение, новая сила, и он, пусть пока еще сохранил подобие человека обыкновенного, твари дрожащей, но вот-вот переродится в нечто новое. В его руках его грядущая судьба, неотвратимая в мощи своей.

И топор. Топор отложить можно, а лучше бы завернуть в черный пластиковый пакет, который лежит в одном из ящиков на кухне, заклеить лентой, вынести на помойку или к реке. Сверток плюхнется в воду, порождая беспокойные круги, всколыхнет уютную муть, потревожит мягкую подушку ила и исчезнет навсегда.

А с ним и надежда на преображение.

Полыхнула молния, вслед за которой прокатился громовой раскат, слабо зазвенели стекла. И над самым ухом кто-то тяжело вздохнул.

– Я не боюсь, – сказал Вельский сам себе и подтянул топор поближе. – Страх для убогих...

Зазвонил телефон. Вельский потянулся к трубке, но не поднял сразу. Предчувствие чего-то плохого, способного снова изменить уже однажды измененную судьбу, заставляло медлить. А телефон надрывался, то радостно, то обиженно, то глухо.

– Алло? Алло... это ты? Ну наконец-то, что ж ты так долго, я заждалась! Знаешь, отсюда не так-то просто дозвониться, – голос, долетавший сквозь треск и шум помех, был знаком. Женька? Нету больше Женьки. Исчезла, растворилась в небытие! От нее остались пятна на лезвии да клок волос.

– Между прочим, тебе просили передать, чтобы ты поторопился. Слышишь? Не затягивай, а то все испортишь. Ты же хочешь стать известным?

– Хочу, – ответил Вельский, а вышло мычание, губы вдруг онемели и перестали слушаться, и руки тоже, иначе он бы не позволил, он бы отключился, бросил трубку. Мертвые мертвы, и нечего мешать.

– Трус. Какой же ты трус! И неудачник. Графоман несчастный. Знаешь, это даже хорошо, что ты меня убил, потому что жить с таким скотом было просто невыносимо. Да, я тебе изменяла!

– Сссс...

– Вот, даже сказать ничего не можешь. Ты ж импотент, как в постели, так и в творчестве. Смотри, это твой последний шанс, не используешь – навсегда останешься таким, как сейчас, никчемною амебой ...

Помехи почти исчезли, и голосок журчал, журчал, журчал... ручеек по камушкам, вода по проводам, по нервам. Рука судорожно сжала топор, поднялась и резко, с размаху, с наслаждением опустилась. Лезвие застряло в пластмассе, но Женька заткнулась.

И это хорошо. Это замечательно. Ее давно следовало заткнуть. А что до остального – тут она не права, он воспользуется шансом, станет знаменит. Жесток, беспощаден, популярен.

Кое-как выдрав топор, Вельский поднялся, пошатываясь, дошел до двери и приник к глазку. На площадке было тихо и пусто. Ровный электрический свет, крашеная стена, перила, дверь напротив... туда он не пойдет. Наверх надо. На этаж или на два? Решить бы... да, в этом его проблема – решить. Выстроить правильную экспозицию будущего шедевра. А остальное – дело техники.

Он не струсит.

Во сне снова пришла Женька, и снова танцевала, выписывая вовсе невероятные па, и хохотала, запрокинув голову так, что длинные черные волосы растекались по столу, превращаясь в черные лужи, а те капали на пол.

Потом Женька поднялась на цыпочки и сказала:

– Смотри, как я умею!

И расставив руки в стороны, пробежалась по лезвию топора, спрыгнула на пол, поклонилась и, высунув язык, крикнула:

– А у тебя не получится! У тебя никогда ничего не получалась!

Дура она. Даже во сне.

Но ничего, он проснется и докажет. Всем им докажет, как не принимать его во внимание.

Наследник

Сев в машину, Леночка первым делом застегнула ремень безопасности и только потом принялась отряхиваться, впрочем, бесполезно. И блузка, и юбка пестрели мокрыми пятнами, а в кучерявых волосах проблескивали капельки воды.

А гроза набирала обороты, раскаты грома становились ближе и страшнее, снова полыхнула молния и Леночка, испуганно вздрогнув, зажмурилась.

– Не любишь грозу?

Она мотнула головой. Бледна. И прямо-таки неестественно бледна. А вроде взрослая уже. Или он зря полагал, что только дети боятся грома?

– А мне вот нравится, ну, смотреть то есть, сидишь себе в тепле и уюте, а там дождь, стихия... красота.

– И совсем не страшно? – в сумерках глаза Леночки казались не серыми, а черными, и преогромными. Завораживающими.

– Страшно, – соврал Герман. – Иногда бывает. То есть, раньше я даже под одеялом прятался...

– Под одеялом нельзя. Она найдет.

– Кто?

Пожатие плечами, взмах ресниц, виноватая улыбка.

– Извините, я, кажется, опять глупости говорю. Я постоянно говорю глупости, мама считает, что это от неуверенности, она даже к психологу записать меня хотела, а я отказалась. Ну откуда он во мне уверенность возьмет, если ее никогда не было? Я вот даже в детстве, представляете...

– Тихо, – Герман приложил палец к губам Леночки, и та послушно замолчала. Чего она боится? Не самой грозы, а... того, кто приходит в грозу? Детские воспоминания и страх оттуда же? Вероятно. И отношения к происходящему не имеет.

– Все хорошо. Сейчас мы поедем домой, поднимемся к Дарье Вацлавовне, я заварю чаю, сделаю тосты. Тебе понравилось вчера? Вообще-то я люблю готовить, ну если для себя, но старухе не говори, расстроится.

– Почему? – Леночка постепенно успокаивалась. И даже внимания не обратила на удар грома, совсем близкий, заставивший зайтись в истерике стоявшую рядом машину.

– Ей нравится управлять людьми, заставлять их делать то, что этим людям не по вкусу. Вот тебе же не хочется проводить вечер в компании полоумной старухи, решившей сыграть в сыщика?

– Н-ну...

– Не хочется. Но, во-первых, ты слишком хорошо воспитана, чтобы отказать в такой мелочи, во-вторых, ты любопытна, ну а в-третьих, одной и дома тебе будет страшно. А вдруг Вельский появится? Он у нас мстительный.

Леночкино личико вытянулось в расстроенной гримаске, и Герман, мысленно вздохнув, проклял себя за слишком длинный язык. Ну зачем было пугать? И вообще, не о Вельском он поговорить хотел. Правда, о том, о чем хотел, вряд ли уже получится.

– Я поговорю с Вельским, – пообещал он. Леночка слабо улыбнулась, отстранилась, поставила сумочку на колени и очень вежливо сказала:

– Большое спасибо.

Ну и что он опять неправильно сделал?

* * *

– Эта история случилась в далекой-предалекой стране, правители которой были очень гордыми и считали, что рождены Небом. Они так и называли себя – Сыны Неба, а земли свои – Поднебесной, – Анжела смотрела в окно. Ночь уже, темнота, сквозь залитое дождем стекло пробивается тусклый свет фонаря, и его отражением стоит на тумбочке лампа под самодельным абажуром.

– Теть Желла, пойдемте спать, – Даше холодно: батареи тут едва-едва греют, а ковер на полу до того тонкий, что ступней чувствуешь каждую дощечку паркета, и даже шляпки гвоздей, которые местами выпирают, грозя прорвать ветхую ткань. А из форточки тянет сыростью, но закрыть Желла не даст, Желла любит слушать дождь.

– И в этой стране жила-была маленькая девочка по имени Орхидея. Отец ее некогда был знатен и богат, но после впал в немилость и лишился всего, что имел. В бедности росла Орхидея.

Дашка с ногами забралась в кресло и поплотнее укуталась в байковый халат. Ну надо же было дождю случиться? Теперь Желла до самого утра будет рассказывать про Орхидею-императрицу, а Дашке придется слушать, потому как бросать старуху в таком состоянии нельзя, мало ли чего ей в голову взбредет.

– Но вот однажды в маленькой деревеньке появились люди, которые искали новых наложниц для императора. Так Орхидея попала во дворец.

Сколько в ней сил... почему стариков считают слабыми? Желла вон спит часа два-три, и чувствует себя превосходно, а Дашке двух часов мало, Дашка завтра будет невыспавшаяся и злая, или что хуже – невнимательная. И Федор Яковлевич ругать будет, или вообще уволит, он уже грозился как-то, когда она пробирку разбила. И правильно, кому нужен безрукий лаборант?

– Много было наложниц у императора, огромен сад наслаждений, и в самом дальнем его углу стоял крошечный домик, в котором поселили Орхидею, ведь не знатна она была, не богата, не красива.

И Дашка тоже теперь и не богата, и не красива. Сергей держит слово, хорошо, хоть не пытается мешать работе, а ведь мог бы. Один звоночек, и Федор Яковлевич, который боится малейшего шороха, поспешит избавиться от неудобного сотрудника.

– Не унывала маленькая Ланьэр... умна она была и трудолюбива, и упряма в достижении цели.

Ну прямо как Ленка, вот уж кто с пути не свернет. Ленку Федор Яковлевич любит и ставит в пример, говорит, что именно таким должен быть настоящий ученый – самоотверженным и готовым на все ради науки. Дашка тоже готова на все, кроме как торчать в лаборатории сутками, но она же не виновата, что Желлочку нельзя оставлять одну?

– Расписала она стены дома цветами, а перед домом разбила сад, в котором высадила четыре сорта орхидей. Подружилась с евнухами и служанками, была ласкова и послушна. Но не только это делала Ланьэр. Тайно покидала она пределы Запретного города, чтобы учиться у женщины женским же искусствам. А возвращаясь, читала книги, из которых получала знания иные, о травах разных, о ядах и болезнях и том, чем эти болезни вызываются. Тьма таилась в сердце Орхидеи.

Сердце у старушки здоровое, долго протянет, а значит, нужно решать... опять решать... но что? На Сергея рассчитывать нечего, он с самого начала Желлочку на нее повесил, жена его тем паче возиться с сумасшедшей не станет. Милка... Милка в очередном запое и, кажется, надолго. А Дашке что? Ее того и гляди турнут из лаборатории, или навсегда в лаборанты запишут – подай, принеси, помой, убери... а ей большего хочется! И способна она на большее – кто нашел ошибку в расчете полулетальной концентрации? А кто придумал вводить препарат перорально, растворенным в жиру? И ведь работает же! И Федор Яковлевич сказал, что когда б Дашка побольше времени науке уделяла, с нее вышел бы толк.

– И вот однажды, утомившись в стенах дворца, пожелал император прогуляться, вынесли невольники паланкин в сад и, подкупленные хитрой Орхидеей, понесли не по знакомым дорожкам, а в дальний угол, куда прежде не заглядывал Сянфэн. И увидел он чудесный крохотный домик, украшенный цветами, в цветах же утопающий, и девушку на пороге этого дома... И пела она, а голос был столь прекрасен, что очаровал и императора, и невольников. Целый день провел император в гостях у Ланьэр, а ночью призвал ее во дворец.

Ну скорей бы уже, устала Дашка слушать, каждый раз одно и то же, в этой истории все неизменно – и последовательность событий, и последовательность слов, и тон Желлы, и взгляд, устремленный в окно, и дождь, и ночь... может, стоит в больницу ее определить? Ведь невозможно же так! Или вернуться? Сергей примет, губы подожмет, разговаривать станет свысока, но примет. Правда, тогда придется расстаться с лабораторией, но...

Но нет, не отступит Дашка, ведь она уже почти добилась того, о чем мечтала.

– Скоро из гуй жень[1]стала Ланьэр бинь, потом – фей и гуй фей, а потом и хуан гуй фей. Но не было в том радости ни для кого, кроме Сянфэна, ибо ядовитой оказалась Орхидея, помнила она все обиды, помнила и тех, кто наносил их. И смерть пришла в Запретный город, увяли цветы, и слезы лепестков легли на дорожку забытого сада... и только желтые хризантемы насмешливо и дерзко противостояли яду Орхидеи.

Не прав Серж, считающий, что Желла лишь притворяется безумной. Нельзя притворяться настолько, безумие во всем, в халате с начесом, заляпанном спереди, вытянувшемся на локтях, выцветшем на спине, и швы видны узенькими полосками незастиранной, ярко-синей ткани. Безумие в коротких седых волосах, которые Желла по многу часов укладывает перед зеркалом беззубой расческой – другую она не желает. Безумие в запахе, в смеси ладана, сердечных капель, воскового, терпкого хозяйственного мыла и кисловатом поту.

И в цветах, стоящих в бутылке из-под кефира, тоже безумие. Кому они нужны, иссохшие хризантемы, уже не желтые, а бурые, с мятыми лепестками, между которыми забивается пыль, с комочками листьев и мягкой сеткой паутины, оплетшей букет.

Паутину нельзя трогать, как и сами цветы.

Но скорей бы она успокоилась и спать пошла, а то ведь невозможно просто! Третий час ночи, а дождь все тарабанит и тарабанит.

– Запомнила это хитрая Орхидея, и сквозь годы память пронесла. А когда Императрицей стала, возжелала гордости царственной себе, ибо помнила всегда, что не по закону она трон заняла, но только по злобе и хитрости... Велела Цыси собрать все хризантемы до единой, а среди них выбрать ту, что наиболее совершенна видом своим.

Дашка поднялась и вышла на кухню. В первый раз, когда историю рассказал Серж, она не поверила, услышав ее повторно, от Желлочки – поразилась. И надеждой загорелась, или даже нет, желанием отыскать, вернуть то, что причитается ей по праву, ведь не Желла настоящая владелица хризантемы, а она, Дашка. Ведь по правилам от матери к дочери...

На кухоньке смахнув белые россыпи сахарного песка, – когда только Желла успела разбить сахарницу, – Дашка поставила на плиту чайник. Заглянув под крышку, убедилась, что воды осталось разве что на полкружки, и долила из графина. Вздохнула.

Нету никаких хризантем, кроме тех, пыльных, срезанных по осени на деревне, где жила мать тетки Клавы, и привезенных в подарок вместе с ведром антоновки, картошкой и белым, зернистым творогом, который в дороге чуть прокисал, но все равно был вкусен.

А Желла продолжает бормотать, сейчас, верно, рассказывает о том, как сотня ювелиров выбирала камни, желтые топазы, бесцветные и желтые сапфиры, золотистые бериллы, редчайшие бледные изумруды, алмазы всех оттенков. Как тщательно гранились и шлифовались они, в мельчайших деталях формы и оттенка повторяя лепестки цветка, как собирались вместе, как образовали величайшее чудо драгоценной хризантемы.

Дашка вздохнула. Легенда, одни легенды вокруг, а жизнь – она другая. И в ней нет места продолжению сказки, в которой благодарная за излечение от неведомой болезни императрица награждает польского врача воистину по-царски. И уж тем более, тот врач не хранит подарок, передав его дочери, а та – своей дочери. И не теряется хризантема, потому что невозможно потерять то, чего не существует.

– Не существует ее! – Дашка крикнула громко и сама устыдилась. И почти решилась завтра пойти мириться с Сержем, и с Риткой. Та, конечно, стерва, но до трех ночи нервы не выматывает. Да и с ребенком им помощь нужна.

Но на следующий день Дашка не поднялась в пятую квартиру, и через день, и через неделю, а оттуда не спешили спускаться.

В октябре же, на бабье лето, когда прекратились дожди и Дашка почти начала высыпаться, появилась Клавка с ведром антоновки, творогом и охапкой желтых хризантем, с жесткими ворсистыми стеблями, ярко-зелеными листьями и пушистыми, чуть примятыми в дороге венчиками цветов.

– На от, пусть порадуется, – Клавка топталась в коридоре, тщательно вытирая ноги о тряпку, брошенную у двери. Яблочно-цветочный аромат разливался по квартире, и Дашка поймала себя на мысли, что она несчастна, ибо запах этот ей чужд.

Вот лабораторный, едко-спиртовой, рыбно-агаровый, жестко-хлористый, отливающий стерильной белизной – другое дело. Там ее место... Там места ей не будет никогда, ведь не далее как вчера Федор Яковлевич предельно ясно выразился, что ему не нужны бездельники, отбывающие рабочее время, ему нужны те, кто готов жертвовать ради науки.

А Дашка не готова, выходит.

– И как ты тут? Ох, бедная деточка, – тетка скинула галоши, стянула сапоги, оставшись в вязанных чулках, заштопанных белой ниткой. Подхватив ведро, потянула на кухню. – От горе-то горе... братец твой, ирод неблагодарный...

Она будет бурчать долго, пеняя и на Сержа с Ритой, и на беспутного Милослава, который снова загулял от жены. И на соседей, что не досмотрели девку и отдали за безголового, и на ЖЭК, что крышу не переложил, и на дворника, убиравшего не как надо, а лишь бы как, и на многое другое, случавшееся рядом, но Дашкой незамеченное. Впрочем, на тетку Клаву она не злилась, ведь та при всей говорливости и любви к поучениям помогала, умудряясь за краткие и нерегулярные визиты приводить кухню и комнаты в порядок.

– А мне Манька говорит – ну и чего с ним, с зятем-то бишь, делать-то? А я ей – чего ты с ним уже сделаешь. Вышла замуж – нехай терпит, оно, прежде, чем в загс лететь, думать надо было.

Тетка Клава закатала рукава бесформенной кофты, сняла с батареи тряпки, сухие, ветхие и ломкие.

– Это ж что за мода – поженилися-развелися? Это никакой сурьезности в отношениях. Вот ты, Дашка, девка хорошая, ответственная, с пониманием...

Из шкафчика появилась банка с широким горлом, на две трети заполненная темно-серым чистящим порошком.

– Гляди, держи себя с достоинством, с пониманием, сразу-то поглянь, что за человек, чем он живет, чем дышит, как люди на работе о нем говорят, небось, про хорошего-то человека дурного не скажуть.

При всей своей житейской мудрости, тетка Клава была порой удивительно наивна. Но Дашка молчала, она уже привыкла молчать.

– Конечне, тебе-то воли нету, при хворой-то, ну так судьба, значится, такая. Зато ты, Дашка, все по совести сделала, не то, что некоторые, живут и в ус не дуют. Ничего, найдется и на них управа. Да и ты не плачь, от помрет Анжелка, и будешь свободная.

Она говорила об этом просто, как о чем-то естественном и само собой разумеющемся. Перемежая слова со вздохами и иногда выражениями отнюдь не свойственными женщинам, неистово терла плиту, точно в желтых, въевшихся в эмаль пятнах, видела личных своих врагов.

– Да ты не гляди-то, не гляди, помрет она... Ты не думай-то, что тетка Клава злая. Не злая я. Только ж такая жизнь – и тебе мученье, и ей... А там, глядишь... тут, девка, такое дело, – тетка вдруг оставила плиту в покое, вытерла покрасневшие руки о юбку и, глянув исподлобья, не по-доброму, не как прежде, сказала. – Поговорить с тобою хочу, ты ж одна в семейке вашей удалася, остальные – пыль, а не люди. И хоть Анжелка наказвала Милке отдать, но я ж вижу – дрянь он. Мерзавчик и шалопай, и если чего и заслужил, то порки хорошей, да и то поздно. А вот ты – другое, ты ж одна тут который год бьесся, жить вона пришла из хаты своей к мачехе, значится, любила.

Любовь? Дашка с трудом сдержала смех. Какая любовь? Это... это жалость, не более, и не к Желле, которая, в сущности, безобидна, а к себе самой.

– Анжелка-то про после смерти ее говорила, но у меня чегой-то сердце прихватывать стало, потому и думаю, дай-ка я сейчас отдам, какая ж разница-то? Она ж и так почитай, что мертвая. Но ты, Дашка, гляди, – тетка Клава сердито потрясла пальцем, – чтоб все по честности было, чтоб доблюла старуху.

Вечером она принесла белый конверт, сложенный напополам, внутри лежал крохотный ключ, лист бумаги, где аккуратным учительским почерком был выведен адрес и наспех накорябанная расписка, при виде которой сердце застучало быстро-быстро.

Желла тихо улыбалась, глядя в окно. Осеннее солнце. Хризантемы. Жизнь.

Теперь все будет иначе.

Леночка

Ой, мамочки, она едва не проговорилась! Еще немного и Герман догадается, поймет, что она – сумасшедшая, и тогда... Леночка точно не знала, что именно он предпримет, но догадывалась, что ничего хорошего ее не ждет. Он злой. Или нет, не злой, а скорее уж жестокий. Ну или жесткий как позапозавчерашний хлеб, есть, конечно, можно, но только если очень-очень голодная.

Опять она всякие глупости думает. И говорит тоже, вон Герман как жалостливо смотрит. И про ужин не зря сказал, от ужина Леночка не откажется, во-первых, потому что очень хочет есть, во-вторых, потому что дома сидеть страшно и не столько из-за Вельского, сколько из-за Феликса. А к старухе Феликс не придет, он – вежливая галлюцинация.

– Знаешь, – совсем другим, очень серьезным и оттого пугающим тоном произнес Герман. – Я сначала подумал, что ты здесь не случайно появилась, что тебе от Императрицы что-то нужно.

– Что?

– Откуда мне знать. От нее всем что-то да нужно.

– И тебе?

– И мне.

Ну об этом могла бы и не спрашивать, он ведь на коллекцию нацелился, рассчитывает получить после смерти Дарьи Вацлавовны. И квартиру, наверное, тоже. И деньги. У нее же есть какие-то деньги, чтобы не отказывать себе в маленьких капризах, вроде апельсинового джема.

Стало грустно и очень жалко Дарью Вацлавовну. И Германа тоже, потому что он ведь хороший на самом деле, просто у него, наверное, жизнь сложилась так, что он зачерствел.

– Что, думаешь, я – сволочь? Сижу, жду наследства? А и правильно, и сволочь, и сижу, и жду. Я на старуху вышел, к ней подход нашел, я вообще, если хочешь знать, содержу ее!

Но ведь не по доброте душевной. Нет, Леночка не сказала этого – зачем обижать человека – но он и так понял, без слов. На этом разговор был окончен, Герман завел машину и к дому ехали в молчании. Остановившись у самого подъезда, он заглушил мотор, и единственным звуком, нарушавшим тишину, остался шум дождя.

В тишине неуютно. Особенно в той, которая во время дождя.

Тук-тук-тук, капли по стеклу. Стук-стук-стук, каблучки по полу. Скрип и полоска света из приоткрывшейся двери, а на ней тень. Стоит, не шевелится, смотрит, и взгляд ее проникает сквозь толстое ватное одеяло. Нужно замереть и не шевелиться. Не дышать. Тогда тень уйдет.

Но не шевелиться тяжело, под одеялом жарко и пятки чешутся, и в носу свербит, и вскочить бы, закричать... тук-тук-тук, все быстрее тарабанит дождь по подоконнику. Стук-стук-стук, сердито цокают каблуки. И только пол не скрипит, но тень все ближе.

Запах ландышей, липкий как пот, тянется за нею, вползает под подушку, заставляя задержать дыхание. А сверху наваливается тяжесть... и она пытается кричать, вырваться, но тень сильнее, тень...

– Тише, тише, успокойся, хорошо все, – ее держала не тень, а Герман. Крепко и нежно, гладил, шептал, что все хорошо и ничего страшного, что это только гром и не нужно бояться. А она не боялась, она плакала, уткнувшись в шершавую ткань куртки, которая пахла – все-таки пахла, Леночка четко ощущала этот страшный аромат – ландышами.

Ландыши она не любит почти так же, как хризантемы.

– Ну? Успокоилась? Что ж ты так? Это ведь дождь, просто-напросто дождь. Вода с неба.

– Вода, – Леночка попыталась отстраниться. Неудобно-то как вышло, эта истерика... раньше у нее никогда не было беспричинных истерик, и вот нате, пожалуйста. – Всего лишь вода. С неба.

Стучит по капоту, расплывается серостью по стеклу, вытягивается нитями в свете фар. Вода. Нечего бояться. И теней тоже, это глупое воспоминание, чужое.

– Держи, – Герман протянул платок и сам же вытер слезы. – Вот так давай. Немного посидим, ладно? А потом пойдем. Сначала к тебе, умоешься, приведешь себя в порядок, а то она ж непременно прицепится. Она вообще любит цепляться к людям, хотя ты ей нравишься.

– А ты?

– И я. Наверное. Но не уверен. Иногда мне кажется, что она нарочно издевается, пытается вывести из себя, иногда, что ей просто одиноко. А вообще у тебя тушь размазалась.

Именно это его замечание про тушь окончательно привело Леночку в сознание. Она отобрала платок, осторожно промокнула глаза, с неудовольствием отметив темные пятна на ткани – и вправду размазалась, а утверждали, что водостойкая. Грустно подумалось, что выглядит она сейчас преотвратно, и что Герман теперь непременно запомнит ее в этом виде, а значит, изменить впечатление будет невозможно... в сумочке есть пачка бумажных салфеток и надо привести себя в порядок. Хотя, конечно, лучше дома, но дома все-таки страшно – с ней явно происходит что-то не то.

– Вы извините меня, пожалуйста, – сказала Леночка, складывая платок. Теперь мысли ее приняли совершенно иное направление: удобно ли вернуть сейчас или нужно постирать, погладить, а потом вернуть? И как вообще донести до Германа, что нет у нее привычки падать в обморок при звуке грома и уж тем более рыдать на плече малознакомых типов.

– Мы ж вроде как на «ты» были.

– Ну... извини меня, пожалуйста, – исправилась Леночка. И открыв дверцу, решительно выбралась из машины. В лужу. В огромную лужу. От обиды она снова разрыдалась, впрочем, теперь слезы можно было списать на дождь.

В подъезд она влетела бегом, чувствуя, как больно шлепают по пяткам влажные подошвы босоножек, прилипли к ногам мокрые колготы, и с волос ледяные капли воды катятся по позвоночнику. Злость подгоняла, и только преодолев половину лестничного пролета, Леночка поняла, что в подъезде темно.

Совсем темно.

И очень-очень тихо.

– Герман? – Леночка прижалась к стене и вздрогнула, до того скользкой и холодной та оказалась. – Г-герман?

Где он? Остался в машине?

– Скоро появится. Он очень скоро появится, – шепотом сказала Леночка и поднялась на одну ступеньку. А потом еще на одну. На площадке окно имеется, а значит и светлее будет. И вообще нечего бояться, ведь подъезд-то свой, родной, знакомый. Ну почти родной и почти знакомый, но все равно люди тут приличные живут.

Дом высокой культуры и быта – вспомнилось вдруг. И Леночка, сдавленно хихикнув, преодолела сразу две ступеньки. И гораздо смелее – третью. А когда она совсем было набралась храбрости и даже отлипла от стены, нащупав в темноте перила, сзади раздался тихий шепот:

– И куда это мы так спешим? И откуда так поздно возвращаемся?

Сейчас ее убьют. Понимание пришло вместе с оцепенением, охватившим ее от пальцев до кончиков волос. Леночка ощущала каждую прядку, и те, которые шею щекочут, и те, что к щекам прилипли, и те, что сбились колтунчиками и нужно бы вычесать... и заусеницу на безымянном пальце ощущала. И даже ремешок от сумочки поистершийся и грозящий лопнуть под тяжестью. А вот она сама, Леночка Завадина, будто бы исчезла, растворившись в ужасе и темноте.

– Хорошие девочки не должны гулять по ночам, – щеки коснулось что-то плоское и холодное. – Хорошие девочки сидят дома...

Волосы приподняли, собрали в пучок, потянули, заставляя запрокинуть голову. Небольно, скорее странно. Она – пластилиновая кукла. А пластилин кричать не может. Он вообще ничего-то не может.

– Потому что с теми, кто гуляет по ночам, случаются неприятности, – продолжали нашептывать на ухо. Леночка закрыла глаза.

Кукла. Она – кукла. Пластилиновая. Ненастоящая. И все, что вокруг, тоже не настоящее. Особенно шепчущий человек... ненастоящий-ненастоящий-ненастоящий.

Вот ее разворачивают, вот толкают в спину, вот она катится по ступенькам, пытаясь сжаться комком, чтобы не так больно, а где-то вверху хлопает дверь.

И входная тоже. И свет загорается.

– Лена? Господи, Лена... давай, вставай. Хотя нет, лучше сиди. Где больно? Руки? Покажи мне руки. Так не болит? А вот так? А дышать? Стой, не дергайся, все хорошо, я с тобой. Ну тебя ни на минуту одну оставить нельзя. Упала? Ноги... вот, вытягивай ноги. Да, солнышко, красивые, и главное, что целые. Подняться можешь?

Герман вернулся. Леночка отметила этот факт наряду с другими – с мокрыми следами на ковре – ее собственными и одинокими. И с тем, что лампочка горела очень даже ярко, заливая подъезд теплым электрическим светом. И что человек-тень исчез. А может, его вообще не было? Это ее воображение, больное-больное воображение.

– Я сошла с ума, – сказала она Герману, послушно обнимая его за шею. Она бы и поднявшись не отпустила, но это было совсем неприлично, а сейчас отчего-то особенно важно, прямо-таки жизненно необходимо стало соблюдение приличий. И оттолкнув Германа, Леночка вцепилась в перила. – Я совсем-совсем сошла с ума. И с лестницы упала. Меня столкнули, но, наверное, я только решила, что меня столкнули, а сама – упала.

– Кто столкнул? – Герман подобрал сумочку, повесил ее на плечо, и это было смешно. Он большой, а сумочка маленькая. Желтенькая. С черным замочком.

– Тихо, солнышко. Все уже хорошо. Сейчас домой и в душ, ты вся мокрая. Коленку разодрала. Кто тебя столкнул?

– Не знаю. Наверное, никто. Наверное, мне показалось. Я зашла, а тут темно, и он сзади. Сказал, что если гулять по ночам, случится неприятность. А потом столкнул. Больно, – она вытянула ладони. Грязные. И ободранные.

Герман осторожно потрогал ладони, потом зачем-то коснулся шеи, хмыкнул как-то не по-доброму и, обняв Леночку за талию – неприлично же! – потащил вверх. Шел он быстро, Леночка едва-едва поспевала, перескакивая через ступеньку. Упасть она не боялась – Герман крепко держал – но продолжала думать о приличиях и грязных ладонях.

– Ключи в сумочке? – поинтересовался он, остановившись перед дверью. – Найти сумеешь?

Леночка не сумела, она не помнила, где ключи и есть ли они вообще, а кармашков в сумочке было много. И всякой всячины в кармашках тоже. В конце концов, Герман не выдержал, отобрал и, перевернув сумочку, тряхнул над ковриком – покатилась помада, шлепнулась пудреница, бесшумно выпал клубок колготок и белый пакетик с прокладкой, зазвенели ключи.

Впихнув ее в коридор, Герман велел:

– Раздевайся и под горячий душ. Немедленно.

Леночка кивнула. Леночка послушно выполнила сказанное и даже не обратила внимания на букет желтых хризантем, появившийся в гостиной. Впрочем, внимание обратил Герман, и на цветы, и на записку: «Когда отцветают орхидеи, приходит время хризантем».

Ни первое, ни второе ему очень не понравилось, а в сочетании с тонким порезом, замеченным на Леночкиной шее, положение становилось и вовсе критическим. Поэтому решение, принятое Германом, хоть и не слишком его радовало, но было оптимально с точки зрения безопасности.

К счастью сама Леночка не возражала, да и Императрица согласилась подозрительно легко.

* * *

Леночка проснулась, когда дождь закончился. Наступившая тишина была непривычна и пугающа, как и само это место. Почему она здесь? Как попала?

Ах да, Герман сказал, что у себя ей не безопасно, а у Дарьи Вацлавовны большая квартира. Дарья Вацлавовна будет рада гостям.

Сквозь неплотно сомкнутые шторы проникал свет. Утренний, зябкий и зыбкий, он растекался по паркету, и по пушистому ковру, по Леночкиным тапочкам с розовой опушкой, по узорчатому, лилово-серебристому покрывалу и подушке тоже. Тускло поблескивали стекла очков, забытых на прикроватной тумбочке, широко зевал безымянный африканский бог, выглядевший уже не страшным и загадочным, а скорее сонным, заснула в полете хрустальная балерина и только ночник под лилово-серебристым, в цвет покрывала, абажуром, горел по-прежнему ровно, спокойно и мягко.

Леночка села в кровати, поежилась – в комнате все ж таки было немного прохладно, – нащупала тапочки. Вышла она на цыпочках, осторожно открыла дверь и направилась к туалету, расположенному как назло в другом конце коридора.

Потом захотелось пить... а потом Леночка столкнулась с Германом.

– Не спится? – спросил он. И глянул так, что Леночке моментально стало неудобно за то, что действительно не спится и своими предрассветными хождениями она нарушает покой чужой квартиры.

– И-извините.

Герман махнул рукой, зевнул, широко и сладко, как давешний африканский божок, и задал следующий вопрос:

– Кошмары?

Леночка мотнула головой. Нет, кошмары ей не снились, да и вообще она редко видела сны, и еще реже помнила их содержание, ей гораздо привычнее было послевкусие ощущений, остававшихся после пробуждения и порой задерживавшихся на день, а то и дольше. Иногда оно было радостным и светлым, рождавшим беспричинные улыбки и любовь ко всем, а иногда, напротив, – мрачным, тревожным, упреждающим. Но сегодня снов не было, а значит, и послевкусия.

– Ты как вообще? Нормально? Помнишь, что было?

– Помню, – вздохнула Леночка. Была сначала одна отвратительная истерика, потом другая, а под конец – падение с лестницы. – Извини, я... я обычно так не делаю. Ну то есть со мной обычно такого не случается. Чтобы слезы и вообще. Я в обморок упала, да? И потом наговорила всякого. Ты не думай, я на самом деле не сумасшедшая, я...

Герман молча протянул руку, отбросил мятые и спутанные пряди, провел пальцами по шее. Это было так неожиданно, что Леночка застыла. Она снова, как и в тот раз, на лестнице, потеряла способность двигаться.

Да что он себе позволяет? Она – не такая! Она – приличная девушка... ненормальная немного, но приличная.

– Это у тебя откуда? – поинтересовался Герман. – Вот тут, на шее. Неужели не чувствуешь?

– Нет, – шепотом ответила Леночка. Она, конечно, чувствовала, но догадывалась, что это – не совсем то, о чем говорит Герман.

– Вот здесь, – он снова коснулся шеи. Потрогала и Леночка. Подушечки пальцев царапнуло что-то жесткое, тонкое, как... как ссадина? И где она только успела?

– Свежий порез. А ступеньки пусть и острые, но не до такой степени, значит, тебе не привиделось. Тебя действительно пытались убить или, что вероятнее, напугать.

– Зачем? – Леночка снова и снова ощупывала порез, изучая и твердые капельки свернувшейся крови, и шершавые края, и даже боль, которая появилась только теперь.

– А вот этого я не знаю.

Значит, ей не привиделось? И человек на лестнице был, и свет выключенный, и нож у горла. Значит, они настоящие, реальные? Не галлюцинации?

– А Феликс? Он тоже настоящий?

