Евгений Сухов

Из шпаны – в паханы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЖИГАНЫ ИЗ КАЗАНИ

Казань. Банк «Гофман и сын» на Поперечной

– Лежать! Лежать, я сказал, сучье отродье!

Мерзко и тошнотворно пахнущее пороховой гарью дуло «нагана» ткнулось в лоб невысокому розовощекому мужчине с прилизанными на прямой пробор черными волосами. Он испуганно моргал и никак не мог понять, чего именно хочет от него стоящий напротив жиган.

Терпение Рекрута иссякло. Он коротко замахнулся и ударил розовощекого рифленой рукояткой по лицу. Кровь брызнула из разбитого носа на руки жигана, и он поспешил шагнуть назад. Мужчина повалился к его ногам, как подкошенный, и тихонько заскулил.

Рекрут грозно оглянулся. Все остальные сотрудники банка, а их было шестеро, уже покорно лежали на полу, заложив руки на затылок. Посетителей в «Гофман и сын» в это время уже не было. Жиганы явились с визитом аккурат после закрытия.

– Где он? – Рекрут обернулся на своих подельников.

Паленый, молодой паренек, облаченный в серое мешковатое полупальто и надвинутый на самые глаза такого же оттенка картуз, стоял рядом с выходом, заслоняя двери своей не шибко габаритной фигурой. Рядом с ним занял заранее оговоренную позицию Витя-Солоух. Сжимая оружие двумя руками, он монотонно водил им из стороны в сторону, стараясь не упустить из-под прицела ни одной потенциальной жертвы. Маленькие поросячьи глазки Солоуха на широком, побитом оспой лице азартно блестели, и Рекрут нисколько не сомневался, что Витя спустит курок при первой же необходимости. Но знали ли об этом сотрудники банка? Вполне возможно, что догадывались...

– Ну?

Рекрут требовательно посмотрел на стоявшего по правую от него руку Резо. Грузин щеголял в кожанке на чекистский манер и никогда не носил головного убора. Его черные вьющиеся волосы доставали почти до плеч. При такой гриве картуз Резо попросту не требовался.

Резо только кивнул в ответ, стремительно перешагнул через корчившегося на полу мужчину и приблизился к другому человеку, в дорогом двубортном костюме. Ухватил его за шиворот и рывком поднял на ноги. Тот испуганно заслонил лицо обеими руками, словно ожидая неминуемого удара. Стильный узкий галстук ярко-желтого цвета на груди мужчины раскачивался из стороны в сторону.

Рекрут приблизился к ним.

– Господин Гофман? – широко улыбаясь во весь рот, поинтересовался жиган.

Человек в костюме затравленно кивнул.

– Превосходно. Вы-то нам и нужны. Тащи его в кабинет, Резо.

Грузин ударил несчастного Гофмана промеж лопаток, и тот едва удержался на ногах.

Один из лежащих на полу служащих, воспользовавшись тем, что внимание налетчиков сосредоточилось на владельце банка, чуть приподнялся на локтях, затем подтянулся и предпринял попытку ухватить рукой болтавшийся в метре от него телефонный шнур.

Солоух выстрелил.

Служащий вскрикнул и схватился рукой за простреленный бок.

Солоух быстро крутанул барабан, сделал шаг вперед и спустил курок еще раз. На этот раз пуля угодила жертве точно в голову. Крик оборвался, тело служащего мгновенно обмякло, и он распластался на полу лицом вниз. По щелям паркетного покрытия в разные стороны, словно паутина, потянулись тоненькие кровавые струйки.

– Есть еще желающие? – прокаркал Солоух низким гортанным голосом. – По-вашему, мы тут шутки шутим? Так, что ли, получается?

Рекрут не обратил на инцидент никакого внимания. Он уже двинулся к кабинету управляющего банком, куда секундой ранее Резо грубо втолкнул потеющего от волнения Гофмана.

Апартаменты Самуила Исааковича Гофмана выглядели довольно скромно. Небольшое помещеньице с единственным зарешеченным окном, с рабочим столом Самуила Исааковича, кожаным диванчиком для посетителей, платяным шкафом и большим, почти во всю противоположную от входа стену, металлическим сейфом. Именно последний и интересовал Рекрута больше всего. Переложив «наган» в левую руку, жиган сунул правую в карман пальто и вынул из него золоченый портсигар. Сел на диванчик и качнул дулом в направлении сейфа.

– Открывайте, Гофман, – распорядился он. – Большой интерес у нас, знаете ли, до ваших скромных сбережений имеется.

Гофман чуть ли не плакал. Его холеное от природы лицо с тонкими усиками в этот момент сморщилось до безобразия, губы нервно подрагивали, а по щекам обильно катился холодный пот. Разумеется, Самуил Исаакович был немало наслышан о дерзкой группировке Рекрута, жертвами которой в последнее время стали многие его знакомые. Но, по простоте душевной, Самуил Исаакович полагал, что его-то всенепременно минет эта участь. Но полагал, как видно, зря. Добрались-таки и до его скромной персоны. И ведь надо же, как ловко все подгадали, бестии. Явились аккурат тогда, когда их банк получил крупный денежный перевод из столицы. Словно знали все.

– Послушайте, господа... – начал было Гофман, подпустив в голос как можно более жалостливых ноток, но Рекрут не дал ему договорить.

– Господа? – усмехнулся жиган. Он уже пристроил во рту папиросу, но раскуривать ее не торопился. – Ну, что же вы, любезный? Не знаете, какие нынче времена? Господа у нас, как известно, остались в прошлом. Теперь сплошь и рядом одни только товарищи.

– Ну хорошо, – быстро заговорил Гофман. – Хорошо, путь будут товарищи. Так вот, я вас, как товарищей, прошу...

– А вот этого не надо, – Рекрут закурил и пустил в потолок густую струю дыма. – С чего бы это вдруг честные жиганы всякой контрреволюционной мрази товарищами стали? Нет, милейший, мы тут с вами по разные стороны баррикад. А посему прекратим эту бессмысленную полемику и приступим к делу. Отрывайте сейф! Да побыстрее! У нас мало времени.

– Но это все мое состояние. Неужели вы не можете понять...

На этот раз договорить Гофману не дал Резо. Он не сказал ничего, но его действия оказались эффективнее и убедительнее любых слов. Резкий удар кулаком в ухо заставил Самуила Исааковича пошатнуться и опереться рукой о спасительный край стола. В голове словно раздался звон колокола. На мгновение Гофман утратил чувство реальности, но Резо тут же вернул его к действительности, проведя еще и мощный профессиональный апперкот. Гофман, клацнув зубами, повалился на пол.

– Открывай, паскуда! – жестко произнес грузин. Черный глазок его «нагана» смотрел Самуилу Исааковичу в лицо. – Или нам пригласить сюда твоего сынка? Он, кажется, тоже лежит там, облизывая полы языком. Открыть сейф сможет любой из вас. Следовательно, от другого мы можем избавиться без зазрения совести. Чью жизнь ты готов поставить на кон, Гофман? Свою или своего сынка? Решай!

Решать Самуилу Исааковичу пришлось недолго. Ясно было, что налетчики легко осуществят свою угрозу. С них станется. Мотнув головой и с опаской растирая подбитое ухо, Гофман поднялся на ноги. Обогнул стол, выдвинул верхний ящик и достал из него ключ. Затем приблизился к сейфу. Дрожащие короткие пальцы принялись набирать шифр.

Резо тем временем расстегнул кожанку и достал из-под нее два холщевых мешка. Ни слова не говоря, швырнул их к ногам Гофмана.

Самуил Исаакович открыл сейф. Резо удовлетворенно хмыкнул. Лицо сидящего на диване Рекрута осталось совершенно бесстрастным.

– Складывай, – он указал на мешки.

Гофман беспрекословно подчинился. Ему понадобилось меньше минуты на то, чтобы переложить деньги из сейфа в предложенные налетчиками мешки. И Рекрут, и Резо пристально наблюдали за его торопливыми действиями. Самуил Исаакович уже смирился с потерей и теперь желал только одного: чтобы налетчики поскорее убрались. Банкиру совсем не хотелось снова оказаться на полу. Из разбитого правого уха стекала теплая струйка крови, а на скуле уже начал образовываться отек.

– Отлично! – когда Гофман закончил, Рекрут порывисто поднялся с дивана, бросил окурок на пол и раздавил его носком начищенного до блеска высокого сапога. – Уходим, Резо!

Грузин буквально вырвал оба туго набитых мешка из рук банкира.

– А с этим что? – обратился он к Рекруту.

Вопрос был чисто риторическим. Резо и сам отлично знал на него ответ. Схема налетов была уже обкатана их группировкой не единожды.

Рекрут поднял «наган» на уровень груди и выстрелил прежде, чем Самуил Исаакович успел сообразить, что сейчас произойдет. Его ныне покойных знакомых после подобных налетов настигала та же участь, но Гофман, опять же таки до последнего момента, тешил себя несбыточной надеждой. А вдруг пронесет?

Не пронесло.

«Наган» Рекрута с ослепительной вспышкой выплюнул смертоносный снаряд, и в следующую секунду мир померк для Самуила Исааковича навсегда.

Налетчики покинули кабинет управляющего. Оба мешка с деньгами по-прежнему нес Резо. Солоух при появлении подельников поднял голову. Рекрут спокойно и невозмутимо кивнул. Он сам не стал смотреть на происходящее, а направился к выходу из банка. За спиной жигана прозвучало четыре быстрых одиночных выстрела. Рекрут знал, что два из них произвел Витя и два – Паленый. Группировка не оставляла свидетелей.

Рекрут ступил на булыжную мостовую, поднял воротник пальто и взмахом руки привлек внимание извозчика. Стоявшая в конце квартала пролетка с бородатым Емельянычем на козлах тут же тронулась с места и подкатила к зданию банка. Емельяныч натянул поводья.

– Все тихо? – спросил Рекрут.

Возница только кивнул.

Из банка вышли остальные.

– Расходимся, – на правах старшего распорядился Рекрут. – Встречаемся на Стреженовской через два часа.

Он первым запрыгнул в пролетку. Резо забросил мешки в экипаж и сел рядом.

* * *

Казань. Здание ЧК на Предмостовой

– Ну, и как долго, спрашиваю я вас, товарищ Сверчинский, это будет продолжаться? – тяжелые пудовые руки начальника казанского ЧК опустились на обитый красным сукном стол. – Вам известно, что не далее как вчера мне звонил сам товарищ Дзержинский. Лично. И если до этого звонки из Москвы поступали от товарища Верпухова, то теперь... Сам! Вы это понимаете, Кондрат Сергеевич?

– Понимаю, Александр Никанорович.

Сверчинский чувствовал себя нашкодившим гимназистом. Всего два месяца назад переведенный из Петербурга в Казанское Управление, он до сих пор не мог привыкнуть к тем выволочкам, которые так любил устраивать своим подчиненным Александр Никанорович Лепеха. Его бывшее петербургское начальство относилось к Сверчинскому совсем иначе.

Хотелось курить, но Кондрат Сергеевич не мог себе этого позволить. Лепеха не курил сам и не переносил, когда в его присутствии курили другие. Однако это не мешало Сверчинскому держать руку в правом кармане пиджака и осторожно поглаживать пальцами пачку папирос. Так он чувствовал себя значительно спокойнее. И немножко увереннее.

– Понимать мало, товарищ Сверчинский, – Лепеха подался вперед, и электрический свет отразился от двух его острых залысин на лбу. – Вас назначили на эту должность не для того, чтобы вы понимали! Мы ждем от вас действий, товарищ Сверчинский. Решительных и бескомпромиссных действий! А то что же это получается. Вчера мне звонит товарищ Дзержинский, а буквально через каких-то два часа эта пресловутая банда совершает еще один дерзкий налет. С шестью трупами! С шестью, Кондрат Сергеевич! Вам не кажется, что это многовато? А мне вот кажется.

– Александр Никанорович, мы работаем в этом направлении, – как можно более сдержанно ответил Сверчинский. – В деле Рекрута, как именует себя этот бандит, появились кое-какие наметки, но вы же должны понимать, что нам тоже требуется время. И преступности у нас в Казани ничуть не больше, чем в той же Москве, например...

– Что?! – руки Александра Никаноровича сжались в кулаки, и он, упершись ими в столешницу, слегка приподнялся в кресле.

– Я хочу сказать, что подобные банды, как вам должно быть известно, бесчинствуют по всей России, – быстро и сухо добавил Сверчинский.

Лицо Лепехи побагровело. Даже его залысины покрылись вдруг пунцовыми пятнами.

– Что вы мне тут киваете на другие города, товарищ Сверчинский! – громогласно пророкотал начальник казанского ЧК. – Меня интересует положение в нашем городе. За который отвечаем мы с вами. Отвечаем, товарищ Сверчинский! Понимаете? И я не хочу, чтобы в нашем городе бандиты бесчинствовали, как и везде в России. Я требую от вас совсем других показателей. Я хочу сообщить товарищу Дзержинскому или товарищу Верпухову, когда кто-нибудь из них позвонит в следующий раз, что группировка этого Рекрута полностью обезврежена. Что налетчики поставлены к стенке. Вам ясно, товарищ Сверчинский? К стенке!

– Так точно, товарищ Лепеха!

Начальник ЧК вышел из-за стола и прошелся по кабинету, оправляя свой форменный пиджак. В какой-то момент он оказался за спиной у сидящего Сверчинского, но Кондрат Сергеевич не повернул головы.

– У вас есть кто-то, внедренный в среду преступников? – спросил Лепеха, и Сверчинскому показалось, что он почувствовал на своем затылке тяжелое дыхание начальника.

– Есть, но...

– Я спрашиваю вас про банду Рекрута!

– Нет, в банде Рекрута у нас никого нет, – вынужден был признать Сверчинский. – Я, как вы знаете, только недавно приступил к своим обязанностям, Александр Никанорович. За этот недолгий срок мне удалось обзавестись информаторами в окружении Скулатого и завербовать некоторых из держателей майданов. К группировке Рекрута подступиться не так просто. Это хорошо сколоченная и слаженная организация. Сам Рекрут, например, на которого мы расставили засады в местах его наиболее частого появления, обладает каким-то невероятным чутьем. Ему и его людям удается избегать арестов даже тогда, когда, казалось бы, и выхода-то иного у них нет. Мы будем пробовать выйти на него через рядовых членов банды, но пока эта операция находится на стадии разработки...

– «Разработки»! – презрительно выплюнул Лепеха. Он снова прошелся по комнате и встал у стола. Его глаза встретились с глазами Сверчинского. – А сколько еще людей будет убито, пока вы разрабатываете вашу операцию?

Кондрат Сергеевич хотел было сказать еще что-то, но Лепеха не дал ему такой возможности, резко рубанув воздух ребром ладони.

– Хватит! Я уже наслушался ваших басен, товарищ Сверчинский. И то, что вы делаете из Рекрута какого-то обладающего сверхчеловеческим чутьем дьявола, вовсе не оправдание. Я буду вынужден жестко поставить вопрос, товарищ Сверчинский. Или Рекрут, или вы! Надеюсь, я понятно выразился? А при таком подходе к делу... я думаю, нам будет очень сложно сработаться с вами, Кондрат Сергеевич.

Лепеха сел обратно за стол. Казалось, общение с подчиненным измотало его окончательно.

– Все, идите, – небрежно бросил он, даже не глядя на Сверчинского. – И помните, что я жду от вас положительных результатов в самое ближайшее время.

Кондрат Сергеевич поднялся.

* * *

Казань. Малина на Стреженовской

Положив ноги на стол и откинув голову на спинку шаткого деревянного стула, Резо под общий гул и отдельные одобрительные выкрики в шесть больших глотков осушил из горла поллитровую бутылку водки. Его большой волосатый кадык ровно шесть раз синхронно дернулся вверх-вниз, затем жиган оторвал губы от опустевшей тары, громко выдохнул и продемонстрировал всем присутствующим свою лучезарную улыбку. Марухи радостно завизжали и захлопали в ладоши. Сидящие рядом с Резо жиганы дружески потрепали исполнителя за плечи.

Резо принял нормальное положение и с удовольствием закурил.

– Во, дает! Да!

– И ни в одном глазу!

– Зверь, а не человек!

Пыхнув пару раз сигаретой, Резо поднялся на ноги и театрально раскланялся. Подобный номер он уже не в первый раз исполнял на бис, и каждый раз это вызывало у окружающих восторженные отклики.

За шумом никто не заметил, как отворилась дверь и в помещение вошел Рекрут. На нем было длинное черное пальто с поднятым воротником, хромовые сапоги и чуть сдвинутый на бок картуз, козырек которого оставлял в тени едва ли не половину гладко выбритого, смуглого от природы лица жигана.

Рекрут быстро прошел к столу, согнал с места одну из девиц, сел сам и молча налил себе стакан медовухи из большой пузатой бутыли. Взоры всех присутствующих жиганов устремились в его сторону. Гул и веселье мгновенно смолкли. Уж больно мрачно было лицо Рекрута в этот момент. Ни на кого не глядя, он выпил, а затем промокнул губы рукавом пальто.

– Женю-Шутника замочили, – негромко произнес Рекрут, уставившись в стол.

– Как замочили? – густые брови Резо сошлись над переносицей.

– Кто? – в унисон ему откликнулся Паленый, и в глазах молодого жигана появился недобрый блеск.

Рекрут поднял голову.

– Они вчера с пацанами взяли кассу на Вяземской. И завалились в трактир «Сивужный» обмыть удачный навар. Как сказал Серый, гуляли всю ночь. Я сам собирался заехать туда, но как-то не сподобился вот. Словно шепнул мне кто на ухо, что не стоит. А под утро, говорят, когда Шутник и двое его подельников совсем в угаре были, завалились в «Сивужный» четверо. По виду – уркачи. Из кодлы Скулатого. На Серого наехали. Ну, тут Шутник, естественно, и впрягся. Слово за слово, уркачи за «наганы» и давай шмалять. Серый едва успел свалить оттуда, но заведение его в хлам разнесли. А Шутнику, как он мне сказал, прям первую же пулю промеж глаз и вмазали. А потом и подельников его положили.

– Во, суки! – на выдохе произнес сидящий по правую руку от Рекрута белобрысый курчавый жиган по прозвищу Шмель. Его покрытые мелкими шрамами пальцы скрючились, словно он пытался ухватить ими за глотку убийц Жени-Шутника.

– А с чего Серый взял, что это были люди из кодлы Скулатого? – спросил Резо.

Рекрут налил себе еще стакан медовухи.

– Среди них был Петя Маленький. Он-то первым и начал пальбу.

– Да давить их надо, Рекрут! – Солоух грохнул по столу кулаком так, что зазвенела посуда. – Житья же от них никакого. Расплодилось этих уркачей, как свиней нерезанных. И все права свои качают! А кому нужны их права? Кому нужны их пережитки прошлого? Давить, Рекрут! Вот мое мнение. Потому как, если не задавим их, так в скором времени они сами нас задавят. Мы же им как кость поперек горла. Будто ты сам не знаешь! И Скулатому в первую очередь.

Рекрут снова выпил и легко оттолкнул от себя пустой стакан. Проехав по столу, тот уперся в отставленный локоть одного из жиганов.

– Давить, говоришь? – Рекрут впервые поднял глаза на собеседника. – Верно ты мыслишь, Витя. Я и сам об этом подумал. Оставлять безнаказанной смерть Шутника я и права-то морального не имею. Да и за всех остальных жиганов, которых Скулатый раньше времени на перо посадил, пора поквитаться.

– Это провокация, Рекрут, – снова вмешался Резо. – Тебе так не кажется?

– А если даже и провокация, то что? – вскинулся жиган. – Солоух верно толкует. Гниду надо задавить в самом ее зародыше. Иначе покоя всей жиганской братве от уркаганов поганых все одно не будет.

– К ногтю их прижать, – запальчиво высказался Паленый.

– А почему бы и нет? – вскинулся Рекрут. Плечи его расправились. – Пора показать Скулатому, где его место. Пора нам самим верховодить в городе. По своим законам и по своим традициям. Или прогнутся они под нас, или... – жиган выдержал многозначительную паузу и окинул долгим взглядом всех сидящих с ним за одним столом. – Или положим их всех к чертовой матери, как псов шелудивых.

– Ты предлагаешь войну? – Резо прищурился и неторопливым движением пригладил рукой свои непослушные черные вихры. – Открытую войну?

– Скулатый сам нарвался на это. За Женю-Шутника я ему лично глотку порву. – Рекрут подозрительно покосился на товарища. – А у тебя есть другое предложение, Резо? Или, может быть, ты просто не с нами?

– Зачем задаешь такой позорный для меня вопрос, Рекрут? – набычился тот. – Обидеть хочешь? Да? Ты же знаешь, что я за тобой в огонь и в воду. Если не я, то кто?

Слова грузина вызвали у Рекрута невольную улыбку. Да, он нисколько не сомневался в Резо. Этот человек прошел с ним не одно испытание. С самого детства. Рожденный в отдаленной глубинке на территории Грузии, Резо, потерявший в семь лет обоих своих родителей, угодил в детский дом. Однако горячий и непокорный пацаненок долго там не пробыл. Совершив побег, Резо покинул Грузию, а через месяц уже судьба занесла его в Казань. Пойманный жандармами еще царской России, Резо снова оказался на казенных харчах, но уже в интернате. Потом опять побег, за ним еще один... И снова интернат, но уже другой. Там-то он и познакомился с Рекрутом. Они выросли вместе и выжили лишь благодаря тому, что стояли горой друг за друга.

В Резо Рекрут был уверен, как в самом себе.

– Значит, решено, – подвел черту жиган. – Встретимся со Скулатым, потолкуем, а там...

Он неопределенно махнул рукой, вновь потянулся было к стакану, но передумал. Сняв с головы картуз, Рекрут небрежно бросил его на стол. Огляделся, оценивающим профессиональным взглядом изучая каждую из марух.

– Нервы не к черту стали, – признался жиган. – Расслабиться бы мне надо. Аграфена! – он махнул рукой одной из девиц. – Ну-ка, поди сюда, родная!

Девушка живо подбежала к Рекруту, не дожидаясь повторной просьбы. Встала рядом и, как преданная собака, заглянула жигану в глаза. Любая из казанских марух считала большой честью, если выбор такого человека, как Рекрут, останавливался на ней.

Жиган протянул руку и обнял ее за талию. Затем погладил чуть ниже спины. Он словно приценивался, и у многих из присутствующих за столом появились на губах понимающие улыбки. Нередко случалось и так, что выбрав кого-то, Рекрут чуть позже менял собственное решение и подзывал новую.

Но сегодня такого не произошло.

– Пойдешь со мной, – сказал он Аграфене, и девушка тут же гордо приосанилась. Другие поглядывали на нее с откровенной завистью. – Ступай-ка в дальнюю комнату и жди меня там. Я скоро буду.

Аграфена ушла, а Рекрут снова обернулся к Резо.

– Выясни, где обычно обитает Скулатый, – распорядился он. – Знаю я, есть у него излюбленные майданы. Как выяснишь, тут же сообщи. Откладывать дело в долгий ящик не будем. Действовать надо стремительно. А ты, Солоух, реши проблему с волынами. Стволов нам понадобится много. И, главное, надежных стволов. Чтоб без всякой осечки. Уяснил?

– Ясное дело. Можешь на меня положиться, Рекрут.

– Добро, – жиган хлопнул ладонью по столу.

* * *

Казань. Трактир на Моховой

Крепкие волосатые руки обхватили хозяйку трактира за грудь и слегка сдавили ее. Но та даже не обернулась. Она прекрасно знала, что вести себя с ней подобным образом мог только один человек. Она с улыбкой накрыла его руки своими, за что тут же и была награждена страстным поцелуем в шею.

– Рад, что ты меня так привечаешь, – нараспев произнес Петя Маленький, сам разворачивая женщину к себе лицом и заключая ее в объятия. – Не забыла, стало быть.

– Тебя забудешь, охальник, – кокетливо откликнулась хозяйка. – Ты же, Петюнчик, мимо моего заведеньица пройти не можешь. Через два дня на третий – нет-нет, да и нарисуешься. Я еще от прошлых твоих ласк не отошла.

– А я, как видишь, уже с новыми. Видать, жить без тебя не могу. Только ты, это... Как в сказках-то говорится, накорми, напои сначала.

Петя Маленький пришел не один. С ним были трое его верных наперстников. Впрочем, Авдотья Лаврентьева и не помнила, когда Петя где-либо появлялся в одиночку. Если только при царском режиме. А нынче времена уж больно неспокойные, вот Маленький и хоронится.

Кличку свою Петя получил неспроста. Росточка он, действительно, был невысокого. Той же Лаврентьевой, например, едва доставал до подбородка. Но зато с лихвой восполнял сей недостаток могучими руками, которыми, как сказывали, Маленький лично удавил не одну жертву, и грозным широкоскулым лицом, от одного взгляда на которое озноб пробирал до самых костей. Умел Петя произвести впечатление. И умел себя поставить, если надобно...

Уркаганы разместились за одним из крайних столиков. Авдотья тут же скрылась в кухне и вернулась с бутылкой самогона. Петя Маленький разлил ядреный напиток по стаканам. Никого не дожидаясь и ни с кем не чокаясь, выпил, а затем блаженно откинулся на спинку стула. Лениво поднял руку в приветствии, заметив за другими столиками кое-кого из знакомых. В трактире на Моховой Петя был частым посетителем, и многие знали его в лицо.

– Я потолковать с тобой хотел, Петь, – склонился над столом один из уркачей, облаченный в мохнатую телогрейку без рукавов.

– О чем же?

– Мне тут одну наводочку дали. Зажиточный домик лесопромышленника.

– Разве его не раскулачили? – с усмешкой откликнулся Петя Маленький.

– Видать, не успели. Но я думаю, как раз самое время раскулачить. Экспроприация, как говорится нынче.

Петя пожал плечами, но подельник видел, что информация его заинтересовала. Хозяйка медлила с подачей блюд, и самое время было продолжить разговор, заручиться поддержкой Маленького окончательно. Уркаган в телогрейке понизил голос до шепота.

– Мне цинканули, он на неделю в столицу едет. Дом будет пустой. Ну, прислугу я в расчет не беру, конечно. Да и кто там из прислуги этой? Одна престарелая кухарка да сторож. Тоже лет за шестьдесят, наверное. Ты, если не хочешь, Петь, можешь на дело сам не ходить. Мы вон и с Гаврилой управимся. А навар должен быть хорошим...

– С чего ты взял? – прищурился Петя Маленький.

– Так я ж говорю, зажиточный мужик этот лесопромышленник. Еще старой закали. Он, как узнал, что дело к раскулачиванию идет, так все свои ценности под пол спрятал. На черный день.

– Ты так говоришь, Кулон, будто сам с этим лесопромышленником знаком. Зажиточный, ценности под полом... Может, ты еще и точное место схрона знаешь?

– Знаю, Петь, – Кулон так и раздувался от гордости, довольный тем, что такой старый тертый уркач, как Петя Маленький, выразил восхищение его осведомленностью. – У меня один кореш в свое время у этого лесопромышленника садовником работал. И сам видел, как тот схрон под полом делал. А сейчас такая оказия! На неделю уехал, говорю. Решайся, Петь. А то, не ровен час, жиганы про эту контру пронюхают и раньше нас все сливки с этого дела и снимут. Сколько раз уже обставляли нас.

Петя Маленький нахмурился. Разговор о жиганах, в последнее время проявлявших все больше и больше активности, испортил ему изначальное благодушное настроение. Эта молодая поросль, как саранча, заполонила не только Казань, но и всю Россию. И главное, никаких понятий у них нет. Знай, катят и катят себе по беспределу. Бывший каторжанин Петя Маленький жиганов на дух не переносил.

Но слова Кулона попали на благодатную почву. Петя решительно качнул в знак согласия кудлатой головой.

– Будь по твоему, – сказал он. – Сегодня же ночью с Гаврилой и отправляйтесь на хазу лесопромышленника. Только это... – Петя поскреб подбородок. – Со сторожем там поступайте, как придется, а кухарку не трогайте: мы с бабами не воюем.

Кулон понял намек. Слухи о том, что жиганы после каждого своего налета не оставляют в живых ни единого свидетеля, достигли и его ушей. Петя Маленький намеренно подчеркнул, что у них должен быть иной почерк.

– Само собой, – с достоинством ответил уркаган.

Хозяйка трактира наконец принесла им еду и неспешно принялась расставлять на столе блюда. Как она и рассчитывала, Петя невольно залюбовался ее аппетитным округлым задом. Провел по нему широченной ладонью, отчего Авдотья кокетливо захихикала.

– Ну, иди-иди уже, – с улыбкой поторопил ее Маленький. – Нечего тут красоваться. Всему свое время. Дай пока о деле поговорить.

Он налил себе еще самогону, но выпить не успел. Дверь в трактир отворилась, и глаза Пети, словно притянутые какой-то магнетической силой, встретились с раскосыми миндалевидными глазами ступившего на порог Рекрута. Рука Маленького с наполненным граненым стаканом так и зависла в воздухе. Остальные уркачи, заметив реакцию старшего, тоже поворотились к выходу. Челюсть Пети Маленького изумленно отвисла. Такой наглости от жиганов он никак не ожидал. Как правило, без особой причины те никогда не совались на территорию воров старой закалки. Но у Рекрута такая причина, видимо, была. И Петя догадывался, какая. Убитый третьего дня Женя-Шутник, не иначе...

Рука Кулона тут же оказалась в кармане телогрейки. Гаврила тоже скользнул пальцами за пазуху, где у него был припрятан конфискованный у недавно убитого красноармейца револьвер. Подобрался и четвертый подельник Маленького. Сам Петя медленно опустил стакан на стол. Несколько капель самогона пролилось ему на пальцы.

Однако Рекрут, как ни странно, остался спокоен и невозмутим. Он словно и не заметил, как уркачи потянулись к оружию. Его колючий взгляд был прикован к лицу Пети Маленького. Руки свободно болтались вдоль тела, картуз сдвинут на затылок.

На пороге трактира появились еще двое жиганов и стали по обе стороны от Рекрута. В одном из них Петя Маленький признал Резо. Второго, высокого и худощавого, с острым, как стилет, носом он видел впервые. Эти двое держали руки в карманах. На то, чтобы выхватить оружие, им потребуется время.

Петя расслабился и позволил себе изобразить на лице глумливую улыбку. Трое против четырех, и с учетом того, что в трактире присутствовало как минимум еще человек пять из кодлы Скулатого... Тут можно было не беспокоиться. Напротив, Петя был уверен, что собственная дерзость завела Рекрута в ловушку.

– Посмотрите, кто к нам пожаловал! – старый уркаган демонстративно скрестил руки на груди, показывая тем самым, что ему совершенно нечего опасаться. – Рекрут! Как там поживает Женя-Шутник? Что-то давненько его не видно. Надеюсь, он жив-здоров?

Рекрут молча шагнул вперед. За ним последовали Резо и второй жиган. Причем Резо чуть сместился в сторону, оказавшись таким образом почти за спиной Кулона.

В трактире повисла напряженная тишина. Хозяйка предпочла скрыться в кухне – от греха подальше. Краем глаза Петя Маленький видел, как руки некоторых уркаганов скрылись под столами. В случае необходимости, они готовыми были оказать поддержку. Но Пете эта поддержка и не нужна была. Все так же вальяжно сидя за столом, он с вызовом смотрел на Рекрута снизу вверх.

– Я думаю, скоро ты с ним увидишься, Маленький, – разомкнул, наконец, губы Рекрут. Он говорил медленно, чеканя каждое слово. – Заодно сам все и узнаешь.

– Да ты, никак, угрожать мне вздумал, Рекрут?

– Нет, что ты, – правое веко жигана нервно дернулось, выдавая внутреннее напряжение. – Время угроз давно уже прошло. Теперь пришло время осуществить их.

Петя Маленький громко расхохотался.

– А не много ли ты на себя берешь, Рекрут? Мне кажется, у тебя у самого сейчас земля горит под ногами. Или ты решил, что после такой наглости мы просто так возьмем, да и отпустим тебя.

– Я не стану вас спрашивать.

– Да ну! Знаешь, я не перестаю удивляться...

Что собирался сказать Петя Маленький, так и осталось загадкой для окружающих. Реакция Рекрута оказалась молниеносной. Никто даже не успел среагировать. Всего секунду назад он, казалось, стоял совершенно расслабленно, но вдруг в одно мгновение рука его нырнула в правый карман пальто, и одновременно с этим грохнул оглушительный выстрел. На черной кашемировой ткани образовалось небольшое обугленное отверстие. Петя Маленький схватился за грудь и опрокинулся назад вместе со стулом. Кулон рванул оружие из кармана, но стоящий позади него Резо был начеку. Пуля, выпущенная из его «нагана», разворотила Кулону полчерепа, и уркаган, заливая стол кровью, рухнул лицом вниз.

Со звоном разлетелись окна трактира, в образовавшихся проемах появились темные фигуры жиганов, и одиночные выстрелы застучали безостановочно, слившись в единую канонаду. Поднимавшиеся из-за столиков уркачи тут же валились, как подкошенные, не успев оказать ни малейшего сопротивления. Помещение наполнилось дымом и пороховой гарью. Уже через минуту все было кончено. Резо опустил свой наган.

Один из приспешников покойного Пети Маленького, лежа на полу, корчился от боли в простреленной ноге. Рекрут приблизился к нему и рывком приподнял уркагану подбородок. Заглянул ему в глаза.

– Кликуха есть? – металлическим голосом произнес жиган.

Раненый помотал головой.

– А имя?

– Гаврила, – выдавил тот.

– Слушай меня внимательно, Гаврила, и запоминай: ты единственный, кому мы сохранили жизнь. Но это не бескорыстный поступок. Бескорыстные поступки вообще не в моем стиле. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

Рекрут замолчал, следя за реакцией уркача, но тот только затравленно смотрел на него и ждал продолжения. Такой подход к делу вполне устраивал Рекрута. Для убедительности он провел по губам раненого стволом «нагана».

– Передай Скулатому: война мне без надобности. Петя Маленький и иже с ним ответили за свои личные грехи. В частности, за смерть моего человека. Но я хочу, чтобы Скулатый помнил, как отче наш, что этот город теперь мой. Только мой. Он здесь никто. И если он признает это, то пусть сам явится на поклон. Я буду милостив к нему, обещаю, – жиган снова выдержал небольшую паузу, чтобы смысл всего сказанного как следует дошел до сознания уркагана. – А ежели Скулатый не поймет и вздумает переть на меня буром, то в скором времени будет там же, где сейчас Петя Маленький. Запомнил?

– Да, запомнил, Рекрут, – Гаврила нервно сглотнул. При этом он смотрел не на жигана, а на приставленное к его лицу оружие. – Я все передам. Как ты сказал, так и передам. Только...

– Свое мнение можешь оставить при себе, – осадил его Рекрут.

Резо уже прошелся по помещению трактира, проверяя, не осталось ли кого в живых. Шмель тащил из кухни перепуганную Лаврентьеву.

– Что с бабой делать, Рекрут? – спросил он.

Жиган, уже завершив свои переговоры с Гаврилой, поднялся во весь рост и сунул «наган» в карман пальто. Беглым взглядом окинул хозяйку трактира с головы до ног и равнодушно пожал плечами.

– Мне без разницы. Можешь делать, что хочешь, Шмель. Хочешь – пришей, хочешь – себе оставь для частного пользования.

Плотоядная улыбка заиграла на губах Шмеля. Бабенка показалась ему справной. Как говорится, есть за что подержаться. Да и напугана до того, что вряд ли станет противиться его ласкам.

Резо прекрасно все понял по глазам подельника.

– Лучше избавься от нее, – посоветовал он Шмелю. – На какой ляд тебе потом лишние неприятности? Сразу видно – язык у нее хуже помела.

– А вот это я и хочу проверить, – Шмель потрепал Лаврентьеву за щеку. – Как она язычком своим пользоваться умеет. Так что я, пожалуй, оставлю ее. Ты не против, пышечка?

Хозяйка трактира ничего не ответила. От страха она была ни жива ни мертва. Столько трупов в своем заведении ей еще видеть не приходилось.

– Значит, не против, – сделал заключение Шмель. – Оно и правильно. Оно ведь и к лучшему. Давай, подруга, топай на выход.

Лаврентьева, удерживаемая жиганом за локоть, неспешно двинулась к распахнутым дверям трактира. При этом она очень старалась не наступить ни на чье тело и не испачкаться в крови.

– Скажи Солоуху, пусть все расходятся, – бросил в спину Шмелю Рекрут.

Затем он склонился над распластанным Петей Маленьким и рывком сорвал с шеи убитого толстую золотую цепочку с золотым массивным крестом.

– На память, – прокомментировал Рекрут. – Говорят, Пете Маленькому этот крест удачу приносил. До поры до времени, правда. Теперь посмотрим, сгодится ли он мне.

Резо только неопределенно повел плечами. Дескать, дело твое. Раскурив папиросу, он первым покинул трактир на Моховой. Рекрут еще раз окинул холодным взглядом помещение, удовлетворенно кивнул и последовал за соратником.

* * *

Казань. Центральный парк

Сверчинский неспешно двигался по аллее, заложив руки в карманы кожаного плаща и низко наклонив голову. В нынешние неспокойные времена в столь поздний час центральный казанский парк выглядел особо пустынным. Луна, пробиваясь сквозь багряные кроны деревьев, тускло освещала посыпанные песком дорожки.

У одной из скамеек с видом на небольшое озерцо Кондрат Сергеевич остановился. Поднял голову, огляделся, затем достал из кармана серебряные часы на цепочке и раскрыл их. До назначенной встречи с информатором оставалось не так уж и много времени. Всего каких-то пару минут. Однако Григория нигде не было видно.

Сверчинский опустился на скамейку. Закурил.

– Вечер добрый, Кондрат Сергеевич.

Григорий появился из темноты справа от чекиста. Он словно материализовался из воздуха. Впрочем, Сверчинский уже успел привыкнуть к такой бесшумной манере перемещений своего штатного информатора.

Григорий сел на скамейку рядом с Кондратом Сергеевичем. На вид информатору было никак не меньше шестидесяти лет – сухое, землистого оттенка лицо и абсолютно седые, коротко стриженные волосы. Но согласно имеющемуся досье, Сверчинский знал, что Григорию Боярышникову, носившему в определенных кругах прозвище Боярин, было всего лишь немногим за сорок. Десять лет каторги, куда Боярин угодил в свои неполные двадцать еще при царском режиме, наложили на Григория свой отпечаток. А с месяц назад ему грозил еще один срок, после того, как его взяли с поличным при ограблении скобяной лавки, но Сверчинскому удалось уладить дело, объяснив начальству, что на воле такой человек, как Боярышников, будет им гораздо полезнее, нежели в заключении.

– Узнал для меня что-нибудь? – сухо поинтересовался чекист, протягивая Григорию раскрытый портсигар.

По своему обыкновению бывший каторжанин подцепил грязными неухоженными пальцами не одну папиросу, а сразу три. Одну вставил в рот, а две другие припрятал в нагрудном кармане жилетки. Сверчинский сделал вид, что не обратил на это внимания.

– Мне бы гривенный, Кондрат Сергеевич, – нараспев протянул Григорий, чиркнув спичкой о подошву ботинка. – В горле совсем пересохло.

Сверчинский знал, что информатор в последнее время стал закладывать лишнего за воротник. И прекрасно понимал, что, если так будет продолжаться и дальше, ему придется подыскивать на место Григория нового человека. Но, с другой стороны, Боярин никогда не стал бы выпрашивать у него гривенник, если бы не имел что сказать.

– Рассказывай, – потребовал Сверчинский. – А потом получишь все, что причитается.

Григорий пыхнул папиросой.

– Значит, так, Кондрат Сергеевич. Докладаю вам все, как есть. Банк на Поперечной брали жиганы. Рекрута это рук дело. Сколько человек участвовало в налете, я не знаю, да и знать мне не полагается, сами понимаете. За подобные вопросы жиганы могут и голову оторвать. Знамо только, что одним из налетчиков был жиган по кличке Паленый.

– Откуда это тебе известно? – прищурился чекист.

– Так он сам похвалялся. Вчера в трактире на Серпухова. Я рядом был, все слышал. Говорил, что, мол, с хорошим наваром ушли. Мол, побольше бы таких дел. И при этом прямо-таки сорил деньгами, – Григорий завистливо присвистнул, но, вспомнив, с кем разговаривает, тут же осекся. Взгляд у Сверчинского был на редкость суровым. – Я этого Паленого еще пацаном знал. В соседнем доме они жили. А в группировке Рекрута он, видать, недавно. Потому как никогда раньше я от него подобных историй не слыхивал.

Глаза Кондрата Сергеевича азартно заблестели, но видеть этого в темноте Григорий никак не мог. Чекист щелчком отбросил окурок.

– Так ты, значит, часто видишь этого Паленого? – поинтересовался он.

– Да уж частенько, – усмехнулся Григорий. – Он в «Метелице» на Серпухова любит бывать, я же сказал вам уже. Аккурат каждый вечер туда и является. В крайнем случае, через день. Зазноба у него там. А я, знаете ли, тоже, Кондрат Сергеевич, нет-нет, да и наведаюсь в «Метелицу». Там винишко шибко хорошее. И недорогое. Кабы я с самого начала знал, что вас Паленый интересует, так нешто не сказал бы...

– Ладно-ладно, Григорий, – осадил словоохотливого информатора Сверчинский. – «Метелица», говоришь? Каждый вечер? Какой он из себя, этот Паленый? Опиши его.

– Ну, какой... – смешался Григорий, мусоля во рту давно уже потухшую папиросу. – Даже не знаю, как и сказать вам, Кондрат Сергеевич... Обычный он. Ну, как все, значит. Высокий, стройный, с темными волосами. Пальтишко он носит серенькое. Ну, и этот, картуз. Хотя жиганы-то они почти все в таких картузах ходят... А вспомнил! Глаза у него... Как бы это сказать? Большие такие, навыкате. Зеленого цвета. Как у кошки прямь, – Боярышников усмехнулся. – А больше ничего и сказать особливо не могу, Кондрат Сергеевич.

– Хорошо, – Сверчинский уже принял решение. – Я завтра вечером буду у этой «Метелицы». Выйдешь часов в десять, перейдешь на противоположную сторону. Я подойду к тебе сам. Скажешь, там Паленый или нет. А потом вместе с тобой и подождем, когда он выйдет. Покажешь его нам.

– Нам? – настороженно переспросил Григорий.

– Ну, я, скорее всего, не один буду.

Глаза Григория от испуга округлились еще больше.

– Стрелять будете, Кондрат Сергеевич?

– Если придется, будем.

– А ежели кто дознается, что я с вами был? Ну, увидят там или еще чего?

– Не беспокойся, Гриш, – успокоил своего информатора Сверчинский. – Никто тебя не увидит. Мне самому не нужно такого ценного кадра, как ты, терять. Значит, договорились?

– Договорились, – неохотно согласился Григорий. Видно было, что слова чекиста не убедили его окончательно. – В десять я выйду.

Сверчинский поднялся на ноги.

– А гривенник как же, Кондрат Сергеевич? – засуетился Григорий. – Вы ведь гривенник обещали. Неужто запамятовали?

– Да все я помню, – Сверчинский сунул руку в карман плаща. – Держи!

Григорий подхватил монетку налету. Даже странно было, как он сумел разглядеть в такой темноте ее полет.

– Благодарствую, Кондрат Сергеевич. Ежели чего, всегда обращайтесь.

* * *

Москва. Курляндский вокзал

Ступив на платформу одним из первых, Графин с наслаждением втянул воздух полной грудью. Затем шумно выдохнул и с улыбкой осмотрелся по сторонам. Москва определенно изменилась за те пятнадцать лет, что Графин провел на каторге. Столько событий! Царя свегли, жандармерии не стало. Департамента полиции – и того уже не было! Во все это трудно было поверить, и Графин слушал приходившие с воли известия, как придуманные кем-то детские сказки. А вот теперь ему и самому предстояло убедиться во всем воочию...

Мимо бывшего каторжанина ровным строем прошли облаченные в длиннополые шинели красноармейцы. Графин проводил их заинтересованным взглядом и негромко хмыкнул.

– Что же это теперь? Заместо жандармов, что ли? Дико! Право слово, дико!

Графин запахнул на груди старенькую потертую тужурку, служившую ему многие годы верой и правдой, и решительно зашагал по перрону к зданию вокзала. Странным казался Графину тот факт, что никто из московских «иванов» не приехал его встречать. Однако разочарование авторитетного вора мигом рассеялось, едва он сумел различить в толпе высокую широкоплечую фигур Митяя.

– Митяй!

Широкоплечий обернулся на окрик. Всегда идеально приглаженные волосы Митяя сейчас слегка растрепались от налетевшего с запада холодного ветра. Над верхней губой красовались изящные тоненькие усики, которых Графин не видел прежде. Модное пальто, шапка, белоснежные, как у аристократов, перчатки... Во всем этом облике узнать Митяя можно было только по росту.

– Эким ты франтом, брат, – лукаво прищурился Графин, когда Митяй подошел и они крепко обнялись в знак приветствия. – Раньше, помню, за тобой такого не наблюдалось.

– Раньше! – Митяй с наигранной деловитостью стряхнул с воротника пальто невидимые пылинки. – Ты бы еще царя Гороха вспомнил, Графин. Раньше много чего не наблюдалось. А теперь тут все изменилось. Вся жизнь изменилась. Не слыхал разве?

– Слыхал, но не думал, что изменения могли коснуться и нашего образа жизни.

– Эх! – Митяй только рукой махнул. – Поедем обедать, брат. Я тебе сейчас такого порасскажу... Сам все и поймешь.

Слова старого товарища заметно насторожили Графина. Не тот человек Митяй, чтобы беспричинно дуть на воду. Значит, проблемы и в самом деле существовали. И кому теперь с ними придется разбираться, если не ему, Графину, как человеку, номинально стоящему во главе московского воровского сообщества?

Они вместе прошли через здание вокзала и оказались на площади. Оценив по достоинству щеголеватый наряд Митяя, в их сторонку тут же устремилось три или четыре извозчика, наперебой предлагая свои услуги.

– Я и гостиницы хорошие знаю, – бойко выступал один из них, прыщавый, еще совсем юнец, с длинными спутанными волосами.

Но Митяй не обратил на все эти предложения никакого внимания. Свой возница покорно ожидал их на противоположной стороне улицы. К нему-то и повел Митяй прибывшего в столицу Графина.

– Да не томи ты меня, – не выдержал Графин, когда они сели в экипаж и лошади рысью пустились вскачь. – Скажи толком, о чем речь. Хоть в двух словах обрисуй.

– Ну, если в двух словах, так это можно, – Митяй расстегнул ворот пальто. – Чекисты, которые ныне у власти, поопаснее жандармов будут. И поопаснее полицейских, с которыми мы привыкли иметь дело раньше. Никаких каторг и никаких острогов теперь практически не существуют. Ежели изловят кого, так сразу к стенке. И пулю тебе в лоб без суда и следствия. Разговор у них с нашей братией недолгий.

– Как так без суда и следствия? – недоверчиво откликнулся Графин. – А как же закон? Прокуратура? Судебные исполнители?

– Ничего этого почти нет. Есть только один закон – ЧК.

– Что же это за зверь такой?

Митяй рассмеялся.

– А вот это ты верно подметил, Графин. Зверь! Еще какой зверь. Но тут в двух словах не растолкуешь. Да и, честно тебе скажу, брат, не ЧК сейчас наша главная забота.

– А кто?

Слушая соратника, Графин не забывал смотреть по сторонам. Пролетка катила по булыжной мостовой не слишком быстро. И опытный взгляд авторитетного «ивана» невольно подмечал каждую встречавшуюся на пути мелочь.

– Молодая да нахрапистая поросль подняла голову, Графин, – поделился Митяй. – Именуют себя жиганами. Воры новой формации, черти бы их побрали. Традиций никаких не соблюдают, уркачей авторитетных ни во что не ставят. Стреляют и грабят почем зря.

– Вот как? А что же ЧК?

– Борются. Только этих жиганов, знаешь, сколько расплодилось? Не счесть! У нас тут в Москве еще ничего. Худо ль бедно, но можно сыскать на них управу. Пока, – многозначительно добавил Митяй. – А вот в провинциях такое творится. Сколько наших положили!

Черты лица Графина угрожающе заострились. Вкратце обрисованная соратником картина совсем ему не понравилась.

– Устои пошатнулись, Графин, – заключил Митяй. – Нужна твердая рука.

– Ясно. Я разберусь.

Пролетка свернула на Рязанскую.

* * *

Казань. Малина на Старо-Купеческой

Скулатый постучал кончиком папиросы по гладкому ногтю большого пальца правой руки, стряхивая с коленей высыпавшийся табак, и снова перевел взгляд на сидящего в кресле Гаврилу.

Болезненная гримаса ни на секунду не покидала лицо раненого уркагана. Простреленная лодыжка не давала ему покоя, даже когда, с наложенными на рану бинтами, он вытянул ее и осторожно опустил на низкий пуфик.

– Значит, так и сказал? – Скулатый чиркнул спичкой и раскурил папиросу. – Что я к нему на поклон явиться должен? Что он теперь хозяин в Казани? Я правильно все понял?

Голос старого уркагана звучал глухо и слегка надтреснуто. При этом почти после каждого слова Скулатый делал небольшую паузу и со свистом добирал воздух. Сказывался застарелый туберкулез – напоминание о годах, проведенных на каторге.

Скулатому было уже за шестьдесят. Свое прозвище он получил за широкие скулы, рельефно выделяющиеся на худом вытянутом лице. Волос у казанского авторитета почти не было, не считая того седого пушка, что обрамлял череп полукругом от одного виска до другого. Высокий покатый лоб рассекал узкий продольный шрам.

Гаврила избегал смотреть Скулатому прямо в глаза.

– Я передал слово в слово.

Скулатый горько усмехнулся и коротко переглянулся с двумя другими уркаганами, присутствующими в комнате. Верный соратник Скулатого Оглобля сидел рядом с ним на низком турецком диванчике, а молодой и неоперившийся еще, по мнению старого вора, Игнат разместился на подоконнике. Проникавший сквозь щель задернутых штор свет отбрасывал желтоватый блик на щеку Игната, и казалось, что это след от застарелого ожога.

– Слыхали? – обратился к подельникам Скулатый. – Что я вам говорил? Рекрут не остановится до тех пор, пока не приберет к рукам весь город. Хавальник у него здоровенный. Заглотнет – и не подавится. Если только... – Скулатый глубоко затянулся и тут же зашелся в сухом лающем кашле. – Если только мы его не заставим подавиться. Смерть Пети Маленького с рук ему не сойдет. И поклон я ему такой отвешу, что он его век не забудет, – желваки заиграли на скулах авторитета, когда он вновь обратился к Гавриле. – Сказал он, куда к нему на поклон явиться я должен?

Гаврила покачал головой.

– Нет, не сказал.

– Плохо. Но ничего, сами как-нибудь разберемся. Казань – город небольшой, а сыскать такую личность, как Рекрут, труда огромного не составит. Знаешь, где он обычно бывает, Игнат?

Молодой уркач спрыгнул с подоконника и быстрым движением поправил ворот рубахи. Блик со щеки исчез.

– Я интересовался уже, – быстро заговорил он. – Перехватить Рекрута где-то в одном месте трудно. Его чекисты по всей Казани ищут, вот он и хоронится. Но кое-какие места есть. На Стреженовской, например. Там Федотья малину держит. И привечает жиганов. Я так кумекаю, что это самый верный майдан. Коли самого Рекрута там не сыщем, так наверняка будут людишки, которые на него нас и наведут. Что скажешь, Скулатый?

Казанский авторитет ответил не сразу. Было видно, что он тщательно обдумывает предложенный вариант, взвешивает все «за» и «против». Узкие потрескавшиеся губы плотно сомкнулись на дымящейся папиросе. Игнат и все остальные ждали решения Скулатого.

– Давай попробуем, – произнес наконец старый уркаган. – Снаряди людишек на Стреженовскую, и пусть они хорошенько тряхнут майдан Федотьи. Валить всех, кто там окажется. Без разбору. Повезет нам, так и Рекрута замочим, а нет... Пламенный привет ему будет! Чтобы знал, щенок, на кого наехать удумал. А то хозяином он себя возомнил! Сучонок!

– Если Рекрута на Стреженовской не завалим, он ответный рейд учинит, – высказался до сих пор молчавший Оглобля. – Это как пить дать, Скулатый.

– Ну и начхать! – авторитет снова закашлялся и раздраженно швырнул недокуренную папиросу в пепельницу. – Милости просим! У нас тоже волын хватает. Явится к нам, значит, встретим как подобает. Но прогибаться я ни под кого не стану. И поклон челом бить в ноги всякой мрази, у которой и молоко-то на губах не обсохло, не собираюсь.

– Это верно, – поспешил согласиться Оглобля, не желая провоцировать Скулатого на очередную вспышку ярости. – Прогибаться мы не станем. Я только хотел сказать, что хорошо бы нам самого Рекрута достать. И дружка его – Резо.

– Хорошо бы, хорошо бы, – немного успокаиваясь, откликнулся Скулатый. – Но на безрыбье и рак – рыба. Сидеть сложа руки резона нам нету. Так что давай, Игнат, отправляй людей на Стреженовскую, – авторитет мрачно покосился на Гаврилу и, словно только что вспомнив, добавил: – Водки надобно. Петю Маленького помянуть. По-человечески.

– Сейчас принесу, – поднялся Оглобля.

– Сядь! – грубо осадил его Скулатый. – Негоже нам вчетвером тут помин устраивать. Все-таки Петя в Казани не последний человек был. Оповести всех наших, и соберемся завтра в «Фортуне». Проводим Маленького честь по чести, как обычаи того требуют.

Тяжело дыша, Скулатый поднялся с дивана и, ни слова не говоря больше, покинул комнату. Накинул в сенях пальто и вышел на воздух. При всем том, что старый уркаган только что говорил своим приспешникам, сам он отлично понимал: Рекрут – это сила, с которой необходимо считаться. И Скулатый считал себя обязанным поставить в известность о намечавшейся открытой войне с жиганами московских воров. Они должны быть в курсе происходящего. Тем более сейчас, когда, как знал Скулатый, не сегодня-завтра в Москву должен был вернуться Графин. Вот уж кто действительно способен навести порядок и повыдергать расползающуюся во все стороны поросль жиганов. Скулатый верил, что правда на их стороне.

Сунув руки глубоко в карманы и слегка ссутулившись, казанский авторитет направился в город. Телефонировать в Москву нужно непременно сегодня. Поговорить с Митяем или с Лешим. А может быть, уже и с самим Графином удастся потолковать.

Холодное осеннее солнце на фоне морозного утра отражалось от гладкого лысого черепа Скулатого.

* * *

Казань. Майдан Кудерметовой на Винной

– Надеюсь, ты не ждешь, что Скулатый сразу поднимет лапки вверх и безоговорочно признает твою власть? – как бы между прочим нарушил паузу Резо.

Сегодня они приехали на майдан к Кудерметовой не в поисках развлечений, как это случалось обычно. И если прочие жиганы гужбанили на первом этаже на полную катушку, то Рекрут с Резо предпочли расположиться наверху в тихой и спокойной обстановке. Сюда даже не долетали снизу пьяные выкрики и звуки рояля, на котором так любила музицировать в дневное время сама Кудерметова.

Скинув хромовые сапоги, Рекрут лежал на кушетке в одной белой рубахе с заложенными под голову руками. Глаза его были прикрыты, но Резо знал, что подельник не спит. Время от времени Рекрут менял позу и подхватывал с пола бутылку вина. Сделав глоток или два прямо из горлышка, он ставил бутылку на прежнее место и вновь возвращался в состояние блаженного покоя.

Сам Резо, сидя за столом справа, был занят куда более важным делом. Уверенно сжимая двумя пальцами штопальную иглу, грузин старательно наносил крап на рубашку одной из карт. Рисунок не должен был повторяться, и Резо пристально следил за этим.

– Не жду, – не открывая глаз, отозвался Рекрут. – Скажу тебе больше: я жду, что Скулатый примет вызов. Обычаи, по которым привык жить этот старый уркаган, не позволят ему поступить иначе. Но моя совесть будет чиста, Резо.

– Совесть? – грузин удивленно вскинулся.

– Представь себе. Я действую согласно жиганскому кодексу. За смерть Жени-Шутника мы поквитались и предложили Скулатому разойтись по-мирному. На наших условиях, конечно. Теперь ход за ним.

– Я догадываюсь, какой ход он предпримет, – Резо отложил одну карту в сторону и взял из колоды новую.

– Я тоже. И с нетерпением жду этого, – в голосе Рекрута появился металл. – Где-то Скулатый нанесет удар. Не знаю где, но нанесет. Погибнут наши ребята. Жаль, конечно, но что поделаешь... Обойтись вовсе без жертв у нас вряд ли получится. Но действия уркачей развяжут нам руки.

– Скулатого еще нужно найти, – напомнил Резо.

– Найдем, – Рекрут говорил так уверенно, словно исход был известен ему заранее. – Все гораздо проще, чем тебе кажется, Резо. Я готов заложить свой «наган», что Скулатый устроит Пете Маленькому пышные проводы. Нам останется только узнать, где они соберутся помянуть покойного. И мы их накроем. Всей кодлой.

Резо оторвался от своего занятия и взглянул на подельника. Штопальная игла замерла, соприкоснувшись с карточной «рубашкой».

– А что потом?

Рекрут сел на кушетке. Прежней сонливости – как не бывало. Глаза жигана горели. Он поднял с пола бутылку, но пить не стал.

– Потом ничего. Казань полностью окажется в нашей власти. К нам пожалуют с визитом московские воры, но я сумею дать им достойный отпор. Останется открытым вопрос с ЧК, но я уверен, что это временная проблема. Утрясется как-нибудь.

Рекрут сделал глоток вина.

Резо с сомнением покачал головой, но от каких-либо комментариев предпочел воздержаться. Ему ли было не знать бесшабашного характера Рекрута. Когда тот находился в подобном настроении, никакие доводы на него подействовать не могли. Так к чему бросать слова на ветер? Придет время – и они смогут вернуться к обсуждению этой темы.

Резо вновь склонился над картами. Игла коснулась «рубашки» еще дважды, и с очередным крапом было покончено. Жиган взял из колоды следующую. Десятка треф. Резо прищурился и приступил к кропотливой работе.

В этот момент раздался стук в дверь. Коротким взглядом Резо мазнул по стулу. «Наган» лежал здесь же, и, в случае необходимости, дотянуться до него можно было за считанные секунды.

– Открыто! – крикнул Рекрут.

Дверь отворилась, и на порог ступил белобрысый жиган лет восемнадцати с чистыми голубыми глазами. Повстречайся такой на улице, и ни один даже самый дотошный красноармеец не заподозрил бы в этом пареньке человека, способного ради наживы хладнокровно разрядить в невинного прохожего всю обойму. А такое в практике голубоглазого уже бывало. Однако в общении с Рекрутом, чей авторитет безоговорочно признавался в жиганской среде, он вел себя почтительно и даже несколько подобострастно.

– Там это... – паренек покосился на Резо, но разобрать со спины, чем был занят грузин, не представлялось возможным. – Там Солоух приехал. Тебя спрашивает, Рекрут. Говорит, у него до тебя дело. Спустишься или как...

– Сейчас иду.

Голубоглазый не стал больше ничего спрашивать и скрылся за дверью. Рекрут допил вино, поставил пустую бутылку на пол рядом с кушеткой и поднялся на ноги.

– Солоух привез новые стволы, – сказал он Резо. – Не хочешь спуститься со мной посмотреть?

– Нет, я сейчас занят. И потом, я вполне доверяю Солоуху. Чего там смотреть?

Резо, пожалуй, был единственным, кто мог позволить себе говорить с Рекрутом в подобном тоне. Сказывались годы многолетней дружбы.

– Ну, как знаешь. Было бы предложено.

Резо даже не повернул головы, когда подельник покинул помещение. Ему оставалось покрапить еще шесть карт, и прерываться сейчас на другие дела не хотелось.

* * *

Казань. Улица Серпухова

– Вот он! – заговорщицким шепотом произнес Григорий, хотя, кроме стоящего рядом Сверчинского, его и так никто не смог бы расслышать.

Кондрат Сергеевич бросил быстрый взгляд на вход в «Метелицу».

Ожидание и так уже затянулось. Сверчинский подумывал о том, чтобы ворваться в трактир и учинить арест Паленого прямо на месте. Но, во-первых, пришлось бы в этом случае раскрыть информатора, а во-вторых, чекист не был уверен, что силы окажутся равными. В его распоряжение выделили всего лишь двух молодых красноармейцев. Сверчинский не имел права рисковать ценной кадрой понапрасну.