Леночка поздно спохватилась, что произнесла это вслух. Герман тяжко вздохнул и сказал:

– Пойдем.

– Куда?

– На кухню. Не тут же разговаривать. Только погоди минуту.

Герман исчез в комнате и вернулся уже одетым: мятые широкие джинсы, разорванные на колене, и красная с белым майка, вылинявшая по бокам. На ногах его были растоптанные тапочки, а в руке – пакет с сушками.

– Заначка, – пояснил Герман и подмигнул. – Чур старой ведьме не выдавать.

Потом был чай и подгоревший снизу чайник, широкие керамические кружки с пооблезшей глазурью и дурацкими надписями. Кипяток. Крупные черные листья заварки, медленно оседающие на дно, сахар в поллитровой банке и контрабандные, запрещенные в доме сушки.

Герман разламывал их на части и бросал в кружку, а потом вылавливал столовой ложкой, дул, остужая, и отправлял в рот. Выглядел он при этом настолько довольным жизнью, что Леночка стало смешно.

– Она вообще терпеть не может нарушения правил, – пояснил Герман, стряхивая крошки со стола. – Ну конечно, если только не она их нарушает. Ты не представляешь, как меня задолбали эти ритуалы... плюнул бы и ушел.

Он осекся, отставил кружку в сторону и, хлопнув по коленям, сказал:

– Давай, Лена-Елена, рассказывай.

– О чем?

– О том, кто такой Феликс? И почему у нас выясняли, есть ли в доме дети. И с чего ты взяла, что сходишь с ума? И что вчера, на лестнице, тебе привиделось? Обычно, знаешь ли, как-то наоборот, несуществующее принимают за существующее.

Брат

– А ты трус! – захихикала трубка. – Трус-трус-трус! Извращенец! И шантажист!

– Замолчи!

– Еще чего. Кто тебе скажет правду? Кто про тебя знает правду? Только я и эта мерзкая старушенция. Смешно, да? Ты и она одной крови... такая женщина и никчемный слизняк. Побирушка!

– Вранье! – Милослав не понимал, почему он вообще слушает этот бред, уговаривал себя повесить трубку, выдернуть шнур из розетки или вообще выкинуть аппарат, но вместо этого сидел и слушал. Сидел и плакал. Сидел и...

– Разве? – нарочито удивился голосок. – Я в отличие от тебя никогда не лгу. Ты мелкий шантажист и побирушка, ты живешь на копейки, которые дает даже не она, а этот дуболом. Объедки с чужого стола, а ведь стол мог быть твоим, ты имеешь право... ты имеешь гораздо больше прав, чем все они!

– Она меня убьет.

– Она слаба и беспомощна, она скоро издохнет, но перед этим, будь уверен, обезопасит своего драгоценного мальчика от твоих притязаний. Они же договорились, а старая дрянь всегда умела держать слово. Так что решайся, Милочка... думай и решайся. Ты ведь не хочешь умереть?

– Нет.

– Тогда ты должен убить. Видишь как все просто?

Просто. Очень просто. Умереть или убить.

Быть или не быть?

Из трубки раздавались гудки, но Милослав сидел, прижимая ее к груди, и вспоминал. Прошлое виделось ему ворохом старых фотографий, частью мутных, с едва различимыми на блекло-коричневом фоне лицами, частью четких, прорисованных тщательнейшим образом в каждой линии. Одни он отбрасывал, испуганно и раздражаясь, что не в состоянии порвать их на клочки и сжечь, как верно поступил бы с настоящими снимками, другие бережно вытаскивал, складывал одному ему видимой стопочкой. Этих было много больше, чем первых.

– Я ей докажу... я ей не позволю... я сумею... сам сумею. И не попрошайка. Я право имею, на все имею право... да.

Он шептал сам себе и шепотом успокаивался, набирался смелости и злости. А стопка карточек росла, множились обиды, нанесенные в прошлом, а с ними появлялась и решительность.

Милослав поднялся. Дрожащей рукой вернул трубку на базу; подошел к окну. На улице перламутром отливал туман, из форточки тянуло сыростью, а лужа воды на подоконнике достигла стены, и бежевые итальянские обои изуродовало влажное пятно.

Обои он поклеил прошлым летом, выцыганил денег у Дашки, пришлось клянчить долго, унизительно, ссылаясь на полное запустение, собственное слабое здоровье и тот факт, что он-таки брат, он-таки имеет право на наследство. Правда от последнего факта стерва отмахнулась, впрочем, как всегда, но денег дала. Тоже, как всегда.

А теперь выходит, что зря клянчил?

Конечно, зря. С самого начала нужно было по-другому, жестко, как они с ним.

Гений

Его разбудил звонок в дверь. Звук проникал в череп, прямо под кость и крохотными молоточками стучал по бело-серому мозговому веществу, оставляя на мягкой поверхности неизгладимые отпечатки.

Надо будет запомнить образ. Мозг и молоточки. И этот долбанный звон, который не затыкается. Кто там такой наглый?

Герман. Стоит, упершись рукой в косяк, ухмыляется.

– Че надо? – поинтересовался Вельский, зевая нарочито широко. Пусть видит, что он не боится, да и было бы кого...

– Поговорить, – ответил Герман и толкнул так, что Вельский отлетел к стене, ударился плечом о вешалку, сверху накрыло курткой.

– Ты б убрался тут, гений.

– Иди ты к... – Вельский поднялся, стащив куртку, швырнул в угол, потер ноющее плечо. Вот же урод, почуял силу. Ну да, таким, как Герман, только волю дай, мигом на шею сядут, уверенные, что миром правит мышца, а не мозг.

Стоило вспомнить про мозг, как мигом вернулись молоточки, и в районе затылка их было явно больше.

– Развел свинарник, – Герман без спросу прошелся по комнатам, заглянул на кухню, в спальную, зачем-то открыл шкаф – оттуда вывалился розовый Женькин лифчик и собственные гетры Вельского. – Тебе самому не противно?

– А тебе какое дело?

– Никакого. Ты лучше скажи, зачем Ленку третируешь?

– Кого? – несколько мгновений Вельский мучительно соображал, о ком речь идет, а потом вспомнил – Ленка, Леночка, белокурое недоразумение, которое на пару с Женькой пыталась его подставить. С Женькой он уже рассчитался, рассчитается и с Леночкой.

– Что ты сказал? – Герман обернулся, выражение лица его не предвещало ничего хорошего. А топор где? Топор в постели. Вчера, кажется, Вельский долго заснуть не мог, потому что сунул его под подушку и долго ерзал, потому как через тканево-пуховой слой ощущалось и жесткое топорище, и лезвие, и было страшно, а вдруг порежешься ненароком.

– Что ты там бормочешь, убогий? – Герман вдруг оказался совсем рядом.

– Вали отсюда.

Вышло неубедительно, Герман, ухмыльнувшись гаже прежнего, ухватил за лямки майки, потянул на себя и, стукнувшись лбом о лоб Вельского, сказал:

– Если это ты вчера был, лучше признайся сразу... – он потянул вверх, приподымая Вельского, и майка затрещала. – Я – не менты, мне доказательств не надо, мне предположения хватит, чтоб тебе шею свернуть. Ясно, гаденыш?

– Я... я не знаю, о чем ты... я... я вчера дома был. Пил.

– Вижу, что не классиков читал. Женька где?

Зачем он про Женьку спросил? Знает? Догадывается? Ощущает тонкую эманацию смерти, исходящую от Вельского? И гадает, небось, с чем связан этот внезапный страх, отражение которого Вельский увидел в серых глазах Германа.

– А... а Женька ушла. От меня. Насовсем. – Вельский ликовал и тщательно прятал радость – да, он смог, он сумел, у него получилось однажды, значит, выйдет и во второй раз.

– Ладно, – Герман отпустил и брезгливо вытер руки о джинсы. – Живи пока. К Ленке сунешься – шею сверну. И это – не шутка. Ясно?

Куда уж яснее, но и Герман не прав... как он удивится, когда поймет свою неправоту. Как все удивятся...

Будущее предопределено. И Вельский не станет противиться предначертанию.

Наследник

Оказавшись на лестничной площадке, Герман выругался, громко и с наслаждением, а эхо, с таким же наслаждением, прокатило матерные слова по ступенькам. Стыдно не было, скорее мерзко, и пусть он, Герман, не имеет к Вельским никакого отношения, пусть он никогда, ни при каких обстоятельствах не вмешивался в чужую жизнь, но то, что происходило за дверью этой квартиры, никоим образом не укладывалось в восприятие Германом мира.

Как можно довести себя до подобного состояния? И не скотского даже, скорее некоего, присущего лишь человеку, существу разумному, но в момент полной потери разума.

Собственные мысли заставили улыбнуться и обратиться к иной проблеме. Вельский ли вчера напал на Леночку? А цветы? Звонки ночные?

Конечно, Вельский – урод, но урод тупой, с которого станется ломать дверь, но на что-то более сложное его вряд ли хватит. Значит, не он... а Женька? Женька молода, спортивна, сильна. Но зачем ей это?

И куда она сбежала?

Постояв немного, Герман вежливо постучал в дверь второй квартиры. Милослав открыл сразу, точно ждал этого визита, но увидев Германа, встрепенулся, отступил и нервным дискантом поинтересовался:

– Что вам надо?

– Поговорить, – Герман переступил порог. Ну надо же, духами пахнет. И запах не новый, но и не старый, скорее регулярно подновляемый. Ландыши, ландыши... немного холодной мяты, немного терпкого, мужского мускуса, капля горькой полыни и совсем на излете, шлейфом – грейпфрутовая горечь. И снова ландыши свежей волной.

Леночка ландыши упоминала.

– Что ж, проходите на кухню, я как раз завтракаю.

Милослав в темно-синем, байковом домашнем халате, наброшенном поверх выглаженных брюк и белоснежной рубашки с широким воротом. Даже при галстуке. И очочки на носу довершают образ не то успешного буржуа, не то помещика, переселившегося за какой-то, вероятно, киношной надобностью в городскую квартиру.

– Не буду врать, что рад вашему визиту, но вы правы, повод для разговора имеется. Присаживайтесь. Тот стул не надо трогать, он сломан. И да, я не в состоянии его починить, представьте себе, что некоторые люди не умеют обращаться с молотком и гвоздями, у них совершенно иные таланты.

Это он к чему говорил? Странный тип, сам с виду приличный до скрежета зубовного, а квартира-то в запустении, и не только потому, что стул сломан. Вон, на скатерти желтые пятна и хлебные крошки, эмаль на плите потрескалась, вот-вот слезать начнет мелкими белыми чешуйками, побелка на потолке вспучилась пузырями, а в углу зеленовато-черными разводами плесень. На ковре – залысины, и обои выцвели. И не вяжется Милослав-помещик или Милослав-буржуа с такой вот обстановкой.

– А все-таки хорошо, что вы зашли. Я ведь и сам, признаться, собирался, как это выражаются нынче? Отношения выяснить. О нет-нет, я ничего против вас не имею, но, согласитесь, ситуация неоднозначная, – Милослав двумя пальчиками, осторожно, брезгливо даже, взял с тарелки тост, ножом провел по бруску масла, снимая тонкую золотисто-сливочную стружку. – Я не хочу преуменьшать ваши заслуги, все-таки человек, несколько лет кряду ухаживавший за моей сестрой, заслуживает уважения... и все-таки, все-таки...

– Что вам надо от Леночки?

– Что, простите? Ах да, Леночка, премилое создание, не правда ли? Но я и Леночка... да какой интерес я могу представлять для сей юной особы? Вам совершенно незачем ревновать, совершенно... – он размазывал масло, и елозил ножом по куску хлеба, пока тот с хрустом, не переломился, шлепнувшись на колени. – Проклятье! Но, дорогой мой Герман, вы, полагаю, осознаете всю зыбкость ваших притязаний на наследство? И не рассчитываете на то, что я просто приму ваше вмешательство в нашу жизнь как данность?

– Ну почему же, рассчитываю. И даже полагаю, что выбора у вас другого не будет.

– Отчего же, отчего... – Милослав поднял половинки тоста и бросил на скатерть, кухонным полотенцем затер масляные пятна на халате. – Вы рассчитываете на ее завещание? А вы уверены, что Дашка его составит так, как хочется вам?

Скользкий вопрос, болезненный, но не с Милославом же его обсуждать? Нет, с кем угодно, только не с этим уродцем.

– Даша всегда отличалась умением соблюдать договоренности, не соблюдая их... Вы полагаете, что сформулировали все предельно точно, ясно, не оставив ей пространства для маневра? Поверьте, она сама создаст его и сделает это с легкостью и без малейших угрызений совести, ибо таковой у нее отродясь не было. Посмотрите на меня, на родного брата, единственного, оставшегося в живых по-настоящему близкого человека! Посмотрите, как я живу! Да, да, сравнивайте... убого, не правда ли? И что, ее это трогает? Да нисколько.

– Вы, насколько я знаю, в ссоре?

– Ссора? Помилуйте, да это просто предлог, чтобы не делиться. Причина отказать мне в праве на то, что мне причитается по закону. Ведь я, если разобраться, такой же равноправный наследник, как и она! Половина квартиры, имущества... хризантема, за которой вы, любезный Герман, охотитесь, тоже принадлежит мне. И если сестру я люблю, да, да, люблю, несмотря на все ее выходки, то вы мне – человек чужой. А посему никаких обязательств по отношению к вам я не имею. И заранее предупреждаю, что ваши права на наследство буду оспаривать в суде. И даже если Даша составила-таки завещание в вашу пользу, в чем я, честно говоря, сомневаюсь, я все равно его опротестую.

– И на каком, позвольте спросить, основании? – появилось непреодолимое желание дать хлыщу в челюсть. Никакой родственной любовью тут и не пахло, Милославу деньги нужны, много денег, и ни в какой суд он не подаст, но будет им шантажировать, торговаться, пока не получит максимум того, на что рассчитывает. И проще ведь будет откупиться, чем ввязываться в затяжные разборки.

– Ну... оснований может быть множество. К примеру, такой человек как вы и старая, больная, слабая женщина, которая добровольно оставляет ему все имущество... попахивает принуждением, неправда ли? Или, с другой стороны, разве она, несчастная и больная, не могла пребывать в состоянии неадекватном в момент, когда подписывала документ? Или...

– Хватит, я понял, – Герман поднялся, задев случайно поломанный стул, и тот опрокинулся на бок, хрустнула, отваливаясь, ножка.

– Нет, молодой человек, вы не поняли. Вы думаете, что может этот хлюпик? В суд подать? Ну так судью подкупить можно, а наглеца, которому вздумалось ставить палки в колеса, и проучить. Правда ведь? Врезать хорошенько, чтоб понял свое место и не высовывался с претензиями, не портил жизнь уважаемым людям!

Очочки сползли на самый кончик носа, отчего Милослав сразу приобрел вид лихой и слегка придурковатый, ставши похожим на престарелого макака, которому вздумалось поиграть в серьезность. А ведь играет же: очки эти, и рубашечка, и брюки со стрелками, и халат – декорации. Настоящее же в нем – плита с трещинами на эмали, пузыри побелки на потолке да хлебные крошки на синем атласе.

– Вот-вот, я догадываюсь о ваших мыслях, молодой человек. Они у вас прям-таки на роже написаны, – Милослав обвел лицо кругом. – Явны и ясны! Что, почему б не начать учить его сейчас? Он ведь сам нарывается? Ну так давайте! Давайте!

Он вскочил, подпрыгнул, толкнул в грудь и Герман отступил, не понимая, что происходит.

– Давайте унижать! Давайте пользоваться тем, что сильнее! Давайте завершим недоделанное когда-то! Это она вас послала! Она! Дрянь! И не отрицайте!

Под напором Милослава, оказавшегося неожиданно сильным, Герман пятился к двери, а тот продолжал наскакивать, по-петушиному бойко, по-человечьи бестолково.

– Она – убийца! Что, не знали? Ну так я скажу, я все скажу!

В стенку грохнуло что-то тяжелое и один из пузырей от звука ли, от страха ли, а может просто решив, что пришло его время, лопнул, посыпав ковер белой известковой пыльцой. И Милослав вдруг угомонился, поправил очочки и, кашлянув в кулачок, попятился уже сам.

– Вы... вы извините. Не понимаю, что на меня нашло?

– Ничего, бывает.

* * *

Следующий, третий и последний на сегодня визит, тяготил Германа необходимостью говорить с человеком, с которым ну просто очень не хотелось не то, что разговаривать, даже встречаться. Обманутый муж, несчастный вдовец, которому, вероятно, сейчас совсем не до интриг и игрушек. И по росту он не подходит, Шурочка низенький, полненький, узнаваемый.

Но пропускать элемент, пусть на первый взгляд и непригодный к составлению мозаики, было не в привычках Германа, поэтому, выкурив две сигареты кряду, он поднялся на второй этаж и нажал на звонок.

И снова открыли сразу.

– Ах, это вы? – разочарованно скривился Шурочка. – Извините, я вот... я вот просто...

– Ждали кого-то?

Он рассеянно кивнул и отступил в сумрак коридора. Выглядел Шурочка подавленным: растрепанные бакенбарды, печально повисшие усы, водянистые мешки под глазами и нос более красный, чем обычно.

– И кого, если не секрет?

– Женечку, – ответил он, вздыхая. – Вы не подумайте, вы... вы знаете, она по делу... хотя что это я, проходите, пожалуйста. В комнату или вот на кухню. Лелечка, правда, не любила, когда я людей на кухню приглашаю, ей в этом чудилось мещанство, но... знаете, мне там удобнее. Уютно. Спокойно.

А голос у него курлыкающий, как у постаревшего голубя. И вид виноватый. Кстати, не он ли Лелю и спровадил на тот свет? Узнал о связи – кольнуло запоздалым раскаянием, – взревновал и сочинил пьесу с последним ужином?

– Может быть, позавтракаете? – с надеждой поинтересовался Шурочка. – А то, понимаете ли, такое дело... я вот, когда нервничаю, есть совсем не могу, а готовка успокаивает. Вот я и готовлю. Готовлю, а потом выбрасываю... готовлю и выбрасываю... Женечка вот кое-что берет. Женечка милая, правда?

Он неловко взгромоздился на табурет, поправил полы зеленой курточки, изрядно помятой и испачканной, потер глаза и, в очередной раз издав тоскливый вздох, спросил:

– Вы по поручению Дарьи Вацлавовны? Или сами решили? Хотя какая мне разница? Мне, собственно говоря, все равно, кому продавать.

– Что продавать? – Герман присел и огляделся. Вот же странность, ему доводилось бывать в этой квартире и в строгой, аккуратной гостиной, и в супружеской спальне, и в Лелечкином кабинете, переступать порог которого Шурику было запрещено. И в крохотной, но уютной комнатке Шурика, где тот собирал кулинарные книги, банки с какими-то особыми, привезенными со всех концов света приправами, письма, альбомы и прочие необходимые, но раздражавшие Лелю мелочи. А вот на кухне бывать не приходилось.

– Квартиру.

– Эту?

– Ну да, – Шурочка покраснел. – Понимаете, мне тяжело здесь находиться, очень тяжело. Я куда ни гляну, всюду Лелечка. И даже здесь она, вот, видите шторы? Она выбирала. И баночки для приправ... я другие хотел, но она сказала, что в интерьер не впишутся. У Лелечки был очень тонкий вкус.

Это чувствовалось: в обстановке доминировали темно-кофейный, в глянцевую черноту и нежно-сливочный, порой до медвяной желтизны, цвета, чуть разбавленные редкими яркими пятнами алого или зеленого. И шторы, и баночки, о которых помянул Шурочка, гляделись уместно, а все вместе создавало иллюзию выставочного экземпляра кухни.

– Может, все-таки чаю? Или кофе? Нет-нет, я понимаю, после того, что случилось, есть тут опасно... знаете, они полагают, будто это я Лелечку.

– Кто?

– Следователь. А я ведь ни при чем! Я любил ее! Да, я знал, что меня подкаблучником считают, ну и пускай! В конце концов, кому какое дело? Она строгая была, но замечательная, чудесная женщина. Я с первого взгляда влюбился, я за всю жизнь ни минуты не пожалел, что с нею. Только одного боялся... – он замолчал, спрыгнул с табурета и, подойдя к кофейному аппарату, принялся колдовать. – Боялся, что бросит. Она же... она орхидея, настоящая редкость, которая раз в жизни попадается. А я кто? Беспомощный, бесхарактерный... разве такой мужчина ей нужен?

Аппарат зашипел, забулькал, и звуки эти, неприятно громкие, избавили от необходимости отвечать.

– Они допытываются, был ли у нее любовник. Да если б и был, какая разница?

Густая черная струя наполнила кружку, поднявшись облачком пены светло-орехового цвета, запахло отчего-то не кофе, а жженой карамелью и совсем немного коньяком.

– Я ведь любил, я бы простил... да и не нужно было ей мое прощение. Мне же главное, что она рядом. А теперь что? Теперь квартиру продаю, не могу тут находиться... Держите.

– Благодарю.

Шурик не ответил, открыв холодильник, он извлек блюдо с кремовыми пирожными и другое – с бледно-золотистыми, крохотными, вылепленными лодочкой, пирожками.

– Вы извините, что я все про нее и про нее. Мне хочется выговориться, а некому. Вот Женечка... но той не интересно, ей бы о другом, о квартире. Зачем ей еще одна квартира в доме?

И правда, очень интересный вопрос – зачем?

– К слову, как Леночка? Вы очень подходите друг другу... я когда увидел вас, сразу понял, – Шурочка доставал из холодильника все новые и новые блюда, похоже, он не соврал про то, что любил готовить, вот только пробовать Герман не решился.

Мало ли.

– Погоди, значит, Женька решила купить твою квартиру? Сама?

– Ну... не знаю... нет, кажется. Ее знакомый какой-то. Я вообще не собирался продавать, точнее не думал об этом совершенно, а она пришла и спросила. И я понял, что да, что не смогу тут жить, тогда зачем квартира? Ну и согласился. Вот сегодня должны придти, – Шурик отправил в рот тарталетку с подсохшим помидором. – Жду. Так вы не по поводу квартиры? Я думал, она передаст. Или Дарья Вацлавовна... она очень проницательный человек. Правда Лелечка ее недолюбливала... они ведь родственники.

– Кто? – а вот эта новость удивила.

– Лелечка и Дарья Вацлавовна. Вы не знали? Ну да, она не любила распространяться об этом, – Шурочка потянулся за второй тарталеткой, а заодно и нетронутый Германом кофе забрал. – Ее первый муж, если не ошибаюсь, приходился Дарье Вацлавовне братом.

– Милослав?

– Почему Милослав? Сергеем его звали. Сержем. Судя по некоторым оговоркам, пренепреятнейшая личность была, и ко всему дочь имелась проблемная, то ли пьяница, то ли наркоманка. Вы поймите, я точно не знаю, я лишь по слухам...

– И что с ней стало?

– С кем? – лохматые Шурочкины брови удивленно поднялись.

– С дочерью.

– Понятия не имею. Хотя... погодите... да, Лелечка говорила что-то. Кажется, она забеременела рано, а потом то ли сбежала, то ли умерла, но ребенка на нее бросила. А Леля и дети – несочетаемо.

– Спасибо, – Герман еще не понимал, куда и как использует полученную столь неожиданным способом информацию, но кожей чувствовал – это важно.

На лестничной площадке он столкнулся с Женечкой. В отличие от супруга, выглядела та великолепно. Карминовый цвет платья выгодно оттенял волосы, а покрой – достоинства Женечкиной фигуры.

Вельская с кем-то говорила по мобильному, но увидев Германа, кивнула и прошептала.

– Привет. А ты чего здесь делаешь?

– Да так, ничего особенного.

От Женечки пахло ландышами. А по выражению лица ее, Герман понял – не поверила. И испугалась. Непонятно только чего именно.

– Ладно, дорогой, я уже на месте, – пропела она в мобильник. – Вечером увидимся...

* * *

Шкатулка, которую Дашке выдали в обмен на расписку, была невелика и необычна. Черное лаковое дерево, посеребренные, местами потемневшие от времени уголки, узорчатая ручка на крышке и крохотный замок. Ключ подошел идеально, легкий поворот, нажатие, и вот уже горбатенькая крышка откидывается, обнажая выстланное бархатом нутро.

Хризантема существовала, такая, каковую описывала безумная Желлочка, такая, о которой рассказывал Сергей, и такая, какую, как оказалось, помнила сама Дашка. Помнила и удивлялась, как вообще могло потеряться это воспоминание. Каменное солнце, холодные лепестки, жесткие и острые, как иголочки, с ними осторожно надо, а то порезаться можно.

Ну конечно, императрица отдала Хризантему, потому как однажды имела несчастье уколоть палец. Дашка держала цветок на ладони, поворачивая его то одной, то другой стороной к свету, наблюдая, как меняются оттенки камня, то выцветая до прозрачности бледно-желтых алмазов, то вспыхивая тяжелым берилловым золотом, то разлетаясь легчайшей сапфировой пылью...

И только потом, позже, налюбовавшись вдосталь, она заметила, что в шкатулке помимо броши имелись и другие украшения. Вот мамино ожерелье на сто жемчужин, одинаковых, крупных, живого розового цвета. А вот сапфировая брошь. И кулон с квадратным изумрудом, окруженным россыпью мелких алмазов. И серьги к нему. Рубиновое ожерелье... перстни... диадема...

Вещей было много, но Дашка помнила каждую из них и примеряла, и плакала, горюя о чем-то зыбком, таком, чему нет названия.

– И в тот момент, когда увидела императрица хризантему, поразилась она совершенству, по ее же приказу сотворенному, и пожелала в руки взять... – раздался тихий Желлочкин голос. – Но не дался королевский цветок в руки самозванке, уязвил нежную кожу. И рассердилась императрица...

С Желлой нужно что-то делать и побыстрее, ведь жизнь начала изменяться, так стоит ли останавливать перемены?

Несколько следующих дней Дашка пропадала на работе, ее внезапное рвение, увлеченность даже не столько основной темой исследований, сколько смежными вопросами воздействия ряда алкалоидов растительного происхождение на работу сердца, остались незамеченными. Да и дело ли, если Леночка предложила новую схему опыта... но впервые за долгое время Дашка ей не позавидовала. Теперь у нее была своя цель.

И свои идеи.

* * *

– Привет, сеструха, – Милочка лежал на диване, закинув ноги на подушку. И ведь не разулся даже, к остроносым, импортным ботинкам прилипли рыжие комки глины. Штаны задрались, обнажив голые, поросшие густыми рыжими волосами, ляжки. Закатанные рукава рубашки, галстук, торчащий из нагрудного кармана, кепка на полу.

Милочка был пьян.

– Что, не рада?

– Нет. Зачем пришел? – Дашка вдруг испугалась – знает. Клава ли проболталась, сам ли выследил – но знает и явился требовать долю. А она, глупая, даже не спрятала шкатулку, точнее, спрятала, но тайник теперь казался ненадежным.

– А затем, что хорошо устроилась.

– Что? – Дашка ушам своим не поверила. О чем говорит этот поганец?

– То, – передразнил Милочка, подымаясь. Попытался шагнуть, распростерши руки в стороны, так, словно обнять желал. Икнул. – На квартирку, небось, метишь? А что, Желка скоро помрет, а тебе, хорошей и пушистой, хоромы достанутся.

– И это будет справедливо.

– Да ну? А с чегой это вдруг справедливо? Кто ты ей? Никто. Она тебя даже и не любила никогда.

– Зато тебя любила, и чем ты отплатил? – внутри закипала ненависть, лютая, ядовитая, свитая из дней, проведенных наедине с Желлочкой, из безумных сказок, потраченных надежд, несбывшихся желаний, теперь казавшихся упущенными навсегда. И хрупкая надежда, упрятанная в черную шкатулку с драгоценностями, казалась еще более зыбкой.

Нельзя его сюда пускать. Нельзя и все.

– Не любила и теперь не любит, – Милочка точно и не слышал вопроса. – Зато меня по-прежнему. И я имею полное право быть тут. И буду. Завтра перееду, комнату освободи, поняла? А если чего не так, то вот! – он сунул под нос кулак. Дашка зажмурилась: нет, невозможно, это должно когда-нибудь закончится, иначе...

...иначе последний ее шанс исчезнет.

– Ничего, потеснитесь, вы – бабы, вам и вдвоем в одной комнате неплохо будет. Только гляди, чтоб эта психованная ко мне не лезла.

– Куда ты ее дел? – сердце екнуло, но не со страху, скорее от нерешительности, которую, впрочем, Дашка преодолела легко.

– В ванной... а че? Ей все равно по фигу, где сидеть, а мне мешала.

Мешала? Что ж, Дашка это запомнит. А еще она не сомневалась, что запомнит не только она – Милочка всегда любил поговорить, и это в данном случае очень хорошо, просто-таки великолепно.

Дашка не упустит свой шанс. Но сначала нужно отнести шкатулку по прежнему адресу.

Леночка

– Ну да, мама, да... он из приличной семьи. И вообще очень хороший человек! – Леночка громко шептала в трубку, пытаясь быть убедительной, но получалось плохо. А разговаривать в голос нельзя – дверь в кабинет Степан Степаныча приоткрыта, и сам он в настроении преотвратном, не то ввиду внеочередного похмелья, не то из-за очередной ссоры со второй половиной.

– Мама! Я не знаю, что скажет Эльжбета Францевна, но одна я никуда не пойду!

Это Леночка сказала громко и решительно, и даже собралась было трубку повесить, поставив в затянувшемся споре точку, но потом подумала, что это не совсем красиво.

– Хватит занимать линию! – рявкнул Степан Степаныч.

– Скажи своему сатрапу, что ты увольняешься! – в очередной раз потребовала мама.

– Хорошо, – ответила Леночка обоим и повесила-таки трубку.

– И кофе сделай!

Кофе она сделала, и себе тоже – все равно заняться больше нечем, и сидела, раскладывая пасьянс, и гадала, прилично ли будет пригласить Германа к незнакомой ему Эльжбете Францевне. И что он, конечно, вряд ли согласится, но одна Леночка точно туда не пойдет, и отнюдь не из-за Эдички.

Вспомнив про Эдичку, она заодно вспомнила и про конфеты, и про цветы, в которых нужно было бы воду поменять. Желтые хризантемы... а странно, что Эдичка именно их прислал, он как правило выбирает то, что дорого и эксклюзивно, а желтые лохматые хризантемы выглядели более чем обыкновено и совсем неуместно рядом со сложной цветочной композицией из ирисов, карликовых лилий и махровых фиалок. Впрочем, композиция была общая, ежедневно обновляемая по договоренности с фирмой, а цветы – личные, Леночкины, и оттого замечательные.

И конфеты замечательные, пусть и не тот сорт, который она любит, но это так мило... и так неудобно, ведь Эдичка, как ни крути, ей неприятен. И верно оттого Леночка сунула коробку в самый нижний ящик стола и постановила при ближайшем удобном случае подарить ее кому-нибудь. Может, тогда она перестанет чувствовать себя обязанной?

А Герман пойти к Эльжбете Францевне согласился, и даже, как показалось Леночке, сделал это охотно.

* * *

– Ах, милая моя, а ты все хорошеешь! – Эльжбета Францевна легонько коснулась ладонями плеч, сделав вид, будто обнимает. – Ну нет, это просто непостижимо, я рядом с тобой чувствую себя старой развалиной!

– Ну что вы! Вы замечательно выглядите! – почти не соврала Леночка, протягивая подарок.

Эльжбета Францевна и вправду выглядела недурно. Как подозревала Леночка, благодаря не столько умелому макияжу и здоровому образу жизни, сколько достижениям современной хирургии. Скуластое лицо, высветленные волосы, смелое декольте, розовый жемчуг в три нити, темно-лиловая тафта и фламандское кружево. В ней все было изысканно, совершенно и пугающе.

– Это Герман, – представила Леночка, про себя решив, что не задержится здесь надолго. – Он со мной.

Герман вручил загодя приобретенный букет, который именинница тут же перепоручила лакею. А дальше все было обыкновенно: долго, скучно, разбавлено разговорами об искусстве, которое, вне всяких сомнений пребывает в упадке, особенно поэзия. Обсуждением новой пассии какого-то совершенно незнакомого Леночке типа; девицы спорных внутренних достоинств и бесспорных внешних; состоявшегося на прошлой неделе приема у Сютиных, Леночкой пропущенного... Наверное, обсуждали и саму Леночку, и уж совершенно точно – Германа.

А мама, как обычно, опаздывала.

– Ты не заскучала, милая моя? – поинтересовалась Эльжбета Францевна, проходя мимо. В одной ее руке был бокал с шампанским, в другой – низенький лысоватый мужичок в красной шелковой рубахе и плисовых портах. – Знакомься, это Федор, он – художник. Русский примитивист и народник.

– Очень приятно, – вздохнула Леночка.

– Ты обязательно должна посетить его выставку. Эдичка лично приехал ее организовывать. Я тебе не говорила? Эдичка приобрел галерею. Конечно, я не то чтобы одобряю подобные траты, но согласись, милая, что мы в некоторой степени несем ответственность за будущее искусства.

– Конечно.

– А у Эдички – великолепный вкус. Кстати, а где этот твой... друг? – Эльжбета Францевна как-то так умудрилась произнести это слово, что отношение ее к Герману стало очевидно. – Неужели он тебя бросил? Мне кажется, он дурно воспитан.

– Бандит, – согласно рявкнул Федор, и потянул спутницу прочь.

И Леночка с ним согласилась. Мысленно, конечно, и с Эльжбетой Францевной тоже. Герман ее бросил, вот поставил тут, у декоративной гипсовой колонны, точно плющом увитой колючей проволокой, и исчез. Куда? Как его искать? И нужно ли вообще искать: дом Эльжбеты Францевны огромен, тут легко заблудиться и разминуться... а ждать невыносимо. И картины разглядывать приелось. Некрасивые они, пусть и концептуальные: черные божьи коровки на желтых листьях. Или кирпично-красные механические муравьи, ползущие по рельсам?

Это, кажется, наследие прошлого протеже Эльжбеты Францевны, скоро, надо полагать, эти полотна сменятся другими, сотворенными Федором, а оттого, как виделось Леночке, аляповато-яркими и нарочито народными.

– Елена? Ты ли это? – Эдичка как всегда был хорош. Светловолосый, высокий, широкоплечий и идеальный, он, впрочем, не вызывал у Леночки ничего, кроме приступа зевоты. – Мама сказала, что ты не одна. И где же твой спутник?

– Ну... здесь где-то.

– Как неосторожно с его стороны оставлять тебя. Позволишь поухаживать?

Эдичка исчез всего на мгновенье, а вернулся с двумя бокалами шампанского.

– За встречу? – предложил он, легонько касаясь хрустальным боком даже не второго бокала, а Леночкиных пальцев. – Мы так давно не виделись, и я, право слово, забыл уже до чего ты хороша.

– Спасибо. И за цветы тоже.

– Какие цветы? – Эдичка пригубил шампанское.

– Хризантемы, которые ты послал. Ну, на работу.

– Прости, но... Мне, наверное, следовало, я даже подумывал об этом, но так и не решился. И хризантемы? Поверь, я никогда не опустился бы до того, чтобы прислать тебе хризантемы. Ты заслуживаешь лучшего.

– А... – Леночка хотела спросить еще что-то, но неожиданная догадка смешала все мысли. Если букет прислал не Эдичка, хотя на карточке стояло его имя, то и конфеты не от него. Значит... значит, конфеты отравленные?

Леночка одним глотком осушила бокал и, зажмурившись – шампанское было ледяным – икнула. И громко рыгнула, выпуская пузырьки.

Господи-господи-господи, как стыдно! И как страшно.

А Эдичка сделал вид, что не заметил конфуза, только вежливо поинтересовался:

– Еще?

Леночка кивнула. Еще. Чтобы чувствовать себя не так жутко.

К тому моменту, когда Герман соизволил появиться, Леночка была уже изрядно пьяна. Забравшись с ногами на софу, она поставила на стеклянный столик туфельки, а сумочку повесила на шею, чтобы не потерять. Рядом же, на софу лег пустой бокал, потом к нему добавился еще один и половинка тарталетки.

– Ты знаешь, – говорила Леночка Эдичке, державшемуся поблизости. – Ты мне никогда не нравился! Вот честно. Мне мама говорит, выходи замуж, выходи замуж... а я не хочу замуж за тебя. А знаешь, почему?

– Почему?

– Ты скучный. Нет, ты вправду скучный. Ну весь такой из себя хороший, что прям тошнит, – Леночка чувствовала, что говорит не то, и даже предполагала, что завтра ей будет стыдно за сказанное, но остановиться не могла. – Я с тобой засыпаю... хотя, наверное, скучный муж лучше, чем вообще никакого. Ой, а вот и Герман. Я должна вас познакомить. Герман – это Эдик. Эдик – это Герман.

– Эдуард, – сказал Эдичка, протягивая руку.

– Герман, – представился Герман.

Леночке это показалось до невозможности забавным, и она рассмеялась. Гости зашептались. Ох и будет же мама завтра выговаривать...

– Мы, пожалуй, пойдем, – сказал Герман, разглядывая Леночку. И чего он хочет? Сам ведь виноват, бросил, она его не для того приглашала, чтобы он ее бросал у колонны, увитой колючкой.

– Пожалуй, это будет разумно, – согласился Эдичка и предложил. – Если позволите, я вызову такси и помогу.

– Да я и сам справлюсь.

А на улице снова шел дождь. Весело тарабанил по крыше автомобиля, заливал стекла и наполнял воздух холодом и сыростью.

– Ну и с чего набралась? – Герман, отобрав туфельки, которые Леночка попыталась водрузить на приборную панель, забросил их на заднее сиденье. – Ни на минуту тебя оставить нельзя.

– На минуту, – Леночка надула губки, сегодня ей хотелось немножко побыть обиженной. – Тебя долго не было. Дольше, чем минуту. А потом Эдичка пришел. Представляешь, они хотят, чтобы мы поженились, только он скучный. И цветы не присылал. И значит, что конфеты тоже, ну, то есть тоже не присылал. А там карточка его, и они, наверное, отравленные. А я их подарить хотела...

– Кому?

– Кому-нибудь. И представляешь, я бы их подарила, а человек бы съел и умер.

– Ага, – согласился Герман, поворачивая в замке ключ зажигания. – Лучше уж самой, съела и умерла.

Леночка икнула. Умирать ей не хотелось, а вот спать – очень даже. День-то сегодня суматошный выдался. Она поерзала на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее, и, закрывая глаза, пробурчала:

– А Эдичка – зануда. Я за него замуж не пойду.

– Не ходи, – снова согласился Герман. – Другие желающие найдутся. К слову, ты знаешь, что совсем не похожа на мать?

Леночка знала, ей уже говорили, что она в отца пошла. Только какая разница? Никакой. Спать вот охота, и чтобы не будили долго-долго.

Наследник

– Ну и чего вам надо? – Симонова, в девичестве Завадина, пришла в кафе вовремя, хотя Герман настроился на ожидание и даже опасался, что оно будет бесполезным.

– Говорите, у меня мало времени, – женщина выразительно поглядела на часики и, поставив на скатерть сумочку из жатого атласа, постучала ногтем по замку. – Что вам нужно от меня? И что вам нужно от моей дочери? О да, не отрицайте, я вижу вас насквозь! Это Леночке легко заморочить голову, но я – другое дело. Планируете выгодно жениться?

– Не планирую вовсе. Добрый день, Софья Евгеньевна. Благодарю вас за то, что согласились на встречу. Поверьте, она нужно скорее вам, чем мне, если, конечно, вы и вправду любите свою приемную дочь.

К чести ее она не побледнела, и тем паче не стала падать в обморок, только презрительно наморщила нос, махнула рукой, подзывая официанта, и велела:

– Двойной эспрессо. И минеральная вода без газа, но со льдом и лимоном. Итак, молодой человек, я, кажется, ошиблась? Вы не на Леночку нацелились, а на меня... Что ж, и снова могу понять, шантаж – дело выгодное. Во всяком случае, на первый взгляд.

– Я не собираюсь вас шантажировать, я собираюсь разобраться в одном деле, – Герман изучал собеседницу, пытаясь понять, не ошибся ли. Да, мать и дочь совершенно не похожи друг на друга, но это еще ни о чем не говорит.

– И в каком же? К слову, у вас есть доказательства, к примеру, документы об удочерении? Или результаты анализов? Или еще что-нибудь подобное? Ах нет? Ну тогда, простите, мне не о чем с вами говорить.

– Тогда ее убьют, – Герман не пытался напугать, он говорил правду, и Софья Евгеньевна это поняла. Рука, поглаживающая сумочку, замерла, коготки недовольно царапнули ткань, губы сложились в узкую красную линию, а брови сошлись над переносицей.

– Ладно. Рассказывайте. Я еще тогда подумала, что не следует ей верить.

– Кому?

– Старухе. Она всегда была себе на уме. И всегда любила лишь себя. А вы у нее в лакеях, верно?

Пачка сигарет, огонек в руке официанта, бокал с минералкой и крупными кубиками льда, дольки лимона, одуряющий аромат кофе. Беседа состоится, и Софья Евгеньевна, родная она мать или нет, действительно любит Леночку. Странно, но Германа этот факт обрадовал.

– Если надеетесь меня оскорбить, то зря, это вам ничего не даст.

– Ну это решать не вам, – парировала она. – К слову, почему вы позволили Леночке напиться? Только не говорите, что случайно, я видела, вы наблюдали и за ней, и за Эдиком, могли в любой момент подойти и остановить.

– Как и вы.

Пауза. Оценивающий взгляд, хотя Герман ни секунды не сомневался, что уже оценен и классифицирован, отнесен к миру, стоящему на ступень, а то и на две ниже того, в котором обитала эта холеная женщина.

Они и вправду разные, Леночка мягкая, воздушная, кремово-сливочная, а Софья Евгеньевна – сухая и строгая. Волосы цвета соломы, почти натуральные в тонах и оттенках, стрижка, укладка, маникюр... гладкое, без единой морщинки лицо, с резковатой линией губ и, пожалуй, слишком тяжелым подбородком. Коротковатый нос, сросшиеся над переносицей брови, капризно оттопыренная нижняя губа и темная родинка в уголке правого глаза. В ней был шарм и обаяние.

В ней была тайна.

– Вы ведь за хризантемой охотитесь? – осторожно предположил Герман. – И поэтому подсунули старухе Леночку. Вы ведь рассчитывали на симпатию к ней со стороны Дарьи Вацлавовны.

– Я с самого начала была против этой затеи, но пожалела... она всегда умела вызвать если не жалость, то сочувствие. Знаете, они все трое были иными, дети хризантемы. Я сама не видела Эльку, но мама рассказывала... ну да это не важно, главное, что каждый из них был словно бы выше, лучше чем-то. Серж такой деловитый, Дарья – заботливая и самоотверженная, а Милослав – красавец...

В ее глазах жила печаль очнувшихся воспоминаний, возможно, дорогих, возможно, что напротив, неприятных, но все же таких, от которых нельзя просто откреститься, сказав себе, что их не было.

– Не будите прошлое, молодой человек, дайте ему упокоиться с миром.

– А если оно уже разбужено?

– Тогда... тогда тот, кто сделал это, будет наказан. И не вами. Впрочем, давайте по делу, у меня и вправду мало времени. Несколько месяцев тому ко мне обратился некий молодой человек, представившийся секретарем Дарьи Вацлавовны Скужацкой. Я выставила его из дому. Я не хотела больше иметь ничего общего с этой семейкой.

– Но он вернулся?

Кофе почти остыл, лед – растаял, а свежие ломтики лимона начали подсыхать. И вправду следует поторопиться, Герману не хотелось бы оставлять квартиру без присмотра надолго.

– Да, вернулся. И возвращался до тех пор, пока я не согласилась его выслушать. Дарья Вацлавовна желала перед смертью познакомиться со своей внучатой племянницей, внучкой единокровного брата, Сергея Вацлавовича, – теперь она излагала факты сухо, быстро и по-канцелярски точно. – Но знакомство это должно происходить без оглашения родственной связи и по возможности случайным образом. Был предложен вариант с квартирой, которая стала своеобразным авансом.

– И вы решили попробовать?

– Почему нет? Леночке давно хотелось самостоятельной жизни, вероятно, я была слишком требовательна к ней, подавляла девочку авторитетом. Характер такой. А вариант выглядел вполне приемлемым, кроме того, старая карга богата, а Леночка имеет право на наследство. И не надо смотреть с таким укором, можно подумать, вы держитесь рядом с Дашкой сугубо из филантропии. Вы тоже целитесь на наследство, только... еще никому не удавалось ее перехитрить. Будьте осторожны. И оставьте Леночку в покое, эта партия не про вас.

– Учту, – пообещал Герман. – Только, Софья Евгеньевна, вы ведь тоже не всегда были... такой.

– Не всегда.

– А еще вы не сказали, почему взяли на воспитание чужого ребенка.

Секундная пауза и несколько морщинок, вдруг появившихся в уголках глаз. Виноватая улыбка.

– Сделка, – сказала Софья Евгеньевна, подымаясь. – Когда Сержу понадобилось избавиться от надоевшего ребенка, он вспомнил о том, что у брата его имелась жена, а у ее родителей – проблемы со здоровьем. Он предложил помогать деньгами, я согласилась. Я думаю, что это был подарок такой, от бога или от судьбы – не так и важно, главное, что я не ошиблась, принимая. Знаете, ведь принимать подарки нужно очень осторожно.

– Подождите! – взмолился Герман. – Еще минута, пожалуйста. Вы были женой Милослава?

– Да.

– И развелись?

– Да.

– Почему?

– А вы еще не в курсе? Он – убийца. Он отравил мачеху, женщину, которая по маминым словам, его вырастила и воспитала, из-за квартиры. К слову, в ней он до сих пор и живет.

– Его посадили?

– Как вы догадливы, – не удержалась Софья Евгеньевна. – Конечно, его посадили. Десять лет строгого, но вернулся он, кажется, позже. И пусть говорят, что Милка изменился – не верьте, такая же мразь, как был. Он, когда объявился, угрожать мне начал, потом отстал, видно, подкрутили гайки. И это закономерно. Но о делах тех вы лучше Дарью порасспрашивайте, ей будет что рассказать, вопрос – захочет ли она говорить.

Завадина-Симонова оказалась права, разговаривать Императрица отказалась наотрез, более того, она потребовала прекратить копаться в прошлом, только как-то неуверенно, словно не до конца понимая, что делает.

А к вечеру снова дождь начался, и Леночка, заговорившая было о том, чтобы вернуться к себе, вдруг притихла.

Брат

Этот день прошел спокойно, и следующий тоже. Зарядившие дожди привнесли в окружающий мир холод и сырость, которая проникала в подъезды, в коридоры, в квартиры, напоминая о непременной осени. Но осенью-то хоть отопление есть, а сейчас, летом, дожди и холод были совсем неуместны, и Милослав отчаянно мерз.

Отсыревшая постель, потеки на стенах в ванной, вечная лужа на подоконнике, вздувшийся паркет, пузыри штукатурки. Сейчас, после посещения пятой квартиры собственная нищета и убогость были еще более заметны.

Он заслуживает лучшего, он даже знает, как получить это. Нужно лишь решиться...

И он пытался, настраивался, сидел у окна, вглядываясь в сизо-свинцовую муть, расплывавшуюся за стеклом, она искажала формы и цвета, превращая тот, застекольный мир в сюрреалистическое подобие реального.

В реальном для Милочки не было места. Сейчас, глядя на дождь, он снова оживлял воспоминания, собирал обиды. Теперь их было гораздо больше, чем прежде, и в каждой из них, косвенно ли, прямо ли, но виновата была Дашка.

Это она убила Желлочку и подставила его, она обрекла на унижение и муку.

Сколько он тогда вынес! Сначала следствие, допросы, его непонимание и память, в которой все смешалось. Унизительный развод, суд, тюрьма, показавшаяся адом. Грань мира, грань его, Милочкиной, жизни, когда он сидел и думал, как бы покончить с собой – повеситься или по вене полоснуть.

Смирение. Привычка. Изменение всего и вся вокруг. Нет, ад не стал раем, а человекообразные твари, с которыми доводилось делить жизнь там, не превратились в людей, скорее уж Милочка сумел приспособиться и выжить.

Сначала он мечтал о мести, в мельчайших деталях рисуя свой триумф, а главное – унижение. Дашка, Серж, Сонька, посмевшая бросить его, хотя обещала любить. Он собирался мстить всем, жестоко и беспощадно, нанося удары точные, болезненные, но не смертельные. Однако жизнь снова все перевернула.

Каким образом Сержу удалось узнать его тайну, Милослав до сих пор и не понял, списал произошедшее на связи брата. Но факт оставался фактом: его посадили на цепь страха, лишили возможности мстить, обезопасили.

А потом Серж передал секрет Дашке. А та... та сумеет распорядиться.

Ну и пускай! Сколько лет прошло, а он все еще боится. Чего? Умерли все... или сроки давности вышли. Да, именно так, нечего дрожать, он просто слишком привык жить в ожидании.

И снова телефон, на этот раз сотовый. Номер незнакомый. Но Милочка больше не боится – ему снова удалось изменить себя:

– Да? – он подумал, что надо бы сменить трубку, а то старая уже тяжеловатая да исцарапанная.

– Здравствуйте! А могу я услышать Милослава Вацлавовича Скужацкого? – тонкий девичий голосок был полон такой неподдельной радости, что Милочка поневоле улыбнулся.

– Можете. Это я.

– Тогда вам просили передать привет. От Жихаря. Да... погодите минутку, вот, сейчас. Ага. Привет Милка. Встречай. Сегодня в девять на Сторожинке. Поговорим, – девушка запнулась, где-то рядом раздался шепот, шелест, звук стекла, сталкивающегося со стеклом, шум проезжающей мимо машины.

– До свиданья, – попрощалась незнакомка.

Милослав не ответил. Милослав стоял с закрытыми глазами, прижимая трубку к груди. Сердце вдруг налилось свинцом.

Зря, зря он решил, что прошлое мертво...

Гений

Небо полыхало. Громадины туч, сталкиваясь друг с другом, рождали молнии. И вспыхивала ослепительная белизна, и таяла, сменяясь предзакатным кроваво-алым цветом и робкой синевой, которая тут же сгорала до угольно-черного.

Вельский стоял на балконе, отделенный от безумства стихии лишь хрупкой преградой из стекла да пластика. И раскаты грома вызывали ужас, и молнии казались опасно-близкими, и ночь – безумной, предвещающей беду, подходящей для зла.

– Я смотрю на вас! – сказал Вельский, дрожа всем телом. – Я выше вас!

Горели окна пятиэтажек, мелькали в пятнах фонарей суетливые тени, не то еще человеческие, не то уже демонические, явившиеся своими глазами узреть то, чему суждено свершиться.

Но еще немного времени, еще секунда наслаждения тем, что судьба мира в его руках. Еще... еще громовой раскат, оглушительный, встряхнувший дом от крыши до фундамента, прокатившийся по телу разрушительным звуком.

– Я слышу! Я иду! – голос Вельского потонул в шуме летнего ливня, но ему было все равно.

Выйти в коридор, обуться, кое-как запихав шнурки в ботинки, напялить пиджак, кургузый и мятый, висевший здесь уже давно. Нацепить кепку. Сжать топор. Он готов... он исполнит то, что предназначено.

Поворот ключа, открытая дверь, еще один раскат и вспышка молнии. Темнота.

Темнота?

Да! Это знак. Благословение. Указание правильности пути, и теперь он точно не отступит.

Вельский вышел на лестницу, сжимая топор обеими руками. Ладони вспотели, шея зудела и во рту поселилась характерная сухость, появляющаяся после длительной попойки. Лестница уходила вниз и вверх, но из темноты проступали лишь первые несколько ступенек, прикрытых дорожкой. Слабые отблески лунного света скорее сгущали, чем разгоняли сумерки.

Было страшно.

Было прекрасно. Колотилось сердце, бурлила кровь, и только замерзшие пальцы покалывало, точно иглами.

Где-то высоко вверху скрипнула дверь, выпуская свет и голос, но Вельский не разобрал ни слова да и человека не узнал. Но остановился, вжимаясь в стену, замер то ли в испуге, то ли в предвкушении. Скоро уже, совсем скоро.

Дверь хлопнула и внизу, совсем рядом. Шелест, шорох складываемого зонта.

– Да... да, дорогой, ну а что я могу сделать? Интерес? Ну естественно, у старухи есть какой-то интерес, знать бы еще какой. А что Герман? Да он просто лох, которого Императрица на цепь посадила и при себе держит. Даже странно, что он купился на обещания... ну будет видно, не торопись, все идет по плану. Главное действовать аккуратно. Что с моим? Да дрыхнет, небось, скотина... ну я тебе сразу говорила, что единственное, на что он способен – упиться до белой горячки. Не волнуйся, это даже на руку, кто поверит алкоголику? Вот и я о том же. Нет, солнышко, приезжать не надо, ты же сам говорил... ничего, я сама справлюсь. И да, милый, я тоже очень сильно тебя люблю. Целую.

Вельский окаменел. Этот голос, эти интонации с грассирующим «р» и шипяще-змеиным «с», с переходами от нежного мурлыканья до предвещающих взрыв и истерику ноток. Этот голос не мог быть здесь!

Или мог? Она пришла! За ним пришла, чтобы упрекнуть, ткнуть в лицо его беспомощностью, посмеяться, как делала это всю жизнь. Стерва! Даже после смерти не оставит его в покое.

А была ли смерть?

Не было! Ничего не было! Догадка ослепила и обездвижила. И только новый раскат грома, в котором Вельскому почудились отголоски демонического смеха, вернул способность думать.

Женька не умирала. Женька-стерва-тварь-паразитка-дура жива. Она обманула его, она смеялась над ним, она звонила, а потом, когда он сидел на кухне полумертвый от страха и унижения, хохотала где-то там, далеко или рядом, не суть важно. Главное, что она смеялась. И любовник ее тоже.

Все они!

Ничего, он еще покажет, он еще отомстит, он превратит смех в слезы.

Вельский сжал топор. Приподняв, закинул на плечо. Осторожно, стараясь не нарушить тишину подъезда неосторожным звуком, спустился на ступеньку. И еще на одну.

Тишина.

Почему она там стоит? Кого ждет? Услышала? Почувствовала незримое приближение смерти? На этот раз все будет по-настоящему.

Глухой стук каблуков о прикрытые ковром ступени. Бормотание. Вздох. Свет, слабый, с экрана мобильного телефона, но все же заставивший замереть, затаив дыхание. Жертва не должна услышать охотника.

Жертва приближалась. Вот она... и еще немного... он узнал длинный плащ с нарочито широкими рукавами и белой оторочкой по воротнику. И завязанные в узел волосы, и запах духов, пусть размытый дождем, но знакомый, с нотами имбиря и сандала.

Когда расстояние сократилось до трех ступенек, Вельский вышел из темноты и громко, грозно сказал:

– Ну, здравствуй, дорогая!

Она отшатнулась. Жаль, что лица не разглядеть, а ему хотелось бы увидеть ужас и раскаяние за все, что она с ним сделала.

– Страшно? Да, пусть теперь будет страшно тебе... – он наступал нарочито медленно и топор приподнял, демонстрируя. – Ты же мертва, призрак, а призраку ничего не будет, если я убью его еще раз. Вот так...

Он замахнулся и зажмурился. Медлил. И только когда Женька, слабо вскрикнув, толкнула в грудь, вместе с тем пнув в коленку, Вельский пошатнулся и, не глядя, опустил топор. Лезвие с глухим звуком вошло во что-то твердое и застряло.

А он, не открывая глаз, разжал руки и поскакал вниз, перепрыгивая через ступеньки, грохоча и плача.

Не хотел он убивать! Но сделал, сумел, отомстил... почему так плохо-то?

* * *

Милочка пришел в квартиру с коричневым чемоданом, курткой с продранными рукавами, коробкой из-под обуви и пятью баночками боярышниковой настойки. Все пять он опрокинул сначала в кружку, потом в желудок.

И ведь за сердце не боится, гаденыш.

– Че смотришь? – Милочка заглянул под крышку, понюхав суп, скривился. – Скис.

– Свари свежий, – Дашка давила в себе злость. Нужно быть осторожной, дружелюбной, нужно все сделать как можно быстрее. А боярышник... хорошо, она не станет выкидывать эти баночки. Пять – это много.

За два дня количество баночек выросло втрое. Дашка, преодолевая брезгливость, выуживала их из мусорного ведра и складывала в нижний ящик шкафа. Тот стоял в Милочкиной комнате, но поскольку ящик был без ручки, Милочка в жизни не стал бы возиться, открывая его гвоздем.

Впрочем, ручка у Даши тоже имелась. Она приделает ее позже.

Спустя недели две по дому пронесся слух, который менялся от квартиры к квартире, обрастая все новыми и новыми подробностями. И если факты поначалу были хоть более-менее достоверными, то уже к вечеру они извратились, в совокупности своей создавая историю жуткую и завораживающую.

Милослав Скужацкий убил мачеху.

– А от завсегда гаденышем был, – гневно бряцала кастрюлями Клавка, и молоко на плите вскипало желтоватой пенкой. – От Дашка – хорошая девка, жалостливая. За мачехой-то вона сколько лет глядела, хотя ж никто и не обязывал. И дальше б глядела, только ж этот ирод приперся. Ну да, приняла и приписала, так сестра ж, и жалостливая, говорю...

– Ну да, добрая девочка, не то что родственники ее, – шептала Манька, отводя глаза. И стыдно ей было, что зятя выгнала, и страшно – а ну когда б он ее потравить вздумал? Из мести? И еще не по себе слегка – что остальные скажут? – Добрая и вежливая всегда была. И да, давно переехала жить, годиков пять как. Чего-то у них там с братухой не заладилось, та-то фифа, известно, а Дашка – скромненькая, тихенькая... ох, а когда б и ее...

– Милослав? Отравить? – Серж был хмур и зол, но больше оттого, что выходка эта предвещала неприятности, чем от беспокойства за брата. – Помилуйте, у него мозгов на сложный план не хватит. Что он ей подсунул? Крысиный яд? В банке от боярышника? Тогда, пожалуй, нет. Вы не поймите превратно, я не думаю, что мой брат способен на преступление, но говорите нашли два десятка аналогичных баночек? Он выпивает, да, об этом я знал, пытался воздействовать, но увы... И пакет с ядом? А откуда он... ах дворником работал, выдавали для борьбы с грызунами. Ну простите, я вряд ли чем могу помочь. Дарья? Она точно ни при чем, моя сестра не глупа, если бы она и вздумала травить Анжелу, то сделала бы это иначе. Она же у нас медик, с ядами работает. Нет, нет, я точно не знаю. Подайте запрос – вам ответят. Извините, помог, чем сумел.

И только Милочка все отрицал, клялся, что не виноват, что в жизни не стал бы, а разговоры его про квартиру – глупость и вообще с пьяных глаз, а кому по пьяни-то верить можно? И яд он не знает откуда, и банки эти... Но его слова ничего не изменили. Был суд, был приговор, на удивление мягкий – Серж не кинул брата, – и долгие годы Дашкиного спокойствия.

Наконец, она могла заняться наукой.

* * *

Звонок в дверь раздался в четверть первого, когда Дашка, отложив расчеты, которые все равно не ладились, решила отправиться спать.

– Привет. Можно поговорить? – На пороге стоял Серж. Дашка кивнула. Она не ощущала ни смятения, ни растерянности, ни даже удивления, более того, она ждала этого визита сразу после суда, но прошел месяц, другой, третий...

– Здесь все по-прежнему, – сказал он, оглядываясь.

Ну да, а чего он ждал? Перемен в одночасье? Это он изменился, постарел, обрюзг, раздался в талии и оттого казался уже в плечах. Три подбородка спереди, три складки под затылком сзади, выпяченная губа, и ранние залысины.

– На кухню проходи, – велела Дашка. Смутилась вдруг – она уже давно не разговаривала с ним. Случайные встречи в подъезде. Вежливые вопросы. Вежливые ответы. Неискреннее приглашение зайти в гости и привычная отговорка про занятость. – Чай будешь?

– Спасибо, нет. Поздно, и не засну потом.

– Ну как знаешь. – Убрав блокнот – вот он, оказывается, где – и отогнав несвоевременную мысль о том, что при расчете следовало обращать внимание не только на количество сокращений и интенсивность, но и на ритмичность, Дашка села на табурет.

– Дарья, мне кажется, что мы должны серьезно поговорить. То, что случилось с Милославом, закономерно, но... нелогично. И да, это я помог ему, воспользовался кой-какими старыми связями. И сделал это отнюдь не потому, что так уж люблю родственника.

И снова нет страха, а надо бы, ведь Серж не просто пришел сказать, это он бы сделал раньше. Нет, ему нужно что-то. И Даша догадывалась, что именно.

– Я тебя понимаю. Нет, действительно понимаю, ведь тебе пришлось тяжело, – ногтем большого пальца он скреб обручальное кольцо, точно желая счистить одному ему видимую грязь. – Я был неправ, когда взвалил на тебя то, что должен был делать сам. И эти сокровища...

Первая иголочка страха, лед возле сердца – ни вдохнуть, ни выдохнуть, малейшее движение, и она прорвет тонкую сумку перикарда и воткнется в мышцу.

А скажут – сердечный приступ.

– Их на самом деле уже не существует, – печально добавил Серж, глядя поверх очков. Нет, не обманешь, он ведь не верит, что их не существует, он просто пытается понять – удалось ли найти.

– Да, я уверен, что мамины драгоценности потеряны навсегда. Она их продала или отдала, или вообще потеряла... что ждать от сумасшедшей?

Снова пауза и еще один взгляд.

– Но ты потратила на поиски несколько лет жизни, поссорилась со мной, обрекла себя на существование в одной квартире с безумицей, но когда к ней добавился буйный алкоголик – не выдержала. Нет, Даша, не бойся, я не буду тебе вредить. Я поэтому пришел.

И вовсе не поэтому, а потому, что ее решение подтолкнуло и его.

В пятой квартире часто ссорятся, об этом говорят шепотом, осторожно, но говорят.

Взглядом ли она себя выдала, неловким движением или равнодушием, за которым тщательно прятала остатки эмоций, но Серж вдруг подался назад, ударившись о холодильник, выругался так, что Дашка покраснела, и совсем другим голосом сказал:

– Только не отрицай, что ты к этому руку не приложила? Дашка, я тебя знаю... а еще знаю, чем вы там занимаетесь. Новое лекарство, верно? Для сердца... Дашка, ты должна мне помочь!

И Дашка помогла. Спустя месяц Серж стал вдовцом, а во второй квартире сделали ремонт.

– Горе сближает, – решили соседи, глядя на разом потеплевшие отношения брата и сестры.

И это было правдой.

Леночка

Свет погас, когда Леночка принимала душ. Она как раз смыла пену, вышла из кабинки и, укутавшись в огромное, мягкое полотенце, принялась разглядывать себя в зеркале. Раскрасневшаяся, она казалась себе обыкновенной, простоватой и чем-то напоминающей бодрых девиц, которых рисуют на пачках с молоком. Мокрые волосы завивались мелким бесом, на бровях блестела вода, щеки алели здоровым румянцем, и на шее, и на плечах проступали веснушки.

Собственное отражение удручало, и Леночка подумала, что хорошо бы вообще его не видеть. Тотчас же, словно спеша исполнить невысказанное желание, лампочка мигнула раз-другой и погасла.

– Мамочки, – сказала Леночка, на всякий случай уцепившись за край умывальника. И совершенно растерялась: ванная комната была огромной, пол – скользким, а в какой стороне находится дверь, Леночка забыла.

Справа? Там, кажется, ванна стоит. Или ванна слева? А стойка с полотенцами и халатами где? И туалетный столик, нехорошо будет споткнуться о него. Ко всему столик стеклянный и, споткнувшись, Леночка вполне может его разбить.

К счастью, растерянность ее была недолгой, потому как в дверь постучали.

– Лена? С тобой все в порядке?

– Да! – не слишком уверенно ответила она, сделав первый шаг в темноту. Заодно и полотенце поплотнее закрутила. Халат бы найти, но если начнет искать, то точно дверь потеряет.

...тише, тише, глупенькая мышка, кошка рядом, кошка слышит. Шелест листьев за окном, тень крадется в спящий дом, нужно лишь закрыть глаза...

Нельзя, нельзя закрывать! Случится что-то страшное, пахнущее ландышами и корицей, и капелькой лимона... лимонный сок и яичный белок, отбеливающая смесь для кожи, застывающая на лице тончайшей пленкой, которая, высыхая, превращается в плотную маску, а та трескается и сползает с кожи лохмотьями.

Страшно.

Особенно в полумраке, когда вместо яркого света – круглый шар ночника на подставке и круглая же луна за окном.

Опять? Это не ее воспоминания, чужие, которых Леночка знать не желает. Она кинулась туда, где теоретически находилась дверь, налетела с разбегу на столик, упала со звоном, грохотом и закричала от боли.

– Лена? Лена открой! – Герман стучал в дверь, совсем рядом.

– Я... я в порядке! Я на столик наткнулась! Я... я сейчас.

Чуть позже, сидя на кухне возле умывальника, она держала в руках граненый стакан со свечой и морщилась от прикосновений пропитанной перекисью ваты.

– Зашить надо, – сказал Герман, прилаживая самодельную повязку. – И проверить, чтобы стекла не осталось.

Леночка мотнула головой и закусила губу.

– Ну и зря, воспалиться может.

Ну и пусть. Сейчас ею двигала не логика, а детское упрямство, неосознанное, нечувствительное к доводам и объяснением, основанное на алогичном желании быть здесь. И понятие «здесь» включало и кухню, в темноте кажущуюся необъятной, и эту странную квартиру, и этот дом, и – данный факт Леночка воспринимала с обреченным смирением – Германа. Еще, пожалуй, можно было бы включить и свечу в подстаканнике, и грозу за окном, далекую и потому нестрашную, и даже боль от полученных порезов.

– А она спит? – спросила Леночка шепотом.

– Императрица? Нет, не спит. У себя. На дождь смотрит, – он ножом вспорол бинт, разделяя на две части, обернув которые вокруг лодыжки, завязал плотным узлом. – Она любит дождь.

– Почему?

– Почему любит? Откуда ж мне знать.

– Нет, почему ты ее Императрицей называешь? – Леночка поставила стакан на стол и подумала, что совсем скоро свет дадут, а значит, придется задуть свечу, и факт этот ее огорчил почти до слез.

– Ну... это долго. И вряд ли интересно.

– Интересно. Смотри, она – Императрица, ты – наследник, будущий император, ведь так получается?

– Не так, – он поднялся и, сложив бинт, перекись и вату в аптечку, спрятал ее в один из кухонных ящиков. – Она – императрица, это да, а вот мне императором точно не быть. Физиономией не вышел. Дарья Вацлавовна – человек специфический... мягко говоря. И я не только о характере, с биографией у нее тоже далеко не все так ажурно, как с виду кажется. Вообще Императрицей ее один человек назвал, мой... знакомый, которому в свое время случалось прибегать к ее услугам.

– Каким? – боль в ноге утихала, а любопытство, наоборот, росло. Больше всего Леночка опасалась сейчас, что Герман замолчит, отделается шуткой или вовсе велит к себе идти. Но он только хмыкнул и сказал неопределенно:

– Разным. В некоторые подробности лучше не вникать. Тот мой знакомый погиб в конце девяностых, правда, до того на тот свет отправились многие из его друзей, причем в большинстве своем в виду причин заурядных. Инфаркт, инсульт, эмболия...

Слова с едким больничным привкусом, с запахом хвои и свечей, с призраком чего-то плохого, такого, к чему Леночке и вправду не хотелось приближаться.

– Она – медик, не хирург, но ученый, кандидат наук, докторскую защитить вот не успела, но говорит, что не жалеет, что ей и без докторской работы хватило. Специалист по сердечно-сосудистым... лекарство разрабатывала.

Леночка кивнула и замерла, потому что вдруг поняла, о каких таких подробностях предупреждал Герман. И лекарство, неизвестное, может быть даже полезное, способное спасти многие и многие жизни, вдруг представилось в виде склянки с нарисованными на крышке черепом да костями.

Инфаркт, инсульт, эмболия, лекарство – цепочка становилась длиннее, а знания, пусть случайные и здорово попахивающие сплетнями – опаснее. А Герман и не думал останавливаться.

– Слухи в свое время разные ходили, и что она на контору работает, и что крышует ее чуть ли не Кремль, и что на самом деле она только притворяется немощной старухой, чтобы спрятаться от ЦРУ...

– Да?

– Нет. Ерунда все. Выдумки. На самом деле она всегда сама по себе была, но удачно поймала момент, пришлась ко двору, сумела подняться, а потом и выйти вовремя. А те, кто считал себя круче, сильнее и уж точно здоровее, на кладбище теперь. Ее это забавляет.

– А тебя?

– А меня, если честно, пугает, – признался Герман и, подняв Леночку, пересадил на табурет. – Жжется?

– Неа. Все хорошо, – она потрогала повязку, на которой уже проступило темно-красное пятно крови, и спросила: – Ты ее боишься?

– Не знаю даже. Может, ее. Может, себя. А то мало ли, вдруг и вправду императором стану... знаешь, как это бывает? Один дракон сменяет другого на страже сокровищ. – Его выражение лица, задумчивое, даже мечтательное, было настолько нехарактерно, что Леночка проглотила вопрос, уже готовый сорваться с языка. Герман же, сев на край стола, повернулся к окну и сказал:

– В этой истории много драконов. Скажем, жил в девятнадцатом веке Сын Неба и Дракон, китайский император Сянфэн. Неплохо жил, в отличие от большинства подданных, впрочем, их он и не видел, поскольку Запретный город покидал редко, ну и сама понимаешь, совсем не для того, чтобы инспектировать земли. Императору хватало развлечений, благо, наложниц ко двору каждый год поставляли. И вот однажды в их число попала маньчжурская девочка из знатной, но обедневшей семьи.