Но в итоге терпение Кондрата Сергеевича было вознаграждено. На крыльце «Метелицы» появился высокий молодой человек в сером полупальто и залихватски заломленном на затылок картузе. В зубах Паленого дымилась только что прикуренная папироса, а на правой руке беззастенчиво повисла полупьяная девица.

– Я могу идти, Кондрат Сергеевич? – осторожно поинтересовался Боярышников.

– Да, иди, Гриша, – Сверчинский тут же обернулся к красноармейцам. – За мной, товарищи. Соблюдайте бдительность и помните, что, согласно распоряжению товарища Лепехи, у вас есть полное право стрелять на поражение. Хотя... – чекист пристально посмотрел в глаза каждому из подчиненных. – Будет гораздо лучше, если мы сможем взять этого фрукта живым.

Григория уже как ветром сдуло. Паленый тем временем, обняв девицу за талию, неспешно спустился с крыльца и свистнул, подзывая извозчика. Одна из пролеток, всегда дежуривших рядом с «Метелицей», тронулась в его направлении.

Сверчинский быстрым шагом пересек улицу.

– Товарищ! – окликнул он Паленого и тут же обхватил пальцами рукоятку лежащего в правом кармане плаща револьвера.

Жиган резко обернулся и понял все без лишних объяснений. Двое красноармейцев в шинелях и человек в кожаном плаще...

Паленый сунул руку в карман и выстрелил через ткань полупальто. Выстрел получился неточным, но пуля пролетела в опасной близости от чекиста. Сверчинский выхватил револьвер. Оба красноармейца схватились за винтовки. Однако никто из них выстрелить так и не успел. Паленый грубо схватил девицу за волосы и притянул к себе.

– Назад! – крикнул он.

В руке жигана появилось оружие, и холодное смертоносное дуло ткнулось девице в висок. Та истошно завизжала и попыталась вырваться. От дикого страха хмель как рукой сняло. Но Паленый притянул к себе девушку еще крепче. Почти вся его сухощавая фигура скрылась за живым щитом.

Сверчинский остановился. Рядом с ним замерли и красноармейцы. Но стволы винтовок по-прежнему были направлены на жигана.

– Брось дурить, Паленый! Отпусти ее, – металлическим голосом произнес Кондрат Сергеевич. – Мы хотели только поговорить...

– Да пошел ты, красноперый! Знаю я ваши разговоры.

Пролетка остановилась за спиной жигана. Он стал отступать назад, не забывая при этом прикрываться визжащей девицей. Сверчинский лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации.

Паленый уже занес одну ногу на подножку пролетки и вынуждено открылся. Всего лишь на долю секунды, но один из красноармейцев посчитал, что и этого будет достаточно. Винтовка дернулась у него в руках, однако пуля прошла мимо цели и со звоном срикошетила от остова экипажа. Паленый незамедлительно выстрелил в ответ и оказался удачливее. Красноармеец, выронив винтовку и схватившись двумя руками за простреленную грудь, рухнул на мостовую.

Напуганная выстрелами лошадь громко заржала и шарахнулась в сторону. Паленый оступился, хватка его на мгновение ослабла, и девица, воспользовавшись ситуацией, стремительно рванулась из его цепких объятий. Ее крик взвился до самой высокой ноты, когда прядь волос осталась в кулаке жигана. Девушка упала лицом вниз. Сверчинский тут же спустил курок. Пуля чиркнула Паленого по плечу. Его «наган» дважды жахнул, но Кондрат Сергеевич, припав на одно колено, сумел избежать участи убитого красноармейца.

Паленый не стал прыгать в пролетку. Он избрал другое решение. Петляя, как заяц, и спасаясь тем самым от прямого попадания в спину, жиган бросился бежать. Вдогонку ему прозвучало два или три выстрела, но ни чекисту, ни второму красноармейцу не удалось зацепить беглеца. Однако Паленый понимал, что бежать по прямой слишком рискованно. Кинувшись вправо, он юркнул в ближайшую подворотню. Сверчинский устремился за ним. Кондрат Сергеевич понимал, что в данной ситуации главным было не упустить преследуемого из виду. Стрелять на бегу со стопроцентной точностью не представлялось возможным.

Паленый, не оглядываясь, буквально летел вперед по узкому проулку. Пули не свистели ему вслед, и это уже обнадеживало. Однако Сверчинский не отставал. Более того, он видел, как расстояние между ним и бегущим впереди жиганом стремительно сокращается. Физически он был гораздо крепче бандюгана. Красноармеец, путаясь в своей длиннополой шинели, бежал где-то далеко позади.

Паленый затылком почувствовал, что его настигают. Топот сапог чекиста был слышен совсем рядом. Выскочив из проулка, жиган, не задумываясь, рванул через пустынный перекресток, добежал до арочного свода, куда не достигал свет уличных фонарей, и остановился, скрытый кромешной тьмой. Вскинув руку с «наганом», он выстрелил в подбегавшего преследователя. Паленого и Сверчинского разделяло не более полутора метров, и Кондрат Сергеевич, спасаясь от пули, отчаянным рывком бросился в ноги жигана. Паленый промахнулся. Он дернулся было назад, рассчитывая вжаться спиной в стенку арочного проема, но не успел. Маневр чекиста оправдал себя. Выбросив правую руку вперед, Сверчинский сумел-таки дотянуться до противника, ухватил его за лодыжку и что было сил дернул на себя. Паленый не удержал равновесия. Он опрокинулся на спину и при этом больно ударился раненым плечом о каменную кладку. Сверчинский накрыл жигана своим тренированным мускулистым телом. Паленый попытался наотмашь ударить рукояткой «нагана» чекиста по лицу, но Кондрат Сергеевич ловко увернулся, и рука жигана рассекла только воздух. Кулак Сверчинского врезался Паленому в грудь: и без того неровное дыхание беглеца сбилось окончательно. Сверчинский нанес ему еще один удар, но уже по лицу. Из разбитой губы жигана потекла кровь. Силы его иссякли. Сверчинский перевернул Паленого на спину, взял на излом руку и уже легко отобрал оружие.

– Сука легавая, – едва слышно прохрипел Паленый.

Сверчинский поднялся на ноги, шумно выдохнул и сплюнул на мостовую.

На освещенном перекрестке показалась фигура красноармейца. Паренек, держа винтовку наперевес, растерянно остановился, не зная, в каком направлении двигаться дальше. Сверчинский окликнул его.

Паленый стоял на четвереньках, мотая головой из стороны в сторону, как измученный ушными клещами приблудный пес. Красноармеец в сердцах ударил его прикладом винтовки промеж лопаток. Жиган ткнулся лицом в булыжную мостовую и выдал сквозь зубы очередное ругательство. Красноармеец замахнулся еще раз.

– Не надо, – остановил ретивого подчиненного Сверчинский. – Поднимай его и давай обратно к машине.

* * *

Казань. Малина на Стреженовской

Игнат, в отличие от других уркаганов, не считал себя молодым и неоперившимся. Во-первых, ему было уже за тридцать, а следовательно, он превосходил по возрасту большинство жиганов с Рекрутом во главе. А во-вторых, хоть ему, как тому же Скулатому или Оглобле, еще не пришлось отбыть срок на каторге, Игнат имел за своими плечами немало дерзких налетов и ограблений. Его имя было на устах у чекистов, а в уркаганской среде Игната боялись и уважали.

В юности Игнат мечтал освоить профессию медвежатника и занять в воровской среде одно из самых высоких и авторитетных положений. Но, ныне покойный, а некогда известный на всю Россию медвежатник Данила Сермяжный, к которому Игнат набился в ученики, веско заявил, что из этого парня с его короткими и заскорузлыми пальцами ничего путного не выйдет. Мечта Игната так и осталась мечтой. Но зато он немало преуспел в квартирных кражах и очень скоро прибился к Скулатому.

Сегодня Игнату предстоял очередной экзамен на прочность. Амбициозный уркаган рассчитывал доказать Скулатому и всем остальным казанским «иванам», что ему по силам провернуть любое дело.

Прибыв на Стреженовскую в девятом часу вечера и распорядившись оцепить кольцом жиганскую малину, Игнат не стал торопиться. Он видел, что те десять бравых ребят, которых ему удалось собрать, горят нетерпением и готовы в любой момент повыхватывать «наганы». Однако в спешке завалить дело значило не только понести существенные потери, но и нарваться на неудовольствие Скулатого. Игнат резонно считал, что определяющим моментом в схватке с жиганами должен стать фактор внезапности.

Подозвав к себе одного из подельников, низкорослого мужичка по кличке Мерин, вечно щеголявшего в старомодном котелке, Игнат велел тому «слазить» на разведку. Мерин тут же скрылся в темноте, а Игнат стал напряженно всматриваться в освещенные окна малины, где ничего не подозревавшие жиганы пили и развлекались со своими заштатными марухами. Кривая усмешка исказила лицо Игната.

Мерин вернулся через пару минут. Он был не один. Грубо подталкивая в спину, он вел перед собой пацаненка лет одиннадцати с грязными спутанными волосами. На юнце болталось несоразмерно большое пальто с чужого плеча и свисавший с плеч узкий вязаный шарфик. Пацан испуганно оглядывался на Мерина и давно бы уже дал стрекача, если бы не направленное ему в спину дуло «нагана».

– Вот, – Мерин пихнул пленника в направлении Игната. – На стреме стоял, пострелец. Я едва разглядел его впотьмах. А так бы точно засвистел.

Игнат удовлетворенно кивнул.

– Это хорошо, – сказал. – Этого я и хотел избежать. Еще кто-нибудь приглядывает за домом?

– Нет, я обошел кругом...

– Я не тебя спрашиваю, Мерин, – Игнат ухватил пацана на ворот пальто и притянул к себе. – Отвечай: приглядывает еще кто-нибудь за домом или нет?

– Нет, только я.

Выбора у юнца не было. Конечно, жиганы за такую оплошность по головке его не погладят, но и уркаганы цацкаться сейчас не станут. Пустят пулю промеж глаз, да и всего делов.

Игнат понял, что выкаблучиваться пацан не станет.

– Рекрут здесь?

– Не приезжал еще сегодня. Хотя час-то ранний, может и появиться.

– А Резо?

– Тоже нет, – пацан шмыгнул носом.

– Сколько всего там жиганов? – не отставал Игнат.

– Человек двенадцать, не считая марух, конечно.

– Марухи меня не интересуют.

Игнат был заметно разочарован. Отличиться и подстрелить сегодня самого Рекрута ему уже не удастся. Или обождать еще? Глядишь, и впрямь объявится? Нет, рисковать не стоило. Игнат принял решение.

– Ладно, свяжи его, Мерин, – распорядился он, указывая на пацана. – И кляп какой-нибудь в рот сунь. Чтобы шухер не поднял.

Игнат обернулся к двум стоящим рядом подельникам.

– Пошли, ребята! А то так и замерзнуть недолго.

Он первым достал «наган» и стремительным шагом двинулся в направлении жиганской малины. Гогот и пьяные выкрики становились все слышнее. Звонко и противно завизжала одна из марух, на что жиганы ответили дружным ржанием. Игнат поморщился.

Ударив в дверь носком сапога, он решительно шагнул в помещение. Разбираться, кто есть кто, уркаган не стал. Вскинув руку с оружием, он без промедления выстрелил в одну из расплывшихся в широкой улыбке рож. Попал точно в левую глазницу. Жиган на секунду замер, а затем ткнулся лицом в стол. Ворвавшиеся следом за Игнатом уркачи тоже открыли огонь. Низкорослый Мерин палил сразу с двух рук, держа «наганы» на уровне бедер.

Две марухи кинулись к окну и, мешая друг другу, вскарабкались на подоконник. Одной из них удалось распахнуть фрамугу, но она тут же схлопотала пулю в горло. Кровь брызнула фонтаном, и девица с хрипом завалилась на спину. Рядом с ней, как подкошенная, рухнула и вторая. Все отходы с малины были перекрыты.

Жиганы хватались за оружие, но мало кто из них успевал им воспользоваться. Сработал тот самый фактор неожиданности, на который и рассчитывал Игнат. Ряды жиганов стремительно редели. В какой-то момент оборонявшиеся догадались опрокинуть стол и укрыться за его массивной поверхностью. Посуда со звоном полетела на пол. Бутылка вина, выплескивая янтарную жидкость, откатилась к ногам Мерина. Пули вонзались в толстое дощатое покрытие...

Стоявший на фоне дверного проема Игнат почувствовал жгучую боль внизу живота. Тело молодого уркагана охватила слабость, а ноги вдруг стали такими тяжелыми, будто к каждой была подвешена пудовая гиря. Предметы потеряли привычное очертание. Все пошло кругом. Игнат почувствовал, что уплывает куда-то. «Наган» выскользнул из его руки и с глухим стуком брякнулся на пол. Игнат упал на колени, прижимая к животу липкие от крови пальцы. Затем все померкло. Развития дальнейших событий Игнат уже не видел.

В живых оставалось всего двое или трое жиганов, прятавшихся за перевернутым столом, когда ранение в плечо получил и Мерин. Он отступил назад, пошатнулся и, отбросив один из «наганов», дважды пальнул из другого в стол. Рядом с Мерином замертво рухнул один из его подельников.

– Дави их! Никому не дать уйти!

Боевой клич Мерина был лишним. Уркаганы, хоть и несли потери, но вошли в раж настолько, что вели стрельбу почти безостановочно. Участь окруженных со всех сторон жиганов была предрешена. «Наган» одного из них сухо щелкнул, извещая об окончании последней обоймы. Но сдаваться без дальнейшего боя жиган счел для себя позорным. Да и некому было сдаваться. В намерения неприятеля явно не входило брать пленных. Выхватив из-за голенища сапога остро отточенный стилет, жиган лихо перемахнул через стол и бросился на стоящего к нему ближе всех противника. Стилет глубоко вонзился уркагану в живот. Однако сослужить еще какую-либо службу своему владельцу ему было не суждено. Сразу три пули попали отчаянному жигану в грудь, и он повалился сверху на только что убитого им человека...

Из всех гулявших в тот вечер на стреженовской малине в живых оставался один лишь Толя Жирмач. Но и в его обойме, как знал Толя, всего два патрона. А наседавших с двух сторон уркачей было никак не меньше пяти. Жирмач горько усмехнулся. Мелькнула мысль, что, будь здесь сегодня Рекрут, псам Скулатого ой как не поздоровилось бы! Но Рекрута не было... Это ли решило исход схватки, или какое-то иное обстоятельство, для Жирмача было сейчас не так уж существенно. Жиган твердо верил, что его смерть не останется не отомщенной.

На подоконник запрыгнул один из уркаганов и поймал Толика на прицел. Жирмач выстрелил первым и попал уркачу в голову. Тот слетел на пол, как тряпичная кукла. Жирмач устало привалился спиной к перевернутому столу, глубоко вздохнул и, развернув «наган», вставил его себе дулом в рот. Грохнул последний выстрел. Обойма «нагана» опустела. Руки безжизненно повисли.

В помещении наступила гробовая тишина.

Мерин приблизился к Игнату и перевернул его тело носком сапога.

– Красноармейцы! – кто-то из уркачей дернул Мерина за рукав. – В конце квартала. Они бегут сюда, Мерин! Надо уходить.

Мерин согласно кивнул.

* * *

Казань. Здание ЧК на Предмостовой

– Присаживайтесь, Прохор Матвеевич, – Сверчинский кивком головы указал на стул.

Паленый поколебался секунду, затем прошел вперед и опустился на предложенное место. За истекшие сутки, что жиган провел без сна в камере, на его щеках и на подбородке проступила небольшая щетина. Глаза были красными и воспаленными. Беспокоила боль в плече. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось в мыслях Паленого. Ситуация, в которой он оказался, окончательно сломила его. Перспективы пугали еще больше. Иными словами, сказать, что жиган находился в состоянии, близком к панике, означало бы не сказать ровным счетом ничего. Однако внешне Паленый очень старался не показать Сверчинскому, что творилось в его душе. Но Кондрату Сергеевичу этого и не требовалось. Он и сам прекрасно чувствовал перемену, произошедшую в настроении задержанного. Сверчинский основательно подготовился к разговору с Паленым.

– Хотите курить? – гостеприимно предложил он.

Взгляд чекиста был холодным и неподвижным, но тон, которым был задан этот вопрос, позволил жигану слегка приободриться. Вместо грозного собеседника пред ним вдруг предстал весьма добродушный человек.

– Не откажусь.

Сверчинский подтолкнул портсигар на краешек стола. Паленый вынужден был подняться и пройти вперед. Сверчинский подал ему спички. Закурив, жиган вернулся на прежнее место. Глубоко затянулся.

– Ну что же, Прохор Матвеевич, – неспешно начал чекист, сплетая сухие жилистые пальцы в замок. – Давайте посмотрим, что у нас с вами получается. Поверьте, даже не взирая на то, что вы пытались убить меня, я не имею против вас ничего личного. А потому буду предельно откровенен. Положение ваше незавидно, Прохор Матвеевич. – Паленый при этом нервно дернулся, словно собираясь сказать что-то, но Сверчинский, не обратив на это ни малейшего внимания, продолжил с прежней интонацией. – Я не собираюсь брать вас на испуг. Просто взгляните в глаза фактам. Ограбление лавки Лапухина, итог – два трупа, банк «Марсель» – четыре трупа, банк «Гофман и сын» – шесть трупов. В каждом из этих случаев вы принимали самое деятельное участие. Есть еще и Ливерпульский банк, налет на который был осуществлен на позапрошлой неделе. И опять же с четырьмя трупами. Но тут, врать не стану, касаемо вас, Прохор Матвеевич, нет никаких улик. Однако... – Сверчинский выдержал театральную паузу, пристально наблюдая за тем эффектом, что он производил на задержанного. – Даже если бы всей этой информации у нас не было… я лично стал свидетелем тому, как вчера при задержании вы хладнокровно застрелили красноармейца. Одного этого, Прохор Матвеевич, достаточно, чтобы по законам нынешнего времени поставить вас к стенке. Вы это понимаете, не так ли?

На этот раз Кондрат Сергеевич намеренно замолчал, ожидая реакции жигана.

– Послушайте, – Паленый выпустил дым через ноздри, – все это какое-то недоразумение, честное слово. Я имею в виду то, что произошло вчера. Я и не думал оказывать никакого сопротивления представителям советской власти. Я просто обознался, – он выдавал Сверчинскому версию, придуманную им минувшей ночью. Жиган искренно верил, что только такое поведение поможет ему выпутаться из положения. – Я принял вас за переодетых бандитов. Вы же знаете, сейчас такое случается сплошь и рядом. Нацепят шинель или кожаную куртку и давай честных людей обирать. Иногда, знаете ли, и до душегубства доходит. Ничего святого у таких людей.

Сверчинский согласно покачал головой.

– Обознались, стало быть?

– Именно. Обознался. А тут еще и баба эта пьяная, визжащая... Я и сообразить ничего не успел.

Кондрат Сергеевич расплел пальцы и, выудив из общей стопки на столе пару бумаг, положил их перед собой. Сосредоточенно изучил написанное. Паленый напряженно ждал, опасаясь нарушить установившуюся тишину. Вытянув шею, он попытался было разглядеть, что там так увлеченно читает чекист, но расстояние было слишком большим. Папироса в руке жигана потухла, и он, поискав глазами, куда бы ее деть, не нашел ничего лучше, как спрятать в нагрудный карман жилета. Пауза затягивалась.

Наконец Сверчинский поднял глаза на подследственного. Паленый машинально облизал губы.

– Я готов был поверить вам, Прохор Матвеевич, но, видите ли, какая штука. В результате произведенного у вас дома обыска мы нашли немалую сумму денег и оружие. Более того, опять же дома у вас, в платяном шкафу, обнаружилось и кое-что из лавки ограбленного и убитого вами Лапухина.

– Я никого не убивал! – лицо Паленого залила мертвенная бледность. До него только сейчас начало доходить, что чекист играет с ним, как кошка с мышкой. И этот тон, и предложенная папироса... – Мне все это кто-то подкинул! Клянусь вам! Чем хотите клянусь!

– Ясно, – Сверчинский отложил бумаги и, поднявшись из-за стола, скрестил руки на груди. – Вижу, откровенность у нас с вами какая-то односторонняя. Давайте вернемся к самому началу, Прохор Матвеевич. Я ведь уже сказал, что против вас лично ничего не имею. Так? И мне совсем не хочется ставить вас к стенке. А знаете почему?

– Почему?

Вопрос вырвался у Паленого машинально. Уж слишком мягким и обволакивающим был голос у Кондрата Сергеевича.

– Потому что вы мне не интересны. Мне нужен Рекрут.

– Я не знаю никакого...

– Вы сначала дослушайте меня, – Сверчинский улыбнулся одними губами. – Я готов вас отпустить, Прохор Матвеевич. Прямо сейчас. И все ваши грехи будут забыты. До поры до времени, разумеется. А вы в качестве благодарности оказываете мне встречную услугу. Вы встретитесь с Рекрутом, выясните его ближайшие планы, и когда ваша группировка с самим Рекрутом во главе соберется на очередной налет, вам нужно будет только сообщить мне об этом. Точное время и место налета. Впрочем, – голос Кондрата Сергеевича стал еще более вкрадчивым, – это не обязательно может быть налет. Меня вполне устроит и информация о местонахождении Рекрута. Дескать, такого-то числа в такой-то час Рекрут будет совершенно точно находиться там-то и там-то. Или, может быть, вам уже прямо сейчас есть что сказать мне по этому поводу, Прохор Матвеевич?

С минуту Паленый сосредоточено молчал. Теперь пришел черед Сверчинского ждать, но он не торопил жигана. Он знал, что тому необходимо все как следует взвесить.

Паленый нервно покусывал нижнюю губу.

– Хорошо, – с трудом выдавил он и поднял глаза на чекиста. – Но сейчас мне сказать нечего. Правда нечего. Рекрут – как перекати поле. Сегодня – здесь, завтра – там. Но я могу раздобыть для вас нужную информацию. Только...

– Что?

– Вы действительно забудете обо всех моих грехах, как вы изволили выразиться?

– Даю слово.

Паленый не знал, как на это реагировать. Но ему ничего иного не оставалось, как поверить Сверчинскому. Сердце жигана гулко стучало в груди. Он сам отчетливо слышал этот стук, и ему казалось, что чекист тоже слышит. На языке крутился еще один вопрос, и после недолгого колебания Паленый решился его озвучить.

– А если... Если Рекрут что-то заподозрит?

Сверчинский пожал плечами.

– Вам придется постараться, чтобы этого не произошло. Я лишь обещал то, что мог обещать со своей стороны.

Кондрат Сергеевич вернулся на свое рабочее место, аккуратно собрал все бумаги и сложил их в общую папку. Затем убрал папку в ящик стола. Все движения чекиста были уверенными и точными. Так мог вести себя только человек, успешно справившийся с поставленной перед ним задачей. Сверчинский был доволен исходом беседы с задержанным.

– Да, и еще одно, – он будто сейчас вспомнил об этом и снова взглянул на неподвижно сидящего жигана. – Полагаю, я должен довести это до вашего сведения, Прохор Матвеевич. На тот случай, если вы решите сыграть со мной не по правилам – ну, вы понимаете… Так вот, исключительно на этот случай мы во время обыска, о котором я уже вам сообщил, задержали вашу матушку…

– Что? – Паленый дернулся, как от нанесенной ему пощечины.

Но Сверчинский остался невозмутимым.

– А что вы хотели? Учитывая тот факт, что вы проживали вместе с ней, ваша матушка проходит в этом деле по особой статье. Вернее, даже по двум. За укрывательство и недоносительство. В настоящий момент она находится под следствием. И будет находиться в таком положении, Прохор Матвеевич, до тех пор, пока мы с вами не закончим наше маленькое дельце. То есть, как только с вашей стороны будет интересующая меня информация по Рекруту, мы освободим вашу матушку. На этом у меня все. Вы можете идти.

Паленый с трудом поднялся со стула. Такого поворота событий он никак не ожидал. Сверчинский не оставлял ему выбора. А ведь еще пару минут назад жиган рассчитывал надуть этого мягкотелого сотрудника ЧК. Выйти отсюда, предупредить Рекрута и забыть о происшедшем, как о дурном сне. А теперь выходило все иначе.

Кондрат Сергеевич уже не смотрел на Паленого. Вместо прежней папки он достал из ящика стола новую и углубился в ее изучение.

* * *

Казань. Ресторан «Фортуна», неподалеку от площади Причастия

На поминки Пети Маленького в «Фортуну» приехало почти двадцать человек. Фактически весь цвет воровской казанской элиты. Скулатый на правах старшего занял почетное место во главе стола. По правую руку от него разместился Оглобля, облаченный сегодня в дорогой черный смокинг, который смотрелся на нем, как на корове седло. Слева от Скулатого занял место некогда хорошо известный в тверской губернии вор-домушник Лапа, по татуировкам на руках которого можно было без труда прочесть всю его богатую биографию. Три года назад Лапа перебрался в Казань, преследуемый тверскими чекистами, и тихо осел здесь под прикрытием Скулатого и с одобрения московских воров. На дело он теперь выходил редко и больше жил тем, что, быстро освоив квалификацию карточного каталы, стриг деньги с залетных гастролеров по многочисленным казанским притонам да майданам.

Кроме этой легендарной троицы в «Фортуну» приехали и воры помельче. Здесь были Трифон Железный, Кулак, Колченогий, Воробей... Все они так же пришли отдать дань памяти Пети Маленькому.

Скулатый первым поднял наполненный до краев граненый стакан.

– Пусть земля тебе будет пухом, Петя, – негромко произнес он, но на фоне общей гробовой тишины слова казанского авторитета были слышны каждому из присутствующих. – У всех у нас есть недостатки. Куда же без этого? Были они и у Маленького. Но в целом... В целом, дай бог любому из нас сделать столько, сколько сделал он. Верой и правдой служил Петя нашему общему делу. За это дело и головушку свою буйную сложил, как вы знаете. И мы здесь собрались не только для того, чтобы помянуть друга и товарища нашего, а также и с целью дать клятву перед лицом Всевышнего, что смерть Пети Маленького не останется безнаказанной. Сегодня уже был нанесен удар по жиганской братии. Удар серьезный, но и мы понесли новые потери. Не стало Игната, не стало многих других правильных уркаганов, почитавших традиции наши. Однако войны без жертв не бывает... Я поставил в известность московских воров о той ситуации, которая у нас тут творится. Они одобрили мои действия. Сам Графин одобрил. С Рекрутом должно быть покончено. Вот наша цель. Его голова взамен голов всех погибших.

– Давай я найду его, Скулатый, – подал голос Аякс, особо выделявшейся на противоположном конце стола своей огромной комплекцией.

Скулатый даже не взглянул в его сторону. Казалось, старый уркаган полностью погрузился в себя и сосредоточился на одному ему ведомых мыслях. Подержав стакан на весу еще с минуту, он выпил, а затем ловко подцепил вилкой порцию квашеной капусты из большой миски. Никто по-прежнему не спешил нарушать установившегося молчания. Выпили, следуя примеру Скулатого.

Казанский авторитет вытер губы тыльной стороной ладони и с мрачным видом покачал головой.

– Это моя забота, – сказал он. – Я обязан сам разобраться с тем, что творится на моей территории. И я не успокоюсь до тех пор, пока не достану Рекрута. Слишком уж много кровушки он нам попортил.

– Надо просто прочесать все жиганские малины, – предложил Оглобля. – Тряхнуть кое-кого как следует, разузнать. Это займет немало времени, согласен, но в итоге мы обложим Рекрута со всех сторон, и деваться ему все одно некуда будет.

Скулатый натянуто улыбнулся.

– Можно и так, – согласился он. – Только сдается мне, Оглобля, проблема наша разрешится гораздо проще. Не тот человек Рекрут, чтобы по малинам прятаться. Сам он нас искать начнет. И в первую очередь – меня. А я уж должен буду к этой встрече как следует и подготовиться...

– Не нравится мне все это, – Лапа, как и остальные, до сих пор не притрагивался к еде, но чувствовал, что его урчащий желудок долго такого испытания не выдержит. – Этак можно до бесконечности стрелять друг в друга. То в мы в них, то они в нас. Не станет Рекрута, так на его место другой придет. Ты же должен понимать это, Скулатый.

– И что ты предлагаешь?

– Может, стоит попробовать договориться с Рекрутом? Он в наши дела не лезет, а мы в его. Пусть живет каждый, как ему Бог на душу положит.

– Западло, – веско заявил Оглобля.

Скулатый не сказал ничего, но по его лицу видно было, что он согласен со своим верным соратником. Вступать в переговоры с жиганами и показывать им свои слабые стороны – для уркачей последнее дело. Да и московские не поймут их.

– Западло, – не стал спорить Лапа. – Но не лучше ли так, чем терять людей вроде того же Пети Маленького.

Скулатый уже открыл было рот, намереваясь ответить бывшему тверскому домушнику, но в этот момент с улицы донеслось несколько одиночных выстрелов. После секундной паузы грянуло еще три, но теперь уже совсем близко. Потом все затихло. Скулатый напрягся, и рука его машинально скользнула в правый карман широких штанов. Мысль о том, что он сам распорядился никому из уркаганов не приносить с собой в «Фортуну» оружие, пришла чуть позже. Негоже было являться на поминки с волынами. Старый казанский авторитет посчитал, что оставленных на улице вооруженных храпов будет достаточно для их безопасности. Расчет оказался в корне неверным.

Дверь в трактир резко распахнулась, и за считанные секунды в помещение набилось никак не меньше полутора дюжин вооруженных жиганов.

– Сидеть! Грабли на стол!

Аякс нервно дернулся, но один из налетчиков быстро успокоил его, обрушив сокрушительный по силе удар рукояткой «нагана» по темечку. Уркач рухнул на пол, и жиган для пущей гарантии придавил его горло подошвой сапога.

Глаза Скулатого налились злобой.

– Вечер добрый, господа уркаганы, – бодрый жизнерадостный голос с порога заставил всех вновь обернуться в сторону выхода.

Оружия в руках шагнувшего вперед Рекрута не было. Пройдя к столу, жиган демонстративно остановился за спиной Скулатого. Окинул долгим пристальным взглядом каждого из казанской воровской элиты. В зале повисла напряженная тишина. Уркачи коротко переглядывались между собой, не зная, что следует предпринять в данной ситуации, а на устах жиганов играли победоносные улыбки.

Рекрут раскрыл золоченый портсигар, вынул из него одну папиросу и неторопливо раскурил ее.

– Рад, что вы все сегодня в сборе, – пафосно произнес он, бросая спичку в пустой стакан Скулатого. – Именно на это я и рассчитывал. Потому как пришел я сюда мирно побеседовать с вами.

– Мирно? – вскинулся Оглобля. – Что-то непохоже.

– А ты раскрой глаза пошире, – парировал Рекрут. – Присмотрись, Оглобля, присмотрись. Мы же никому не угрожаем, не шмаляем ни в кого почем зря. Да, не скрою, господа, нам пришлось завалить ваших верных храпов на улице. Но у нас не было иного выбора. Шибко уж видок у них был несговорчивый. Зато у вас, как я вижу, вполне соответствующие для переговоров лица.

– Чего тебе нужно, Рекрут?

Заметив, что с самого момента вторжения жиганов Скулатый не раскрывает рта, Оглобля взял на себя функции переговорщика. В конце концов, кто-то должен был сделать это.

– Я хочу избежать войны с вами. Хочу, чтобы вы признали, господа, что ваше время прошло. Как это ни прискорбно – для вас. Но нужно уметь проигрывать с достоинством. Вы признаете меня полноправным хозяином в Казани, и я гарантирую вам, что никто более из вашей кодлы не пострадает. За некоторым исключением, конечно, – многозначительно добавил Рекрут.

Он, не глядя, протянул руку в направлении стоящего рядом с ним Солоуха, и тот, как по команде, вложил в ладонь соратника свой «наган». Рекрут приставил дуло к затылку Скулатого и хладнокровно спустил курок. И тут же шагнул назад, как заправский матадор, только что исполнивший сложнейший трюк с бандерильей. Кровь брызнула на белоснежную скатерть. Старый уркаган ткнулся лицом в стол. Его руки безжизненно повисли вдоль тела.

Рекрут вернул наган Солоуху и прошелся вдоль стола, попыхивая зажатой в зубах папиросой.

– Я хочу, чтобы вы просто знали, кто теперь здесь за старшего, – продолжил он с прежними миролюбивыми интонациями. – В корне для вас ничего не изменится, господа уркаганы. Вы будете работать так же, как работали прежде. За исключением самой малости. Я должен быть в курсе каждой вашей операции и размере предполагаемого навара. А также вам надлежит отчислять мне процент с каждого такого дела. Небольшой. Скажем, третью часть.

– Третью часть? – Оглобля с трудом оторвал взгляд от бесчувственного тела Скулатого и поднял голову. – А морда у тебя не треснет, Рекрут?

Вместо ответа жиган коротко кивнул одному из своих соратников, и тот, не целясь, выстрелил от бедра. Пуля угодила Оглобле в шею. Он схватился руками за рану, попытался подняться на ноги, но сил на такой подвиг не хватило. Пошатнувшись, он опрокинулся на спину, и его тело забилось в предсмертной конвульсии.

– Кто-нибудь еще считает так же, как Оглобля? – вопросил Рекрут.

Присутствующие за столом промолчали. Жиган самодовольно осклабился.

– Прекрасно, господа. Я рад, что вы проявили понимание в отношении моего предложения. Надеюсь, впредь у нас с вами не возникнет никаких разногласий.

– Третья часть с навара – это справедливо, – выдавил из себя Лапа.

– Я тоже так думаю, – Рекрут остановился рядом с ним и дружески похлопал бывшего домушника по плечу. – И раз мы обо всем договорились, я не вижу смысла и дальше злоупотреблять вашим драгоценным вниманием. А посему разрешите откланяться.

По его команде жиганы опустили оружие и потянулись к выходу из «Фортуны». Сам Рекрут вышел в числе последних.

* * *

Москва. Хитров рынок

– Рекрут? – переспросил Графин, откладывая в сторону лупу и мягким движением закрывая шкатулку. – Что там опять с этим Рекрутом? Я же лично сказал Скулатому, что...

Митяй не дал ему закончить фразу.

– Скулатый мертв, – спокойно произнес он.

– То есть как мертв? Почему?

Митяй, сняв шляпу, повесил ее на спинку стула, затем расстегнул пальто и сел. Соседнее с ним место занял Леший, крепкий мужик с массивным квадратным подбородком и слегка свернутым на бок носом. Третий визитер, разодетый так же щегольски, как и Митяй, и с которым Графин познакомился лишь после своего возвращения в Москву, остался стоять на фоне дверного проема.

– Они поминали одного из своих людей, когда во главе многочисленной кодлы заявился Рекрут. Ему даже не успели оказать сопротивления. Скулатого застрелили на глазах у всех остальных. Затем точно так же пришили и его верного соратника Оглоблю. Рекрут поставил казанским «иванам» жесткие условия. Работать под ним и отстегивать третью часть с навара...

– Вот как? – перебил Митяя Графин. Откинувшись на спинку дивана, московский авторитет и думать забыл о той бриллиантовой броши, изучением которой он был занят всего пару минут назад. – Да кем он себя возомнил?

– Он объявил себя хозяином Казани, – ввернул Леший, блеснув передним золотым зубом.

На лбу Графина угрожающе вздулись вены. Его поза осталась прежней, но Митяй догадывался, какие страсти бушевали сейчас в груди авторитетного уркача.

– Вот бисова душа! – хлестко бросил Графин сквозь плотно стиснутые зубы. – Он еще не знает, с кем связался! Отчаянный малый, даром, что жиган, как вы их называете. Даже жаль будет кончать такого. Но я обещал оказать Скулатому поддержку. Слово есть слово, хотя оно покойному нынче и без надобности, – мягкими неторопливыми движениям он развязал кисет и принялся набивать кривую турецкую трубку. – Отправь в Казань парочку наших людей, Митяй. Я полагаю, Платон и Кучер вполне справятся с этим делом. Пусть отыщут Рекрута и по-тихому кончат его. Без лишних жертв.

Митяй откашлялся, привлекая внимание Графина. Трубка у того уже была набита, но поднести к ней спичку он не успел. Так и замер, взглянув на соратника исподлобья.

– Что еще?

– Я могу высказаться, Графин?

– Говори, коли есть что сказать.

– Ситуация с Рекрутом, как клубок, – Митяй любил говорить витиевато и начинал всегда издалека. – Потянешь чуть за ниточку, и придется потом отматывать до бесконечности. Не он, так кто-то другой появится. А потом вся эта жиганская волна и другие губернии охватит. Нам же достаточно и того разброда, что здесь, в Москве, творится.

– Я не понял, – нахмурился Графин. – Что ты предлагаешь? Не вмешиваться в казанские дела?

– Ну, почему же не вмешиваться? – Митяй пожал плечами и коротко переглянулся с молчаливым Лешим. – Вмешаться можно, но стоит ли вот так, по-тихому, как ты выразился, валить Рекрута.

– А что с ним делать?

– Может, стоит потолковать с ним? Он, конечно, без царя в голове, но, как я слышал, у этих жиганов тоже свой кодекс чести имеется. Договоримся с Рекрутом полюбовно, вразумим его. Дескать, пусть сбавит обороты, да пыл свой слегка поумерит. А в остальном... Хочет он владеть Казанью, пущай владеет. Нам сейчас главное, чтоб порядок держался. А рука у Рекрута сильная, волевая. Противостоять силам ЧК, я думаю, ему вполне по силам.

Графин раскурил наконец трубку. Густые клубы дыма потянулись к высоким, отделанным лепниной потолкам. Стоящая на столе свеча совсем оплавилась, превратившись в жалкий огрызок, и почти не давала света. Электричеством Графин по старинке предпочитал не пользоваться, и Митяй чувствовал себя неуютно в этом гнетущем полумраке.

– Как я понял, жиганы – разношерстная публика, – произнес авторитет, не столько отвечая на слова соратника, сколько обращаясь к самому себе. – Разве нет?

– Все правильно, – вновь неожиданно вклинился в их дискуссию Леший. – Среди них кого только нет, Графин. Даже политические, говорят, попадаются. Контра, одним словом.

Митяй недовольно поморщился.

– И где ты таких словечек чекистских набрался?

Вместо ответа Леший скорчил выразительную гримасу. Пламя гаснущей свечи отражалось в его маленьких, глубоко посаженных глазках. С возвращением Графина Леший утратил часть авторитета в московской воровской среде, к которой успел привыкнуть за минувшие годы. У него зародилось множество новых идей, и к реализации некоторых из них Леший успел даже приступить. А теперь весь процесс затормозился. Приходилось кое-что откручивать назад. И вновь набирать вес. Но уже в глазах Графина.

– Мысль твоя интересна, Митяй, – продолжил тем временем вчерашний каторжанин, перекатывая трубку из одного уголка рта в другой. – Но как можно решать что-то с такой разношерстной публикой. Сегодня они тебе скажут одно, а завтра поступят совсем иначе.

– Вот и будем смотреть по обстоятельствам.

– А ежели Рекрут сразу примет наше предложение в пику?

Митяй развел руками.

– Тогда валить по-тихому. Как ты сразу и предлагал. Но прощупать вариант можно. Что мы теряем?

Свеча погасла, и Графин, склонившись вперед, зажег вместо нее другую. Тени заплясали на стенах с удвоенной силой. Графин взял шкатулку и сунул ее в карман своего просторного шелкового халата. Митяй заметил этот жест, и он заметно покоробил его. Прежде Графин никогда не вел себя так в присутствии верных соратников. А сейчас он словно не доверял им. Или это произошло бессознательно?

– Хорошо, – согласился авторитет после небольшой паузы. – Будь по-твоему, Митяй. Но все равно отправь в Казань Платона и Кучера. Пусть выяснят, что там и как. Встретятся с Рекрутом, потолкуют. А дальше разберутся по обстоятельствам. Ребятки они смышленые.

– Не сомневаюсь, – Митяй пригладил двумя пальцами тоненькие усики. – Я сегодня же встречусь с ними и обрисую ситуацию. Думаю, завтра утром они смогут выехать в Казань.

– Добро.

Митяй поднялся со стула, его примеру последовал и Леший. Однако Графин негромко окликнул последнего, и Леший вынужден был обернуться.

– Задержись на мгновение. У меня есть к тебе разговор.

Графин вынул изо рта трубку и положил ее на краешек старинной бронзовой пепельницы. Леший покорно опустился на прежнее место. Митяй и второй его щегольски наряженный подельник покинули комнату.

– Что-то стряслось? – Леший не ждал ничего хорошего от разговора с вернувшимся с каторги авторитетом.

– Стряслось, – сдержанно ответил тот. – Или может стрястись, если мы не примем своевременных мер. Мне не нравится то, что происходит с Митяем. Когда я знал его раньше, он был совсем другим. Но сейчас в нем многое изменилось. Расскажи мне о нем.

– Что рассказать?

– Все, что сможешь припомнить. Чем он жил последние годы, чем занимался.

Леший облегченно перевел дух. Благо дело, Графина интересовала подноготная Митяя, а не его.

* * *

Казань. Майдан Кудерметовой на Винной

– Вот.

Лапа с глухим стуком поставил саквояж на стол и только после этого позволил себе опуститься напротив аппетитно уплетающего утку под ананасами Рекрута.

Жиган не прервал своей трапезы. Лишь мельком взглянув на саквояж, он подал знак Резо, и тот, подавшись вперед, щелкнул замками. Вывалил содержимое саквояжа на стол. Туго перетянутые бечевкой пачки купюр образовали внушительного размера горку. Две из них сорвались с края стола и упали на пол. Резо нагнулся и поднял их. Расположившиеся за соседними столиками жиганы любопытно вытянули шеи, но Рекруту достаточно было повернуть голову в их сторону, и интерес к принесенному уркачом саквояжу мгновенно угас.

– Сколько здесь?

– Третья часть с общего навара, – избегая встречаться с жиганом глазами, Лапа взял зубочистку и стал сосредоточенно вычищать ею грязь из-под ногтей.

– Я не спрашивал, какая это часть, – Рекрут повысил голос. – Я спросил, сколько здесь.

– Триста тысяч.

– Маловато. Тебе так не кажется, Лапа?

Резо уже срезал ножом одну из бечевок и принялся пересчитывать купюры, ловко и сноровисто действуя тренированными пальцами. Уловить его движения было сложно даже для такого наметанного глаза, каким обладал бывший домушник, переквалифицировавшийся в каталу. Лапа не мог не оценить профессионализма жигана.

– Это все, что удалось собрать на данный момент. Деньки выдались не шибко удачными. Ты же знаешь, как это бывает, Рекрут. Сегодня – густо, завтра – пусто. Аякс сказал, что к концу недели будут еще деньги.

– Откуда? – глаза жигана блеснули азартом.

Лапа заколебался, но в итоге решил, что раз вопрос уже задан, на него требуется ответить. Иначе подозрения Рекрута возрастут еще больше. А он и так-то до сих пор не проникся к ним полным доверием.

– В среду в казначейство должны доставить крупную сумму денег...

Пальцы Резо замерли. Рекрут оторвался, наконец, от утки и совсем иначе взглянул на собеседника. От этого взгляда слова застряли у Лапы в горле.

– Аякс планирует налет на казначейство?

В голосе жигана звучал неприкрытый сарказм. Даже при всей его природной бесшабашности ему ни разу не приходило в голову осуществить подобную наглость. Охрана при казначействе была такая, что даже если налетчикам удастся осуществить задуманное, потери окажутся несоизмеримыми. Рисковать своими жиганами Рекрут не собирался. Хотя кусочек был лакомым.

Лапа покачал кудлатой головой.

– Нет. Деньги повезут поездом. В золотых монетах. У Аякса есть свой человек при железной дороге. Иначе нам никак не узнать бы о подобной оказии, – уркаган расплылся в улыбке, словно это он сам спланировал предстоящую операцию. – Информация засекреченная. А потому и охрана будет никудышной. Человек Аякса с железной дороги сказал, человек пять или шесть красноармейцев.

– Это немало, – вставил Резо.

– Немало, – живо согласился Лапа. – Но нападения-то они никак не ожидают. Аякс уже все обмозговал до тонкостей. Завтра ночью по прибытии поезда будет брать золотишко. И навар будет богатый, Рекрут.

– Могу себе представить, – жиган решительно отодвинул от себя тарелку с недоеденной уткой и потянулся в карман пальто за папиросами. – Только ты передай Аяксу, чтобы он не суетился. Я со своими жиганами сам возьму этот поезд. Завтра ночью, говоришь?

Лапа опешил.

– Как же так, Рекрут? У Аякса ведь все готово. Честь по чести...

– Плевать мне на Аякса! – жиган чиркнул спичкой, и пляшущее пламя озарило его сухощавое, покрытое легкой щетиной на щеках и подбородке лицо. – И на все его подготовительные работы плевать! Аякс подчиняется мне, а не я Аяксу. Или ты забыл об этом, Лапа?

– Нет, я...

– Вот и славно. Передай ему, что поезд с казначейским золотом я возьму сам. Со своими жиганами. А вы, – палец Рекрута так резко и стремительно ткнулся в грудь уркагану, что тот невольно отпрянул. – Можете считать, что на этой неделе ничего больше не должны. И я готов простить лично тебе, Лапа, те суммы, на которые ты обставляешь меня со своих игр. Но только на эту неделю. Понял? Или ты думал, я не знаю, на сколько ты раскатываешь клиентов по майданам?

Лицо бывшего тверского домушника было бледнее простыни. Он кусал себе губы и корил сам себя за несдержанный язык. Осведомленность Рекрута относительно его дел не шибко беспокоила Лапу. Здесь он уж как-нибудь выкрутиться. Не впервой. А вот Аякс за историю с поездом с него точно три шкуры сдерет. В эту минуту Лапа принял для себя лично единственно верное решение. Бежать. Отправить Аяксу сообщение Рекрута запиской, а самому бежать. Хоть в ту же Москву, под крыло авторитетных воров, хоть еще куда, но оставаться в Казани Лапе никак не следовало.

– Я... Я передам... – пролепетал он.

– Обязательно передай. Что еще? Есть что-то, что мне нужно знать?

Терять Лапе уже было нечего.

– На следующей неделе приходит контрабандный товар из Турции. Тот, что Хасан Ибрагимов возит. Партия хорошая, и я знаю, что Аякс не собирается договариваться с Ибрагимовым. Он решил порешить Хасана и увести весь его товар. У Аякса уже и перекупщик хороший на примете есть.

– Опять Аякс, – недовольно протянул Рекрут, и на его лице появилось задумчивое выражение. Он покусал краешек папиросы зубами. – Мне не нравится его бурная деятельность. Он теперь у вас за «ивана», что ли?

– Да ты что, Рекрут? – поспешнее, чем следовало бы, открестился уркаган. – Какие «иваны»? Бог с тобой! Ты же знаешь, вся Казань под тобой. И никто супротив не попрет. Ни Аякс, ни кто-либо другой. Как на духу говорю.

– Верю. Но Аякс ваш мне все равно не нравится. И московским ворам он на меня капнул, как я слышал. Не так скажешь?

– Он не капнул, – узкий ворот как-то слишком сдавил горло, но Лапа не решался поднять руку даже для того, чтобы поправить его. В помещении было до крайности душно, и Лапа мечтал поскорее оказаться на свежем воздухе. И как можно дальше от Рекрута. – Он просто сообщил им... О смерти Скулатого сообщил. Он обязан был это сделать.

Слушая жалкие оправдания сидящего напротив уркача, Рекрут краем глаза заметил, как в дверном проеме появилась нескладная фигура Паленого. Взгляд соратника показался жигану каким-то потухшим. Не было в нем присущей Паленому искорки. Да и выглядел он на удивление тверезым.

Пошарив глазами по столикам, Паленый заметил Рекрута и приветственно махнул ему рукой. Рекрут качнул головой в ответ.

– Хорошо, – сказал он, обращаясь к Лапе. – С Аяксом я разберусь позже. А коли дознаюсь, что он за моей спиной воду мутит, отправлю на свидание со Скулатым и Петей Маленьким. Можешь ему так и передать. С Ибрагимовым со своим пусть сам разбирается. Меня это не волнует. А насчет поезда с казначейским золотишком пусть затухнет. Не по зубам ему такая операция. Пересчитал, что ли?

Рекрут слегка повернул голову к Резо. Грузин как раз бросил в саквояж последнюю пачку денег и коротко кивнул.

– Все в порядке, Рекрут. Как в банке. Триста тысяч.

– Я так и сказал, – Лапа продемонстрировал жиганам вымученную улыбку. – Разве ж я буду врать?

Рекрут устало махнул рукой. Персона тверского домушника перестала его интересовать. Все, что он хотел от него получить, он получил.

Лапа понял этот жест именно так, как и полагалось. Нахлобучив шапку, он поднялся из-за стола.

Паленый тем временем уже обменялся бодрыми репликами со многими из присутствующих на майдане, похлопал Кудерметову по пухлому заду и заказал себе бутылку дорогого вина. Хозяйка сама сбегала в подвал и принесла жигану заказанный им напиток. Перехватив бутылку за горлышко и покачивая ей на весу, Паленый двинулся по узкому проходу к столику, за которым сидели Резо и Рекрут. От былого мрачного настроения, с каким молодой жиган появился на майдане, не осталось и следа. Но Рекрут невольно нахмурился. Уж больно старательно Паленый бодрился, как ему показалось.

Резо опустил саквояж на пол.

– Чего ты сияешь, как пятиалтынный? – грузин первым обратился к Паленому, когда тот занял освободившееся после ухода Лапы место за столиком. – И где пропадал так долго? Что-то тебя не видать нигде было.

Паленый разлил вино по стаканам.

– К тетке ездил. В деревню. На три дня.

– На сельскую жизнь потянуло?

– Да не, – когда Паленый поднял стакан, рука его слегка дрогнула, и несколько капель грязно-кровавой жидкости упало на пальцы. – Зазноба у меня там живет. Горячая бабенка, скажу я тебе, Резо. Не чета всем этим марухам, – жиган сделал неопределенный жест рукой, видимо, имея в виду тех самых девиц, что в данный момент присутствовали на майдане у Кудерметовой. – Если будет желание, можем в следующий раз вместе съездить. Познакомлю. На пару и поелдачим. Как думаешь?

Предложение явно пришлось Резо по душе. Он даже как-то приосанился весь, выпятил грудь колесом, а затем поправил воротник кожаной куртки. Незаурядная внешность Паленого способствовала тому, что возле него всегда крутились знатные девицы. Не в смысле социального положения, а в смысле особо приятной наружности.

– Вам что, кроме как о бабах поговорить не о чем? – задавая этот вопрос, Рекрут в упор смотрел на Паленого из-под полуопущенных век.

Молодому жигану такой взгляд совсем не понравился. Вино словно встало поперек горла. О шестом чувстве Рекрута, благодаря которому ему не раз удавалось с равным успехом как избегать чекистских облав, так и распознавать измену, в жиганской среде слагались легенды. Неприятный предательский холодок побежал у Паленого вдоль позвоночника. Мысль о том, что Рекрут каким-то непостижимым образом догадывается о его сговоре со Сверчинским, не оставляла Паленого ни на секунду. А с другой стороны, перед мысленным взором жигана так же неумолимо вставал образ его престарелой матушки, находящейся сейчас где-то на попечении чекистов. Ее судьба напрямую зависела от действий самого Паленого. И он намерен был постараться.

– А о чем еще базарить? – Резо находился в приподнятом настроении.

– Хотя бы о том, что нам предстоит завтра.

– А что завтра? – как можно беспечнее поинтересовался Паленый.

Рекрут улыбнулся.

– По делу соскучился на деревенских-то харчах? Понимаю, Паленый, понимаю. Мять рукоятку «нагана» не менее приятно, чем женские прелести. Это я и по себе знаю. – Новоиспеченный хозяин Казани смял окурок в пепельнице и только теперь потянулся к стакану с вином. – А суть нашего разговора вот в чем. Лапа только что рассказал нам об одном выгодном дельце. Завтра к нам из столицы прибывают казначейские денежки. В золотых монетах. Сопровождают столь ценный груз шестеро красноармейцев. Но куда их шести винтовкам против нашей дюжины «наганов» и револьверов. Положим их всех на платформе и уйдем с хорошим наваром. Что скажешь, Паленый? Поучаствуешь?

– Спрашиваешь! – словоохотливость Рекрута и его открытость подкупили молодого жигана. Все прежние страхи и опасения как рукой сняло. Паленый и не чаял так быстро исполнить просьбу Сверчинского. Видать, фарт был на его стороне. – Когда я от стоящего дела отказывался? Тем более, раз ты сам за это берешься, Рекрут. Где ты – там удача. Это уж по всему проверено. А во сколько поезд-то прибывает?

– А почему ты спрашиваешь? – изумился Рекрут. – У тебя встречи какие-то на вечер намечаются?

Паленый мгновенно осознал свой прокол. Правый глаз его нервно дернулся, и он поспешил вновь пригубить вино, в расчете совладать с собственными чувствами.

– Да нет у меня никаких дел, – сказал он после небольшой паузы. – Просто, чтобы знать. Ну, подготовиться же нужно успеть.

– Так ты можешь прямо сейчас и начинать. Выпить с ребятами для храбрости. Или еще что там тебе требуется.

Паленый нервно засмеялся.

– Выпить – это я не против. Винца вот, например. А то в деревне что за пойло? Один самогон сивушный.

Он посидел для виду за столиком Рекрута еще минут пять, а затем, слегка захмелев, двинулся в противоположный конец зала, где под общий гам и веселье шла ожесточенная игра в карты. Рекрут проводил Паленого долгим наряженным взглядом.

– С тобой все в порядке? – тяжелая рука Резо опустилась на плечо друга. – Что-то ты стал мрачнее тучи.

– Со мной-то все нормально, – ответил Рекрут, не поворачивая головы. – А вот он мне не нравится.

– Кто?

– Паленый. Странно, но у меня какое-то нездоровое предчувствие зародилось. Еще как только он вошел. Лицо у него неестественное.

– Ты дуешь на воду, – небрежно отмахнулся Резо.

– Хотелось бы верить. Но ты же знаешь, как редко меня обманывает чутье.

Грузин вынужден был призадуматься. В том, что говорил Рекрут, бесспорно, было зерно истины. Хваленая интуиция отчаянного жигана не раз и не два спасала жизни им обоим. И Резо привык доверяться этому внутреннему голосу приятеля не меньше, чем сам Рекрут.

– Ну, допустим, с ним что-то не так, – он тоже глянул в спину сидящего теперь за карточным столом Паленого. – Но что?

– Не знаю. Пока не знаю.

– Тогда на кой черт, извини меня, ты рассказал ему про налет на поезд с казначейским золотишком?

– Ты тоже заметил его странную реакцию? – Рекрут наконец повернулся к нему лицом.

– Нет. Ничего я не заметил. Я лишь спросил тебя...

– Сделаем так, – решительно оборвал фразу соратника Рекрут. – Я хочу, чтобы ты приглядел за ним, Резо.

– За Паленым? Ну, хорошо. И как долго?

– Сегодня вечером, ночью и главное – завтра утром. Я хочу знать, куда он подастся, с кем будет встречаться, с кем разговаривать. Включая марух. Понял?

– Ладно, сделаю, – большого энтузиазма в голосе Резо не было. Он предпочел бы проводить время куда веселее, нежели таскаясь по городу за Паленым почти сутки. – Хотя, сдается мне, на этот раз твое хваленое чутье собирается подложить тебе свинью. Прежде у нас не возникало повода сомневаться в Паленом. И его поездка в деревню еще не повод...

– А ты уверен, что он был в деревне?

Резо предпочел оставить этот вопрос без ответа. Переубедить Рекрута сейчас не представлялось возможным. Опять же, один из тех случаев, когда тот уверен в своей правоте. И уверенность эта непоколебима.

– Я присмотрю за ним.

* * *

Казань. Площадь Московского вокзала

Крупная широкоплечая фигура отлепилась от стены и двинулась навстречу прибывшим. Станционный смотритель трижды подал сигнал колокольчиком, и поезд, с каждой секундой набирая обороты, тронулся с места.

– Вы от Графина?

Широкоплечий остановился рядом с Платоном, но смотрел не на него, а поверх его головы. Руки казанского уркагана были заложены за спину, и при каждом слове он слегка покачивался на носках хромовых сапог. Платон смерил его пристальным взглядом с головы до ног. В своем представлении московский вор видел встречающего совсем иначе. Мускулистая фигура казанца совершенно не сочеталась с его маленькой головой, казалось, сросшейся с бычьей шеей. Волосы коротко острижены, мясистый нос слегка свернут на бок. И глаза... Больше всего во встречающем Платону не понравились его глаза. Слишком уж неестественно прозрачными они выглядели. Будто стеклянные.

– Аякс? – на всякий случай осведомился москвич.

Казанец кивнул.

– Идемте за мной, – по-деловому бросил он и, тут же развернувшись, размашисто зашагал по привокзальной площади. – Экипаж уже ждет нас. И с нумерами я тоже договорился. Будете жить в «Глассоне». У меня есть там надежный человечек. Так что никто не станет задавать лишних вопросов.

Платон перехватил саквояж левой рукой, а правую сунул в карман длинного модного пальто. Пожав плечами, он двинулся за Аяксом. Шествие замкнул Кучер, молодой паренек, одетый под гимназиста минувшего столетия, до сих пор не проронивший ни слова. Весь багаж последнего, с которым он прибыл в Казань, составлял компактный футляр для скрипки. Ни дать ни взять, выпускник консерватории.

Аякс свистнул, подзывая экипаж. Затем остановился посреди площади и еще дважды качнулся на носках.

– Когда мы сможем увидеться с Рекрутом? – Платон подался вперед, и его губы почти соприкоснулись с мочкой уха казанского уркача.

Аякс резко обернулся.

– Я донесу до него известие о вашем прибытии прямо сегодня. Может быть, встречу удастся организовать уже вечером.

– Так Рекрут не знает?

– О чем?

– О том, что мы должны были приехать?

Некоторое время Аякс молча и сосредоточенно смотрел в глаза Платону. Затем опустил взгляд ниже и сфокусировал его на саквояже москвича. Правая ноздря на свернутом носе как-то угрожающе раздулась.

– Нет, – ответил он наконец. – Я посчитал, что так будет лучше. У Рекрута не будет много времени на то, чтобы подготовиться.

– Вообще-то, мы хотели с ним только поговорить, – счел нужным напомнить Платон.

– Я это и имел ввиду.

Экипаж остановился перед ними, и Аякс отодвинулся в сторону, предлагая гостям сесть первыми. Платон не стал возражать. Подобрав полы пальто, он ступил на подножку. Следом за ним в экипаже разместился и Кучер. Бережно поставил скрипичный футляр себе на колени и обхватил его обеими руками. Аякс занял место напротив.

– Трогай! – бросил он, обращаясь к вознице. – В «Глассон».

В дороге никто из трех пассажиров не проронил ни слова. Возница не торопился, а потому тряски в экипаже практически не ощущалось. Две пегие лошадки, управляемые уверенной рукой, бодро трусили по широким казанским мостовым. Платон поглядывал по сторонам, невольно отмечая для себя каждую деталь незнакомого города. Взгляд Кучера был устремлен под ноги. Он был больше похож на мраморное изваяние, нежели на живого человека из плоти и крови. Сходство со скульптурой довершала бледность его кожи.

Аякс нервно покусывал губу. С прибытием московской делегации он связывал очень большие надежды. Все должно было вернуться на круги своя...

Экипаж замер.

– Приехали.

Нумера в «Глассоне» казанский уркаган действительно забронировал для гостей хорошие. Платон, пройдясь по комнатам и то и дело характерно покачивая головой, остался доволен. Кучер не выразил никаких эмоций. Определив футляр в платяной шкаф, он разместился в одном из глубоких кресел, подхватил газету с журнального столика и развернул ее на второй странице.

– Как только я договорюсь с Рекрутом, я немедленно позвоню вам. Или приеду сам, – сообщил Аякс.

С этими словами он быстро ушел, оставив москвичей обживать временные апартаменты.

– Ни одного слова правды, – сказал Кучер, откладывая газету в сторону. – При царском режиме и то так безбожно не врали.

Если бы Аякс был еще здесь, он бы, несомненно, поразился тому факту, как приятно и мелодично звучал голос Кучера. Вероятно, этот человек и в самом деле имел в прошлом отношение к консерваторскому образованию.

– Ты застал газеты при царском режиме? – хмыкнул Платон.

Он уже снял пальто и остался в одной белоснежной рубахе с небрежно повязанным под горлом галстуком. Раскрыв саквояж, Платон срезал тонким ножичком внутреннюю подкладку и выудил из потайного отделения два отливающих блеском черных револьвера. Внимательно осмотрел каждый, но остановил выбор лишь на одном из них. Второй револьвер вернулся в саквояж на прежнее место.

– Представь себе, застал, – Кучер, все так же вальяжно развалившись, сидел в кресле. – К твоему сведению, я выгляжу гораздо моложе своих истинных лет.

– И сколько же тебе?

Но Кучер оставил вопрос без внимания.

– Давай спустимся вниз, – предложил он, пружинистым движением покидая удобное место. – Я обратил внимание, что здесь весьма приличный ресторан. Как ты смотришь на то, чтобы пропустить по рюмахе-другой? Дорога изрядно измотала меня.

– Пойдем, – согласился Платон. – Времени свободного, я думаю, у нас еще с избытком. Аякс не произвел на меня впечатление человека энергичного.

Он прошел к шкафу, распахнул обе створки и опустил револьвер в карман пальто. Однако облачаться в него не стал и остался в рубахе.

Москвичи покинули нумер и спустились на первый этаж. Торопиться им, действительно, было пока некуда. Но, как вскоре выяснилось, в своих предположениях относительно расторопности Аякса Платон ошибался. Казанский уркаган явился в «Глассон» уже через час после своего ухода и застал москвичей все в том же ресторане на первом этаже.

Кучер пропустил две рюмки водки и теперь с интересом разглядывал двух сидящих у стойки девиц, принадлежность которых к древнейшей профессии не вызывала у него никаких сомнений. Однако подходить к девицам и заводить с ними разговор Кучер не торопился.

Платон заказал себе третью рюмку и попросил присовокупить к ней чего-нибудь съестного. Им подали креветок.

Аякс грузно опустился за столик столичных гостей.

– Рекрут сказал, будет ждать вас сегодня в «Фортуне» к девяти часам, – доложил он, зябко потирая шелушившиеся от ветра руки.

Платон удивленно вскинул вверх кустистые брови. К стоящей перед ним рюмке, равно, как и к креветкам, он еще не притрагивался.

– Я думал, он сам придет к нам навстречу.

– Нет, не придет, – Аякс рад был возможности плеснуть масла в огонь. – На то он и Рекрут. Сам никуда не ходит, а ждет только, чтобы к нему на поклон все являлись. Передать, что вас это не устраивает?

– Не надо, – Платон взял рюмку и покрутил ее двумя пальцами. – Мы сходим на встречу с ним. В «Фортуне» в девять? Так тому и быть, значит.

* * *

Казань. Предмостовая площадь

– Кондрат Сергеевич? Это Паленый.

Жиган говорил тихо, прикрывая рукой трубку и время от времени осторожно оглядываясь через плечо. Однако кондитер, занятый своими делами, похоже, не обращал на него никакого внимания. А с появлением в его заведении очередного клиента, приход которого был озвучен мелодичным позвякиванием дверного колокольчика, хозяин кондитерской и вовсе забыл о присутствии Паленого, попросившего воспользоваться местным телефоном пару минут назад.

– Я слушаю вас, Прохор Матвеевич, – сухие интонации в голосе Сверчинского совершенно не походили на те, которые Паленому доводилось слышать при их последней с чекистом встрече. – У вас есть для меня что-то ценное? Говорите.

Паленый почувствовал, как внутри у него все похолодело. Сердце болезненно сжалось. Он снова оглянулся через плечо. Кондитер с широкой улыбкой на лице любезно беседовал с посетителем.

– Мне не хотелось бы по телефону... Мы можем встретиться, Кондрат Сергеевич?

– Конечно. Где вы сейчас находитесь?

– Я рядом... Рядом с вашим ведомством, – последнее слово жиган и вовсе произнес с благоговейным придыханием. – На Предмостовой.

– Хорошо. Давайте встретимся минут через десять в Центральном парке, – предложил Сверчинский. – Хотя нет. Постойте! – поразмыслив секунду, чекист решил, что не стоит назначать встречу с Паленым там, где он обычно встречается с Григорием. Мало ли что. – Лучше спуститесь до Набережной. Это всего двумя кварталами ниже. Я буду ждать вас у пирса. Все через те же десять минут. Успеете?

– Успею, – заверил невидимого собеседника Паленый и тут же поспешно повесил трубку.

Высоко подняв воротник полупальто и поглубже надвинув картуз на глаза, жиган сухо поблагодарил кондитера, обогнул стоящего у него на пути добротного розовощекого мужчину и вышел на улицу. Быстрым шагом двинулся к Набережной. Глубоко засунутые в карманы руки предательски потели. Паленый знал, что после его встречи с чекистом пути назад уже попросту не будет. Сверчинский не позволит ему так легко спрыгнуть с «крючка», на который так удачно насадил жигана. Слово-то он свое, бесспорно, сдержит и отпустит матушку Паленого, но, предав Рекрута и прочих своих подельников, информатор не сможет вернуться к прежней своей жизни. Это все равно, что вечно балансировать над краем пропасти. Паленый отлично понимал это, но изменить каким-то образом ситуацию в свою пользу он уже не мог.

До боли стиснув зубы, Паленый свернул на Набережную и направился к пирсу. Высокую, ладно скроенную фигуру чекиста в поблескивающем на солнце кожаном плаще он заметил издалека. Сверчинский, как и обещал, уже ждал своего информатора.

– Ну? – Кондрат Сергеевич щелкнул крышкой часов и убрал их под плащ. – Что у вас за информация, Прохор Матвеевич?

Видно было, что чекист торопится, да и для Паленого это было как нельзя кстати. Ему совсем не улыбалось торчать здесь, на хорошо просматриваемом с двух сторон пространстве, в обществе представителя ЧК. Вероятность того, что в этот час на Набережной мог появиться кто-нибудь из жиганской братии, конечно, была ничтожна, но Паленый не мог отделаться от ощущения, что опасность подстерегает его где-то совсем близко. А посему, чем скорее он расквитается с этим делом, тем лучше.

– Сегодня ночью Рекрут планирует налет на поезд, в котором из Москвы будут доставлены казначейские деньги. Я не знаю точного времени налета, но вы ведь можете выяснить, во сколько должен прибыть этот самый поезд. – Жиган говорил быстро, стараясь при этом не смотреть в глаза собеседнику. – Включая Рекрута, в налете будут участвовать двенадцать человек. В том числе и Резо. И я тоже, – неохотно добавил он.

– Место встречи? – уточнил Сверчинский. – На вокзале?

– Нет. Резо сказал мне, что сбор будет в «Лагуне». Ближе к вечеру.

– Что значит ближе к вечеру?

– Ну, обычно это происходит часов в восемь или в девять. Вы собираетесь устроить облаву там?

Сверчинский не ответил, сосредоточившись на собственных мыслях. Для задержания двенадцати жиганов ему потребуется существенная поддержка. Но Кондрат Сергеевич верил, что Лепеха не откажет ему в подобной просьбе. Арест такого человека, как Рекрут, того стоил. И брать группировку действительно лучше всего было на малине, а не на вокзале в момент налета. Таким образом сокращалась вероятность того, что при перестрелке мог пострадать кто-то из посторонних.

– Где эта «Лагуна»?

– На Лососинской, – Паленый ждал этого вопроса. – В самом конце улицы. Там тупик, и если вы хотите провести облаву в трактире, то перекрыть достаточно будет только основной подход к «Лагуне». Со стороны Малого Вражека. А время... – жиган помолчал, быстро производя в уме какие-то нехитрые подсчеты. – Лучше явиться туда аккурат к девяти часам. Не ошибетесь, Кондрат Сергеевич. И Рекрут будет на месте, и остальные.

– Ясно. Спасибо за содействие, Прохор Матвеевич.

Чекист уже развернулся было, чтобы уйти, но Паленый быстро обежал вокруг него и поспешил загородить Сверчинскому проход.

– Кондрат Сергеевич...

– Что еще?

– А как же моя матушка? Ее отпустят? Вы ведь обещали.

– Ее отпустят, – спокойно ответил Сверчинский. – Но лишь после того, как мы возьмем Рекрута. Я должен убедиться, Прохор Сергеевич, что вы не обманули меня, и информация у вас верная.

– Да, конечно... – Паленый болезненно поморщился. – Я верю вам. Значит... Сегодня вы возьмете Рекрута, а завтра уже отпустите ее.

– Вне всякого сомнения.

Сверчинский быстро пошел вверх по направлению к Предмостовой площади, а Паленый так и остался в растерянности стоять у пирса. Лишь когда фигура чекиста удалилось на достаточное расстояние, жиган позволил себе вынуть из карманов покрытые холодным потом ладони и стал лихорадочно вытирать их о полы полупальто.

* * *

Казань. Набережная

Ни Сверчинский, ни Паленый, занятые разговором, не заметили занимавшего удобную наблюдательную позицию в тени раскидистого ивняка Резо. Застегнув кожаную куртку под самый ворот и скрестив руки на груди, грузин внимательно наблюдал за происходящим у пирса. С такого расстояния, какое разделяло Резо и двух беседующих на Набережной мужчин, он не мог слышать, о чем именно говорил Паленый. Но то, что он общался с чекистом, не вызвало у Резо ни малейших сомнений. Статная подтянутая фигура, длинный кожаный плащ, высоко вскинутый подбородок. Определенно чекист. И, пожалуй, даже не из рядовых.

Так думал Резо, невесело усмехаясь. В который уже раз Рекрут оказывался прав. Чутье не подвело лихого жигана. Но Паленый... Резо казалось, что он хорошо знает этого человека. Вернее, казалось до сих пор. Как мог Паленый пойти на сговор с ЧК? Этого Резо понять был не в силах. Хотя теперь это и не имело существенного значения. Участь продажного подельника решилась в ту самую секунду, когда он заговорил с мужчиной в кожаном плаще. Резо было жаль только несостоявшегося налета на поезд. Рисковать сегодня вечером было никак нельзя. Паленый знал о налете. А теперь о нем известно и чекистам.

Резо коротко сплюнул себе под ноги. Ветер трепал его густую шевелюру, но сейчас жигану было не до прически.

Мужчины у пирса разошлись. Чекист двинулся вверх к Предмостовой, а Паленый остался стоять на прежнем месте. Резо поборол в себе искушение последовать за человеком в плаще. Очень уж хотелось ему выяснить, что это за фрукт. Но, кто знает, как поведет себя дальше Паленый? Вдруг подастся в бега, ищи потом ветра в поле.

После недолгих колебаний Резо решил, что расправа над Паленым сейчас гораздо важнее. Он дождался, когда молодой жиган двинется с места, и бесшумно, как тень, последовал за ним. Расстояние между Паленым и Резо составляло порядка десяти метров.

Паленый шел, не оглядываясь. Он сильно сутулился, защищая оголенную шею от хлестких порывов ветра. Холодное ноябрьское солнце еще отдавало земле достаточно света, но не источало ни капли тепла. На поднятый воротник полупальто жигана изредка падали сиротливые бисеринки снега.

Больше всего на свете Паленый мечтал сейчас напиться до беспамятства. И желательно так, чтобы, уснув, пробудиться лишь на следующее утро. Кода с Рекрутом все будет кончено. О том, чтобы идти сегодня в «Лагуну», не могло быть и речи. Если не свои разорвут на кусочки, так чекисты в общей перестрелке точно нашпигуют свинцом. Нужно было переждать, затаиться, а потом... Паленый и сам не знал, что будет потом. И пока ему не хотелось даже задумываться об этом. Всему свой черед.

На мгновение он остановился на пересечении Старой Бронной и Мазяковского тупика. По Мазяковскому, как знал Паленый, имелось одно третьесортное заведение. Не бог весть что, но пиво там подавали отменное. Пару раз жигану уже приходилось бывать здесь.

Вставив в рот папиросу и смяв гильзу зубами, Паленый свернул вправо. В Мазяковский тупик. На ходу порылся в карманах в поисках спичек, но таковых не обнаружилось. Паленый снова остановился, проверяя, не завалились ли спички за подкладку, и в этот самый момент услышал быстрые приближающиеся шаги. Жиган хотел было повернуться лицом к неизвестному прохожему, но не успел: в правой руке Резо блеснуло тонкое лезвие стилета. Грузин подошел к Паленому вплотную и коротко, без замаха, всадил стилет в спину. Лезвие легко взрезало ткань полупальто и погрузилось в живую плоть по самую рукоятку. Паленый даже не охнул. Резо хладнокровно провернул клинок вокруг оси, выдернул его и отступил на пару шагов назад. Паленый рухнул на спину. Буквально пару секунд его тело сотрясалось в предсмертных конвульсиях, а потом замерло без движения. Из правого уголка рта, где еще секунду назад торчала не прикуренная сигарета, потянулась алая струйка крови.

– Сука, – сквозь зубы произнес Резо.

В его голосе не было ни злости, ни агрессии. Он бросил это коротенькое словцо так, словно констатировал очевидный факт.

Из-под полы куртки Резо выскользнула фотография и упала на булыжную мостовую изображением вверх. Две или три капли крови Паленого сорвались с острия стилета и попали прямо на снимок.

– Вот черт!

Резо нагнулся, подобрал фотографию и бережно стер с нее кровь рукавом. Со снимка на жигана смотрела чуть курносая белокурая девушка, изображенная по пояс, в роскошном пышном платье с высокой стойкой. Выбившаяся из прически прядь волос, закрученная по спирали, закрывала девушке один глаз. Тонкие губы раздвинулись в едва наметившейся легкой улыбке.

Почти минуту Резо молча смотрел на фотографию, затем спрятал ее под куртку и опустился на корточки рядом с распростертым телом Паленого. Двумя быстрыми движениями вытер окровавленный стилет о полупальто убитого. После этого, поднявшись во весь рост, Резо стремительно зашагал по направлению к Мазяковскому тупику. Туда, где он пересекался со Старой Бронной.

На перекрестке Резо остановил пролетку, впрыгнул в нее и, как старого приятеля, хлопнул пожилого возницу по плечу.

– На Винную, старик. Да поскорее.

* * *

Казань. Ресторан «Фортуна» неподалеку от площади Причастия

– Ты не думал о том, чтобы договориться о встрече с московскими на завтра? – сделав заказ и дождавшись, когда официант удалится, Солоух небрежно бросил папку с меню на стол. – Сейчас уже половина девятого, Рекрут. Я не знаю, по какой причине ты отменил сбор в «Лагуне», но в любом случае ребятам понадобится время на то, чтобы подготовиться к ночному налету. Не могут же они просто прибыть на вокзал к намеченному времени. Риск невероятный. Да и мы сами, Рекрут... Пока пообщаемся с москвичами, пока суть да дело...

– Я не уверен, что налет вообще состоится, – парировал Рекрут.

– Как так?

Изумление мелькнуло не только на лице Солоуха. Не меньше последнего были удивлены таким заявлением и двое других сотрапезников Рекрута. Шмель невыразительно хмыкнул, а некогда принадлежащий к кодле Скулатого Воробей вынужден был оторваться от созерцания ожидавшей кого-то девушки за соседним столиком.

– Ты решил спихнуть это дело обратно Аяксу? – спросил он. – Не самое мудрое решение, Рекрут. Ты, конечно, получишь третью часть с навара, но Аякс...

Жиган прервал его взмахом руки.

– Налет может не состояться из-за того, что о нем могли дознаться чекисты. Жаль будет упускать такую возможность, но... Есть у меня подозрения, что в наши ряды затесалась крыса.

– Кто?

– Паленый. Резо приглядывает за ним. И я жду его сообщения. Если подозрения подтвердятся, налета не будет.

Официант вернулся с напитками и выставил их на столик. Вино для Рекрута и водку для всех остальных. Солоух наполнил три рюмки из пузатого хрустального графинчика. Закусывать было не принято. Это считалось проявлением слабости.

– Да, жаль, – протянул Шмель.

– Ничего, – Рекрут улыбнулся. – Будут и другие налеты.

– Я не о том, – Шмель пригубил водку так, словно перед ним была рюмка с обычной пресной водой. – Я про Паленого говорю. Жаль будет, если твои подозрения оправдаются.

– А что будем делать с москвичами? – сменил тему разговора Воробей.

Судьба Паленого, которого он толком и не знал даже, бывшего уркача волновала мало. Гораздо важнее казалось ему разобраться в конфликте со столичными ворами. Ничего хорошего от прибытия московской делегации Воробей не ожидал.

– А чего с ними делать? – с некоторой ленцой в голосе отозвался Рекрут. Видно было, что для себя этот вопрос он уже решил. – Пусть приходят. Мы поговорим с ними, выслушаем. А дальше видно будет.

– Я так кумекаю, – не унимался Воробей. – Что коли они сразу тебя мочить не собираются, значит, имеется у них до тебя какое-то предложение.

– Я тоже так думаю. Но не уверен, что меня это предложение устроит.

– Графин – не Скулатый, – Воробей налил себе еще водки. – Он так просто с нас не слезет.

– Не дрейфь, – Рекрут похлопал нового соратника по плечу. – В крайнем случае у нас тоже есть, что сказать и Графину, и тем двум, которых он направил сюда для переговоров. Верно я говорю, Солоух?

– А то! Свинцовые аргументы.

Рекрут не случайно выбрал для встречи с московскими гостями «Фортуну». Такое решение показалось ему символичным и в некотором роде даже забавным. Согласно тому, как разместились жиганы, москвичам придется занять лишь два свободных места за столиком. То есть как раз те, что в тот памятный день на поминках Пети Маленького занимали Скулатый и Оглобля...

До Воробья дошел весь смысл сказанного, и на его лице попеременно отобразилась целая гамма чувств, начиная с легкого испуга и заканчивая ощущением ярко выраженного превосходства. Скулатый, при всем своем авторитете, ни за что и никогда не осмелился бы бросить открытый вызов московским. Совсем другое дело Рекрут. А ведь Воробей теперь принадлежал именно к его группировке. О последствиях такой расправы над московскими гостями он сейчас старался не думать.

Жиганам подали заказанные блюда, и некоторое время все четверо молча поглощали пищу. Обсуждать уже было нечего. Оставалось лишь ждать развития событий...

Ровно в девять в залу ресторана вошли москвичи. На Платоне был дорогой смокинг и повязанная под горлом «бабочка». Правый карман пиджака характерно топорщился, выдавая наличие оружия. Кучер выглядел куда скромнее. Зауженные брюки и старенький потертый сюртук. В правой руке футляр от скрипки.

Гости направились к столику жиганов. В дверном проеме Воробей заметил мелькнувшую крупную фигуру Аякса и выразительно покосился на Рекрута. Но хозяин Казани, похоже, и сам успевал подмечать каждую мелочь.

При появлении столичной делегации Рекрут не поднялся из-за стола. И даже не сделал гостеприимного жеста рукой. Он лишь сдвинул тарелку в сторону и щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта. Затем налил себе вина.

Платон опустился на стул. За ним Кучер. Они оба сосредоточенно и пристально смотрели в глаза Рекруту. Официант спешно поставил на поднос грязную посуду и ретировался. Некоторое время над столом висела мертвая тишина.

– Мы от Графина, – произнес наконец Платон.

– Мне уже сказали.

Рекрут вальяжно откинулся на спинку стула. Вся его поза говорила о том, что он снизошел до встречи с московскими ворами – только и всего. Жиган чувствовал себя полноправным хозяином положения.

Кучер положил футляр из-под скрипки на стол.

– Графин обеспокоен теми делами, что творятся у вас здесь в Казани, – продолжил Платон, деланно не замечая позиции Рекрута и обращаясь теперь к сидящему по правую руку от него Воробью. – Ему известно о расправе над Скулатым и о том, что жиганы прибрали этот город к рукам. По большому счету, Графин ничего не имеет против данного положения вещей. Ему все равно, кто будет стоять во главе казанской группировки, лишь бы не нарушался ранее заведенный порядок, сохранились традиции...

– Что это за традиции? – перебил говорившего Рекрут.

Теперь уже Платон никак не мог себе позволить игнорировать персону жигана и перевел взгляд на него.

– Воровские традиции, – пояснил гость.

– Я таких не знаю, – Рекрут криво усмехнулся в ответ. Он бросал москвичам откровенный вызов. – Мы живем и действуем по жиганскому кодексу чести. На мой взгляд, это гораздо важнее всех ваших устаревших традиций. Времена сменились, господа уркаганы. Сменилась власть, сменились многие понятия. Пора бы уже вам проявить благоразумие.

– Что это значит? – впервые с момента встречи разомкнул губы Кучер.

В отличие от напарника он не обладал достаточной выдержкой и терпением, со всей очевидностью понимая, что переговоры с жиганами ни к чему не приведут. Прав был Графин, и уже не в первый раз в своих предположениях ошибся Митяй. Московские допустили большую ошибку, явившись на рандеву с Рекрутом в открытую. Нужно было валить его, и все концы в воду. А заодно и другим неповадно было бы.

Рука Кучера легла на скрипичный футляр. Рекрут не мог не заметить этого движения. Мгновенно напрягся и расположившийся рядом с ним Солоух.

– А это значит, что никто не станет плясать теперь под вашу дудку, – сухо обронил Рекрут. – За другие города я, конечно, ручаться не стану, но в Казани вы теряете время даром. Хотя мы могли бы с толком использовать ваш визит. Почему бы вам не передать Графину, что я хочу лично познакомиться с ним.

– С Графином? – Платону показалось, что он ослышался.

– Именно. Какой смысл толковать о делах через третьи лица? Пусть Графин сам нанесет нам визит, и мы обсудим наше дальнейшее взаимное сосуществование.

Челюсть Воробья изумленно отвисла. Даже он не ожидал такой наглости от Рекрута. Зато и Солоух, и Шмель, похоже, были готовы к этому. Оба жигана дружно ощерили зубы в волчьем оскале. Глаза Рекрута тоже смеялись.

Платон сокрушенно покачал головой.

– Щенок, – процедил он сквозь зубы. – Ты не слишком много берешь на себя? Не по Сеньке шапка. А, Рекрут?

– А кого мне бояться? – правое веко жигана нервно задергалось. – Уж не вас ли, псов беззубых? Или ты мне угрожать вздумал, Платон? Так это чревато. Не веришь, спроси у Скулатого.

– Это бессмысленное толковище, – Платон хлопнул ладонью по столу. – Вижу, нам придется в скором времени поговорить с тобой совсем иначе.

– А чего тянуть? – Рекрут поднялся во весь рост и заложил руки в карманы пальто. – Давай прямо сейчас и разберемся. Чего вы хвосты поджали? Мандраж напал? А то языком, как я посмотрю, вы все чесать мастера, а как до дела доходит, так сразу и на попятную.

Следом за Рекрутом поднялся и Солоух. Платон дернулся было, отодвигая назад стул, но в ту же секунду Шмель ткнул ему дулом «нагана» под ребра.

– Сидеть, мразь!

Выбора у московских не оставалось. Все дальнейшее произошло столь стремительно, что вполне способно было уместиться в десятисекундном интервале. Реакция Кучера вызвала у жиганов невольное восхищение, и Рекрут потом частенько вспоминал данный инцидент, уважительно покачивая головой.

Несмотря на то, что и в руках Солоуха уже тоже появилось оружие и нацелилось ему в грудь, Кучер не спасовал. Скрипичный футляр, казалось, распахнулся сам собой, и в протянутую руку уркагана впрыгнул черный самопальный обрез. Жахнул выстрел, и плечо Солоуха вспыхнуло, как после удара крапивой. На скатерть брызнула кровь. Жиган покачнулся. Кучер успел выстрелить еще раз, но теперь уже не так точно. За спиной Рекрута со звоном осыпалась расстрелянная груда винных бутылок. Официант кинулся на пол, закрывая руками голову. Девица за соседним столиком вскочила и опрометью кинулась к выходу. Всего в метре от порога ее сбил другой посетитель «Фортуны», спешивший покинуть злосчастный ресторан. Кто-то из клиентов у дальней стены закричал.

Рекрут отступил на полшага назад, выдернул руку из кармана и спустил курок своего оружия. Отказать жигану в меткости было никак нельзя. Пуля угодила точно промеж глаз Кучера. Голова уркагана дернулась, а через секунду он сам повалился на бок, потянув на себя скатерть. Графинчик с недопитой водкой опрокинулся на колени Платону. Глухо стукнулась об пол тяжелая бронзовая пепельница.

На выходе из ресторана образовалась давка. Бегущие толкали друг друга, падали, наступали сапогами на руки тем, кому повезло меньше.

Платон резко рубанул Шмеля по запястью и тут же вместе со стулом опрокинулся на спину. Шмель выстрелил, но его пуля не нашла желаемой цели. Платон кувыркнулся назад через голову, выхватил револьвер и уже из положения лежа дважды пальнул в направлении Рекрута. Жиган пригнулся. Выставил перед собой дуло «нагана».

– Нет, Рекрут! – ноздри Солоуха грозно раздулись, когда он припал на одно колено и поймал Платона на мушку. – Этот мой!

Вспышка выстрела осветила его лицо. За ней еще одна. И еще... Все три пули легли точно в цель. Одна раздробила Платону плечо, вторая вошла аккурат в темечко лежащего и третья поразила уже бездыханное тело московского гостя.

За это короткое время не сдвинулся с места только один человек, Воробей. Он сидел как пригвожденный и оторопело взирал на происходящее. Рекрут легонько стукнул его рукояткой «нагана» в плечо.

– Ты замерз, что ли?

Воробей вздрогнул и поднял глаза на жигана. Инстинктивно зажмурился. Ему показалось, что Рекрут готов сейчас выстрелить и в него. Под лежащим на полу Платоном стремительно растекалась лужа крови. Кучер тоже не шевелился. Его широко распахнутые глаза были устремлены на большую хрустальную люстру под потолком.

– Проснись, Воробей, – Рекрут вернулся в бодрое расположение духа. – Все уже кончилось.

– Вернее, все только начинается, – ввернул Солоух.

– Ты прав, – Рекрут опустился на стул. – Просто так московские спуску нам не дадут. Ну что ж, повоюем. Не в первой уже. Как твое плечо?

Солоух скинул сюртук и разорвал окровавленный рукав рубашки. Пуля прошла по касательной.

– Ерунда, – сделал он собственное медицинское заключение. – Царапнуло немного. Так что жить буду. Но какой шустрый, чертяга! Ты заметил, Рекрут? Я и бровью повести не успел.

– Заметил, заметил. Значит, так, господа жиганы. Первое столкновение с московскими осталось за нами. Дальше будем смотреть. Обмозговать это дело нужно как следует. Но... – Рекрут помолчал и вновь перевел взгляд на Воробья. – Кое-что нам надлежит сделать прямо сейчас. Не сегодня – завтра. С этим долго тянуть не стоит.

– Об чем речь, Рекрут?

– Об Аяксе. С ним надо кончать. Я выходки этого гада терпеть больше не намерен. Тут любой подляны ожидать можно. И я хочу, чтобы этим занялся ты, Воробей.

Возражать жигану было не только бессмысленно, но и опасно для жизни. Воробей прекрасно понимал, что Рекрут хочет заодно проверить и его преданность.

– Я его завалю – заверил Воробей, понимая, что другого выхода у него все равно нет.

– Добро.

Рекрут встал и поправил ворот пальто. Огляделся. Кроме них четверых и до сих пор лежащего на полу насмерть перепуганного официанта, в «Фортуне» больше никого не было. Невзирая на давку, местная клиентура сумела-таки просочиться на улицу. Попадать под шальную пулю никто не собирался.

– Платить по счету не будем, – громко объявил Рекрут, чтобы официанту было хорошо его слышно. – Удержим за моральный ущерб.

* * *

Казань. Трактир «Лагуна» на Лососинской

Четко придерживаясь полученных инструкций, красноармейцы дружно вскинули винтовки и взяли на прицел дверь и окна трактира. Лежащие на спусковых крючках пальцы побелели от напряжения. Сверчинский распорядился без промедления стрелять в каждого, кому придет в голову оказать вооруженное сопротивление. Сам же Кондрат Сергеевич в сопровождении трех сотрудников ЧК, облаченных в короткие кожаные куртки, решительно направился к входу в «Лагуну». Из помещения не доносилось ни звука, и это слегка обескуражило чекиста. Если, как утверждал Паленый, внутри находится Рекрут со своими приспешниками, то такой тишины за закрытыми дверями быть не должно.

Сверчинский трижды грохнул кулаком в дверь. Выдержал небольшую паузу, а затем постучал еще раз. Настойчивее и требовательнее. Из глубины донеслись неторопливые шаркающие шаги, лязгнула задвижка, и на пороге появился маленький заспанный мужичок с длинными, закрученными на прусский манер усами. Из одежды на нем была одна только телогрейка, надетая на голое тело. Ноги мужчины были босыми.

– Чем могу?.. – традиционно начал хозяин «Лагуны» Альберт Всеволодович Лещев, но тут же осекся.

Глаза его испуганно округлились. Четверо рослых чекистов на пороге его заведения и стоящие чуть поодаль красноармейцы со вскинутыми винтовками произвели на Лещева должное впечатление.

Сверчинский не дал ему времени опомниться.

– Чрезвычайный Комитет, – коротко представился он и, потеснив Альберта Всеволодовича, быстро перешагнул порог трактира.

Оружие Кондрат Сергеевич держал наизготове, но, как выяснилось, необходимости в нем не возникло. Сделав буквально два-три шага, чекист остановился. В заведении не было ни единой души. Перевернутые стулья лежали на столах, проход в подсобное помещение задернут занавеской, под потолком тускло горела одна единственная лампочка. Трое других сотрудников комитета замерли в ожидании за спиной Сверчинского. Лещев по-прежнему в растерянности топтался на пороге. Красноармейцы, не опуская винтовок, остались на улице.

Кондрат Сергеевич нахмурился, опустил револьвер и стремительно прошел в направлении подсобного помещения. Резко отдернул занавеску. В кухне тоже никого не было. Чекист обернулся.

– Вы здесь один? – спросил он Лещева.

Альберт Всеволодович судорожно сглотнул набежавшую в горло слюну, коротко оглянулся на красноармейцев, а затем только сподобился ответить на поставленный вопрос.

– Да... один. Ремонт со вчерашнего дня затеял. Пришлось временно закрыть заведение, – он немного помялся. – А это?.. Можно мне дверь затворить? По ногам дует.

– Можно, – Сверчинский перевернул один из стульев и сел. Положил револьвер себе на колено. – Второй этаж есть? Подвал?

– Нет. Это все, – Лещев сделал широкий жест рукой. – Более ничем не располагаем.

Он закрыл дверь и потер одну замерзшую ногу об другую. Садиться по примеру чекиста Альберт Всеволодович не решился. Не знал, как Сверчинский может отнестись к подобному поступку. Вид у последнего был крайне недовольный.

– Произвести обыск, Кондрат Сергеевич? – обратился к Сверчинскому один из подчиненных.

– Произведите.

Кондрат Сергеевич не сомневался, что в этом не будет никакого толку. Но присутствие топтавшихся у него на глазах сотрудников действовало угнетающе. Сверчинскому требовалось некоторое время на то, чтобы привести мысли в порядок.

С облавой в «Лагуне» произошел прокол. И случиться это могло только по двум причинам. Либо Паленый обманул чекиста, либо жиганы ввели в заблуждение самого Паленого. А второй вариант означал, что информатор Сверчинского оказался раскрытым.

Кондрат Сергеевич рывком встал на ноги и вплотную приблизился к Лещеву. Тот попытался было отступить, но чекист жестко схватил его свободной от оружия рукой за отворот телогрейки. Глубоко посаженные глазки Альберта Всеволодовича забегали из стороны в сторону.

– Это ваше заведение? – спросил Сверчинский.

– Мое...

– Имя? Фамилия?

Лещев, заикаясь, представился.

– Значит, так, Альберт Всеволодович, – взгляд Сверчинского был очень колючим, и он сам прекрасно видел, как магнетически действует это на хозяина «Лагуны». – Полагаю, вы в полной мере осознаете, кто перед вами? И предупреждаю, что заведомая ложь – так же есть неподчинение власти. Будете отвечать на мои вопросы честно и откровенно, останетесь спать в своей мягкой постели.

– Да, конечно... Я готов.

– Почему ваше заведение закрыто?

– Ремонтные работы...

– Про ремонт я уже слышал, – оборвал Лещева Кондрат Сергеевич. – Мне повторить вопрос или вас сразу проводить до машины, Альберт Всеволодович?

Лещев снова сглотнул. Его буквально трясло от страха. Но вот кого он боялся больше: чекистов или жиганов – за это Сверчинский не поручился бы. Наконец здравый смысл проснулся у Альберта Всеволодовича. Он посчитал, что чекисты на данный момент угроза для него более реальная.

– Вчера ко мне приходил Шмель, – опустил глаза Лещев. – Это один из тех, кто входит в шайку Рекрута. Имен и фамилий я не знаю... Так вот, Шмель и попросил меня закрыть заведение. На пару деньков, как он выразился. Жиганы сбирались устроить здесь сегодня сбор. Но пару часов назад мне позвонили и сообщили, что сбор отменятся. А я что? Ну, отменяется и ладно. Вот я и прилег, вздремну, думаю...

– Почему они отменили сбор? – на этот раз Сверчинский чувствовал, что собеседник говорит вполне искренне.

– Этого мне не сказали.

– Ясно.

Кондрат Сергеевич отпустил телогрейку хозяина трактира и отступил назад. Жиганы все-таки планировали здесь встречу. Значит, обман со стороны Паленого исключался. Но что же теперь? Интуиция подсказывала Сверчинскому, что и ночного налета на поезд тоже не будет. Хотя отправить в подкрепление сопровождающим казначейские деньги несколько красноармейцев все же стоило. И Сверчинский во что бы то ни стало должен был выяснить судьбу Паленого. Что стало с его информатором?

– У вас тут есть телефон? – обратился чекист к Лещеву.

– На кухне.

– Покажите.

Альберт Всеволодович проводил сотрудника ЧК до висящего на стене аппарата. Сверчинский тут же снял трубку и набрал нужный номер.

– Михаил? Мне срочно нужна сводка обо всех происшествиях за сегодняшний день.

– Что-то конкретное, Кондрат Сергеевич? – осведомился собеседник на другом конце провода.

Сверчинский поколебался.

– Да. Меня интересует личность Арекаева Прохора Матвеевича.

– Я сейчас узнаю. Как с вами связаться?

– Я сам перезвоню тебе. Через пять минут.

Кондрат Сергеевич бросил трубку на рычаги. Лещев стоял рядом и с опаской поглядывал на грозного чекиста снизу вверх. В дверном проеме появился один из мужчин в короткой кожаной куртке.

– Мы закончили, Кондрат Сергеевич.

– И что?

Чекист покачал головой и развел руки в стороны. Сверчинский кивнул. Ничего другого он, впрочем, и не ждал.

– Ладно. Ждите меня на улице, товарищи.

По прошествии пяти минут Кондрат Сергеевич вновь снял телефонную трубку.

– Ну, что там у тебя, Михаил?

Невидимый собеседник сухо откашлялся.

– Вы как в воду глядели, Кондрат Сергеевич. Нашли сегодня Прохора Арекаева. В Мазяковском тупике нашли. Часу в третьем пополудни. Его хозяин пивной обнаружил. Думал, кто-то из клиентов его насвинячился от души и отдыхает. А тут, оказывается...

– Мертв?

Оппонент Кондрата Сергеевича мгновенно осекся. Начальник явно не был настроен выслушивать его словоохотливые речи.

– Так точно, товарищ Сверчинский, – живо переключился он на официальный тон. – Мертв. Убит. Ударом ножа в спину. Причем, что характерно, товарищ Сверчинский, почерк тот же самый, что и при убийстве сторожа Берникова в момент налета на ювелирную лавку. Помните? Удар получается очень сильный. Лезвие ножа проникает в плоть, а затем перебивает жертве позвоночник. Мгновенная смерть.

– Есть предположения, чей это почерк?

– Есть, товарищ Сверчинский. Но это как раз только предположения и потому...

– Кто этот человек? – нетерпеливо гаркнул Кондрат Сергеевич.

– Резо Зурабишвили.

Резо! Сверчинский даже прищелкнул языком. Раскусили, значит, жиганы его информатора. Почувствовали что-то неладное, заподозрили. Провести Рекрута на таком простом и старом, как мир, трюке оказалось не так просто, как предполагал Сверчинский. Невольно вспомнились слова Григория Боярышникова:

«Рекрут – он как волк. Никому не доверяет».

– Спасибо, Михаил, – Сверчинский повесил трубку.

– Убили кого? – участливо поинтересовался Лещев, стараясь заглянуть чекисту в глаза.

Кондрат Сергеевич не удостоил его ответом. Сунув бесполезный теперь револьвер в карман плаща, он двинулся по направлению к выходу.

Резо! Резо Зурабишвили. Вот кому Рекрут доверился бы безоговорочно. Резо – не Паленый. Они с Рекрутом выросли вместе. Об этом Сверчинскому было хорошо известно. Но достать Резо казалось сейчас чекисту так же нереально, как и самого Рекрута...

Красноармейцы уже повесили винтовки на плечи и ждали лишь распоряжения Сверчинского об окончании операции. Трое сотрудников ЧК дожидались Кондрата Сергеевича в автомобиле.

* * *

Казань. Гостиница «Баркофф» на Голубиной Горке

Мария осторожно, стараясь не разбудить спящего по соседству мужчину, выскользнула из-под одеяла, накинула на плечики легкую шерстяную шаль и на цыпочках двинулась к выходу. Богатырский храп Аякса, проведшего минувшую ночь в сладострастных утехах, разносился по всему нумеру, как раскаты грома. Но при этом его сон на поверку мог оказаться и очень чутким. Девушка не собиралась рисковать. Ее и так колотила нервная дрожь, унять которую никак не получалось.

Мария беззвучно сняла цепочку и открыла дверь.

Воробей уже ждал в коридоре. На нем было серое длинное пальто и фуражка с усеченным козырьком.

– Ну? – требовательно вопросил он, шагнув навстречу девушке.

– Спит.

– Отлично. Можешь идти.

Мария не стала тратить время на то, чтобы забрать свою одежду. За ней можно будет вернуться и позже. Оставив дверь распахнутой, она быстро засеменила по полутемному коридору к лестнице. Воробей проводил ее взглядом и, лишь когда девушка скрылась из виду, зашел в нумер. Вынул из кармана «наган».

Аякс спал, широко раскинув ноги и руки. Воробей не видел смысла будить его. Так будет даже проще осуществить намеченное. Вскинув руку с оружием, он навел ствол на голову спящего и спустил курок. Тело Аякса конвульсивно задергалось. Воробей поспешно отвернулся. Наблюдать за агонией жертвы не входило в его планы...

Убийца покинул нумер и спустился вниз. Портье за стойкой не было. Мария постаралась и на этот счет. Но звук выстрела мог слышать кто угодно, и Воробей не рискнул задерживаться в «Баркоффе» дольше, чем того требовали обстоятельства.

Пролетка поджидала его у входа. Вместо ямщика на козлах сидел молодой черноволосый жиган из кодлы Рекрута. Козырек фуражки закрывал половину его лица. Воробей запрыгнул в экипаж, и жиган тут же тронул лошадей с места. Пролетка понеслась по предрассветному городу, глухо стуча колесами по булыжной мостовой.

– Готов?

– Я не допускаю осечек, – бывший уркаган скрестил руки на груди, опасаясь, что сидящий на козлах человек может заметить дрожь его пальцев. – Если берусь за что-то, то непременно довожу до конца. Где Рекрут?

– В «Сивужном». Там все собрались.

– Какие-то проблемы? – насторожился Воробей.

– Понятия не имею. Знаю только, что все там.

Воробей не стал больше ничего спрашивать. Чего можно добиться от рядового жигана, которого Рекрут не счел нужным посвящать в свои планы? Другое дело – он сам! Воробей не сомневался, что с некоторых пор он входит в ближайшее окружение Рекрута и пользуется его высоким доверием. А после сегодняшней расправы над Аяксом доверие должно возрасти еще больше. Воробья буквально распирало от гордости. Дрожь в пальцах прошла, сменившись чувством внутренней уверенности.

К «Сивужному» пролетка подкатила с первыми рассветными лучами. Воробей спрыгнул с подножки, запахнул поплотнее пальто и вошел в трактир.

Привычного для жиганской среды кутежа не наблюдалось. Воробья оглушила непривычная звенящая тишина. Присутствующая в «Сивужном» компания занимала один единственный столик, находящийся почти в самом центре зала. Воробей прошел вперед. Среди собравшихся были сам Рекрут, Резо, Шмель и хорошо известный Воробью Трифон Железный. А ведь еще каких-то пару недель назад Трифон считался одним из самых ярых приверженцев воров старой формации. А сейчас пил водку с жиганами.

– Кончил Аякса? – спросил Рекрут, едва Воробей опустился на свободный стул.

– Кончил.

– А Лапа? – жиган обернулся к Трифону. – Лапу нашли?

– Нет, Рекрут. Лапа как в воду канул. Я с ребятами уже все майданы перетряс. Но мы найдем. Никуда он не денется.

– Ищите, ищите, – Рекрут пристроил во рту папиросу и закурил. – Рассказываю специально для тебя, Воробей, что мы тут решили. Я хорошенько взвесил все «за» и «против». Война с московскими ворами – дело серьезное. Псы эти нипочем не успокоятся. Но, как известно, лучшая тактика защиты – нападение. Мы не будем ждать их нового визита. Мы двинемся на Москву сами.

Воробей изумленно разинул рот.

– Мы двинемся на Москву? – переспросил он.

– Вот именно, – Рекрут говорил жестко, чеканя каждое слово. – А чего тушеваться? Сил у нас немерено. В Москве тоже жиганы имеются. Поддержат, я думаю. С уркаганами надо кончать. Раз и навсегда. Смена власти в Казани ничего не решает. Мы должны подмять под себя столичных «иванов». Вот тогда с нами начнут считаться все.

Изумление Воробья росло с каждой минутой. Он никак не мог поверить, что Рекрут говорит серьезно. Идти на Москву? Кем он себя возомнил? Новым Наполеоном? Воробей считал такое решение чистейшим безумством. По его мнению, тягаться с московскими ворами на их же территории – затея бесперспективная. Конечно, он верил в счастливую звезду Рекрута, верил в его силу, но тут... Тут Рекрут явно хватил через край.

Воробей с надеждой вгляделся в лица остальных присутствующих. Может, хоть кто-то рискнет образумить нового казанского авторитета? Но надежды эти оказались тщетными. Шмель молча крутил пальцами пустую рюмку из-под водки. Резо, как обычно, был предельно спокоен и невозмутим. По его лицу вообще ничего нельзя было прочесть. А что касаемо Трифона, так тот в настоящий момент был больше похож на важного, раздувшегося от гордости индюка, нежели на человека, способного озвучить хоть какую-то точку зрения. Уже через секунду Воробей понял, чем вызвано подобное поведение его бывшего сподвижника.

– В Казани за старшего останется Железный, – сообщил Рекрут, пуская под потолок на удивление ровные кольца дыма. – Будет приглядывать за тылами. Чтобы последователи Скулатого не вздумали вновь поднять голову. Справишься?

– Можешь на меня положиться, Рекрут. Ни одна падла не пикнет супротив тебя.

– А почему Железный? – не удержался Воробей. – Я мог бы справиться не хуже. Чем я тебе не угодил?

Рекрут вполне дружелюбно потрепал бывшего уркагана по плечу и открыто улыбнулся.

– Ты мне всем угодил, Воробей. Не поднимай волну. Ладно? Просто на тебя я имею другие виды.

– Какие?

– Ты едешь с нами в Москву. Солоух сейчас сколачивает надежную бригаду. На первое время человек двадцать будет достаточно. Тем более что, как я уже говорил, мы попробуем заручиться поддержкой местных жиганов. Если же понадобятся еще люди, мы свяжемся с Железным.

Воробей не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, Рекрут действительно оказывал ему большое доверие, включив в свою группу, а с другой – он лучше бы остался тут, хоть и временным, но все-таки хозяином города. Да и поспокойнее, надо полагать, будет в Казани, чем во время этого безумного рейда в Москву. Но отказаться Воробей не мог. Решения Рекрута не обсуждались.

Резо нагнулся и плеснул водки в пустую рюмку. Небрежно подтолкнул ее в направлении Воробья.

– Выпей, – по-прежнему без всяких эмоций предложил грузин. – У тебя сегодня было трудное утро. А то ли еще предстоит, Воробей. Ты ведь в первый раз замочил кого-то, признайся?

– В первый, – не стал темнить тот.

Резо удовлетворенно кивнул.

– Привыкай.

Воробей залпом осушил рюмку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «ИДУ НА ВЫ»

Казанская область. Безымянный придорожный трактир близ станции Синодской

– Мы потеряем на этом пару дней, – продолжал увещевать Резо, и сидящему напротив Рекруту нравился тот азартный блеск, которым горели глаза подельника. В этом они были очень похожи. – Ну, может быть, три дня. Не больше. Зато выгода на лицо, сам подумай. Это же те самые тылы, о которых ты так часто говоришь. Плюс увеличение авторитета, плюс новые свежие силы для московского вояжа. Соглашайся, Рекрут!

Речь шла о том, чтобы завернуть по пути в Ярославль и помочь там местным жиганам задавить воров старой формации. По словам Резо выходило, что ярославские давно готовы к подобным решительным действиям, но им не хватало лишь маленького толчка. Не хватало человека, готового бросить уркаганам открытый вызов. И в этом они рассчитывали на Рекрута. Именно такими словами и было написано в той маляве, что Резо получил от ярославского жигана Кумача.

Солоух с бригадой отправились в Москву поездом, а Рекрут с Резо двинулись тем же маршрутом на перекладных. Согласно намеченному Рекрутом плану, его жиганы должны были заранее обосноваться в столице, осмотреться и выяснить, что там к чему.

– Сколько человек есть у этого Кумача? – спросил Рекрут, наливая себе в стакан новую порцию вина и продолжая время от времени косо поглядывать в направлении выхода из трактира.

– Ну, дюжины полторы-две, я думаю, наберется.

– А в уркаганской кодле?

– Об этом Кумач ничего не упоминал, – вынужден был признаться Резо. – Он говорил только, что верховодят в Ярославле трое «деловых»: Цыган, Трефовый и Толик-Муха. Последний, как я понял, из молодых, но шибко рьяных. Больше мне ничего не известно, Рекрут. Но не все ли нам равно, сколько в этой кодле людишек. Завалим тех троих, кого я перечислил, и остальным просто придется с нами считаться. Делов-то на три копейки.

– Если бы все было так просто, как ты говоришь, – покачал головой Рекрут. – То, что проканало у нас в Казани, может не проканать в Ярославле, – жиган помолчал немного, пригубил вина и с мрачным видом пробежался пальцами по небритому подбородку. – Ну, ладно. Пусть будет по-твоему, Резо. Заедем в Ярославль и посмотрим, что там получится. Фартанет нам – хорошо, а нет... Риск есть риск.

На противоположной от трактира стороне трассы остановился черный горбоносый автомобиль. Со своей наблюдательной позиции Рекрут хорошо видел, как из салона выбрались двое в кожаных куртках и таких же кожаных фуражках. На боку одного из них висела внушительная по размеру револьверная кобура с торчащей из нее рукояткой. Мужчины шумно хлопнули дверцами. Тот, что был повыше ростом, уверенной походкой направился к трактиру. Второй остался рядом с автомобилем. Поднял воротник куртки, защищаясь от холодного ветра.

– А вот, наконец, и те, кого я так старательно поджидал, – улыбнулся Рекрут.

Он подхватил с соседнего стула «восьмиклинку» и нахлобучил ее на голову. Резо обернулся через плечо. На лице его обозначилась гримаса презрения.

– Это же чекисты.

– Вижу, – Рекрут кивнул.

– Ты ждал чекистов?

– Знаешь, Резо, вот все в тебе хорошо, да соображаешь ты шибко туго. Нет в тебе дальновидности, брат. На выезде из области сплошные кордоны. Ты как думаешь их миновать?

Грузин невыразительно пожал плечами. Откровенно говоря, мысль о кордонах не приходила ему в голову. Рекрут тем временем достал «наган», отбросил барабан и проверил наличие патронов в обойме. Затем сунул оружие в карман на прежнее место. Рука осталась лежать на рукоятке.

– А я вот об этом думал, – сказал он.

– Ну и?

– Нам нужен такой автомобиль, как у этих ребят, куртка высокого для меня и все документы, которые обнаружатся у этой парочки. Просекаешь мою мысль?

Резо скривил губы в усмешке. Снова оглянулся назад. Чекист уже ступил на крыльцо трактира.

– Я разберусь с этим, – грузин решительно поднялся из-за стола.

– Добро, – согласился Рекрут. – Тогда я возьму на себя второго.

Они вместе двинулись к выходу. Резо держался чуть впереди. Рекрут отставал от подельника на полшага. Чекист остановился на пороге и огляделся. Сфокусировал взгляд на двух идущих в его сторону мужчинах. Рука как бы сама собой легла на торчащую из кобуры рукоятку револьвера.

Резо вроде как попытался обогнуть стоящего у него на проходе человека, но чекист не позволил ему этого сделать. Левая ладонь уперлась жигану в грудь.

– Минутку. Проверка документов, товарищи.

Резо только и ждал этого. Сблизившись с чекистом вплотную, он выхватил свой «наган», приставил холодное дуло к животу визави и хладнокровно выстрелил. Чекист издал звук, отдаленно напоминающий хрюканье, затем сдавленно захрипел и медленно сполз на пол, в последней отчаянной попытке удержать равновесие цепляясь пальцами за куртку Резо. Грузин отшвырнул его от себя ударом ноги под ребра.

Рекрут тут же выскочил из-за спины подельника, вскинул вверх руку и прицельно выстрелил во второго чекист, стоявшего у автомобиля. Вспышка его «нагана» вспорола сиреневые вечерние сумерки. Чекист опрокинулся на спину, держась двумя руками за грудь. Рекрут, на всякий случай продолжая держать раненого под прицелом, устремился вперед.

– Обыщи своего, – бросил он на ходу Резо. – Бери все, что найдешь. И не забудь про куртку.

За считанные секунды жиган оказался рядом с автомобилем. Чекист еще сучил ногами. Кровь точками вырывалась у него из-под пальцев. Но опасности он уже не представлял. Рекрут прекрасно видел, что его жертве оставалось жить совсем недолго. Он убрал «наган» и присел рядом с раненым. Сноровисто пробежался по карманам чекиста. Нашел удостоверение и какую-то бумагу, подписанную товарищем Петерсом. Вникать в смысл написанного прямо сейчас Рекрут не стал. Но предпочел забрать бумагу с собой.

Резо приблизился к подельнику. В левой руке он держал испачканную в крови куртку чекиста, а в правой кобуру с револьвером.

– Брось пока это все назад, – распорядился Рекрут. – И садись за руль. Я займу место рядом.

– Куртка в крови, – счел нужным предупредить Резо.

– И что? Большинство чекистских курток в крови. Кстати, ты никогда не задумывался над тем, почему они предпочитают носить кожу?

– Нет, – грузин растеряно взглянул на собственное одеяние. – А в этом есть какой-то смысл?

– Конечно, – Рекрут распахнул дверцу с пассажирской стороны. – С кожи удобнее всего смывать кровь.

* * *

Москва. Ильинский переулок

Как и было условлено, Графин остановился под фонарным столбом напротив уже закрытого хлебного магазина. Никифор появился минутой позже и прямиком двинулся в сторону уркагана. Графин усмехнулся. Он почему-то не сомневался, что старый его подельник пришел загодя, но нарочно таился и не спешил обнаруживать себя. Проверял, явится ли Графин один. Опасался. Такая подстраховка была вполне понятна уркагану.

– Привет!

На Никифоре была черная кожаная куртка и заломленная на самый затылок фуражка. От прежней вальяжной походки не осталось и следа. По-военному подтянут, подбородок высоко вскинут. Словно за ним и не было никогда криминального прошлого. Словно это и не его имя было на языке практически у каждого сотрудника департамента полиции.

– Вот, значит, как, – протянул Графин, игнорируя приветствие бывшего подельника и пристально разглядывая его с ног до головы. – А я думал, ошиблись ребята. Думал, слухи про тебя распускают. Не верил.

– Отчего же не верить? – Никифор пожал плечами. – К твоему сведению, Графин, сейчас многие из бывших уркаганов в ЧК работают. Это, знаешь ли, не возбраняется. Новая власть лояльна к врагам старой власти. Любые грехи отпускает.

– Вона как! Понятно...

Графин заложил руки за спину и неспешно двинулся вдоль тротуара по Ильинскому переулку. Никифор заколебался. Однако решил, что не к лицу чекисту пасовать перед каким-то бандитом. Быстро нагнал Графина и зашагал с ним рядом. Их шаги гулко отдавались эхом в пустынном переулке.

– А совесть перед друзьями не мучает? – спросил Графин после небольшой паузы.

Уркаган уже все решил для себя. Решил еще в тот момент, когда собирался на встречу с Никифором. Если бы речь шла о ком-то другом, на это еще можно было бы закрыть глаза. Но Никифор... Он знал слишком много. И, в первую очередь, слишком много о самом Графине. Рисковать авторитетный уркач не мог. Он считал, что нет ничего важнее, чем надежные тылы.

– Брось, Графин, – Никифор поглядывал за спутником краем глаза. – При чем тут совесть? Я, в отличие от других, веду себя открыто. И не стучу в ЧК за спиной товарищей.

Графин уже опустил левую руку в карман и нащупал пальцами рукоятку своего старенького револьвера. Шедший с правой от него стороны Никифор не мог видеть этого движения. Однако последние слова чекиста заставили Графина остановиться. Он хмуро исподлобья взглянул на собеседника.

– Ты о чем это, Никифор?

– О том! Я хоть теперь и при власти, но считаю своим долгом предупредить тебя. Так сказать, по старой дружбе. С гнильцой кто-то есть среди ближайшего твоего окружения. Всю информацию в ЧК сливает. А потому и ты, и остальные сейчас как под колпаком. Понимаешь, о чем я?

– И кто же этот добрый человечек?

– Этого я сказать не могу, – покачал головой Никифор. – Потому как не знаю. Но, если хочешь, могу для тебя выяснить. Опять же по старой памяти.

Графин призадумался. Работая в ЧК, Никифор мог сослужить ему службу. Но эти игры, опять же таки, были слишком рискованные. Да и врать сейчас мог старый приятель. Набивал себе цену.

Графин осторожно потянул из кармана оружие. Указательный палец привычно лег на курок.

– Хорошо, – с улыбкой произнес уркаган. – Выясни. Узнай, кто эта крыса, и сообщи мне. И не ищи меня, Никифор. Я лучше через некоторое время сам свяжусь с тобой. Так будет надежнее.

– Как скажешь, – чекист окончательно расслабился. – Ты, если что, всегда обращайся, Графин. Я добра не забываю. Да и не чужие мы с тобой друг другу как никак.

Мужчины обменялись рукопожатием, после чего Никифор развернулся и бодрым пружинистым шагом двинулся в обратном направлении, к тому фонарю, возле которого они и встретились с Графином. Старый уркач тяжело вздохнул, поднял руку с «наганом» и выстрелил. Никифор изогнулся назад, тело его качнулась, и в последней отчаянной попытке чекист попытался дотянуться пальцами до собственного оружия. Но сил на это у него уже не было. Графин молча наблюдал за тем, как его бывший товарищ медленно заваливается на бок. Рука Никифора подвернулась. Он замер.

Графин подошел к нему и пустым, ничего не выражающим взглядом всмотрелся в широко раскрытые голубые глаза. Зрачки Никифора были неподвижными. Вчерашний каторжанин убрал оружие. Огляделся. Свидетелей только что содеянного не наблюдалось. А выявить крысу среди своего ближайшего окружения он со временем сможет и сам. Нерешенные проблемы множились и росли, как снежный ком, но это совершенно не означало, что Графин не сумеет справиться с ними.

Мохнатая приблудная собака, виляя коротким хвостом, появилась откуда-то из темноты и увязалась за человеком, то и дело тычась мокрым носом в левую штанину. Графин дружелюбно потрепал пса за ухом. Собаке это понравилось, и по Ильинскому переулку до площади Восстания они шли вместе. А затем псина скрылась во мраке так же неожиданно, как и появилась. Графин дважды свистнул, подождал немного и, не получив никакого отклика, свернул на Полуяновскую. Пролетку брать не хотелось, и Графин решил прогуляться пешком. Путь старого матерого уркагана лежал на Хитровку.

* * *

Ярославль. Малина на Косторюминской

Рекрут внимательно обвел взглядом явившихся на встречу с ним ярославских жиганов.

Кумач, несмотря на все выданные ему Резо авансы, не произвел на казанца должного впечатления. Маленький востроносый тип с беспокойными, слегка подрагивающими пальцами, которым он никак не мог найти применения. Большие миндалевидные глаза с зеленоватым отливом смотрелись двумя неестественно яркими пятнами на общем безликом фоне болезненно бледного лица. Одет Кумач был в красную косоворотку, которая, по мнению Рекрута, признана была оправдать его кличку, и просторные серые брюки. Картуз покоился под локтем левой руки жигана. В присутствии Рекрута Кумач посчитал неприличным щеголять в головном уборе. Хотя сам казанский жиган остался сидеть в «восьмиклинке». Он лишь сдвинул ее на затылок, обнажив тем самым высокий покатый лоб.

Гораздо больше Рекруту глянулись двое ребят из ближайшего окружения Кумача. Мускулистый мужик крестьянского замеса с жесткими соломенными волосами по прозвищу Буйвол и, как явная противоположность ему, молодой чернявый парнишка лет восемнадцати на вид, с тонкими, слегка изогнутыми бровями и выпиравшей заячьей губой. Его кликали Знахарь. Рекрут не знал, да и не интересовался, откуда взялось такое прозвище, но Знахарь, в отличие от остальных, показался ему парнем смышленым. Что-то такое было в этих серых, немного потухших глазах...

Но, так или иначе, за старшего в ярославской кодле был Кумач, и Рекруту приходилось вести переговоры именно с ним.

– Не понимаю, чего вы тянули волынку, – казанский жиган чувствовал себя скованно и неуютно в чекисткой кожаной куртке, которая неприятно скрипела едва ли не при каждом движении. – По твоим словам выходит, что уркачи пришипились и носа не кажут. Так получается?

– Не совсем, – Кумач переплел пальцы, снова расплел их и спрятал обе руки под столом. Рекрут уже знал, что не пройдет и пары секунд, как все эти манипуляции повторятся. – После того как мы пару раз схлестнулись с ними, Цыган вроде как угомонился. На малины наши никто не наведывался, на дело поперек нам они не выходят, но это временное затишье, Рекрут. Я чувствую. Да и знаю хорошо все их замашки. Цыган выжидает. Как только появится попутный ветер, он тут же нос и высунет. Да так высунет, что мало никому не покажется. За все долги старые поквитается...

– А давеча Толик-Муха на Гурьянова двух марух нашинских задавил, – вклинился Буйвол.

– На глушняк? – обернулся к нему Резо.

– А то как же! От уха до уха по горлу полосонул.

– Мелочи все это, – вновь вернул себе инициативу в разговоре Кумач. – Не в марухах дело. Такого добра у нас валом. Я о том толкую, что ежели сейчас Цыгана со всей его братией как следует не прижать, потом поздно будет. Он своего часа дождется. Была у нас тут история полтора года назад...

Но Рекрут не дал ярославскому жигану закончить фразы. Для него уже все было ясно. И интересовало сейчас другое.

– Дай-ка мне листок бумаги и карандаш, Знахарь, – сказал он пареньку. Затем расстегнул куртку и слегка подтянул рукава. – Сейчас я Цыгану вашему маляву накатаю.

– А чего писать будешь? – поинтересовался Буйвол.

– Встречу назначим. На удобной для него территории. Когда я спрашивал, чего вы ждете, это и имел в виду. Завалить Цыгана, Толика-Муху и остальных особо ретивых, тогда и с другими договориться можно. И не надо будет уже никаких подлян ждать. Будете жить, как мы в Казани. Только чтобы кодекс жиганский не забывали.

При этом Рекрут выразительно посмотрел на Кумача. Тот нисколько не стушевался. По-прежнему сплетал и расплетал пальцы, барабанил ими по шероховатой поверхности стола, прятал под стол. В общем, вел себя так же, как и в первые минуты знакомства с казанскими.

– Это само собой, – Кумач разгладил зачем-то лежащий на столе картуз. – За это можешь не беспокоиться, Рекрут. Если что не так, с меня первого и спросишь.

– Спрошу, не сомневайся.

Знахарь подал Рекруту бумагу и карандаш. Жиган затушил папиросу и принялся быстро писать. Резо смотрел через плечо друга и улыбался.

– Только это... – подал голос Кумач. – Напрасно время теряешь. Цыган на встречу не согласится. Да и остальные тоже.

Рекрут ответил ему не раньше, чем закончил писать. Сложил лист вчетверо и накрыл его ладонью.