На сказку похоже, только вот Леночка слишком взрослая, чтобы сказки слушать, а Герман не похож на человека, который станет их рассказывать. Но за окном дождь, гром и молнии, в квартире темнота, в стакане свеча, и история из далекого прошлого кажется уместной.

– У девушки только и было, что красивое имя и хороший голос, ну еще, пожалуй, амбиции и ум. Не тот, который мудрость, но тот, который потом назовут бабской хитростью. Орхидея, а ее звали Ланьэр, что значит Орхидея, – пояснил Герман, – с самого начала решила добиться если не трона, то власти. Она не побоялась сбегать из дворца, чтобы брать уроки у знаменитой гейши, подкупить евнухов, чтобы те закрыли на ее проделки глаза, и носильщиков, которые носили императора по саду наслаждений. Ей хватило одной встречи, чтобы попасть в святая святых – покои Сына Неба, и одной ночи, чтобы надолго в них прописаться.

Теперь Герман говорил с явной иронией, только не понятно было, на кого она направлена, на девушку-орхидею, на саму историю или на Леночку, которая сидела и слушала, затаив дыхание.

– Постепенно она приручил императора, стала второй после законной супруги, которую, как понимаешь, ненавидела от всего сердца. Та отвечала тем же, однажды даже избила Орхидею, правда, уже не Орхидею, а Цыси, драгоценную императорскую любовницу. И не улыбайся, это титул такой.

– Врешь!

– Нисколько. Клянусь, – Герман поднял вверх два пальца. – Чтоб мне провалится, если не так. Титул. Впрочем, еще немного и он бы не спас Цыси от смерти. Орхидея ведь ядовитой оказалась, и в самом прямом смысле слова... Ланьэр неплохо разбиралась в травах и минералах, сама составляла яды, и сама же их применяла против конкуренток. Вот так в императорском гареме случилась небольшая эпидемия, унесшая жизни многих истинно китайских красавиц. Императора это рассердило, императрицу – тем паче, и не избежать Орхидее казни, если бы не одно обстоятельство.

– Какое? – Леночка послушно заполнила возникшую паузу вопросом.

– Беременность. Поскольку детей у Дракона не имелось, Цыси мигом превратилась в фигуру государственного значения. Естественно, ни о какой казни и речи быть не могло. Кто осмелился бы причинить вред матери будущего императора? Хотя с беременностью тоже не все понятно. Наша-то утверждает, что детей у Сянфэна быть не могло, он давно уже сидел на опиуме, ко всему был сифилитиком... да и Цыси не являла собой пример идеальной матери. Так или иначе на свет появился мальчик, Тунчжи, будущий император. Ты не устала еще слушать?

– Нет. Мне интересно. Правда, интересно.

Снова эта непонятная усмешка, а Леночка ведь не солгала, ей на самом деле было очень интересно, более того, история, которую рассказывал Герман, порождала странное ощущение. Нет, она не была знакома, но в то же время... Имена и события были близки, как если бы ей случалось уже слышать все это, но очень давно.

– Мать будущего императора сама стала императрицей, но Западного дворца, тогда как законная супруга Сянфэна титуловалась Великой Императрицей Восточного, и снова стояла на ступень выше. Впрочем, у Цыси имелись планы на этот счет. Сначала умер Сянфэн. Переправляясь через реку, он нечаянно выпал из лодки, заболел и... – Герман начертил в воздухе крест. – Перед смертью, правда, он издал указ о том, что дарует Цыси смерть, только вот та вновь сумела ускользнуть, слишком мягка и добра оказалась соперница, за что и поплатилась.

– Она тоже?

– И она, и Тунчжи, который вздумал было выйти из-под опеки матери, и супруга его, фактически уморившая голодом и себя, и нерожденного ребенка. Потом настал черед некоторых неудобных лиц из свиты, а наследником был провозглашен племянник Цыси, или, если верить некоторым источникам, ее родной сын, отданный на воспитание. Может, и вправду родной, кто знает? Факт, что Гуансюй остался жить после открытого мятежа, но девушку, которую он любил, по приказу Цыси завернули в ковер и бросили в колодец.

– Какой ужас! – Леночка представила и... и едва не рухнула в пыльную темноту очередного воспоминания. Оно мелькнуло, не молнией, но скорее тьмой, ужасом и пережитой когда-то болью, но тут же погасло, развеялось, отступив перед теплом свечи, от которой еще оставался огарок высотой сантиметров в пять или шесть.

– Ужас, – согласился Герман. – Цыси правила страной более сорока трех лет, разрушив то, что еще не было разрушено. Восстания и бунты, кровавые мятежи, войны... мраморный корабль, на который ушли деньги, предназначенные для флота, а сам он был упразднен за ненадобностью. Роскошные наряды, балы, увеселения. Электричество, проведенное во дворец тайно. Велосипед, на который она решилась сесть в возрасте более чем преклонном. Ядовитые подарки тем, кто неугоден, или просто развлечения ради. В конце концов, болезнь, предчувствие скорой смерти и последний приказ. Гуансюй не получил наследства. Еще бы двадцать четыре часа, даже меньше, и он стал бы императором, но... по официальной версии – сердечный приступ, правда, мало кто ей верит. С другой стороны, смерть избавила его от судьбы стать последним императором Китая.

Герман встал, слишком резко, так, что Леночка невольно отшатнулась и едва не упала с табуретки.

– Осторожнее, – с укором сказал Герман. – Хватит на сегодня травм.

– А... а откуда ты все это знаешь? Ну про императрицу, про императора, про Китай, – Леночка тоже встала, ногу тотчас обожгло, точно крапивой. Может, стоит таблетку попросить? Но тогда Герман снова про врача заговорит.

– От нее, – он кивнул в сторону двери. – Дарья Вацлавовна любит рассказывать. Ну и сам кое-что почитал, чтоб знать. Она ж себя считает второй Цыси. Подарок, предопределивший судьбу... только ты не слушай. И не бойся. Я присматриваю за ней, и потому тут безопасно. А скоро и в остальном разберусь.

– В чем?

– Когда разберусь, тогда скажу. Спать иди. Сама сможешь? Или помочь?

Не дожидаясь ответа, Герман обнял ее, пробурчав при этом что-то совсем уж неразборчивое, но вогнавшее Леночку в краску, и потянул в коридор.

– А они и вправду похожи, – сказал он шепотом. – Только не потому, что обе в ядах разбираются, а потому, что драконихи по натуре, до последнего свое стерегут.

– Ты не похож на дракона, – также шепотом ответила Леночка, вглядываясь в черноту коридора. Жутко здесь, и в комнате тоже, а потому хотелось потянуть разговор, откладывая обязательное расставание на пороге комнаты и еще немного, хотя бы минуту, побыть вместе, побыть в безопасности.

– А поначалу никто не похож. Драконами не рождаются.

Герман протянул стакан со свечей и громко уже, деловито добавил.

– Сиди, пойду гляну, что там с пробками.

И в этот момент раздался истошный женский крик.

Наследник

– Не уходи! – Леночка вцепилась в руку. – Пожалуйста, мне страшно.

Она не лгала, на лице ее отражался такой неподдельный ужас, что Герман и вправду испытал желание остаться, утешить, успокоить, уверить, что пока он здесь, все будет в порядке.

Вместо этого он решительно разжал Леночкины пальчики и свечу забрал, велев напоследок:

– Сиди в комнате.

Больше не кричали, более того, в подъезде установилась такая тишина, что слышен был и шелест дождя, и раскаты грома, уже далекие и нестрашные, и радостная мелодия, доносящаяся из-за двери.

Герман решительно нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока дверь не открылась. На пороге возник сонный, взъерошенный Шурочка.

– Что?

– Вы слышали? – Герман поднял свечу повыше. Слабый огонек, однако, позволил рассмотреть и халат, наброшенный поверх коротких джинсовых шорт, совершенно не вязавшихся с обычными Шурочкиными предпочтениями, равно как и белая майка, сетку на волосах и растоптанные тапочки.

– Что слышал? – спросил Шурочка, зевнув. – Я ничего не слышал. Я спал.

А музыка за дверью стала громче, и мелодия сменилась, веселая такая. Интересно, откуда она? Света ведь нет.

– Крик громкий был.

– Я снотворное принимаю, – Шурочка попытался было закрыть дверь. – Знаете, совсем плохо со сном... сегодня две таблетки даже. Я ничего не слышал!

Он нервничал и врал, неумело, явно, и музыка выдавала его с головой. Герман решительно оттолкнул Шурочку и вошел в квартиру.

Темно. Пахнет корицей, сдобой, коньяком и сигаретами.

– Что вы себе позволяете? Вы сошли с ума, вы...

Музыка доносилась из крошечного плеера, лежавшего на столике между несколькими свечами, бутылкой вина, бокалами, пепельницей, в которой дымилась сигарета, коробкой конфет и чахлой розочкой в граненом стакане. Хозяйка плеера – Герман сразу решил, что эта розовая игрушка не может принадлежать Шурочке – сидела на диване, закинув ножки на пирамидку из подушек. С виду ей было лет шестнадцать, может, больше, может, меньше – этого Герман не желал знать. Узенькое личико с нервными тонкими чертами, короткие темные волосы, тело неестественно худое и вызывающе-угловатое, дорогое белье и дешевые духи, заполонившие пространство комнаты.

Увидев Германа, девушка недовольно нахмурилась и заявила:

– Мы на двоих не договаривались!

– Я имею право! – взвизгнул Шурочка, обращаясь непонятно к кому. – Это моя частная жизнь!

– Да ради бога. Это она кричала?

– Нет, не она. Не знаю, кто! Уходите! Убирайтесь из моей квартиры! Оставьте же меня наконец в покое!

В этот момент вспыхнул свет, резкий и яркий, выбивший слезу и заставивший выругаться. Зато когда глаза приспособились, стало видно, что лет девице куда больше шестнадцати и сумерки ей к лицу. Лениво потянувшись к пепельнице, она взяла сигарету, затянулась и попросила:

– Милый, не траться на электричество...

Герман вышел на лестничную площадку. Все еще тихо, спокойно... вернуться? Леночка ждет и нервничает, но ведь кричали же.

Он спустился ниже, постучал в дверь к Вельским – не ответили. Приложив ухо к косяку, прислушался. Кажется, в квартире никого не было, но... или все же кто-то есть? Шаги? Показалось? Скрип? Снова показалось? Звуки слишком слабые, чтобы понять.

– Простите, – раздался сзади голос Милослава. – Дело, конечно, не мое, но все-таки, мне кажется, что нехорошо подслушивать.

– Вы слышали крик?

И тут же сам себе ответил: не слышал. Милослав был в синей куртке, которая на плечах, спине и груди почернела от воды, в джинсах, заляпанных грязью, и таких же кроссовках. В одной руке он сжимал зонт, в другой – телефон.

– Простите, но нет. Я вот только что... в магазин ходил, – зачем-то соврал он. – За хлебом.

Тут же, сообразив, насколько явна ложь, смутился и добавил.

– По делам, в общем. Крика не слышал. А вот перила испортили. Дашка расстроится, она к дому нежно, а тут такой вандализм. Не знаю, чем их... вы сами гляньте.

Герман глянул: на широких, в ладонь, дубовых перилах виднелась глубока рана, из которой торчали темные волоконца дерева. Милослав, спустившийся следом, задумчиво произнес:

– Ножом так не сделаешь, тут топором орудовали. И что странно, когда я уходил, этого еще не было.

– А когда вернулись, никого случайно не встретили? Допустим у подъезда?

– Нет. Но сами понимаете, я, во-первых, особо по сторонам не оглядывался, а во-вторых, ночь, дождь, видимость... а перил жаль. Вандалы.

Брат

И сволочи. Заставили его переться на ночь глядя в другой конец города, ждать почти час на остановке под проливным дождем, а потом, когда он, наконец, сообразил, что никто не придет, снова трястись со страху. Ведь не зря дернули, ведь понадобилось же это зачем-то. Зачем? Что его ждет в квартире? И не оттого ли, что страшно переступить порог, он торчит на лестнице?

– Простите, – Милочка решился и тронул Германа за плечо. – Вы не могли бы... в общем, такое дело, я хотел бы поговорить с вами.

– Сейчас?

– Ну... а почему нет? Все равно здесь вы больше ничего не сделаете, а у меня вот появились некоторые мысли.

А Герман проведя ладонью по перилам, точно пытаясь сгладить рану, медленно, выцеживая слова, сказал:

– Если только недолго.

Конечно, недолго. Милослав лишь убедится, что в квартире его не ждут, что там – безопасно.

Следы чужого присутствия он заметил сразу, еще в коридоре – след ботинка на коврике, сдвинутые в сторону туфли, упавший с вешалки пиджак.

– П-пройдемся в зал, – Милочка остановился перед дверью, пытаясь разглядеть, что внутри. Силуэт... женский? Мужской? Сквозь толстое, бугристое стекло не разобрать. Собравшись с силами, он нажал на ручку и любезно произнес:

– Проходите.

Герман вошел. Ничего не случилось. Ни выстрелов, ни криков, вообще ничего. Тогда Милослав и сам решился войти. В комнате многое изменилось: монитор вот разбили, уроды. И корпус компьютера разворотили, разбросав по ковру детали, вперемешку с блестящими обломками дисков. Ну а с люстры свисали плечики с ярко-алым, шелковым платьем.

– Г-господи, – Милослав схватился за грудь. – Г-господи, что...

И именно в этот момент, глядя на устроенный разгром, он отчетливо понял: дурят. Не Жихарь это, но кто-то, кто, как и Серж с Дашкой, докопались до тайны. Жихарь бы пулю подарил, веревку или мешок с камнями, но не платье.

Удивительно, но стало легче.

– Вам, наверное, стоит обратиться, – Герман осторожно ступал по ковру, под ногами слабо потрескивали обломки. Вот скоты, всю коллекцию уничтожили... все, что Милослав снимал в течение последнего года.

Или в этом дело? Не коробка нужна была, а коллекция? И не напугать, но уничтожить... что? Улику? Какую? В Лелиной квартире камер не стояло, но... но может, то убийство было не последним?

– Знаете, разговора, наверное, не получится, когда тут такое, – Милослав обвел комнату рукой. Теперь ему не терпелось выпроводить гостя и, оставшись наедине с собой, подумать. Хорошенько подумать.

И представить.

Пожалуй, вряд ли кто-то догадывался, насколько удивительной, возбуждающей и прекрасной может быть смерть. Естественно, если это чужая смерть.

И Милослав, закрыв за Германом дверь, суетливой трусцой вернулся в комнату, сдернул платье с плечиков и, скомкав, зарылся лицом. Платье великолепно пахло Женечкиными духами.

Гений

Он всю ночь бродил под дождем. Стремительно трезвея, мучаясь от холода и дурноты, он снова и снова прикладывался то к плоской фляжке, предусмотрительно сунутой в карман пиджака, то, когда та опустела, к купленной в переходе бутылке. Один глоток и сознание вновь растворялось в алкогольном тумане, и вот уже не раздражали мокрая одежда и развалившийся ботинок, который Вельский завязал шнурком – разуваться и переобуваться было неохота, – ни расползающиеся желтой крошкой сигареты, ни вывески, мигающие желтыми и синими болотными огнями, ни витрины, ни люди.

Прохожих было мало, город опустел, освободив улицы для бродячих собак и тех редких представителей рода человеческого, кому не сиделось дома. Вот рычащая тень на колесах и другая, притаившаяся в переулке: в туманном свете фар четко прорисовывались косые плети дождя. Вельский минут пять простоял под козырьком чужого подъезда, присматриваясь к машине, потом где-то рядом хлопнула дверь, и он, испугавшись невесть чего, снова выполз в темноту.

Это хождение было бессмысленным, как и многое другие, что он делал в жизни, во всяком случае теперь, перебирая все заново, с самого рождения, с детского сада, со школы и института – не литературного, а химико-промышленного, куда его запихнула мать, Вельский остро ощущал безнадежность и тоску по прожитым дням, а еще – собственную беспомощность. Он казался сам себе брошенным и никому не нужным, похожим вот на этого дворового пса, что, увязавшись в какой-то подворотне, уже где-то с час брел следом. Стоило обернуться, и пес застывал в напряженной позе, готовый не то к нападению, не то к бегству, иногда рычал, прижавши острые, волчьи уши к голове, а однажды даже завыл. И Вельский, достав из кармана размякший, крошащийся и пахнущий водой да табаком хлеб, кинул на землю.

– Жри, – сказал он собаке, а сам приложился к бутылке. – Или ты выпить? Демон! Демон по душу мою... в ад желаешь утащить? Нет, не выйдет... не выйдет! Я не боюсь тебя, демон!

Пес, отступив, оскалился. Кудлатая шерсть его намокла, обвисая длинными серыми патлами, сквозь которые проглядывала синеватая шкура, топорщился крупным гребнем позвоночник, выдавались полукружьями ребра, а на впалом брюхе виднелся свежий шрам.

– Нет, демон, – погрозил Вельский. – Я не боюсь тебя, ибо прав! Я прав!

Крик утонул в шелесте дождя, а пес замолк, подобрался к хлебной корке. Клацнули клыки, мелькнул розовый язык и Вельский расхохотался:

– Да, пусть вздрогнет ад! Пусть ужаснется небо, узрев мой гнев!

Смех перешел в кашель, и Аркадий едва не выронил бутылку. Ему было страшно. Ему было одиноко.

– Вот ты не зря за мною ходишь. Нет, не зря, – он снова побрел по улице, которая, выбравшись из лабиринта домов, полетела вдруг прямой линией, яркой и нарядной, совершенно не соответствующей настроению. Здесь машин было больше, и людей тоже, и не было в них той тоскливой обреченности, того терпения, с которым надлежало слабым беспомощным человеком принимать ночь и грозу. Грозы, впрочем, тоже не было. И выпивка заканчивалась, и ночь.

Остановившись у ларька, Вельский долго шарил по карманам, потом занемевшими пальцами раздирал слипшиеся купюры, потом унизительно и трусливо клянчил бутылку, а к ней зачем-то пачку печенья. Переплатил, кажется, втрое, сунув разноцветный денежный комок в узкую прорезь окошка, но это было не важно.

Хотелось апокалипсиса, разверстого неба, ужаса, грозы, ветра, который рвал бы улицу на части, задувая электрический свет фонарей, с корнями проводов выворачивая столбы из асфальта. А вместо этого по обочине потоки воды волочили разноцветные обертки, окурки, пустые пачки сигарет, редкие листья и даже чью-то перчатку.

– Мир погряз в мусоре, – назидательно заявил Вельский, присаживаясь в тени клена. Лавка была мокрой, брюки тоже, а из переполненной урны торчали горлышки пустых бутылок. Собака села рядом, она больше не казалась ни посланцем из ада, но и не была обычною. А может, Вельскому почти так же, как бури, хотелось прикоснуться к сверхъестественному.

– И ты мусор. И люди мусор. И вся жизнь – не более чем мусор. Пыль. Дунь и исчезнет с ладони мира.

Он разодрал пачку с печеньем и кинул сдобный квадрат. Пес сожрал.

– И я лишь прах от праха. Так стоит ли терзаться? Стоит ли отягощать свое существование иллюзией каких-то правил? Муки совести? Кому они нужны? Не тем ли убогим, что опасаются взглянуть правде в глаза?

Собака зевнула и, нерешительно вильнув обскубанным хвостом, подошла ближе.

– Я кажусь тебе скучным и нелепым? О да, это удел многих... многих, но не меня! – Вельский захохотал, как ему показалось, демонически, и эхо, поселившееся в темноте, исказило голос, прокатило звуки по мокрым улочкам. А пес шарахнулся в сторону.

– Но я тебе скажу! Я тебе скажу, что я – иной! Я убил ее! – Вельский ударил кулаком в грудь. – Я сумел, вот этими руками! Ты видишь кровь на них? Ты чувствуешь зло, которое идет за мной по следу? Ты осязаешь его? На вот...

На этот раз он бросил сразу пачку, свинтил крышку у бутылки и, припав к горлышку, принялся жадно глотать.

Минут через десять он уже спал, свернувшись клубком на лавочке, сунув руки под щеку и обняв бутылку, а огромная, лохматая дворняга сидела рядом, пристально наблюдая за человеком. Патруль, заглянувший во дворик ближе к утру, попытался было подойти к спящему, однако пес, поднявшись на длинные худые лапы, грозно оскалился, зарычал глухо, но громко, и люди отступили.

Впрочем, человек этого не слышал. Он очнулся, когда солнечный свет, пробиваясь сквозь прорехи туч, разрисовывал двор влажными красками, в которых был и стальной серый, и волглый темно-коричневый, с крапинами черноты, и нарядный алый, и желтый, и фиолетово-черный, прорезанный тонкими прожилочками синевы. Цвета плыли, мешались, плавно перетекая в запахи, такие же путанные и неотделимые друг от друга.

Вельский сел, обняв гудящую голову руками. К горлу волнами подкатывала тошнота, его знобило и крутило, заледеневшие ноги не чувствовались, пальцы, впрочем, тоже. Еще никогда ему не было настолько плохо. Рядом раздалось слабое ворчание, и на колени легла лобастая лысоватая голова с карими глазами и шрамом поперек лба.

– Т-ты... – Вельский хотел сказать «вон пошел», но из горла вырвался сдавленный стон. Дворняга, поднявшись на задние лапы, лизнула в щеку.

* * *

Дверь в квартиру была открыта, и Вельский обрадовался: не придется взламывать.

– Проходи, – велел он собаке, и та нерешительно, прижавшись тощим боком к стене, переступила порог. Втянула воздух, оскалилась и уши к голове прижала.

– Что? – отчего-то шепотом спросил Вельский. – Что не так?

Пес зарычал, но не на него, а на кого-то, кто находился там, в спальной или, быть может, в гостиной. Или в его, Вельского, кабинете.

– Пошли, – он положил руку на вздыбленный загривок, вцепившись пальцами во влажную, грязную шерсть, и прикосновение придало решимости.

Все-таки жаль, что мама не разрешала завести собаку.

– Пошли, – повторил Вельский и решительно сделал первый шаг. Второй. Скрипнула половица, хлопнула, закрываясь, дверь, и щелкнул замок, а пес, испугавшись звука, скакнул вперед, но остановился перед туалетом. Уперся всеми четырьмя лапами и зарычал.

– Что? Что там, Демон?

Дверь заперта на защелку и свет не горит.

– Ну ничего нету, все хорошо, слышишь? – Вельский говорил это скорее себе, чем собаке, и успокаивался. Нервная дрожь, охватившая его поначалу, утихла, а потом и вовсе сменилась дрожью мышечной, судорожной, рожденной мокрою одеждой, такими же мокрыми ботинками и ночью под открытым небом.

– Сейчас по быстрому в душ, потом чайку... – Вельский было решил, что выпьет совсем не чайку, но при мысли о водке в желудке заклокотало, забурлило, а к горлу скакнул комок тошноты, заставивший, позабыв про все опасения разом, рвануть дверь.

Стошнило на пол.

Женька сидела на унитазе, прислонившись спиной к стояку. Руки ее, сложенные на коленях, сжимали полотенце, подол платья задрался, обнажая резинку чулок и белую полоску кожи. Растрепанные волосы скрывали и лицо, и частью – рубленую рану. На полу, на светлой английской плитке, купленной с хорошей скидкой, лежал топор.

Собака завыла, а Вельский заплакал.

Как же так? Он не убивал ее! Не убивал! Но кто ему поверит?

* * *

На улице шел дождь, мелкий и озорной, он подернул стекло прозрачной пленкой, за которой плыли яркая весенняя зелень и синева безоблачного неба, и кусок радуги, скорее придуманный, чем увиденный. Но времени любоваться на разноцветную картинку, точно вынырнувшую из глубин калейдоскопа, не было.

Дашка последний раз глянула в зеркало, одернула пиджак, надела блестящие лаковые туфельки и, взяв с комода кожаный портфельчик, сама себе пожелала удачи.

Впрочем, она была почти спокойна: у нее все получится. У нее всегда все получалось, стоит захотеть и... и решиться.

Так и сейчас. Защита прошла гладко, банкет после защиты – еще лучше. И Дарья возвращалась домой в великолепном настроении. Впервые за долгое время она была если не довольна жизнью, то хотя бы полностью удовлетворена.

И даже перекрывший дорогу к подъезду грузовик показался лишь неудобной мелочью, Дарья с удовольствием прошла те несколько метров, что отделяли ее от служебной «Волги» до двери, и пахнущий черемухою дождь был в радость.

Ну а грузчики, пытавшиеся протащить в дверь массивное трюмо, вызвали лишь легкое недоумение, и то скорее неуклюжестью, чем фактом своего присутствия. Трюмо застряло, грузчики матерились, а дождь вдруг усилился.

– Дарья Вацлавовна, идите в машину, – крикнул шофер. – Я сейчас туточки разберуся!

Дарья отмахнулась, ничего страшного, она подождет. Она тысячу лет не стояла вот просто так, под дождем, не дышала цветущей черемухой, не ловила губами ледяные капли, не... не сделала столько всего!

– Ах, простите ради Бога, – к Дарье кинулась высокая худощавая женщина в темном плаще. В одной руке ее был зонт, в другой – массивный сверток. – Вы тоже здесь живете? И я! Я ваша новая соседка!

Соседка? Ну да, конечно, ведь прежние соседи переехали куда-то, но это случилось еще в прошлом месяце и не вызвало у Дарьи никаких эмоций, кроме сожаления: новые соседи могут оказаться беспокойными. Что ж, эта таковой не выглядела.

Девушка была молода, лет около двадцати, красива – данный факт вызвал легкое раздражение – и выглядела смущенной. Грузчики меж тем, справившись с трюмо, с грохотом и матом поволокли его вверх по лестнице.

Ну вот, хорошее настроение постепенно улетучивалось: судя по содержимому грузовичка, таскать мебель они будут долго, а значит, и грохотать, и материться...

Что ж, первые неприятности начались.

Леночка

– Так значит, вы утверждаете, что порезались? – взгляд Мирона Викентьевича выражал недоверие. – Пошли мыться, свет погас, и вы в темноте наткнулись на столик.

– Да, – только и ответила Леночка, одергивая подол сарафана.

Не поверит ведь, он же считает ее сумасшедшей, а сумасшедшие убивают. Топором.

Топором убили Евгению Вельскую и сделали это в ее же квартире, и Леночка слышала крик, его все слышали, потому что Женя кричала громко, но Герман, вернувшись, сказал, что все в порядке. Как оно могло быть в порядке, когда Евгению убили?

– И кто может подтвердить?

– Я. Она и вправду упала в ванной. В мусорном ведре осколки лежат, и на плитке кровь, думаю, найдете. И я сам ей вчера ноги бинтовал, – Герман посмотрел на ноги, а за ним и Мирон Викентьевич. Леночка прикрыла голые коленки ладошками и покраснела.

– Хорошо, вы перебинтовали ноги и что?

– И ничего. Сидели на кухне.

– Пили чай?

– Нет.

– Почему?

Леночка с удивлением воззарилась на следователя, ну как ему объяснить, что можно сидеть на кухне и не пить чай? Что не хотелось ей чаю и все. И снова на помощь пришел Герман.

– Я рассказывал Лене одну историю. Проговорили мы где-то с полчаса, может, больше.

– Но света не было? – уточнил Мирон Викентьевич, делая пометку в блокноте.

– Не было. Потом я проводил Лену до комнаты, чтобы она снова не натолкнулась на что-нибудь, ну а потом уже и крик раздался.

– Громкий очень, – на всякий случай сказала Леночка. – Я испугалась.

– А я вышел на лестницу, чтобы посмотреть, что случилось.

И отсутствовал очень долго. Сначала Леночке было очень страшно, одной и в темноте, когда гроза и тени за окном, когда детские страхи, пусть и из знакомых, родных ее воспоминаний вдруг выползли наружу, порождая нервную дрожь и желание спрятаться под одеяло. Она ждала, слушала, смотрела на дождь и пыталась не отсчитывать про себя секунды. Но все равно ведь считала.

Потом свет дали, и ждать стало нестрашно, скорее уж тоскливо. Наверное, следовало лечь спать, ведь само по себе ожидание было бессмысленно, но Леночка терпеливо сидела, убеждая себя, что вот-вот и...

– И все было спокойно, – закончил рассказ Герман.

Ну да, спокойно и хорошо, правда не спалось совсем, и они вместе смотрели фильм, старый черно-белый, с не очень хорошим переводом, но про любовь. И Дарья Вацлавовна, которая выглянула-таки из комнаты, дополняла происходящее на экране ехидными комментариями, иногда смешными, иногда злыми, но всегда уместными. И вечер закончился далеко за полночь, но Леночка еще долго не могла уснуть из-за разболевшейся ноги, зато сегодня проспала почти до полудня.

А потом появился Мирон Викентьевич и сказал, что Женьку убили.

– Вы думаете, это Вельский сделал? – задал Герман вопрос, правда ответа на него не получил. Зато первыми словами, которые произнесла Дарья Вацлавовна после ухода следователя, были:

– Найми ему адвоката.

Объяснять она ничего не стала.

Брат

Он нарочно дежурил у глазка, выгадывая момент, когда понесут тело. Ему нужно было видеть или скорее обонять, ибо плотный черный пакет, в который упаковали Евгению, скрывал милые подробности произошедшего, но вот запахи... запахи скрыть сложно.

Пот. Одеколон нескольких сортов, одинаково дешевых и терпких. Перегар. Чистящее средство. Жевательная резинка. Чеснок. Кровь.

О да, этот аромат был последним в списке, он словно прятался за другими, позволяя им отвлечь и увлечь, но Милослав был слишком опытен, чтобы поддаться на провокацию. Милочка знал, что нужно искать в какофонии ароматов, и искал, и, что гораздо важнее, находил.

– Посторонись, – не слишком вежливо рявкнул тип в серой форме. Милослав прижался к стене, пропуская носилки. Запах обострился, щекотнул ноздри и нёбо, проник в кровь. Все в точности как в прошлый раз: смерть возбуждает.

– Милослав Вацлавович? – следователь спустился на площадку. – На ловца, как говорится, и зверь... нам бы побеседовать по поводу.

– Давайте там, – Милослав указал на приоткрытую дверь соседской квартиры. – А то у меня такой беспорядок. Вчера, знаете ли, ветер погулял...

– Ветер? Неужели.

Герман донес, точно, нужно было бы учесть, что Дашкин подхалим молчать не станет. Он же заходил вчера в квартиру, вынюхивал, выглядывал, а теперь вот и донес.

– Ну не совсем, чтобы ветер, но это к делу не относится. Так будем говорить, а то я спешу. Встреча. Важная. Опаздывать нельзя.

Милослав постучал по циферблату часов, и следователь, убежденный то ли словами, то ли жестом, распахнул дверь квартиры и велел:

– Проходите. На кухню давайте. Только чур ничего не трогать.

В коридоре, в углу, прямо на полу сидел Вельский в обнимку с огромной серой псиной. Увидев Милослава, псина зарычала, Вельский поднял голову и, всхлипнув, сказал:

– Это не я! Я не виноват!

Кровяной аромат усилился, нарушая равновесие мыслей, и Милослав, подчиняясь ему, едва не сбился с дороги, и лишь выразительное покашливание, раздавшееся за спиной, заставило вернуться к происходящему.

Потом, он придет сюда потом. Вечером.

– Я вряд ли чем смогу помочь, – он сам выбрал место на угловом диванчике, занявшем часть просторной кухни. Ему доводилось бывать здесь и прежде, и если тогда Милослава удивлял порядок, царивший здесь, то сейчас он поразился беспорядку. Бутылки из-под водки, коньяка, джина, вина, стеклоомывателя. Консервные банки, содержимое некоторых пошло зелеными и белыми бляшками плесени и изрядно смердело. Окурки на полу. Окурки на скатерти. Табачная крошка и сухие ломтики хлеба.

– А вы постарайтесь, – Мирон Викентьевич сел рядышком, почти локоть к локтю. – Вы постарайтесь, Милослав Вацлавович. Это в ваших же интересах. Неужели вы думали, что вас не будут проверять? Все-таки здесь имело место быть убийство, теперь вот второе. Два – это уже много. Это непорядок, правда?

– Правда.

– Кстати, у вас ведь ничего не вынесли из квартиры? Только компьютер разломали, диски опять же... не хотите заявление подать?

– Не хочу.

– А чего так, Милослав Вацлавич? Неужели не жаль имущества?

Знает! И этот легавый тоже знает! Все вокруг в курсе Милославовых секретов, все вокруг норовят воспользоваться знанием, а Милославу что делать?

– Жаль. Но все равно ведь не найдете.

– Ну, как сказать, как сказать, – следак нехорошо усмехнулся. – Итак, давайте с самого начала, подробненько так, в котором часу вышли из дома, в котором – вернулись. Куда ходили. С кем встречались. И кто из старых знакомых хатку разгромил? Или из новых? И кто здесь поставил камеры наблюдения? Главное, не лишь бы где, а в ванной, в спальне...

– П-почему...

– Почему я решил, что это ты? – следователь сложил руки в замок и сжал. Пальцы неприятно хрустнули. – А кому еще? Да и у прочих имущество цело. Нет друг мой, либо ты вспомнишь, как и что было, либо я вспомню об одном тухлом дельце, мелкий шантаж в гостиничке, при которой ты швейцаром пашешь. Давай-давай, не волнуйся, если договоримся, все будет хорошо.

Сволочь! Ну почему в мире столько сволочей? И что делать? Отказаться? Доказать что-либо им будет сложно, но вот крови попортят здорово. Да и кто знает, вдруг и вправду выгоднее сотрудничать? И Милослав, наскоро прикинув все возможные варианты, заговорил:

– Тут камеры слепые. Ну заряд закончился, а я все никак момента выбрать не мог, чтобы поменять. Да и вообще снимать хотел.

– Не интересно было? Или на эту, чокнутую, переключился? Смотри, дружок ее за такие штуки и рыло начистить может, тоже парень с прошлым. Да и будущее у него вполне себе...

Ну это еще не факт. Нет, не факт. Все ведь и переменится может.

– Женька с Вельским развестись планировала, у нее любовник имелся, а не разводилась из-за квартиры.

– Этой? – уточнил Мирон Викентьевич.

– Ну а какой еще. Она ж пришлая, а Вельскому хатка от матери его досталась, ну претендовать она не могла. Ну а без хаты – какой развод, какая жизнь?.

– Погоди, погоди. Когда она в первый раз про квартиру заговорила?

– Да где-то с полгода назад.

Вот так, пусть ищут, пусть роют землю, спихивая все на квартирный вопрос, а Милослав пока сам разберется, аккуратненько так, осторожненько.

Гений

Отпустили его к вечеру, и Вельский удивился – как это так? Ведь был же топор! И Женька мертвая! И его собственное, данное со страху признание. И допрос, на котором Вельский то и дело путался, пытаясь воскресить события минувшей ночи, вспомнить названия улиц, по которым гулял, ларька, где покупал самогон, людей, с каковыми доводилось встречаться.

Вспоминал, а они не вспоминались, ну кроме Демона, конечно. Его-то Вельский хорошо запомнил, и ментам, когда те в ответ на рычание к оружию потянулись, запретил трогать, сам вывел на улицу, посадил у подъезда и приказал ждать. Демон послушал, только выл, когда Вельского в машину засовывали.

Никто никогда еще так не переживал за него. А мамка собаку заводить запрещала, мамка любила кошек, но отчего-то эта любовь ограничивалась коллекцией фотографий, заграничным журналом, переводными картинками да его, Аркадия, детскими рисунками. Те кошки походили на нарезные батоны белого хлеба, с короткими лапами да хвостами-багетами...

Господи, куда они подевались-то? Мама ведь хранила, берегла, а он... как холодильник старый, заклеенный сверху донизу серыми-розовыми-желтыми котятами выносили на помойку, помнит, а вот, куда рисунки подевались – нет.

Жалко. И Демона тоже. Он, наверное, совсем разочаровался в людях, убежал, чтобы и дальше бродить по ночам, пугая и отталкивая. Где его искать? А если найдешь, то поверит ли человеку, уже обманувшему однажды?

Но Вельский не обманывал, его ведь арестовали. И в камере держали. И допрашивали, наверное, часа три, выпытывая мельчайшие подробности вечера. А он, дурак, разливался соловьем, и Достоевского вспомнил, и Пушкина, и еще кого-то... потом объявился тип в синем костюме, адвокат, и долго пререкался со следователем, а Вельский, не слушая их совершенно, все про Демона думал и про то, что как бы дождь не начался. Собаки ведь тоже болеют.

Спор закончился победой адвоката, Вельского отпустили, хотя вряд ли надолго.

На улице был вечер, ясный и теплый, дымно-лиловый, с ровными рядами фонарей и черными силуэтами деревьев, с людьми и машинами, с запахами и звуками, которые Аркадий сейчас ощущал как-то совсем иначе, нежели накануне. Ярче, что ли?

А Демон ждал. Свернулся под лавкой, положив уродливую морду на костлявые лапы, и дремал. Рядом на газетке лежал нетронутый кусок колбасы, крупная мясная кость да половинка булки.

– Ну и что ты не ешь? – Вельский присел рядом и, протянув руку, коснулся шерсти. Жирная, с колтунами. И блох, наверное, полно. И уши вон больные, гнойные, и глаза текут.

Пес, как показалось, радостно оскалился. А верхний правый клык желтый, видать, тоже больной.

– Тебе есть надо много. Вон какой здоровый, прям как я. Только тощий, как... – хотел сказать «Женька», но осекся. Нету ее больше, и ведь вроде бы как сам хотел, чтобы не было, планировал, решался, а вот убили – и понял: неправда все прошлые желания. Муть одна.

– Ну вылезай, друг, пойдем домой.

Демон неловко выбрался из-под лавки и, потянув носом, подобрал-таки колбасу.

– Ешь-ешь, я подожду, – Вельский сел. – А то дома ни черта нету. Слушай, тебя бы помыть... и к ветеринару. Не любишь? Ну я сам врачей как-то не очень, но с тобой, друг, ситуация иная. Ты, друг, нуждаешься...

Лиловый вечер расцветал все новыми и новыми красками, Демон, проглотив и булку, громко, счастливо и с наслаждением разгрызал кость, а Вельский, сидя на лавке, вполголоса рассказывал ему о чем-то совершенно неважном. В данный момент он был счастлив.

* * *

– Тетя, ну скажи ему! – племянница продырявила зеленую крышечку на бутылке с кефиром и припала к горлышку. – Куда ему жениться! Тем более на этой! Да она ж... она его даже не любит, вот!

Этот аргумент, похоже, казался Аньке определяющим, впрочем, ею затронутая тема и вправду вызывала беспокойство. Серж и женится? На этой блондиночке, въехавшей в четвертую квартиру? Когда она появилась? Месяца три назад? И уже свадьба? Шустрая девочка.

– И меня она терпеть не может, – Анька облизала губы. – Она меня уродиной обзывает. Я ему сказала, а он знаешь, что ответил?

– Не знаю.

– Что я на самом деле уродина!

– Глупости.

– Вот! Если он на ней женится, она его вообще к рукам приберет, а меня из дому выживет! Кто она такая?! Откудова вообще появилась?

– Откуда, – механически поправила Дашка, повторяя про себя вопросы, озвученные племянницей. А ведь правильные вопросы-то, откуда молодая, красивая и одинокая девица появилась в этом доме? И как получилось, что Сергей, замкнутый и подозрительный после Риты, вдруг решился на женитьбу?

– Я у нее спросила, а она мне, типа, не твоего ума дела. И вообще она – хамка и истеричка! – нелогично закончила Анька, допивая кефир. – Теть Даш, ну ты ему хоть скажи, тебя он послушает! А то я начинаю, он сразу – заткнись и не вмешивайся, учиться иди. А я что, я ж пойду, я ж не против учиться, но она-то при чем тут?

Совершенно ни при чем. То, что происходило, Дашке не нравилось, более того, Дашку это настораживало, чудилось в появлении Елизаветы покушение на Дашкину шкатулку. И пусть не знают о ней ни Серж, ни племянница, ни уж тем паче пропавший после освобождения Милка, но за прошедшие годы страх потерять обретенное сокровище не ослаб. Наоборот, день ото дня он становился сильнее, прорастая ночными кошмарами, дневной подозрительностью, недоверием, которое доходило до алогично-параноидального, ставшего причиной распада тех коротких романов, которые случались на Дашкином пути.

– Значит, говоришь, свадьба?

Анька кивнула и вздохнула, нарочито горестно, еще по-детски, а ведь, если подумать, взрослая девица. Вымахала ни в мать, ни в отца: крупнотелая, рано оформившаяся и неуклюжая. Глуповатая, пожалуй, и неуравновешенная, легко впадающая в уныние и столь же легко находящая поводы для радости.

Нельзя сказать, что Дарья совсем не любила племянницу. Скорее уж то чувство, которое она испытывала по отношению к Аньке, было единственно доступным Дарье проявлением любви. И даже доверия, распространившегося настолько, чтобы дать запасные ключи от квартиры.

– И когда?

Она пожала плечами и, испустив очередной вздох, печально заметила:

– Наверное, скоро.

И была права. Свадьба состоялась в следующем месяце, несмотря на Дашкины уговоры и Анькины истерики. Последние довели Сержа до состояния тихого бешенства, и он пригрозил выслать дочь в другой город, «учиться жизни».

– И не смей за нее заступаться! – горячился он, заявившись вечером в Дашкину квартиру. – Ты хочешь, чтобы она стала такой, как Милка?

Дарья не хотела, и скандалов не любила, племяннице сочувствовала, а с новой супругой Сержа старалась не пересекаться. Это получалось на удивление легко – Елизавета в свою очередь не горела желанием сводить близкое знакомство с родней мужа. Она переехала в пятую квартиру, прихватив с собой злосчастное трюмо, а Аньку отправили вниз.

– В ссылку, – мрачно пошутила та. – Конечно, ему эта родной дочери дороже! Тетя, ну вы хоть скажите!

Дарья не сказала, Дарья не вмешивалась в ситуацию да и не особо вникала в нее – представился удобный случай с командировкой в Южную Америку. Потом была сама командировка, затянувшаяся на год, и еще полгода работы в Берлине, несколько статей по новым кардиотропным препаратам, несколько наработок, в большинстве своем не слишком удачных, и новое направление исследований.

Домой Дарья вернулась осенью и снова в дождь, по-ноябрьски холодный и темный, пахнущий прелыми листьями, чужими, смытыми в канализацию духами, сырой землей и еще жареной картошкой, аромат которой витал во дворе.

Захотелось есть. И спать. И наконец, больше никуда не уезжать отсюда. Дом выступал из дождя скучной серой громадой, в которой черными квадратами виднелись окна, а в них – скупые желтые отблески ламп. Под неработающим фонарем расплывалась лужа, а на клумбе, по краю которой торчали сухие кустики отцветших астр и бархатцев, мерз кот.

В подъезде же было тепло и уютно, ковровая дорожка по ступенькам, синяя, с желтым бордюром, новая совсем, интересно, кто это положил? Или вот кадка с сансевьерой, в простонародье – щучьим хвостом. Занавески... новые половички, все одинаковые.

Перемены были приятны и вместе с тем раздражали, они словно бы лишали Дашку возможности вернуться в дом ее прошлого, ею оставленный, отложенный ненадолго.

Зато в квартире все по-прежнему. Пыльно очень, грязно и специфический запах нежилого помещения. Лампочка не работает, на обоях – черное пятно и подоконник вздулся, наверное, затекало по осени. В ванной на стене плесень появилась. И в «Истории государства российского» Карамзина страницы склеились.

Дашка долго ходила по комнатам, вспоминая, примечая малейшие изменения и удивляясь тому, сколь много их случилось за два года. Ремонт, определенно, понадобится. Впрочем, деньги есть, да и Серж, если надо, поможет.

На следующий день она отправилась по искомому адресу, ей нужно было убедиться, что со шкатулкой все в порядке.

– Ах, это вы, – дверь открыла некрасивая сгорбленная старуха с крючковатым носом и черными, с поволокой глазами. – Вы проходите, проходите... такое горе, такое горе... но вы не волнуйтесь, я в курсе Левушкиных дел, в курсе...

В темной прихожей было пусто, не считая табурета в углу, да пары черных галош под ним.

– Позволите? – старуха требовательно протянула руку, и Дарья вложила бумажку, выписанную в прошлый раз. – Ну да, третий, третий нумерок. Левушка очень его любил. Ах, говорил он, Сарочка, только погляди, какие мастера были, не чета нынешним. Но вы не волнуйтеся, не волнуйтеся, он же только мне и показывал, а там, внутри, все согласно переписанному. Ожерелье на сто семьдесят восемь розовых жемчужин, размером...

Старуха принесла шкатулку откуда-то из глубин квартиры, и вслух перечислила содержимое, подробно описывая каждую вещь. Все было на месте, все было цело, кроме уважаемого Дарьей Льва Антоновича, который, по словам старухи, уж десять дней как преставился.

– А вы не желаете продлить контракт? – Дарья, подняв на ладони хризантему, поднесла ее к свету. Привычно вспыхнули желтым пламенем лепестки, заиграли всеми оттенками золота. – Я готова платить.

– Ах, дорогой мой человек, когда б вопрос стоял только в деньгах... но Левушка мне говаривал: смотри, Сарочка, главное в нашем деле доверие не обмануть, репутация – вот настоящий хлеб. И сколько лет он работал? И разве ж была хоть одна жалоба? Хоть одно нарекание? Нет, Левушку берегли, Левушку рекомендовали! – старуха воздела кривой палец к потолку. – Но разве ж эти рекомендации там примут? Нет.

– Я вам доверяю.

– Вот! Доверяете! Вы беспечны, вы поглядите на меня, сколько мне осталось? И могу ли я гарантировать, что завтра не умру? Или послезавтра? Или через месяц? Или то, что договор наш будет соблюден после моей смерти? Или рекомендовать вам иного человека, который заслуживал бы доверия? Нет, нет и нет... Левушка один такой был. Берите, уходите и мир с вами.

Мира в Дашкиной душе не было, какой мир, когда она совершенно не представляла себе, что делать с сокровищем, которое несла домой в обыкновенной матерчатой авоське.

Весь вечер она перебирала жемчуга и планы: сберкасса, почта, сейф в квартире. Вариантов было много, но ни один из них не устраивал Дарью на все сто процентов. А оставлять шкатулку в квартире она не решалась, и не столько из опасения кражи, сколько из смутных предчувствий, прижившегося недоверия ко всем и вся. В тот день она так ничего и не решила, а на следующий состоялось сразу две встречи.

Первой появилась Анька, за прошедшие два года племянница стала выше, массивнее в формах и громче голосом. А манеры остались прежними, и взгляд этот, наивно-детский, и неподдельная радость... а вот из нового был живот. Он выпирал шаром идеальных очертаний и пугающих размеров, выдавая то специфическое положение, в котором пребывала Анна.

– А ты не писала, что вышла замуж, – зачем-то сказала Дарья, лихорадочно вспоминая содержание полученных писем, последнее из них было пятимесячной давности и касалось дел пустяковых.

– Я и не вышла, – ответила Анька, устраиваясь на стуле. Подхватив со стола зеленое, пробитое мелкой точкой парши яблоко, она вытерла его о платье и впилась в сочный бок. – Понимаешь тетя, так уж получилось, что...

– Понимаю.

Она и вправду понимала. Ну почти понимала, а скорее не желала снова влезать в хитросплетения чьих-то жизней, от Дарьи далеких и оттого совершенно неинтересных.

– Вот, хоть ты... а то эти только и зудят, и зудят, – она ела яблоко, громко чавкая, брызгая светлым соком и хлюпая заложенным носом. – Лизка особенно, совсем от нее покоя нет. Еще не приходила? Ну так появится. Ей от тебя поддержка нужна, будет про аморалку бубнить.

– А тебе?

– Что мне?

– Что тебе нужно?

– Ну... просто... повидаться. Я ж давно уже... и письма ты редко пишешь. А тут тоска смертная, прям хоть вой, хоть вешайся. А вообще ты как, на пенсию не собираешься?

Дарья онемела. Пенсия? Да о какой пенсии может идти речь, когда она только-только начала разрабатывать новую идею, перспективную, интересную, захватывающую.

– Ну да, ты ж еще молодая, – все Анькины мысли отражались в ее глазах, ярко-голубых, наивных, доставшихся от матери, которую Дарья вдруг возненавидела, именно сейчас, спустя столько лет, возненавидела. – Я ж просто одна... подумала, что если с ребенком чего помочь... или вот в роддом.

Разговор закончился ничем, Анна еще некоторое время сидела, поедая яблоки, рассуждая о жизни и взаимопомощи, а Дарья думала, что за два года изменились не только подъезд и квартира, но и люди.

Второй же визит случился спустя часа полтора после первого, и снова подтвердил мысль о переменах. Появившаяся на пороге квартиры блондинка мало чем напоминала девушку с зонтиком и свертком, либо же скромную невесту в белом гипюровом костюме из местной мастерской. Она была высокой и холеной, уверенной в себе и собственном превосходстве над Дарьей.

Смешно.

А Серж постарел, поседел в полголовы и обрюзг еще больше. Круглый живот его мало отличался от Анькиного размерами, пухлые руки торчали из коротких рукавов рубашки, а узел галстука подпирал три мягких подбородка.

– Доброй ночи, – сказала блондинка, протягивая коробку из кулинарии. – Ничего, что мы без предупреждения? По-родственному.

– Ничего, – ответила Дарья. Родственных чувств к этим двоим у нее не возникло.

– Мы очень рады, что вы наконец вернулись домой. Признаться, я так переживала, и Серж тоже весь извелся.

Взгляд ее меж тем шарил по квартире, словно бы прицениваясь, примеряясь, выискивая. И Дарье чудилось, что еще немного и он нахально, проникнет сквозь плотные дверцы шкафа, на которых белым пятном проступал ожог, и дальше, за толстые тома, убранные за ненадобностью, под старый халат из байки и наволочку к черному блестящему, несмотря на прошедшее время, дереву.

Дарья сама не помнила, как пригласила на кухню – лишь бы увести из зала, как долго возилась с перетягивающей коробку бечевой, елозя по ней тупым ножом, как тем же ножом мяла крем, крошила свежие коржи, как делала чай, о чем говорила... все мысли ее были там, рядом со шкатулкой.

К счастью, визит не затянулся надолго, выпив чай, испробовав торт, гости – а теперь и Серж был в этой квартире не более, чем гостем – откланялись.

Зачем они вообще приходили? Чего хотели? На что рассчитывали?

На хризантему. Эта выскочка хочет украсть цветок, как когда-то Желла, присвоить и лишить... на этом месте Дарья запнулась и запоздало удивилась – кого лишать?

Ее? Она ни разу не прикоснулась к украшениям из шкатулки, ни разу не испытала желания не то что надеть – примерить. Не возникало и желания продать. Так зачем же хранить? Не проще ли...

Не проще, решила Дарья. Все естество ее восставало против того, чтобы отдать украшения Елизавете, а та ведь примет и, более того, узнав о шкатулке, сделает все, чтобы прибрать ее к рукам. Но тогда кому? Аньке? Толстой и неуклюжей, по-детски обидчивой и безответственной? Ожидающей ребенка?

Дарьино сердце вдруг замерло. До этой минуты нерожденный ребенок был абстракцией, элементом неизбежности, грядущим неудобством, избежать какового вряд ли бы получилось. Теперь же это существо неизвестного пока пола и достоинств непостижимым образом подчинило себе все Дарьино мироздание.

И когда спустя несколько месяцев на свет появилась девочка, Дарья отчетливо осознала, что решение, принятое в тот день, было правильным и единственно возможным.

Но вот исполнить его она так и не сумела.

Леночка

Известие, что Вельского снова отпустили, повергло Леночку в ступор и состояние близкое к панике. Как это возможно? И почему Дарья Вацлавовна радуется этому обстоятельству? Более того, она сама адвоката наняла и по телефону инструктировала, и он позже, уже вечером, заглянул в квартиру с отчетом. Правда, что именно он говорил, Леночка не знала да и знать не желала, ибо подобное заступничество казалось ей недопустимым и циничным. Однако ее мнения не спрашивали, а сама она молчала, запершись в комнате, откуда вышла лишь услышав, как хлопнула дверь.

В коридоре она столкнулась с Германом, который, увидев Леночку, обрадовался.

– Лена? Ты в порядке? Идем.

– Куда, – она позволила взять себя за руку. – Я есть хочу.

– Потом. Она желает играть в сыщика, думаю, будет интересно.

В этой части квартиры Леночке бывать не доводилось. Второй этаж, бывший некогда чердачным, комната неправильной формы со скошенным потолком, узкие окна, сквозь которые проникал блеклый вечерний свет. Белый рояль на постаменте, несколько низких не то еще кресел, не то уже лежанок, подушки на полу, мраморная чаша-раковина и несколько высоких, в натуральную величину статуй. Беломраморная девушка с кифарой, обнаженный юноша с копьем и парочка крылатых младенцев.

– Лена? Как твое самочувствие? – Дарья Вацлавовна восседала в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками, чуждом данной обстановке и вместе с тем как нельзя больше походившем на трон. Ну да, она же Императрица, ей без трона нельзя. – Герман сказал, что у тебя мигрень.

– Спасибо, уже лучше.

Если кресло выглядело троном, то высокий черепаховый гребень, которым Дарья Вацлавовна заколола волосы, был похож на корону.

– Итак, дорогие мои, что мы имеем? – на Дарью Вацлавовну случившееся, казалось, не произвело особого впечатления, она не выглядела ни угнетенной, ни расстроенной, скорее, наоборот: лучилась энергией. – Леночка, будь добра, пересядь вон туда, а ты, Герман, давай к двери.

– Зачем?

– Мне так удобнее.

Леночка же пересела без вопросов и споров, забралась в низкое и широкое кресло, накинула плед, потому как вдруг стало зябко, и подумала, что нынче же вечером нужно будет вернуться к маме. Сразу надо было вернуться, еще когда Лелю убили.

– А имеем мы следующее. Во-первых, Вельский... пренеприятнейший тип, амбициозный, настырный, дурно воспитанный, но при всем этом не слишком дальновидный, да и сообразительным я его не назвала бы.

– Зато вспыльчивый, – Герман сидел, закинув ногу за ногу. – И в моменты ярости себя контролировать не способен. Помнишь, Лена?

Еще бы не помнить, он же тогда дверь почти выломал. И страшно было подумать, что бы случилось, если бы все-таки выломал. Топором и...

– Вот именно, что вспыльчивый и неспособный, а следовательно, невиновный, – сделала неожиданный вывод Дарья Вацлавовна. – Смотри, что мы имеем. Во-первых, он искренне полагал, что супруга его мертва, причем убита им же, и данный факт вызывал и страх, и угрызения совести.

У Вельского – и совесть? Такого Леночка представить не могла, но спорить с Дарьей Вацлавовной не решилась бы.

– Во-вторых, он замышлял убийство, в чем и признался, но убийство мое.

И она так спокойно говорит об этом? А Герман слушает? И только одной Леночке не по себе от того, что могло бы произойти?

– Ну а в-третьих, восстановим события вчерашней ночи. Отправной точкой будет момент, когда в доме погас свет. Благодаря Муромцеву, мы знаем версию событий подозреваемого.

Муромцев? Кто это? Ах да, наверное, адвокат. Вот о чем он рассказывал.

– Вельский вышел на лестницу, с топором, который ему подбросили, пока оставим открытым вопрос, кто это сделал, но думаю, что сама Евгения.

Зачем? И Герман кивает, он согласен пока, он понимает, о чем речь, а вот Леночка совсем растерялась.

– Это логично, потому что топор появился после возвращения Вельского домой, а Евгения исчезла, инсценируя собственную гибель. Вельский поверил, запил и частью утратил связь с реальностью. Этому способствовали и телефонные звонки, якобы от покойной жены. Думаю, твоя мысль, Лена, ей понравилась.

Мысль? Какая мысль? Леночка ничего такого Евгении не говорила. Да они вообще почти не разговаривали!

Дарья Вацлавовна, правильно оценив сомнения, пояснила.

– Евгения планировала довести супруга до убийства, посадить, развестись и получить квартиру. Не могу ее осуждать, ибо о покойниках либо хорошо, либо никак. Но у нее почти получилось. Вельский вышел на лестницу с топором, планируя подняться и повторить подвиг Раскольникова. Герман, к слову, вину он предполагал повесить на тебя.

– И каким же образом? – Герман не удивился и не возмутился. Какие же они все-таки равнодушные!

– Понятия не имею. Я же говорила, он – недальновиден и абсолютно не способен к планированию и поэтому не виновен. Но возвращаемся. Вельский выходит на лестницу, где совершенно случайно сталкивается с женой. Понимает, что ему все это время, мягко говоря, дурили голову.

– Впадает в ярость, – встрял Герман.

– Именно. Впадает. И делает попытку убить обманщицу прямо там, на лестнице. Он замахивается топором, но при этом закрывает глаза. Лезвие входит во что-то твердое, а Вельский бросает все и убегает. В первом же ларьке он покупает бутылку, снова напивается и отрубается в каком-то дворике. А проснувшись, возвращается домой и находит труп.

– Это он убил! – Леночкино возмущение выплеснулось криком. – Он! Ну он же сам...

– Нет, не он, – возразила Дарья Вацлавовна, улыбаясь хитро и довольно. – Первое, испорченные перила и отсутствие следов крови на лестнице. Следовательно, топор вошел в дерево, а не в человека. Второе, Евгению убили в квартире, в спальне, а после уже перенесли в туалет, куда и подбросили топор, предварительно стерев следы. Третье, момент убийства мы слышали.

– Крик?

– Он самый, но Лена, подумай, сколько времени прошло между тем, когда погас свет и раздался крик?

Много. Она была в ванной, потом упала, потом Герман вынимал стекла и бинтовал порезы, потом рассказывал про китайскую императрицу, потом довел до комнаты... много времени.

– Вот именно, – Дарья Вацлавовна задумчиво уставилась на мраморного юношу. – За это время Евгения успела подобрать топор, подняться к себе, встретиться с кем-то, полагаю, с любовником, которому пожаловалась на произошедшее. А вот тот ее убил. Вопрос – почему?

– А... а если он вернулся? Ну, Вельский.

– Кстати, да, – Леночку поддержал Герман. – Он вполне мог вернуться, следы зачистить, но увидев, что Евгения жива, снова впал в ярость.

– Которая, однако, не помешала ему перенести тело из спальной комнаты в туалет, аккуратно усадить на унитаз, стереть отпечатки не только с топора, но и с ручек, и с выключателей, и пол за собой помыть. В противном случае остались бы следы, ведь там, где дождь, там и грязь. А следы Вельского только в коридоре и в туалете, в спальной же, где произошло убийство, пол чистый. Конечно, я могу предположить, что все это – хитрый план, но для Вельского – слишком уж хитрый. Остаются иные варианты.

А ведь может статься, что Дарья Вацлавовна права! И скорее всего она права, а Леночка просто глупая и относится к людям предвзято. Нет, к Вельскому она симпатии не испытывает и вряд ли когда-нибудь будет относиться к нему иначе, чем теперь, но все же обвинять его в убийстве... а если не его, то кого тогда?

– Я был с Леной, – нарушил молчание Герман.

– Молодец, алиби имеешь... на первый взгляд. Да, да, дорогой мой, исключительно на первый взгляд. Ты долго отсутствовал, а следовательно, вполне мог совершить убийство.

Да что она такое говорит! А Герман почему слушает? Почему не возражает? Он же с Леночкой был, на кухне сидел... ушел и не возвращался долго. Нет, Герман ни при чем, Герман не убийца!

– Он ушел, потому что кричали, – Леночка сказала это тихо, стараясь не смотреть ни на Дарью Вацлавовну, ни на Германа.

– Причин кричать могло быть множество, к примеру, Женечка мышь увидела. Или еще что-нибудь. Я лишь привожу пример того, как можно истолковать ситуацию. Я просто не сомневаюсь, что некоторые истолкуют ее именно так. Кстати, тебе не понадобилось бы и пол мыть, зачем, если ты не выходил на улицу, то и грязи не принес бы... интересно.

Ужасно! Отвратительно! А если следователь и вправду будет думать так, как говорит Дарья Вацлавовна? Если ему подскажут думать именно так? Он уцепится за версию, ему ведь нужно закрыть дело... и как тогда? Поможет ли адвокат Герману, как помог Вельскому?

– И если приплести сюда Лелю, с которой ты спал, то получится... получится, что ты устранил сначала любовницу, потом ее подругу.

– Они не были подругами, – жестко обрезал Герман. – К чему это все?

– К тому, чтобы ты знал, откуда ждать удара. Или ты считаешь, что я одна такая умная и не просчитаю ситуацию? Кого ты встретил на лестнице? Милослава. И где он тебя застал? Правильно, у двери Вельских. И как ты думаешь, забудет он про этот маленький факт? Я вот сомневаюсь.

– Но я же...

Договорить Дарья Вацлавовна не позволила, дотянувшись клюкой, она ударила Германа по ботинкам и приказала:

– Заткнись и слушай. Да, ты заходил к Шурику, потом встретил Милослава, но! – она подняла палец. – Точное время, Герман! Чтобы до минуты, до секунды... нету у тебя точного времени. Лена не знает, во сколько ты вышел на лестницу, Шурик не знает, во сколько ты пришел.

– Свет включили.

– И что с того? Включили. Но это говорит лишь о том, что ты, совершив убийство, пытался создать алиби. Ты же, в отличие от Вельского, умный и хладнокровный. Спустился. Стукнул топором по голове. Отволок в туалет. Стер отпечатки. Потом пошел к Шурику выяснять, кто и почему кричал. И да, я не верю, что так все и было, ибо это требует подготовки, а значит, планирования, в том числе и планирования выбитых пробок.

– Я не понимаю! – взмолилась Леночка. – Не понимаю, зачем все это!

– Затем, что мой дорогой брат очень рассчитывает на наследство, а потому сделает все, чтобы устранить конкурента, тем паче, случай-то хорош... да, слишком хорош. Господи, Герман, ну надо было тебе так подставиться-то?

Герман не ответил, на лице его появилось выражение упрямое и вместе с тем задумчивое, сделавшее его неуловимо похожим на мраморного юношу, но постаревшего и обремененного заботами. Леночке же было и страшно, и безумно жаль этого человека, который за прошедшие дни стал если не дорог, то точно близок.

– Поэтому, милые мои, – нарушила затянувшуюся паузу Дарья Вацлавовна, – выход у нас с вами один: найти убийцу.

– Вы так меня любите?

– Нет, Герман, я просто не желаю, чтобы эта сволочь нарушила мои планы. А поэтому, ты сейчас сделаешь следующие вещи. Во-первых, разыщешь вчерашнюю шлюху и выяснишь, когда она появилась в квартире и не выходил ли Шурочка. Во-вторых, навестишь одного человека и выяснишь, не появлялся ли в городе Жихарь, и не интересовался ли кто его дружком...

Наследник

– Жихарь? Жихаря, значицца, надо... а нету Жихаря! Так и передай царице-матушке, – старичок ехидно захихикал. – Если она еще не знает.

В комнате висел плотный сигаретный дым, сине-сизый, свившийся в углах в пыльные колтуны пыли, проевший на обоях коричневые пятна и окрасивший кожу хозяина в характерный желтый оттенок, который свидетельствовал о больной печени. Впрочем, похоже, что старику было наплевать и на печень, и уж тем паче на неудобства, испытываемые гостем.

Эта квартира находилась на другом конце города, в подвале старого, определенного под снос, но все еще жилого дома. Сквозь немытые стекла проглядывали зеленые кусты сирени, кусок вскопанных грядок да ржавая лейка.

Комната здесь была всего одна, прокуренная, неряшливая, собравшая в себя вещи самые разные, вроде шкафа без одной дверцы, круглого зеркала, картины без рамы, колченогого табурета да стула с претензией на хай-тековский дизайн. У самого окна ютился стол, под которым дремал облезлый кот полосатой дворовой масти, на столе стопкой лежали газеты десятилетней давности, несколько пачек из-под «Примы», банка консервов «Килька в томате» и литровая деревянная кружка.

– Годика три уж как преставился Жихарик, чтоб ему на том свете костерок да потеплее выбрали, – дед, раздавив бычок о деревянную культю, сунул окурок в банку и тут же достал следующую сигарету, сунул в зубы и велел:

– Помоги.

Был он однорук, однобок и одноглаз, являя собой яркий пример уродства телесного, но при всем этом, как успел заметить Герман, держался дед бодро и характер имел боевой.

– Я-то хотел доложиться, – говорил он, попыхивая мятой сигареткой, которую прикрывал здоровой ладонью. – Но занемог, слег по осени, а там и подумал, с чего это мне царицу-матушку да по пустяковому-то делу беспокоить? Чай, Жихарем они давненько не интересовалися, я-от и порешил, что ушла надобность, а оно вот как... ну а ты, значится, при ней?

– Точно.

Герман было решил, что сейчас и этот про лакейство заговорит, но нет, калека усмехнулся в седые усы, стряхнул пепел и поинтересовался:

– И давно?

– Да уж года два. Присматриваю.

– Ну... эт ты загнул. Присматривает он. Царица-матушка не из тех, за кем присмотр нужен. Умнейшая женщина, я таких-то и не встречал. К счастью.

– Почему «к счастью»?

– Умные бабы – чума и холера, и десять казней египетских. Вот матушку возьми-то: Федотыч, уж на что крепок был, на что суров, а перед нею робел...

Дед замолчал, уставившись в окно. Из-под стола выбрался кот, тоже одноглазый с ободранным ухом да облезлым боком, прошелся по комнате, запрыгнул на стол и, раззявив розовую пасть, издал звук, отдаленно напоминающий мяуканье.

– Так ты-то передай, что отошел Жихарь на тот свет, – очнулся калека. – Ну а второго вопроса касаемо, то приходил давеча человечек, вопросы задавал, денег дать обещался. Какой из себя он? Обыкновенный. При костюме, мордастый, белявый, мордой смазливый и наодеколоненный так, что спасу нет.

– Спасибо, – Герман поднялся. Ему не терпелось выбраться из этой провонявшей сигаретным дымом комнатушки и вернуться домой. Он беспокоился сразу и за Леночку, и за Императрицу, которую хоть и ненавидел, как прежде казалось, но вот боялся оставить надолго одну.

Однако старик, ловко придержав рукой за штаны, поинтересовался.

– Так ты говоришь, что два года при матушке?

– Да.

– И отправить тебя отправила, а сказать толком, зачем вопросы, не сказала?

– Ну... да. А что?

– А то, что ты, паря, как-то скоренько сбегти собрался. Я-то держать не стану, только... хотела б она вопросы задать, позвонила б, чай, не дикий я, телефону имею. Значится, не за ответами она тебя сюда послала.

Кот на столе выгнул спину и сердито заурчал.

– Цыц, – рявкнул старик. – А ты, нелюбопытный, садися и слушай. Не знаю, чего у вас там происходит, но ты царицу-матушку побереги, она ж даром, что умная, но баба же, и сердце бабье, и душа... эх. В общема, история эта давненько случилася, еще когда я при колонии одной в надзирателях числился. От же времечко-то было...

Дед мечтательно закатил глаз, нарочито-трагическим жестом смахнул невидимую слезу и продолжил:

– Народу-то у нас разного сидело, были и те, кто по мелочи попался, были и кто по делу серьезному. Ну а Жихарь-то аккурат с серединки на половинку, хотя понятно было, что за птица-то, прежде он по малолетке хаживал, а тут уже повзрослому. Они с корешами двумя машину инкассаторскую взяли да с кровью, да на сумму такую, которая по тем временам народу-то и не снилась. И ведь, главное, ушли с деньгами, и искали их с полгода. Им бы залечь, уйти на дно, так нет же, пошли хаты бомбить, ну их и взяли. А потом уже птичка стукнула, что спрашивать совсем не про хаты надо, только пока то да се, вышло, что оба товарища Жихаревы в изоляторе скончалися при невыясненных обстоятельствах. Ну а он-то сам молодой, детдомовский, с неустроенною судьбиной и жалостливой мордой. В общем, доказать инкассаторов не вышло, а за хаты сироте трояк и влепили, и то за пособничество. Хотя что наше дело? Наше дело стеречь, а не приговоры обсуждать, мы и стерегли.

Герман слушал внимательно, он еще не понимал, как использовать эту информацию, которая на первый взгляд совершенно бесполезна и отношения к делам нынешним не имеет, однако зачем-то Дарья Вацлавовна захотела, чтобы он ее получил.

Императрица никогда ничего не делает просто так.

– На зоне-то они с Милкою и скорешились... – дед скривился и демонстративно сплюнул на пол. – Милка-то по серьезной статье шел, за убийства, и срок у него не чета Жихареву. И сам он, конечно, тож из другого теста, начитанный, наученный, и про то тебе расскажет, и про это, и все не за так, а с подвывертом, с размышленьями, красиво... ну вот на байки-то его Жихарь и запал. Вышли вместе. И сгинули года этак на два.

Милка? Не о Милославе ли Вацлавовиче речь идет? Тогда кое-что понятно, хотя чего там, пока еще ничего не понятно, но дед не замолкает, дед просто паузу взял, чтоб новую пачку открыть. Герман помог и огня поднес, и калека, кивнув в знак благодарности, продолжил.