– Явится, – глаза казанского жигана задорно блеснули. – Я написал, что прибыл по поручению московских воров. Что мы с ними уже обо всем договорились, и мне велено теперь в Ярославле с порядком разобраться.

Лицо Кумача выражало откровенное сомнение.

– Цыган на такую туфту может не клюнуть.

– Так ты же сам говорил, что он попутного ветра ждет, – Рекрут улыбнулся. – Вот я для него такой ветер и есть. Клюнет как миленький. За возможность разобраться с вами через меня ухватится руками, ногами и зубами. Лучше скажи, есть с кем маляву Цыгану снести?

– Щас сделаем.

Кумач обернулся и окликнул одного из жиганов, сидящих за соседним столом. Парень поднялся и вразвалочку приблизился к тройке предводителей. Кумач забрал листок из рук Рекрута.

– Сыщешь кого-нибудь из уркаганов и отдашь ему это. Скажешь, для Цыгана. А ежели спросят, где взял, скажи, мальчишка какой-то сунул в руку. Ни про меня, ни про гостей наших, смотри, ни в коем разе не упоминай.

– Понял, Кумач.

Жиган взял записку и тут же покинул малину на Косторюминской. Кумач снова повернулся к Рекруту.

– Где-то в течение часа, я думаю, сообщение дойдет до Цыгана. А где ты им встречу назначил.

– Я написал, что Цыган сам должен выбрать место. Какое ему удобнее, – Рекрут мазнул похотливым взглядом по одной из ярославских марух, баловавшейся водочкой наравне с жиганами. Формы у девицы были – что надо. Аккурат такие, какие и любил казанский авторитет. – Решение свое он должен через тебя передать.

– Через меня? – удивился Кумач.

– Да. Я сказал, что ты тоже приглашен на встречу. Возьмешь с собой Знахаря. Больше никого не свети. А ты, Буйвол, соберешь человек шесть и отправишься к месту чуть позже. Без лишнего шухера. Понял?

– А не мало шесть человек-то? – усомнился крестьянин.

– Самый раз. Управимся.

Рекрут говорил с такой уверенностью, что невольно заражал ею и окружающих. От него исходила недюжинная внутренняя сила. Именно такой человек и был способен взвалить на себя бремя лидерства. Ярославские жиганы сразу же это почувствовали и беспрекословно признали авторитет казанца.

– А теперь обсудим дальнейшие действия, – Резо разлил водку по рюмкам. – Ваши проблемы здесь будут решены, Кумач, но, как ты понимаешь, у нас с Рекрутом тоже свой интерес имеется. Сколько людишек сможешь подкинуть на борьбу со столичными уркаганами?

Кумач призадумался. Жиганов, в которых он был уверен, как в самом себе, набиралось не так уж и много. А если план Рекрута выгорит, то ему, Кумачу, соответственно, тоже понадобятся люди для удержания завоеванного положения в Ярославле. Но казанским жиганам не откажешь. Без них и вовсе ничего не получится.

– Человек десять смогу, наверное, – Кумач выбил пальцами по столу что-то бравурное. – Но зато самые надежные.

– Добро, – привычно подвел черту Рекрут. – Отправишь их поездом сегодня вечером. Я сообщу своим ребятам, и их встретят. А нам пока, полагаю, и расслабиться не грех. Прояви гостеприимство, Кумач. Как полагается жигану. Что это за пышногрудая маруха вон там?

Ярославский жиган повернулся в ту сторону, куда показывал Рекрут, и ощерил маленькие мышиные зубки в улыбке.

– Что, глянулась? Хороша бабенка? Это дочка местной держательницы майдана. Познакомить?

– Познакомь.

– Знахарь, кликни Настюху. Пусть присоединится к нам. Уважит гостя, так сказать. А мамаше ее скажи, что дочуркой сам Рекрут заинтересовался. И шампанского попроси принести...

Кумач не ошибся в своих прогнозах относительно Цыгана. Человек от уркачей вернулся часа через полтора и принес известие, что ярославские «иваны» готовы встретиться сегодня в восемь часов вечера в трактире «Топаз» на Набережной.

* * *

Казань. Здание ЧК на Предмостовой

– Входите, товарищ Сверчинский, входите, – не поднимая головы, ледяным тоном произнес Александр Никанорович и от души хрустнул сложенными в замок пальцами. – И прикройте за собой дверь.

Сверчинский подчинился. Переступив порог кабинета начальника казанского ЧК, он дисциплинированно прошел вперед и занял место в том же самом кресле, в какое опускался при своем предыдущем визите. Лепеха по-прежнему не смотрел на подчиненного. На его рабочем столе высилась устрашающих размеров стопка бумаг. Александр Никанорович взял верхнюю и положил перед собой. Стопка опасно закачалась, но каким-то чудом не рассыпалась по столу.

– Хотите знать, чем я занят, Кондрат Сергеевич?

Лепеха быстро просмотрел бумагу сверху вниз, отложил ее влево и взял вместо нее из стопки следующую. Вновь хрустнул пальцами. Ответа от Сверчинского он не ждал, о чем легко можно было судить по интонации, которой был задан вопрос. Кондрат Сергеевич сидел молча, ожидая логического продолжения, и Лепеха не разочаровал подчиненного.

– Я выполняю вашу работу, товарищ Сверчинский. Вашу, а не свою. Не знаете, почему так происходит? Вот и я не знаю. Но могу предположить, что это удел всякого начальника – выполнять работу за своих некомпетентных сотрудников. Только отсюда возникает еще один вопрос: зачем нужны такие сотрудники? – Александр Никанорович выдержал паузу, поднял, наконец, взгляд на Сверчинского и выразительно постучал указательным пальцем по лежащему перед ним документу. – Эти бумаги остались в полицейском департаменте. Я попросил, чтобы их доставили нам для изучения. Чем, по-вашему, славилась канувшая в лету охранка, товарищ Сверчинский? В чем был залог ее успешной работы?

Кондрат Сергеевич был совершено не расположен сейчас к тому, чтобы держать перед начальником словесный экзамен. Всего какой-то час назад Боярышников сообщил чекисту о том, что Рекрут с многочисленной своей кодлой покинул пределы Казани и отправился в Москву. Целью этого вояжа, по словам Григория, было намерение подмять под себя столичный криминалитет. В данной информации сомневаться не приходилось. Григорий сказал, что об этом гудят все казанские притоны и малины. Оставшиеся здесь жиганы пьют за успех Рекрута. И вот теперь Сверчинскому необходимо было поставить об этом в известность Лепеху. А тому, соответственно, московское руководство в лице товарища Верпухова и, может быть, даже товарища Дзержинского. Только как эта новость скажется на карьере самого Сверчинского, еще неизвестно. Но Кондрат Сергеевич не ждал для себя поблажек.

А Лепеха по-прежнему смотрел на него и ждал ответа на поставленный вопрос.

– Залог успешной работы? – негромко отозвался Сверчинский. – Я полагаю, в хорошей осведомленности...

Александр Никанорович смачно хлопнул ладонью по столу.

– Верно полагаете, товарищ Сверчинский. Значит, можете думать, если захотите. Что же вам мешало до сих пор?

– Ничего не мешало.

– А вот мне так не кажется, – Лепеха взял из общей стопки еще одну бумагу. – У царской охранки были информаторы во всех слоях общества. Во всех, товарищ Сверчинский. И здесь, в этих бумагах, есть соответствующие записи. Здесь есть сам список информаторов, необходимые пометки, досье на каждого из них... Я вынужден признать, что в царские времена работали гораздо лучше и гораздо качественнее, чем мы!..

Лепеха вдруг резко осекся, втянул голову в плечи и испугано огляделся по сторонам. Сверчинский мысленно усмехнулся. Судя по всему, Александр Никанорович не был до конца уверен в том, что у его кабинета нет «ушей», а потому никогда не позволял себе никаких резких выражений. А тут в пылу ярости, видимо, как-то забылся. Вошел в раж...

– В общем, я хочу, чтобы вы взяли эти бумаги, Кондрат Сергеевич, – заметно понизив голос, продолжил после паузы начальник Казанского ЧК. – И досконально изучили их. Слышите? Досконально! Я, как видите, уже просмотрел некоторые из них сам. И пришел к неутешительному выводу... По незнанию, а вернее, в силу слабой осведомленности на этот счет, наши товарищи уже расстреляли большинство наиболее ценных кадров из числа тех, что содержались охранкой в качестве информаторов. Но расстрелять всех мы не могли, – Лепеха как-то незаметно постарался проглотить это пресловутое «мы». – Кто-то должен был остаться, товарищ Сверчинский. И я хочу, чтобы вы нашли их.

– Так точно, товарищ Лепеха.

Кондрат Сергеевич не спешил покидать кресло, хотя начальник уже утратил интерес к изучению документов и одним широким жестом придвинул всю стопку к краю стола. Он как бы предлагал Сверчинскому собрать все эти бумаги прямо сейчас, отправиться к себе и начать работать в заданном направлении. Поведение подчиненного нимало удивило Александра Никаноровича.

– У вас есть что-то ко мне? – спросил он, собирая кустистые брови «домиком».

– Есть, – тянуть дольше не имело смысла, и Сверчинский решился. – Ко мне поступила информация, что Рекрут отправился в Москву.

– Один?

– Никак нет, товарищ Лепеха, – Кондрат Сергеевич покачал головой. – С ним большая часть его группировки. Предположительно человек двадцать. Может быть, больше. Рекрут поехал в столицу устанавливать там свою власть.

Рот начальника казанского ЧК удивленно раскрылся, да так и замер. От избытка чувств Александр Никанорович не в состоянии был подобрать нужные слова. Сверчинский прекрасно понимал его изумление.

– Я считаю, мы должны поставить в известность столичное руководство, – сказал он, на этот раз поднимаясь на ноги и быстрым движением одергивая пиджак. – И чем скорее мы это сделаем, тем лучше, Александр Никанорович. Так мне, во всяком случае, кажется.

* * *

Ярославль. Трактир «Топаз» на Набережной

– Ты от Графина? – недоверчиво поинтересовался Цыган.

Прожженный урка, которому на вид было никак не меньше пятидесяти пяти лет, встретил делегацию во всеоружии. Он сидел за столом, подавшись корпусом вперед, а правая рука при этом уверенно лежала на потертой от частого применения рукоятке «нагана». Косой шрам во всю щеку, в совокупности с трехдневной седой щетиной, выглядел устрашающе. Внешне он действительно был похож на цыгана, а может, таковым и являлся. Национальная принадлежность ярославского «ивана» мало интересовала Рекрута.

Жиган сел напротив и скрестил руки на груди. Резо остался стоять за спиной подельника, пряча обе руки в карманах кожаной куртки.

Цыган пришел не один. С ним было пять человек. Двоих из них он сразу представил Рекруту как близких своих приспешников. Это были Трефовый и Толик-Муха, о которых Рекрут уже слышал. Первый был чем-то похож на самого Цыгана, только чуток помладше, и Рекрут невольно подумал, не родственники ли они. Муха, напротив, имел вид лощеного господина с аристократическими замашками. Казанский жиган отметил и белые перчатки Толика, и его манишку под черным сюртуком, и небрежно прилаженные на острой переносице очки в золоченой оправе. Однако почему-то именно этот человек показался Рекруту наиболее опасным из всей ярославской кодлы. Было в его облике нечто звериное, волчье.

За «столом переговоров» присутствовали также и Кумач со Знахарем. Они держались немного особняком и выглядели, по мнению, Рекрута чересчур напряженно.

– А почему в кожанках? На ЧК, что ли, пашете? – выстрелил новым вопросом Толик-Муха, прежде чем Рекрут успел ответить на предыдущий, заданный Цыганом.

Жиган покосился в его сторону. Размял папиросу, но прикуривать ее не стал. Положил рядом с собой, придерживая указательным пальцем. Взгляд, устремленный из-под низко опущенного козырька «восьмиклинки», был пристальным и колючим. Даже у Кумача невольно побежали по спине предательские мурашки.

– Мы проделали долгий путь, – спокойно начал Рекрут. – И миновали не одну чекистскую заставу. Без этого одеяния и без соответствующих документов нам вряд ли удалось бы так легко добраться до вас. Или вам напомнить, какие нынче времена, господа уркаганы?

Последние слова Рекрут выплюнул с особенным презрением, и Цыган со своими приспешниками не могли этого не заметить. Они подобрались еще больше. Лежащий на столе «наган» чуть повернулся, и его дуло смотрело теперь точно на казанца.

– Ты не ответил на мой первый вопрос, – напомнил Цыган.

– Какой вопрос?

– Ты от Графина?

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»? – и без того маленькие глазки Цыгана превратились теперь в щелочки. – Чего ты темнишь тут? Ты же сам написал в маляве, что явился по поручению московских воров.

Рекрут не опустил взгляда, хотя уркач явно ожидал от него именно этого. Жиган постучал пальцем по своей папиросе. Ситуация донельзя напоминала ему ту, что произошла в «Фортуне».

– Не по поручению московских воров, а от московских воров, – уточнил казанец.

– Какая разница? – не понял Цыган.

– Разница существенная. Я не выполняю ничьих поручений и не состою ни у кого на побегушках. Более того, я сам диктую условия.

– И Графину тоже? – едко усмехнулся Толик-Муха.

– Придет время, и ему продиктую.

На этот раз Рекрут не взглянул в его сторону. Жиган знал, что еще чуть-чуть, и многое будет зависеть исключительно от быстроты его реакции. И от быстроты реакции стоящего позади Резо. На Кумача и Знахаря Рекрут особо не рассчитывал. На Буйвола, во главе своей бригады ошивавшегося сейчас где-то поблизости, и подавно. Их помощь может понадобиться лишь в самом крайнем случае. Направленное на него дуло «нагана» не сильно беспокоило казанского авторитета.

– Сейчас речь не о Графине, а о вас. Кликуха моя – Рекрут. Не слышали о такой?

– Ни разу, – дернул верхней губой Цыган.

– Ничего, – Рекрут улыбнулся. – Еще услышите. Если, конечно, будете вести себя благоразумно.

– Ты, никак, угрожаешь нам?

Толик-Муха попытался было вскочить на ноги, но сидящий рядом Трефовый остановил его, положив тяжелую ладонь на плечо соратника, и Толик вынужден был остаться на месте.

И вновь Рекрут не взглянул в его сторону. Однако вопрос без внимания не оставил.

– Я пока никому не угрожаю, – сказал он, продолжая катать пальцем папиросу по поверхности стола. Цыган следил за его движением. – Я лишь хочу заключить с вами выгодную сделку. Вы будете заниматься тем же, чем и прежде, но четверть с общего навара отдавать Кумачу. Он, в свою очередь, будет делать отчисления со своего навара нам в Казань.

Даже смуглая кожа Цыгана не могла скрыть красных пятен, появившихся у него на лице. Палец коснулся спускового крючка «нагана».

– И чем же это предложение выгодно для нас? – спросил он, едва сдерживая ярость.

– Тем, что вас никто не тронет. То есть своим согласием вы покупаете себе жизнь. Устраивает?

Переговоры достигли кульминационного момента. Все зависело теперь от ответа Цыгана. А вернее, от его реакции. Напряжение за столом дошло до такой точки, что, казалось, его можно было ощутить физически. Даже привычная суета рук Кумача бесследно исчезла. Ярославский жиган тоже ждал.

Рекрут перестал катать сигарету и слегка изменил позу, незаметно прижав голенище сапога к ножке стола. Маневр оказался весьма своевременным. Чутье подсказывало ему, что произойдет в следующее мгновение. И оно снова не подвело жигана.

Цыган спустил курок «нагана», и в ту же самую секунду Рекрут резко толкнул сапогом стол. Траектория полета пули сместилась. На счастье Рекрута и, напротив, к несчастью для сидящего немного правее Кумача. Предназначенный для казанца снаряд вонзился ярославскому жигану под левое подреберье. Кумач тихо охнул, с неизвестно откуда взявшимися силами вскочил на ноги, опрокинул стул, но больше ничего сделать не успел. Даже не успел достать собственное оружие. Цыган инстинктивно выстрелил вторично, и новая пуля вошла в тело Кумача чуть ниже первой. Жиган упал на колени, глухо и невнятно исторгая проклятья.

Резо шагнул в сторону из-за спины Рекрута. Обе его руки вынырнули из карманов куртки, и в каждой – по огнестрельному оружию: собственный «наган» Резо и тот револьвер, который достался грузину после убийства чекиста. Оба ствола жахнули одновременно. Один из находившихся позади Цыгана уркачей перегнулся пополам, второго швырнуло назад с простреленной навылет ключицей.

Толик-Муха дернулся было за своим оружием, но Знахарь словно поджидал этого момента. Ловко перехватив руку Толика за запястье, он вскинул вверх неизвестно откуда взявшийся у него стилет и пригвоздил ладонь уркагана к столу.

Рекрут стремительно встал и дважды выстрелил от бедра. Цыган схватился за шею. Как подкошенный, рухнул еще один храп из его кодлы. Кровь брызнула на сидящего без движения Трефового. На того словно напало оцепенение, и он не в состоянии был пошевелить ни рукой, ни ногой. Муха издал протяжный звериный вой, не в силах дотянуться до «нагана». Знахарь хладнокровно и неспешно извлек из-под пальто компактный револьвер, приставил дуло к голове Толика и спустил курок. Уркаган ткнулся лицом в стол.

– Это тебе за марух убитых, – процедил Знахарь сквозь плотно стиснутые зубы.

И только после этих его слов Трефовый очнулся. Оттолкнув от себя бьющееся в предсмертной агонии тело Цыгана, он отпрянул назад вместе со стулом, скользнул рукой под полу пиджака и выхватил револьвер. Однако оказывать сопротивление было уже поздно. Трефовый прекрасно понял это. На него смотрело четыре смертоносных дула. Револьвер Знахаря слева, «наган» Рекрута справа и две волыны стоящего напротив Резо.

Рекрут криво усмехнулся.

– Сейчас тебе предстоит принять решение, Трефовый, – сказал он. – Очень быстрое решение. И, что самое главное, верное. Можешь умереть вместе со своими дружками, а можешь жить, как у Христа за пазухой, согласившись на наши условия. Ну! Решай, Трефовый!

Глаза Знахаря метали искры. Палец, лежащий на спусковом крючке револьвера, побелел от напряжения. Резо был совершенно спокоен.

Трефовый опустил оружие, а затем и вовсе бросил его под ноги. Его меловое лицо было покрыто мелкими, как отметины оспы, крапинками крови. Не произнося ни слова, он положил обе руки на стол.

– А ты не дурак, как я погляжу, – одобрил его решение Рекрут. Он тоже опустил «наган» дулом вниз. – Останешься за Цыгана. Условия те же, что я уже озвучил. Четверть с общего навара, – жиган повернул голову. – Что там с Кумачом?

– Мертв, – ответил Знахарь.

– Тогда тебе и карты в руки, пацан. Назначаю тебя за старшего. Разделяй и властвуй! И не забудь отрядить в Москву десять человек из своей кодлы. Сегодня вечером, – Рекрут снова сфокусировал взгляд на уркагане. – Так что, Трефовый, отстегивать будешь Знахарю. Надумаешь рыпаться – конец тебе. Все понял?

– Да, понял.

В дверях трактира, привлеченные выстрелами, появились сидевшие до сих пор в засаде жиганы. Впереди всех возвышался Буйвол. Он водил дулом «нагана» из стороны в сторону и пытался отыскать для себя хоть какую-то жертву. Нацелился Трефовому в лоб, но Резо остановил ретивого жигана небрежным взмахом руки.

– Все в порядке. Вы вовремя, ребята. Если есть желание, можете пристрелить вон того, – грузин указал рукояткой револьвера на корчившегося неподалеку раненного в ключицу уркагана. – От него все одно никакой пользы уже не будет.

Буйвол быстро прошел вперед, остановился и прицелился в раненого. Грохнул выстрел, и жиган стремительно отпрянул, боясь испачкать в крови брюки. На убитого Кумача, как ни странно, никто из вошедших не обратил внимания.

– Все, уходим, – распорядился Рекрут. Он уже стоял вплотную к Трефовому и дружески похлопывал его по плечу. – Очень грамотное решение, парень. Думаю, в будущем на тебя можно будет положиться.

Однако жиган лгал. Он прекрасно понимал, что если человек предал один раз – пусть даже под дулом пистолета – верить ему нельзя. Такой человек при случае обязательно шмальнет тебе в спину. Но пока Трефовый мог быть полезен, и Рекрут не собирался искусственно торопить события...

Но уркаган, похоже, принял его слова за чистую монету. Не усомнился в искренности Рекрута и Знахарь. Потаенные мысли нового казанского авторитета из всех присутствующих мог угадать только Резо. Но он предпочел промолчать.

– Двинемся завтра с утра, – сказал Рекрут напарнику, когда они вместе вышли из трактира на свежий воздух. – Времени в обрез, но я что-то совсем вымотался.

Резо застегнул куртку под горло. С каждым днем вечера становились все морознее.

– Я не против, брат. Как скажешь. Кстати, отлично сработали. А ты сомневался.

Рекрут резко остановился.

– Я никогда не сомневаюсь, – холодно произнес он. – Но я предпочитаю рассчитывать на несколько ходов вперед. Это большая разница, Резо. Запомни.

Грузин равнодушно пожал плечами и тут же залихватски свистнул, подзывая пролетку.

* * *

Москва. Большая Марьинская улица

Пронзительно зазвонил телефон. Один раз, второй, третий...

Камаев вынул ствол «нагана» изо рта, откинул барабан, и в ладонь ему упала одна единственная пуля. Он легко подкинул ее вверх, поймал и, сжав в кулаке, неохотно поднялся с низенькой продавленной тахты в углу комнаты. Телефон на столе продолжал разрываться. Виктор Назарович подошел к аппарату и снял трубку.

– Камаев слушает.

– Доброе утро, товарищ Камаев, – как всегда бодрым и жизнерадостным голосом отозвался на другом конце провода Верпухов. Виктора Назаровича коробила такая манера общения начальника. Даже в самых сложных и тупиковых ситуациях Георгий Карлович не терял присутствия духа. – У меня к вам срочное дело. Чрезвычайно срочное, товарищ Камаев. Вы в котором часу намерены появиться на рабочем месте?

Камаев поднял взгляд на часы.

– К девяти.

– Я жду вас к половине девятого. Повторяю, дело срочное. Не задерживайтесь, товарищ Камаев.

– Хорошо. Я буду.

Не прощаясь, Виктор Назарович первым повесил трубку. Он знал, что никто не мог позволить себе такого по отношению к Верпухову, но Камаеву было все равно. Ему давно уже было все равно.

Разжав кулак, он снова дважды подкину вверх пулю, а затем убрал ее в правый карман брюк. Видно, с этим снова придется повременить...

Камаев искал смерти. Такое решение созрело давно. Еще тогда, в одиннадцатом году, когда при налете на «Славянский базар» шальная пуля лишила жизни жену Виктора Назаровича. Налетчик не ставил своей целью убить именно ее, но так случилось. Так распорядилась судьба. Камаев не испытывал ни злости, ни жажды мести, тем более что тот налетчик давно уже получил по заслугам, но чувство долга толкнуло его после семнадцатого года в ряды сотрудников Чрезвычайного Комитета. Камаев искренне верил, что его работа поспособствует тому, чтобы по земле ходило как можно меньше мрази. А следовательно, и гибели невинных людей удастся избежать. Виктор Назарович работал, не щадя себя. Начальство ценило его, и, по словам Верпухова, о нем положительно отзывался сам Феликс Эдмундович. Хотя Камаев и заработал себе репутацию психологически неуравновешенного человека, в нем не было страха. Он лез под пули там, где не рискнул бы проявить геройство ни один другой сотрудник ЧК. Но смерть не шла к Виктору Назаровичу. Напротив, она словно избегала его, и коллеги окрестили Камаева Счастливчиком. Сам он таковым себя не считал. По другим причинам...

Последние месяца два Камаев каждое утро начинал с того, что играл сам с собой в «русскую рулетку». Табельный револьвер для этих целей не годился. У Виктора Назаровича было еще одно оружие – «наган», добытый после одной из проведенных в трущобах Хитровки операций. Камаев вставлял пулю в барабан, прокручивал его и спускал курок, пристроив дуло во рту. Но тот момент, когда, по твердому убеждению самого Камаева, он сможет воссоединиться с любимой женщиной, неизменно откладывался...

В половине девятого, как и было оговорено по телефону, чекист явился в здание на Лубянке и прямым ходом проследовал в кабинет Верпухова.

Григорий Карлович степенно прохаживался от одной стены до другой, заложив руки за спину. На нем был плащ и кожаная фуражка. Видно, Верпухов сам только что приехал. Или, напротив, уже собирался отбыть.

Камаев не произнес ни слова приветствия. Просто перешагнул порог и остановился, холодно глядя на непосредственного начальника. Верпухов замер и повернулся лицом к вошедшему.

– Садитесь, Виктор Назарович, – предложил он, указывая рукой на стул рядом со своим рабочим местом.

Камаев отрицательно покачал головой.

– Я постою. Что случилось, Григорий Карлович?

– Нам предстоит серьезная работа, – без лишних предисловий начал Верпухов. – Вернее, вам предстоит, товарищ Камаев. Я посоветовался с товарищем Дзержинским, и он дал добро на то, чтобы поручить это дело вам...

Камаев по-прежнему молчал. Его худое, слегка вытянутое лицо с острым подбородком не выражало ни малейшего намека на эмоции. Черные, как у ворона, глаза смотрели прямо, не мигая.

– Нам позвонили из Казани, – излагал тем временем Верпухов, и Виктор Назарович не мог понять, почему жизнерадостная улыбка не сходит с губ начальника. – Появился у них там один фрукт. Из числа жиганов. Прозвище – Рекрут. Развернул войну с так называемыми ворами старой формации, одержал верх и в итоге прибрал к рукам власть в городе... Разумеется, я говорю о власти в криминальных кругах. Вы же понимаете, товарищ Камаев?

– Понимаю, – сухо откликнулся Виктор Назарович. – Я не понимаю другого, Григорий Карлович. Какое отношение все это имеет к нам. Ко мне, в частности.

– А вот здесь-то и кроется самое интересное. Аппетиты у казанского жигана оказались уж больно непомерные. Амбиции, знаете ли, взыграли. Если удалось так легко покорить криминальный мир в своем городе, так отчего же не замахнуться выше? Почему не подмять под себя весь криминал в России? Рекрут уже расправился с теми, кто прибыл к нему на переговоры от столичных воров, а теперь сам едет в Москву. Так сообщили нам казанские товарищи. Вполне возможно, что Рекрут уже здесь. Я вполне допускаю такую мысль. А значит, не сегодня – завтра прольется немало крови. Война криминалитета – дело нехорошее, товарищ Камаев.

– Отчего же? – спокойно отозвался Виктор Назарович. – Если они начнут отстреливать друг друга, нам только лучше. Меньше работы.

– Верно. Все верно, товарищ Камаев, – Верпухов прошел к столу, взял трубку и, пристроив ее во рту, несколько раз энергично затянулся. Но дыма не было. Трубка успела потухнуть. – Однако при старых ворах хоть какой-то относительный порядок наблюдался. А если все возьмут в свои руки такие, как Рекрут? Вы можете представить, к чему это приведет? У жиганов нет ни малейшего понятия о совести, о гуманности, – Григорий Карлович чиркнул спичкой и поднес огонек к трубке. – Одним словом, комитет хочет, чтобы вы, товарищ Камаев, разобрались с этой проблемой. Рекрута нужно остановить. Любой ценой.

Что означало выражение «любой ценой», Камаев отлично знал. Комитет в лице Верпухова давал ему полный карт-бланш. Брать живым Рекрута и его группировку не считалось обязательным. А если такое и произойдет, то в итоге жиганов все равно ждал расстрел по всем законам революционного времени.

– Мне все ясно, Григорий Карлович, – держа руку в кармане, Камаев нащупал заветный патрон и осторожно погладил его подушечками пальцев. – Я могу идти?

– Идите, – Верпухов сел, попыхивая вновь раскуренной трубкой. – И непременно держите меня в курсе того, как продвигается дело. Любое содействие с моей стороны гарантированно. Можете на это рассчитывать.

Камаев вышел из начальственного кабинета и уверенным шагом направился к себе. С какой стороны подступиться к поимке Рекрута, он уже знал. Целью казанского жигана были действующие московские авторитеты. Рано или поздно он должен на них выйти. Следовательно, и ожидать его нужно было в поле зрения недавно освободившегося Графина и ближайшего его окружения. Других вариантов не было.

Оказавшись в своем кабинете, Камаев сразу прошел к телефонному аппарату, снял трубку и набрал номер. Соединение произошло не сразу, и Виктор Назарович в ожидании поглядывал на часы. Наконец ему ответили.

– Да...

– Надо встретиться, – по привычке без приветствий и не считая нужным представляться собеседнику, коротко бросил Камаев. – Сегодня. Во второй половине дня. В той же самой гостинице, что и в прошлый раз. Приходи часам к трем.

Человек на том конце провода не удивился. Видно, уже привык к подобным инструкциям. И прекрасно понял, кто с ним разговаривает.

– К трем? – лишь уточни он. – Хорошо, Виктор Назарович. Я буду.

Камаев вернул трубку на прежнее место. Сел за стол, выдвинул верхний ящик и достал из него портрет покойной жены в посеребренной рамке.

– Мне не хватает тебя, Анна. Мне чертовски тебя не хватает.

Чекист поставил портрет на стол и аккуратно положил рядом с ним извлеченный из кармана патрон.

– Но мы будем вместе. Я тебе обещаю.

***

* * *

Москва. Застава на Путейной

Автомобиль с двумя пассажирами остановился у заградительного шлагбаума, и широкоплечий чекист в сдвинутой на затылок фуражке спокойно двинулся в его направлении. Ветер трепал его светлые кудри. Рука покоилась на притороченной к бедру кожаной кобуре. Второй чекист остался стоять немного поодаль. Двое красноармейцев с винтовками расположились по противоположную сторону от шлагбаума.

Резо на всякий случай расстегнул куртку.

– Не суетись, – заметил его движение Рекрут. – Обойдемся без крови.

– А я что? Я и не суетился. Просто... Мало ли что.

Грузин положил обе руки на рулевое колесо. Однако взгляд его цепко фиксировал каждое движение чекистов. Красноармейцев Резо также старался не упускать из поля зрения. До сих пор им с Рекрутом удавалось успешно проезжать через подобные заставы. Соответствующая одежда и приобретенные близ Синодской документы делали свое дело. Но расслабляться было нельзя. Во-первых, застава заставе рознь, а во-вторых, когда-нибудь ЧК станет известно, что кто-то пользуется подложными документами их убитых товарищей.

– В чем дело? – недовольно спросил Рекрут, опуская стекло с пассажирской стороны.

Чекист пристально всмотрелся в него. Открытое, чуть смугловатое лицо, правильные черты, суровый начальственный взгляд. Одет в кожаную куртку. На голове «восьмиклинка». Чекист глянул на второго пассажира. Раскосые черные глаза и нос с горбинкой служили ярким подтверждением того, что по жилам сидящего за рулем человека течет восточная кровь.

– У нас мало времени, товарищи. Давайте без лишних задержек.

– Проверка документов, – веско произнес чекист.

– Ну, что ж, – Рекрут скользнул рукой за отворот куртки. – Проверка – дело нужное и необходимое. Порядок должен соблюдаться во всем. Верно, товарищ Смоляков?

Резо согласно кивнул. Во всех беседах с чекистами инициативу брал на себя Рекрут. Грузин же предпочитал отмалчиваться или, на худой конец, отделываться короткими односложными фразами. Язык у Резо был подвешен не так хорошо, как у его подельника. Так что стоило ли искушать судьбу?

Рекрут протянул в окошко оба удостоверения.

– Будьте бдительны, товарищи, – произнес он со скупой улыбкой. – Преступный элемент нынче, сами знаете, не дремлет. Да и контры всякой развелось, как собак нерезаных.

Чекист внимательно изучил документы, но возвращать их Рекруту не торопился. Заметив его действия, стоящий в стороне напарник расчехлил кобуру.

– Цель поездки?

– Цель поездки – секретная, – с пафосом выдал заученную за последние три дня фразу жиган. – По поручению лично товарища Петерса. Вот бумага за его подписью. Можете ознакомиться.

Бумага также перекочевала из рук Рекрута в руки чекиста. Последний прочел написанное, перевернул лист и глянул на оборотную сторону.

– Если вопросов больше нет, поднимайте шлагбаум, – в голосе Рекрута появились металлические нотки. – Вы нас задерживаете, товарищи.

Но ни бумага за подписью Петерса, ни грозный тон пассажира не произвели на чекиста должного впечатления. Что-то ему явно не нравилось в этой парочке.

– Выйдите из машины, – решительно произнес он. – Оба.

– Да вы понимаете, с кем разговариваете?

– Я сказал, выйти из машины!

– Ладно, товарищ. Вы сами напросились, – Рекрут криво усмехнулся и резким толчком распахнул дверцу автомобиля. – Так что имейте в виду: по возвращении в Москву я должен буду непременно доложить о вас кому следует. Чинить препятствия представителям советской власти...

Жиган не знал, чего именно ждать от этого широкоплечего парня в кожаной куртке. Но рисковать он не собирался. Мгновенно оценил ситуацию и пришел к выводу, что превосходство противников в силе невелико. Четверо против двоих. Метрах в десяти от шлагбаума, у обочины, правда, стоял еще один автомобиль, и в нем просматривались силуэты пассажиров. Но им потребуется время для принятия решения. Рекрут же действовал не мешкая. Рука скользнула в карман, и он выстрелил через ткань куртки. Пуля угодила чекисту в живот. Парень согнулся пополам, качнулся и рухнул на землю. Рекрут выхватил «наган».

Резо высунулся из автомобиля со своей стороны и дважды спустил курок. Точность его выстрелов, как всегда, оказалась на высоте. Второй чекист не успел воспользоваться своим револьвером. Пуля угодила ему в голову, и паренек скончался мгновенно, не успев толком ничего понять. Красноармеец с простреленной грудью повис на шлагбауме. Его шинель обагрилась кровью. Напарник успел вскинуть винтовку и, не целясь, выстрелил в направлении черного автомобиля. Со звоном разлетелось лобовое стекло. Резо пригнулся, но один из осколков успел зацепить ему щеку. Красноармеец выстрелил еще раз. Пуля чиркнула по металлической крыше. Натужно кашлянул «наган» Рекрута, и красноармеец упал. Винтовка выскользнула у него из рук и откатилась в сторону. Тут же застучали выстрелы из салона второго автомобиля. Наружу чекисты не вышли. Одна из пуль просвистела в опасной близости от левого плеча Рекрута. Жиган нырнул обратно в машину.

– Гони!

Резо не заставил повторять команду дважды. Автомобиль резво сорвался с места, сбил шлагбаум и проехался колесом по руке лежащего на земле красноармейца. Разбилось еще одно стекло. Рекрут приподнял голову и три раза подряд спустил курок. Машина петляла, и ни одна из пуль не достигла цели.

Автомобиль чекистов рванул в погоню.

Резо вцепился пальцами в руль. Из вспоротой осколком щеки на подбородок стекала кровь, и темно-боровые капли, срываясь, падали на колени жигана. Скорость автомобиля нарастала с каждой секундой. Резо выжимал из него все, на что тот был способен. Позади грянуло еще два выстрела. Грузин втянул голову в плечи.

– Груда металла, – процедил он сквозь зубы. – И кто только придумал такое. Не оторвемся, Рекрут.

– Разворачивай, – последовала команда подельника.

– Что?

– Разворачивай и тормози, – Рекрут уже загнал в обойму недостающие патроны. – Их всего трое. Какого черта мы от них драпаем?

Решимость товарища передалась и Резо. Он обнажил зубы в волчьем оскале.

– Я тебя понял, брат.

Автомобиль заложил стремительный вираж. Задние колеса чуть занесло на обледеневшей дороге. Взвизгнули тормоза. Рекрут резко толкнул от себя дверцу. Машина чекистов неслась на них тараном. Жиган выскочил из салона, встал, широко расставив ноги, и вскинул оружие. Из приближающего автомобиля выстрелили, но промахнулись. Рекрут дернул курок шесть раз кряду. Резо уже хотел было придти на помощь подельнику, но через секунду понял, что этого не понадобится. Машина чекистов завиляла, задние колеса пошли юзом, и ее потащило к обочине. Рекрут опустил «наган» и пристально следил за происходящим. Автомобиль ткнулся тупым носом в придорожную канаву. Колеса вращались в воздухе по инерции. Из салона никто не пытался выбраться. Рекрут сел обратно в машину.

– Все, поехали.

– Там мог кто-то остаться.

– Не все ли равно? Остались – хорошо. Пусть живут. Я не кровожадный. Поехали, говорю.

Резо подчинился. Их автомобиль, уже без стекол, снова развернулся на дороге и покатил в направлении города. Расстрелянная чекистская застава осталась далеко позади. Рекрут снял «восьмиклинку», смахнул рукой выступившие капли пота и водрузил головной убор на прежнее место.

– У тебя щека в крови, – буднично произнес он, обращаясь к Резо.

Грузин невозмутимо пожал плечами.

– Пройдет...

На подъезде к Москве Резо остановил машину.

– Куда теперь?

– Гостиница «Эдельвейс». Солоух должен был забронировать нам по номеру. Но автомобиль бросим здесь. Тут тебе не Казань, Резо. Тут надо держать ухо востро.

Они бросили машину у обочины на Войковской, прошли немного пешком и квартала через три остановили пролетку. Порез на щеке грузина уже не кровоточил. Подбородок он вытер рукавом куртки.

– На Полежаевскую. В «Эдельвейс».

Кучер ударил хлыстом, и коляска бойко покатила по булыжным мостовым широких столичных улиц. Рекрут заметно приосанился. Близость цели словно вдохнула в него новую жизнь. Глаза жигана азартно блестели.

«Скоро все здесь станет моим!» – пронеслась в голове шальная мысль.

– А что, брат, далеко от Полежаевской до Хитровки? – спросил он возницу.

Тот ответил, не поворачивая головы:

– Недалече. Но вы не извольте беспокоиться, барин. Обитатели Хитрова рынка со своей территории редко выходят. По ночам ежели только. Но в гостиницы не суются. Чего им в нумерах-то делать?

Рекрут рассмеялся. Забота кучера о его персоне, неверно истолковавшего суть вопроса, позабавила жигана. Но в дальнейшие расспросы он не пустился. С улыбкой продолжал оглядываться по сторонам. Москва Рекруту нравилась. Резо остался к окружающим красотам равнодушен. Подельнику показалось даже, что грузин задремал, убаюканный мерным покачиванием.

Однако до места казанцы добрались скоро. Минут за пятнадцать. Кучер остановил пролетку, и Рекрут первым спрыгнул с подножки. Гостиница, расположенная в трехэтажном дворянском особняке, жигану пришлась по душе.

– Вот пока тут и обоснуемся, Резо.

Солоух не подвел, заблаговременно сняв два номера для вновь прибывших. Он же и поджидал их в комнатах Рекрута.

– С приездом.

Резо плюхнулся на диван и вытянул перед собой длинные ноги. Подхватил со столика бутылку вина, выдернул пробку зубами и припал к горлышку. Мощный, покрытый короткими черными волосками кадык монотонно задвигался вверх-вниз.

– Выяснил что-нибудь про Графина? – Рекрут сразу перешел к делу.

Солоух усмехнулся.

– Задачка не из простых. Графин – фигура серьезная. К нему, как к Скулатому, так просто не подберешься. Но кое-что я надыбал. Есть на Хитровке пара малин, где людишки Графина отираться особливо любят. Отсюда и плясать надо, Рекрут. Прищемим уркачам хвост как следует, так они сами искать нас начнут.

– Ладно. Рассказывай, что за малины? И кого конкретно искать там нужно?

Жиганы разместились в двух глубоких креслах друг против друга.

* * *

Москва. Трактир «Ломовой» на Хитровке

Толстая черно-белая кошка прыгнула на колени Графину, удобно разместилась на них и блаженно замурлыкала. Старый уркаган машинально провел пальцами по гладкой шерстке. Кошка благодарно потерлась о его запястье.

– Он уже в Москве?

Вопрос был обращен ко всем сразу и ни к кому конкретно. У сидящего на дальнем конце стола Лешего создалось странное ощущение, что Графин разговаривает сам с собой.

– Пока неизвестно, – ответил Митяй. – Я послал в Казань Ломтя с двумя храпами. Они должны были без шума и пыли завалить Рекрута. Не так, как в прошлый раз. Но его в Казани уже не было. Рекрут оставил вместо себя человека, некогда находившегося под покровительством Скулатого.

– Кого?

Графин продолжал ласково гладить кошку. Подобное действо, по его мнению, успокаивало нервы и снимало излишнее напряжение. Старый уркаган славился своей любовью к домашним животным. Особенно к беспородным. Может, они напоминали ему чем-то его самого…

– Трифона Железного.

– Продался, значит? – Графин прищелкнул языком. – Паскуда. Надеюсь, его-то хоть удавили заместо Рекрута?

– Нет. Зачем? – Митяй закинул ногу на ногу и аккуратно расправил брюки. Он был единственным из присутствующих, кто до сих пор не притронулся к наполненной рюмке. – Это ничего не решит, Графин. Не станет Железного, Рекрут поставит на его место другого. Казань против него не пойдет. Боятся его там люто. В авторитете он.

– Это Железный сказал?

– Он. И он же сообщил Ломтю, что Рекрут двинулся к нам. Подмять под себя Москву хочет, – Митяй помолчал немного, а затем добавил: – А третьего дня он и Резо в Ярославле объявились. Потрекали с местными жиганами, а потом Цыгана на толковище вызвали.

– И что же? – Графин нахмурился. Рука его остановилась. Кошка недовольно заворочалась на коленях. – Никак Цыган тоже лапки кверху задрал?

– Не задрал. Только это ему мало помогло. Кончили его жиганы прямо на месте. А заодно и еще несколько человек из его кодлы. Толика-Муху порешили... Из «деловых» там только Трефовый остался. И он теперь на стороне Рекрута.

– Что творят, шакалы! Ты подумай! – не удержался от комментария Гуцул.

Из всех приближенных Графина он был самым молодым. Лет двадцати паренек, но уже успел прославиться особо дерзкими налетами. Графин резонно полагал, что из него выйдет толк. И традиции воровские почитать свято будет, и перед неприятелем не спасует. К несчастью, таких людей у Графина было немного. По пальцам пересчитать можно. Разваливалась система под веянием нового времени. И удержать ее старый уркаган считал своей прямой обязанностью.

Он обвел взглядом всех присутствующих за столом. Митяй, Гуцул, Бурый, Архангел, Леший... Всего дюжина получалась. Но доверие... Предать мог любой. Да и предал уже кто-то, если верить словам покойного Никифора. Кто-то капал на него и всю его кодлу в ЧК. Кто? По глазам этого не прочтешь.

Графин согнал кошку с колен и поднялся сам. Прошелся по пустому трактиру, закрытому хозяином по случаю сегодняшнего сбора. Шторы на окнах были плотно задернуты, не пропуская с улицы ни единого лучика света. Размещенные полукругом свечи в высоких напольных канделябрах охватывали отблесками пламени только пространство над самим столом и небольшое расстояние вокруг.

– И кто ж теперь в Ярославле масть держит? – Графин вернулся обратно, но садиться не стал. Облокотился на спинку стула. – Неужто Трефовый?

– Нет. Там сейчас жиган верховодит. Из молодых да ранних. Знахарем кличут.

– Отправь к нему Ломтя, Митяй, – свирепо раздувая ноздри, распорядился Графин. – Пусть поквитается за Цыгана и остальных.

– Отправить можно, – Митяй старался вещать терпеливо, словно вел беседу с неразумным дитятей. – Только я же толкую тебе, Графин, ничего это не решит. Не один, так другой. За Рекрутом сила!

– Ты сдаться предлагаешь? – вновь встрял Гуцул.

Митяй недовольно покосился в его сторону.

– Не сдаться. Остановить его нужно. Дождаться надо, когда он тут, в Москве, нарисуется, и ухлопать к чертовой матери. Его и всех, кто с ним пожаловал. Вот тогда можно будет и в Казани с Ярославлем порядок навести. Но не раньше.

– Помнится, – Графин презрительно скривился, – именно ты, Митяй, предлагал решить с Рекрутом по-мирному. На этом мы двух хороших людей потеряли. А ситуация дошла вон до чего...

– Предлагал. И признаю свою ошибку. Я не провидец, Графин. Хотел как лучше.

– Хотел он…

Старый уркаган занял прежнее место за столом. Подхватил рюмку и залпом осушил ее. От души крякнул. Сидящий рядом Бурый незамедлительно наполнил его рюмку новой порцией. Графин занюхал кусочком черного хлеба, отломил от него четвертинку и отправил в рот. Жевал медленно и неспешно. За это время кошка успела вновь запрыгнуть к нему на колени, но ласки от хозяина не дождалась. Пламя свечей отражалось в ее больших зеленых глазах.

– В общем, решение мое такое, други мои, – Графин уперся кулаками в дощатую поверхность стола и чуть подался вперед. – Рекрута этого шустрого да быстрого, у которого, как только что сказал Митяй, сила немереная, вы мне, где хотите, там и сыщите. Нам еще только в Москве всякого беспредела, как в провинции, не хватало. Не допущу я, чтобы жиганы и прочая шваль головы поподымали! А стоит Рекруту тут зацепиться, так они, как есть, их поднимут. И ничегошеньки от всей нашей прежней системы не останется.

– Сделаем, Графин! – Гуцул ударил себя в грудь. – Я тебе слово даю. Раздавим гниду, а заодно и другим в наши дела лазать неповадно будет.

Но Графин будто и не слышал его слов. Подумав немного, он добавил к уже сказанному:

– За голову Рекрута награду дам. Сто тысяч. Только завалить его надо тихо. Без лишней стрельбы. Не хватало нам еще разборок с ЧК. Ни к чему обострять и без того непростую ситуацию.

Леший чиркнул спичкой и раскурил папиросу. Пустил в потолок густую струю дыма. В общие разговоры он предпочитал не вмешиваться и голоса не подавал. Зачем? У него были совсем иные планы, и именно они наверняка помогут избавиться от нависшей над уркаганами угрозы в лице казанского жигана. Только вот делиться с верными соратниками своими планами Леший не собирался. Не поймут они. И жаль, что сто тысяч наградных в итоге никому не достанутся.

– Я все сказал.

Графин опрокинул еще одну рюмку, поднялся и, запахнувшись поплотнее, вышел из трактира на свежий воздух. Остальные уркачи не спешили покидать свои места. Обдумывали все только что сказанное авторитетом.

– Для начала надо выяснить, в Москве ли Рекрут, – нарушил тишину Бурый.

– Надо. Но как это сделать?

– Поспрашать надо. По малинам жиганским пошерстить. Если он объявился у нас, то наверняка успел снестись с местными. Ему поддержка нужна будет. При всей его силе. Без нее никуда.

– Вот ты этим и займись, Бурый, – усмехнулся Митяй. – Глядишь, сто тыщ разом тебе и обломится. А мы с Архангелом тем временем гостиницы и съемные квартиры проверим. Человек – не блоха. Так просто затеряться в городе трудно. Человеку где-то спать нужно, что-то жрать, во что-то одеваться. В общем, искать будем. Прав Графин – допускать беспредела нельзя.

* * *

Казань. Здание ЧК на Предмостовой

Сверчинский оторвался от бумаг, устало потер переносицу и поднялся из-за стола. С хрустом расправил плечи. Мышцы затекли и предательски ныли. Всю последнюю неделю он почти каждый вечер засиживался допоздна, перебирая старые документы департамента полиции. Кое-что ценное из них Сверчинскому, конечно, удалось извлечь. Список информаторов неуклонно рос. Лепеха был прав. Многих из секретных сотрудников охранки уже расстреляли, но попадались и такие, кто по сей день жил и здравствовал. Кондрат Сергеевич даже встретился с некоторыми из них и переговорил на интересующую его тему. Кое-кого нужно было основательно поискать. За минувшее время кардинально сменились адреса, пароли и явки...

Но все это были информаторы из числа воров старой формации: карточные каталы, держатели майданов, лисаки... Выход на жиганскую братию с этой стороны для Сверчинского не просматривался.

Кондрат Сергеевич прилег на кожаный диван, вытянулся и, не разуваясь, водрузил обе ноги на подлокотник. Раскурил папиросу. Прикрыл глаза, старательно изгоняя образ мелькавших рукописных строк. Чекист нередко прибегал к подобному приему. Давал себе возможность немного отдохнуть. Бумажная работа изматывала Сверчинского гораздо больше, чем любая другая. А стопка, полученная от Лепехи, уменьшилась всего лишь наполовину. Для изучения оставшейся части Кондрату Сергеевичу потребуется еще неделя. А может, и больше. Сверчинский тяжело вздохнул...

Минут через двадцать, выкурив две папиросы, он неохотно поднялся с дивана и вновь прошел к столу. Время уже перевалило за полночь. Глаза получили некоторый отдых, и чекист решил посвятить бумагам еще час. Но только один. А потом домой. Спать.

Он взял из стопки следующий лист. Склонился над ним, обхватив голову руками...

Сдержать данное самому себе слово не получилось. В половине второго ночи Сверчинский все еще сидел в той же позе. Дело продвигалось медленно. Кондрат Сергеевич с трудом разбирал рукописный текст незнакомого ему почерка. Глаза его воспалились. И вдруг... Взгляд Сверчинского споткнулся о знакомую фамилию. Резо Зурабишвили! Кондрат Сергеевич встрепенулся. Не разыгрались ли у него галлюцинации на фоне бессонных ночей? Но нет. Все было верно. Резо Зурабишвили. Только фамилия эта упоминалась не в связи с источниками информации, а в ходе несостоявшегося судебного разбирательства.

В 1913 году Зурабишвили был обвинен в изнасиловании девушки из благородной семьи. Резо, да и сама девушка, коей была семнадцатилетняя Екатерина Калюжная, факта интимной близости не скрывали, но в один голос утверждали, что между ними все происходило по взаимному согласию. Резо, а ему в то время было уже двадцать два, готов был предложить Калюжной руку и сердце, однако родители Екатерины придерживались иного мнения. Делу был дан ход. Но до суда оно так и не дошло. Сначала скоропостижная смерть Леонида Ксенофонтовича Калюжного, отца девушки, а затем неожиданная перемена в настроении вдовы его, Ирины Александровны. Мать Екатерины отозвала заявление против Зурабишвили, дело закрыли, а Ирина Александровна с дочерью спешно покинули Казань.

Сверчинский нахмурился. Пробежавшись глазами чуть ниже, он обнаружил в документе еще одну интересную фразу. Оказывается, смерть Леонида Калюжного была вызвана несовместимым с жизнью ножевым ранением, а коллежский асессор Михаил Петрович Гроссовский, он же друг семьи Калюжных, высказывал предположение, что виновным в этом убийстве мог быть именно Резо Зурабишвили. Только он и никто другой. Но улик, изобличающих Зурабишвили, у следствия не обнаружилось. Убийца Калюжного найден не был.

Сверчинский в крайнем волнении быстро зашелестел бумагами, отыскивая среди них медицинское заключение по факту смерти Леонида Калюжного. И вскоре таковое обнаружилось. Кондрат Сергеевич жадно впился глазами в текст. Почему-то он уже знал, что именно будет в этом заключении. Так оно и случилось. Смерть Калюжного наступила вследствие ножевого ранения, нанесенного в область поясницы. Лезвие вспороло плоть и перебило жертве позвоночник. Леонид Калюжный умер мгновенно.

Сверчинский откинулся на спинку стула. Тот же самый почерк. Почерк Резо Зурабишвили.

В сознании Кондрата Сергеевича забрезжила какая-то мысль, но ухватить ее целиком он никак не мог. Сказывалась накопившаяся усталость. Мозг работал не так ясно и четко, как хотелось бы.

Сверчинский встал и прошелся по кабинету. Машинально сунул в рот папиросу. Прикурил. Не глядя, бросил спичку себе под ноги. Мысль ускользала. Куда уехали из Казани Калюжные? Мать и дочь...

Кондрат Сергеевич вдруг остановился. Гроссовский! Чекист затушил недокуренную папиросу о край стоящей на столе пепельницы. Теперь его пальцы перебирали бумаги значительно быстрее. Сверчинский знал, что именно ищет. Фамилия Гроссовского мелькнула в одном из документов. Кондрат Сергеевич поднес бумагу поближе к лампе.

Из написанного следовало, что коллежский асессор Михаил Петрович Гроссовский уволился со службы в том же тринадцатом году и отбыл в Москву. Вместе с ним уехали из Казани его близкие друзья Ирина и Екатерина Калюжные.

Сверчинский швырнул бумаг на стол и сорвал трубку телефона. Набрал московский номер ЧК. Запоздало бросил взгляд на часы и понял, что в это время не найдет на месте никого из тех, кто ему нужен. Однако на звонок Кондрата Сергеевича ответил дежурный.

– Мне нужен товарищ Верпухов! – выпалил Сверчинский, быстро представившись.

– Григорий Карлович? Вы на часы смотрели? Григорий Карлович будет завтра, – сухо отчеканил дежурный.

Он уже собирался было повесить трубку, но Сверчинский остановил его.

– Послушайте, это очень важно. Мне нужно знать, кто занимается в Москве делом Рекрута. Я понимаю, что вам это неизвестно, но надо выяснить. И пусть этот человек перезвонит мне. В Казань. Тогда товарища Верпухова беспокоить не нужно.

– Я постараюсь что-нибудь сделать, – доброжелательности в голосе собеседника не прибавилось.

– Постарайтесь.

Сверчинский попрощался и положил трубу обратно на аппарат. Решение так и не оформилось у него до конца, но Кондрат Сергеевич чувствовал, что в прошлом Зурабишвили можно обнаружить какую-нибудь зацепку. То, что поможет взять Резо в оборот.

Сверчинский быстро собрал бумаги, убрал их в сейф и накинул на плечи плащ. На сегодня достаточно. К тому же ему необходимо все как следует обдумать.

Выйдя на Предмостовую, Кондрат Сергеевич не стал брать пролетку. Хотя последних и было в избытке. Ямщики кучковались едва ли не на каждом перекрестке. Клиентуры в два часа ночи наблюдалось не много. Город спал. Но Сверчинский решил пройтись пешком.

* * *

Москва. Хитровка

– Держит эту малину бывший каторжанин. Из душегубцев, – неспешно рассказывал Солоух, вышагивая рядом с Рекрутом. – Ему уже лет под семьдесят. Сам от дел отошел. Тихий такой с виду, невзрачный старикашка. Но компания у него подбирается самая что ни на есть уркаганская. И что самое главное, Рекрут, там каждый вечер бывает Гуцул.

– Кто это?

Оба жигана держали руки в карманах, где у них в полной боевой готовности покоились заряженные «наганы». Перемещаться по территории Хитрова рынка в этот поздний час было не безопасно. Из любой подворотни мог выскочить верзила с кистенем и так приголубить незваных гостей, что в считанные секунды отдашь богу душу. И Рекрут, и Солоух предпочитали держаться настороже. При тех планах, что строили для себя казанцы, погибнуть от руки случайного грабителя было бы по меньшей мере глупо.

Точно так же, но с другой стороны Хитровки, по узким улочкам к намеченной цели пробирались Резо и Шмель. Еще двое из казанских жиганов должны были находиться к этому моменту на самой малине. Человек пять расположились по периметру на случай подстраховки. Среди них один ярославец. Больше никого из своей рассредоточенной по Москве кодлы Рекрут к предстоящей операции не привлек. Силы нужно было экономить.

– Гуцул – один из приближенных Графина, – пояснил Солоух. – Не матерый, но уже авторитетный уркач. Для первой нашей жертвы подходит идеально. Так сказать, маленькое предостережение московским «иванам». Чтоб знали, с кем придется иметь дело.

– Умно, умно, – одобрил Рекрут. – Пусть будет Гуцул. По большому счету, это не имеет никакого значения. Я уже решил, как мы поступим с Графином и его кодлой.

– Как? – заинтересовался подельник.

Но Рекрут на его короткий вопрос не ответил. Свой план он еще не обсуждал даже с Резо. Мысль созрела всего час назад, и Рекрут не хотел торопить события. Сначала надо разобраться с первой партией приговоренных. Сравнение понравилось жигану, и он широко улыбнулся. Правда, в полумраке хитровских трущоб Солоух не мог видеть этой улыбки.

– Далеко еще? – Рекрут огляделся по сторонам.

Пока что на их пути не встретилось ни одного домика с освещенными окнами. Из темноты то и дело доносились подозрительные шорохи, но это с равным успехом могли быть как притаившиеся в засаде уркаганы, так и бродячие псы. Привалившись спиной к крыльцу одного из домов, спал бродяга. Или притворялся, что спал. Рекрут мазнул по нему взглядом и еще жестче стиснул пальцами рукоятку «нагана».

– Нет. Еще пару поворотов, и мы на месте. Я вчера был тут. Осматривался. Кстати, вон за той хибарой, – Солоух понизил голос до шепота и выставил перед собой грязный указательный палец, – должен стоять пацаненок. Это у старика навроде караула. Ну, насчет облав чекистских предупредить там, или чего еще... Оружия у оборванца нет. Мы его тихонько снимем, и дальше путь открыт. Точно такой же малец стоит с другой стороны. В Саповом проулке. Я предупредил Резо. Они со Шмелем эту проблему уладят.

Жиганы замедлили шаг. Рекрут прищурился и заметил в темноте тлеющий кончик папиросы. Пацан, о котором говорил Солоух, был на месте. Стоял и курил, поглядывая по сторонам.

Рекрут вжался спиной в стену и бесшумно двинулся вперед. Молча подал знак Солоуху, чтобы тот остался позади.

Пользоваться «наганом» было рискованно. Выстрелы будут слышны на малине. Рекрут вынул руку из кармана пальто и скользнул пальцами за отворот сапога. Осторожно выудил тонкий, как спичка, стилет. Паренек находился уже в двух метрах от крадущегося жигана. Рекрут слышал его рваное астматическое дыхание.

Докурив папиросу, пацан смял ее пальцами и небрежно бросил себе под ноги. Поглубже надвинул на глаза шапку. В ту же секунду Рекрут метнулся вперед, сдавил пальцами плечо караульного и ударил стилетом в шею. Чуть ниже основания черепа. Паренек даже не пикнул. Рекрут толкнул жертву вперед, и она упала лицом вниз. Жиган спрятал холодное оружие обратно в сапог.

Солоух вышел из темноты, и блеклый лунный свет слегка озарил его лицо.

– Теперь направо, – сказал он. – Видишь огни?

Рекрут видел. Перешагнув через распростертое тело убитого беспризорника, он решительно двинулся в заданном направлении. Достал «наган». На этот раз вступать в какие-либо переговоры с отдыхающими на малине уркаганами он не собирался...

До заветной двери оставалось не более десяти шагов, когда дорогу Рекруту и его спутнику преградили две темные фигуры. Палец готов был спустить курок, но в последнюю секунду казанский жиган узнал подошедших.

– Черт! Я мог пристрелить тебя, Резо, – зловещим шепотом произнес Рекрут. – Как с вашей стороны? Все чисто?

Грузин кивнул.

– Отлично. Сколько человек внутри?

– Предположительно – дюжина, – ответил Солоух. – Считая наших подсадных.

– И считая Гуцула?

– Да.

Рекрут быстро принял решение.

– Поддержка с улицы, я думаю, нам не понадобится. Да и все равно не успеют. Если только появится кто-то еще, – жиган выдержал паузу. – Теперь, что касается нас четверых. Заходим внутрь и сразу открываем огонь. Никаких разговоров. В старика, что держит малину, не стрелять. Мне он понадобится живым.

– А если у него ствол будет?

– Можно его ранить. Остальных валить, – веко Рекрута нервно дернулось, как это было всегда в минуты опасности. – Все, пошли.

Резо ударил ногой в дверь и первым шагнул в помещение. В нос ему ударили тошнотворные запахи потных тел и тухлой капусты. Грузин, не целясь, выстрелил в расположившегося на диванчике молодого уркагана со спутанными светлыми волосами. Запустив руку под юбку краснощекой девицы, тот вожделенно массировал ее аппетитные бедра. Девица вскрикнула, когда голова ее кавалера треснула и перемешанные с кровью мозги брызнули ей в лицо. Но крик этот был недолгим. Вторым выстрелом Резо прикончил маруху.

Из-за стола вскочили двое уркачей и стремительно выхватили оружие. Рекрут лихо уложил одного из них, всадив пулю в живот, а второго ударил ножом под ребра загримированный под слепого бродягу жиган, до этого мирно сидевший рядом на лавке.

Шмель первым выстрелом убил музыканта. Вторым угодил в «молоко». Солоух с улыбкой на лице поймал на мушку Гуцула. Спустил курок, однако приближенный Графина в последнюю секунду успел увернуться. Он упал на пол, откатился в сторону и с завидной быстротой выудил из-под полы своего полупальто револьвер. На него кинулся сверху еще один из подсадных жиганов. Гуцул встретил его ударом ноги в пах. Солоух рванулся вперед и выстрелил еще раз. Уркач швырнул тело жигана навстречу пуле. Затем сам пальнул из револьвера. Промахнулся, но тут же спустил курок вторично. Солоуха ударило в грудь. Он выронил «наган», потянулся было поднять его, но, ослепленный новой вспышкой выстрела, так и не успел понять, что же произошло в дальнейшем. В голове словно ударил колокол, а затем мир померк в одночасье. Солоух грузно упал, задев коленом ножку стола. На спину ему опрокинулась почти полная бутыль самогона...

Выстрелы загрохотали безостановочно, со звоном разлеталась посуда, кто-то истошно взвыл, получив ранение. Рядом с Гуцулом замертво повалился средних лет кряжистый уркаган, который еще минуту назад с беззубой улыбкой метал кости. Тело его билось в предсмертной агонии. Гуцул вновь кувыркнулся через голову, уходя с линии огня. Сразу две пули вонзились в пол в том месте, где он только что находился. Стрелял Резо. Тяжело дыша, Гуцул привалился спиной к стене и вскинул ствол револьвера на уровень лица...

Резо прищурился. Время словно замерло для него. Среагировать на выстрел он уже не успевал. В сознании жигана пронеслась вся его жизнь. Вспомнилась Катя, снимок которой он до сих пор носил у себя на груди, не расставаясь с ним никогда, ни при каких обстоятельствах. Ее лучистые глаза, улыбка. То, как она в первый раз сказала: «Я люблю тебя». И потом... Что было потом, додумать Резо не успел. Грохнул выстрел. Грузин плавно прикрыл веки, но ничего не почувствовал. Ни боли, ни жжения, ничего... Он снова открыл глаза. Гуцул сидел, все так же прислонившись к стене, но оружия у него уже не было. Револьвер валялся рядом, а сам уркаган держался двумя руками за простреленную шейную артерию. Остановить бьющую фонтаном кровь не представлялось возможным. Глаза Гуцула закатились. Он отчаянно противился смерти.

Резо повернул голову. Возле его плеча стоял Рекрут со вскинутым еще дымящимся «наганом». Он выстрелил еще раз. Тело Гуцула дернулось и замерло.

– Не спи, Резо!

Жиган словно очнулся. Лихо развернувшись на каблуках, он жахнул от бедра и уложил наповал готового сигануть в окно уркагана. Затем выстрелил еще раз, но уже выбрав в качестве жертвы другого противника, укрывшегося за кривоногим диванчиком и пытавшегося поразить оттуда кого-нибудь из незваных гостей. Пуля вошла уркачу под ребра.

В Резо будто вдохнул кто-то новую жизнь. Никогда он еще не чувствовал себя таким стремительным в действиях. Время наверстывало ту потерянную секунду, которая растянулась для Резо в вечность...

Вскоре выстрелы зазвучали реже, а потом и вовсе сошли на нет. В помещении повисла мертвая тишина, нарушаемая только легким потрескиванием свечей.

Хозяин малины, действительно дряхлый, дышащий на ладан старик с седой клочковатой бородой и сухими мозолистыми руками, лежал на полу в дальнем углу своего заведения. Оружия у него не оказалось, а следовательно, никто из жиганов, согласно распоряжению Рекрута, стрелять в него не стал. Бывший душегубец вел себя смирно и покорно. Сложив руки на затылке, он только слегка повернул голову и одним глазом следил за происходящим.

Рекрут подошел к нему и ткнул сапогом под ребра.

– Вставай, старик. Разговор до тебя есть. Будешь вести себя так же смирно, еще семьдесят лет проживешь.

Хозяин неохотно поднялся на ноги. Видно было, что разговаривать о чем-либо с налетчиками ему не хотелось. Но холодный взгляд жигана, устремленный в глаза старцу, свидетельствовал о том, что долго рассусоливать с пленником он не намерен. Начнет артачиться, тут же отправится в расход. А вместо него и другого подыскать можно.

– Ты – Рекрут? – осторожно спросил старик.

– Он самый.

Взгляд жигана упал на распластанное тело Солоуха. Признаков жизни подельник не подавал. Да и какие тут признаки, если у него полголовы снесено. Сплошное месиво на плечах. Рекрут сокрушенно покачал головой.

– И какой же у тебя до меня разговор? – вновь привлек к себе внимание вышедший в отставку душегубец.

– Не здесь, старик, – Рекрут убрал «наган» под пальто. – Топай на выход. В другом месте потолкуем. Забери его, Шмель.

Подручный беспрекословно выполнил приказание и, придерживая старца за руку, вывел его на улицу. Рекрут по-прежнему, не отрываясь, смотрел на Солоуха. Над убитым уже кружили две здоровенные зеленые мухи. Рекрут отогнал их, но те тут же вернулись.

Резо подошел поближе.

– Ты мне жизнь спас, – сказал он, опуская руку на плечо Рекрута. – Спасибо, брат. Этого я никогда не забуду. Я – твой должник.

Рекрут не повернулся к нему.

– Сегодня я тебе, завтра ты мне. Сочтемся.

– И все равно спасибо, – с чувством заключил Резо. – Я уж думал – все. Каюк. Но, видно, потопчу еще землю-матушку.

– Надо уходить, Рекрут, – подал голос с порога один из жиганов. – От греха подальше.

Рекрут кивнул. Затем быстро развернулся и двинулся к выходу. Его плечи горделиво расправились, когда он покидал уркаганскую малину. Первый шаг на пути сделан. Пора переходить ко второму.

* * *

Москва. Гостиница «Прага». 231-й номер

Леший робко постучал, но, не дождавшись ответа, бочком протиснулся в номер. Поведение московского «ивана», едва он переступал этот злосчастный порог двести тридцать первого в «Праге», разительно менялось. От прежнего колючего цепкого взгляда не оставалось и следа. Леший словно уменьшался в размерах. Он сам чувствовал это, злился на себя, но поделать ничего не мог. Чекист действовал на него, подобно удаву, гипнотизирующему кролика. Леший даже опасался в разговорах с этим человеком широко открывать рот и тем самым демонстрировать свою золотую фиксу. Но играть приходилось по заданным правилам. Тут уж ничего не попишешь.

– Виктор Назарович? – осторожно окликнул уркаган стоящего у окна мужчину в короткой кожаной куртке.

Камаев не обернулся. Придерживая занавеску левой рукой, он сосредоточенно наблюдал за происходящим на улице. Леший отлично знал, что ничего конкретного чекист там не видит. Просто подобная манера общения с информаторами вошла у Камаева в привычку. Он словно намерено демонстрировал собеседнику свое пренебрежительное отношение к нему. Леший сбился со счета, сколько раз ему уже вот так приходилось общаться не с Камаевым, а с его могучей спиной.

– Выяснил, что я просил?

Леший откашлялся. Пройдя немного вперед, он остановился возле стола. Бесшумно выдвинул стул с высокой спинкой, но садиться не решился. Камаев стоял, а следовательно, и информатор не мог позволить себе излишней вольности.

– Да. Рекрут остановился в гостинице «Эдельвейс», – Леший нервно мял воротник своей плотной безрукавки. На встречу с Камаевым уркаган являлся без оружия и чувствовал себя от этого крайне неуютно. Припрятанная за голенищем смятого сапога финка – не в счет. Это не то оружие, на которое можно положиться в случае непредвиденного обострения ситуации. Леший отдавал себе отчет в том, что опасается Камаева. – Это та, что на Полежаевской. Знаете?

– Знаю, – Камаев по-прежнему стоял к нему спиной. – Насколько верная информация?

– Вернее не бывает, Виктор Назарович, – Леший усмехнулся, но чекист не мог в этот момент видеть выражения его лица. – Мне соседский мальчонка сказал, что при этой гостинице на побегушках служит. Паренек ушлый, и я не помню случая, чтобы он ошибался. Он срисовал сегодня днем и Рекрута, и дружков его. Так я сразу вам и позвонил, Виктор Назарович. Потому как... Коли мне об этом известно стало, так в скором времени и Графин будет знать.

– А он, стало быть, еще не знает?

– Обижаете, – Леший демонстративно выпятил нижнюю губу. – Неужто доверять мне перестали, Виктор Назарович?

Камаев резко обернулся. Отпущенная им занавеска колыхнулась и вернулась на прежнее место. Леший невольно отшатнулся от того мертвого взгляда, каким наградил его чекист.

– А я никогда и не говорил, что доверяю тебе, – Камаев шагнул вперед. – Ты стучишь мне потому, что за шкуру свою трясешься, Леший. Боишься, что я в любой момент могу тебя к стенке поставить. А то и прямо тут пристрелить. Без суда и следствия. Какое же это доверие?

– Ну, зачем вы так, Виктор Назарович?.. – уркаган нервно хихикнул, но предпочел еще дальше отступить назад. – Я же с вами, как со своим, можно сказать. От чистого сердца... Я же понимаю, что вы...

– Ну хватит! – резко оборвал его Камаев. Он задвинул стул на прежнее место. – Что ты там говорил насчет Графина.

– Я говорил, что ему местонахождение Рекрута пока неизвестно, – быстро затараторил Леший. Он будто бы опасался, что чекист снова вернется сейчас к неприятной для него теме. – Хотя и Митяй, и Бурый, и все остальные уже землю носом роют. Выйдут на след Казанцев, и такое начнется! Месить будут друг дружку почем зря! Это уж дело верное. Я точно знаю, Виктор Назарович... Вот и выходит, что мне от нашего с вами сотрудничества прямая выгода. Убрать Рекрута по-тихому – и все концы в воду. А вы говорите...

– Рекрут еще не назначил встречу Графину?

Камаев, казалось, был глубоко погружен в собственные мысли и слушал информатора вполуха. Фиксировал основное, а остальное отметал, как ненужную шелуху. Под расстегнутой кожанкой чекиста просматривалась бирюзового цвета рубаха. Кобуры на бедре не было, но Леший не сомневался, что револьвер находится при Камаеве. Возможно, за поясом. Или в кармане.

– Пока еще нет.

– А что так?

Леший пожал плечами.

– Это мне неведомо, Виктор Назарович, – глухо ответил он. – Но думаю, Рекрут присматривается, оценивает обстановку. Вероятно, он еще и с местными жиганами не сносился. Ждет, одним словом. Однако долго ждать он не будет. Не сегодня, так завтра о себе заявит. Непременно заявит.

Камаев окинул информатора долгим взглядом с головы до ног, затем отвернулся и снова прошел к окну. Двумя пальцами сдвинул занавеску в сторону. Леший чуть приподнялся на цыпочках, в надежде узнать, на что же все-таки взирает чекист, но кроме отраженного в стекле света уличных фонарей ничего не увидел.

Камаев долго молчал. Уркаган не двигался с места. Чтобы уйти, ему нужно было дождаться, пока Виктор Назарович отпустит его.

– Ну, а что в ваших рядах? – спросил чекист после паузы.

Леший не сразу нашелся с ответом.

– А что «в наших рядах»? – переспросил он.

– Никто не надумал еще переметнуться на сторону жиганов? – уточнил Камаев, не поворачивая головы. – Я слышал – у себя в Казани и в Ярославле Рекрут быстро воров старой формации к ногтю прижал. Многие и противиться не стали.

– У нас тут Москва, – с гордостью ответил Леший и даже слегка выпрямился. – Тут самые авторитетные «иваны» собрались. Нам под жиганов прогибаться западло.

– А под ЧК, значит, не западло?

В голосе Виктора Назаровича прозвучал неприкрытый сарказм, но Леший предпочел не заметить его. Или попросту оставил без внимания. Впрочем, Камаев и не настаивал.

– Ладно, – жестко произнес он. – С Рекрутом и дружками его казанскими я разберусь. Сегодня же и разберусь. А для тебя, Леший, у меня еще одно задание есть. Никифора Богатырева помнишь?

– Муромца-то? – информатору вновь приходилось вести беседу со спиной Камаева. Это слегка раздражало. – Как не помнить? Первый душегубец на Москве был. С Графином они сызмальства корешились. Тертый мужик. Это ж он в девяноста восьмом главного обер-полицмейстера Москвы уложил. В сквере. Сунул перо в бок, и поминай как звали...

Леший осекся на полуслове. Понял вдруг, что совсем не тех откровений ждал от него чекист. И вопрос свой не из праздного любопытства задал. О том, что Никифор-Муромец не так давно в сотрудники ЧК подался, поставив жирный крест на собственном прошлом, уркагану, конечно, было известно.

– А что с ним не так, Виктор Назарович? Вы чего об нем знать-то желаете?

– Убили товарища Богатырева, – спина Камаева напряглась. – Третьего дня в Ильинском переулке застрелили. В спину. Я хочу знать, кто?

– Так это... – информатор замялся на пару секунд. – Может, ваши? Про прошлые подвиги Муромца пронюхали и...

– Нет, – отрезал чекист. – Это не наши. Это кто-то из вашей братии с ним поквитался. И ты выясни, Леший, кто это сделал. А как выяснишь, позвони.

Последняя фраза Камаева недвусмысленно давала понять уркагану, что на сегодня он может быть свободен. Леший попятился к двери.

– Хорошо, Виктор Назарович. Я попробую. А с Рекрутом-то что?

– Это уже не твоя головная боль.

Камаев не обернулся от окна даже после того, как дверь двести тридцать первого номера закрылась с глухим стуком. Чекист продолжал все так же мрачно и сосредоточенно рассматривать освещенную улицу из-за слегка сдвинутой занавески.

* * *

Москва. Трактир «Ниглинский»

– Присаживайся, отец. Тут и поговорим, – Рекрут снял с головы «восьмиклинку» и небрежно набросил ее на конусообразный выступ спинки стула. Затем сел сам и расстегнул пальто. Подал знак половому. – А что? Место тут хорошее, тихое, уютное. Не то что у тебя в забегаловке. Там пальба одна.

Шмель усадил за стол старика-майданщика и разместился по левую руку от него. Скупо усмехнулся шутке. Резо занял место рядом с Рекрутом. Двое других жиганов, один казанский и один ярославский, расположились за соседним столиком. По сигналу Рекрута появился половой – молоденький парнишка со спутанными нечесаными волосами – и замер рядом с их столиком.

– Принеси нам винишка, малой, – не глядя, бросил ему Рекрут.

– И пожрать чего-нибудь, – поспешно добавил Шмель.

– Чего откушать изволите?

– Вот хлюст! – Шмель расхохотался и хлопнул ладонью по столу. – И где только слов таких поднабрался? «Откушать», «изволите». Я же тебе говорю, пожрать дай. Все равно что, лишь бы сытно было. Усек?

– Сделаем.

Пацан бегом кинулся в сторону кухни. Резо вынул из-под куртки «наган» и положил его рядом с собой на стол. Внимательно огляделся. Трактирчик явно не пользовался повышенным вниманием со стороны столичной публики. На любой из казанских малин контингент был куда как пристойнее. На внутреннее убранство трактира и подавно без слез не взглянешь. И главное – ни одного женского лица. Все сплошь пропитые мужицкие рожи.

– Теперь к делу, – Рекрут тем временем впился взглядом в иссушенное морщинистое лицо старика. – Надеюсь, ты уже уяснил, отец, что шутки шутить мы ни с кем не собираемся. Сам все видел. Пленных и раненных не берем. То есть не хуже красноперых в семнадцатом году работаем. А тебя я в живых оставил с единственной целью...

Старик не дал Рекруту договорить. Робко ощерив рот в беззубой улыбке, он прошамкал одними губами:

– Да уж, знамо дело, зачем пощадил. Не из доброты душевной. Никак посланьице кому передать со мной надо?

– Верно, – не стал отрицать Рекрут. – А ты сметливый, отец! Это хорошо. Не ошибся я в тебе, получается, – жиган выдержал небольшую паузу. – А с посланием я тебя не к кому-нибудь, а к самому Графину отправить намерен. Передашь ему так, – обе тяжелые ладони Рекрута опустились на стол. – Завтра вечером буду ждать его и пристяжь евонную на малине у Шептуна. Это что за Хитровым рынком, в Лебяжьем переулке. Да он и сам знает, где это.

– Знает-знает, – майданщик уже не выглядел таким напуганным, как после стрельбы в собственном заведении. Понимал, что сейчас над ним расправы уж точно не будет. – Это местечко и мне ведомо. Жиганская эта малина. Там не сам Шептун, а один человечек по кличке Рябой всем заправляет.

– Да ты просто кладезь информации, старик! – восхищенно присвистнул Рекрут. – Видали, ребята? Все-то он про всех знает, обо всем с лету догадывается. Видать, опыт богатый за плечами?

– Да уж немалый, – подтвердил майданщик.

Парнишка-половой принес две бутылки красного вина и снова скрылся в кухне. Резо поочередно сорвал с них пробки, после чего одну передал жиганам за соседний столик, а вторую лихо разлил по стаканам. На три порции. Плененного старика дармовой выпивкой никто угощать не собирался.

Рекрут первым опустошил свой стакан. Залпом и без остатка. С глухим стуком поставил его на стол. После проведенного налета казанский жиган чувствовал себя заметно уставшим и опустошенным.

– Закажи еще бутылку, Резо, Солоуха помянем, – запоздало вспомнил он. – Такого пацана правильного замочили, суки! Ну, да ничего, – Рекрут встряхнул головой. – Все там будем. Такая уж карма у нас.

После этого он вновь сфокусировал взгляд на старике.

– Еще скажешь Графину, отец, что если он не хочет лишней пальбы да жертв бессмысленных, пусть со своей кодлой без оружия является. Поговорим мы с ним по-людски, зря обижать не будем. Слово жигана даю! Ну а коли он вздумает фортель какой выкинуть или чересчур рьяно переть на нас будет, так ты передай, я для него ту же судьбу, что и для Гуцула приготовил. Если не всех скопом, так по одному отстреляем. От своего не отступимся!.. Запомнил, отец?

Некоторое время старик напряженно молчал. Осмысливал услышанное. Сетка мелких морщин на его покатом лбу слегка подрагивала от напряжения.

– Я тока не совсем понял, Рекрут, – нараспев протянул майданщик, щуря маленькие поросячьи глазки, – ты для чего Графину встречу назначить хочешь? Чтобы он тебе в ножки поклонился? Так, что ли?

– Так, отец, так, – жиган откинулся на спинку стула. – И не только Графин, но и вся его кодла. Слово в слово можешь и передать.

Интерес к плененному старику был утрачен, как только половой водрузил на стол большую бадью с рисом и ароматно пахнущее блюдо с куропатками. Шмель плотоядно облизнулся.

– Самое лучшее, – гордо произнес паренек. – Чего еще желаете?

– Еще вина, – коротко бросил Резо. – И ребятам за тем столиком тоже пожрать принеси.

Шмель уже разломил надвое одну из куропаток. Жадно впился зубами в жилистую худосочную ножку. Рекрут положил на тарелку пару ложек риса. Майданщик молча наблюдал за действиями жиганов и подниматься из-за столика не торопился.

– В чем дело, отец? – недовольно покосился на него Рекрут, и левая бровь казанского жигана рельефно изогнулась. – Я все сказал. Можешь топать себе восвояси. Завтра вечером жду Графина в Лебяжьем у Шептуна.

– Вали, вали, старый, – Шмель похлопал майданщика по плечу сальной рукой.

Старик вздрогнул, поморщился и степенно, надеясь сохранить чувство достоинства, поднялся на ноги. На него уже никто не смотрел.

– А с Шептуном уже договорился кто-нибудь? – спросил Резо, когда входная дверь затворилась за вышедшим майданщиком. – И с Витей Рябым?

– Я договорился, – откликнулся Шмель с набитым ртом. – Московские жиганы – ребята что надо! Не хуже наших. Про подвиги твои, Рекрут, уже наслышаны. Ждут не дождутся встречи. Все схвачено.

– Ну и славно, – Рекрут качнул головой. – Сейчас перекусим и в «Эдельвейс». Утомился я немного. Пора и на боковую. Завтра нелегкий день предстоит. Но мы справимся, я уверен. За нами правда, жиганы!

– Кто бы сомневался.

Половой принес новую бутылку вина. Резо разлил кроваво-красную жидкость по стаканам.

– За Солоуха! – провозгласил он. – Пусть земля ему будет пухом.

– Пусть, – поддержал товарища Рекрут.

Они, не чокаясь, выпили. Их примеру за соседним столиком последовали и двое других жиганов. Шмель с хрустом разломил еще одну куропатку.

* * *

Москва. Гостиница «Эдельвейс» на Полежаевской

Швейцар шарахнулся в сторону при виде четырех рослых чекистов и трех шествовавших за ними красноармейцев. От испуга он даже забыл услужливо приоткрыть дверь. Один из чекистов сделал это сам. Тут же свободной рукой вынул из-под кожаной куртки револьвер. Все семь человек шагнули в просторный гостиничный холл. Камаев цепко огляделся по сторонам. Из ресторана доносилась громкая залихватская музыка. Расположившийся за стойкой портье мигом изобразил на лице раболепную улыбку и на всякий случай поднял над головой руки. Виктор Назарович не обратил на него никакого внимания.

– Вы, трое, оставайтесь здесь, – приказал он красноармейцам. – Остальные за мной, товарищи.

Чекисты стремительно прошествовали в зал ресторана. Музыканты первыми заметили их появление и тут же опустили инструменты. В помещении повисла гробовая тишина. Сидящий за барной стойкой Шмель обернулся. Рука, сжимавшая пивную кружку, замерла в воздухе. Глаза жигана встретились с карими колючими глазами Камаева. Виктор Назарович поднял револьвер. Из-за дальнего столика у окна вскочили трое. Один из них, мужчина с восточным типом лица, был в точно такой же кожаной куртке, как и чекисты. Он первым выхватил из кармана «наган». Кружка выскользнула из пальцев Шмеля, грохнулась об пол и со звоном раскололась надвое. Желтоватого оттенка пенная жидкость струйкой потянулась меж ближайших столиков.

Белобрысый чекист с короткими щетинистыми усиками, стоявший по правую руку от Камаева, выстрелил первым. В качестве мишени он выбрал жигана в кожаной куртке. Однако Резо ловко ушел вправо, и его «наган» натужно рявкнул в ответ. Пуля угодила чекисту в бедро. Он дернулся было в сторону, но тут же потерял равновесие и опрокинулся на пол. Резо выстрелил еще раз. Второй чекист сложился пополам. Выронив револьвер, он схватился двумя руками за живот. Сквозь пальцы стремительно побежала алая кровь.

Камаев спустил курок дважды. Первым выстрелом убил наповал одного из жиганов за столиком, вторым ранил его подельника в плечо. Третий выстрел, не заставивший себя ждать, предназначался Резо, но грузин и в этот раз проявил завидную прыть. Ударом ноги он перевернул стол, обрушив на пол стоящие на нем яства, и нырнул за это импровизированное укрытие. Пуля вонзилась в дощатую поверхность.

Шмель вспрыгнул на барную стойку и, не целясь, выстрелил несколько раз подряд от бедра. Камаев даже не попытался уйти с линии огня. Ни одна из выпущенных пуль даже не зацепила его. Зато две пули с отвратительным чавкающим звуком вонзились в грудь стоящего рядом товарища по оружию. Чекист упал лицом вниз. Следом за ним рухнул на колени и тот, кого Резо изловчился ранить в живот. Шмель выстрелил снова, но на этот раз «наган» лишь сухо щелкнул, свидетельствуя о том, что в обойме кончились патроны. Камаев хладнокровно пустил пулю в ответ. Шмель попытался уклониться, оступился на краю барной стойки и кулем упал на пол. Зазвенели обрушившиеся сверху бутылки. Один из осколков порезал жигану руку чуть выше локтя. Шмель сдавленно выругался. Лежа на спине, он нащупал в кармане запасную обойму, выхватил ее и трясущимися от волнения пальцами попытался загнать патроны в откинутый барабан.

Камаев шагнул вперед, и в ту же секунду Резо выстрелил в него из-за перевернутого стола. Грузин славился своей природной меткостью, но на этот раз его пуля каким-то непостижимым образом миновала мишень. Чекист резко обернулся. Резо ухватился за ножки стола, вскинул его над головой и швырнул в Камаева. Воспользовавшись этим отвлекающим маневром, жиган моментально ринулся к выходу из ресторана. Раненный в бедро чекист поднял руку с оружием и выстрелил из положения лежа. Промахнулся. Резо не стал палить из своего «нагана» в ответ. Удара сапогом в голову для раненого оказалось более чем достаточно. Затем грузин рыбкой нырнул в стеклянный проем.

– Стоять! – крикнул Камаев.

Его револьвер громко жахнул, но цель уже скрылась из виду. Приподнялся на локте раненый подельник Резо. Виктор Назарович перевел на него ствол и выстрелил. Голова парня дернулась и со стуком приземлилась на пол. Чекист бросился к выходу.

Оставленные Камаевым в холле красноармейцы преградили Резо дорогу. Тот, что стоял ближе всех к лестнице, ведущей на второй этаж, вскинул винтовку. Резо кинулся под него, подсек красноармейца двумя руками и тут же встретил падающее сверху тело ударом плеча в живот. Винтовка выстрелила. Сорвалась висевшая под потолком люстра и с оглушительным грохотом приземлилась в метре от стойки портье. Двое других красноармейцев инстинктивно отпрянули. Резо в мгновение ока перемахнул через перила и оказался на лестнице. Развернувшись, он дважды спустил курок «нагана», но не столько в расчете на поражение, сколько для острастки. А затем метнулся в тускло освещенный проем коридора. Боковым зрением жиган успел отметить и вырвавшегося из ресторана чекиста с оружием наизготовку, и появившиеся на пороге гостиницы три или четыре фигуры привлеченных стрельбой красноармейцев.

– Наверх! Быстро! – скомандовал Камаев и первым рванул к лестнице. – Двое возьмите на себя ресторан. Там остался еще один. За барной стойкой. Живо!

Тяжелые кованные сапоги бойко застучали по гранитным ступеням...

Находившийся в своем номере Рекрут прекрасно слышал разразившуюся внизу канонаду. Его буквально подбросило на кровати. Жиган сел и выхватил из-под подушки «наган». Остатки сна как рукой сняло. Быстро облачившись в рубаху и брюки, Рекрут уверено шагнул в направлении двери. Варианта могло быть только два: либо это чекисты, либо люди Графина. Но и в том, и в другом случае гости пожаловали по его душу. В этом Рекрут не сомневался.

Быстрые приближающиеся шаги по коридору раздались в тот самый момент, когда жиган уже намеревался повернуть ручку двери. Рекрут отступил в сторону и поднял руку с оружием. Взгляд его был полон решимости.

Дверь распахнулась под натиском удара. В номер ворвался человек, и Рекрут, не раздумывая, спустил курок. Резо благоразумно нырнул вниз. Упал на колени и повернул голову.

– Это же я, черт тебя дери! – прошипел грузин. – Надо сваливать, брат. Там чекисты и красноперые в шинелях. Мальца уже завалили, Анкера тоже. Подозреваю, что и Шмелю – конец. Я сам еле вырвался... Тебя предупредить... Если бы знал, что ты меня ухлопать собираешься, ни за что бы не стал...

Рекрут захлопнул ногой дверь. Провернул ключ в замке.

– Пусть приходят, – веко жигана привычно дернулось. – Милости просим. Кого нам бояться, Резо? Положим их всех к чертовой матери! Будут знать, кто такой Рекрут!

– Ты не понимаешь, – грузин поднялся во весь рост и отрицательно помотал головой. – Я не знаю, сколько их там, но подозреваю, что сил на твою поимку ЧК не пожалело.

– И на твою тоже, – ввернул Рекрут.

– Да что я? Им нужен в первую очередь ты. Уходим, пока не поздно, брат. Через пару минут они возьмут гостиницу в кольцо. Если уже не сделали это.

Резо говорил быстро, но паники в его голосе не было. Видно было, что он уже принял решение. Рисковать понапрасну не было никакого смысла. Тем более сейчас, когда их ждали такие грандиозные дела. Рекрут опустил «наган». В словах подельника, бесспорно, была доля истины. Резо никогда не дул на воду. Взгляд жигана метнулся в направлении окна. А из коридора уже доносился тяжелый топот сапог.

Рекрут кинулся к окну и распахнул настежь обе фрамуги. В лицо ударил хлесткий морозный ветер. Рубаха на спине жигана вздулась, как парус. Однако возвращаться за пальто уже не было времени. Рекрут вскочил на подоконник. От покатой крыши служебного флигеля его отделяло не более двух метров. Входная дверь номера содрогнулась под сокрушительным ударом. Резо дважды выстрелил. Тут же жахнуло три или четыре выстрела в ответ. Грузин стремительно сместился в сторону.

– Прыгай! Чего ты ждешь?

Рекрут пружинисто толкнулся ногами и спрыгнул вниз. Приземление получилось не слишком удачным. В последний момент левая нога жигана слегка подвернулась, и он больно ударился коленями о черепичное перекрытие. Завалившись на бок, Рекрут покатился вниз по пологому откосу. Притормозил лишь у самого края, схватился руками за шершавый выступ и свесил обе ноги вниз. Выскользнувший из пальцев «наган» полетел вниз и с грохотом приземлился на мостовую. Рекрут проводил его взглядом. До земли было около двух метров. Жиган поднял голову. Резо уже стоял на подоконнике гостиничного номера и палил в недра помещения. Рекрут разжал руки. На этот раз приземлился успешно и тут же подобрал лежащий на булыжной мостовой «наган». Справа появились две высокие фигуры красноармейцев. Слева остановился автомобиль, и из него выскочили трое в кожанках. Рекрут дважды выстрелил в красноармейцев. Один упал замертво. Второй шарахнулся, избежав смертоносного заряда. Вспышки выстрелов со стороны автомобиля взрезали ночной сумрак.

«Наган» Рекрута жахнул еще дважды.

Затем казанец рванул вдоль гостиничного фасада, обогнул его и оказался на Полежаевской. У обочины притулился еще один тупоносый черный автомобиль, но внутри никого не было. Дверцы распахнуты настежь с обеих сторон. На парадном крыльце «Эдельвейса» появились двое молодчиков в длинных шинелях. Сухо щелкнула винтовка. Времени на раздумья у Рекрута не было. В считанные доли секунды он очутился за рулем неосмотрительно брошенного авто. Взревел двигатель. Позади грянул новый винтовочный выстрел. За ним еще один. Потом еще... Пуля чиркнула по крыше автомобиля. Рекрут вдавил педаль акселератора в пол, и автомобиль резко сорвался с места...

Патроны кончились в последней обойме Резо в тот момент, когда не выдержавшая натиска снаружи дверь номера сорвалась с петель. В проеме первым появился Камаев. Он поймал Резо на мушку, но спускать курок не стал. Бегло огляделся по сторонам. Грузин развернулся и выпрыгнул в окно. Обе фрамуги качнулись под очередным порывом ветра.

Камаев рванулся вдогонку за беглецом. На подоконник не встал, а лишь по пояс высунулся наружу. Резо быстро сбежал по крыше флигеля и снова прыгнул. Но его уже ждали. Грузин оказался зажатым с обеих сторон двумя крепкими широкоплечими чекистами. Тот, что был слева, навел на Резо черное вороненое дуло револьвера. Холодная сталь уперлась жигану в щеку. Но он даже не дернулся. Спокойно взглянул в глаза чекисту и усмехнулся.

– Не стрелять! – гаркнул сверху Камаев. – Живым его брать!

Реакция чекиста, державшего Резо на прицеле, оказалась молниеносной. Он коротко, без замаха, ударил жигана рукояткой в скулу. Затем впечатал ее в солнечное сплетение противника. Резо покачнулся, но удержал равновесие. Воздух со вистом вырвался из его легких.

Чекист ударил его еще раз. И снова в лицо. Из разбитого носа брызнула кровь.

Затем второй чекист стукнул грузина рукояткой промеж лопаток. Резо упал на колени.

Из-за угла появилось трое красноармейцев. Один из них был без головного убора. Резо узнал в нем того парня, которого он опрокинул в гостиничном холле.

Жигану с хрустом завернули обе руки за спину, а через пару минут перед задержанным предстал Камаев. Виктор Назарович держал револьвер дулом вниз.

– Того, что был в ресторане, взяли? – обратился он к красноармейцам.

– Нет. Вы не сказали, товарищ Камаев, и мы... Мы убили его.

– А кто скрылся на автомобиле?

– Какой-то парень в одной рубахе выпрыгнул из этого же окна, – красноармеец задрал голову вверх. – Он был вооружен.

Камаев хмуро посмотрел на Резо. Цепко ощупал взглядом восточного типа лицо с разбитым кровоточащим носом.

– Это был Рекрут?

Грузин не ответил.

Камаев убрал револьвер в карман кожаной куртки.

– Резо Зурабишвили, я так полагаю?

И вновь вопрос чекиста остался без ответа.

* * *

Москва. Данилов проулок в Марьиной роще

– Здесь.

Митяй подался вперед и тронул возницу за плечо. Лошади стали, нервно фыркая. Бурый первым спрыгнул с подножки. Ветер трепал его сваленные каштановые волосы на непокрытой голове. Мелкие бисеринки снега слегка припорошили макушку. Бурый смахнул их быстрым движением руки.

Митяй расплатился с извозчиком и отпустил коляску. Сдвинул на затылок белую широкополую шляпу. Лицо одного из авторитетных столичных «иванов» было мрачным и сосредоточенным. За все время пути до Данилова проулка Митяй не проронил ни единого слова. А ведь Бурый видел, что тому явно есть что сказать. Потому и спланировал эту встречу на мало кому известной малине в Марьиной роще.

– Архангел уже здесь, – Бурый неспешно раскурил папиросу, прикрывая ладонью пляшущий огонек.

Митяй не ответил. Он и сам успел заприметить низкорослого щупленького паренька в длиннополом тулупе, маячившего на фоне освещенного окна. Кличка этого пацаненка была Митяю неизвестна, но он не хуже других знал, что именно его в качестве «стремного» повсюду таскал за собой Архангел.

В соседнем дворе залаяла собака. Где-то в отдалении хлопнуло несколько одиночных выстрелов. В Марьиной роще чекисты проводили облавы довольно часто. Равно, как и на Хитровке. Вот только, по счастью для уркаганов, они не носили той масштабности, с какой вели те же самые облавы полицейские при царской России.

Бурый, а за ним и Митяй поднялись на покосившееся крылечко. Протяжно скрипнула верхняя ступенька. Бурый распахнул дверь: свет в сенях не горел. Мужчины прошли дальше и оказались в просторной светлой комнатке с тремя расположенными по периметру топчанами и двумя массивными дубовыми столами прямо в центре. Скрытый во мраке коридорчик вел в смежные комнаты. Оттуда до слуха Митяя донесся заливистый женский смех. Уркаган неспешно снял шляпу, а затем тем же размеренным жестом стянул с рук перчатки. Бросил все это на один из столов.

– По какому поводу сход, Митяй? – сидящий на дальнем топчане мужчина лет сорока слегка переменил позу и пыхнул зажатой в зубах папиросой. – Да еще с такими предосторожностями? Что-то ты темнишь, ей-богу! В чем дело?

Митяй подсел к столу. Рядом с ним разместился и Бурый. Ему тоже было интересно, о чем пойдет речь. Поведение Митяя выглядело в высшей мере странным.

В темном коридорчике заколыхалось пламя свечи, а затем в комнату вошел Архангел. Прищурился от яркого света. На нем были брюки и расстегнутая до пупа белая рубаха.

– Я слышал, как вы подъехали, – Архангел задул свечу.

– Пацаненок сигнализировал? – усмехнулся Бурый.

– И он тоже. Так что за тема, Митяй? Колись, в натуре.

Митяй метнул взгляд в сторону топчана.

– Иди к нам, Жук. Или мне тебе через всю комнату кричать?

– А чего мне кричать? – мужчина, все так же сжимая папиросу зубами, неохотно поднялся на ноги. – Я, чай, не глухой пока. – Но к общему столу он все же подсел. Три пары глаз выжидательно уставились на Митяя.

– Слышали о том, что произошло вчера на Лососинке? – издалека начал «иван». – Жиганы вырезали малину у Колтуна. Всех подчистую. Домра погиб, Князь... Я слышал, сам Рекрут участвовал в этом налете. Больше всех народу именно он и положил...

– Ну и что? – вскинулся Жук. – Война есть война, Митяй. Без жертв тут не обойдется. Жиганские налеты на наши малины становятся все чаще, но и мы в долгу не остаемся. Верно? Лично я со своими ребятами вчера вечером прошерстил два гнездышка на отшибе Хитрова рынка. Жиганов десять удавили, а то и больше. И в Шалипинском переулке хорошо получилось. И в трактире у Якова намедни. Их потери там были куда существеннее наших... Рекрута мы пока достать не можем – это факт. Но всему свое время. Достанем и его, родимого.

– Не достанем, – Митяй тяжело покачал головой. – Рекрут – заговоренный. Помяните мое слово. Его ни пули чекистские, ни перья наши не берут. Облава в «Эдельвейсе» – тому подтверждение. Сколько народу полегло, а Рекрут-то ушел целым и невредимым. А почему, спрашивается?

– Почему? – не удержался Бурый.

Он уже начинал догадываться, к чему клонит Митяй. Понимал это и молчаливо сидящий напротив Архангел. Рано или поздно это должно было случиться. И Бурый почему-то был уверен, что инициатива пойдет именно от Митяя. Он всегда считался самым гибким из их кодлы. По мнению многих, именно Митяю, а не Графину надлежало держать систему в руках.

– Я ведь сказал уже – заговоренный он.

– И что же ты предлагаешь? – Жук раздавил папиросу в пепельнице.

– Разговаривать с Рекрутом надо, – Митяй вскинул голову, готовый в любой момент дать отпор несогласному с его решением оппоненту. – Компромисс нужно искать, как говорится. А действия Графина до добра нас не доведут. Вы думаете, кто капнул чекистам, что Рекрут в «Эдельвейсе» остановился? Графин и капнул. Зуб даю. А что для нашего дела лучше: с жиганами мировую подписать или с ЧК якшаться?

– Ну-у! – протянул Бурый. – Тут ты явно лишку хватил, брат. Чтобы Графин с чекистами снюхался? Да ни в жисть не поверю.

– А я тебе говорю, что это так, – не отступал Митяй. С каждым словом он распалялся все больше и больше. – Графин и Никифора-Муромца замочил, чтобы все концы в воду сунуть. Чтобы Муромец, не дай бог, не сказал кому о его связи с чекистами.

Архангел впервые за все время разговора встрепенулся.

– Постой-постой! – он резко подался вперед. – Так ты что же, Митяй, считаешь, будто Графин давно уже с ЧК на короткой ноге? Когда же он успел? Он ведь только что с каторги вернулся.

– Вот! – Митяй поднял вверх указательный палец, и по его губам скользнула ядовитая усмешка. – Это ты правильно подметил, Архангел. Вернулся! А я слышал, чекисты сейчас редко кого из заключенных на свободу возвращают. Чаще к стенке ставят и пулю промеж глаз вгоняют. А Графина не тронули. С чего бы это?

– Ах ты, черт! – Бурый ударил кулаком в стол. – А ведь верно толкует Митяй. Странный какой-то расклад получается.

Архангел кивнул.

– Сходится, да.

Некоторое время все четверо уркаганов напряженно молчали. Митяй поочередно ощупывал взглядом лица товарищей. Наконец он сказал:

– В общем, думайте сами, «иваны». У каждого, как говорится, своя голова на плечах есть. Я для себя выбор сделал. По мне, лучше Рекрут, которого, как видно, сама смертушка стороной обходит, чем продажная тварь, чекистам задницу лижущая.

Жук прищурился.

– Так и скажешь Графину?

– А чего мне с ним говорить? – парировал Митяй. – Это все одно, что язык об забор чесать. Западло. С Рекрутом разговаривать надо.

* * *

Москва. Малина на Цыганской

– Щуку завалили, Рекрут, – Чиграш стянул с головы картуз и смахнул рукой выступившие на лбу крупные бисеринки пота. – Час назад. Мы наведались на ту хазу, как ты и говорил. Щука был там. Я лично всадил в него три маслины. Две в грудь и одну в голову. С ним еще было человек пять храпов. Их тоже мочканули. Никого не оставили.

Чиграш стиснул свои пудовые кулаки, словно жаждал продемонстрировать казанскому авторитету, что он и впредь готов исполнять его поручения так же качественно и ретиво. Со смертями Солоуха и Шмеля вакантные места среди ближайшего окружения Рекрута освободились, и теперь каждый из жиганов считал за честь занять их как можно скорее. Тридцатипятилетний Чиграш – из бывших студентов – не был исключением.

– С нашей стороны потери есть?

Рекрут не поднял головы. Одной рукой жиган машинально перебирал крапленую колоду карт, то и дело проводя пальцами по шероховатым «рубашкам». Рядом лежала штопальная игла, прокаленная на конце от частого употребления.

– Незначительные, – Чиграш поморщился. – Мы потеряли одного человека.

– Кого?

– Архипа. Это московский жиган, Рекрут. Ты должен был его видеть. На хазе у Рябого, помнишь?

Рекрут смял папиросу в глубокой серебряной пепельнице в виде кленового листа и, коротко переглянувшись с расположившимся на низеньком кривоногом диванчике Воробьем, поднял взгляд на Чиграша.

– Запомни раз и навсегда, друг, незначительных потерь не бывает. Особенно в нашем деле. Я и так лишился верных, проверенных людей. Нас мало, Чиграш, и мы обязаны экономить силы.

– Да, я понял...

– Кстати, о потерях, – подал голос Воробей. – Раз уж ты заговорил о тех людях...

Рекрут повернулся в его сторону. После убийства Аякса в Казани Воробей не предпринял ни одной силовой акции. Зато неизменно находился при авторитете. Рекрут уже не раз имел возможность оценить гибкий ум бывшего уркагана. В качестве «советника» он мог принести куда больше пользы, нежели с «наганом» в руках.

– Что?

– Я хотел потолковать с тобой о Резо.

И без того мрачное лицо Рекрута сделалось совсем темным. В памяти жигана еще были живы те мгновения, когда он вынужден был бросить товарища у «Эдельвейса» и спешно уходить на конфискованном чекистском автомобиле. До него доходили слухи о том, что Резо не погиб, но о дальнейшей его судьбе ему ничего не было известно.

Чиграш неловко переминался с ноги на ногу.

– Ступай, – отпустил его Рекрут. – Сегодня ближе к вечеру прошерстите малину на Власовской. И еще, Чиграш, – жиган окликнул подручного, когда тот переступил было порог комнаты, – не валите всех без разбору. Потолкуйте сначала с кем-нибудь. Среди уркаганов тоже могут быть люди, готовые принять нашу сторону. И ищите через них Графина. Пока жив Графин и вся верхушка столичных воров, война не будет закончена. Ищите его.

– Хорошо, Рекрут.

Жиган вышел, и только после этого казанский авторитет вновь повернулся к Воробью.

– Что там с Резо? Ты что-нибудь выяснил?

– Честно говоря, немного, – разговаривая с Рекрутом, Воробей неизменно покусывал нижнюю губу. – Резо в ЧК.

– Это мне и без тебя известно.

– И его не расстреляли...

– По-твоему, это плохо?

Воробей выдержал небольшую паузу.

– А ты сам-то как думаешь, – тема была крайне щекотливой, а потому и подходить к ней следовало с особой осторожностью. – У чекистов с нашим братом разговор недолгий. К стенке и пулю промеж глаз. А с Резо они почему-то медлят. Мне это не нравится, Рекрут. Уж больно цепочка коротенькая.

– Какая цепочка? Чего ты темнишь, Воробей. Толкуй прямо.

– Я и толкую. Сейчас между ЧК и тобой только Резо. Ломать они его будут. Обязательно будут. Чтобы на тебя выйти, значит. Долго ли он продержится?

Рекрут резко поднялся на ноги. Глаза его вспыхнули, как два попавших в луч света бриллианта. Рельефно обозначились скулы. Воробей испуганно откинулся на спинку дивана.

– Чего ты несешь, сука? – каждое произносимое Рекрутом слово звучало, подобно удару молота о наковальню. – Я уверен в Резо, как в самом себе. Нет! Я уверен в нем больше, чем в себе. Мы с детства с ним вместе. Мы – кровные братья. Просекаешь?

– Да... Я просто...

– Если Резо жив, его надо вытащить. Любой ценой.

– Это невозможно, – глаза Воробья округлились еще больше.

– Для меня нет ничего невозможного. А значит, нет ничего невозможного и для нас всех. Резо надо вытаскивать. И это мое последнее слово, Воробей!

* * *

Москва. Хитров рынок

– Пошлите к Рекруту человека, – Графин откашлялся в кулак. Последнее время его свистящее дыхание все больше и больше настораживало уркагана. – Я напишу маляву, в которой предложу казанцу встретиться.

– Ты все-таки собираешься к нему на поклон? – встревожился Хлыст, рыжий кряжистый мужичок с клинообразной бородкой.

– Нет. Мы лишь сыграем по его правилам. Тот же прием, что использовал сам Рекрут в Ярославле. Выманим его на встречу, а там и кончим. Мы не можем позволить себе и дальше терять людей. Чекистам все эти игры только на руку.

Леший вздрогнул и резко обернулся от окна. По счастью, Графин не смотрел в его сторону. А ведь последняя фраза могла быть и провокацией. Леший чувствовал себя, как уж на сковородке. В нынешней ситуации его двойная игра становилась особенно рискованной. Бессонные ночи измотали уркагана, и это не могло не отразиться на его внешности. Ввалились щеки, глаза покраснели и воспалились...

– Мысль неплохая, – обнажил в улыбке желтые от частого жевания табака зубы Кабан. – Только вот как ее осуществить реально, Графин? Мы не знаем, где Рекрут, а следовательно, и маляву ему переправить не удастся. Кабы знали, так давно бы уже...

Кабан сделал характерный жест двумя руками, словно сворачивал голову курице. Графин снова откашлялся в кулак.

– Выйдете на кого-нибудь из жиганов Рябого. С ним и передайте маляву.

– А если Рекрут на это не купится? – осторожно высказался Леший.

– Тогда мы снова окажемся в том же положении, что и сейчас, – философски изрек Графин. – В любом случае мы ничего не теряем. Так что сделайте это.

Распоряжение не было обращено ни к кому конкретно. Но уркаганы знали, что оно относится к каждому. Как только нужный человек из окружения Рябого будет найден, Графин накатает маляву...

– Кстати, а где Митяй? В последнее время его что-то совсем не видно. И Бурый куда-то запропастился. И Архангел. Они живы вообще?

– Живехоньки вроде, – Кабан неопределенно повел плечами. – Я видел Бурого и Жука вчера на малине в Лунном. Видок у них странный был, Графин.

– Что это значит? – насторожился бывший каторжанин.

Доверие к своему ближайшему окружению таяло у Графина с каждым днем. Он и сам не мог понять причину, но остро чувствовал в воздухе запах предательства. Или к старости он стал слишком мнительным?.. Однако слова покойного Никифора не шли у Графина из головы. Не поторопился ли он с ликвидацией бывшего подельника? Может, стоило дать ему время все выяснить? Или хотя бы разговорить, чтобы вытянуть из него как можно больше информации?

– Даже не знаю, как объяснить, – протянул Кабан. – Держались оба особняком вроде как. В колотушки не резались, к марухам не цеплялись... Они и со мной-то толком и парой слов не перекинулись.

– Сейчас никто уже никому не верит, – многозначительно подвел черту под дискуссией Хлыст. – Я не удивлюсь, если в скором времени мы не с жиганами воевать будем, а друг на друга бросаться.

Эти слова заметно отрезвили Графина. Хлыст был прав. Недоверие среди своих ни к чему хорошему не приведет. Но и избавиться от своего предчувствия старый уркаган тоже не мог. Нужно было все как следует взвесить.

– Найдите мне Митяя, – помолчав немного, сказал он. – Я хочу с ним поговорить. Чем скорее, тем лучше. Желательно сегодня.

– Я возьму это на себя, – вызвался Кабан. – А Хлыст с Лешим пусть жиганов Рябого ищут.

Он развязал кисет с табаком, подцепил небольшую щепотку и сунул ее в рот. Мощные челюсти уркагана синхронно задвигались. Леший снова отвернулся к окну. Сердце гулко билось о грудную клетку. Необходимо было взять себя в руки, но как это сделать, Леший не знал.

* * *

Москва. Здание ЧК на Лубянке

Связанные за спиной руки затекали, и Резо слегка шевелил пальцами, избавляясь от неприятного покалывания. На сидящего за столом чекиста жиган практически не смотрел. Камаев же, напротив, буквально сверлил задержанного пристальным взглядом. Чекист предполагал, что тех трех дней, которые Резо провел в одиночной камере без допросов, но с мыслями о своем дальнейшем будущем, окажется вполне достаточно для того, чтобы сломать гордого и непреклонного горца. Но теперь Виктор Назарович видел, что ошибся. Холодные казематы не только не сломили волю Резо, а даже сделали ее еще более стойкой. Об этом явственно свидетельствовали и прямая осанка жигана, и его гордо вскинутая голова, и спокойное отрешенное выражение лица. Однако и Камаев был не из тех, кто легко сдается. Отступаться от намеченного он не собирался.

– Прикидываешься глухонемым, Резо? – жестко спросил он, чуть отодвигаясь на стуле.

– Ну, почему же? – грузин только сейчас поднял глаза на чекиста. – Я просто не совсем понимаю, о чем нам разговаривать. Не вижу в этом никакого смысла.

– А я вижу. Например, о Рекруте.

– Кто это?

Резо вновь пошевелил пальцами. Больше всего ему хотелось вернуться сейчас в камеру. Там, во всяком случае, его освобождали от пут. А еще лучше было бы оказаться не в одиночке, а в общей камере. Среди людей. Тогда и мысли заработают совсем в другом направлении.

– Хочешь сказать, что ты не знаешь Рекрута?

Оттолкнувшись двумя кулаками от стола, Камаев поднялся. Кожаная куртка чекиста неприятно скрипнула. На столе угрожающе закачалась фотография в рамке. Изображения на снимке Резо видеть не мог. Камаев навис над жиганом, подобно утесу.

– Первый раз о таком слышу, – спокойно ответил Резо. – Еще вопросы есть?

Камаев коротко и резко ударил грузина в челюсть. Громко клацнули друг о друга зубы, а в следующую секунду Резо завалился назад вместе со стулом, на котором сидел. Локти больно соприкоснулись с полом. Чекист расчехлил кобуру и одним быстрым движением извлек из нее револьвер. Холодное дуло ткнулось в глаз лежащему на полу Резо. Палец Камаева покоился на спусковом крючке.

– А теперь слушай меня внимательно, сука! – губы Виктора Назаровича скривились. Но не от ярости, а от того чувства омерзения, которое он испытывал по отношению к казанскому жигану. – У меня с такими, как ты, разговор недолгий. Я даже не стану просить, чтобы тебя вывели на двор и расстреляли по всем законам революционного времени. Я кончу тебя прямо тут. На месте. Своими собственными руками. Понимаешь меня, Зурабишвили?

– Мне так и так конец, – парировал Резо. – И ни один ли черт, кто впечатает пулю промеж глаз.

Дуло револьвера продолжало давить жигану на правую глазницу, но Резо не выказывал ни страха, ни признаков того, что испытывает боль. Камаев, внимательно наблюдавший за грузином, понимал, что такого голыми руками не возьмешь.

– Это ты верно подметил, Резо, – Камаев уперся коленом жигану в грудь. – Только есть одно «но»...

– И какое же? – грузин сплюнул через губу сгусток крови.

– Любой человек, будь то бандит или простой обыватель, помогая советской власти в борьбе с преступностью, сам становится на сторону закона. Такой шанс есть и у тебя, Резо. Сдав Рекрута, ты купишь себе жизнь. Подумай. Я дам тебе пару дней на размышления. Если ты, конечно, не готов дать ответ прямо сейчас.

Давление на правый глаз Резо ослабло, а затем Камаев и вовсе убрал револьвер. Рывком помог жигану подняться и сесть на стул.

– Что скажешь, Зурабишвили?

– А что мне тебе сказать? – Резо перешел с Камаевым на «ты» и тут же выплюнул на пол еще один кровавый сгусток. Губы жигана были ярко-красного цвета. – Скажу, что только слабак способен бить связанного человека и угрожать ему. Повстречайся ты мне в другом месте...

Резо не договорил, но Камаев прекрасно понимал, что жиган его провоцирует. И эта провокация могла обойтись Виктору Назаровичу очень дорого.

Однако колебания чекиста были недолгими. Покосившись на дверь, Камаев вернулся к столу, отстегнул кобуру и одним небрежным движением бросил ее в верхний ящик. Секундой позже в тот же ящик последовал и револьвер. Камаев неторопливо стянул с себя кожанку и предстал перед Резо в одной черной рубахе. В руке его появился нож. На лице жигана мелькнула тень сомнения. Теперь он не спускал с Камаева глаз.

Виктор Назарович обошел стул, на котором сидел задержанный, склонился и стремительным движением разрезал веревку, которой были стянуты руки Резо, и убрал нож за голенище сапога.

– Теперь мы равны, Резо. Вставай и покажи мне, на что ты способен.

Жиган обернулся на дверь.

– По поводу товарищей в коридоре можешь не беспокоиться, – Камаев холодно улыбнулся. – Если окажешься удачливее, Резо, сможешь беспрепятственно покинуть кабинет. Даю слово. А если нет, то...

Чекист принял боевую стойку. Резо не заставил себя ждать. Он тараном кинулся вперед, в последнюю секунду ушел немного левее и попытался достать Камаева рубящим ударом в грудь. Однако рука жигана рассекла воздух. Камаев успел отступить и тут же, нырнув вниз, встретил Резо мощнейшим апперкотом. Зубы вторично за последние пять минут клацнули друг от друга. Резо взмахнул руками, но каким-то чудом сумел удержать равновесие. Камаев шагнул вперед, и его кулак погрузился в живот противника. Жиган сложился пополам, отступил назад и закашлялся. Искушенный в кулачных боях Резо был немало удивлен мастерством, которое продемонстрировал Камаев. До сих пор жиган считал, что с его реакцией может поспорить далеко не каждый.

– На этот раз все по правилам? – Виктор Назарович сделал еще один шаг вперед. – Или тебя теперь беспокоит разница в росте, Резо? Может, мне стоит драться, стоя на коленях?

Это звучало как откровенное издевательство: Камаев был на полголовы ниже своего соперника. Резо сумел восстановить сбившееся дыхание. По-волчьи оскалившись, он снова рванулся в атаку. На этот раз отработанный прием не дал осечки. Ложный замах правой дезориентировал Камаева. Чекист уклонился, и Резо тут же впечатал левый кулак ему в ухо, но удар оказался не сильным. Камаев встряхнул головой, блокировал очередной выпад справа, дважды ткнул жигана в грудь костяшками пальцев и завершил комбинацию сокрушительным ударом в скулу. Оглушенный Резо уже начинал было оседать на пол, когда его подбородок жестко встретился с выставленным коленом чекиста. Голова жигана буквально раскололась надвое. Во всяком случае, именно такое чувство испытал Резо. Из глаз посыпались искры...

Камаев с минуту спокойно наблюдал за тем, как жертва, харкая кровью, переваливается с боку на бок на полу его кабинета. Вернувшись на рабочее место, он вновь облачился в куртку, пристегнул кобуру. В коридоре послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появилось двое рядовых сотрудников ЧК.

– Отправьте его в камеру, – распорядился Камаев, пристраивая револьвер в набедренной кобуре.

– В одиночку? – уточнил один из сотрудников.

– Нет, не нужно. Достаточно будет общей.

Виктор Назарович устало опустился на стул. Поправил сдвинутый портрет покойной жены.

* * *

Москва. Майдан на Пестрякова

– Проверьте у них шпалеры, – бросил Рекрут, едва размыкая губы.

Он сидел в одной распахнутой до пояса рубахе, демонстрируя присутствующим болтавшийся у него на груди массивный золотой крест, некогда принадлежавший Пете Маленькому. Митяй остановил взгляд именно на этом кресте.

– Уже проверили, – сообщил Чиграш, не глядя, затворяя дверь ногой и тем самым отрезая незваным гостям единственный возможный путь к отступлению. – Волыны у них были, но теперь нет.

Рекрут кивнул. Некоторое время он с интересом смотрел на явившихся к нему на майдан авторитетных «иванов», молча их разглядывая. Личность Митяя, доверенного Графина, была казанцу уже известна. Понаслышке, конечно. Доводилось слышать ему и об Архангеле. О двух других, представившихся как Бурый и Жук, Рекруту не было известно ничего. Но, судя по тому, что оба пришли с Митяем, эти двое также относились к числу авторитетных столичных воров.

– Ну? – Рекрут провел рукой по небритой щеке. – С чем пожаловали? С миром или?..

– С миром.

Митяй первым по-хозяйски придвинул стул и сел напротив казанца. Вслед за ним к общему столу подсели и трое других «иванов». Рекрут машинально отметил, что выглядят они куда проще своего товарища. Жук был облачен в горчичного цвета тулуп из верблюжьей шерсти и заломленный на затылок треух. Бурый кутался в местами потертую телогрейку. На Архангеле красовался серый картуз, который, по мнению Рекрута, совсем не подходил к его клетчатому полупальто. Зато Архангелу придавали немалый вес два вытатуированных на пальцах перстня, значения которых жиганы не поняли, но посчитали, что смотрится украшение весьма солидно. Руки самого Митяя разглядеть не представлялось возможным. Высокий, широкоплечий от природы «иван» был в перчатках.

Не меньше дюжины присутствующих на майдане жиганов примолкли и сосредоточенно следили за происходящим. Прервалась игра в карты, повис в воздухе звон пивных кружек, оборвался пьяный треп пышнотелых марух, сидевших в углу на диванчике.

– А что же Графин не явился? – Рекрут вставил в рот папиросу и смял гильзу зубами.

– А я за Графина не в ответе, – отозвался Митяй. Он снял шляпу и положил ее на стол. – Я по собственной воле пришел.

– Мы по собственной воле пришли, – поправил Митяя Бурый.

– Да, мы, – согласился тот.

– И зачем же?

– Затем, что я не вижу смысла воевать. Гибнут люди как с той, так и с другой стороны, а дело от этого страдает. Наше общее дело.

Рекрут чиркнул спичкой и закурил. Ему нравилось, с каким достоинством держался Митяй. Уже ясно было, зачем явились столичные «иваны». Они сделали свой выбор в его, Рекрута, пользу, но это не было похоже на то, как с ним подписали мировую казанские и ярославские уркаганы. Митяй и его приспешники знали себе цену. Однако Рекрут решил слегка надломить их.

– Нет у нас общих дел, Митяй. Жиганы ваших прогнивших традиций никогда не примут. Мы по своему кодексу живем.

– Это все условности, – покачал головой Митяй. – Я считаю, что воры новой и старой формации рано или поздно все равно будут вынуждены слиться воедино. Найдутся точки соприкосновения. Хотя бы наши общие враги в лице ЧК. Так почему бы не слиться сейчас? Подумай, Рекрут. Мы не собираемся навязывать тебе наши традиции, но и под кодекс ваш прогибаться не намерены. Я думаю, нам есть чем поделиться. Вы что-то возьмете от нас, мы что-то – от вас. Зародится новая система. Старая себя уже отжила, я с этим согласен. Но у тебя пока и вовсе нет никакой системы. Но она будет. Общими усилиями.

Рекрут усмехнулся, он вынужден был признать, что Митяй уел его. Красиво и в то же время ненавязчиво. Придраться в его словах было не к чему. Дым ровной струйкой поднимался от папиросы жигана к потолку, пока он обдумывал сказанное. Приход этих четверых означал для Рекрута маленькую победу, но не окончательную. Об окончательной говорить было рано, пока на Хитровке все еще верховодил Графин и несколько приближенных к нему «иванов». Но его, Рекрута, сила и авторитет Митяя могли в скором времени поставить жирную точку в этом противостоянии.

– Ладно, – жиган пожевал папиросу. – Ты прав, Митяй. Вижу – с тобой можно иметь дело. Все верно толкуешь. А как быть с Графином?

– Графин отступать не будет, – вмешался в разговор Архангел, переплетая татуированные пальцы. – Его валить надо. Его и еще нескольких человек. И как только это случится, вся Хитровка мигом под нас ляжет.

– Легко же вы предаете друзей своих, – подал голос с порога Чиграш.

Никто из уркаганов не обернулся, но Митяй счел нужным ответить на выпад.

– Здесь нет никакого предательства. Вор тот, кто остается вором при любых обстоятельствах. И тот, кто до конца верен нашему делу. А Графин... Есть у нас подозрения, что скурвился он.