– А потом привезли. Я-то и не узнал бы, когда б он сам со мной не заговорил... ну да, помогал я с гревом, так и мне потом Федотыч помог, когда беда приключилася. Государство-то родное, пусть стоит и крепчает, кинуло пенсию по инвалидности да забыло, а Федотыч, он все припомнил: и что не зверствовал я, и что с передачками, и с малявами, когда надобно, то завсегда мог... ну да не о том речь, а о Жихаре. Крепко его жизнь покорежила. После больнички к нам попавши, переломанный, обваренный, прямо не человек, а мяса кусок. И главное, что ненависть, ненависть в нем так и бурлит, и разговоры у него только про то, как кинул его Милка, и как он Милке отомстит, когда выйдет. Да только выйти ему предстояло аж через двадцать годков, вот оно...

Дед снова примолк, а кот, воспользовавшись паузой, выгнул дугою спину и заорал хриплым голосом.

– Ну а тут от Федотыча малява, что надо бы приглядеть за Жихарем, дескать, имеется на него подозрение нехорошее, что он одного уважаемого человека обидевши крепко. Вот я и начал выспрашивать потихоньку.

– И что выяснили?

– Ну он-то поначалу не больно-то в конкретику давался, грозился только да жалился, а потом как-то в больничку попал... Годка три уже прошло было? Или больше? Главное, крепко так попал, застудился по зиме, и думали, что все, концы Жихарю, и он сам так решивши был, оттого и передал, что со мною разговор желать имеет. Тогда-то он все и рассказал. Вышли, значит, они с Милкой в одну неделю, Жихарь раньше. Хату нашел, поселился, Милку дождался. Документики приобрел. Вроде как они плану имели, чтоб не хаты грабить, а баб обирать. Одиноких же без счету, ну Жихарь-то мордой смазливый, а Милка и вовсе красавец, и при манерах, и при языке подвешенном, в общем, самое оно женихаться. И дело-то пошло, по первому году так и вовсе гладко, ну а потом мало, видать, показалось или натура свое требовать стала, или так дурь в голову ударила, куражу захотелось, но, в общем, к мошенничеству еще и грабеж добавился, и без насилия не обошлось. Весело, значит, им было на пару работать. И ведь долгехонько, сволочи, так развлекалися, то в одном городе, то в другом. Кореша, значится, на всю жизнь, коль на одном повязаны. Ну под эту марочку Жихарь Милке и раскрыл, где денежки инкассаторские спрятаны...

– И Милка его сдал? – история выходила грязной, зато объясняющей ту неприязнь, которую с самого начала вызывал Милослав. Точнее, теперь эту неприязнь можно было бы списать на факты объективные, а значит, подтверждающие право Германа на тихую ненависть.

– Ну если б все так просто. Милка – тварь хитрая, я вправду не знаю, как там все по-настоящему было и чего Жихарь попридумал, а чего нет, но, в общем, очередная баба, которую они вдвоем оприходовали, не просто заяву накатала, но и оказалась прокурорской дочкой. Сам понимаешь, что менты на уши встали, всю область через мелкое сито, землю на три метра вглубь. И тут на окраине города пожар, в огне – труп и полудохлый Жихарь, и платьице красное, шелковое, немецкое, с квартиры девкиной унесенное. А кроме платьица ничего больше, ни золота, ни денег, ни техники. И вот же странность какая, дом-то гореть горел, но больше в одной комнате, той, которая с трупом, а в других – дым только. Ну, естественно, Жихаря колоть стали, да он, подзадохшийся, не сильно и рыпался, выложил все как есть. Поучили, конечно, едва-едва и вовсе на тот свет не спровадили, а может, конечно, лучше было б, чтоб спровадили.

– И что, Милослава не искали?

– Ну... – дед задумался, то ли вспоминая, то ли решая, что еще рассказать можно. – Официательно дело закрыли за смертью лица, совершившего... а неофициательно... неофициательно Милка с месяцок хорошо пожил на чужих деньгах-то, гулял, что ветер по российским простором, ну а потом и его, говорят, нашли. Наказали так, что по мне, так лучше б сдохнуть, чем жить то ли мужиком, то ли бабой. Этим, как их, евнухом. Но вот как хозяйство отрезали, так поутих Милка, домой вернулся и сидел тихо, один только раз дернуться решил было, на царицу-матушку пасть раззявить, ну так его Федотыч скоренько Жихарем припугнул, что, дескать, живой тот и встречи жаждет, и что только Федотычево заступничество Милку и спасет. А по мне, так зря царица-матушка с ним возится, ей еще когда предлагали проблемку-то решить, ну да верно, кровь – не водица... Правда, с другой стороны, порой что близкие, что дальние – один черт. Чем меньше знают, тем проще верить.

Безусловно в этом дед был прав, он даже сам не понимал, насколько верную догадку высказал: в знании все дело, в информации и в том, кто эту информацию получил и использовал.

Но вот кто? Не Милослав точно, бы не стал расспрашивать сам о себе. Не Вельский – слишком все тонко для него. Шурочка? Или кто-то третий, остававшийся пока за кадром.

– А все-таки, как тот тип, который про историю эту расспрашивал, выглядел? – Герман вцепился в мелькнувшую было догадку. – И один ли он приходил?

Брат

– Чего тебе надо? – спросила Софка, даже не поздоровавшись. А неплохо выглядит. Ну конечно, с теми бабками, на которых ее муженек сидит, это несложно. Странно только, что человек при деньгах на эту старую колошу со склочным нравом позарился. И странно, что она согласилась на встречу, хотя... небось, не рассказывала благоверному о первом браке, вот и трясется теперь листом осиновым.

Пускай. Ее страх был приятен и успокаивал, осаживал собственный Милославов, превращая нервную дрожь в возбуждение.

– У тебя есть пять минут, потом я ухожу, – она присела на пластиковый стул летнего кафе и, окинув взглядом веранду, скривилась. Не нравится? Милослав нарочно выбрал такое – дешевое, грязноватое, с запахом пива, жареного лука и мухами, витающими над урной с мусором.

– Привет, родная. Ты не рада меня видеть?

– А должна? – огрызнулась она. – Откуда номер взял?

– Дочка твоя дала, – соврал Милослав, вглядываясь в холеное лицо. – Я попросил, она дала. Она у тебя миленькая, вся такая замечательная, кругленькая да ладненькая...

Не дрогнула, не разоралась, не выплеснула в лицо остатки пива, которое он заказал, дожидаясь ее прихода, только скривилась в подобии улыбки и заметила:

– Вот именно, что у меня. Ты к Леночке отношения не имеешь. И вообще, ублюдок, если ты к ней близко подойдешь, если ты осмелишься пасть свою раскрыть или сделать что-то, что ее обидит, Гоша сделает с тобой то, что недоделали много лет назад. Он Леночку как родную дочь любит.

Не то, чтобы Милослав совсем не испугался – он слышал про Софкиного супруга, что человек тот серьезный и обид не спускает, но в данный момент имелась опасность иная, куда более реальная и близкая. И возможность имелась, вот только использовать бы ее с толком.

– Ты кому про меня рассказывала?

– Про тебя? – теперь она удивилась. – Милка, ты что, издеваешься? Да я про тебя, урода, и вспоминать не хочу, не то что рассказывать!

Может, и не хочет, бросила ведь, хотя когда-то в любви клялась, бегала за ним, висла на шее, заявления в тайне от мамочки своей подала... и он, дурак, решил, что хороший вариант, поддался... а теперь вот вспоминать не хочет. Только ведь вспомнила, проболталась, и не только о нем, но и о Дашке, и о наследстве, и много о чем.

– Извини, я и вправду спешу, – Софка встала. – Ты – сумасшедший.

– А ты – идиотка! – рявкнул Милослав. – Думаешь, подсунула девчонку Дашке, та и растает? А дружок ее просто так возьмет и отступится от наследства, которого два года добивается? Или что я отдам этой маленькой дурочке свою долю? Конечно, ты так не думала, ты ж хитрая, ты подстраховалась, чтоб всех подставить, чтоб выгрызти кусок. Зачем? А из жадности. Или потому, что твой супружник драгоценный, наконец, разглядел, какая ты.

– И какая?

– Старая, склочная и истеричная баба. А вокруг полно молодых да красивых, не чета тебе.

– Сволочь ты, Милослав, – она дрожащей рукой достала из сумочки солнечные очки и кое-как водрузила на нос, защищаясь глянцевыми стеклами. – Сволочь и параноик. От Дашки нам ничего не нужно, она сама хотела видеть Лену, я была против. Я не желала, чтобы Леночка сталкивалась с тобой, да и вообще... гнилая ваша семья, всегда такой была. И я рада, что больше не являюсь ее частью. Что до разговора, то был он, но не о тебе, уроде моральном, а о Дашке и ее коллекции.

– И кто расспрашивал?

– Расспрашивал? Да скорее наоборот, слушали...

Но имя она все-таки назвала, и пусть оно ровным счетом ничего не сказало Милославу, он не расстроился: выяснит. Разберется.

Гений

До полудня он просто бродил по квартире, из комнаты в комнату, останавливаясь всякий раз на пороге спальной, но так и не решившись его переступить. Демон серой тенью ходил по пятам, и когти его звонко цокали по паркету, оставляя на полировке едва заметные царапины.

Женька рассвирипела бы...

Женька ни за что не согласилась бы оставить собаку.

Женьки больше нет.

– Нет ее, – вслух сказал Вельский, и пес лизнул руку, соглашаясь или утешая. – А ты есть. Тебя к врачу надо. К ветеринару.

Идти пришлось пешком: запрыгивать в автобус Демон отказался, таксисты брать тоже не пожелали, хотя Вельский предлагала сумму втрое обычной.

В ветлечебнице их задержали надолго, расспрашивая, исследуя, рекомендуя, выписывая рецепты таблеток, мазей, уколов. Демон, против опасений, держался спокойно, не вырывался, не рычал, только изредка вздыхал, совершенно по-человечески.

Назад тоже пошли пешком, и Вельский, сжимая в руке красный поводок, чувствовал себя почти счастливым. Люди же, проходившие мимо, старались обходить странную пару, некоторые пытались возмущаться и скандалить по поводу отсутствия на собаке намордника, но делали это издали и не слишком активно. Вельский их не замечал.

Вельский говорил, о жизни, людях, собаках, собственных желаниях и собственных же проблемах, о мыслях, которые только приходили в голову, об идеях, некогда возникших, но тут же ушедших, вытесненных другими, более актуальными... и в рассказах этих сама его жизнь становилась проще и понятнее. Словно прежде она была свернута тугой спиралью или даже бумажным комком, а теперь вот безо всяких почти усилий, разворачивалась.

– Курицу будешь? – Вельский вдруг унюхал волшебный запах жареной курятины, остановился, повернул голову на источник и, узрев палатку с цыплятами-гриль, повторил вопрос: – Так будешь?

Демон слабо вильнул хвостом.

Сели на лавочке, стоявшей чуть дальше; в отличие от прочих, эта, отделенная от улицы стеной нестриженного кустарника, пустовала. Вельский руками разодрал курицу на части и, кинув пару сочащихся жиром кусков на землю, сказал:

– Приятного аппетита.

– Простите, – раздалось рядом. – Извините, пожалуйста, я не хочу мешать, но... но такое дело, что я... мы... мы уже давно идем за вами.

Вязаный берет на рыжих, всклоченных волосах, тонкий и длинный красно-желтый шарф, дважды обернутый вокруг шеи, широкая блуза, скорее напоминавшая хламиду, джинсовый сарафан, красно-желтые, в цвет шарфа гольфы и массивные ботинки на толстой подошве. Существо явно было женского полу.

– Мы не хотели вмешиваться, но вы так интересно рассказываете, – сказало оно, расстегивая рюкзак. – И вот... я – Данка, это – Женевьева.

Из рюкзака показалась лысая головенка с огромными розовыми ушами и глазами на выкате, следом – тонюсенькие лапы с черными коготками и тщедушное тельце, показавшееся на первый взгляд несоразмерно маленьким по сравнению с головой.

– Она тоже курицу любит, – сказала Данка, бесцеремонно присаживаясь на лавку, и Демона погладила. – Знаете, ему глаза лечить надо. И уши. Знаете, я вообще-то ветеринар... ну, скоро буду ветеринаром, мне год доучиться осталось, но я уже работаю. Я вас в клинике приметила.

И проследила. Что ей нужно? Пусть убирается и оставит их с Демоном в покое.

– Просто, – Данка без спроса взяла кусок курицы и сунула в рот. – К нам обычно таких вот не приводят. С улицы, да? Или знакомые подкинули?

– С улицы.

– Угу. А то, как правило, породистые, дорогие... а тут такое... знаете, он у вас умный, вон как смотрит. Дженни, девочка, на вот, – Данка отделила тонкое волоконце мяса и сунула в пасть своему уродцу. – Дженьку в прошлом году усыплять принесли, у нее с почками проблема... кстати, вы уже закупались? Нет, ну поводок я вижу, а миску, подстилку, щетку, витамины... если хотите, я помогу.

Вельский хотел. Демон тоже был не против.

* * *

– Тетя, тетечка, не умирай...

Кто это скулит? Громко-то как, надрывно и визгливо. Пусть уберется, пусть не мешает, неужто не понимает, что счастье в покое?

– Даша, ты, наверное, меня не слышишь... но говорят, что с тобой следует беседовать, хотя я, честно, не понимаю зачем, если ты не слышишь. И не понимаешь.

Она тоже не знает. Этот голос вызывает отторжение, связано с ним что-то нехорошее, а что – не вспомнить. Зато теперь она знает свое имя – Дарья.

Дар. Я. Я – Дар. Я – Дарья.

Бесконечный хоровод темно-желтых «я». Кто их выпустил из клетки? Неужели не ясно, что лабораторные животные не предназначены для игр! И сколько раз следует повторять – в помещении должно быть стерильно.

Безответственные!

– Всему виной безответственность, – вторит мыслям скучный голос. – И я позаботился, чтобы виновные были наказаны.

Да-да, наказаны. Это когда в угол и без сладкого, но Желлочка только грозится, на самом деле Желлочка добрая, сказки читает.

Сказки-цветы. Связаны? Чем? Желтым. Ярко-ярко желтым, как свежая акварель. Как хризантемы. Какое длинное слово, нужно повторить его еще раз, чтобы не забыть.

Дарья-хризантемы. Хризантема-в-дар. Хризантема для Дарьи.

– Тетечка, тетечка, очнись, пожалуйста! Мне так плохо без тебя! А Леночка уже ползает, ты бы видела, какая она смешная, сама переворачивается, представь, и ползет, ползет... эта говорит, что Ленка – дефектная! Сама она дефектная, выдра и сволочь! – голос добавил пару слов покрепче. А она пыталась вспомнить, кто такая Ленка.

Вспомнила, это имя тоже было связано с хризантемой. Ленка – это та, кому Дарья подарит. Смешно, только она забыла, как нужно смеяться.

– Так вы думаете, она очнется? – какой холодный и некрасивый голос, от него снегом по губам. Колючий и сладкий, когда-то она любила стряхивать снег на варежку и слизывать, и даже скусывать прилипшие к пряже комочки.

– Надежда есть...

– Но она уже полгода в таком состоянии! Мой муж очень переживает, а у него сердце больное.

– Зато у нее здоровое.

Это хорошо, это она помнила, что здоровое сердце – очень хорошо. Оно будет стучать, сжиматься в однажды созданном, уникальном и совершенном в логике своей цикле, занимающем ноль целых восемь десятых секунды.

– И вас в данных обстоятельствах это радует?

Систола предсердий, и кровь переходит из предсердий в желудочки. Систола желудочков, и жидкость, несущая жизнь, с огромной силой выбрасывается в аорту и легочную артерию. Всеобшая пауза.

Перерыв.

Что-то произошло во время перерыва, что-то разорвало цикл, нарушив совершенство и приостановив биение. Укол под левой лопаткой, потемнение в глазах, внезапный спазм, сковавший все тело немочью и отяжелевшие, точно из свинца отлитые легкие.

Но сначала было другое... что?

Сбежавшая крыса, белое тело и красные глаза, усы-нити, хвост-канат. Ловили долго и суетливо. Поймали. Другие в клетках бесятся, визжат, кидаются на проволочные стенки в истерике.

Осколки на полу, разбитая пробирка, и даже не одна. Придется серию наново готовить, а значит, день работы коту под хвост. Проснувшаяся злость. Крик. Оправдания. Работа. До самой ночи работа и оттого бессонница. Страх. Кто-то смотрит в окно, кто-то следит. Кто?

– А ты знаешь, что Милослав вернулся? С претензиями на квартиру. Ну откуда тебе, хотя он обещал навестить. Ты его не узнаешь, сильно изменился. Нет, не в худшую сторону, как я ожидал, но все ж осталось в нем что-то такое, мерзоватое... что? Да и сам не пойму. Но главное, что проблема-то имеется, в квартире он прописан...

Милослав-Милочка-Милка... нет, его она не помнила, но это уже и не удивляло.

А и правда, есть в этом имени что-то такое, мерзоватое. И страх, и тень во дворе, та, которая следит. Зачем? Украсть хочет. Что украсть? Дарьину хризантему. Нельзя оставить, перепрятать... куда? Почта-ячейка-аренда. Ненадежные слова, но замены им нет.

И крыса сбежала. Нет, она вчера сбегала, а сегодня снова работа, но что-то не ладится.

– Видишь ли, он сильно может кровь попортить... к чему нам эти проблемы? Тебе-то уже все равно. В общем, я так полагаю, что пусть пока Милочка у тебя поживет? Ты в любом случае не скоро из больницы выйдешь. Если вообще...

Больница? Она в больнице? А что случилось? Ах да, конечно, ей ведь было больно, и легкие из свинца, и под лопаткой колет.

Сирена. Огоньки. Топот ног. Крики: «Пожар!». И раздражение – еще один день работы пропадает, учебная тревога ведь... учебная тревога... не нужно паниковать, не нужно прерывать эксперимент, он важнее всех тревог и всех учений.

Клубы дыма, белого и воняющего плавленой проводкой, просачиваются в дверь из коридора. Там его много, но не белого – серого и черного, с алыми отсветами пламени, с жаром и звуками, в которых есть и звон лопающегося стекла, и сухой треск – плитки, и шипение, и что-то еще. Бежать! Бежать от дыма!

– Тетечка, он теперь там живет, ну в твоей квартире. Папа сказал, что тебе уже все равно, а я в ее живу, но я бы лучше в твоей. А он ничего, добрый. С Ленкой как-то посидеть согласился, не то, что папаша мой. Представляешь, до сих пор на руки не взял, а Ленка к нему тянется. Ты бы видела, какая она хорошенька стала! Беленькая, пухленькая, прям ангелочек, а дядя говорит, что на него похожа, что он в детстве таким был. Не представляю.

Еще немного времени, теперь она ощущает его как плотную материю, в которой редкими искрами проскальзывают голоса, грубым вмешательством – прикосновения медсестры, ухаживающей за телом, и наглое любопытство врача.

Скорей бы выбраться.

Или не выбираться? Если был пожар, то должны быть и ожоги, а это – боль. Ей не хочется боли.

– А баба Клава говорит, что дядя – мерзавец, и что ты бы его на порог квартиры не пустила, а папа откупился от чего-то. Я спрашивала, но никто ни о чем не хочет рассказывать. Вот ты бы обязательно...

...нет, нет, нет... никогда и ни за что. Это было в прошлом, это было раньше, это... это просто было. Она не хотела поступать так, она просто не видела другого выхода и как умела боролась за свое право жить.

Нельзя рассказывать. Молчать.

– Молчишь? Ну да, ты у нас всегда неразговорчивой была, – Милочка. Она узнала, она ощутила его присутствие. И скрип стула услышала, и запах обоняла, изысканный, тонкий, чуждый больничным, которые возникли лишь сейчас, на контрасте. – Ну и кто теперь в выигрыше? Умная Дашка и глупый Милочка... глупый Милочка живет в твоей квартире, спит на твоей кровати, ест из твоих тарелок, а ты лежишь беспомощным бревном, не в состоянии даже задницу себе подтереть.

Соврал Серж, не изменился младший, как был тварью, так и остался, жаль, что посмотреть нельзя, а очень хочется, очень...

– Реснички дрожат? А ты знаешь, что жизнь – для живых? Ты же – нечто среднее, убогое тело, в котором где-то глубоко, может, и теплится разум, но кто это увидит? Ты так же бесполезна, как и Желлочка...

Хризантема-хризантема-хризантема! Он не должен найти шкатулку, не должен заполучить и... открыть глаза. Немедленно. Сейчас. Вот так и еще немного... резкий свет. Больно. Плохо. Сердце снова колет.

– Ну правда, тебя я навещать буду, – пообещал Милослав на прощание.

А спустя неделю после его визита, Дарья Вацлавовна Скужацкая вышла из комы. Не все родственники восприняли это известие с радостью.

Леночка

Этот разговор начала Дарья Вацлавовна, которой, верно, надоела тишина, царившая в гостиной. Леночка же поначалу тоже была не против беседы, читать ей надоело, телевизора здесь не имелось, а покидать квартиру Герман строго-настрого запретил. Сам он еще утром исчез по поручениям Дарьи Вацлавовны, а когда вернется – не сказал.

Вот и вышло, что они остались вдвоем, в огромной, но пустой, несмотря на обилие вещей, комнате, в нервной тишине, в которой совершенно невозможно было сосредоточиться на чтении.

– Эта квартира, – Дарья Вацлавовна отвлеклась от рукоделия, – она не вызывает у тебя никаких ощущений?

– То есть? – Леночка закрыла книгу. – А что она должна вызывать? Нет, все очень красиво и...

– И знакомо.

– Извините, но я не понимаю вас... я не была здесь раньше.

– Была, – возразила Дарья Вацлавовна. – Просто ты не желаешь этого признавать, ты отказываешься от той части жизни, которая связана с этой квартирой, с этим домом, но, насколько я знаю, получается не очень хорошо. Отсюда и... видения.

Герман? Ну конечно, Герман! Он единственный знал о том, что происходит с Леночкой. Про Феликса, про цветы, про ландыши и темноту, про страхи, которые появились вдруг. Да как он мог?!

– Хотя это скорее не видения, милая моя, это всего-навсего воспоминания, от которых ты отказалась, вот они и маскируются.

– Воспоминания? – Леночка отложила книгу в сторону. – Вы не понимаете, это... это не воспоминания.

– Ну воспоминания – в принципе странная вещь, они избирательны, они непослушны. То, что нужно, зачастую бывает спрятано и недоступно, ну а то, что не нужно и порой опасно, не исчезает. Научиться помнить проще, чем научиться забывать. Здесь, – Дарья Вацлавовна коснулась головы. – Свои законы. И кажется, милая моя, ты пытаешься все упростить.

– Это как? – на Германа Леночка все еще злилась, хотя старательно уговаривала себя успокоиться – ничего ведь страшного не произошло, даже наоборот, Дарья Вацлавовна внимательна и вежлива, а еще умна, если кто-то и поймет, что происходит вокруг, то только она.

Но все равно, он не имел права рассказывать Леночкины секреты.

– Проще всего поверить в сумасшествие, поставить себе диагноз, который избавляет от необходимости разбираться в себе, искать причину. Галлюцинации? Логично, я ведь безумна. Видения – еще один признак ненормальности и это снова логично. Но вот логика, милая моя, слишком уж нормальна для настоящего безумия. Ты здраво оцениваешь происходящее и делаешь абсолютно адекватные выводы. Адекватные, но неверные.

Неверные? А в чем ошибка? В том, что Феликс существует? Леночка в это не верит.

– Нет, милая моя, ты не сумасшедшая. Тут все намного сложнее, намного интереснее, – Дарья Вацлавовна вытряхнула из корзинки синие нитки, на шелковом полотне не расшитыми оставалось всего несколько квадратных сантиметров. А рисунок красивый: желтые хризантемы в низкой вазе с широким горлом. В прошлый раз, кажется, дракон был, так откуда хризантемы взялись?

Леночка не любит хризантемы.

Солнце на ладони. Лепестки топорщатся янтарными лучиками. Или нет, янтарь другой, из янтаря у мамы серьги, а это... этот камень называется бриллиант. Он очень дорогой, а цветок из него – невообразимо прекрасный, волшебный, почти как живой. И хочется трогать, гладить острые лепесточки.

Ай. На пальце вспухает капелька крови. Красное на желтом завораживает.

– Ах ты, маленькая дрянь! Положи немедленно!

Вывернутая рука, падающий цветок, желтое на синем... и красные капельки одна за другой. Пощечина.

– Расскажи, – попросила Дарья Вацлавовна, когда Леночка пришла в себя. – Расскажи, что ты видела, тогда, возможно, я пойму, куда тебе нужно идти.

– Зачем идти? Я не хочу. Я хочу, чтобы как раньше, чтобы исчезло и... я ведь жила, нормально жила, а потом переехала сюда, и началось. Почему?

– А вот чтобы понять почему, нужно узнать, что ты видишь. Смотри сюда, – в руке Дарьи Вацлавовны появился круглый медальон на цепочке. Он медленно вращался, то влево, то вправо, а потом, повинуясь незаметному движению пальцев, принялся раскачиваться. Влево-вправо, вправо-влево. Блестит на солнышке золото, посверкивают синие камушки, складываются спиралькой.

Тепло. Уютно. Ласковый голос спрашивает, наверное, нужно ответить, но что говорить? Что-нибудь, голосу не важно.

– Хризантемы. Я не люблю хризантемы, они такие... нехорошие. На солнце похожи, но лгут.

– В чем они лгут?

– В том, что нет колючек. Есть. Но спрятаны, не на стеблях, а в цветке. И холодные, камни холодные... я не знаю, откуда я это знаю и почему так говорю. Если долго держать в руке, она нагревается.

– Какая она?

– Вот такая, – Леночка сложила ладошки лодочкой. – Круглая. Колючий шар. Хрупкий очень, нельзя трогать.

– Почему?

– Она запрещает. Она боится, что я сломаю, но я же аккуратно... я очень аккуратно.

– Кто она такая?

– Не знаю.

– Как ее зовут?

– Не знаю!

– Откуда она приходит?

– Я не знаю, не знаю, не знаю! Нельзя говорить о ней, нельзя рассказывать, иначе она... она...

– Что она сделает?

– Она меня убьет.

Подушка на лице, столкнуть, вывернуться, закричать, но не получается, на подушке – ее руки и тяжелый запах ландышей.

Темнота.

Тишина.

Прикосновение. Нежное, осторожное, но все равно пугающее.

– Тише, все хорошо. Это я, Герман.

Герман? Кто такой Герман? Леночка не помнила, Леночка не хотела вспоминать, ведь память – это опасно, почти также опасно, как ландыши или хризантемы.

– Ты как себя чувствуешь? – он не уйдет. Но это хорошо, Леночке не хочется оставаться одной. В носу щекотно, она сейчас чихнет и очнется, и нужно будет что-то говорить или, наоборот, слушать. Жаль, ей так приятно просто лежать.

– Будь здорова, – сказал Герман и, приобняв за плечи, помог сесть. – Голова кружится? Тошнит? Иногда это бывает. Ты прости, мне нужно было предупредить, я не подумал, что она может опять за свои фокусы приняться.

– Ничего страшного, – вежливо соврала Леночка. Ее не тошнило, и голова не кружилась, и вообще чувствовала она себя великолепно. Правда в комнате пахло ландышами, едва-едва, так, что и не понять, существовал ли этот аромат на самом деле, либо же был придуман Леночкой.

– Она испугалась, – Герман присел рядом. – Я в жизни не видел ее настолько напуганной, а в чем дело – не говорит. Быть может ты? О чем был разговор, помнишь?

Смутно, очень-очень смутно.

– Леночка, пожалуйста, о чем вы говорили?

– О цветах. Хризантемы и ландыши. Я их боюсь. Знаешь, некоторые люди боятся бабочек, другие – кукол, третьи – муравьев, а я вот хризантем. И ландышей. Почему?

– А почему ты плачешь?

– Я?

– Ты.

Вот ведь, она и вправду плачет.

– И улыбаешься. Что она с тобой сделала? – Герман вытирал слезы пальцами, растирая кожу, будет потом жечься и шелушиться, у Леночки кожа нежная и капризная, и плакать нельзя. Она ведь никогда раньше, она вообще оптимистка, если маме верить... а можно ли верить? Кто спрятал воспоминания? Леночка сама не могла, она маленькая была.

– Смех сквозь слезы – это как солнце в дождь.

– Потом обязательно будет радуга? – попыталась пошутить Леночка, Герман хмыкнул, улыбнулся вымученно и сказал:

– Нам нужно поговорить. Всем троим. Мне она ничего не скажет, тебе – скажет, но без меня сказанное не пойдет на пользу. Поэтому – умываться и подыматься, их императорское величество ждут нас в своей опочивальне.

* * *

Спальня Дарьи Вацлавовны удивила размерами и общей неказистостью. Не то чтобы Леночка ожидала увидеть нечто сверхроскошное, но это полузапустение, старая, но не старинная мебель, с потускневшей полировкой, выгоревшие на солнце шторы, лишь у самого пола сохранившие прежний нарядный колер переспелой сливы. Хрупкой ветошью свисает пожелтевший тюль, в мутном зеркале отражаются вещи и выглядят еще более старыми и пыльными. И единственный предмет, чуждый этому месту своей явной новизной, – инвалидное кресло.

– Ну и зачем ты привел ее сюда? – Дарья Вацлавовна сидела спиной к двери, не в кресле, а на стуле с высокой спинкой. Рядом стояла трость и другой стул, на котором лежали книга, толстый альбом и белые перчатки. – Я не желаю тебя видеть.

– Тогда я увезу ее к себе и позабочусь, чтобы вы никогда не встретились, – Герман потянул Леночку за собой, заставив переступить порог комнаты. Она не хотела быть здесь. Пахнет сухими цветами, какими именно – уже не разобрать, и древесиной, что только-только начинает подгнивать, слежавшимся затхлым бельем и духами, разлитыми когда-то очень давно, но прижившимися в комнате, въевшимися в дерево и ткани.

– Шантажируешь?

– Увы. Лена, садись. Дарья Вацлавовна, если вы соизволите повернуться к нам, то разговаривать будет удобнее.

– А кто тебе сказал, дрянной мальчишка, что я хочу разговора? И что мне не проще согласиться на твои условия? Знать нужно ей, а не мне.

– Пожалуйста, – Леночка испугалась: если Дарья Вацлавовна откажется от разговора, то она никогда не узнает, что случилось тогда... и когда это «тогда» было. И что делать теперь, чтобы освободиться.

– Хелена, Хелен, Элен, Элька... тебя назвали в честь моей матери, твоей прабабки. И пожалуй, что зря, ты на нее совсем не похожа. Гена, дай девушке альбом. Первая страница, да, вот эта.

С черно-белого снимка на Леночку смотрела строгая и очень красивая женщина. Узкое лицо с тонким длинноватым носом, пухлые губы, высокий лоб, широко расставленные глаза. Права, Дарья Вацлавовна, кем бы ни была эта женщина, но сходства с ней у Леночки ни малейшего.

– Ну на самом деле никаких кровавых тайн в прошлом нет, обыкновенная бытовая драма, история о наследстве, – Дарья Вацлавовна, дотянувшись до трости, поднялась. – Дети растут, потребности тоже, а вот наследство остается...

– При чем тут я? – Леночка, повинуясь внезапному порыву, перевернула страницу альбома. На следующей поместилось три фотографии и все детские. Серьезный подросток в круглых очках и коротких, широких шортах. Кудрявая девочка в воздушном платьице и толстый карапуз, сосредоточенно грызущий погремушку. Дата везде одна – тысяча девятьсот пятьдесят второй.

– Ни при чем. Тогда ты единственная была ни при чем, ибо в силу возраста не могла повлиять на события. Но по порядку, эти снимки сделаны в тот год, когда мы приехали сюда. Город мне сразу не понравился, убогий и унылый, ну и дом таким же казался, пока мама не принялась за него всерьез. О, у мамы был талант и тонкий вкус, у папы к тому времени – возможности, отсюда – квартира. Сначала она занимала один этаж, уже потом я сделала из чердачного второй, ну да к этому мы еще вернемся. Итак, нас было пятеро, мама, папа и мы трое.

Трое, взявшись за руки у качелей. На заднем фоне забор и цветы, черно-белые, как сам снимок.

– Мы были счастливой семьей, но любое счастье рано или поздно имеет обыкновение завершаться, вот и у нас. Автомобильная авария, мамины похороны, которые я плохо помню, потом... потом в доме появилась Желлочка.

Округлое лицо, белые кудряшки, уложенные башенкой, густо накрашенные ресницы и платье в черно-белую клетку. Ах да, оно, возможно, цветное, это снимки такие... черно-белые.

– В аварии, в той самой аварии, которая отобрала у нас маму, погиб ее муж. Совпадение странное, но судьбоносное. У Желлочки не было детей... почему-то в этом доме очень долго ни у кого не было детей. И сейчас тоже... история повторится? Как знать.

– Дарья Вацлавовна! – взмолился Герман. – Сядьте, пока...

– Пока что? Пока не упала и не сломала себе что-нибудь? Какой он заботливый, только ложь... все ложь. Люди вынуждены заботиться друг о друге, ибо это – социальный инстинкт. Он дает иллюзию уверенности, что когда-нибудь кто-то позаботится и о них. Круговая порука, – ее хриплый смех был похож на рыдания. – Желлочка вот заботилась о нас, потому что ей выгодно было. Простая учительница получила вдруг гораздо больше, чем положено судьбой. Я имею в виду материально. Не могу сказать, что она была злой мачехой, скорее уж обыкновенной женщиной, которая как умела пыталась воспитывать чужих детей. Нас с Сергеем, и Милочку... о, Милочку она любила.

Заметно. На следующем снимке только двое, знакомая уже блондинка, но уже изменившаяся, с гладко зачесанными волосами, в строгого покроя сером платье, нежно обнимает подросшего мальчика. Он – настоящий ангелок из тех, кого снимают в рекламных роликах и рисуют на полотнах в стиле псевдоклассицизма.

– Она изуродовала Милочку своей любовью. Ему позволялось все и даже больше, любые проказы, капризы, шалости. Желлочка для всего находила оправдание.

– Вы ревновали? – Леночка порозовела, ну надо же, она и не думала, что когда-нибудь решится на такой вопрос.

– И да, и нет, я скорее удивлялась тому, как взрослая женщина способна в один момент растерять остатки разума. Милочка разбил коленки – беда, Милочка порезал палец – катастрофа, у Милочки поднялась температура – истерика. Мама... мама была другой, независимой, что ли, и в нас пыталась воспитать ту же независимость. Желлочке же нужен был контроль надо всем. Ну да не это важно... мы жили, как-то жили и, кажется, хорошо жили. А потом умер папа, и хозяином в доме стал Серж. Ему исполнилось двадцать восемь, взрослый и самостоятельный...

Снимок с похорон тоже имелся, строгий и жестокий в черно-белых тонах, где каждая деталь вырисовывался с безразличной тщательностью. Леночка разглядывала человека в гробу, стесняясь собственного любопытства, и людей рядом с ним. Вот Дарья Вацлавовна, вот Сергей, вот по-прежнему очаровательный Милочка, которому к лицу даже похоронный наряд, Желла... у нее странное выражение лица. Растерянность на нем, разочарование, испуг и ожидание, а вот печали по умершему супругу нет.

– Милочка устроил на похоронах чудовищную сцену. Он напился, начал песни орать, а потом его вывернуло прямо на стол. Сергей не мог этого стерпеть. Сергей, он вообще характером в папу пошел, вот только ему, к сожалению, папиной терпимости, не терпения, – уточнила Дарья Вацлавовна, – а именно терпимости недоставало. Ну и, полагаю, Желлу он не любил. Знаете, я только потом поняла, что все, им затеянное, именно от нелюбви к Желле. Этакая своеобразная месть, хотя, видит бог, ему не за что было на нее злиться.

Молодой мужчина неопределенного возраста в сером костюме. Светлая рубашка, темный узел галстука, темные же, зачесанные вверх волосы, открывающие высокий лоб с ранними залысинами, жесткая линия рта и тонкий, чуть искривленный нос. Выражение равнодушия и покоя.

Воспоминание... вот-вот, рядышком уже, протяни руку и... пустота. Убежало. Леночка склонилась над альбомом, Леночка коснулась фотографии. Ничего. Поверхность не гладкая – зернистая, шершавая, а на краях вытертая. Но вспомнить нужно, обязательно, это важно, это объяснит Леночкину внезапную неприязнь к этому человеку.

– Сергей выставил Желлу из дома. Формально она вернулась на свою жилплощадь, у нее была квартира, через этаж, вторая. Да, Леночка, та самая вторая квартира, в которой живет Милослав. Герман, подай кресло, я устала. Они говорят, что я древняя, а на самом деле я не так и стара, просто устала от той жизни. От этой, впрочем, тоже.

Герман помог Дарье Вацлавовне усесться в кресло, аккуратно укрыл колени мягким пледом, расправил складки платья, подал корзинку с рукоделием. Видно было, что ритуал отработан в мелочах, и оба его участника в словах не нуждаются.

– Мы, конечно, продолжали присматривать за Желлой. Хотя правильнее было бы сказать, что я продолжала, тут нет кокетства или желания выделиться, просто так вышло, что Сергей перевел свое общение с мачехой в деньги, которые он выплачивал ежемесячно пятого числа. Как сейчас помню, приличный конверт, который мне нужно было приобрести загодя, в нем – купюры, аккуратно сложенные по достоинству, краткая записка с указанием суммы. Ну и все, пожалуй. Дальше Сергей спускался, звонил в дверь, Желла приоткрывала, но так, чтобы только рука пролезла, его она не желала впускать в квартиру и забирала конверт. За два года они не сказали друг другу ни слова.

– А вы?

– Я? Ну ко мне она относилась лучше, спрашивала про Милочку. Я лгала. Я не могла рассказать ей, чем он стал. После похорон Сергей попытался донести до Милы, что времена изменились, что он не станет терпеть его выходок и потому Мила должен перевоспитаться. Но Миле было наплевать, не помогали ни крики, ни уговоры, ни запреты. Один загул за другим, проблемы с милицией, проблемы с законом, постоянные проблемы, а тут еще и Желлочка с ума сошла. Вообще-то я полагаю, что сошла она гораздо раньше, потому что очень легко согласилась на условия Сергея. При ее любви к Милочке мы ждали, что Желла будет преследовать его или хотя бы попытается встретиться, но она покорно убралась к себе, ни разу больше не подымалась сюда, почти не выходила из дому, ну а с Милочкой... я просила его навестить, но он не хотел. Кому интересна безумная старуха, которая считает, что у нее украли ребенка? Которая называет меня Дашенькой и требует садиться за уроки? За ней нужен был присмотр и, желательно, постоянный. Я предложила нанять сиделку, Серж воспротивился.

– Почему? – на снимке, случайно выпавшем из альбома, дети, двое, держатся за руки – девочка в комбинезоне и мальчик в коротких шортах на широких лямках. Взъерошенные волосы, круглые очки, только вместо книги в его руках плюшевый заяц. Но это был Феликс, несомненно, Феликс.

– Это твой друг, Лена. Не помнишь? Филя, Филипп, он с соседнего двора, вы с ним в один садик ходили, ну, естественно, пока ты не переехала, – теперь Дарья Вацлавовна улыбалась мягко и ласково, став похожей на добрую сказочную бабушку.

Филя, Филипп, не Феликс. И да, Леночка помнила его. Кажется, помнила.

– Что же до твоего вопроса, то Серж боялся, что кто-то узнает про хризантему. Герман, покажи. Да, и не делай вид, что удивлен, я знаю, что у тебя есть ключ, и код ты знаешь, и вообще непонятно, как ты до сих пор не решился на кражу.

– Дарья Вацлавовна!

– Что? Стыдно стало? Ну в это я точно не поверю. Неси, неси, давай. И минералки. У меня в горле пересохло разговаривать.

Или все же не Феликс? Выражение лица очень уж детское, ни следа обычной для Феликса серьезности, ни раздражения.

– Иногда полезно заглядывать в старые альбомы, – сказала Дарья Вацлавовна. – И в старые дома. Память – штука хитрая.

Кроме высокого бокала и бутылки минеральной воды Герман принес черный ящик. Длинной сантиметров тридцать и высотой в двадцать, он блестел полировкой, чуть поистершейся на углах. Серебряным пятнышком выделялся замочек, и серебром же сияла ручка на покатой крышке.

– Эта вещь, одна из многих, досталась маме в приданое. Ее отцу и деду доводилось бывать при дворе императрицы Цыси... но не буду врать, что хризантема – подарок. Скорее плата за услугу. И за молчание. Герман, будь добр, помоги, замочек очень маленький. А когда-то легко расстегивала, на ощупь.

На длинной тонкой цепочке, некогда серебряной, но потемневшей со временем, висел ключ.

...не слушай ее, не бойся ее, это ей не принадлежит, это только твое, по праву твое... ключ поворачивается в замке со слабым щелчком.

– Открывай, вот так, сама.

На черном бархате желтое солнце, яркое и нарядное.

– Возьми его, правильно, ладошками снизу. Не уколись только. Это – хризантема, волшебный цветок, который когда-то давным-давно...

...Давным-давно, – продолжила Дарья Вацлавовна, – было решено, что это украшение переходит по женской линии. И мама непременно отдала бы ее мне, но мама умерла, а папа взял и отдал хризантему Желлочке. Я не знаю, почему он поступил так, это было нелогично и незаконно! Он не имел права отдавать ее.

Цветок не изменился, быть может, стал меньше и более обыкновенным, исчезло в нем волшебное сияние, осталось лишь холодное мерцание камня да совершенство дорогой вещи. Щетинились иглами каменные лепестки, некоторые почти прозрачные, другие – светло-желтые, третьи темного, густого, янтарно-медвяного оттенка. И каплями росы посверкивали мелкие бриллианты.

– Отдал и никому об этом не сказал. Пропажа обнаружилась не сразу, Сергею хватило иных дел, но вот когда обнаружилась... – Дарья Вацлавовна протянула сложенные лодочкой руки. – Возьми.

Холодный и скользкий, и колючий, Леночке показалось, что еще немного и она узнает тот самый лепесток, о который когда-то порезалась до крови. Но нет, все разные и все похожие друг на друга.

Страшно. Просто держать страшно, чудится в цветке недоброе. Не имеет она права на него, не имеет и все:

...Серж, да о каких правах ты говоришь? Она же ребенок, она не понимает! Она разницы не видит между этим и стекляшками бабы Клавы, все едино. Что? Ну потом... кто знает, что будет потом. У тебя вполне могут появиться собственные дети. Ну конечно, дорогой, я не настаиваю, я лишь прошу тебя подумать... и я тебя люблю.

– Сергей попытался потребовать хризантему, но она... она не поняла, о чем речь идет. Она говорила, что любит розы и еще ирисы, но те в этом году не выросли, потому что на них гадят коты Клавы. Котов к тому времени уже лет двадцать как не было, но Желла утратила связь с реальностью.

– Вы попытались найти сами, – Герман глаз не спускал с каменного цветка в Леночкиных ладонях. Вот почему он здесь живет и исполняет все прихоти старухи, он ждет, что после смерти хризантема станет его. А теперь ревнует Леночку к цветку. Смешно.

И очень грустно.

– Мы трижды обыскали ее квартиру и подвал, но впустую. Тогда Серж и решил, что я должна присматривать, что Желла лишь притворяется, потому что хочет отдать единственное свое сокровище Милочке. Это было логично. Было бы логично, если бы Желлочка могла думать и планировать. Если бы она вообще помнила об императорской хризантеме. Семь лет... я искала ее около семи лет, а она все это время рядом была. В соседней квартире.

Наследник

Семь лет? Плюс еще два, потраченных уже им, итого десять. Стоит ли этого игрушка, лежащая на ладони? Красива, офигенно красива, ничего не скажешь. Только вот... вот случилось с ним что-то, если эта красота не вызывает никаких эмоций, кроме удивления.

Разве способны руки человеческие сотворить подобное чудо? И разве может один человек владеть этим? Чего ради? Минут любования? Или жадности, заставляющей прятать сокровище от посторонних взглядов. Живой цветок умер бы в темноте, а этот, каменный, жив и хорош.

– Желле удалось обмануть всех, хотя она и не желала обманывать, она, полагаю, всего-навсего опасалась держать драгоценности дома. Да, когда-то кроме хризантемы были и иные вещи, дорогие, но не бесценные... увы, время жестоко, не говоря уже о людях. Итак, Желла отнесла шкатулку одному человеку, который занимался тем, что брал на хранение ценные вещи. Бизнес несколько странный и на первый взгляд абсолютно невозможный, но у Льва Антоновича была кристально чистая репутация, я сама пользовалась его услугами.

У Леночки рассеянный взгляд, будто и не слушает вовсе. В последние дни трудно ей пришлось, вон, побледнела вся, осунулась, темные круги под глазами появились. И обнять бы, утешить, но... не про него партия. Да и дело для начала закончить бы.

– Он отдал мне шкатулку без лишних вопросов, лишь попросил возместить некоторую сумму, все-таки платеж был просрочен. Однако через некоторое время я поняла, что хранить подобное сокровище дома небезопасно, поэтому отнесла назад. Честно говоря, я не представляла, что делать с этим наследством, у меня были несколько иные жизненные ориентиры.

Дело он закончит, вот только услышит последнюю историю, которую, в принципе, мог бы и не слушать, ведь и без нее понятно все. Но Леночке нужно, и Дарье Вацлавовне тоже. Сдала Императрица, царица-матушка, ядовитый цветок неизвестной породы.

– Я работала и любила свою работу, шли годы и в конечном итоге мне пришлось вспомнить о шкатулке. Случилось так, что Серж решил жениться повторно, не помню, говорила ли, но твоя бабка и его первая жена скончалась примерно в то же время, что и Желлочка, хотя в отличие от нее по естественным причинам.

Ну да, Императрица в своем репертуаре, хотя правильно, не стоит пугать Леночку делами прошлых дней, кому теперь интересно, кто на самом деле убил сумасшедшую Желлу, и была ли смерть Анны и в самом деле естественной.

– Женой его стала соседка, которая очень быстро произвела рокировку, переселив твою, Лена, маму в свою квартиру, а сама с мужем заняла эту. Обретенная самостоятельность маме твоей на пользу не пошла, хотя... кто знает, что считать пользой? В общем, случился роман, потом беременность, вызвавшая, естественно, крайне негативную реакцию со стороны Сержа.

Герман попытался представить себе мать Леночки, но вышло плохо. У него в принципе с воображением не очень.

– Примерно в то же время в лаборатории, в которой я работала, случился пожар. Я не помню, как выбралась, как вообще очутилась в больнице, да и в себя пришла не сразу. Длительное время я пребывала в состоянии комы, после – период реабилитации... тогда же Серж отдал мою квартиру Милославу, посчитав, что я вообще не выживу, ну а когда все ж выжила, определил меня к Анне.

Голос все ж таки дрогнул, и выражение лица изменилось, жестче стало, еще немного и откровенная ненависть проявится в чертах. Но нет, снова спокойствие, снова улыбка.

– Она была очень хорошей девочкой, жаль, что в свое время я слишком увлекалась работой, чтобы обращать внимание на людей. К несчастью, хорошие в этом мире не задерживаются. Нет, милая моя, смерть эта была несчастным случаем, от которого никто не застрахован. Еще одна автомобильная авария, еще одни похороны, еще перемены... Серж хотел отдать тебя в детский дом. Я воспротивилась, но тогда я еще мало что могла. Гена, дорогой мой, будь добр, дай ее сюда.

Тут только Герман сообразил, что до сих пор держит чертов цветок. Камень нагрелся, наполнился ласковым теплом, еще немного и хризантема оживет.

Желтое солнце охотно соскользнуло в подставленные ладони Императрицы.

– Я купила себе время. Я надеялась, что...

Скорее уж планировала, но правды не скажет, не захочет пугать внучку. И снова Герман согласился – к чему тревожить то, что изменить нельзя.

– Но второй инсульт, длительное лечение в санатории, куда меня фактически сослали, и понимание, что Серж перестал соблюдать договоренность.

Это он зря, с драконами не шутят. То, что было дальше, Герман уже знал, частью от самой Императрицы, частью от людей, которым доводилось приблизиться к ней, частью от тех, кто собирал слухи. Впрочем, сколько в них правды – неизвестно.

В дверь позвонили. Рановато как-то, он к девяти приглашал.

Императрица же все правильно поняла, осторожно пробежалась пальцами по иглам-лепесткам, и велела:

– Открывай. Теперь, кажется, твоя очередь настала рассказы рассказывать.

Брат

Он специально пришел почти на час раньше назначенного времени, рассчитывая на разговор приватный и выгодный, в конце концов, у него было что предложить, а у этой троицы, которая пряталась в глубине квартиры, было что дать взамен.

Нет, он не станет ограничиваться деньгами. К черту их, утекают сквозь пальцы ядовитой водой, оставляя лишь чувство неисполненных желаний, ведь всегда хочется немного больше, чем можно себе позволить. Так пусть же не откупаются, но делятся, тем паче, что он – в своем праве!

– Добрый вечер, – поздоровался Герман, смерив таким взглядом, что Милослава затошнило со страху.

– Я к сестре, – Милослав нарочно подчеркнул родство, чтобы поставить лакея на место, тот же лишь хмыкнул и махнул рукой куда-то в коридор.

А в дверь снова звонили, нагло так, настойчиво. Проклятье, неужели не получится разговора?

– Добрый день, как мило, что вы приняли приглашение, Дарья Вацлавовна будет очень рада вашему визиту...

– Это для нас большая честь быть приглашенными, – раздался высокий женский голос. – Дорогой, будь добр, помоги мне...

И снова звонок. Да они что, сговорились все?

– Я... – заикающийся шепот Шурика был хорошо слышен в трубе коридора. – Я подумал, что, может быть, если раньше... простите, мы не знакомы. Александр, можно просто Шурик...

И опять. Что тут, в конце концов, затевается?

Впрочем, Милослав догадывался, что именно и, смирившись с невозможностью изменить ситуацию, направился в зал.

Гений

Он пришел последним, но никто не упрекнул за опоздание, напротив, собравшиеся в пятой квартире люди, казалось, удивились и приходу Вельского, и уж тем паче Демону, которого он решил взять с собой.

– Здравствуйте, – сказала старуха, любезно улыбаясь, и следом за ней поздоровалась белобрысая, сидевшая по правую руку Императрицы, что-то пробурчал Шурочка, старательно отводя взгляд, небрежно кивнул Милослав, приветственно поднял руку Мирон Викентьевич, который тоже каким-то чертом присутствовал здесь, зевнула дама в неопределенных годах, и нервно вздрогнул молодой красавчик, стоявший за ее плечом. Разношерстная публика, ничего не скажешь.

– Прошу вас, Аркадий, присаживайтесь. И зверя своего усадите. – Императрица поглядела на пса и, как показалось Вельскому, во взгляде ее мелькнуло одобрение. – Герман, мальчик мой, начинай, господа уже нервничают.

Это она про кого? Нет, не нервничает Вельский, разве что торопится немного.

– Да уж, будьте любезны, – воскликнула дама, прижимая к лицу кружевной платочек. – Дарья Вацлавовна, признаться, мы не рассчитывали, что здесь будет так... людно.

Мирон Викентьевич кашлянул в кулак и пожал плечами, а Герман, поднявшись, прошелся по комнате, одарив каждого взглядом насмешливым и даже будто бы издевательским, и только после этого заговорил:

– Еще раз всем собравшимся добрый вечер и мои глубочайшие извинения за неудобство, которые вы вынуждены были испытать, дожидаясь некоторых... гостей. Но причины, побудившие меня, – он посмотрел на Императрицу и поправился, – побудившие нас поступить подобным образом, нас же и оправдывают. В течение двух недель в доме произошло два убийства. Согласитесь, факт из ряда вон выходящий.

Следак, сидевший до того с серьезным видом, кивнул и нахмурился. Не нравится ему, что в его дела лезут? Конечно, не нравится, но предпринимать ничего не спешит, только, выдавая возмущение, брови шевелятся двумя лохматыми гусеницами.

– Я, вернее, мы, – снова поправился Герман, – позволили себе проанализировать события и теперь желаем изложить факты, которые, полагаю, могут быть полезны следствию.

– Не понимаю! – взвизгнула дама, вскакивая с места. – При чем здесь мы? Эдик, почему ты молчишь?

– Будьте добры сесть на место. Все, присутствующие здесь, в той или иной степени имеют отношение к произошедшему.

– Вы... вы – хам!

– Мама, сядь, – тихо сказал парень. – Послушаем, что этот клоун скажет. Не зря же мы время на дорогу тратили? Он так уверенно держится, верно, знает все. Или почти все.

* * *

– Теть Даш, ну зачем вам эта ячейка? – племянница баюкала Ленку и оттого говорила шепотом, и Дарье приходилось напрягаться, чтобы слышать. – Ну что в ней такого?

– Потом. Заплати. Продли еще на год. Только никому.

Говорить все еще сложно, горло дерет, и дышать не выходит, в легких будто все еще дым остался, который медленно продолжает травить Дарью. Она знала, что все ее ощущения – чушь, и нет никакого дыма, и смрада горящей проводки, и стекло, если и лопается со звоном, то от столкновения с кафелем там, за дверью палаты.

– Теть Даш, ну и так денег нет.

– Дам. Потом. Заплати.

– Ма-а-а-а-ма, – заныла Ленка. – Плати!

– Заплати, – повторила Даша с нажимом. Закашлялась. Пояснила: – Там для Ленки. Но никому. Ни слова. Ясно.

– Да поняла уже. Заплатить, никому не говорить... а папка вчера сказал, что ты со мной жить будешь, а если я против, то могу убираться куда хочу, потому что квартира не моя, а Лизкина. Нет, теть Даш, ты не подумай, я ж не против, чтоб ты у меня жила, мне даже веселее будет, когда вдвоем. Ну или втроем, но просто как-то оно не по справедливости выходит. Ты теперь без квартиры, и я без квартиры, и если вдруг завтра Лизка еще кого велит взять? Или вообще выставит?

На этот вопрос у Дарьи ответа не было. Она никогда прежде не оказывалась в ситуации, когда была бы настолько беспомощна и зависима от других людей, и ощущение это, чуждое самой ее натуре, вызывало то беспричинный гнев, то тоску, то погружало в воспоминания, которые, однако, не радовали. Порой ей начинало казаться, что лучше было бы умереть или и дальше пребывать в сонной дреме коматозного существования, когда зависимость не угнетает, а напротив, выглядит естественной.

Приходил Сергей с супругой, долго радовались, даже со слезами, оставили букет роз, пожелание выздоравливать и ворох новостей, большей частью совершенно бесполезных. Отдельного визита и разговора удостоился и грядущий Дарьин переезд в квартиру, занятую Анной. Сергей был краток и убедителен, он упирал на то, что за Дарьей необходим постоянный уход.

Само же действо состоялось спустя несколько месяцев. Была зима и легкий снежный пух, черные следы шин и сапог, шубы да шапки, дети на санках, серые глянцевые лужицы льда на дорогах. В подъезде пахло хвоей и хлоркой.

– Вот, теть Даша, тут будет твоя комната, – Анна кое-как протолкнула коляску в дверь. – А мы с Ленкой в зале. Я дверь открытой оставлю, хорошо? Если что, кричите. Ленка, не трогай бабушку, она устала. А может, и вправду ляжете отдохнуть?

Дарья отрицательно покачала головой. Хватит отдыха, хватит беспомощности, она должна взять себя в руки и снова все изменить. Как она это сделает – Дарья еще не знала, но верила – сделает. У нее ведь получается все, чего она хочет. А она хочет выбраться отсюда.

И дело даже не в том, что комната мала – не меньше и не больше ее спальной во второй квартире. И не в том, что ремонта не видела давно – блеклые обои местами пожелтели, местами наоборот приобрели хрупкую снежную белизну, пол пестрел царапинами, ковер – залысинами, а шкаф покосился и просел на один угол.

Но Дарье случалось бывать в местах и похуже, тут во всяком случае было чисто и даже уютно, но это не являлось ее квартирой, ее домом. И права Анна, то, что предпринял Сергей, – несправедливо.

– Теть Даш! – крикнула с кухни племянница. – Ты блины будешь? С творогом! Баба Клава принесла, он, конечно, слегка того...

Дарья рассмеялась, неужели в этой жизни что-то может измениться?

Все постоянно. Даже смерть.

Анна погибла через полгода: дождь, мокрый асфальт, водитель, не справившийся с управлением. Похороны. Леночка.

* * *

– Что ты собираешься сделать? Ты с ума сошел?! – Дарья не заметила, как сорвалась на крик. Серж нахмурился.

– Дарья, ну прояви наконец благоразумие, – он старался говорить спокойно, хотя выражение лица и поза выдавали накопившееся раздражение и желание поскорей закончить неприятную беседу. – Неужели ты не видишь, что иного выхода не существует?

– Отдать Леночку в детский дом? Это по-твоему выход? – злость дала силы, и Дарья, уцепившись за край стола, поднялась. – Избавиться от ребенка? О да, ты всегда умел избавляться от того, что тебе не нужно. Сначала Желла, потом жена...

– Дарья, прекрати.

– Замолчать? А зачем? Ведь следом, кажется, моя очередь. Кто я тебе? Сестра? Или беспомощная старуха, которая тоже нуждается в уходе. Куда ты определишь меня? В дом престарелых? Ну же, Серж, смелее.

– Санаторий. Там тебе будет лучше, чем здесь. Медицинский уход, постоянное наблюдение... – он замолчал и, отвернувшись, заговорил тише и жестче. – А чего ты хочешь? Кто будет о тебе заботиться? Или о Леночке? Я? У меня нет ни времени, ни сил, я сам болен.

– Или занят, всегда был слишком занят, чтобы заботиться о ком-то.

– Лизонька слишком молода. Ты ей, между прочим, чужой человек, и она вряд ли пожелает разменивать жизнь на...

– На что? Ну договаривай, давай. На меня? На Леночку? А ты подумал, Серж, что будет, случись с тобой подобное? Захочет ли твоя драгоценная супруга тратить свою жизнь на тебя? Или вышвырнет...

– Ты преувеличиваешь!

– Я правду говорю, ту самую, от которой ты прячешься. А зря. И ни в какой санаторий я не поеду. И Леночку не позволю...

– Это решено, – глухо ответил Серж. – И обсуждать здесь нечего. Если ты планируешь шантажировать меня, то оставь. Доказать ничего не докажешь, а вот я вполне сумею спровадить тебя не в санаторий, а в сумасшедший дом.

Нет, человек, стоявший у трюмо, небрежно положив руку на подоконник, человек в строгом сером костюме, скрадывавшем полноту и неуклюжесть фигуры, человек с одутловатым лицом, залысинами и редкими седыми волосами, не был Дарьиным братом. Он – незнакомец и видом, и мыслями, он – нечто чуждое, чему не место ни в Дарьиной жизни, ни в квартире, ставшей на время приютом.

Этот человек ее пугал и вместе с тем вызывал брезгливость.

– Я не собираюсь тебя шантажировать, – Дарья уже знала, что делать, не знала лишь, сумеет ли она. Постарается – совершенно точно, но сумеет ли. – Я собираюсь тебя купить. Ты же все еще мечтаешь получить хризантему?

И сразу поняла, что угадала. Серж вздрогнул, повернулся и громким, сиплым шепотом спросил:

– Она у тебя? Ты ее нашла, да? Мне следовало бы догадаться, но я поверил. Родная сестра, кому же верить, как не ей?

Лжец.

– И где она?

– Нет, дорогой, не так быстро. Сначала мы с тобой кое о чем договоримся...

Он принял все условия, он был послушен и терпелив, он не планировал соблюдать договоренность. Что ж, Дарья постарается, чтобы у него не осталось иного выхода.

Дальнейшие события развивались если не совсем точно по Дарьиному плану, то достаточно близко к нему. Леночка поселилась в пятой квартире, а с нею и постаревшая, но по-прежнему бойкая баба Клава, и это вполне устраивало Дарью. Сама она воспользовалась советом и отправилась в санаторий, где и провела следующие полгода. Это время принесло некоторое разочарование, потому что стало понятно: о возвращении в лабораторию и речи быть не может, впрочем, на это она и не надеялась. Хуже другое – Дарья прислушивалась к себе настороженно, с затаенным ужасом отмечая новые и новые перемены: морщины на руках и на лице, тусклый взгляд, поредевшие, седые волосы, плохие зубы, проблемы с желудком и печенью... она постарела как-то сразу и вдруг, словно количество лет, прожитых ею, в одночасье удвоилось, а то и утроилось. И обстоятельство это, и понимание, что она еще надолго, если не навсегда, останется беспомощной, вызвали депрессию.

Впрочем, по возвращении домой та почти исчезла.

Леночка

– Ну, возможно, кое в чем я могу ошибаться, но если так, то прошу меня поправить, – Герман стоял в центре комнаты, сунув руки в карманы джинсов. Расслабленная поза, довольная улыбка и выражение лица, которое Леночка для себя пометила как удовлетворенное.

Она до сих пор не могла оправиться от первоначального шока. Что здесь делают Эльжбета Францевна и Эдичка? Герман позвал? И зачем? И почему Эдичка так странно себя ведет?

– Но я полагаю, что в общем и целом я прав. Начнем, пожалуй, с того, что дело это является как бы это правильнее выразиться, сборным. Так уж вышло, что Лелина смерть стала своеобразной вехой... тем самым камнем, который спустил лавину.

Шурочка вздохнул и съежился. Похудевший, с ввалившимися щеками, обвисшими усами и всклокоченными седыми бакенбардами он вызывал острую жалость.

Вельский хмур и бледен, псина, лежащая у его ног, – вызывающе беспородна и отвратительна с виду: клочковатая серая шерсть, проплешина на боку, гноящиеся глаза. Как только Дарья Вацлавовна разрешила привести ее в квартиру?

Милослав тоже изменился, поблек, постарел, поутратил былую холеность, но смотреть на него неприятно, и Леночка отвернулась, сосредоточив взгляд на собственных коленках. Синяк откуда-то... откуда? И царапина вот. А затылок внимательный такой взгляд сверлит, небось, это – Мирон Викентьевич, приглашенный Германом. Подозревает? Кого? Не ее ли? Но она же ни при чем... и не сумасшедшая даже.

– Но вообще следует немного заглянуть в прошлое. Лет этак на пятнадцать назад... или сразу на двадцать? Коснуться личности хозяина квартиры, некоего Сергея Вацлавича Скужацкого, брата Дарьи Вацлавовны и Милослава Вацлавича.

– Геночка, – Дарья Вацлавовна возилась с вышивкой, спеша ее закончить, и тянула из корзинки ярко-желтую, темно-янтарную и блеклую, цвета слоновой кости ленты. Ловко щелкали ножницы, обрезая тонкие полоски ткани, и стальными иглами щетинилась заготовленная загодя подушечка. – Геночка, мальчик мой, патетика тебе не идет. И не затягивай, будь добр.

– Постараюсь. Итак, в девяносто третьем году Сергей Вацлавович умирает от сердечного приступа, а вдова его, с которой он прожил, если не ошибаюсь, что-то около десяти лет, без малейших возражений и попыток завладеть имуществом мужа, уходит в квартиру, где проживала до свадьбы.

– Лелечка оказалась благородным человеком, – пробормотал Шура. – Она не стала брать то, что ей не принадлежало.

– Или скорее ей не дали такой возможности, – отозвалась Дарья Вацлавовна. – И да, я об этом позаботилась.

– О, Дашенька, всегда отличалась заботливостью, – Милослав заерзал на стуле. – Я предполагаю, как это было... они же и ко мне приходили. Уговаривали. Убедительно так уговаривали, даже и мысли не возникло возразить.

– А ты вообще всегда был трусом и слизняком.

– Нет, милая, я в отличие от тебя представлял себе, что это за люди...

– Ну конечно, представлял, кто если не ты? У тебя ведь и опыт общения имелся.

Милослав напрягся, руки его сжались в кулаки, а кулаки – хлопнули по коленям.

– Да! – он сорвался на визг. – Да, имелся! Благодаря тебе же! Это ты тогда отравила Анжелу... она – отравительница! Она – убийца! Она... она на меня тогда вину свалила, подставила, а Сергей посадил. А знаете почему? От жены избавиться захотел. Дашка ведь у нас ученый, специалист, занималась медицинскими разработками, верно? Препараты, действующие на сердце. Вот она и помогла...

– Не ори, – отрезала Дарья Вацлавовна, оставаясь совершенно спокойно. – Твои домыслы недоказуемы.

– Но реальны!

– Это уже не важно, Гена, продолжай.

– Спасибо, – Герман прошелся по комнате, остановившись рядом с Леночкой, подмигнул ободряюще, она в ответ кивнула.

– В течение года Елизавета Скужацкая вышла замуж во второй раз. Тогда же она стала сначала совладелицей, потом – единственной владелицей небольшой фирмы.

– Это входило в условия сделки, – пояснила Дарья Вацлавовна. – Видишь, Милка, не такое я и чудовище.

– И на многие годы в доме установился мир, правда, ввиду многих обстоятельств он был очень зыбким, но кто ж знал... К примеру, кто знал о бывшей супруге Милослава, которая вынуждена была взять на воспитание его внучатую племянницу Елену? Или вообще о родстве Милослава и Дарьи? Или о некоторых крайне неприятных, если не сказать, опасных моментах из далекого прошлого?

Имена-имена-имена, как их много, и за каждым человек стоит, история, прошлое, которое еще так недавно казалось обыкновенным и понятным, а на проверку вышло, что ничего-то понятного и обыкновенного в нем нет, что все Леночкины воспоминания – лживы, а настоящие таковы, что лучше, если б их и вовсе не было.

А Герман отчего-то замолчал, задумался, точно вдруг потерял нить разговора. Прочие не торопят. И Леночка не будет, ей вообще неприятно здесь находиться, а уйти не может.

Мама всегда говорила, что Леночка бесхарактерная.

А мама, получается, что и не мама вовсе... странно все как, запутано.

– Прошу простить меня, но, кажется, я ошибся, начать нужно было не с Лели, а с того, как заселялся дом. Пятидесятые годы, где-то между послевоенной разрухой и будущим процветанием страны. Я не историк, не очень хорошо представляю, что и как там происходило, но факт, что дом, где прежде находился магазин, склад, кружок детского творчества и ателье по пошиву верхней одежды, отдали под заселение. Квартир было всего пять, семей въехало четыре.

– Мне мама рассказывала, – Вельский, наклонившись, потрепал пса по холке. Тот блаженно зажмурился. – Она на хлебокомбинате работала, дважды герой труда, и фронтовичка, и еще папа инвалид. Льготник.

– Тетя Клава была хорошим человеком, – заметила Дарья Вацлавовна. – Не могу сказать, что мы с ней дружили, но в свое время она мне помогала.

– Она всем помогала.

В Леночкином представлении у такого человека, как Вельский, не могло быть мамы-фронтовички, и героя труда, и хорошего человека. Она вообще не в состоянии была представить себе его маму, а потому и пытаться не стала.

– Итак, четыре семьи на пять квартир, в первой поселились Вельские, во второй – Федины, в третьей – Завадины, в четвертой – Васины, ну а пятая, самая большая из всех, долгое время стояла запертой, но в конце концов жильцы появились и в ней. Пятеро: муж, жена и трое детей.

Брат

Надо же, а он совершенно не помнил переезда. Ему казалось, что этот дом и квартира были всегда, что он появился на свет именно здесь, а потому и жить должен тоже здесь, и умереть, хотя о смерти Милослав старался не думать.

– Так случилось, что вскоре после переезда произошло некое событие, случайное, но изменившее многое.

– Мама погибла, – глухо ответила старуха. – Дождь был, очень сильный, и Милка все заснуть не мог, ныл и ныл. А мама не возвращалась, Сергей пугал, что вода поднимется и нас всех затопит. Потом пришел папа, включил свет и сказал, что мама погибла.

А он и этого не помнит.

– А чуть позже Анжела Федина стала женой Вацлава Скужацкого, и таким образом она, официально оставаясь прописанной в собственной квартире, фактически переселилась в пятую, посвятив себя воспитанию чужих детей. Ее примеру последовали Завадины, взявшие из приюта девочку Софью, ну а Клавдия Вельская, наплевав на все предрассудки, родила сама.

Было бы чем гордится. Вельский – натуральный урод, неудивительно, если учесть, что мамаша его выродила, когда самой за сорок стукнуло. О да, он помнил эту старуху, толстую, наглую и вечно лезущую с советами и нотациями. Сестра-близнец Милославовой драгоценной тещеньки.

– Далее имеет смысл опустить лет этак пятнадцать, в течение которых не происходило ровным счетом ничего интересного, и перенестись к очередному переломному событию, каковым стала смерть Вацлава. Повзрослевшие дети мигом обезопасили себя от притязаний мачехи на наследство и выселили ту по месту прописки.

– Не совсем так, Геночка. Не в этом дело было, наследства нам не жаль. Мне не жаль, – поправилась Дашка, сгребая в кучу шелковые ошметки. – Серж надеялся воздействовать вон на него.

Корявый палец указал на Милослава, и все, даже грязная дворняга, развалившаяся на ковре, повернули головы, чтобы разглядеть. Милослав ненавидел, когда его разглядывали.

Да что они знают? Что понимают? Верят бредням старухи. На самом деле не так все было...