– Вот как?

– Да. Налет в «Эдельвейсе» – его рук дело. Больше некому сдать было. Или, по-твоему, Рекрут, чекисты там случайно нарисовались?

Жиган выплюнул папиросу и, когда та приземлилась на дощатый пол, растер ее носком сапога. Вспоминать о том, что произошло в гостинице, ему сейчас не хотелось. Судьба Резо по-прежнему была ему неизвестна. И произошло это потому, что старый друг поставил жизнь Рекрута выше своей собственной. Казанский авторитет чувствовал себя в неоплаченном долгу перед Резо. И долг этот следовало как-то отдать.

– Не случайно, – коротко вздохнул жиган. – Но сейчас речь не об этом. Вы сказали, что хотите избежать лишней крови. Но это невозможно, пока Графин будет прятаться за чужими спинами. К нему самому подобраться непросто. Может, подсобите с этим вопросом, парни? Тогда и крови больше не будет.

Митяй призадумался. Не торопился с ответом и Архангел. Бурый откинулся на спинку стула.

– Задачка не из легких, – Жук характерно прищелкнул языком. – Мы бы подсобили, да вот только не в силах. Графин в последнее время никому не доверяет. На Хитровке есть у него излюбленные малины, но две ночи подряд ни на одной из них он теперь не проводит. За шкуру свою продажную опасается, сука. А майданщики сдавать его сейчас не рискнут. Это такой народец! Выжидать будут, чем дело кончится, и кто в конце концов верх одержит.

– Мы его найдем, – выдал, наконец, после долго паузы Митяй. – Обещаю.

Рекрут не успел ничего ответить, как в дверях появился пацаненок в облезлом тулупчике и шепнул что-то Чиграшу. Тот кивнул в сторону карточного стола, и через секунду пацаненок уже протягивал Рябому замызганную бумаженцию. Московский жиган развернул листок, бегло прочел написанное и жестом отпустил пацана. Наблюдавший за этой сценой Рекрут видел, как Рябой поднялся и двинулся к нему.

– Взгляни-ка.

Казанский авторитет принял бумагу. Усмешка пробежала по его губам, когда он тоже ознакомился с текстом послания.

– Расслабься, Митяй, – Рекрут бросил листок на стол. – Искать никого уже не придется. Графин сам жаждет со мной встречи. Завтра ночью в трактире на Колычевской. Вот маляву переслал.

– На Колычевской? – вскинулся Архангел. – Вот черт!

– В чем дело? – нахмурился Рекрут.

– Это ловушка. Помяни мое слово. Зуб даю.

– Мне без разницы, – узловатыми цепкими пальцами жиган застегнул две пуговицы на рубахе. Золотой крест скрылся под тканью. – Важно то, что мы знаем, где и когда он будет. А ловушек я не боюсь. Пусть Графин боится. Он хочет встречи, он ее получит. Я даже согласен потолковать со стариком. А потом... Потом будет видно. Как карта ляжет. Правда на нашей стороне. Вы с нами или как?

Вопрос был обращен ко всем четырем уркаганам сразу, но, задавая его, Рекрут смотрел в глаза Митяя. Тот хладнокровно выдержал этот испытывающий взгляд казанца.

– Мы принимаем решение только один раз, – сухо произнес он.

Рекрут улыбнулся.

– Добро.

Он протянул раскрытую ладонь через стол и обменялся с Митяем крепким рукопожатием. Затем Рекрут так же поочередно пожал руки и трем другим новообращенным.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма

– Ты чего там, заболел, Гросс? – небритый косматый арестант налил себе большую кружку черного, как смоль, крепкого чифиря, отпил глоток, шумно выдохнул и передал кружку соседу. – Иди, прими полезного зелья. Чифирек получился на славу. Не то что Куцан делает. Параша!

– Чего тебе не нравится? – откликнулся с дальних нар Куцан. – Какой грев приходит, из того и делают. Я, что ли, виноват, что чай барахловый нынче пошел.

– Ну я же сделал. Из того же самого чая.

– Как же из того же! У тебя еще с прошлого раза нычка осталась. Окопался промеж своих личных запасов, как барин...

– Да что я тебе, крыса, что ли? – вскинулся косматый. – Ты чего-то не то гонишь, Куцан!

Арестант поднялся во весь рост и картинно расправил плечи. Его мощный торс украшали поперечные багровые рубцы. Все остальные обитальцы общей камеры, коих насчитывалось не менее двадцати человек, мгновенно притихли, ожидая дальнейшего развития событий. Назревала драка, а возможно, и с поножовщиной. Всем было отлично известно, что Бердяй, а именно так в уголовной среде и кликали косматого, хранил под своими нарами небольшой стилет собственного производства. Более того, многим уже доводилось видеть, как Бердяй неоднократно пускал его в ход. По отношению к обидчикам прожженный урка мог быть весьма беспощадным. Но и Куцан, подселившийся к ним не больше месяца назад, был пареньком тоже не промах. Он относил себя к ворам новой формации. То есть к жиганам. А следовательно, дерзости и отваги ему было не занимать. Стычка могла получиться выдающейся.

Бердяй скользнул рукой под нары, выудил из тайника стилет и, покачивая им на весу, двинулся в сторону Куцана. Жиган тоже поднялся с нар. Ноздри его свирепо раздулись.

– Так, по-твоему, я – крыса? – с вызовом спросил Бердяй.

Куцан готов был к ответу, но разгореться очередной драке в Бутырке было не суждено. Дорогу Бердяю неожиданно преградил невысокий жилистый мужичок с короткой светлой стрижкой, в голубовато-грязного оттенка ситцевой рубахе. Он ловко перехватил Бердяя за запястье и сжал его.

– Ша, братва! Угомонились! – голос звучал глухо и надтреснуто, однако в наступившей тишине его слышно было даже в самых дальних уголках камеры. Известный в прошлом питерский налетчик Вертел пользовался здесь непререкаемым авторитетом. Его воле подчинялся даже отъявленный бузотер Бердяй. – Убери стилет. И ты сядь, Куцан. Достаточно уже резни на радость чекистам. Они ведь только того и ждут от вас. Неужели не понимаете?

Бердяй грозно сопел, но, выдернув руку из захвата Вертела, отступил. Вернулся на свои нары Куцан. Кто-то из арестантов разочарованно вздохнул. Вертел повернул голову, но не заметил, кто именно.

– Мы должны сейчас держаться вместе. А резать друг другу глотки – это все равно, что играть с ЧК в одну дуду. Хотите преподнести им такой подарок? Я не хочу.

Никто ничего не ответил на эту тираду.

Михаил Гроссовский, которого многие здесь именовали Гросс, лежа на нарах, слегка повернул голову. Он понимал Вертела, но видел также, что большинство заключенных не разделяют точку зрения авторитетного налетчика. Хотя бы тот же Бердяй. Да и жиганам идти на поводу у уркачей не было никакого резона. Куцан и еще три-четыре человека вели себя более или менее тихо только потому, что были в меньшинстве. Не намного больше в общей камере было и политических заключенных. Человек пять, считая самого Гроссовского. А основную массу представляли все-таки прожженные уркаганы. Такие, как Вертел, Бердяй, душегубец Зиновий с тремя недостающими пальцами на левой руке...

Гроссовский вел себя, как правило, тихо. Ни с кем не конфликтовал, никому поперек дороги не становился. Он вообще большей частью молчал, опасаясь ляпнуть чего-нибудь лишнего. Михаил Петрович находился здесь уже почти три года – дольше, чем все остальные, – и даже не знал, в чем именно обвиняет его нынешняя власть. На допросы Гроссовского не вызывали, суд не назначали. О нем словно забыли. Регулярно кормили, как всех остальных, да и только...

Вертел обвел камеру взглядом, а затем вернулся к себе на нары. Рядом шла ожесточенная игра в карты. Куцан раскурил папиросу – ту самую, что он смолил еще с утра и которую запалил вчера с вечера. С куревом в Бутырке было напряженно. Бердяй спрятал стилет на прежнее место и, буквально вырвав из рук соседа кружку с чифирем, сделал большой глоток, продолжая коситься на Куцана. Гроссовский не сомневался, что придет время, и Бердяй еще отыграется на жигане. Злопамятность этого уркача была хорошо известна сокамерникам.

Лязгнул засов, дверь с грохотом отворилась, и двое дюжих красноармейцев втолкнули внутрь восточного типа молодого человека с окровавленными губами. Толчок получился настолько сильным, что кавказец не удержался на ногах. Споткнувшись на ровном месте, он упал лицом вниз, даже не успев выставить вперед руки. Дверь за красноармейцами тут же закрылась.

– О! У нас пополнение, – живо прореагировал молодой вертлявый парнишка из ближайшего окружения Бердяя. Он ловко спрыгнул с нар и, по-утиному переваливаясь с боку на бок, приблизился к распластанному на полу человеку. – И так дышать уже нечем, а они все новых и новых суют. Пули у них, что ли, кончились? Как думаешь, Бердяй?

– Для нас с тобой скоро отыщут, – мрачно отозвался тот. – Лучше подними-ка этого. Посмотрим, что за птица.

Гроссовский сел на нарах. Похоже, что Бердяй подыскивал себе новую жертву, на ком можно было выместить накопившуюся агрессию. Появление очередного сокамерника было для него как нельзя кстати. Но Михаилу Петровичу с первых секунд показалось знакомым лицо кавказца. Какое-то отдаленное воспоминание всколыхнулось в памяти бывшего коллежского асессора.

Поднимать новенького с пола не пришлось. Опершись на локти, он встал сам. Сначала на колени, а затем и во весь рост. Правая скула арестанта опухла, глаз немного заплыл, но сил на то, чтобы держаться на ногах, у него хватало. Смахнув с губ кровь, пришлый цепко огляделся по сторонам. И в этот момент Гроссовский узнал его окончательно. Перед ним был тот самый человек, которого летом тринадцатого года обвиняли в изнасиловании Екатерины Калюжной. Михаил Петрович напряг память и вспомнил имя грузина. Резо Зурабишвили. Тонкие брови бывшего коллежского асессора удивленно поползли вверх. Подобной встречи он не мог и предвидеть. Столько лет прошло, столько всего изменилось, а главное – встретил-то он вот Зурабишвили не в Казани, а здесь, в Москве.

Прошлое пронеслось перед мысленным взором Гроссовского. Убийство его друга Леонида Калюжного, угрозы семье покойного, спешный отъезд из Казани. Потом Катя... Тяжелые роды, смерть молодой девушки, помешательство надломленной горем Ирины Александровны... Андрей...

Да, в том деле и в дальнейшей судьбе семейства Калюжных Михаил Петрович принял самое деятельное участие. Пока его собственная жизнь не покатилась под откос...

Гроссовский прогнал наваждение, несколько раз энергично сморгнул и вернулся в реальность. Резо мало изменился за минувшие семь лет. Конечно, он стал крупнее, мужественнее, у него отросли волосы и на лице появилась щетина, но это был тот же самый человек, которого помнил Гроссовский.

Грузин приметил в дальнем углу свободные нары и неторопливо двинулся в их направлении.

– Куда это ты собрался, чушка? – бросил ему в спину вертлявый. – Ты че, не понял, что с тобой говорить желают?

Резо остановился. Он еще не остыл от схватки с Камаевым, и сейчас для жигана появился реальный шанс отыграться за поражение. Резко развернувшись, он без лишних слов впечатал кулак в лицо вертлявого. Голова заключенного дернулась, и он медленно осел на пол. Глаза его закатились.

– Ах, ты – сука! – вскочил Бердяй. В руке у него снова блеснул стремительно выхваченный стилет. – Ты на кого прешь, босота?

Гроссовский бросился Бердяю наперерез. С противоположной стороны камеры к ним метнулся и Вертел. Однако оба опоздали. Сверкнул тонкий острый клинок, со свистом взрезал воздух и пронесся всего в паре сантиметров от плеча Резо. Бердяй и глазом не успел моргнуть, как пришлый сместился в сторону и подцепил его носком сапога в живот. Не опуская ноги, Резо вновь взмахнул ею, и подошва врезалась Бердяю в плечо. Тот опрокинулся на бок, но стилета не выпустил. Откатившись влево, он так резво подскочил, как будто и не было до этого никакой атаки противника. Гроссовский кинулся Бердяю на спину, но его руки ухватили лишь пустоту. Клинок устремился в грудь Резо. Вертел тоже понял, что не успеет помешать Бердяю, и замер на месте...

Резо перехватил руку Бердяя в самый последний момент. Раздался звук ломаемой кости. Гроссовский поморщился. Бердяй истошно взвыл. Стилет выпал у него из пальцев и тут же оказался в руке грузина. Резо нырнул вниз, заходя за спину противника, и коротко ударил того клинком в область поясницы. Крик уркагана оборвался на самой высокой ноте. Он дважды дернулся, после чего грузно опустился на холодный пол. Изо рта потянулась тонкая струйка крови. Резо успел выдернуть стилет. С кончика лезвия тягуче сорвалось несколько багровых капель. Грузин нагнулся и вытер клинок о холщевые штаны мертвого арестанта.

Гроссовский наблюдал за его действиями, как завороженный. Последние сомнения бывшего коллежского асессора испарились. Точно таким же ударом был убит в тринадцатом году Леонид Калюжный.

– Зурабишвили, – тихо произнес Гроссовский.

Резо услышал свою фамилию и обернулся. Но в тот же момент дверь камеры снова распахнулась, и в помещение ворвались трое красноармейцев. Четвертый остался стоять в проеме, держа винтовку наизготове. Никто из арестантов не сомневался, что выстрел может грянуть в любую секунду. Но этого не потребовалось. Резо не оказал сопротивления, когда троица крепких ребят вырвала из его пальцев стилет, а затем несколькими грубыми, но точными ударами уложила на пол его самого. Веревки снова больно стянули запястья жигана.

– Отчаянный парниша, – высказался Вертел, когда Резо вывели из общей камеры. Тела мертвого Бердяя и оглушенного вертлявого заключенного остались лежать на полу. – Ты его знаешь, Гросс?

– Знал когда-то.

– Расстреляют? – спросил со своих нар Куцан.

Вертел покачал головой.

– Вряд ли. Если сразу не расстреляли, так и сейчас не расстреляют. Промурыжат еще пару дней в одиночке, а потом снова сюда.

Гроссовский медленно опустился вдоль стены на корточки. В памяти всплыл его последний разговор с Андреем. Чуть искривленный рот, мокрые от слез глаза, непослушный вихор на макушке...

* * *

Москва. Трактир на Колычевской

Пролетка появилась со стороны Щадиловского переулка, и стоявший напротив скобяной лавки Митяй поспешно отвернулся. Он успел заметить сидящих в экипаже Графина и Кабана. Воротник пальто Митяя был высоко поднят, и он надеялся, что недавние товарищи по оружию не обратят внимания на его одинокую фигуру. Так оно и произошло. Коляска прокатила мимо, не сбавляя хода. Краем глаза Митяй отметил еще двух человек в пролетке. Именно эти двое и спрыгнули с подножки в конце квартала. Экипаж скрылся за углом, а спрыгнувшие тут же растворились во мраке. Графин расставлял своих людей на подходах к трактиру. Значит, Архангел не ошибся – жиганам готовилась засада. Сколько еще таких вооруженных громил таилось сейчас во мраке? Этого Митяй сказать не мог.

Нырнув в ближайшую подворотню, он пошел пешком и вскоре оказался на Колычевской. Графин как раз покидал экипаж. Кабан уже стоял на мостовой, раскуривая папиросу и прикрывая ее от ветра озябшей ладонью. Рядом остановилась еще одна пролетка. Из нее появились Хлыст и Михайло Гатчинский. Наиболее авторитетная верхушка столичных «иванов» прибыла в полном составе.

Митяй внимательно наблюдал за тем, как все четверо в сопровождении пяти храпов вошли в трактир. Чья-то рука легла на плечо Митяя, но он даже не вздрогнул.

– В соседнем доме трое с обрезами, – раздался над ухом голос Жука. – Хлыст посадил. Я сам видел. Им понадобится не больше минуты на то, чтобы оказаться со стороны левого окна трактира.

– Их надо убрать, – Митяй достал из кармана «наган», проверил обойму и сунул оружие на прежнее место.

– Этим займется Бурый. Я возьму на себя тех, кого Графин оставил в Даниловском тупике.

– У Щадиловского еще двое.

– Учту. Сколько всего народу он приволок?

– А мне почем знать? – Митяй нервно дернул плечами. – Кстати, Лешего нигде что-то не видно. Это не к добру, Жук. Не нравится мне это.

– Расслабься. Рекрут знает, что делает.

– Хотелось бы верить, что так. Архангел с ним?

– Да. Они уже внутри.

– Кто еще с ними?

Жук на секунду задумался. На фоне освещенных окон трактира мелькнуло несколько теней. Какая-то темная широкоплечая фигура возникла в конце переулка и тут же исчезла.

– Там Рябой, Чиграш, Воробей и Вася-Обух. Еще три или четыре жигана, которых я не знаю.

– Почему так мало? – вскинулся Митяй.

– Рекрут так распорядился, – последовал лаконичный ответ. – Сказал, что этого хватит.

На крыльцо трактира вышел один храп, вдохнул полной грудью морозный воздух и огляделся по сторонам. Стоящих под арочным сводом Митяя и Жука он не заметил.

– Я иду туда.

Жук хотел было что-то сказать, но не успел. Митяй уже шагнул вперед и оказался в конусообразном свете уличного фонаря. Держа руки в карманах пальто, он двинулся в направлении храпа. Тот обернулся к нему лицом.

– Митяй, ты?

– Привет, Валентин.

«Иван» приблизился к собеседнику вплотную и вроде как невзначай заглянул в незанавешенное окно трактира. Все те, кого чуть раньше перечислил Жук, восседали за столом лицом к выходу. Крепкая фигура Рекрута выделялась в центре. Жиган был без «восьмиклинки», но в пальто с поднятым воротником. Обе его руки лежали на поверхности стола. В лице ни тени волнения. Напротив расположились Графин и его люди. Храпы столичных воров остались стоять чуть поодаль.

– Что-то давненько тебя не было видно, Митяй. Где пропадал-то?

– Дела. Дела у меня были. А как там?

– Порядок, – храп счастливо осклабился. – Щас начнем. Я как раз нашим сигнал подать должен.

Митяй поднялся на крыльцо и оказался слева от парня. Одно резкое, едва уловимое движение, хруст позвонков, и паренек безвольно свалился к ногам Митяя. «Иван» толкнул дверь и вошел в трактир.

Графин обернулся первым. Удивления в его глазах не было. Присутствие Архангела по правую руку от Рекрута уже сказало ему о многом.

– Иуда, – почти беззвучно шепнули его губы.

Митяй оставил это обвинение без внимания. Он коротко кивнул Рекруту и тут же получил кивок в ответ. Лицо Кабана покрылось мертвенной бледностью. До него первого дошел смысл этих молчаливых сигналов. Те, кто готовил ловушку, сами угодили в западню. Кабан легонько толкнул Графина локтем в бок. Тот снова повернулся лицом к Рекруту.

– И это все, что ты можешь сказать?

Двое храпов встали по обе стороны от Митяя. Хлыст чуть подался назад вместе со стулом и вроде бы незаметно уронил правую руку себе на колени. В действительности это движение было замечено всеми. Рябой криво ухмыльнулся. Архангел выразительно поцокал языком.

– А чего еще ты хочешь, Графин? – Рекрут пустил в потолок густую струю дыма. – Кто не с нами, тот против нас. Третьего не дано.

– Дано, – на лбу у Графина выступили крупные капли пота. С появлением Митяя он явно занервничал. – Нейтралитет.

– Никакого нейтралитета, – жестко отрубил Рекрут. – Этот город будет принадлежать жиганам. Он будет принадлежать мне. Старые традиции умерли. Пора с этим смириться. На обломках былой системы мы построим новую. Вопрос только в том, найдется ли для тебя местечко в этой системе.

Графин покачал головой.

– Ты – наглый сукин сын!

С улицы донеслись отдельные одиночные выстрелы. Митяй вынул руки из карманов.

– А ты – покойник, Графин, – спокойно изрек он.

Хлыст выхватил револьвер. Архангел опередил его на долю секунды. Грохнул выстрел, и Хлыст опрокинулся на пол. Митяй схватил за волосы двух храпов и одним резким движением столкнул их лбами. Оба плавно осели к его ногам. «Наган» Рекрута взвился в воздух. Его примеру последовали и все остальные. Загрохотали выстрелы...

Вспышка, и рухнул под стол Кабан! Еще вспышка, и пуля ударила в грудь Архангела! Бах! Разнесло голову в клочья Рябому! Бах! Отлетел к стене еще один из пришлых храпов! Бах! Воробей схватился за разорванный живот, пытаясь в отчаянной попытке запихнуть обратно вываливающиеся внутренности...

Одна из пуль обожгла Рекруту правое плечо. Жиган упал на одно колено, перехватил «наган» левой и попытался поймать на мушку метнувшегося в сторону оконного проема Графина. Спустил курок. В отличие от Резо, Рекрут не славился одинаково точной стрельбой с обеих рук. Достать Графина не удалось...

Михайло Гатчинский резко крутанулся на каблуках, спасаясь от пули, пущенной Чиграшом, но почти в ту же секунду грянул выстрел Митяя. У Михайло правый бок вспыхнул, как от удара крапивой. В голове помутилось, и уркаган почувствовал, как пол ускользает у него из-под ног. Митяй вторично спустил курок. Пуля вонзилась Гатчинскому в лицо. Он упал. Из-под тулупа Михайло выскользнула финка, со звоном брякнулась на пол...

Бах! Бах! Бах!

Ни один из выстрелов не настиг Графина, когда он плечом высадил стекло и вывалился из трактира на улицу. В помещение ворвался морозный воздух. Рекрут вскочил во весь рост. Один из лежащих на полу храпов слегка приподнялся и, превозмогая боль в раненой ноге, прицелился казанскому жигану в грудь. Бах! Пуля разорвала отворот пальто, но не задела самого Рекрута. Жиган резко развернулся и всадил в раненого три пули подряд. Чиграш уже стоял на фоне окна и безостановочно палил в ночь.

– Я не вижу его! Черт! – он в два быстрых приема сменил обойму. – Вот сукин сын! Хоть глаза коли!

– За ним!

Рекрут отпихнул подельника, сбил рукояткой «нагана» торчащие в раме рваные клочья стекла и прыгнул в проем. На подоконнике осталась кровь. Чиграш последовал за предводителем. Митяй предпочел покинуть трактир через дверь.

На улице тоже продолжалась стрельба. Жук, вжавшись спиной в стену, вел огонь в направлении Даниловского тупика. Из темноты раздавались ответные выстрелы. «Наган» Жука, натужно кашляя, не сдавался. Из-за ближайшего поворота вынырнула фигура и ринулась к арке. По рыжему окрасу тужурки, отразившемуся в свете фонаря, Митяй опознал Графина. Под самым сводом уркаган обернулся и выстрелил. Тут же в свете появился и Рекрут. На непокрытую голову жигана сыпался снег. Митяй устремился к ним. Пальнул на ходу из своего «нагана», но промахнулся...

Графин миновал арочный свод за считанные секунды. Позади него ночь взрезали яркие вспышки выстрелов, но старый уркаган предпочел не оборачиваться. Выскочив на Щадиловский, он резко притормозил, едва не угодив под копыта мчавшейся лошади. Извозчик испугано натянул поводья.

– Тпру! Куда прешь, шальной?

Лошади встали, словно наткнувшись на невидимую стену. Графин схватил ближайшую под уздцы.

– Слезай, сука! – он направил дуло «нагана» на возницу.

Тот замешкался.

– Да как же это?.. Как слезай?

На фоне арки появился Рекрут. За ним в темноте грохотал сапогами по булыжнику еще кто-то. «Наган» Графина выплюнул смертоносный заряд, и лицо сидящего на козлах человека превратилось в кровавое месиво. Он завалился на бок. Вторая лошадка рванула было с места, вскинув в воздух передние копыта, но Графин успел запрыгнуть на место ямщика. Сапогом столкнул мертвое тело на мостовую. Обе лошади заржали одновременно, и в этом ржании потонул очередной выстрел. Палил Рекрут. Пуля сбила картуз с головы Графина. Уркаган пригнулся, взмахнул кнутом и что было сил стеганул им по крупу правой гнедой. Лошадь стремительно сорвалась с места. За ней и вторая. Графин снова ударил хлыстом.

– Пошла, залетная!

Рекрут выстрелил снова, но промахнулся. Со звоном разлетелся фонарь на углу Щадиловского и Малой Бронной. Лошади уже мчались галопом, увлекая за собой трясущуюся и подпрыгивающую на ухабах коляску.

– Черт! – с досадой выругался Рекрут.

– В лошадь стреляй!

Возникший по правую руку от казанского жигана Митяй сам вскинул «наган», но было уже поздно. Управляемая Графином коляска скрылась за поворотом. В конце переулка появился еще один экипаж. Рекрут взмахнул рукой, привлекая внимание возницы.

– Я возьму этого ублюдка, – решительно заявил он.

Митяй положил руку на здоровое плечо жигана.

– Да бес с ним. Остынь, Рекрут.

– Как же «остынь»? Ты ведь сам говорил...

– Мы завалили Кабана, завалили Хлыста, Михайло Гатчинского. Кроме самого Графина да Лешего на Хитровке мало кто из старых воров остался. Теперь подмять все малины будет значительно проще. Графину и укрыться-то негде будет. Так что рано или поздно мы его все равно достанем. Не пори горячку.

Рекрут опустил «наган». Правый рукав пальто уже успел основательно пропитаться кровью. Но, стоя на морозе, жиган не чувствовал боли.

– Перебинтоваться тебе надо, – посоветовал Митяй.

– Ладно. Поехали. Хотя жаль, конечно... Такая возможность...

На козлах подкатившей пролетки сидел Бурый. Лицо разгоряченное, треух съехал на бок. В правой руке уркаган намертво сжимал револьвер.

– Атас, ребята! Чекисты! Надо уходить.

Бурый натянул поводья, и лошади встали, нервно перебирая копытами.

– Как чекисты? – Митяй огляделся. – Где? Далеко?

– На Чуйской уже. У них два автомобиля. Думаю, через пару-тройку минут будут уже здесь. Да чего же вы встали? Садитесь. Жук уже ушел. Чиграш с Васей-Обухом тоже. Я за вами только и воротился.

Митяй первым запрыгнул в пролетку. Рядом с ним плюхнулся на жесткое сиденье Рекрут.

– Но! Пошли! – Бурый заставил лошадей вновь тронуться с места, а затем развернулся лицом к пассажирам. – Славно сегодня поработали. На загляденье просто. Эх! Давно я уже в себе такой лихости не чувствовал. Прям как при царе-батюшке!

Митяй привстал и повернул голову назад.

– Да, славно, – согласился он, хотя лицо столичного «ивана» было мрачнее тучи. – Только вот как же чекисты так быстро тут оказались? Не иначе, Графин, сука, подстраховался. Дополнительную поддержку себе обеспечил.

– Он, – Бурый щелкнул кнутом. – Конечно, он. Больше некому. Кстати, где сам Графин-то?

– Ушел, – буркнул Рекрут.

– Вот гаденыш! Но ничего... Не долго ему небо коптить осталось.

Митяй сел на прежнее место и дотронулся пальцами до отворота пальто Рекрута. Внимательно ощупал обугленное пулевое отверстие. Всего каких-то пару сантиметров правее, и казанский жиган уже не сидел бы сейчас с ним в пролетке.

– Ну надо же! – восхищенно присвистнул Митяй. – А ты и впрямь заговоренный, Рекрут.

Жиган криво усмехнулся.

– Заговоренный. Но пальто жаль. Хорошую вещь испортили.

Митяй от души расхохотался. Через секунду к его смеху присоединился и Бурый. Пролетка свернула в темную подворотню и встала.

– Дальше пешком, – Бурый бросил поводья. – Там заставы. А видок у нас больно приметный.

Он спрыгнул с козел и поправил треух. К полуночи снегопад разошелся не на шутку. Декабрь вступал в полноправные свои владения. Зима обещала быть в этом году лютой. Рекрут считал это хорошим знаком. Засунув руки глубоко в карманы и слегка наклонив голову, жиган последовал за Бурым. Митяй замкнул шествие.

* * *

Москва. Здание ЧК на Лубянке

– Я неоднократно пытался связаться с вами по телефону, товарищ Камаев, – Сверчинский прикурил папиросу, дунул на спичку и бросил ее в пустую стеклянную пепельницу. Заметил, как собеседник отследил взглядом его движение. – Но, признаться, из этой затеи так ничего и не вышло.

– Я был занят, товарищ Сверчинский. Боюсь, что у меня и сейчас не слишком много времени на общение с вами. Чего вы хотите?

– Я слышал, вы взяли Резо Зурабишвили.

Сверчинский не спрашивал. Его слова звучали как утверждение. Дымовая завеса на мгновение скрыла словно высеченное из гранита лицо казанского чекиста. Камаев убрал в стол портрет покойной супруги, а заветный патрон перекочевал в правый карман кожаной куртки. Виктор Назарович стиснул его большим и указательным пальцами.

– Взяли.

– А Сергея Бармаша?

Камаев нахмурился.

– Кто это?

– Рекрут.

– Нет. Его мы пока не взяли. Но в скором времени обязательно.

– Зурабишвили дал показания?

– Не дал. Его поместили в Бутырскую тюрьму. Будем работать.

Улыбка тронула губы Сверчинского. Казалось, все сказанное московским чекистом чрезвычайно его порадовало. Камаев, напротив, остался мрачен и скуп на какие-либо эмоции. Кондрат Сергеевич еще раз энергично затянулся, разогнал дым рукой и резко подался вперед.

– Это хорошо, товарищ Камаев. Это очень хорошо.

– Что «хорошо»?

– Что Зурабишвили пока не расстреляли. А то, что он находится у вас именно в Бутырской тюрьме, еще лучше, – Сверчинский буквально ликовал, и причины такого поведения казанского коллеги оставались пока для Камаева загадкой. – У меня есть информация, способная помочь в работе с Зурабишвили.

Пальцы Камаева, массировавшие в кармане патрон, остановились. В ящике его стола уже лежал приказ о расстреле Зурабишвили. Те три дня, что Резо провел в заключении, не принесли никакого результата. Ломаться грузин не собирался. Виктор Назарович уже уверился в том, что склонить его к сотрудничеству с ЧК невозможно. Следовало искать другие подходы к Рекруту, а Зурабишвили списать, как отработанный материал. Однако слова Сверчинского возродили блеск в глазах московского чекиста. Если еще имелся хоть какой-то шанс...

– Что это за информация?

– Взгляните сами, – Сверчинский расстегнул плащ и вынул из внутреннего кармана несколько исписанных каллиграфическим почерком листов бумаги. Передал их через стол Камаеву. – Здесь дело, которое было возбуждено против Зурабишвили в Казани в тринадцатом году. Ознакомьтесь с ним повнимательнее.

Камаев приступил к чтению. Вдумчиво и основательно. Он не пропускал ни одной строчки из написанного. Сверчинский внимательно наблюдал за его реакцией. Когда Виктор Назарович перевернул третий по счету лист и взялся за изучение четвертого, казанский гость негромко прокомментировал:

– Дальше изложено все, что мне удалось узнать о Екатерине Калюжной. А также о человеке по имени Михаил Гроссовский. Если вы обратили внимание, товарищ Камаев, он в некоторой степени фигурировал в том деле тринадцатого года. Узнал я немного, но вся основная информация налицо. Как раз то, что нам требуется. Я не говорю, что это обязательно сработает. Но попробовать стоит. Тем более что по стечению обстоятельств Михаил Гроссовский находится сейчас в той же самой тюрьме, что и Резо Зурабишвили...

Камаев закончил чтение. С сосредоточенным видом сложил листы в прежнем порядке и побарабанил по ним пальцами. Сверчинский видел, что спокойствие сотрудника московского ЧК напускное. В изложенной информации Камаев уловил главное. Это было видно по его глазам. В том, что перед ним находится такой же профессионал своего дела, как и он сам, Сверчинский не сомневался.

Камаев резко поднялся на ноги. Стремительно прошелся до зашторенного окна, развернулся и так же быстро вернулся обратно. Уперся кулаками в жесткую крышку стола.

– Я могу оставить эти бумаги у себя? – спросил он.

– Разумеется, – Сверчинский потянулся и загасил папиросу в пепельнице двумя порывистыми тычками. – Для этого я вам их и привез.

Камаев убрал листы в ящик, запер его и вновь совершил быстрый энергичный рейд до окна и обратно. В голове Виктора Назаровича зрел определенный план действий. На какое-то время он даже забыл о патроне в кармане своей куртки. Сверчинский не торопил московского коллегу с решением.

– Но девушка умерла? Так? – последовал новый вопрос Камаева.

– Умерла.

– А пацан?

– Трудно сказать. Ответ на этот вопрос может дать только Гроссовский.

Камаев остановился за спиной Сверчинского.

– Едемте, Кондрат Сергеевич.

Камаев запросил автомобиль, и оба чекиста ровно через две минуты спустились вниз. Водитель Виктору Назаровичу не требовался. Он сел за руль сам. Сверчинский расположился рядом.

– В деле не достает только одного пункта, – сказал Кондрат Сергеевич, когда автомобиль стартовал от здания Лубянки. – За что был арестован в девятнадцатом году Михаил Гроссовский?

Камаев помедлил с ответом.

– Я этим делом не занимался. Но, полагаю, что-то связанное с антисоветской деятельностью.

– Почему же он не расстрелян? Да и суда над ним до сих пор не было...

– Вот это нам и предстоит сейчас выяснить, товарищ Сверчинский, – весьма прохладно отозвался Камаев.

Откровенно говоря, судьба политического заключенного Михаила Гроссовского занимала чекиста мало. Куда больше его интересовал в данный момент Резо Зурабишвили. Если все, что удалось раскопать казанскому коллеге, – верно, подцепить Резо на крючок будет значительно проще. Камаев почему-то был уверен, что это непременно сработает. С чисто психологической точки зрения Резо относился к категории тех людей, для кого подобная информация будет иметь немалый вес. В практике Камаева такого рода инциденты уже случались...

Автомобиль стремительно набирал скорость, держа курс на Бутырскую тюрьму.

* * *

Москва. Хитров рынок

Пантелеймона трясло, как при лихорадке. В силу своей тщедушной болезненной комплекции и природной трусливости держатель одного из майданов на Хитровке предпочитал держаться в стороне от каких-либо разборок. Предоставить барышень для развлечений, договорится с перекупщиками, распорядиться, чтобы клиентам чувствовалось вольготно в его заведении, – это пожалуйста. Тут его, как говорится, и упрекнуть нечем. Но к тому, чтобы перед его собственным носом грозные парни размахивали «наганами», Пантелеймон не привык. Хотелось кричать и плакать одновременно. Он с огромным удовольствием сказал бы все, что от него хотели услышать, но беда состояла в том, что сказать-то ему как раз было и нечего. Но, поди, убеди в этом Митяя. И уж тем более Рекрута, которого Пантелеймон видел впервые, но о котором был немало наслышан в последнее время.

– Он не мог не объявиться у тебя.

Стоящий позади Пантелеймона Митяй положил обе руки майданщику на плечи. Пантелеймона затрясло еще больше. Зубы стучали друг о друга. По спине градом катился пот. Пантелеймон покосился на Рекрута. Жиган стоял справа от него, упершись одной ногой в подлокотник кресла и по-прежнему прижимая холодное дуло «нагана» к щеке майданщика. Под широким козырьком «восьмиклинки» глаз Рекрута практически не было видно.

– Я и не говорю, что он не объявлялся, – Пантелеймон хотел было дернуться, но Митяй жестко удержал его на месте. – Поймите же! Да, Графин был здесь. Он провел у меня всю минувшую ночь. А утром ушел... Я не знаю, куда. Графин же не станет мне докладываться. А я... Я не знал, что он вам нужен. Да и не вмешиваюсь я в подобные дела. Ты же меня знаешь, Митяй. Мое дело маленькое, а все эти войны...

– Он был один? – оборвал майданщика Рекрут.

«Наган» еще плотнее уперся Пантелеймону в щеку.

– Что?.. Нет... Конечно, нет. Он провел ночь с бабой. С Глашкой. Она постоянно тут отирается. Митяй, вон, знает, кто это.

– Приходил Графин один? – уточнил Рекрут.

– А! Приходил один. Да. А потом с Глашкой они...

Жиган опустил оружие и отступил от кресла. Митяй тоже убрал руки с плеч майданщика. Чиграш рывком поднял Пантелеймона, ухватившись за отворот тулупа, и потащил его в смежную комнату. Пантелеймону оставалось уповать лишь на то, что новые хозяева Хитровки будут к нему милостивы и не лишат жизни прямо сегодня.

– Кто такая эта Глашка? – спросил Рекрут, подсаживаясь к столу.

– Маруха. Ничего, смазливая бабенка. Кочует от майдана к майдану. Я сам познакомил ее с Графином, когда тот на свободу вышел. Хотел, так сказать, взбодрить его. А он к Глашке и прикипел. Она тоже была не против. На подарки марухам Графин никогда не скупился. И ему хорошо, и ей польза.

Рекрут кивнул. Митяй сел напротив и снял шляпу. Остальные жиганы к их столику не приближались, предпочитая топтаться ближе к выходу. Чиграш появился на пороге смежной комнаты. Рекрут поднял на него взгляд.

– Ну, чего с этим-то делать? Пришить его?

– Не надо, – осадил прыткого подельника Рекрут. – Он еще нам пригодится. Оставь тут пару человек, Чиграш. Не ровен час, Графин снова может объявиться, – казанец снова посмотрел на Митяя. – А Глашку эту найти сможем?

– Ну а почему нет? У подруг ее поспрошать надо. А ход мыслей у тебя верный, Рекрут. Где Глашка, там и Графин отыщется. Я-то думал, он все старые связи обрубит, а видишь, как выходит. Сентиментален старик стал не в меру. На том и погорит.

О том, что Графин никуда от них не скроется, Митяй говорил, как о чем-то само собой разумеющемся. Его уверенность передавалась и Рекруту. Хотя сама мысль о том, что Графин все еще жив, не давала казанскому жигану вздохнуть спокойно. Многие из хитровских малин продолжали еще верить в возвращение к власти легендарного уркагана. Война не была закончена. Рекрут отправил маляву в Казань, и, согласно его просьбе, в скором времени Трифон Железный должен был этапировать в столицу еще пять верных человек в поддержку. Столько же жиганов двигалось сейчас в Москву из Ярославля. Знахарь уверенно набирал авторитет в своей вотчине. До Рекрута доходили слухи о том, что и в других городах необъятной России жиганы, прикрываясь его именем, как знаменем, начали борьбу с ворами старой формации. Запущенный в Казани механизм набирал все большие и большие обороты.

– Ладно, – Рекрут поднялся. – Поехали еще на пару майданов наведаемся. А Бурому скажи, пусть маруху графиновскую ищет...

Пантелеймон, сидя в соседней комнатенке и продолжая дрожать как осиновый лист, слышал звук хлопнувшей двери. Майданщик тяжело вздохнул. На этот раз, кажется, пронесло.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма. Административное здание

Камаев не стал стучать. Без всякого предупреждения он распахнул дверь кабинета начальника Бутырской тюрьмы и решительно переступил порог. Сверчинскому ничего не оставалось делать, как последовать за московским чекистом. Однако, в отличие от Камаева, он остановился в дверном проеме, а Виктор Назарович быстро прошел вперед.

Седовласый мужчина в черном свитере балансировал на стуле и одной рукой пытался приладить на стене портрет Феликса Эдмундовича. Другой руки у него не было вовсе, рукав свитера с левой стороны был пуст. Услышав за спиной шаги, мужчина обернулся. Портрет опасно покачнулся и едва не упал на пол. Седовласый сумел подхватить его, прижал к груди и вместе с изображением товарища Дзержинского спустился со стула.

– В чем дело? – недовольно спросил он, обращаясь преимущественно к Камаеву. – Почему без стука? Вы по какому вопросу, товарищи?

Мужчина носил роскошные посеребренные усы. Поставив портрет рядом со своим рабочим столом, он сел, пробежался по усам пальцами и недовольно нахмурился. Камаев тем временем уже занял место напротив.

– Товарищ Тимошин? – коротко осведомился он, игнорируя встречные вопросы начальника Бутырской тюрьмы.

– Да, это я.

– Моя фамилия Камаев. Это товарищ Сверчинский. Мы из ЧК.

Лицо Тимошина мгновенно переменилось. Оно как-то само собой разгладилось, стало доброжелательнее и, в конце концов, озарилось гостеприимной улыбкой.

– Очень приятно, товарищи. Очень приятно. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – Камаев покачал головой. – Мы к вам по делу.

– Разумеется. Я догадался. Это как-то связано с нашими заключенными? С кем именно?

Сверчинский не стал подходить к столу. Он взял ближайший стул и занял место рядом с выходом. Всю инициативу предстоящего разговора брал на себя Камаев. Кондрат Сергеевич ничего не имел против. Пока роль стороннего наблюдателя его вполне устраивала. А в случае необходимости он всегда может подкинуть нужный вопрос.

– Нас интересует заключенный Михаил Петрович Гроссовский, – отчеканил Камаев.

– Гроссовский... Гроссовский... – Тимошин снова наморщил лоб. – Мне кажется, я припоминаю эту фамилию. Как давно он у нас содержится?

– Около трех лет, – подсказал Сверчинский.

– Трех лет? Да? А по какому делу?

– Это нам неизвестно, – вернул себе инициативу Камаев. – И именно это в первую очередь нам и необходимо выяснить. Суда над Гроссовским не было. За истекшие три года ему даже не выдвинули никакого обвинения.

– Странно. Весьма странно, – задумчиво пробормотал Тимошин. – Одну секундочку...

Он убрал с рабочего стола алюминиевую кружку, поставил ее на подоконник, а затем потянулся к верхнему ящику. В единственной руке Тимошина появился лист бумаги с отпечатанным текстом. Он положил его перед собой и заскользил узловатым пальцем по строчкам. Камаев не торопил его. Наконец палец Тимошина остановился.

– Да, вот он. Действительно, есть такой заключенный. Гроссовский Михаил Петрович. Сто восемьдесят шесть. Политический. Сейчас мы его отыщем.

Тимошин поднялся из-за стола и прошел в угол кабинета, где располагались дубовые стеллажи с картотекой. Потянул на себя один из ящиков. Зашуршала бумага.

– Распорядитесь вызвать Гроссовского сюда, – бросил в спину начальнику Бутырки Камаев. – Нам потребуется побеседовать с ним.

– Да-да, конечно. Непременно.

Тимошин нашел искомую папку, зажал ее подмышкой и вновь вернулся к столу. Снял с аппарата телефонную трубку.

– Приведите заключенного сто восемьдесят шесть, – коротко произнес он, и трубка вернулась на прежнее место.

Тимошин раскрыл папку. Сразу перевернул два верхних листа. Издалека Сверчинский заметил, что на одном из них мелькнула фотография Гроссовского.

– Все верно, – сказал Тимошин после небольшой паузы и солидно покачал головой. – Суда над Гроссовским не было. Его арестовали в девятнадцатом году. На квартире нашли несколько прокламаций антиреволюционного содержания. Но откуда взялись эти прокламации у Гроссовского и принадлежали ли они ему в действительности, доказать так и не удалось. Улик против него было мало. Дело постепенно заглохло, но Гроссовского в целях безопасности решено было на свободу не отпускать. До поры, до времени. Но, как видите, – Тимошин выдавил скупую улыбку, – три года прошло, а Гроссовский все еще здесь. Никаких указаний на его счет мне не поступало. Вы хотите его отпустить? Или намечается суд?

– Это будет зависеть от поведения самого Гроссовского, – туманно ответил Камаев. – Позвольте папочку, товарищ Тимошин.

Начальник тюрьмы покорно протянул папку чекисту. Камаев принялся перелистывать бумаги, просматривая содержимое. Тимошин не мешал ему.

Камаев захлопнул папку лишь в тот момент, когда в дверь постучали. На пороге появился красноармеец в сопровождении щуплого светловолосого мужчины в накинутом поверх голого торса облезлом тулупе.

– Заключенный сто восемьдесят шесть доставлен, – по всей форме отрапортовался красноармеец.

Тимошин отпустил подчиненного взмахом единственной руки. Гроссовский переступил порог кабинета и остановился. Дверь за ним захлопнулась. Сверчинский с интересом рассматривал бывшего коллежского асессора. Интеллигентный тип лица, болезненно-бледный цвет кожи, ясные голубые глаза, погасить которые не смогли даже три долгих томительных года заключения. Кустистая щетина на впалых щеках создавала ощущение, что Михаил Петрович гораздо старше своего возраста.

Гроссовский поочередно окинул взглядом каждого из присутствующих в помещении мужчин и покорно заложил руки за спину. В этом кабинете он оказался впервые. Впервые за три года он видел кого-то кроме таких же заключенных, как и он сам. Хороший ли это знак, плохой ли – Гроссовский не знал, а потому предпочел, что будет лучше, если разговор начнут те, кто его вызвал.

Камаев поднялся на ноги.

– Присаживайтесь, товарищ Гроссовский, – он указал на освободившийся стул, а затем обратился к Тимошину: – Я вынужден просить вас оставить нас. Это дело государственной важности, и касается только членов Чрезвычайного Комитета.

Тимошин на мгновение растерялся, хотел было сказать что-то в свою защиту, но посчитав, что перечить чекистам не стоит, покорно поплелся к выходу из собственного кабинета. Камаев дождался, пока дверь за начальником тюрьмы закроется, а затем разместился на его рабочем месте за столом. Сверчинский остался за спиной арестанта.

– Итак, не будем ходить вокруг да около, товарищ Гроссовский, – Виктор Назарович сцепил пальцы в замок. – Нас интересует та давняя история, в которой косвенно были замешены вы и в которой прямо был замешан ваш новый сокамерник Резо Зурабишвили. А если уж быть до конца точным, нас конкретно интересует судьба мальчика, сына Зурабишвили.

– Что вам сказать? – Гроссовский нервно сглотнул. Подобного разговора, и уж тем более, столь прямых вопросов об Андрее он совсем не ждал. – Резо обвинялся в изнасиловании девушки. Екатерины Калюжной. Я был дружен с этим семейством. В частности, с покойным Леонидом Ксенофонтовичем. Это была его идея – засадить Зурабишвили за решетку. Его и Ирины Александровны. А Катя... Катя хотела замуж за этого человека. Между ними все произошло по любви, – Гроссовский вздохнул. – Леониду не следовало затевать всего этого... Но так уж получилось. Делу против Зурабишвили был дан ход... А потом Леонида убили.

– Его убил Зурабишвили, – счел нужным вставить со своего места Сверчинский.

Михаил Петрович слегка повернул голову.

– Очень даже возможно, – рассказывать о расправе над Бердяем в общей камере он посчитал излишним. – Я говорю лишь то, что знаю.

– Продолжайте, – поторопил Гроссовского Камаев.

– Потом в адрес Ирины Александровны был озвучен ряд угроз. Вероятно, от того же Зурабишвили. Она мне не сказала, хотя я и спрашивал. Ирина Александровна просто отозвала заявление против Резо и попросила меня как близкого друга семьи вывезти ее и Катю из Казани... А уже через месяц после этих событий выяснилось, что Катя ждет ребенка. От Зурабишвили...

– А как она отнеслась к тому, что Резо мог быть возможным убийцей ее отца? – выстрелил новым прямым вопросом Камаев.

Гроссовский покачал головой.

– Этого я не знаю. Катя никогда не заговаривала на эту тему. Подозреваю, что она не хотела верить в подобную вероятность.

– И решила сохранить ребенка?

– Да. Она родила уже здесь, в Москве. И скончалась при родах. Все это было очень прискорбно...

Однако Камаев не позволил Гроссовскому удариться в сантименты.

– Не отвлекайтесь, Михаил Петрович. Что было дальше? Что стало с Ириной Калюжной?

Воспоминания тех дней заметно подействовали на заключенного. На глаза навернулись непрошенные слезы, и Гроссовский поспешно смахнул их рукой. Но и Камаев, и Сверчинский успели заметить его слабость. Михаил Петрович стушевался.

– А что дальше? Ирина Александровна угодила в дом для умалишенных, где спустя год также отдала Богу душу. Меня даже ни раз не пустили навестить ее. А я ведь кого только не умолял.

– А мальчик? – вновь подал голос Сверчинский из-за спины бывшего коллежского асессора. – Он остался с вами? Андрей его имя, если не ошибаюсь.

– Да, Андрей. Я был с ним с самого рождения и до того момента, как меня... До ареста, одним словом. А когда меня забрали, Андрея отправили в приют. Ему было пять. Я успел с ним попрощаться и...

– Выходит, он жив? – Камаев подался вперед.

Гроссовский сморгнул. Плечи его то и дело зябко вздрагивали, несмотря на то, что были прикрыты тулупом.

– Я надеюсь, – с трудом выдавил из себя заключенный.

– В какой приют его определили? Нам нужен адрес, товарищ Гроссовский.

– Приют имени Сомова. Адрес мне неизвестен.

– Фамилия мальчика не Зурабишвили?

– Нет! Что вы. Конечно, нет. Его фамилия Калюжный. Андрей Калюжный.

Некоторое время в кабинете начальника Бутырской тюрьмы висело гнетущее молчание. Гроссовский поерзал на стуле. Спросить, зачем ЧК понадобилась вся эта информация, связанная с той давней историей, он не решался. Хотя весь этот допрос выглядел в высшей мере странным. Любопытство Михаила Петровича удовлетворил Камаев. Решительно поднявшись из-за стола, чекист прошелся по комнате и остановился рядом с арестантом.

– Ваше дело до сих пор не закончено, товарищ Гроссовский, – размерено заговорил Камаев, не спуская с собеседника напряженного взгляда. – Я только сегодня выяснил, из-за чего вышла подобная проволочка. Гарантирую, что делу будет дан немедленный ход. И с большой долей вероятности могу утверждать, что оно закончится для вас оправдательным приговором. Вас отпустят, товарищ Гроссовский, и все обвинения будут сняты. Но только в том случае, если вы окажете нам небольшую услугу.

– Какую? – живо подобрался Михаил Петрович.

В глазах арестанта загорелась искорка надежды. А ведь за минувшие три года он успел утратить ее полностью. И вот сейчас... Гроссовский готов был на любые условия, лишь бы снова оказаться свободным.

Камаев криво усмехнулся.

– Мы хотим, чтобы вы ненавязчиво, я подчеркиваю – ненавязчиво, сообщили Зурабишвили о том, что у него есть сын. Рассказали ему всю эту историю с Екатериной Калюжной, с рождением ребенка... А в итоге скажете, что Андрей находится у нас. Посоветуйте Резо самому пойти на контакт с ЧК, если он хочет когда-нибудь увидеться со своим сыном. Сделайте это тактично, Михаил Петрович. Подтолкните, так сказать, Резо к такому решению. Вы меня понимаете?

Гроссовский поднял глаза на чекиста.

– Я понял, да. Только... Мальчик... Андрей... Он не пострадает?

– Ни в коем случае, – тяжелая рука Камаева опустилась на плечо бывшего коллежского асессора. – С мальчиком все будет в порядке. А вы, товарищ Гроссовский, окажетесь на свободе.

Виктор Назарович прошел к двери и распахнул ее настежь. Топтавшийся в коридоре Тимошин вошел в кабинет. Вслед за ним на пороге появился и красноармеец.

– Уведите заключенного, – устало бросил Камаев.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗОВ КРОВИ

Москва. Бутырская тюрьма

– Ты ведь Резо? Да?

Жиган неохотно разлепил веки. Тусклый лунный свет, проникавший в камеру через небольшое зарешеченное окошко, с трудом рассеивал общий мрак «каменного мешка». Но Резо легко узнал человека, осторожно опустившегося на краешек его нар. Это был Куцан.

– Ну, допустим. Чего тебе надо?

– Тсс! – Куцан приложил к губам маленький заскорузлый палец. – Говори тише.

– С какой стати?

– А с такой, что разговор у меня к тебе важный имеется. Не для посторонних ушей. Просекаешь?

Резо потянулся и, наконец, сел на нарах. Не без доли подозрения всмотрелся в рябое лицо Куцана.

– О чем речь?

Куцан едва заметно качнул головой в сторону двери. Он явно намекал на то, что лучше всего пообщаться в той части камеры, где не было нар. Подальше от спящих заключенных.

Резо встал. Едва они оказались у противоположной стены, Куцан приподнялся на цыпочки и быстро зашептал ему на ухо:

– Я сразу узнал тебя. Вернее, догадался, что это ты. Сюда тоже доходят новости, Резо. Надо лишь знать, кого подмазать. Врубаешься? Так вот, среди прибывших из Казани жиганов был только один человек с восточной внешностью. Правая рука Рекрута. А потом ты появился здесь. Кончил Бердяя. Я видел. Это было круто. Мне говорили, что никто не владеет пером лучше, чем Резо.

– Отсюда, значит, можно связаться с волей? – грузин тоже перешел на шепот.

Тот факт, что его не расстреляли сразу, а кидали из одиночки в общую камеру и обратно, вселил в Резо определенные надежды. Сдаваться на милость ЧК он не собирался. По его мнению, достаточно было передать весточку Рекруту. Сообщить, что он жив и где сейчас находится. А уж тогда Рекрут непременно придумает, как вытащить своего кровного брата. В этом Резо не сомневался.

– Можно, – Куцан улыбнулся. – Я тут говорил с одним красноармейцем. Молоденький такой паренек. Если с той стороны его хорошенько подогреют, он не против любую маляву передать. Тебе нужно, что ли?

– Нужно.

– Сделаем, Резо.

Жиган прищурился.

– Ты об этом со мной толковать хотел?

– Нет. Что там малява. Это так, пустяки. Я тут о другом подумал... – Куцан замолчал, прислушался, не подкрадывается ли к ним кто, и тут же продолжил: – Считал, сколько человек у нас в камере?

– Рыл двадцать, наверное, не меньше.

– В самую точку. Вместе с тобой и со мной двадцать один получается. Бердяя я уже вычел. А сколько из них нашего брата – жигана?

Резо слегка отстранился.

– А ты жиган, что ли?

Разобраться, кто здесь кто, у грузина еще не было времени. Он и не разговаривал ни с кем толком. Держался особняком.

– Тсс! – снова зашипел на него Куцан. – Говори ты тише, честное слово. Конечно, жиган я. Что, не видно?

– Не обратил внимания. Тут все на одно лицо.

– Так я тебе сейчас растолкую, – губы Куцана вновь вплотную приблизились к уху собеседника. – Помимо нас с тобой тут жиганов еще трое. Тот здоровяк – Скала, у которого императорские усы, Протас и Ушлый. Это те двое, что с утра до вечера в сечку рубятся. Видал, наверное?

– Видал, – сухо подтвердил Резо. – Что дальше?

– Еще шесть человек политических. Но они под Вертелом ходят. Боятся его что черта рогатого. Все, кроме одного. Бледный такой. Вон на тех нарах дрыхнет. Гроссом его кличут. Он вроде тихушник, но придерживается нейтральной стороны. На него, если что, можно рассчитывать. Он, кстати, говорил, что тебя знает.

Последнюю реплику Резо оставил без внимания. Она как-то сама собой проскочила мимо его ушей. Гораздо больше грузина заинтересовало другое.

– «Если что» – это что значит? – переспросил он.

– Да ты че, никак не врубишься! – маленькие глазки Куцана блеснули в лунном свете. – Всех жиганов и политических я тебе уже перечислил. Основная масса кто остается?

– Уркачи, что ли?

– Сообразил. Наконец-то!

– Да чего «сообразил»? – Резо почувствовал, что начинает заводиться. Куцан его раздражал. – Объясни толком, к чему ты клонишь?

– Задавить их надо. Уркачей этих поганых задавить, – теперь Куцан говорил так тихо, что Резо едва мог разбирать отдельные слова. – Всех, к чертовой матери. Рекрут там на воле их давит, а мы тут должны. Чтобы и следа нигде от этой мрази не осталось. Теперь понимаешь, Резо?

Грузин оглянулся через плечо. Видеть в таком мраке он ничего не мог, но отлично помнил, где расположены нары Вертела и его ближайших приспешников. А ведь Куцан, действительно, дело толковал. Здесь, в Бутырской тюрьме, Резо вполне по силам продолжать общее жиганское дело. Бердяя-то он легко завалил. Так почему бы с остальными не расправиться? Вот только силы неравны.

Куцан словно прочел его мысли и зашептал на ухо с удвоенной энергией:

– Нам положить всего пятерых надо. Я уже прикинул. Вертела – самое главное. Он хоть с виду и на ладан дышит, а шибко отчаянный старикашка. К нему на хромой козе не подъедешь. Но ты с ним справишься. Без базара. А мы пристяжь его замочим. Тех четырех, что с утра до вечера возле него трутся. А как их не станет, так остальные уркачи поганые вмиг лапки кверху поднимут. И политические тоже, само собой. Все дело в этих пятерых... Так что скажешь, Резо? Решайся. Благое дело предлагаю. Ну?

– Лады, – грузин решительно мотнул кудлатой головой и тут же до боли сдавил пальцами плечо стоящего рядом Куцана. – Только спровоцировать Вертела и его кодлу ты должен. А уж дальше я подключусь и поговорю с ними по-свойски. Может, никого и валить-то не придется. Прогнем их под наш кодекс, да и делу конец.

– Твоими бы устами... – Куцан расплылся в улыбке. – Но я не думаю, что Вертела толковищем взять можно. Хотя посмотрим, конечно. Прав ты, Резо. Завтра все и провернем. Я сейчас с Протасом и с Ушлым потолкую. Потом со Скалой. А ты уж это... Гросса на себя возьми. Прощупай его, Резо. А то как бы он в самый ответственный момент нам подляну не подкинул.

– Поговорю, – буркнул Резо. – А ты иди пока.

Он почти оттолкнул от себя Куцана и, мягко ступая босыми ногами по холодному полу, направился к нарам Гроссовского. Сон как рукой сняло. Резо вдруг почувствовал, что по жилам вновь забегала кровь. План Куцана пришелся ему по душе. Рекрут бы это тоже одобрил. Не укрыться уркачам от руки жиганской за чекистскими стенами. Что на воле, что тут – все одно давить их будут...

Михаил Петрович спал чутко. Его глаза распахнулись тут же, едва рука Резо коснулась плеча. Гроссовский быстро сел. Грузин опустился рядом.

– Знаешь, кто я? – коротко поинтересовался Резо.

– Знаю, – поспешно ответил Гроссовский. – Дело в том, что я...

Но жиган не дал ему договорить. Зажал рот ладонью. Михаил Петрович вынужден был замолчать.

– Слушай внимательно, что я скажу тебе сейчас. Жиганам и уркачам под одной крышей не ужиться. Даже здесь, в тюрьме. Особенно здесь. Промеж нами война сейчас не на жизнь, а на смерть. Мне сказали, ты – человек нейтральный, Гросс. Хотелось бы, чтобы таковым ты пока и оставался. Во всяком случае, до завтрашнего дня. Начнется заварушка – не встревай. Будешь паинькой, можешь и дальше на казенные харчи рассчитывать. А если нет, я тебя, суку, первым порежу. Все понял? Дважды повторять я не буду.

Гроссовский несколько раз энергично качнул головой в знак согласия. Резо убрал руку, и дышать Михаилу Петровичу стало значительно легче. Он вобрал воздух полной грудью.

– Можешь не беспокоиться. Мое дело – нейтралитет.

– Добро, – выдал Резо заимствованное у Рекрута словечко.

После этого жиган поднялся и пропал в темноте камеры. Бывший коллежский асессор растянулся на нарах. Заложил руки за голову. В душе Гроссовского шевельнулось нечто, похожее на тревогу. А что если завтра во время стычки Резо пострадает. Погибнет. Что в этом случае станет с ним? Ответ был очевиден. Интерес чекистов к персоне Михаила Гроссовского иссякнет. А его дело так и останется в подвешенном состоянии. И снова заключение, снова неопределенный срок...

Гроссовский понял, что уснуть ему уже не удастся.

* * *

Москва. Детский приют имени Сомова

– Андрей Калюжный?

Женщина лет сорока в старомодном бежевом платье окинула пристальным взглядом подтянутую мускулистую фигуру Камаева. Причем видно было, что на нее не столько произвела впечатление сама фигура чекиста, сколько то, во что был облачен визитер. И это было вполне объяснимо. Как правило, люди испытывали благоговейный трепет перед кожаной курткой и таким же кожаным картузом. Визитерам в подобном одеянии редко приходилось предъявлять документы. Все было понятно и так.

– Да, воспитанник вашего детского дома Андрей Калюжный, – спокойно ответил Камаев. Чекист не стал садиться, и теперь взирал на женщину сверху вниз. – Распорядитесь собрать ребенка. И приготовьте его документы. На все про все я даю вам десять минут.

– То есть как же это? Вы что, хотите забрать Андрея?

– Хочу, – Камаев расстегнул куртку и потянул женщине сложенный вдвое лист бумаги. – Вот распоряжение за подписью товарища Верпухова. Можете ознакомиться. Только недолго. Помните, что отпущенное вам время уже идет.

Слова чекиста, а главное интонация, с которой они были произнесены, подействовали на сотрудницу детского приюта. Она буквально вырвала бумагу из рук Камаева, развернула ее и бегло ознакомилась с содержимым.

– Да. Хорошо. Одну минуточку, Виктор Назарович. Я сейчас сама приведу Андрея.

– И не забудьте про документы, – бросил ей вслед Камаев.

Женщина вышла, и чекист остался в комнате один. Осмотрелся. Скудная обстановка, старая пошарканная мебель, давно не беленые стены. Камаеву не хотелось думать о том, как выглядят комнаты, где живут дети. Он придвинул себе стул и с явной неохотой опустился на него. Поправил кобуру.

Женщина в бежевом платье уложилась в отведенный ей временной лимит. Она вернулась через семь минут, ведя за руку смуглого черноволосого мальчугана восьми лет. Камаев поспешно поднялся. При виде чекиста мальчишка дернулся и попытался высвободить руку. Однако женщина держала его крепко.

Камаев прошел вперед и опустился на корточки перед пацаненком. Лицо Виктора Назаровича оказалось как раз вровень с лицом Андрея. В голубых глазах мальчика плескался самый настоящий страх. Камаев вполне мог понять и эту реакцию. Воспоминания о том дне, когда на его глазах люди в кожанках забрали Гроссовского, все еще были живы. Чекист попытался ободряюще улыбнуться, но не смог. За минувшие годы он совершенно разучился улыбаться.

– Ты ведь Андрей, да?

– Да, это он, – ответила за мальчика женщина в бежевом.

Камаев поднял на нее грозный взгляд.

– Я не к вам обращался! – и снова опустил глаза на мальчика. – Тебе нечего бояться, Андрей. Никто не собирается причинять тебе зла. Напротив... У меня для тебя хорошие новости. Я собираюсь отвезти тебя к дяде Мише.

– Его отпустили? – негромко вымолвил Андрей.

Страх мальчика никуда не делся, но Камаеву показалось, что при последних словах он вроде как приосанился, а в голубых глазах мелькнул лучик надежды. Сходство с Резо у Андрея было поразительным. Чекист не мог этого не заметить. Тот же овал лица, те же тонкие губы, нос с горбинкой, жесткие волосы. Взял ли что-то Андрей от своей матери, Камаев не знал. Ему никогда прежде не приходилось видеть Екатерину Калюжную.

– Его отпустят на днях. Но это еще не все, Андрей. Мы нашли твоего отца...

– Отца? – эхом откликнулся мальчик. – Я никогда не знал своего отца.

– Да, так получилось, – Камаев продолжал, не отрываясь, смотреть в глаза Андрея. – Твой отец ничего не знал о тебе. До сих пор. Впрочем, дядя Миша лучше сам все объяснит тебе при встрече. Или это попробую сделать я. Но не здесь...

Камаев выразительно покосился на сотрудницу приюта. Андрей, казалось, его понял. Во всяком случае, женщина поняла точно. Она закусила губу, слегка отступила назад, а затем, словно опомнившись, протянула чекисту тоненькую белую папочку.

– Это его документы. Как вы просили.

Камаев не спешил притрагиваться к бумагам. Вместо этого он осторожно подал руку Андрею. От реакции мальчика зависело сейчас многое. Доверится ли он незнакомому человеку в кожаной куртке?

Андрей колебался. В этот момент он был очень похож на перепуганного воробушка. Всклокоченные на макушке волосы, бегающие из стороны в сторону глаза, засохшая грязь на мочке левого уха.

Камаев ждал. И ожидания его оправдались. Медленно, очень медленно рука Андрея с давно не стриженными грязными ногтями покорно опустилась в раскрытую ладонь чекиста. Виктор Назарович по-мужски пожал ее и тут же заметил, что мальчику это понравилось. К нему, может быть, впервые в жизни отнеслись как к равному. Он открыто улыбнулся, демонстрируя Камаеву реденькие неровные зубы. Страх в глазах исчез. Вероятно, на время, но все же исчез. Чекист не мог не порадоваться этой маленькой победе.

Выпрямившись во весь рост, но не выпуская руки мальчика из своей руки, он совсем другими глазами взглянул на женщину в бежевом.

– Надеюсь, все документы в порядке?

Он забрал у нее папку. Раскрывать не стал, а просто сунул себе подмышку. Дополнительных доказательств того, что перед ним действительно сын Резо Зурабишвили, Виктору Назаровичу не требовалось.

– Да, разумеется, – ответила женщина. – Мы никогда не допускаем неточностей в своей работе. Осознаем всю важность...

– У него были еще какие-нибудь вещи?

– Нет. Только то, что на нем.

Не прощаясь, Виктор Назарович двинулся к выходу из кабинета. Андрей покорно следовал за ним, и это тоже было хорошим знаком.

Внизу Камаева ждал автомобиль с водителем. Крупные хлопья снега мягко оседали на черную металлическую крышу. Чекист усадил Андрея на заднее сиденье, а сам занял место рядом с водителем.

– На Лубянку, – коротко распорядился Виктор Назарович.

Автомобиль тронулся с места.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма

– Эй, Захар, давай-ка в сечку перекинемся?

Игра шла на троих. Протас, Ушлый и Скала расположились прямо на полу посреди камеры. Ушлый ловко перетасовал старенькую замусоленную колоду. Куцан расположился неподалеку, но участие в карточных баталиях не принимал. Спрятав в рукаве тонкий стилет и поддерживая его двумя пальцами, он пристально наблюдал за приближенными Вертела. До тех пор, пока Протас не окликнул одного из них по имени, Куцан не знал, кто будет выбран в качестве первой мишени.

– Ну, отчего же не перекинуться? – мрачно через губу бросил коренастый заключенный со спутанными соломенными волосами.

Он легко спрыгнул с нар и вразвалочку, как это было принято в уркаганской среде, приблизился к играющим.

Ушлый подвинулся.

– Присаживайся. У тебя деньга-то есть?

– Найдется. А почем ставите?

– По три целковых на кон.

– Не многовато ли? – подозрительно прищурился Захар.

– А что, у тебя кишка тонка? – огромный двухметровый Скала слегка расправил плечи.

Это уже было похоже на маленькую провокацию. Куцан напрягся. Пальцы сомкнулись на скрытом от посторонних глаз стилете. Неподвижно лежащий на нарах Резо даже не повернул головы в их сторону. Но Куцан знал, что грузин в случае необходимости готов к немедленной атаке. А вот разговоры возле Вертела как-то сами собой смолкли. Авторитетный уркаган нахмурился.

Гроссовский наблюдал всю эту картину из своего полутемного угла и нервно покусывал нижнюю губу. Судьба Вертела и его товарищей бывшего коллежского асессора волновала мало. Но вот если в предстоящей схватке, а в том, что таковая непременно произойдет сегодня, Гроссовский не сомневался, пострадает Резо, тогда под угрозой может оказаться и его, Михаила Петровича, будущее.

– Ты за базаром-то следи, баклан, – недовольно буркнул Захар, но, все еще не чувствуя серьезного подвоха, расположился подле Протаса, скрестив по-турецки ноги. – А то так можно и собственные кишки проверить на прочность.

– Что-то ты больно борзо ведешь себя для человека, которого пригласили в компанию, Захар, – Ушлый принялся вновь перетасовывать карты. – Жиганы не любят, когда с ним грубо толкуют. Али не слышал?

– А мне без разницы, – Захар прищелкнул языком. – Сдавай лучше. Пусть будет по три целковых. Деньга есть.

– Чего тебе без разницы? – не унимался Ушлый. Зацепка уже была найдена. И зацепка хорошая. – Интересы жиганской братии тебе без разницы?

– Я – не жиган.

– И что из того?

– Мы играть будем? – Захар уже начинал понемногу заводиться.

– Нет, ты сначала ответь!

Куцан придвинулся ближе к играющим. Краем глаза заметил, как Вертел поднялся на ноги. Старожилу камеры явно не нравился такой поворот событий. Резо неспешно принял на нарах сидячее положение и потянулся. Его глаза встретились с глазами Вертела, и в этот момент уркаган понял все без дальнейших пояснений. Жиганам было все равно, к чему прицепиться, и, если бы не этот незначительный повод, так нашелся бы другой. Вертел был готов к худшему. Готов с той самой минуты, как в Бутырке появился Резо.

– Чего тебе надо, Ушлый? Какие претензии, я не понял, – пальцы Захара сомкнулись в кулаки. – Че за интересы жиганской братии? Мне на них положить, если ты это хотел услышать.

– На жиганов положить? Ну, сука!

Скала стремительно подался вперед, и его огромный пудовый кулак впечатался Захару в челюсть. Уркаган опрокинулся на спину.

– Эй ты, урод!

Вертела обогнул тот самый маленький арестант, что незадолго до смерти Бердяя пытался придраться к Резо. Скала и Протас мгновенно вскочили на ноги и развернулись к нему лицом. Захар, сплевывая кровь на бетонный пол, попытался подняться, но Ушлый успел поставить босую ногу ему на горло.

– Лежи, как лежишь, Захар. Только дернись, и тут же узнаешь, на что способны жиганы.

Куцан быстро рванулся вперед и оказался между Протасом и маленьким арестантом. Сверкнул стилет, но целенаправленного удара не последовало. Острие уперлось в голую грудь. Арестант замер.

– Тихо-тихо, – как можно миролюбивее произнес Вертел. У его подручных также появилось в руках холодное оружие. Они ждали команды старого уркагана. – Вы чего, свояки? Зачем такой хипиш по пустякам поднимать? Давайте-ка лучше по-людски разберемся.

– Какие мы тебе свояки, уркач? – раздался спокойный голос за спиной Куцана. – Ты, грешным делом, ничего не перепутал? С каких это пор тебе жиганы своими стали?

Резо широко улыбнулся, бесстрашно глядя в лицо старому налетчику. Несмотря на предупреждение Куцана, ему не казалось, что Вертел может представлять для него серьезную опасность. Грузин вплотную приблизился к Вертелу и остановился, расслабленно держа руки вдоль тела. Два волевых взгляда скрестились, подобно шпагам дуэлянтов.

– Говори, что хотел сказать, – небрежно бросил Резо. – Только без пафоса. Лады?

Вертел не отвел глаз.

– Нам нет нужды устраивать здесь бойню, Резо, – парировал он. – Здесь не воля. Здесь все равны. И я считаю...

Резо не дослушал. Может, в арсенале у Вертела и имелись веские аргументы, но в настоящий момент жигана они мало интересовали. Гораздо важнее ему было другое.

– Твой человек обидел нашего.

– Здесь нет никаких делений, – Вертел намерен был гнуть собственную линию.

– А мне кажется, что есть. Пусть Захар извинится. Или...

Резо многозначительно замолчал. Вертел должен был сам отреагировать на его незаконченную фразу. Оставить ее без внимания он не мог. Это грозило полной потерей завоеванного ранее авторитета. Старый уркаган негромко вздохнул, на что грузин лишь криво усмехнулся.

– Ты мне угрожаешь, что ли?

– Я даю тебе понять, кто ты и кто мы, – жестко отчеканил Резо. – И тебе придется считаться с нами, жиганами. Если, конечно, не хочешь разделить участь своих дружков на воле. Я там таких, как ты, сука, пачками давил.

Жиган коротко сплюнул сквозь зубы, и желтая тягучая слюна повисла на рукаве некогда грозного налетчика. Реакция Вертела оказалась на удивление стремительной для его преклонного возраста. Сказались былые навыки. Уркаган нырнул вниз, и в ту же секунду его сухонький, но весьма жесткий кулачок впечатался Резо в живот. Мгновенно пошел вверх и второй кулак, готовый поддеть грузина сокрушительным апперкотом, но жиган просчитал подобное развитие событий. Он успел отклониться и отступить назад. Кулак Вертела взрезал воздух.

Двое из его подручных, вооруженных стилетами, рванулись вперед. Одно из лезвий ударило Протаса в кадык, другое пронеслось в опасной близости от мощного литого плеча Скалы. Здоровяк перехватил руку противника и ударил уркагана ребром ладони в грудь. Тот задохнулся и выронил свое грозное оружие. Раздался визгливый, почти свинячий крик того заключенного, что стоял напротив Куцана. Жиган не терял времени зря. Его клинок целиком утонул между ребер противника. Лежащий на полу Захар схватил ступню Ушлого и отбросил ее в сторону. Откатился сам и уже через мгновение сумел вскочить на ноги.

– Мочи их, братва! – разнесся по камере боевой клич ловкого жилистого паренька с густо покрытым волосами торсом, сумевшего заколоть Протаса.

Однако на его призыв никто из заключенных не откликнулся. Все прочие уркаганы, не считая пяти приближенных к Вертелу человек, равно как и политические, забились по своим нарам и лишь следили за разворачивающимся в центре «каменного мешка» действом. Кидаться в эту мясорубку ни у кого желания не было...

Вертел отважно шагнул к Резо, готовый к новой атаке. Но на этот раз грузин был начеку. Выпад уркача прошел вхолостую. Резо отступил еще немного назад, а затем вскинув ногу, нанес мощный удар неприятелю по ребрам. Вертел застонал, стиснув зубы, но на ногах удержался. Впрочем, ответа Резо оказалось достаточно для того, чтобы сбить темп уркагана. Инициатива была перехвачена. С грацией льва грузин, сместив центр тяжести на левую ногу, ударил Вертела еще раз. Пятка больно врезалась в живот противника. Вертел сложился пополам. Резо поддел его ногой в челюсть, и старик наконец-то пошатнулся. Закрепляя успех, жиган подскочил к нему и провел два мощных удара в голову. Вертел начал оседать на пол, но Резо не позволил ему упасть. Схватив уркагана за волосы, он резко потянул его на себя, сомкнул пальцы на шее и с хрустом сдавил позвонки. Тело Вертела моментально обмякло, глаза его закатились, и он кулем свалился к ногам горца. Резо отшвырнул жертву ногой...

К этому времени Скала, подхватив оброненный противником стилет, оседлал поверженного и стремительно вогнал лезвие в шею уркагана. Фонтан крови брызнул Скале на грудь. Он отскочил в сторону. Рукоятка стилета так и осталась торчать из горла бьющегося в агонии заключенного.

Ушлый настиг Захара, вновь сбил его с ног, и оба покатились по полу. Жилистый паренек все с тем же криком «Мочи их, братва!» кинулся на Куцана. Злость, смешанная со страхом, пьянила его. Уркаган промахнулся. Или Куцан, напротив, проявил чудеса ловкости. Так или иначе, клинок стилета не нашел намеченной цели. Сталь по касательной вспорола кожу на плече Куцана. После чего жиган тут же нанес ответный удар и оказался куда удачливее. Как и в случае с первым противником, Куцан сумел поразить второго точно таким же прямым выпадом в грудь. Рот уркагана широко распахнулся, он замер на месте и удивленно опустил глаза вниз, наблюдая за тем, как из рваной раны на бетонный пол стремительно покатились алые капли крови. Куцан толкнул его ногой, и уркач опрокинулся на спину. Никого мочить он уже не призывал. Лишь что-то хрипло бормотал себе под нос, а вскоре смолк и вовсе...

Резо победоносно окинул взглядом импровизированное поле боя. Все прошло более чем успешно. И главное – быстро. Четверо из пяти уркаганов, на которых указал ему ночью Куцан, мертвы. Пятый продолжал вести схватку с Ушлым, но Резо видел, что приходить на помощь жигану необходимости уже не было. Ушлый, оправдывая собственную кличку, успел подмять противника под себя и теперь благополучно сомкнул узкие длинные пальцы прирожденного картежника на тщедушной шее Захара. Белки глаз у последнего налились кровью. Губы посинели. Он сопротивлялся, но с каждой секундой все слабее и слабее. Резо не сомневался, что победа останется за Ушлым. Меж тем, и с их стороны были потери. Протас лежал без движения, истекая кровью.

Резо отошел в сторону и раскурил папиросу. В гулком коридоре уже слышались быстро приближающиеся шаги красноармейцев, привлеченных криками. Сейчас начнется! Резо был готов, что его в очередной раз ждет несколько дней в карцере. Но это того стоило...

Захар затих, и Ушлый разомкнул пальцы. Смахнул со лба выступившие капли пота. Схватка далась ему нелегко. Жиган, чуть пошатываясь, вернулся к своим нарам. То же самое проделали и Куцан со Скалой. В середине камеры остались лишь безжизненные тела...

– Резо, осторожно! – крикнул со своего места Гроссовский.

Горец среагировал на предупреждение молниеносно. Острый клинок душегубца Зиновия, все это время державшегося в тени, просвистел мимо, когда жиган ушел в сторону. Но противник на этом не остановился. Лихо развернувшись, он отчаянно бросился в новую атаку. Гроссовский вскочил со своих нар и, словно отпущенная пружина, кинулся в ноги душегубцу. В этот момент он не думал о том, что может случиться с ним самим. Михаила Петровича волновало только одно. Чтобы стилет Зиновия не настиг груди Резо Зурабишвили...

Плечами Гроссовский врезался в колени уркагана. Тот споткнулся, но упасть не успел. Резо, слегка присев, встретил Зиновия ударом в лицо. Кровь брызнула из разбитого носа. Стилет с глухим стуком брякнулся на пол. Зиновий попытался дотянутся до него, но Гроссовский перехватил его руку. Стилет подобрал Резо. Душегубец, свирепо вращая глазами, смотрел на жигана снизу вверх и мысленно приготовился уже к незавидной для себя участи. В том, что пощады со стороны горца не последует, Зиновий не сомневался. И он смирился...

Однако осуществить намеченную расправу Резо не успел. Дверь камеры распахнулась, и на пороге появились красноармейцы с винтовками. Угрожающе клацнули затворы.

– Стоять! Не двигаться!

Резо замер. Умирать в его планы не входило.

– Брось нож!

Жиган разжал пальцы, и стилет упал на пол. Гроссовский отпустил Зиновия, но остался стоять на коленях. Душегубец рухнул лицом вниз. Его разбитый нос продолжал кровоточить. Из-за спины двух вооруженных винтовками красноармейцев появились еще трое. Бегло осмотрелись, успев сосчитать количество трупов после произошедшей в камере схватки.

– Взять их, – распорядился тот, что был пониже ростом. – Его и его.

Палец красноармейца указал сначала на Резо, а затем на Гроссовского. Через секунду он ткнулся в направлении Зиновия.

– А этого в лазарет.

* * *

Москва. Старокупеческий проезд

Пролетка остановилась рядом с обочиной, и тут же крепкие руки обхватили Глафиру за плечи. Девушка глухо вскрикнула, но оказать какого-либо сопротивления не успела. Все те же руки оторвали ее от земли, приподняли вверх, и через секунду девушка оказалась сидящей в экипаже рядом с высоким широкоплечим мужчиной. Глафира подняла на него глаза.

– Митяй?!

– Ну, здравствуй, радость моя, – Митяй продемонстрировал в чарующей улыбке все тридцать два белоснежных зуба. – Куда же ты запропастилась, Глашенька? Мы вот тут с друзьями с ног сбились, по всему городу тебя ищущи.

Глафира более или менее сумела совладать с первоначальным испугом, но ее все еще выдавали нервно подрагивающие алые губы. Она осторожно перевела взгляд с Митяя на двух других мужчин, также расположившихся в экипаже. Ни один из них не был знаком девушке, но по холодным глазам и гордой осанке того, что сидел слева, облаченный в черное длиннополое пальто и низко надвинутую на лоб «восьмиклинку», Глафира догадалась, что перед ней не кто иной, как сам Рекрут. Зажатый в правой руке казанского авторитета «наган» покоился на отставленном колене и смотрел точно в грудь марухи.

Глафира нервно сглотнула. Человек рядом с Рекрутом, выглядевший чуть старше него, смотрел не на нее, а равнодушно в сторону. Лошади, передвигаясь неспешным шагом, цокали копытами по булыжной мостовой.

– А чего меня искать, Митяй? – Глаша попыталась придать голосу как можно больше небрежности. – Али для любовных утех я тебе понадобилась? Так ты бы только свистнул...

– Тебя досвистишься, пожалуй, – прежние добродушные интонации Митяя как рукой сняло. Лицо приобрело грозное и не предвещающее ничего хорошего для марухи выражение. – Ты дуру-то из себя не строй, Глашка! Не хуже меня знаешь, что за интерес у нас к тебе.

Девушка быстро потупилась.

– Дружка своего ищешь?

– Графин мне не дружок, – отрезал Митяй. – Видела его?

– Видела.

– Когда?

– Да он ко мне, почитай, каждый день хаживает. Куда ему теперь податься? На каждой малине засада ваша. Он и сам туда не суется, и меня не пускает. Держит, как на привязи. И зачем ты только свел меня с ним, Митяй?

Теперь девушка говорила быстро и старалась избегать встречаться глазами с мужчинами. Запираться уже не имело смыла. Митяй таких игр не любит. А что касаемо Рекрута, так его Глафира и подавно боялась хуже черта лютого. Бес его знает, что у него на уме? Пальнет сейчас, и делу конец.

– Да не хнычь ты, – Митяй потрепал маруху по плечу. – Я свел, я и разведу.

– Ну конечно! – горько воскликнула Глафира. – Тока Графин, ежели теперь дознается, что мы с тобой разговоры разговаривали, вмиг башку мне открутит. Не погнушается ручки-то замарать.

– Я сказал тебе, не бойся. В обиду не дам, – решительно заявил Митяй и коротко переглянулся с Рекрутом. Тот кивнул. – Где вы с Графином в следующий раз встретиться условились?

– Так место для встреч у нас всегда одно и то же, – Глафира почувствовала себя увереннее. Последние слова Митяя в немалой степени обнадежили девушку. – У Графина домик на Соболевской. Тут недалече. Знаешь, наверное? Вот там он меня и поселил. А сам Графин аккурат часам к шести является. Где он днем шатается, мне неведомо, но ночами...

– Он один приходит? – спросил мужчина, сидящий рядом с Рекрутом.

Казанец меж тем выудил свободной рукой из-под полы пальто серебряные часы на цепочке, откинул крышку и сверился со стрелками на циферблате. До шести было чуть больше часа.

– Как же один? – презрительно фыркнула Глафира. – Один Графин нонче ходить забоится. С ним человека три всегда. Один из них Леший. Они, и когда мы утехам предаемся, в соседней комнате покой старшого оберегают. Как бы чего не вышло.

– Ясно, – Митяй вновь обменялся многозначительным взглядом с Рекрутом, а затем крикнул сидящему на козлах извозчику. – Давай, Игнат, гони на Соболевскую. Дорогу-то к домику покажешь?

Глафира молча кивнула. А что еще ей оставалось делать?

Лошади резво перешли на рысь, а затем под ударами хлыста и вовсе сорвались в галоп. За весь путь до Соболевской мужчины более ни о чем не заговаривали с марухой. Она лишь объясняла, где и когда следует повернуть. Возница исправно следовал ее указаниям...

Остановились у заснеженного палисадника. Окна небольшого одноэтажного домика были погашены. В полной тьме с трудом просматривался и силуэт хозяйственной пристройки, отделенной от основного строения небольшим простеночком.

Митяй спрыгнул с подножки и подал Глафире руку в белой перчатке. Она спустилась следом за ним и первой двинулась к калитке. Отперла замок небольшим ключиком. Митяй посмотрел себе под ноги. Следов на снегу не было, значит, Графин еще не появлялся.

– Серый, – Митяй обернулся к подельнику. – Сделай так, чтобы тут остались только Глашкины следы. Спугнем, не ровен час.

Затем вместе с девушкой он направился к дому. Рекрут шел чуть позади них, слегка опустив голову и держа руки в карманах пальто. Глафира впустила мужчин в дом. Настенный часы пробили пять раз.

– Будем ждать.

Рекрут расстегнул пальто и сел на диван. Пружины заунывно скрипнули под весом его тела. Как и чуть раньше в пролетке, жиган положил оружие себе на колено. Направил его дулом на вход.

– Ты сядь туда, – распорядился Митяй, обращаясь к марухе и указывая на сиротливо притулившийся в дальнем углу помещения низенький стульчик.

Девушка беспрекословно подчинилась.

Сам Митяй расположился в кресле слева. Снял шляпу и пристроил ее на подлокотнике.

Минут через пять вернулся третий мужчина. Стянув с головы треух, продемонстрировал Глафире курчавые белокурые волосы, топорщившиеся за ушами. Он прошелся по комнате, поправил висевшие на окнах занавески и разместился на диване рядом с Рекрутом. Казанский авторитет неторопливо раскурил папиросу. Потухшую спичку не глядя бросил себе под ноги.

Стрелки часов двигались неимоверно медленно. Глафира чувствовала, как от волнения у нее холодеют колени. Она зябко поежилась.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма. Карцер

Резо сплюнул на пол сгусток крови и прошел к свободным нарам. Гроссовский в нерешительности топтался у порога, хотя дверь за ним давно уже закрылась и сопровождавшие заключенных красноармейцы ушли. В отличие от грузина, который за последние пятнадцать дней уже дважды успел побывать в карцере, Михаил Петрович оказался здесь впервые. Скудность обстановки поразила бывшего коллежского асессора. На нарах не было даже тюфяков, спать на которых было неудобно, но хотя бы уже привычно. Маленькое помещение, где с трудом могли разминуться два человека, давило на сознание арестанта психологически.

Резо сел и слегка помассировал ушибленную челюсть. На губах горца запеклась бурая кровь. Прежде чем переправить заключенного в карцер, красноармейцы как следует размяли на нем кулаки. Резо практически не сопротивлялся. Направленные на него винтовки красноармейцев служили их товарищам надежной защитой.

Гроссовскому досталось меньше. Он не представлял для красноармейцев такого интереса, как горец. Нанесли, конечно, пару ударов, но больше для острастки.

– Ты зачем на Зиновия-то кинулся? – Резо привалился спиной к холодной стене и, может быть, впервые за все время, проведенное в Бутырской тюрьме, открыто посмотрел в глаза политического заключенного. – Белены объелся? Или начифирился вусмерть?

Взгляд ироничный, но заинтересованный.

Гроссовский занял нары напротив.

– Так, это... Я же помочь хотел. Он же на тебя с ножом кинулся...

– И что? С чего такая забота, Гросс?

Некоторое время Михаил Петрович сосредоточенно молчал, не зная с чего начать. Подбирал нужные слова.

– Я давно хотел с тобой поговорить, Резо. И вот какой странный случай представился, – Гроссовский горько усмехнулся. – Мы раньше были с тобой знакомы. Ты, наверное, не помнишь? Давно это было, да и встречались мы, откровенно говоря, лицом к лицу всего раза два или три.

– Когда встречались? Где?

Грузин наморщил лоб, словно силился что-то припомнить.

– В Казани. Я был дружен с семьей Калюжных.

Резо вздрогнул, как от неожиданного удара. Он отлепился от стены и подался всем корпусом вперед. Настороженно всмотрелся в глаза Гроссовского. Фотографию Екатерины, с которой жиган никогда не расставался, отобрали у него при задержании вместе со всеми остальными личными вещами, но Резо и без нее прекрасно помнил светлый образ девушки, любовь к которой он пронес в своем сердце через годы.

– Ты знал Катю?

Вопрос сорвался с уст против воли. Резо и сам не мог понять, зачем он спросил об этом. Что это меняло?

– Знал. И ее, и ее родителей... Я, кстати, догадывался о том, что убийство Леонида – твоих рук дело. Хотя сейчас это уже совсем неважно...

Резо не дослушал туманных рассуждений соседа по карцеру. Сейчас его волновало совсем другое.

– Катя в Москве? Где она? Что с ней?

Гроссовский судорожно сглотнул.

– Катя... умерла.

– Умерла, – эхом откликнулся жиган.

Свет в глазах потух, не успев толком разгореться. Резо снова привалился к стене. Плечи его поникли. Взгляд сфокусировался на одной точке и замер. Резо больше ничего не спрашивал. Его не интересовало, как и когда умерла Катя. Не важно, при каких обстоятельствах это произошло. Важен был сам факт. ЕЕ больше не было. Жиган почувствовал, как в эту самую секунду умерла и какая-то частичка его души.

Но Гроссовский еще не сказал главного.

– Я не мог позволить тебе погибнуть, Резо. Там в камере. Потому и бросился на Зиновия. У нас не было возможности поговорить, но я считаю, ты должен знать... Мне кажется это важным. Катя умерла при родах. Она родила тебе сына. Я воспитывал мальчика до пяти...

Еще не до конца понимая смысл произнесенных слов, Резо поднял голову. Гроссовский продолжал говорить, но жиган уже не слышал его. Туман, застилавший глаза, начинал понемногу рассеиваться.

– Что? Что ты сказал, Гросс?

Михаил Петрович осекся.

– Сын?

– Ну да, сын. Андрей. Катя хотела, чтобы его назвали именно так. Насчет фамилии она ничего не говорила, и мы с Ириной Александровной дали ему фамилию матери. Андрей Калюжный. Мне почти сразу пришлось забрать его к себе, потому что...

Резо медленно поднялся во весь рост. По его смуглому, покрытому ссадинами лицу пробежала целая гамма эмоций. Отчаяние, сомнения, боль... И, наконец, радость. Теперь жиган выглядел так, словно и не было вокруг глухих стен тюремного каземата.

– У меня есть сын, – Резо уже не столько разговаривал с сокамерником, сколько с самим собой. – Андрей. И это все Катенька... Милая моя Катенька...

Гроссовский молча наблюдал за жиганом, не рискуя нарушить его внутреннюю идиллию. В этот момент Резо был совсем не похож на того убийцу и отчаянного парня, каким видел его Михаил Петрович всего час назад в общей камере.

Некоторое время в карцере царила полная тишина. Наконец Резо словно очнулся, лицо его посуровело, и он строго взглянул на Гроссовского.

– А где он сейчас? Ты говоришь, что воспитывал его до пяти лет. Сколько ты уже сидишь, Гросс?

– Три года.

– Значит, ему теперь восемь.

– Чуть больше...

– И где же он?

Гроссовский ждал этого вопроса. Ждал и был готов к нему. Минувшей ночью, которую политический заключенный провел практически без сна, он успел многое обдумать. И в том числе то, как он должен ответить Зурабишвили на этот вопрос.

– Его забрали чекисты.

Ноздри Резо свирепо раздулись.

– Позже я наводил справки у Тимошина, – продолжил тем временем Гроссовский. – Он выяснил для меня судьбу мальчика. Андрея усыновили.

– Кто?

Резо шагнул вперед и теперь сверху вниз смотрел на Михаила Петровича. Гроссовский поднял на него полный печали взгляд. Ему хотелось верить, что он успешно справляется со своей ролью.

– Камаев. Виктор Назарович. Он тоже работает в ЧК...

Но Резо уже не слушал его. Он и так прекрасно понял, о ком идет речь. Из груди вырвался вздох, полный отчаяния и безысходности. Он прошелся до двери карцера, вернулся обратно и тяжело опустился на нары.

– Камаев, – буркнул себе под нос жиган.

Гроссовский решил закрепить успех.

– Я посчитал, что ты должен знать, Резо. Я сделал для Андрея все, что мог. Пока был там, на воле... Но теперь я здесь. Что я могу сделать? Но ты... Ты – его родной отец, Резо. Это много значит. Особенно для него... Я думаю, тебе стоит поговорить с Тимошиным.

Резо медлил с ответом. Ему требовалось время на то, чтобы многое обдумать, и Гроссовский прекрасно понимал состояние жигана. Лично он сделал все, что от него требовалось. Остальное зависело от самого Резо. Какое решение он примет? Что окажется сильнее? Неписанный жиганский кодекс или зов крови? Михаилу Петровичу оставалось надеяться, что последнее.

– Может, и поговорю, – едва слышно произнес Резо.

С этими словами он растянулся на жестких нарах, отвернулся к стене и подложил обе ладони под голову. Теперь Гроссовский мог видеть только спину сокамерника.

* * *

Москва. Улица Соболевская

Занавеска на крайнем левом окне слегка колыхнулась, и это заставило Графина остановиться. Он уже миновал калитку, но до крыльца еще было не менее двух-трех метров. Леший оглянулся.

– В чем дело, Графин?

– Все в порядке, – старый уркаган заставил себя натянуто улыбнуться. – Вы идите, а я курну пока на свежем воздухе. А Глашке передай, пусть уже в постели меня дожидается.

Храп по прозвищу Колотый, неотлучно находящийся при Графине в течение последних недель, выразительно хмыкнул и первым поднялся на крыльцо. За ним Леший. Шествие замкнул востроносый храп Тимоха.

Сам же старый уркаган слегка отступил в темноту и запалил кончик папиросы. Если его подозрения напрасны, то он спокойно войдет в дом через пару-тройку минут. А если нет... Графин оглянулся в поисках возможных путей к отступлению.

– Эй, Глашка!

Колотый толкнул дверь плечом и вошел в помещение. Гостей уже ждали. Первое, что бросилось в глаза храпу, был сидящий на диване Рекрут. Колотый хорошо знал казанца в лицо, и вероятность ошибки попросту исключалась. Храп дернулся было, но оказать какого-либо сопротивления не успел. Тяжелая металлическая рукоятка «нагана» с силой обрушилась ему на темечко. Колотый рухнул на пол лицом вниз. Идущий вслед за ним Леший стремительно выхватил револьвер. Без лишних раздумий он всадил три пули к ряду в дверной косяк, и характерный стон притаившегося в засаде неприятеля известил уркагана о том, что как минимум одна из этих пуль достигла желаемой цели.

Жахнул «наган» Рекрута. Казанский авторитет пружинисто поднялся с дивана и практически тут же выстрелил еще раз от бедра. Пуля ударила Лешего в грудь. В последней отчаянной попытке он попытался отступить обратно в сени, но сил не хватило, и уркаган с болезненной гримасой на лице принялся заваливаться на бок. Тимоха машинально подхватил Лешего подмышки. Тот, сделав над собой усилие, вновь вскинул револьвер, но уже в следующую секунду рука безжизненно повисла вдоль тела. Оружие выскользнуло у Лешего из пальцев. Грудь сковал холод.

Рекрут шагнул вперед и снова выстрелил. Попасть в Тимоху не получилось. Храп слегка присел и тем самым скрылся за телом бьющегося в конвульсии Лешего. Пуля угодила уркагану в голову.

В дверном проеме появилась массивная фигура Митяя. Тимоха метнулся к стене, и его «наган» дважды натужно кашлянул. Митяй пальнул в ответ.

– Где Графин? – крикнул Рекрут.

Митяй не ответил. Укрывшись за большим комодом с многочисленными выдвижными ящиками, он замер и выставил перед собой руку с оружием. Тимоха со своей стороны притаился в темноте. Оба противника выжидали. Никто не рисковал высунуться первым.

Рекрут быстро вернулся в комнату, распахнул настежь окно и ловко спрыгнул в снег.

– Нет! – бросила ему вслед Глафира, порывисто поднимаясь со стула. – Не оставляйте меня одну. Пожалуйста...

Со священным ужасом на лице она покосилась на два распластанных тела. Но Рекрут уже не слышал ее. Держа «наган» наизготовку, он бегло огляделся по сторонам. На фоне хозяйственной пристройке мелькнула чья-то тень. До слуха Рекрута донесся звук отворяемой двери. Он бросился туда, и едва тень снова показалась в поле его зрения, выстрелил. Определить в темноте, попал он или промахнулся, не представлялось возможным. Рекрут замедлил шаг. Из дома прозвучало два одиночных выстрела, затем ночную мглу взрезал девичий крик, и вслед за ним последовал еще один выстрел. Где-то в отдалении завыла собака. Тоскливо и протяжно.

Рекрут продолжал приближаться к хозяйственной пристройке. Входная дверь под порывами ветра болталась на одной единственной петле. Рекрут бочком протиснулся в помещение. Ему едва удавалось различать отдельные контуры и очертания предметов. Звук, отдаленно похожий на крысиную возню, донесся откуда-то снизу. Жиган сделал еще несколько шагов, по-прежнему не опуская дуло «нагана», и взгляд его выхватил из темноты откинутую крышку подпола. Вниз вела небольшая деревянная лесенка. Сзади послышались шаги. Рекрут резко обернулся. Появившегося в проеме Митяя он узнал скорее по комплекции, нежели сумел разглядеть лицо подельника.

– Тот сукин сын, которого оглушил Гаврила, все-таки сумел очухаться, – сообщил Митяй. – Он ранил Глашку. Но я завалил его и того, второго. Что с Графином?

Рекрут не удостоил его ответом.

– Прикрой меня, – коротко распорядился он и быстро спустился вниз по лесенке.

Макушка жигана коснулась свисавшего сверху нейлонового шнурка. Рекрут дернул за него, и подвальное помещение залилось тусклым матовым светом. Казанец машинально пригнулся, ожидая выстрела, но такового не последовало.

– Ну, что там? – донесся сверху голос Митяя.

Глазам Рекрута, едва привыкшим к освещению, предстало совсем не то, что он рассчитывал увидеть. Подвальное помещение не выглядело, как глухой каменный мешок. Вдаль уходил кирпичный коридор, очертания которого уже через пару метров тонули во мраке.

– Здесь потайной ход.

Митяй тоже спустился в подвал.

– Вот сука! – прокомментировал он увиденное. – Все просчитал, гаденыш. Или просто фарт на его стороне? Хотя нам следовало об этом подумать. Я слышал про такие штуки. Революционеры использовали такие лазы, уходя от преследования царской охранки. Графин знал, что тут такой есть.

– Идем за ним, – принял решение Рекрут.

Он уже двинулся было вперед, но Митяй задержал подельника, решительно опустив руку ему на плечо.

– Бессмысленно. Графин уже далеко.

Глаза жигана недобро блеснули.

– Я упускаю его второй раз подряд, – жестко произнес он. – И каждый раз ты удерживаешь меня от преследования, Митяй. В чем дело? Ты на чьей стороне?

– Перестань. Не заводись, Рекрут. Я с тобой, ты же прекрасно знаешь.

– Иногда я начинаю в этом сомневаться.

Митяй убрал оружие в карман. Еще раз пристально всмотрелся в длинный темный коридор и, развернувшись, направился обратно к лестнице. Рекрут за ним не пошел. Опустившись на корточки, казанский авторитет призадумался. В последнее время что-то существенно подтачивало Рекрута изнутри. Москва практически его. Смерть Графина, по большому счету, ничего уже не меняла. Так чего же ему не хватало? Цели? Очередного Эвереста, на который следовало забраться?..

И Митяй, и все остальные замечали, насколько Рекрут вдруг замкнулся в себе.

– Ты идешь? – послышался оклик сверху.

– Иду.

Рекрут поднялся. Миновав шаткие лестничные ступени, вновь оказался в темном подсобном помещении. Фигура Митяя маячила на фоне дверного проема.

– Не парься, – посоветовал бывший уркаган. – Ну, упустили еще раз. А в третий-то точно не упустим. Графину не жить. Тебе нужна его голова, ты ее получишь. Обещаю. Поехали, Рекрут.

Проблема заключалась в том, что казанец и сам не знал, что ему толком нужно. Но за Митяем он все же последовал.

* * *

Москва. Большая Марьинская улица

– Нет, Наталья Николаевна еще ничего, – продолжал рассуждать Андрей, не глядя на Камаева и с удовольствием поглощая жирные наваристые щи. – С ней можно было поладить. А вот до этого воспитательница у нас была, Марья Ильинична – у-у! Сущая мегера! У нее мы все, как шелковые, по струнке ходили. Прошлым летом я себе лишний кусок хлеба после обеда сунул за пазуху, а кто-то возьми и заложи Марье Ильиничне. Я думал, что она из меня весь дух вышибет. До сих пор ссадины на спине остались. Хотите посмотреть?

– Сейчас не нужно, – воспользовавшись тем, что Андрей не смотрит в его сторону, Камаев склонился над столом, выдвинул ящик и положил в него «наган» с пустой обоймой. Рядом опустил и заветный патрон. – Ты ешь, ешь. Я ведь понимаю, что жизнь в приюте не сахар. В нынешние-то времена. Наедайся, Андрюш.

– Спасибо вам, – мальчик продолжал активно работать ложкой, не забывая при этом свободной рукой макать в тарелку ломоть черного хлеба. – С едой у нас там и правда туго было. Но ничего. Ко всему привыкаешь. Я ведь думал, что мне там до конца дней куковать. Кто ж знал, что так получится... – Андрей вдруг неожиданно поднял глаза. – А расскажите мне об отце, Виктор Назарович.

Камаев опустился на стул. Он не вызывал пацаненка на откровенный разговор. О своей жизни в приюте тот стал рассказывать сам. Да и то не сразу. Поначалу большую часть времени Андрей молчал. Осматривался, вновь привыкал к новой жизни за стенами интерната... Он был похож на маленького напуганного щенка. Но постепенно напряженность с лица мальчика исчезла, он как-то приободрился, приосанился, и вот теперь его было не остановить. Ясно было, что долгие годы Андрей испытывал дефицит общения. Ему хотелось выговориться. Но вот сам Камаев к задушевным беседам готов не был. Он считал, что это не к чему. Андрей, в первую очередь, нужен ему для дела. А сантименты в таких вопросах только мешают. Однако и отталкивать пацана он не хотел.

– А что ты хочешь услышать?

– Ну-у, – Андрей снова мокнул в щи ломоть хлеба и жадно впился в него зубами. – Для начала скажите, какой он.

– Ты очень на него похож, Андрей, – сдержанно произнес чекист.

– Правда?

Мальчик явно обрадовался.

– Правда. Во всяком случае, внешне.

«Хорошо, если только внешне», – мысленно добавил Камаев.

Виктору Назаровичу не хотелось верить в то, что когда-нибудь Андрей будет похож на Резо по характеру, образу жизни, мышлению... Приют мог надломить мальчика, озлобить его против мира, против жизни, против существующего строя. Но пока вроде бы это ни в чем не проявлялось. Камаев не столько слушал Андрея, сколько наблюдал за ним. Сын Резо Зурабишвили странным образом, несмотря на то, что ему было чуть больше восьми лет, производил впечатление умудренного жизнью человека.

– И когда я смогу с ним увидеться?

В этом вопросе чекист предпочел не лгать.

– Видишь ли, в чем дело, Андрей, – серьезно, словно ему приходилось говорить со взрослым человеком, начал Камаев. – Сейчас твой отец находится в тюрьме.

– В тюрьме? – мальчик перестал есть.

– Да. Но в скором времени его должны выпустить. Насколько быстро это случится, зависит от многих обстоятельств. В том числе и от того, как поведет себя твой отец. Но наша с тобой задача – надеяться на то, что все выйдет благополучно. Лично я в это почти верю. Вопрос двух-трех дней.

– Хотелось бы, чтобы это оказалось правдой, – Андрей скупо улыбнулся. – А когда я увижу дядю Мишу?

Камаев слегка замялся, а потому ответил не сразу.

– С ним, я полагаю, еще раньше, чем с отцом. Наберись терпения.

– Да уж наберусь, – ложка в руках Андрея задвигалась с удвоенной быстротой. Он доел щи и аккуратно отодвинул от себя тарелку. Вытер рот тыльной стороной ладони. – Терпения мне не занимать. Приучен. А маму мою не нашли?

Камаев только покачал головой. Ему неизвестно было, какую легенду выдумал для мальчика на этот счет Гроссовский. А потому благоразумнее было промолчать, чем угодить впросак. Чекист поймал себя на мысли, что с каждой секундой он все больше и больше проникается к пацаненку симпатией. Этого нужно было избежать любой ценой.

– Картошку есть будешь?

– Не-а, – Андрей скроил смешную рожицу. – Впрок ведь все равно не наешься. Оставим картошку до завтра.

– Ну, будь по-твоему. Оставим до завтра, – не стал спорить Виктор Назарович. – Тогда иди умывайся и спать. Я постелил тебе в дальней комнате. Пока отца твоего не выпустили, поживешь здесь. Не против?

– Не против.

Андрей спрыгнул со стула и бодро вышел из комнаты. Через секунду до слуха Камаева донесся шум льющейся воды. Андрей умывался.

Взгляд чекиста остановился на портрете жены. Они с Анной так и не успели обзавестись детьми. Сейчас Камаев в какой-то степени сожалел об этом. Ребенок мог быть той частичкой любимой женщины, которой ему так не хватало.

«Приблизительно то же самое должен чувствовать и Зурабишвили», – тут же возникла профессиональная мысль.

За последние годы Камаев окончательно зачерствел душой и не хотел ничего менять. Толкнувшись руками от гладкой поверхности стола, он поднялся и привычным движением расправил плечи.

* * *

Москва. Марьина роща

– Кто там? – скрипнул старческий голос, и дверь приоткрылась на ширину двух пальцев. Света внутри помещения не было.

– Да я это, я, – откликнулся Графин. – Открывай, Федул. Шибко зябко мне.

Ветер действительно поднялся нешуточный. Падающий по косой снег хлестал уркагана по лицу. Не помогал даже высоко поднятый воротник.

Зазвенела цепочка, а затем уже дверь отворилась полностью. Федул зажег керосиновую лампу и посветил ей в лицо незваного гостя. Узнал.

– Елки-моталки! Вот уж не ожидал, так не ожидал, – большой радости в голосе старика не было. – А чего пожаловал-то, Графин? Я ж вроде как...

– Схоронится мне надо, Федул.

– А-а! Ты один, что ли?

– Один.

– Ну, проходь.

Старик посторонился, придерживая дверь левой рукой, и Графин прошел внутрь. Вместе с ним в сени влетело несколько шальных хлопьев снега.

– Вьюжит, – прокомментировал происходящее на улице Федул.

– Не то слово.

Графин снял шапку, дважды стукнул ее об колено и небрежно накинул на высокую рогатую вешалку. Затем неспешно, с трудом двигая озябшими на морозе руками, стянул пальто.

– Ты не раненый? – деловито осведомился Федул, продолжая подсвечивать гостю керосинкой.

– Бог миловал. Но ушел чудом. Жиганы всех моих положили. И Лешего, и Колотого, и Тимоху. Один я теперь остался. Как перст, один. Ну, ничего! Мы еще свое возьмем, Федул. Не сомневайся. Пока я жив, а жить я намерен еще очень и очень долго, жиганам спокойно дышаться не будет. Не тот я человек, чтобы так легко сдаться. Ну, ты ж меня знаешь, старый чертяга. Приютишь на несколько дней?

Они вместе прошли из сеней в дом. Федул жил один с тех самых пор, как жена его померла. Единственный сын зачах на каторге от туберкулеза. Графин прекрасно знал обо всем этом. В прошлом они с Федулом провернули немало лихих налетов. Потом Федул как-то сам собой откололся. Работал в одиночку, срок оттянул немалый в Пермской губернии, а как вышел да осознал, что здоровье нынче не то, так и завязал. Кое-какие связи у него еще оставались, советом мог подсобить хорошим или наводкой, но сам на дело не выходил. Последний раз Графин виделся со старым другом лет двенадцать назад, до того как сам в острог угодил. И не думал, что придется вот так свалиться к Федулу как снег на голову. Но других вариантов у столичного «ивана» сейчас не было. Он знал, что Рекрут с Митяем и вся их кодла будут продолжать его поиски, все майданы шерстить. А здесь у Федула искать не станут. Не догадаются. Митяй, и тот не догадается. Так что вариант был стоящим.

– Приючу. Куда ж я денусь? – Федул загасил лампу и включил верхний свет. Скромная его обитель как-то сразу преобразилась. – Все-таки мы с тобой, Графин, не один пуд соли вместе съели... Слышал я, слышал о том, что произошло с тобой. Но все к тому катилось. Жиганы – это нынче сила.

– До поры до времени, – мрачно отозвался Графин. – Скоро им так хвост прижмут, что мало не покажется. Вот тогда мы снова силушками и померяемся. Против воров старой закалки у них кишка тонка.

– Ну, тебе виднее.

Скрипучий старческий голос Федула звучал все так же равнодушно, но Графин, казалось, и не заметил этого. Не заметил он и того, как странно, исподлобья наблюдал за ним старый приятель. Словно прикидывал что-то. Повернувшись спиной к хозяину, гость прошел к печке, сел в кресло и блаженно вытянул ноги. На губах его заиграла умиротворенная улыбка.

– Хорошо у тебя, Федул. Все как раньше. Тишина, покой, уют. Ты бы чайку мне еще приготовил, что ли? Озяб я сильно, – Графин демонстративно подул на красные потрескавшиеся руки. – И печку давай затопим.

– Это можно, – согласился Федул. – Только чаем ты сам займись, а я пока за дровами схожу.

– Лады, – Графин щелкнул портсигаром.

Старик накинул тулуп и снова скрылся в сенях. Оказавшись на улице, он не сразу направился к поленнице. Остановился у низенькой калитки и негромко свистнул. На его зов появился мальчишка лет тринадцати в дырявом ватнике и явно великоватой ему шапке-«пирожке».

– Слухай сюды, постреленок, – Федул притянул мальчишку за воротник и зашептал ему в самое ухо. – Малину на Свиной знаешь?

– А как не знать? – гордо заявил сорванец. – У меня там тятька половым работает. Сейчас там жиганы собираются. Все больше ярославские. Но и нашенские тоже бывают. А раньше туда все уркаганы шастали.

– Верно толкуешь. Так вот, беги на Свиную. Найдешь там человека по кличке Крокус. Он тоже из жиганов. Скажи, пусть передаст Рекруту, что Графин у Федула схоронился.

– Графин у тебя? – пацан удивлено округлил глаза.

– Не твоего ума дело. Делай, что велено. Все, беги уже.

Мальчишка не стал больше задавать вопросов. Стоящий у калитки Федул видел, как он во всю прыть бросился бежать в направлении Свиной. В том, что Крокус окажется на этой малине, старик не сомневался. И, значит, его весточка непременно дойдет до адресата. А уж как скоро сам Крокус отыщет Рекрута – это Федула не касалось. Он свое дело сделал. Тем более что Графин собирался остаться на несколько дней...

Выбрав из поленницы три хороших бревна, Федул вернулся в дом. Графин уже успел разлить чай в металлические кружки и вновь разместился в кресле, держа одну из них двумя ладонями. Вторая кружка дымилась на столе.

– Что-то ты долго?

Федул поднял глаза на своего гостя. Подозрительности во взгляде Графина не было. Он просто констатировал факт.

– Так темно же. Не видно ни черта. Надо было свечу с собой брать. Подсоби-ка мне с печкой, Графин. Сам понимаешь, возраст.

Бывший хозяин Хитровки принял дрова из рук старика. Федул сосредоточенно наблюдал за тем, как Графин по очереди загружает их в печь. На лице его по-прежнему нельзя было прочесть никаких эмоций. Да Графин и не старался. Здесь, в этом доме, по всему видать, он чувствовал себя в полной безопасности. Федул даже не заметил оружия у бывшего подельника. Видно, тот оставил его в пальто.

Федул взял со стола кружку и сделал два больших, обжигающих горло глотка.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма. Административное здание

Тимошин оторвался от бумаг и поднял взгляд на заключенного.

– Входите, Зурабишвили.

Приглашение прозвучало не слишком доброжелательно, и в другое время Резо непременно отреагировал бы должным образом, но сейчас он не замечал ничего. Ни презрения в голосе Тимошина, ни той откровенной неприязни, с которой начальник Бутырки смотрел на вошедшего. Мысли жигана крутились только вокруг того, что ему предстояло сделать...

…В интернате Резо прижился не сразу. Большинство ребят были славяне. И таких, как он, именовали просто чушками. Кроме него были два чеченца и один дагестанец. К ним относились так же.

Резо терпел долго, но, как известно, любому терпению приходит конец...

Они подвалили к нему вшестером. Темноволосый жилистый парнишка в сдвинутом на бок картузе был в их компании за лидера. Резо уже приходилось видеть его прежде. Парень появился три недели назад, но за это время успел заработать нешуточный авторитет среди сверстников. Да и ребята постарше относились к нему с уважением и даже с некоторой опаской.

– Деньги есть, чушка? – Резо получил от темноволосого болезненный тычок в грудь.

– Ну есть, а тебе-то что?

Парень расхохотался, и его товарищи тут же поддержали этот смех. На пальцах у одного из них появился самодельный кастет. Резо знал, что у этой братии имеется также и холодное оружие. Здесь с этим было строго, но ребятам удавалось прятать ножи.

– Да ты, оказывается, борзый, гамадрил, – все так же со смехом продолжил темноволосый. – Или просто не врубился еще? Если есть монета, гони ее сюда. Да поживее! Чего уставился?

Резо не стал дожидаться того, во что могло вылиться это словесное препирательство. Нервы у него сдали. И он ударил. Врезал со всего размаху темноволосому по лицу. Парень не удержался на ногах. Его дружки моментально рванулись вперед. Резо отступил и принял боевую стойку. Раз уж на то пошло, он был намерен биться до конца. Даже если этот конец грозил ему гибелью. У одного из нападающих сверкнул нож. Парень с кастетом замахнулся.

– Стойте! – прозвучал за их спинами властный окрик.

Ребята остановились. В просвете между их плеч Резо видел, как темноволосый с трудом поднялся на ноги. Нижняя губа у него была рассечена, но парень даже не пытался смахнуть кровь. Он улыбнулся и характерно прищелкнул языком.

– А ты – молодец, – толпа перед лидером расступилась, и темноволосый вплотную приблизился к Резо. – Не побоялся меня ударить, несмотря на всю мою кодлу. Они же разорвали бы тебя. На что ты рассчитывал, парень?

– Я собирался драться, – грузин пожал плечами.

– Отважно.

– Сейчас посмотрим, как он подерется.

Парнишка с кастетом вновь навис над Резо, но темноволосый спокойно отстранил его рукой.

– Не надо. То, что он сделал, заслуживает уважения, а не наказания. Это человек, парни! – он еще раз ощупал тщедушную фигуру Резо пристальным взглядом, а затем протянул противнику раскрытую ладонь. – Сергей. Сергей Бармаш.

– Резо Зурабишвили.

Грузин ответил на рукопожатие. Ладонь Сергея оказалась такой же жилистой и крепкой, как он сам...

Они подружились. Подружились так крепко, что после того случая ни разу не разлучались в течение двадцати с лишним лет...

И вот теперь Резо должен был предать человека, которого считал своим кровным братом...

– Садитесь, Зурабишвили, – предложил Тимошин, указывая на стул по центру своего кабинета.

Резо остался стоять. В нем все еще боролись два противоречивых чувства. Но подсознательно жиган уже знал, какое из них одержит вверх. Знал и ничего не мог поделать.

– Я разговаривал с Гроссовским, – медленно произнес он, поднимая глаза на Тимошина. – Полагаю, тебе известно, о чем идет речь.

– Ты мне не тычь, кусок дерьма!

Хозяин кабинета поднялся из-за стола. Его пустой рукав плетью свисал вдоль тела. Брови сурово сошлись над переносицей. Но Резо и на это не обратил ни малейшего внимания.

– Андрей Калюжный, мальчик, которым интересовался Гроссовский, – мой сын.

– Да, я об этом уже знаю.

– Где он сейчас? У Камаева?

Вопросы Резо были короткими и хлесткими. Он знал, зачем явился в кабинет начальника Бутырки. Жребий был брошен и Рубикон перейден. Путей к отступлению для него уже не существовало.

Тимошин сумел прочесть решительный настрой заключенного. Он опустился на прежнее место и с расстановкой, отчаянно пытаясь сохранить чувство достоинства, произнес:

– Откровенно говоря, во всех подробностях эта история мне неизвестна, но, полагаю, что да. Мальчик находится у товарища Камаева.

Резо глубоко вздохнул. Припомнилось, как лежа в интернате на соседних койках, они с Рекрутом частенько мечтали о светлом безоблачном будущем.

«Спасибо, брат. Этого я никогда не забуду. Я – твой должник».

– Звони Камаеву. Скажи, что я хочу с ним поговорить.

На этот раз обращение на «ты» Тимошин оставил без внимания. Его единственная рука потянулась к черному телефонному аппарату. Резо внимательно наблюдал за тем, как начальник Бутырской тюрьмы набирает нужный номер.

* * *

Москва. Майдан на Хитровке

– А это что за тип? – наполняя стакан водкой, Рекрут слегка наклонился к Бурому. – Тот, что сидит рядом с Клопом?

Бурый даже не повернул головы в направлении человека, о котором спросил новоиспеченный московский авторитет. Он и так прекрасно знал, кто где сидит и какая информация нужна Рекруту.

– Это Зинберг. Старая продажная еврейская душа. Но необходимость в его услугах у нашего брата возникает часто. Этот пройдоха – весьма неплохой ювелир. Наметанный глаз, как говорится. За секунду может отличить тебе натуральный камушек от подделки. То же самое касается и рыжья. Через него можно и сбыт хороший наладить, если что. Не хуже любого перекупщика. Я сам имел с ним дела.

– А вон тот малец? С бельмом на левом глазу?

– Циклоп, – Бурый ловко насадил на вилку скользкий маринованный грибочек и отправил его в рот. – Известный на всю Хитровку скокарь. Форточник. Его небольшой рост – это его козырь. Ребята из тех, что ходят под Жуком, часто пользовались его услугами. Незаменимый кадр, Рекрут. Тебе стоит с ним при случае потолковать тет-а-тет. У него у самого всегда есть в заначке хорошие наколки.

– Добро. Потолкую.

В этот вечер на майдане собралось не менее трех дюжин человек. По словам Митяя и Бурого, все те, кто имеет определенный вес в криминальном столичном мире. Или как минимум имел его при Графине. Рекрут с удивлением для самого себя отметил, что за столом едва ли наберется больше шести-семи жиганов. Да и то, лишь те, кто прибыл вместе с ним из Казани. Представителей московских и ярославских воров новой формации здесь не было. Но московские «иваны» явились к нему на поклон. Ради него они готовы были отказаться от большинства своих прежних традиций и с настоящего момента свято чтить неписанный жиганский кодекс. Значит, их всех тоже можно теперь считать жиганами? Получалось, что так.

Собравшиеся один за другим произносили тосты в честь Рекрута. И они именовали его новым хозяином Хитровки. Казанец чувствовал, что для него наступают новые времена. Он должен создать систему, о которой они говорили с Митяем раньше. Он должен оправдать доверие криминального мира. Рекрут сожалел о том, что в эту торжественную минуту Резо не было с ним рядом. Это их общая победа. Его и его кровного брата...

Митяй склонился к самому уху казанца.

– Видишь того солидного господина в салатном суконном сюртуке? – бывший уркаган кивнул в направлении нужного человека.

Но он мог этого и не делать. Рекрут давно уже обратил внимание на мужчину с роскошными, чуть посеребренными сединой усами, отличавшимся от всей остальной братии тем, что выглядел натуральным барином. Манера держаться, величественная посадка головы, благородное лицо, стиль одежды... В последнем он мог составить конкуренцию разве что Митяю, красовавшемуся по случаю нынешнего мероприятия в белоснежном смокинге и длинноносых лакированных штиблетах.

– Вижу. И что это за фрукт?

– Прохор Чуйский. Известный на всю Москву медвежатник, – в голосе Митяя звучало неприкрытое уважение. – Правда, известен он только особо посвященным. Ни в одной картотеке охранки, а ныне в списках ЧК Прохор не значится. Как по-твоему? О чем это говорит?

– И о чем же? – Рекрут размял пальцами папиросу и пристроил ее во рту.

– О том, что Прохор свое дело знает и ни разу еще ни на чем не погорел. Профессионал. С Графином они не шибко ладили. А сегодня он здесь. Это значит, Прохор тебе свое искреннее уважение тем самым выказывает. После трапезы поговори с ним.

– Тебе не кажется, что список тех, с кем я должен поговорить, неуклонно растет, – недовольно откликнулся Рекрут, пуская под потолок густую струю дыма.

– А чего ты хотел? – Митяй улыбнулся. – Это ж теперь твои прямые обязанности. Шапка Мономаха, так сказать. Люди должны знать, что им теперь делать. Перед кем отчет держать, кому и сколько в казну отстегивать. С кондачка мы систему не построим, конечно, но начинать нужно уже сейчас. Кого-то я возьму на себя, кого-то Бурый. Чиграша вон подключим. Он, вроде, малый толковый... Но большую часть разговоров тебе придется взять на себя.

– Добро. Про кого еще я должен что-то знать?