– Да, сейчас ясно, что решение было ошибочным, но тогда оно казалось вполне логичным. Серж определил Желле содержание, немалую по тем временам сумму, которую выплачивал ежемесячно. Я помогала по хозяйству, но... рассказывай, Герман, у тебя лучше выйдет.

– В течение следующих нескольких лет Милослав продолжал действовать на нервы родственникам ...

Ровно-то как врет. Ну подумаешь, погулять любил, так разве это преступление? Разве никто из них не был молодым? Да Милослав жить хотел нормально, не так уныло, как Дашка с Сержем, а так, чтоб земля под ногами горела, чтоб каждый день как последний.

... Анжела Федина окончательно утратила связь с реальностью, Сергей женился, а Дарья оказалась в неприятной ситуации.

– Родственный долг, – снова прервала Дашка. Сейчас жаловаться начнет, что ее не ценили, что использовали, что повесили все хозяйство. А кто просил впрягаться? Сама, дура, шею подставила. Но заговорила не Дашка, а ее подхалим.

– С одной стороны необходимость ухаживать за мачехой, с другой – поддерживать порядок в собственной квартире, которая постепенно переставала быть собственной, поскольку в ней объявилась новая хозяйка, с третьей – оканчивать университет и устраивать собственную жизнь. Было еще и четвертое обстоятельство, вещь, неосмотрительно подаренная Вацлавом второй супруге, а после его смерти исчезнувшая из квартиры. Брошь, каменный цветок...

Сколько слов, показал бы лучше.

...запредельной стоимости. В конечном итоге все четыре фактора привели к первому преступлению: убийству Фединой, в котором был обвинен и за которое был осужден Милослав.

Все обернулись. Что, смотрят? Пусть смотрят! Пусть, ему все равно, в том деле он не виновен!

– Это она убийца! – Милослав наконец сделал то, что хотел сделать уже давно, прилюдно указал на Дашку. – Это она накормила Желлу отравой, а меня подставила. Я сел, а она осталась в Желлиной квартире, с ее же драгоценностями.

– Недоказуемо, – обрезал Герман. – Но то, что вы сели, факт. Как и то, что после отсидки, домой не вернулись. Вы нашли напарника, типа по кличке Жихарь, с которым два года... скажем так, проработали.

Ну и мерзкая ухмылочка, типа, демонстрирует собственную осведомленность? Намекает? Да плевать Милославу на все намеки.

– Правда, потом вы кинули и напарника, рассчитывая, что он либо умрет при пожаре, либо уже в камере. А он взял и выжил.

Кто ж знал, что так получится? Все ведь было рассчитано, все предусмотрено, все, кроме живучести Жихаря и того, что Милослава все же найдут. И да, повезло, хватило денег жизнь выкупить...

– Но пока подельник сидел, Милослав Вацлавович вернулся домой... точнее вынужден был вернуться, полагаю, он надеялся, что брат предоставит ему не только жилплощадь, но и защиту. Имел место и шантаж, и нежелание Сергея ввязываться в еще одно судебное разбирательство, тем паче хватало иных забот. Среди них: авария в лаборатории и болезнь сестры...

Болезнь? Да она трупом была, никто и не ждал, что выживет. На смерть рассчитывал Серж, предоставляя Желлочкину квартиру – и да, прав лакейчик, пришлось припугнуть судом и разбирательством, Серж всегда до жути боялся имя запятнать, потом, небось, жалел.

– Неудачный роман дочери и беременность, а потом – ребенок. В общем-то забот у Сергея Вацлавича хватало...

Гений

А ведь он помнил! Очень хорошо помнил и Анну в цветастом платье из набивного сатина. Спереди оно, обнимающее живот, было короче, а снизу – длиннее. Из-под неровного подола выглядывали розовые коленки, а из широкого ворота – белая шея. Ходила Анна медленно, тяжело, переваливаясь с боку на бок, и часто останавливалась, замирая надолго в позах дурацких и неестественных. Тогда она становилась похожа на спящую лошадь.

Сколько ей было на момент беременности? Шестнадцать? Семнадцать? Вряд ли больше. Девочку родила, это он тоже помнил, и что мать все сокрушалась, жалела сироту, родными кинутую.

– Было найдено компромиссное решение, – голос Германа выдернул из воспоминаний, в которых Вельский был молод, счастлив, беспечен и влюблен... потом снова влюблен... и опять влюблен... и даже почти женат. В конце концов, и женат.

Вспомнив о Женьке, он загрустил и, чтобы хоть как-то отвлечься, принялся слушать Германа.

– Дарья Вацлавовна и Анна с малолетней дочерью живут в квартире Елизаветы, Милославу остается жилплощадь Фединой, ну а сам Сергей Вацлавич таким образом сохранил для себя и жены родительские апартаменты.

Хитрый, ничего не скажешь. От хитрых все беды. И от тех, кто собак не любит. Но поспешить бы, поспешить, а то ведь Данка придти обещалась.

– Равновесие было нарушено событием печальным, но во многом предопределившим сегодняшнюю сложную ситуацию. Анна погибла в автокатастрофе, и у Сержа на руках оказались два беспомощных человека: сестра и внучка. Следует прибавить сюда любимую, но не любящую родственников мужа Елизавету, и неоднозначность ситуации становится ясна. Серж планировал поступить просто – отдать ребенка в детский дом, а сестру – в санаторий.

Нехорошо бросать тех, кто нуждается в заботе. К примеру, детей и собак.

– Я от него откупилась, – проскрежетала Императрица. – Драгоценности взамен на слово, что он не бросит Леночку. Он обманул.

– Вероятно, многое здесь зависело не только и не столько от Сергея Вацлавича, сколько от его жены...

– Ландыши, – вдруг очнулась белобрысая. – У нее были духи с ландышевым запахом. И красное платье. И она не любила, когда трогали ее вещи. Она вообще меня не любила... убить пыталась.

Демон зарычал, ему определенно не понравилось слово «убийство».

– Ночью... я не спала, гроза и страшно было. Под подушкой пряталась. Под одеялом. Дверь открылась. И ландышами пахло, – Леночка вдруг съежилась, ее затрясло, залихорадило, высыпало крупным потом. – А потом вдруг кто-то сверху надавил и... и дышать нечем.

Наследник

Личико вытянулось, исказилось в гримасе обиженной и непонимающей, руки обняли горло, светлые кудряшки скользнули по щекам, а плечики опустились. Давний ужас, пережитый однажды, все еще жил в ней, и как бы Герману не хотелось, в данном случае он был абсолютно беспомощен.

Шоу должно продолжаться, зрители ждут, а Леночка... он с ней позже поговорит, объяснит и успокоит. Он не позволит ее обижать, прошлому ли, настоящему ли.

– Вероятно этот инцидент и заставил вашего брата нарушить слово. Правда, он нашел своеобразный выход, отдал Леночку на воспитание очень хорошему человеку. Речь идет о бывшей соседке, бывшей супруге Милослава и близкой подруге Эльжбеты Францевны.

Та вздрогнула, приподнялась на стуле, возмущенно задрав подбородок, а сынок успокаивающим жестом положил руку на плечо. Самоуверен. Точнее совершенно уверен, что ничего ему не грозит.

Может, и так, ведь многое недоказуемо, а за адюльтер статьи нету.

– Но об этом немного позже. Вернемся к событиям давних дней, итак, после скоропостижной смерти брата, согласно завещанию единственной наследницей всего движимого и недвижимого имущества стала Дарья Вацлавовна. Вдове же досталась старая квартира...

Милослав громко фыркнул, выражая возмущение столь обтекаемой формулировкой. А и плевать на эту мелкую гниду и его возмущение.

– Ну а поближе к теме можно? – не выдержал Вельский, которому было откровенно скучно.

Да, пожалуй, прав он, пора расставлять точки-запятые, пора, но до чего ж не хочется. Как-то иначе представлял себе Герман данное действо, как-то более по-киношному, что ли, с ахами-охами, истериками и отрицаниями, попытками обелить себя или утопить соперника. Но нет, спокойно все, скучновато даже.

– Можно и поближе, – он нарочно стал в пол-оборота к Леночке, чтоб не видеть глаз ее, выражения лица и возможного, как он опасался, осуждения.

Отчего-то Герману мучительно было думать, что Леночка его осуждает.

– Итак, у нас несколько взаимосвязынных событий. Переезд Елены Сергеевны, внезапно получившей царский подарок от отчима. Смерть Елизаветы. Ряд мелких, но крепко ударяющих по нервам событий, вроде ночных звонков, желтых хризантем и подброшенных топоров...

Вельский дернулся, а псина, до того лежавшая спокойно, ощерилась.

– И в конечном итоге второе убийство и разгром квартиры Милослава.

* * *

Дарья стала свидетелем этого разговора благодаря бессоннице, к которой уже привыкла и принимала как данность, не раздражаясь, не нервничая, просто лежа в кровати, прислушиваясь к редким ночным звукам. Сегодня ей захотелось пить, и не воды, а молока, и лучше бы горячего, с медом. Поскольку подобные желания у нее возникали крайне редко, она удивилась. Поднялась. Накинула халат, висевший тут же, после секундного раздумья отказалась от трости – Дарье не хотелось будить обитателей квартиры – и, сунув ноги в мягкие войлочные тапки, вышла из комнаты.

Пространство коридора искажал лунный свет, картины в нем казались черными пятнами, зеркало – вратами в иной мир, сегодня более реальный, чем когда-либо прежде, а двери выступали преградой. Одна приоткрыта – ее выдавала желтая полоска света, выбравшаяся из комнаты.

Дарья и не думала останавливаться, пожалуй, секундой раньше или позже, она прошла бы мимо, добралась до кухни, согрела бы себе молока в литровой жестяной кружке. Случилось бы многое, но несколько слов, как и свет, выбравшихся из спальной комнаты в коридор, нарушили все планы.

– Я ее ненавижу!

– Тише, ты всех разбудишь.

– И что? Пускай! Я хочу разбудить, хочу, чтобы они услышали, хочу, наконец, чтобы поняли – я ненавижу! Почему ты держишь ее здесь? Ты же говорил, что это временно... Серж, пожалуйста, сделай что-нибудь!

Дарья остановилась. Этот голос, обычно медово-ласковый и вежливый, но все-таки приправленный острыми нотками истерики, клокотал яростью.

– Потерпи, милая...

– Я терплю! Я терплю эту маленькую дрянь, которая все делает назло мне! Сегодня она разрисовала обои, вчера – пролила краски на ковер, позавчера – грязные руки вытерла о диван. Клавка слишком старая, чтобы уследить за ней. Но я терплю, да, Серж, терплю. И твою сестру, которая смотрит на меня сверху вниз. Эта старуха, она... она меня пугает. Она – ведьма!

Дарья улыбнулась. Ведьма... ну надо же такое придумать.

– Нет, нет, не смейся, она – ведьма. Ты не замечаешь, да? Она ж готова на все, лишь бы напакостить. Она нарочно обосновалась здесь, чтобы меня доводить. И представляешь, она дает Ленке мои драгоценности!

– Ей недолго осталось, – попытался успокоить Серж.

– Недолго? – взвизгнула Елизавета, и желтая полоска у двери вздрогнула, а Дарья замерла. – Да она вообще не должна была выжить! Врач говорил, что надежды нету, что... а она вон, выкарабкалась, села тебе на шею и диктует! А ты слушаешь. Ты ее боишься!

– Тише...

– Я не хочу тише! Я устала ... Серж, если ты меня любишь, то...

– Я люблю. Я попытаюсь что-нибудь придумать, потерпи еще немного...

Дарья повернулась и, стараясь ступать как можно более бесшумно, пошла по коридору. То, чего она всей душой надеялась избежать, все-таки случилось, вернее, еще только должно было произойти, но являлось непреложным. Сомнений либо же угрызений совести она не испытывала, лишь некоторое раздражение и то по поводу собственной слабости, которая могла помешать осуществлению плана.

Утром, в очередной раз проанализировав ситуацию, Дарья убедилась в правильности принятого решения и поставила себе срок в две недели.

У нее почти получилось. Помешала простуда, вначале незамеченная, но после переросшая в пневмонию с высокой температурой, опасностью сердечного приступа или инсульта, вызванным консилиумом из трех врачей, которые в один голос настаивали на срочной госпитализации.

Дарья была против, но кто ее слушал?

* * *

Из больницы она вернулась лишь через три месяца, произошедшие за это время перемены были закономерны и ожидаемы: исчезла Леночка, баба Клава и сапфировая брошь из шкатулки с драгоценностями.

В тот же день состоялся разговор с Сержем, неприятный и бесполезный.

– Да, я все понимаю, но и ты меня пойми, Елизавета не справлялась с ребенком! Баба Клава уже не в том возрасте, чтобы в няньках быть, ну и вообще у Софьи Леночке будет лучше.

– Неужели?

– Конечно, – без особой уверенности заявил Серж. – Мы обо всем договорились. И документы, Дарья! Документы уже оформлены, назад дороги нет!

Ей и не нужна дорога назад, она никогда не любила оглядываться в прошлое, а дорога вперед была предопределена уже давно, и Дарья не собиралась менять решения, более того, она собиралась поторопиться.

– Мне искренне жаль, что так получилось, но сам я заниматься ребенком не могу, сейчас время такое...

– Какое?

– Ну перемены грядут! Большие перемены, которые многих подымут на вершины, многих утопят. Я не хочу, чтобы меня утопили, я не...

– Ты не желаешь связываться с ненужными людьми, – Дарья закашлялась, с неудовольствием отметив, что уже устала. Она все еще слишком слаба. Беспомощна. Зависима.

– Дарья, ты, конечно, моя сестра и я тебя люблю, и благодарен за многое, но... но я не позволю тебе вмешиваться в мои дела. Я готов о тебе заботиться. Пока готов. Есть очень хороший санаторий для пожилых людей, где...

– Иди к черту.

– Подумай, Дарья! У тебя другого выхода нет!

Вот тут он ошибался. На сей раз подготовка заняла куда больше времени, и частью проходила в санатории, и вправду неплохом. За год Дарья поправила здоровье, оживила кое-какие прошлые знакомства и завязала новые, к каковым сама же относилась с брезгливостью и отвращением. Серж был прав: времена изменились.

Еще два года ушло на то, чтобы связи упрочить и расширить. Сама собой создалась невидимая сеть из долгов, должников и обязательств, но должна была не Дарья, должны были ей. Она не требовала возврата, она ждала...

Она работала. И делая то, что умела лучше всего, была почти счастлива.

Сергей Вацлавич Скужацкий скоропостижно скончался в тысяче девятьсот девяносто третьем году. Номинально смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности. Его вдова спустя неделю переехала в прежнюю свою квартиру, уступив мужнину вместе со всем имуществом родной сестре покойного. Вероятно поступок этот был следствием состоявшегося сразу после похорон разговора, в котором принимали участие несколько молодых людей специфического внешнего вида и один старик, похожий не то на завхоза, не то на бухгалтера-пенсионера. Содержание разговора осталось тайной, но скорость, с которой вдова, отличавшаяся склочным нравом, перебралась в свои апартаменты, а также отсутствие попыток обратиться в суд, навевали на определенные мысли.

Пожалуй, на этом завершился очередной виток истории.

Дом по-прежнему не любил детей, зато теперь в нем обитала Императрица.

Леночка

Ох, кажется, она окончательно во всем запуталась. Ей в жизни не разобраться в хитросплетениях этих отношений. Да ладно бы только отношения, но ведь она и в себе запуталась: к примеру вот не может она понять, нравится ей Герман или нет? Конечно, нравится, но... мама его вряд ли одобрит. И нужно ли слушать маму, если она все-таки не мама? Или все же мама? А та, другая, которая родила и которой Леночка не помнит, кто тогда? И Дарья Вацлавовна? И Милослав? Они же все здесь родственники!

Ну не все, Вельский и Шурочка точно чужие... кажется.

– Переезд произошел потому, что Дарье Вацлавовне вздумалось посмотреть на внучатую племянницу.

– И сделать ее наследницей, кинув и меня, и тебя, – влез Милослав.

Все-таки он Леночке не нравится, и дело не в том, что Милослав сидел за убийство и потом кого-то там обманул, дело во внешности, в облике, в ауре, от него исходящей. Тухловатая она.

– Возможно. Мы говорим о фактах, – жестко отрезал Герман. Не смотрит на нее? Почему? Что не так? Ну да, он думает, что Императрица теперь оставит состояние Леночке... а Леночке не надо чужого!

– Второй пункт, тот самый, который внес сумятицу и многое запутал, ибо к последующим событиям имел весьма и весьма отдаленное отношение. Смерть Лели. Если отбросить все, что случилось после, останется следующее: званый ужин, за которым присутствовали все жильцы, лекарство, таинственным образом исчезнувшее из квартиры, и собственно отравление, как процесс. Идея ужина принадлежала Александру, порошок в тарелку проще всего было высыпать именно ему, повару, ну и максимальную выгоду данная смерть принесла опять же ему. Александр получил квартиру, фирму, некоторую сумму в банке и долгожданную свободу.

– Вы... Вы... Вы не смеете! – взвизгнул Шурочка. – Это оскорбительно! Это...

– Это правда. Лекарство скорее всего вынесла именно Леля в последнюю нашу встречу, когда я сказал о том, что встреча последняя. Злость, обида и желание отомстить.

– Идиот, – прокомментировала Дарья Вацлавовна.

– Каюсь.

– Он спал с Лелей! – не успокаивался Шурочка. – Да, он с ней спал, а значит, он ее и убил! Он и никто другой, я лишь... я...

Он вдруг съежился, ставши и вовсе похожим на грязного, опустившегося гнома.

– Я боялся, что она уйдет. Я боялся, что она бросит меня, выгонит. И что тогда? Я любил Лелю и...

– И ненавидел, – закончила Дарья Вацлавовна. – Гремучая смесь и ненависть в конечном итоге победила. А флакон с лекарствами забрала Евгения, верно?

– Да... она... она случайно увидела. Сказала, что это очень опасное лекарство и... и нужно вернуть. Я отдал. Я боялся, что она расскажет, но нет, молчала. Я ждал, она молчала... улыбалась при встрече. И только с квартирой... потребовала.

– Ну знаете ли! – хриплый бас следователя кипел возмущением. – Хватит самодеятельности, если имеете чего сказать... эт ни в какие рамки! Сумасшедший дом!

– Есть такое, – согласилась Дарья Вацлавовна, роясь в корзинке с рукоделием. – Самый настоящий сумасшедший дом, ибо жадность – вот настоящее безумие. Серж был жаден. Милочка тоже. И Леля, хотевшая все и сразу. И Евгения... и вы, молодой человек. Геночка, будь добр покороче, я устала.

И Леночка тоже устала, вроде бы ничего не делала, сидела вот, слушала, пыталась разобраться, но ощущение такое, будто камни грузила.

Уйти бы поскорее, и из квартиры, и из дома.

– Итак, Евгения. Ее брак с Вельским давно начал утомлять. Супруг на поверку оказался не столь тих и мирен, каким выглядел, ну а собственный ее характер не позволял ей подстраиваться под кого-то. Вероятно, дело шло к разводу, вероятно, он бы, в конце концов, состоялся. Правда, в этом случае Евгения осталась бы ни с чем. Квартира получена была Вельским в наследство от матери, а имущества, на которое могла бы претендовать она, не существовало. Да, у нее имелся поклонник, куда более состоятельный и успешный, чем муж, но, во-первых, уходить с пустым чемоданом и гордо поднятой головой было не в духе Евгении, а во-вторых, ей хотелось самостоятельности. Ну а в-третьих, сам поклонник был неслучаен, и я затрудняюсь сказать, кто из них служил марионеткой.

А почему Герман смотрит на Эдичку? Выразительно так, обвиняющее даже. Или... нет, не может быть, Евгения и Эдичка? Глупость какая, Эдичка ведь в нее, в Леночку, влюблен... или не влюблен? Ему, наверное, тоже мама про «отличную партию» говорила.

– Подруга подруге о многом рассказывает, верно, Эльжбета Францевна? И о существовании Леночки вдруг вспомнила родственница, с которой Софье не хотелось связываться, но в то же время страшно было лишить любимую девочку такой возможности, ведь родственница не просто состоятельна, нет, она сумела собрать прелюбопытную коллекцию картин и статуэток... Это ведь ваш сын около года тому занимался организацией выставки?

– Я много выставок организую, – Эдичка пожал плечами. – Бизнес у меня такой.

– Бизнесмен, молодой и красивый, – теперь в голосе Германа проскользнули явные ехидные нотки. – Чем не девичья мечта.

У Леночки щеки загорелись. Мечта? Эдичка, он, конечно, такой, и бизнесмен, и молодой, и красивый, но... он же скучный! И предсказуемый. И вообще это только мама надеялась, что Леночка за него выйдет, а сама она вовсе даже не планировала.

– А с другой стороны вероятная наследница огромного состояния. Вы ведь не сомневались, что Леночка его получит?

Дарья Вацлавовна рассмеялась. Тихо хихикнул Милослав, прикрывая рот ладошкой, ехидно хмыкнул Вельский, и только следователь сохранил прежнюю невозмутимость.

– Конечно, не сомневались, ведь она уже получила квартиру, а значит, и остальное, по вашему разумению, должно было достаться ей. Но... но вы слишком осторожны, чтобы просто надеяться. Нет, вы еще раньше, когда только-только узнали о переговорах между Дарьей Вацлавовной и Софьей, решили действовать.

– Я? Эдик, о чем он говорит?

– Бредит, мама, не волнуйся, – он ласково погладил шелковую лапку Эльжбеты Францевны.

– Вот и вышло, что две родственные души обрели друг друга. С одной стороны Евгения, которой понадобился новый муж, с другой – Эдик, искавший источник информации. За короткое время ему многое удалось узнать, во многом, благодаря Милославу с его увлечением... или извращением? Работая в маленькой гостинице, Милослав приходит к мысли, что, если поставить видеокамеры в номере, можно получить некоторую сумму денег за снимки. Просил немного, снимки возвращал, связывался лишь с приезжими, зарабатывал понемногу. Потом захотелось иного, так камеры появились в квартирах, а к ним – скромная домашняя видеотека.

Господи, какая мерзость! Значит, он подсматривал? И звонил тоже он? А Герман так спокойно говорит об этом? И Милослав слушает, не делает попыток оправдаться? Или ему совсем-совсем не стыдно?

– Конечно, отдельный вопрос, как они узнали...

– Женька нашла, – Милослав откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу и, качнув ботинком, важно произнес. – Случайно. А он вот под жильцов копал, вот и раскопал судимость... или бывшая моя протрепалась? Никогда не умела рот на замке держать.

– Итак, у нашей парочки имеется некий объем информации о жильцах, банка с сильнодействующим средством, часть которого уже изъяли, думаю, они догадывались с какой целью, и желание получить чужое имущество. Лелина смерть им на руку, ведь к данному преступлению оба формально непричастны, зато в создавшейся суматохе можно разыграть еще одно представление для публики. Так появляются букеты с хризантемами. Чья придумка?

– Понятия не имею, – лениво отозвался Эдик. – Это сугубо ваша фантазия.

– Ну, допустим, Евгении. Как и затея с топором и звонками. В общем-то тут у вас цели слегка разнились, вам было не важно, кто убьет старуху, вы ведь полагали, что завещание уже составлено. Или даже позаботились о его существовании? Это вероятнее всего. Женьке было не важно, кого убьет муж, главное, чтобы убил и сел, тогда она получила бы квартиру.

– Он ненормальный! – Шурочка, сидя, раскачивался и теребил бакенбарды. – Вы видите? Нет, вы видите, что он – ненормальный?! Придумывает, придумывает, а сам всех и убил...

Лена зажала уши. Господи, она больше не вынесет этого!

– Сядь! – рявкнул Герман. – И слушай. Да, они начали действовать, слишком рано, слишком суетливо, слишком вразнобой. Жадность, вот что вас подвело. Сначала Евгения лишь хотела избавиться от мужа и получить квартиру. Потом – получить еще одну квартиру, ведь так заманчиво шантажировать Шурочку, он слабый и беспомощный, он совершил убийство и до жути боится, что кто-нибудь узнает об этом. Потом – устроиться в жизни, выйти замуж. Но этому мешала соперница. Да, Леночка, ты.

– Я?

– Ты. Если поначалу ты просто ей не понравилась, то позже появилась ревность. Ну и понимание, что у Эдуарда на будущее есть весьма конкретные планы, в которых самой Женьке места не отводилось. Отсюда и нападение в подъезде, бестолковое, но очень злое, и цветы, подброшенные в квартиру, и конфеты с лекарством, шаг до невозможности глупый и выдавший намерения Женьки ее соучастнику. Ты же рассказала про конфеты тогда, на вечере? Рассказала.

Вечер Леночка помнила не очень, чтобы хорошо. Скорее то, что она помнила, заставляло краснеть и отводить взгляд, и уж точно никоим образом не касалось злополучных конфет.

– Возник вопрос, что делать с Женькой. Нервной, импульсивной, неуправляемой и знающей слишком много? Ответ один – убрать. Полагаю, изначально была мысль свалить все на пребывающего в запое, а оттого не способного отвечать за собственные действия Аркадия, но помня о стоящих в квартире камерах, вы на всякий случай удаляете Милослава...

– А вам не кажется, что я не успел бы?

– Вполне себе успели. Вы ведь уже были, когда Евгения приехала, правда, она об этом не знала...

– Она звонила ему, – очнулся от раздумий Вельский. – Я слышал. Звонила и разговаривала. Потом... потом я разозлился.

Он густо покраснел, а Герман, кивнув, продолжил.

– Разговаривала. Из соседней квартиры. А потом столкнулась с тобой, испугалась и снова позвонила. Ну а вы поняли, что такой случай нельзя упустить, и жертва, и орудие убийства, и предполагаемый убийца – все сложилось как нельзя кстати. Вероятно, вы солгали, что находитесь неподалеку, приехали утешить и успокоить, и убили.

– Бред, – Эдичка поднялся и, подав руку Эльжбете Францевне, велел. – Идем мама, нам здесь больше нечего делать...

Герман не стал их задерживать, не попытался сделать это и Мирон Викентьевич, сидевший с видом задумчивым и усталым. Только пес у ног Вельского лениво зевнул, продемонстрировав черную пасть, белые клыки и длинный, розовый язык.

Неужели на этом все и закончится?

– Не волнуйся, милая моя, – мягко сказала Дарья Вацлавовна, прилаживая на ткань бледно-желтый, шелковый стебелек. – В этой жизни никогда и никому еще не сходила с рук подлость.

Было ли это деянием высших сил, решивших разом восстановить справедливость, либо же постарались силы земные, облеченные погонами и властью, но предсказание Дарьи Вацлавовны сбылось.

Леночка, которая вопреки настоятельным маминым уговорам осталась в доме, следила за происходящим исподволь, вылавливая информацию из слухов, редких, наполненных неловкостью и смущением, встреч с Германом, еще более редких, дабы избежать встреч, визитов к Дарье Вацлавовне.

Жизнь постепенно входила в колею если не прежнюю, то во всяком случае не сильно от прежней отличную. Все изменилось и вместе с тем осталось неизменным, что было странно, алогично, но так было.

Был Эдик и Шурочка, дожидавшиеся суда, и Мирон Викентьевич, уверенный, что сумеет доказать виновность обоих. Была Эльжбета Францевна и мама, ставшие в один миг врагами. И война, как водится, была: сплетни против сплетен, слухи против слухов, обвинения в клевете и многое другое, казавшееся Леночке глупым, ненастоящим и не имеющим к случившемуся никакого отношения.

Был Вельский, выгуливающий по утрам Демона, и Данка с криволапой, дефектной, но очаровательной Женевьевой.

Был Милослав, чуть постаревший, но все такой же вежливый и улыбчивый.

Была Дарья Вацлавовна, полюбившая вдруг долгие сидения во дворе.

Был Герман...

Наследник

– Ты отвратительно выглядишь, – Дарья Вацлавовна сделала набросок рисунка и теперь подбирала нити: несколько оттенков желтого, темная охра, яркий багрянец. На круге ткани в пока резких, черных угольных линиях проступали силуэты кленовых листьев.

– Дела сердечные, дела беспечные... – замурлыкала Императрица. – К слову, ты не спешишь отрицать, а значит...

– Не ваше дело.

– Ошибаешься, дорогой, мое. И очень даже мое. Я хочу, чтобы ты женился на Леночке.

– Что? – даже от Дарьи Вацлавовны он не ожидал подобного.

– Женился, – повторила она, протыкая иглой основу. – Загс, кольца, голуби и прочая пошлость. Сам посуди, тебе уже за тридцать, и Леночка не так и юна, хотя, не спорю, мила, очень мила... простовата, пожалуй. И слабовата. Я не могу оставить все тебе, когда есть она. Но не могу оставить и ей, потому что, во-первых, не сумеет сберечь, а во-вторых, мне не хотелось бы нарушать данное слово. Поэтому я оставлю все вам обоим. Или...

У старухи хитрый взгляд, а смех, как перезвон бронзовых колокольчиков, старых, надтреснутых, но еще способных действовать на нервы дребезжанием.

Ну уж нет, он не позволит Императрице распоряжаться его жизнью. Хватит.

Спустя год

В этом доме не было места детям, слишком уж надменен он, слишком чопорен, слишком тяготеет к тишине и покою. Вот и вязнут звуки в толстых стенах, оштукатуренных и покрашенных наново, и не хлопает дверь, и не беспокоят жильцов ни стук каблуков по ступенькам, ни крики, ни плач, ни лай собачий.

Тихо в доме.

Тихо возле дома, где на клумбе тянутся вверх синие стрелы аконита, кивают на ветру тяжелые листья нарядной, но ядовитой клещевины да жмутся к земле, сливаясь черно-белым ковром, анютины глазки и робкие маргаритки.

– А я все равно не хочу переезжать отсюда, – Леночка села на лавку и вытянула ноги. Вздохнула от усталости и оттого, что ноги отекли и выглядели преотвратительно, белые, с синими толстыми венками и свежим синяком. И сама она теперь ужасно выглядит: располнела, раздалась, и ладно бы только в живот, но ведь и попа, и бедра, и вообще... а этот делает вид, будто не замечает.

– Не хочу и все, – капризно заявила Леночка, прислушиваясь к шевелению в животе. Жарко. И тихо. И неуютно. Будто дом смотрит на нее, многооконный-многоглазый, приценивается, прицеливается, задумывает недоброе.

– Тогда не будем, – Герман сел рядом и поставил на землю пакеты.

– Или хочу?

Из-за облака вдруг выкатилось солнце, сыпануло светом, раскрасило дом в яркие, нарядные цвета, убрало недобрые тени и вот уже ни следа прежней мрачности. Дом как дом... старый, в три этажа всего, ну или в четыре, если с чердаком считать. Узкий и высокий, этакая башенка из поставленных друг на друга кубиков.

А кубики надо будет купить.

– Купим, – пообещал Герман. Ну почему он всегда со всем соглашается? И почему просто не скажет «переезжаем». Или как вариант «остаемся». Леночка бы поспорила, поругалась, поплакала и успокоилась бы, а так...

Неприлично громко хлопнула дверь и во двор, разрушая остатки спокойствия, выскочил Демон, волочащий на поводке Данку.

– Стой! Фу! Брось! Место!

Не-а, не послушает, Демон только Вельского уважает.

– Привет! – крикнула Данка, притормозив на повороте. – А у нас соседи новые! Представляете, у них кошка и...

...и все-таки, переезжать или нет? Императрица против, мама – за, а Герману, кажется, все равно. Леночка вздохнула и, достав из пакета зеленое яблоко, вытерла о платье.

Завтра она решит про переезд. Ну да, именно завтра, а пока ей просто хорошо сидеть на лавочке с мужем, есть яблоко и смотреть, как покачиваются на ветру синие стрелы аконитов.

А следующей весной нужно будет хризантемы посадить... ну да, как ей сразу в голову не пришло? Хризантемы и ландыши, ведь больше Леночка не боится цветов.

* * *

Цветок был совершенен каждой линией своей. Цветок был отвратителен уже потому, что его принесли в тот день и час, когда Цыси потеряла ребенка.

Императрица не имеет права на слабость и слезы, и пусть же та боль, которую испытывает тело, избавит от сожалений. Внутри пустота... кровью пахнет. Смертью. Знакомо и вместе с тем отвратительно, ведь появляются нехорошие мысли, что этот ребенок мог бы жить. Мог бы родиться, вырасти, стать кем-то, кто бы действительно любил Великую Императрицу Западного дворца... мог бы.

Но Сянфэн несколько лет как мертв, а двор требует соблюдения приличий. И это случайное, нерожденное дитя могло бы сделать то, что не удавалось прочим – погубить Цыси. Тунчжи, Цыань и другие не простили бы ошибки, а посему выход один.

– Теперь вам нужен покой и отдых, – врач, приведенный тайком, смущен. Он плохо говорит на языке Поднебесной, чужак, который вскоре уберется из страны, так безопаснее...

Вода с кровью, полотенца, которые потом сожгут, верный евнух у дверей...еще безопаснее избавиться от врача, но сегодня, именно сегодня Цыси не вынесла еще бы одной смерти. Прикрыв глаза, она велела:

– Принеси.

Опиум даст облегчение и забвение. Опиум вернет ей прежнюю силу. В конце концов, случившееся сегодня – лишь неприятное мгновенье, каковых в жизни Цыси-Ланьэр было много. Так стоит ли жалеть? Так стоит ли хранить память? Одежды ее сожгут вместе с полотенцами, а хризантема... от хризантемы Цыси избавится. И проведя по каменным лепесткам – на пальце вспухла капля крови – Императрица протянула брошь врачу.

Почему бы и нет? Плата за услугу. Каприз.

Капризы в отличие от слабостей, Императрица могла себе позволить.

Примечания

1

Все императорские наложницы делились на пять рангов, низшим из которых был «гуй жень» или «драгоценный человек», следующей ступенью была «бинь», что можно перевести как «сожительница», далее – «фей», или «любовница», и «гуй фей» «драгоценная любовница», ну а самым важным являлся – «хуан гуй фей» – «драгоценная императорская любовница». Жена-императрица всегда была лишь одна, и для посещения наложниц императору требовалось официальное разрешение супруги, письменное и с печатью. (Прим. автора.)

Content

Екатерина Лесина
Хризантема императрицы

Леночка

Брат

Фрейлина

Гений

Леночка

Брат

Фрейлина

Гений

Наследник

Леночка

Фрейлина

Гений

Брат

Наследник

Леночка

Гений

Брат

Наследник

Леночка

Гений

Наследник

Брат

Леночка

Наследник

Брат

Гений

Леночка

Брат

Гений

Наследник

Леночка

Брат

Гений

Наследник

Леночка

Наследник

Брат

Гений

Леночка

Наследник

Брат

Гений

Леночка

Брат

Гений

Леночка

Наследник

Брат

Гений

Леночка

Наследник

Брат

Гений

Леночка

Брат

Гений

Наследник

Леночка

Наследник

Спустя год

Примечания