Но Митяй не успел ответить на этот вопрос. За столом воцарилась полная тишина, когда один из присутствующих поднялся со своего места. Это был крепкий мужик лет сорока с обритым наголо бесформенным черепом и козлиной бородкой. Он призывно отсалютовал своей рюмкой.

– Я хотел вот что сказать, свояки, – неспешно начал тостующий. – Времена нынче другие настали. Это вам не царская Россия, где все для нас уже стало простым и понятным. Работать, как прежде, не получится. Новая власть, новые порядки... И мы обязаны тоже в корне менять свое существование. Подстраиваться, приноравливаться. Во главе новой системы нужен был сильный волевой человек. К счастью для нас всех такой человек нашелся. Человек, для которого отголоски прошлого ничего не значат. Человек, который не станет опираться на старые, давно изжившие себя традиции. Человек, который уверенно смотрит в будущее, – мужчина с козлиной бородкой открыто посмотрел в глаза Рекруту. – За тебя, Рекрут!

Все остальные также подняли рюмки. Последовал их примеру и новый хозяин Хитровки. Выпили. Рекрут хрустнул соленым огурчиком и вновь вставил в рот дымящуюся папиросу. Тостующий сел на прежнее место.

– Кто это?

– Викентий Вольный, – охотно пояснил Митяй. – Специализируется в основном на банках. Выпотрошил их по Москве уже бессчетное множество. При содействии того же Прохора, кстати. Но Викентий у ЧК явно на примете. За ним еще охранка гонялась, но поймать не сумела. Заочно приговорили к виселице. Накоротке с ним сходиться я бы тебе не советовал. Нехорошая ниточка за ним тянется. Готов заложить рубаху, что Викентий последние денечки на свободе отгуливает. Чекисты его практически офлажковали. Возьмут еще до наступления Нового Года. Помяни мое слово. А дальше труба! Хорошо еще если вдоль по каторге пустят, но, скорее всего, кокнут сразу на месте. Однако потолковать с ним сегодня тоже стоит, – добавил после небольшой паузы Митяй. – Викентий не «иван», но имеет немалый авторитет на Бронной и на Никитенских майданах. Нам туда тоже влезть будет не лишним. До того, как Викентия расстреляют.

– А чем хороши эти майданы?

– Там карманники и каталы отираются. Причем высшей квалификации. Отстежку с них получим нехилую. Сечешь?

Рекрут кивнул. Мысли его как-то сами собой вновь вернулись к Резо. Загасив папиросу в пепельнице и без дополнительных тостов накатив еще рюмаху, он придвинулся поближе к Митяю.

– Нам нужно отчаянных ребят подыскать. Тех, что рискнут человека из острога вытащить.

– Ты про Резо? – догадался Митяй и тут же сокрушено покачал головой. – Дело это нелегкое, Рекрут. Я бы даже сказал, невыполнимое. Ежели фарта не будет, можем не один десяток людей потерять на этом.

– Мне нужен Резо, – упрямо отчеканил Рекрут.

Митяй пригладил волосы на макушке. Неторопливо промокнул губы бумажной салфеткой.

– Я подумаю, что можно сделать, – протянул он. – Но обещать, сам понимаешь, ничего не могу. Кстати, с Викентием тоже можно потолковать на эту тему. Терять ему все одно уже нечего. Может, он и подпишется. Но все же ты лучше подумай...

– Я все сказал, Митяй.

Спорить с Рекрутом было бесполезно. Митяй и не стал. Он лишь невыразительно пожал плечами и вновь принялся за еду.

На пороге появились двое жиганов и прямиком двинулись в сторону Рекрута. Бурый, да и многие другие из присутствующих, напряглись. Уж больно мрачными были лица вошедших. Рекрут повернул голову. Он узнал в одном из визитеров Крокуса.

– В чем дело?

– Я еле отыскал тебя, – жиган не стал садиться за стол. Встал между Рекрутом и Митяем. Его подельник держался чуть поодаль. – Мне тут пацаненок вчера вечером весточку одну интересную притаранил.

– Что за весточка?

– В Марьиной роще проживает один старичок, из бывших... Федул его кличут. Так вот пацан передал, что у него Графин схоронился.

Рекрут стремительно поднялся на ноги, едва не опрокинув стул. Следом за ним встал и Митяй. Они коротко переглянулись промеж собой. Общие разговоры за столом смолкли.

– Графин, говоришь? Это точно? – казанец прищурился. – Пацан сам его видел?

– Нет, не видел, – Крокус покачал головой. – Он передал мне все со слов самого Федула. Старичок-то продуманный оказался...

Но Рекрут уже не слушал собеседника. Ни с кем не прощаясь, он быстрым шагом направился к выходу. Митяй нагнал его на полпути.

– Постой. Ты не можешь вот так взять и уйти.

– Я вернусь через час, – возразил Рекрут. – Начни толковать с кем нужно, а я потом...

– Нет. Так не пойдет. Один ты не поедешь. Я с тобой.

– Я справлюсь, Митяй. Тем более что теперь это только мое личное дело. В крайнем случае, возьму с собой Крокуса.

Пару секунд Митяй еще колебался, но решительный взгляд Рекрута заставил его сдаться.

– Лады. Но только вдвоем с Крокусом.

– Договорились.

Новый хозяин Хитровки накинул на плечи пальто и вышел на улицу. Крокус с подельником двинулись следом за ним. Митяю ничего не оставалось делать, как вернуться обратно к столу. Однако от былого оптимистического настроя у него не осталось и следа.

* * *

Москва. Здание ЧК на Лубянке

– Я хочу видеть сына!

Вместо ответа Камаев неторопливо расположился по другую сторону стола, расстегнул кожаную куртку, снял кобуру и положил оружие на край так, чтобы Резо было хорошо видно. Чекист наглядно демонстрировал свое превосходство над человеком, который сам попросил с ним встречи.

– Не так быстро, Резо. Я могу понять твои чувства, но и ты должен войти в мое положение. Что ты можешь предложить в обмен на сына?

– Все, что захотите.

– Мне нужен Сергей Бармаш. Иными словами – Рекрут. Сдаешь Рекрута, получаешь сына. Все очень просто, Резо.

Грузин на мгновение стушевался.

– Ну, да... Разумеется, я согласен на эти условия. Только... Как же я могу сдать Рекрута, когда я тут, а он там? Это будет затруднительно. Вам не кажется?

– Я здесь как раз для того, чтоб обсудить данный вопрос, – тяжелые руки Камаева картинно опустились на поверхность стола. – Приступим, Резо?

– Приступим, – согласился жиган.

– Все довольно-таки просто, – с кривой усмешкой на губах принялся излагать Виктор Назарович, не спуская глаз с арестанта. – Мы устроим тебе побег. Как только вернешься в камеру, скажешься больным и попросишься в лазарет. Оттуда сбежать будет гораздо легче, а следовательно, и выглядеть это будет весьма правдоподобно. Холодное оружие достать сможешь? Я слышал, в Бутырке такого добра навалом...

– Смогу.

– Вот и отлично. В лазарет тебя будут сопровождать двое красноармейцев. Захватишь одного и заставишь второго бросить оружие. Заберешь себе обе винтовки. Только не вздумай никого убивать, Резо, – чекист нахмурился. – Я не собираюсь рисковать ценными кадрами. Мы и так потеряли немало людей в стычках с вашим братом. Кстати, ребята будут не в курсе, что побег липовый. Так что тут тебе придется проявить определенную прыть. Но я верю, что ты справишься. Все, что я могу сделать для облегчения твоей задачи, так это чтобы конвойных было действительно двое. Как я уже и сказал.

– Хорошо. Что дальше?

Грузин нервно потирал друг о друга пальцы, и только это движение выдавало его неспокойное внутреннее состояние. Лицо жигана оставалось каменным и непроницаемым.

– Дальше все еще проще, – продолжил Камаев. – Встретишься на воле с Рекрутом... Кстати, будет лучше, если ты заранее из Бутырки перешлешь своим весточку. Дескать, я совершу побег, и пусть меня кто-нибудь встретит... Так вот, как увидишься с Рекрутом, организуй общий сбор. Или сходку... Как у вас там это называется? Причиной может быть твое удачное освобождение. Мне лишь нужно, чтобы Рекрут и все его ближайшее окружение собрались в определенном месте и в определенное время. Сам на этот сбор не пойдешь – сообщишь информацию мне и можешь ехать к сыну. Никто о тебе больше не вспомнит, Резо. Если, конечно, сам голову поднять не надумаешь. Но это и не в твоих интересах. Верно? Да, и еще, – Виктор Назарович откинулся на спинку стула. – Я хочу, чтобы ты уяснил следующее. Без лишней самодеятельности, Резо. Если что-то пойдет не так, сына тебе не видать как собственных ушей. Помни об этом.

Некоторое время жиган хранил сосредоточенное молчание. На языке крутился вопрос, озвучить который у Резо не хватало решимости. Но задать его было необходимо.

– А что после этого станет с Рекрутом?

– Вас это волновать не должно, – сухо молвил Камаев.

«Спасибо, брат. Этого я никогда не забуду. Я – твой должник»...

Тот случай, когда Рекрут спас его от верной гибели на хитрованской малине, был не единственным. Резо помнил, как и семь лет назад при налете на продовольственный обоз они вместе с Рекрутом отступали спиной к спине. У Резо первого кончились патроны в обойме.

– Уходи, брат. Я прикрою, – как всегда коротко и безапелляционно распорядился Рекрут. – Возьми лошадей. У тебя есть минуты три, но не больше.

Резо рванул влево через канаву, по колена увязая в скользкой жиже. Одна из пуль просвистела у грузина над головой. Он вжал голову в плечи и тут же обернулся назад. Рекрута почти взяли в кольцо. Выбираясь из канавы, Резо оступился и едва не опрокинулся на спину. Одна из привязанных в зарослях лошадей громко заржала.

– Резо! Справа!

Крепко сбитая фигура усатого жандарма выросла как из-под земли. Жиган кинулся наземь. Жахнул винтовочный выстрел. Перекатившись на спину, Резо ловко извлек из-за голенища тонкий стилет. Что он мог сделать при помощи этого оружия против винтовки жандарма, представить было трудно. Но все лучше, чем сдаться на милость победителя. Резо изготовился к пружинистому броску, но атаковать жандарма ему было так и не суждено. Грянул еще один выстрел, и усатый мужчина рухнул, как подкошенный. Резо рывком поднялся на ноги.

Каким образом Рекруту в тот раз удалось вырваться из кольца и прийти кровному брату на помощь, для грузина до сих пор осталось загадкой. Единственное, что он узнал позже, так это то, что патрон, израсходованный на жандарма, был последним.

Бросив «наган», Рекрут кубарем скатился в канаву, а уже через секунду, перепачканный грязью с ног до головы, он появился с противоположной стороны. Пули летели ему вслед, как взбесившиеся пчелы из разоренного улья. Но не одна из них не достигала цели. Рекрута словно оберегал Всевышний. Он продолжал бежать, держа курс на заветные заросли ивняка. Резо пустился за ним следом. В голове неприятно засела одна единственная мысль. Мало того, что Рекрут спас его, так он еще сам чуть было не погиб при этом. И все потому, что Резо подвел брата. Подвел, как последний шакал...

Им повезло. Они оба вскочили в седла и тут же пустили лошадей в галоп. Преследователи были пешими. Ушли без добычи, но живыми.

– А были ведь совсем на грани, – весело бросил тогда Рекрут. – Ты заметил?

Резо заметил. Равно как он заметил и то, что Рекрут ни словом не обмолвился о его оплошности. Воспринял это без лишнего трагизма. Но именно в тот день Резо поклялся, что никогда больше не подведет Рекрута. Эта клятва двигала им и в тот день, когда он в «Эдельвейсе» отдался в руки чекистов, прикрывая отход Рекрута. А теперь... Теперь он сбирался нарушить данную себе и Богу клятву...

– Чего ты молчишь, Резо?

Камаев поднялся и вышел из-за стола. Его револьвер остался лежать на прежнем месте.

Жиган профессиональным взглядом смерил расстояние между стулом, на котором сидел он сам, и оружием чекиста. Резо не сомневался, что при желании смог бы завладеть револьвером за считанные секунды. Реакция по-прежнему на высоком уровне. Но только что это изменит? Ровным счетом ничего.

Грузин поднял глаза на Камаева и понял, что тот намеренно его провоцировал. Ледяной взгляд чекиста способен был пригвоздить на месте любого.

– Что ты решил?

– Мне кажется, мой приход сюда уже красноречивее любого ответа.

– Сделаем так, как я предложил? – Виктор Назарович присел на краешек стола.

– У меня есть выбор?

– Есть. Вернуться в камеру и забыть об этом разговоре. Точно так же, как и о том, что у тебя есть сын.

– Я хочу увидеть Андрея... До того, как все это произойдет.

Камаев согласно кивнул.

– Я предвидел такую просьбу, Резо, – чекист подхватил с аппарата гладкую и потертую от частого употребления телефонную трубку. – Приведите мальчика.

– Андрей здесь?

Резо предпринял попытку подняться, но все тот же холодный взгляд Камаева заставил его вернуться на прежнее место. Виктор Назарович опустил трубку.

– Да, он здесь. И сейчас ты увидишься с ним. Ненадолго. Только давай договоримся сразу, Резо. Пацану ни к чему знать о наших с тобой делах. Держи себя в рамках.

– Я не собирался травмировать собственного сына, – с достоинством ответил Резо.

Однако, когда дверь за его спиной отворилась и молоденький розовощекий красноармеец ввел в помещение восьмилетнего мальчика, жиган едва сумел справиться с накатившим на него волнением. В ногах появилась какая-то предательская дрожь, но Резо смог подняться со стула во весь рот. В горле пересохло. Глаза грузина округлились от изумления. Камаев понял, что арестант не мог не заметить поразительного сходства между собой и сыном. А в том, что это именно его сын, Резо даже не усомнился. И лучшим советчиком в этом вопросе было сердце жигана.

Виктор Назарович убрал со стола револьвер и вымучил неестественную улыбку.

– Знакомься, Андрюша. Это и есть твой папа.

Минуты две или три, которые показались Резо вечностью, мальчик не двигался с места. Чуть склонив голову на бок, он с интересом и некоторой долей настороженности разглядывал смуглого черноволосого мужчину, которого видел впервые в жизни. Красноармеец продолжал топтаться у порога, и Камаев отпустил его едва заметным кивком головы. Резо не видел и не слышал ничего вокруг...

Наконец Андрей стремительно сорвался с места и кинулся арестанту на грудь. Резо заключил его в объятия. От избытка чувств он боялся раздавить этого хрупкого мальчугана, но контролировать эмоции было непросто.

– Папа...

Андрей гладил его по спине. Он не плакал. А вот сам Резо почувствовал, как при одном этом слове непрошенные слезы наворачиваются ему на глаза. В эту минуту жиган чувствовал себя самым счастливейшим человеком на свете. В нем всколыхнулось то, чего он был лишен на протяжении всей своей жизни. Семья... Семья, которой у него не было ни в детстве, ни в отрочестве, ни сейчас. Никогда. Почти в таком же положении находился и Андрей. К тому же Резо осознавал, что их связывает не только кровь, но и образ той девушки, которую он любил когда-то. В Андрее была ее частичка. И даже не частичка, а все самое лучшее.

– Я хотел, чтобы ты убедился, Андрей, – прозвучал за спиной грузина металлический голос Камаева, моментально вернув чувство реальности. – Убедился в том, что тебя никто не собирается обманывать. Я обещал тебе встречу с отцом, я ее устроил. Но пока это лишь ненадолго. Твой отец – по-прежнему заключенный. Мы делаем все возможное, чтобы освободить его. Уверен, у нас получится. Но... не сегодня.

Мальчик отлепился от Резо. На обветренных тонких губах играла счастливая улыбка. Виктор Назарович даже подумал, что до Андрея не дошел смысл его последних слов. Но он ошибся. Мальчуган все прекрасно понял.

– Это уже не имеет значения, – прозвучал осознанный взрослый ответ. – Главное, что ты жив. Главное, что я нашел тебя. И я знаю, что теперь мы уже не потеряемся. Ведь так?

– Так, – это было все, что Резо сумел из себя выдавить.

Ему хотелось многое рассказать Андрею, многим поделиться, выслушать самому историю сына, но он и не предполагал, что подобрать нужные слова окажется так сложно.

– Сколько это займет времени? – мальчик обратился к чекисту. – Неделю? Больше?

– Скорее всего, два или три дня, – ответил тот. – Я прав, Резо?

– Да... Да, конечно, – жиган не мог оторвать взгляда от лица Андрея. Он словно собирался запечатлеть его в памяти навечно. Точно так же, как это было с Катей. – Мы увидимся через три дня, сынок. Не сомневайся.

– А я и не сомневаюсь. Я тебе верю, папа.

Они открыто улыбнулись друг другу. Чувство неловкости, возникшее в первые секунды встречи, начинало понемногу сглаживаться. Резо уверился в том, что в скором времени они найдут общий язык. Он обернулся к Камаеву.

– Я могу остаться с сыном наедине?

Чекист покачал головой.

– Боюсь, это невозможно, Резо. Ты же должен понимать. Через три дня у вас будет уйма времени, а пока... – Виктор Назарович театрально развел руки в стороны. – Я бессилен что-либо сделать. Хотя очень хотел бы этого.

В том взгляде, каким наградил чекиста Резо, выплеснулась вся его ненависть. Но Андрей этого не заметил.

– В самом деле, пап. Ну к чему эта спешка?

– Да, действительно...

– Время вышло, Резо, – жестко бросил Камаев и уже значительно мягче добавил: – Спускайся, Андрей. Автомобиль ждет тебя внизу. Я скоро буду.

Мальчик еще раз обнял отца, приподнялся на цыпочки и коснулся губами небритой щеки жигана. Затем быстро развернулся и бодрым шагом вышел из кабинета. Резо молча смотрел ему вслед.

– Ты усыновил его? Да?

– Фактически нет, – Камаев поправил воротник кожаной куртки. – Но сейчас не об этом. Ты запомнил все, что я тебе сказал?

– Запомнил. Рекрута в обмен на Андрея. Я все сделаю.

– Ну и прекрасно, – чекист вернулся к столу и, как в прошлый раз, поднял трубку. – Приятно иметь с тобой дело, Резо.

* * *

Москва. Бутырская тюрьма

Дверь в карцер отворилась с отвратительным лязгающим звуком, и свет, от которого Гроссовский за истекшие двое суток успел порядком отвыкнуть, резанул арестанта по глазам. Михаил Петрович зажмурился.

– Гроссовский, на выход! – скомандовал красноармеец, придерживая ремешок винтовки рукой. – Живо!

Гроссовский спустил ноги на пол. Спина болезненно ныла от долгого лежания на жестких нарах. Но привычный к подобным неудобствам и лишениям Михаил Петрович умудрился даже заснуть. С хрустом потянувшись, он бросил короткий взгляд на соседние нары. Резо в карцере не было. Выходило, что с тех пор, как утром грузин попросился на встречу с начальником тюрьмы и его увели, сокамерник Гроссовского так и не возвращался. Бывший коллежский асессор надеялся, что переговоры Резо проходят успешно. Возможно, он уже свиделся с Андреем. Интересно, каким тот стал по прошествии этих трех лет?

– Ты выходить будешь? Или прижился тут уже? – поторопил заключенного красноармеец.

Гроссовский не стал искушать судьбу. Все за те же три года он привык к безропотному подчинению конвойным. Заложив руки за спину, как того требовали правила внутреннего распорядка, он вышел из карцера и встал лицом к стене. Красноармейцу не пришлось напоминать об этом очередным окриком.

Вопреки ожиданиям, Гроссовского повели не в камеру, а по обводному коридору в административное здание. Красноармеец спокойно шел за ним и не собирался давать заключенному никаких объяснений. А спрашивать Михаил Петрович не решился.

На входе в административное здание, аккурат под низким арочным сводом, им навстречу попалась другая пара. Красноармеец постарше сопровождал Резо Зурабишвили. Руки грузина были заложены за спину, а взгляд направлен себе под ноги. Он даже не поднял головы, когда две пары поравнялись, а следовательно, и не заметил Гроссовского. Однако Михаил Петрович успел заметить блуждающую улыбку на губах жигана...

– Ознакомьтесь с документом, Михаил Петрович, – предложил Тимошин, едва Гроссовский переступил порог его кабинета. – И если все верно, распишитесь внизу.

Гроссовский настороженно приблизился к столу. Прикасаться к бумаге он не спешил.

– А что это?

– Список ваших личных вещей, с которыми вас доставили сюда в октябре девятнадцатого года. А это, – начальник Бутырки небрежно бросил поверх первого листа еще один, точно такой же. – Приказ о вашем освобождении за подписью товарища Дзержинского.

– Об освобождении? – опешил Гроссовский. – Меня что же... отпускают? Так получается?

В какой-то момент арестанту подумалось, что он все еще спит, ворочаясь с боку на бок на жестких нарах тюремного карцера. Как часто он видел подобные сны! И все они неизменно разбивались о суровую реальность. Но сейчас... Сейчас он явно не спал. Все это происходило на самом деле.

– А что вас так удивило, Михаил Петрович? – Тимошин повернулся к нему спиной и принялся методично рыться единственной рукой в ящиках своей огромной картотеки. – Мне помнится, именно так вам и было обещано товарищем Камаевым. В этом самом кабинете. Вы со своей задачей справились успешно... И товарищ Камаев тоже слово сдержал. Ознакомьтесь со списком и подпишите.

Дрожащей рукой Гроссовский поднял со стола бумагу. Ту, в которой говорилось о его освобождении. От волнения строчки плясали и расплывались перед глазами, но бывший коллежский асессор сумел прочесть главное. Свободен!..

Гроссовский взял второй лист и, практически не читая, поставил внизу размашистую подпись. Какое значение имело, все ему вещи вернут или не все. Насколько помнил Михаил Петрович, на момент ареста ничего особо ценного при нем не было. Сейчас гораздо важнее было другое.

– Я... могу идти?

– Одну минуточку, – Тимошин задвинул один из ящиков и расположился за своим рабочим столом. Придвинул к себе телефон. – Товарищ Камаев просил информировать его...

Гроссовский закрыл глаза. Свободен! После трех лет мытарств и разного рода лишений он наконец был свободен. Михаил Петрович с трудом сдерживал себя, чтобы не расплакаться.

– Товарищ Камаев? – заговорил в трубку Тимошин. – Да, я. Вы просили доложить... Совершенно верно. Он уже здесь... Что? Один момент. Михаил Петрович, вас.

Начальник тюрьмы передал трубку Гроссовскому.

– Очень рад, что ваше дело завершилось благополучно, Михаил Петрович, – донесся до Гроссовского приглушенный голос Камаева. – Хотя вынужден признать, что вы сами поспособствовали своему освобождению. Забирайте ваши вещи и спускайтесь вниз. Прямо за проходной вас будет ждать автомобиль.

– Ну, зачем же?.. Я... – попытался было протестовать Гроссовский, но Камаев безапелляционно перебил его:

– Делайте, что вам говорят, Михаил Петрович. Водитель отвезет вас на Лубянку.

– На Лубянку?

– Именно. И проводит ко мне в кабинет. Я буду вас ждать, Михаил Петрович. Мы еще не закончили наши с вами общие дела. Поторопитесь.

В трубке прозвучал резкий сухой щелчок разъединения, а следом за ним по нарастающей короткие гудки отбоя. Гроссовский заметно растерялся.

– Все в порядке, Михаил Петрович? – осведомился Тимошин.

– Да, в полном.

– Тогда можете идти, – он забрал из рук освобожденного арестанта телефонную трубку и водрузил ее на массивный аппарат. – Вас проводят.

– Спасибо.

В специально отведенном помещении Гроссовскому выдали вещи, а затем все тот же красноармеец, тяжело ступая позади, довел арестанта до железных ворот. Михаил Петрович вспомнил, как этой самой дорогой его вели три года назад. Правда, в обратном направлении.

Ворота распахнулись, и в лицо Гроссовскому ударил морозный ветер. Суконное осеннее пальтишко явно не подходило для лютого декабря. Но другой одежды у Михаила Петровича в наличии не было. Так же, как и головного убора.

Черный автомобиль действительно поджидал недавнего арестанта неподалеку от входа. Водитель успел гостеприимно распахнуть дверцу с пассажирской стороны.

Гроссовский обреченно вздохнул и двинулся в направлении автомобиля.

* * *

Москва. Марьина роща

Негромкий стук в дверь заставил Графина моментально вскочить на ноги. Еще секунду назад он расслабленно почивал на диване, а теперь весь подобрался, насторожился... Взгляд старого уркагана сделался колючим и подозрительным.

– Ты ждешь кого-то?

Вопрос был адресован Федулу. Тот отрицательно покачал головой. На протяжении всей своей воровской карьеры Федул славился способностью ни при каких обстоятельствах не выдавать внутренних эмоций. Не прокололся он и сейчас.

– Никого я не жду. Сосед, наверное. Сейчас гляну.

– Подожди, – цепкие пальцы Графина до боли стиснули плечо бывшего соратника. – Я с тобой.

– Да чего ты паникуешь? Ни одна собака не знает, что ты здесь. Лучше поди, укройся.

Но Графин не последовал совету. Все так же придерживая Федула за плечо и держась немного за его спиной, он вместе с ним прошел в сени. Пальто гостя висело на вешалке, и он попутно выудил из кармана старенький потертый «наган». Стук в дверь повторился.

– Накинь цепочку и спроси, кто там, – шепотом распорядился Графин.

– Да перестань...

– Делай, что тебе говорят. Если узнаю, что ты меня продал, сука, сдохнешь первым. Давай!

Федул вынужден был подчиниться. Скрюченными старческими пальцами он накинул цепочку и тут же прошамкал:

– Кто там?

Ответа не последовало. Графин навел дуло «нагана» на дверь.

– Ну, чего молчать-то? – Федул добавил в голос сердитых интонаций. – Раз пришли, откликайтесь. Кто пожаловал-то?

И вновь ответом на его вопрос была полная тишина. Графин отчетливо мог слышать гулкие удары своего сердца. Палец, лежащий на спусковом крючке, побелел от напряжения. В глазах старого уркагана появилось что-то волчье, звериное...

Федул невыразительно пожал плечами, и в эту самую минуту тишину разрезал звон разлетевшегося стекла внутри помещения. Графин дважды выстрелил в закрытую дверь, затем что было силы толкнул на нее Федула и резко развернулся. С улицы бахнул ответный выстрел. Хозяин дома схватился двумя руками за простреленную грудь. Сквозь пальцы засочилась алая кровь. Глаза Федула превратились в два огромных чайных блюдца. Губы пытались произнести что-то, но слова не давались смертельно раненному человеку.

– Ты сам получил, что хотел, Иуда!

Графин сделал шаг в сторону, держа под прицелом вход из дома в сени. В дверь выстрелили еще раз. Затем еще и еще... Раскуроченный пулей замок с глухим стуком брякнулся на дощатый пол. Графин перевел дуло «нагана». Дверь распахнулась под натиском незваных визитеров, и уркаган немедленно спустил курок. Фигура показавшегося на пороге человека моментально нырнула вниз. Графин выругался. Вторично спустил курок, но опять промахнулся. Неприятель успел сместиться с линии огня.

Краем глаза Графин заметил, как с противоположной стороны появилась еще одна фигура. Тот, кто проник в дом Федула через окно, уже шагнул в сени. Графин дернулся, но перевести дуло в обратном направлении не успел. Вспышка выстрела ослепила его. Правое плечо вспыхнуло, словно охваченное огнем. Пальцы Графина рефлекторно разжались, и оружие упало к его ногам. В отчаянной попытке он нагнулся за ним, но очередная пуля, выпущенная из «нагана» стоящего в проеме человека, ужалила уркагана в бедро. Он покачнулся, потерял равновесие и, привалившись спиной к холодной стене, беспомощно сполз вниз. Левая рука Графина все еще пыталась дотянуться до оружия, но расстояние было слишком большим. Из горла опального хозяина Хитровки вырвался нечеловеческий вой.

Тот, кто стрелял в него, шагнул вперед и зажег в сенях свет. Графин не мог не узнать Рекрута. С улицы вошел еще один человек, но его лицо не было уркагану знакомо. Он снова перевел взгляд на Рекрута.

– Ну, здравствуй, Графин, – казанец опустил дуло «нагана», и на его лице обозначилась саркастическая усмешка. – Отбегался? Сколько веревочке не виться, а конец все равно виден. Верно? Или ты думал, что фартить тебе будет вечно?

Второй из визитеров тем временем склонился над распростертым телом хозяина дома.

– Эх, жалко Федула! – с чувством изрек он. – Хороший старик был. С понятиями. А я, вишь, сам его...

Рекрут не обратил внимания на слова подельника. Он поднял с пола оброненный Графином «наган» и сунул его в карман собственного пальто. Вновь перевел взгляд на раненого.

– Чего молчишь, уркач? Нечего сказать тебе?

– А чего тебе скажешь? – через силу откликнулся Графин.

– Если бы моя жизнь висела на волоске, я бы нашел что сказать, – криво ухмыльнулся Рекрут. – Ранен ты не смертельно, Графин. Сейчас свезем тебя к лепиле, он тебя подштопает, и будешь как новенький. Одним словом, жить будешь, Графин. Но только если признаешь мою власть. Безоговорочно. Как и все остальные столичные уркаганы.

– Да пошел ты, Рекрут!

Казанец поднял дуло «нагана». Глаза его недобро блеснули.

– Откуда такое упрямство, Графин?

– Тебе не понять, – боль в ноге и в плече помешала Графину вложить в свои слова столько презрения, сколько ему хотелось. – Я глубоко почитаю старые традиции, и не могу позволить себе отказаться от них даже перед лицом смерти. А ты, Рекрут... Ты все равно долго не протянешь.

Жиган не счел нужным отвечать. Вместо этого он просто хладнокровно спустил курок. Пуля ударила Графина в грудь. Рекрут выстрелил еще раз, но уже целясь уркагану в голову.

– Все, уходим, Крокус, – мрачно бросил казанец и первым направился к выходу из дома.

* * *

Москва. Перед зданием Бутырской тюрьмы

До автомобиля оставалось не более пяти метров. Резо на мгновение остановился и в ту же секунду получил болезненный тычок прикладом промеж лопаток.

– Шевелись! – недовольно гаркнул идущий позади него красноармеец.

Тот, что возглавлял их шествие, даже не обернулся. Не говоря о том, чтобы замедлить шаг. Камаев не обманул жигана. На сопровождение заключенного в лазарет Тимошин выделил всего двух конвойных. Причем, как отметил для себя Резо, не самых крепких и далеко не самых опытных. Оба красноармейца выглядели как вчерашние гимназисты. Это облегчало задачу грузина. Хотя молодость, как известно, рука об руку ходит с безрассудством и неуемной отвагой.

Резо сделал вид, что тычок получился гораздо сильнее, нежели он ожидал, вскинул руки и картинно упал на колени. Обе ладони уперлись в промерзлую землю.

– Поднимайся! – скомандовал все тот же красноармеец.

Его напарник уже стоял рядом с автомобилем. Отомкнул дверцу со стороны водителя, а затем распахнул заднюю.

Пальцы Резо скользнули за отворот сапога, и заранее припрятанный стилет перекочевал в рукав казенной телогрейки. Красноармеец снова ткнул его прикладом в спину, но уже не так агрессивно.

Жиган прошел к машине.

– Садись, – последовала очередная команда.

Но садиться Резо не стал. Вместо этого он ловко сместился в сторону, ухватил дожидавшегося его красноармейца за ворот шинели и одним резким движением притянул к себе. Парень не успел толком сообразить, что же произошло, как острый холодный клинок стилета коснулся его кадыка. Второй красноармеец вскинул винтовку. Резо сместился за спину своей жертвы. Давление клинка на кадык усилилось.

– Бросай винтовку! – жестко отчеканил жиган, не спуская глаз с вооруженного противника. – Бросай или ему конец. Ну!

Красноармеец явно колебался. «А что если не бросит? – забилась у грузина шальная мысль. – Расстреляет сейчас в упор и меня, и своего товарища? Черт его знает, что у него в голове».

Резо никогда не боялся смерти. Но сегодня для него стояло на кону слишком многое. Его сын! Он не мог позволить себе умереть в тот момент, когда обрел наконец дорогого его сердцу человека.

– Бросай! Чего ты ждешь?

На шее плененного красноармейца под клинком стилета выступила капелька крови. Это подействовало отрезвляюще на его товарища. Он медленно опустил винтовку, а затем одним движением бросил ее к ногам Резо.

– Назад! – скомандовал жиган.

Красноармеец покорно отступил.

– Теперь ты, – обратился Резо к своему пленнику. – Бросай винтовку на снег. Только без резких движений. Останешься без башки! Усек?

Парень хотел было кивнуть в знак согласия, но все еще упирающийся ему в кадык стилет не позволил совершить такого действия. Красноармеец скинул с плеча ремешок. Винтовка на снег так и не приземлилась. Резо умудрился подхватить ее налету свободной рукой и в то же мгновение, отпустив плененного, толкнул его вперед. Красноармеец прямехонько угодил в объятия товарища. Грузин быстро подобрал вторую винтовку.

– С места не двигаться, – предупредил он. – Я буду держать вас обоих на мушке.

Стилет уже был не нужен жигану. Он бросил его, а затем разместился за рулем автомобиля. Одну из винтовок аккуратно положил на соседнее сиденье. Натужно взревел двигатель. Резо вдавил педаль акселератора в пол, и «стальной конь» резво сорвался с места.

Метров через сто беглый арестант оглянулся. Красноармейцы в нерешительности топтались там же, где он их оставил. Счастливая победоносная улыбка озарила лицо жигана. Он облегченно перевел дух. Может, Камаев солгал, и этим двум конвойным было приказано не препятствовать побегу заключенного? Но в любом случае теперь это не имело никакого значения.

Автомобиль резво несся по извилистым улочкам столицы. Резо держал путь на Хитровку. Если малява, переданная через Куцана, дошла до адресата, беглеца должны были встречать на углу Винной и Загуйской. Так оно и произошло. Резо еще издали заметил две запряженные вороными пролетки. Автомобиль со свистом затормозил у обочины.

– Резо! Черт возьми! – Рекрут спрыгнул с подножки одной из пролеток и быстро прошел навстречу своему кровному брату. – Все срослось, значит? Я дьявольски рад тебя видеть.

– Я тоже, братишка.

Они обнялись. Митяй, сидя в экипаже, наблюдал за их теплой встречей со стороны. Чиграш стоял поодаль, перекинув через руку пальто.

– Погони за тобой нет? – деловито осведомился Рекрут, продолжая радостно улыбаться.

– Нет, все чисто. Прошло без сучка и задоринки.

Резо уронил взгляд себе под ноги и тут же, стараясь сгладить возникшую неловкость, зябко поежился. Его дырявая телогрейка держалась на одном честном слове. Чиграш протянул беглому арестанту пальто. Грузин надел его, а затем принял из рук жигана и шапку. Рекрут похлопал его по плечу.

– Все путем, брат. Встряхнись. Я понимаю, ты устал. Но у меня для тебя сюрприз.

Резо насторожено поднял голову. Они не виделись с Рекрутом чуть меньше месяца, но как много изменилось с тех пор. И не только в жизни Резо. Рекрут также выглядел иначе. Он держался, как человек, которому принадлежит теперь весь мир. И его окружали совершенно незнакомые Резо люди. Все было не так... А что если Рекрут догадывается о готовящемся предательстве? Что если до него дошли какие-то смутные слухи.

– Что за сюрприз?

– Если я скажу тебе, то это уже не будет сюрпризом, – по-прежнему не снимая руки с плеча Резо, Рекрут повел его к пролетке. – Чиграш отвезет тебя сейчас на одну из наших малин. Скажу тебе честно, твоя малява застала нас немного врасплох. Мы сейчас должны ехать на встречу с каталами Викентия. Я тебе потом все объясню. Введу в курс, так сказать. А хочешь, поехали с нами?

Резо покачал головой.

– Не, мне бы сейчас помыться и отоспаться как следует.

– Ну, как знаешь, – Рекрут рассмеялся. – Тогда давай так, брат. Езжай и отдыхай себе по полной. А вечером жду тебя в «Сангрии». Это такой трактирчик в двух кварталах от Хитрова рынка. В Лагутинском переулке. Соберемся, посидим, выпьем. Отметим, так сказать, твое удачное освобождение. Я тебе таких марух приготовил! Пальчики оближешь. Так что скажешь?

– Я согласен.

– Ну, еще бы ты был не согласен.

Резо забрался в пролетку, на козлах которой разместился Чиграш. Рекрут сел в соседнюю рядом с Митяем. Бывший уркаган все так же пристально наблюдал за грузином. Взгляд его был тяжелым и мрачным.

– С ним что-то не так, – высказался Митяй, когда обе пролетки, стуча колесами по булыжнику, разъехались в разные стороны. – Надо бы для начала прощупать его, Рекрут.

– Закрой поддувало, Митяй, – последовал ответ казанца. – Резо – мне брат! И щупать тут нечего. Уяснил?

Митяй промолчал.

– Добро, – подвел черту Рекрут. – Едем на Никитинскую. Викентий уже, наверное, заждался.

Сидящий на козлах жиган в клетчатой восьмиклинке лихо взмахнул кнутом.

* * *

Москва. Большая Марьинская улица

– Скажи, а как так получилось, дядь Миш, что ты мне никогда не рассказывал об отце?

Гроссовский со смущенной улыбкой посмотрел на Андрея. Рука его, потянувшаяся было к стоящей с самого края шахматной фигуре, зависла в воздухе. Затем безвольно опустилась на стол. Очередного хода в партии Михаил Петрович так и не сделал.

– Почему не рассказывал? Рассказывал, – беззастенчиво солгал он, не придумав ничего удачнее. – Ты просто не помнишь, Андрюша. Тебе ведь тогда сколько было? Лет пять, а то и меньше. Я говорил тебе о том, что в те смутные для России времена много людей потеряли друг друга из виду. А потом находили. Вот и ты отца нашел. Глядишь, в скором времени и мама отыщется. Тут главное – надежда, Андрей.

Врать было неприятно, но Гроссовский посчитал, что говорил именно то, что и хотел услышать от него мальчик. Пусть он узнает правду чуть позже. Лет через пять-шесть. А пока все это ему не к чему. Ему и так уже хватило пережитых треволнений...

Новое поручение Камаева оказалось для Михаила Петровича не обременительным. Скорее, напротив. Чекист хотел, чтобы Андрей побыл под присмотром Гроссовского до тех пор, пока Резо не окажется на свободе. Во все подробности предстоящей операции, сутью которой, как догадался бывший коллежский асессор, была поимка крайне опасного бандита по прозвищу Рекрут, Гроссовского посвящать не стали. А он, в свою очередь, радостно согласился на то, чтобы повидаться с Андреем.

Мальчик изменился. Он вырос, волосы его стали еще темнее, черты лица заострились. Но он отлично помнил Гроссовского, и это было для Михаила Петровича самым важным. О том дне, когда на глазах Андрея дядю Мишу арестовали, оба предпочли не вспоминать. Гораздо приятнее для них были другие воспоминания...

– Ну, а как тебе отец-то? – Гроссовский решил сменить тему.

– Крутой мужик! – в подтверждение собственных слов Андрей выставил перед собой два оттопыренных больших пальца. – Птицу по полету сразу видать. И отец у меня полета высокого. Я сразу определил. С самой первой секунды. А ты с ним до этого встречался, дядь Миш?

– Получилось так, что мы вместе с ним в заключении находились.

– И ты рассказал ему про меня?

– Рассказал.

– А он?

Глаза у мальчишки горели. Было видно, что ему действительно ужасно интересно, как отец отнесся к известию о нем. В том, что Резо до этого времени даже не подозревал о существовании потомка, Гроссовский вынужден был признаться.

– Он до потолка прыгал, – отшутился Михаил Петрович. – Таким счастливым его никто еще никогда не видел.

Андрей расцвел еще больше.

– Это здорово! Ну, ты ходить-то будешь? Или уснул?

Рука Гроссовского вновь потянулась к стоящей у края фигуре. Поначалу он сам учил Андрея играть. Когда тому было пять. Постепенно прививал любовь к шахматам. За три года, проведенных в приюте, мальчик в течении долгих часов совершенствовал свое мастерство в шахматных баталиях. И Гроссовский вынужден был признать, что опыт в игре Андрей приобрел немалый.

Подумав секунду, Михаил Петрович все-таки двинул вперед коня. Противник, казалось, только и ждал этого хода. Радостно потирая руки и что-то негромко напевая себе под нос, Андрей стремительно подался вперед.

– Шах! – объявил он.

Гроссовский нахмурился. Для него только сейчас стала понятной комбинация, которую стремился разыграть мальчик. Михаил Петрович не смог удержаться от того, чтобы восхищенно не присвистнуть.

– Ты специально отвлекал меня разговорами?

– Да нет, дядь Миш. Нет! – Андрей весело рассмеялся. – Я думал, ты видишь...

Гроссовский увел короля из-под шаха, но уже через ход получил новый. Оставался единственный вариант – отступать к краю доски.

– Мат! – возликовал Андрей.

– Неплохо, неплохо, – Михаил Петрович уважительно покачал головой. – А я смотрю, ты здорово поднаторел. Молодец! Сыграем еще партейку?

– Не, дядь Миш, – мальчик взял двумя пальцами «убитую» ранее ладью и задумчиво покачал ею в воздухе. – Я устал что-то. Пойду, прилягу и постараюсь уснуть. Виктор Назарович сказал, что, скорее всего, завтра я уже смогу увидеться с отцом. И не в его кабинете, а здесь, на воле. Не хочу быть похожим на невыспавшуюся мокрую курицу... Мне надо так о многом поговорить с папой.

Гроссовский не стал уточнять, о чем.

Андрей спрыгнул со стула и точно такой же походкой, какую недавний арестант мог наблюдать у Резо Зурабишвили, вышел из комнаты. Михаил Петрович грустно смотрел ему вслед. Не того он ожидал от встречи с мальчиком после столь долгой вынужденной разлуки. Гроссовский чувствовал, как сильно отдалился от него Андрей. Да, он улыбался и, как прежде, величал его «дядь Миш», но былой теплоты и доверительности в их отношениях уже не было. Гроссовский был Андрею уже не нужен. Все, о чем тот грезил, так это о предстоящей встрече с отцом. Михаил Петрович ощутил неприятный предательский укол ревности.

С помрачневшим лицом он собрал со стола шахматы и тяжело поднялся на ноги.

Три года Бутырки сломали привычный уклад жизни, и с этим уже ничего нельзя было поделать...

* * *

Москва. Хитровка. Паракунный переулок

– Ну, что?

Резо явился на пять минут раньше оговоренного срока. Однако человек от Камаева уже был на месте. Грузин не сразу понял, что это он. Узнать в грязном замызганном нищем, с трудом опиравшемся на один единственный костыль, сотрудника ЧК оказалось непросто. Резо и не обратил бы внимания на этого типа, если бы тот сам не приблизился к нему и не объяснил, что к чему. Расхаживать в кожаных чекистских куртках и с желтой кобурой на поясе по территории Хитровки было небезопасно.

– Сегодня вечером в «Сангрии». Трактир в Лагутинском переулке, – быстро процедил сквозь зубы Резо.

– Во сколько?

– Этого я не знаю. Рекрут сказал, вечером. Часов в девять или в десять, надо полагать. Я не мог узнать точнее.

– Но Рекрут там будет? Это точно?

– Абсолютно точно, – с каждой секундой у Резо зарождалось чувство неприязни к самому себе. Вспомнился Паленый, которого грузин замочил в точно такой же ситуации. А теперь предателем был он сам. Жиган поспешно отогнал неприятные мысли, вызвав в памяти светлый образ Андрея. Помогло. – И Рекрут, и все остальные. Вся верхушка новой хитровской группировки. Кордоны из беспризорников выставят по периметру за час до сбора. То есть не раньше семи. У вас есть почти два часа на то, чтобы разместить своих людей внутри кольца. Советую поторопиться. Со временем может выйти накладка.

– Ясно, – нищий коротко кивнул. – Поехали.

Он сунул в рот два пальца и мощно свистнул. По его сигналу из ближайшей подворотни вырулила старенькая пролетка с рыжебородым возницей на козлах. Теперь Резо понял, что это тоже один из ряженных чекистов. Однако сейчас его волновало совсем другое.

– Куда я должен ехать?

– Товарищ Камаев сказал, что оставаться на Хитровке для тебя небезопасно. Мне поручено отвезти тебя в надежное место, где ты сможешь укрыться до утра. А с рассветом, когда все будет кончено, – это коротенькое, но емкое слово «кончено» покоробило жигана до глубины души, – мы отвезем тебя к сыну. Садись.

Резо забрался в экипаж. Нищий, сунув костыль подмышку, разместился с ним рядом. Лошади тронулись и, понукаемые хлыстом возницы, достаточно быстро перешли на рысь. Никто из пассажиров не заметил, как неизвестно откуда вынырнул маленький юркий пацаненок в расстегнутой на груди рыжей телогрейке и ловко прицепился к задней рессоре пролетки.

Резо сосредоточенно изучал собственные руки. Смотреть по сторонам на «красоты» Хитровки совсем не хотелось. Резо знал, что сегодня он прощается с этими злачными проулками навсегда. Равно как и со своим жиганством. Камаев прав. Возврата к прошлому быть не должно. И не ради себя. Ради Андрея. Резо менял привычный образ жизни ради сына...

– Оружие есть? – выдернул его из размышлений голос чекиста.

Теперь, когда их не смог бы подслушать ни один хитрованец, даже голос этого человека изменился. Он как-то в одночасье сделался холодным и резким.

Резо сунул руку под полу пальто и молча извлек «наган». Чекист забрал его.

– А холодное?

– Нет, – грузин покачал головой. – Это все. Больше при мне ничего нет.

Он горько усмехнулся, но отвернувшийся чекист не мог видеть его усмешки. Без огнестрельного оружия Резо чувствовал себя точно так же, как без одежды. В этом присутствовал некий элемент незащищенности.

Лошади уже перешли в галоп, и в скором времени экипаж выскочил за пределы территории Хитрова рынка. Пролетка на полном ходу промчалась по Большой Бронной, затем свернула на Огудалова и минуты через две-три такой же быстрой езды остановилась против невысокого двухэтажного дома с крышей из красной черепицы. Пацаненок тут же отцепился от задней рессоры, ловко кувыркнулся через голову и откатился в сторону.

Резо спустился с подножки. Огляделся.

– Второй этаж, – проинформировал его чекист. – По сравнению с Бутыркой комнаты покажутся тебе хоромами. До утра за тобой будут приглядывать, Резо. Так что без глупостей. Товарищ Камаев просил передать, что даже если по каким-то независящим от тебя обстоятельствам Рекрута накрыть не удастся, сына ты не увидишь. Только чистый обмен, Резо. А теперь поднимайся!

Жиган мужественно стиснул зубы и двинулся в направлении крыльца. Все тот же пацаненок, вжавшись в стену противоположного здания, во все глаза наблюдал за двумя скрывшимися в доме мужчинами.

* * *

Москва. Здание ЧК на Лубянке

– Да, я понял, товарищ Ромашов. Трактир «Сангрия» в Лагутинском переулке, – Камаев ударил по рычажкам телефона ребром ладони, осуществляя сброс, и тут же набрал другой номер. – Ждите меня внизу. Я сейчас спущусь.

Он вновь дал отбой, резко отодвинул от себя аппарат и остановил взгляд на фотографии покойной супруги. Ее чуть раскосые глаза смотрели на чекиста весело и задорно. Так умела смотреть на него только Анна...

И совсем другими были ее глаза в тот злополучный день. Она испугалась. Камаев хорошо помнил, как она испугалась. И сжала его руку своими тоненькими пальчиками.

– Просьба всех сохранять спокойствие. Это налет!

– Господи, Витя, – прошептала она, едва по залу эхом раскатилась эта типичная для налетчиков фраза.

– Все будет хорошо, – Камаев ответил на рукопожатие жены.

Но она не слышала его. Она словно предчувствовала то, что должно было случиться тремя минутами позже...

В зале оказался один из жандармов. Он чинно ужинал со своей супругой и двумя близкими друзьями. Их компания расположилась через два столика за спиной Анны. То ли геройство было у этого человека в крови, то ли его разгорячило выпитое, но, так или иначе, жандарм вознамерился дать отпор налетчикам. Он вскочил во весь рост и без предупреждения выстрелил. Значительно позже Камаев узнал о том, что жандарм промахнулся. Равно как промахнулся и его противник. Молодой человек в светлом полупальто с выглядывавшей из-под него белой манишкой и в накинутом на плечи голубом шарфике среагировал на выстрел пьяного жандарма молниеносно. Он развернулся в направлении нападавшего на полкорпуса и произвел ответный выстрел от бедра. Пуля налетчика угодила Анне в голову. На два дюйма выше левого глаза. Камаев вскрикнул, вскочил и кинулся к ней. Подхватить не успел. Анна упала на спину. Виктор Назарович склонился над ней. Он просил, умолял, сыпал проклятиями, но воскресить погибшую супругу не представлялось возможным.

Говорили, что перестрелка на этом не закончилась. В тот день в ресторане полегло много народу. Но для Камаева это уже не имело никакого значения. Не обращая внимания на пальбу, он подхватил Анну на руки и вынес ее на улицу...

Чекист прикоснулся к снимку кончиками пальцев. Нахлынувшие воспоминания заставили его сердце биться более учащенно. Он будто пережил минувшую трагедию заново. Он переживал ее каждое утро. Так было вчера, сегодня... И так будет завтра. До тех самых пор, пока он не проиграет самому себе в «русскую рулетку». Смерть избегала Камаева. Чем больше он к ней стремился, тем больше она обходила его стороной...

Чекист взял рамку в руки, поддержал ее на весу, а затем молча убрал в заранее выдвинутый верхний ящик стола. Достал вместо нее «наган» и тот самый патрон, который каждое утро неизменно вгонялся в обойму. Как бы не прошла сегодняшняя операция в Лагутинском переулке, Камаев знал, что на Лубянку до утра он не вернется. А если ему повезет, то не вернется совсем.

Чекист привычно покатал патрон между большим и указательным пальцами. Слегка подбросил его вверх, поймал и стиснул в ладони. После чего вместе с «наганом» опустил в левый карман кожанки.

Через пять минут Камаев вышел из здания на Лубянке. У тротуара поджидали четыре черных автомобиля. Виктор Назарович занял пассажирское место в одном из них.

– Мы едем брать не просто бандитов, товарищи, – обратился Камаев к двум другим чекистам. – А особо опасных бандитов. А потому предупреждаю сразу. По согласованию с товарищем Дзержинским у нас с вами есть полное право живыми никого не брать.

– Огонь на поражение, товарищ Камаев? – счел нужным уточнить один из сотрудников.

– Совершенно верно, – Виктор Назарович помолчал немного и добавил: – Причем сразу.

Автомобиль тронулся с места. Следом за ним от здания ЧК стартовали и три других автомобиля.

* * *

Москва. Хитровка. Трактир «Сангрия» в Лагутинском переулке

– Так, ты, глазастая, – Рекрут ткнул пальцем в одну из девиц. – Ну-ка, поди сюда.

Маруха, как ни странно, ничуть не стушевалась перед новоявленным московским авторитетом. Она уверенно вышла вперед и остановилась прямо напротив Рекрута. Жиган пристально оглядел ее с ног до головы, словно приобретал на базаре необходимый ему, но уже изрядно залежалый товар.

– Нет, не то, – он снова перевел взгляд на других девушек. – Вот ты! Давай, выходи.

На смену первой девицы заступила вторая. У нее тоже были светлые, заплетенные в две тугие косы волосы, большие, как блюдца, глаза, рельефно очерченные скулы. Но в отличие от своей товарки эта маруха имела более миниатюрные формы тела. Рекрут слегка прищурился.

– А ну, повернись, – приказал он.

Девушка покорно продемонстрировала жигану свою спину.

– Лаврентич! Принеси еще вина! – громогласно крикнул Клоп, перекрывая общий трактирный гам.

Митяй не принимал участия в общей подготовке. Заложив руки в карманы пальто, он с мрачным видом стоял на фоне оконного проема, то и дело сдвигая портьеру в сторону и выглядывая на улицу. Внутреннее беспокойство не оставляло бывшего уркагана ни на минуту. Усиливало это чувство еще и то, что Малой до сих пор не объявлялся. И не прислал никакой весточки.

– Распусти косы!

Рекрут продолжал отдавать марухе четкие короткие инструкции. Ему было отлично известно, какая девушка придется Резо по вкусу. Рекрут стремился максимально приблизить образ марухи к образу той девушки, которую когда-то любил его кровный брат. К образу Екатерины. Стоящая сейчас перед ним особа имела определенное сходство. Не полное, конечно, но, насколько Рекрут помнил Екатерину, оно все же имелось.

Девушка сноровисто распустила обе косы, и рассыпчатые волосы каскадом упали на плечи. Рекрут слегка склонил голову на бок. Похожа. Резо должно было понравиться. Он всегда подбирал себе девиц подобного плана.

– Добро, – сдался жиган. – Ступай пока в заднюю комнату. Скажешь Лаврентичу, что я тебя выбрал. Остальные останутся здесь.

Девушка вышла из зала. Стоящий позади Рекрута Вася-Обух криво усмехнулся.

– Резо ждет сладкая ночь? Да?

– Надеюсь, что так, – к Рекруту вернулось прежнее хорошее расположение духа. Червь, в последнее время подтачивавший его душу, отступил. Все вроде бы шло гладко. – Кстати, он до сих пор не появлялся?

– Нет. Но Чиграш приехал.

– Один?

– Резо сказал, что приедет сам.

– Ну, добро.

Рекрут бросил взгляд в направлении стола. Клоп откупоривал новую бутылку вина. Сидящий рядом с ним Бурый с наслаждением попыхивал только что раскуренной папиросой.

– Рекрут, можно тебя на минуту? – окликнул казанца Митяй. – Мне не нравится, что Резо не явился. И на душе как-то неспокойно. У меня чутье на всякого рода подставы. Понимаешь?

Рекрут нахмурился.

– Я уже говорил тебе, что ты дуешь на воду, Митяй. Резо появится. В самом скором времени. Просто расслабься. Ладно? Кордоны ведь выставлены?

– Как обычно.

– Тогда не о чем волноваться. Пошли лучше выпьем, – Рекрут почти силой оттащил подельника от окна. Усадил его за стол и тут же сел сам. – Плесни нам винишка, Клоп. Да по полной.

– Это мы мигом.

Клоп наполнил два граненых стакана янтарной жидкостью, затем подумал немного и плеснул немного в третий. Призывно поднял стакан на уровень груди.

– Как все прошло на Никитинской?

– А как могло пройти? – ответил вместо Рекрута Бурый, выпуская под потолок густую струю дыма. – Никто даже пикнуть не посмел. Викентий быстро растолковал им, что к чему, а потом выступил Рекрут. Каталы согласились на все наши условия. Будут отстегивать, как миленькие.

– Кстати, об отстежке, – вклинился в их дискуссию Митяй. – Мы давно уже ничего не получали из Ярославля. Непорядок, Рекрут. Надо бы Знахарю маляву сослать. Напомнить о себе, так сказать.

– Хорошо. Я разберусь. Если понадобится, сам в Ярославль смотаюсь. Или вон Обуха пошлем, – жиган залпом осушил свой стакан и с характерным стуком припечатал его к столу.

Дверь трактира с треском распахнулась и за спинами собравшихся без всякого предупреждения грохнул выстрел. Один из храпов, крепкий двухметровый амбал, ткнулся лицом в стол. Рекрут среагировал молниеносно. Толкнувшись двумя руками от поверхности стола, он лихо перемахнул на противоположную сторону и распластался на полу. Следом за ним тот же финт стремительно проделал и Митяй. От двери ударило еще несколько выстрелов. Одна из пуль просвистела над головой Бурого. Марухи с визгом бросились врассыпную, а уже через секунду одна из них приземлилась на пол с залитой кровью левой половиной лица.

– Облава! Черт!

Нам пороге «Сангрии» появились три упакованных в кожу крепкие фигуры чекистов. Жиганы выхватили «наганы». Мгновенно застучали ответные выстрелы.

– Я предупреждал, – прошипел Митяй.

Но Рекрут уже не обратил внимания на его реплику. Откатившись в сторону, он трижды жахнул от бедра. Один из чекистов рухнул, как подпиленный дуб. Еще одного прицельным выстрелом уложил Клоп. Обух опрокинулся на спину, держась за простреленный живот. В дверном проеме возникли еще две фигуры осаждающих.

– Обрываемся! – гаркнул во все горло Чиграш.

Следуя его призыву, Митяй метнулся к дальнему окну, выходившему на Зареченскую. Распахнул обе фрамуги. Очередной выстрел чекиста расколол стекло. Митяй отпрянул. Рекрут спустил курок и смертельно ранил еще одного нападающего в шею. Рядом со стоном приземлился Жук, жадно хватая широко раскрытым ртом недостающий воздух. Сразу две пули вонзились бывшему уркагану в грудь. Чекисты палили безостановочно. За считанные секунды полегло не менее дюжины жиганов. Храпы и подавно валились на пол, разбрызгивая вокруг себя кровь, один за другим. Но и нападавшие несли потери. Рекрут лично уложил четверых. Однако на место убитых мужчин в кожаных куртках немедленно заступали новые...

Оружие выпало из руки Бурого, а он сам тяжело опустился на колени. Клопа отшвырнуло мощным ударом заряда в грудь на барную стойку. Его тело накрыло изрешеченную пулями маруху, которую Рекрут едва не отобрал первой для своего друга.

– За мной! Рекрут!

Митяй дважды выстрелил в оконный проем, а затем рыбкой вынырнул наружу. Приземлился в глубокий рыхлый сугроб, прокатился по снегу и еще раз спустил курок из положения лежа. Митяй уже заметил для себя определенную цель. На углу Зареченской и Лагутинского переулка стоял припаркованный автомобиль чекистов. Если успеть до него добраться, у жиганов появлялся реальный шанс на спасение. На пути Митяя располагалось всего два человека в кожанках. Один упал в снег после очередного выстрела...

Паля из двух «наганов» сразу, Чиграш спиной отступал к окну.

– Рекрут, давай! Я прикрою!

Казанец вскочил на ноги и рванул вправо. В этот самый момент на порог трактира ступил Камаев. Рекрут не мог позволить себе упустить такой уникальной возможности. Остановившись всего на мгновение, он направил дуло «нагана» на чекиста и плавно спустил курок. Пуля вонзилась в дверной косяк и отколола от него неровную щепку. Жиган промахнулся, хотя, казалось бы, подобный вариант был абсолютно исключен. Каким-то чудом смерть миновала Камаева.

– Уходим, Рекрут, уходим! – Чиграш заслонил хозяина Хитровки своим габаритным телом.

Казанец прыгнул в окно. Камаев, не целясь, выстрелил, и пуля чиркнула по плечу Чиграша. Жиган покачнулся, оперся одной рукой о подоконник и, прежде чем чекист успел выстрелить еще раз, перемахнул на противоположную сторону. Обе ноги увязли в сугробе. Выстрелы звучали как слева, так и справа. Рекрут бежал в направлении автомобиля. Митяй успел уложить и второго чекиста. Он уже был за рулем. Лихо развернув автомобиль на месте, направил его навстречу бегущим подельникам.

– Быстрее!

Митяй распахнул заднюю дверцу. Рекрут на бегу пальнул куда-то в темноту, затем сместил дуло «нагана» и вновь спустил курок. Однако его оружие издало лишь сухой щелчок. Патроны в обойме кончились. Рекрут бросил «наган» в снег. Рука жигана ухватилась за раскрытую дверцу катящегося на малой скорости автомобиля.

Камаев во весь рост вскочил на подоконник. Вскинул револьвер и выстрелил. Один раз, второй, третий...

Пальцы Рекрута заскользили по металлу в отчаянной попытке удержать равновесие. Острая боль пронзила простреленный позвоночник. Еще одна пуля, пущенная чекистом, вошла Рекруту под основание черепа. Мир завертелся перед глазами жигана.

– Рекрут!..

Подоспевший Чиграш подхватил падающее тело. Сидящий за рулем автомобиля Митяй выстрелил в сторону Камаева.

– В машину! Быстро!

– Митяй, он... – Чиграш с ужасом наблюдал за тем, как безжизненно закатились глаза Рекрута. Тело его отяжелело. На губах выступила кровавая пена. – Он...

– Да! Я понял, понял. Да прыгай же ты в машину, черт побери!

Еще одна вспышка выстрела взрезала ночь. Чиграш отпустил Рекрута, и тело последнего грузно опустилось на снег.

– Нет!..

– В машину!

Чиграш нырнул на заднее сиденье. Автомобиль мгновенно сорвался с места.

– Догнать! – рыкнул Камаев, и его крик безумным эхом заметался по переулку. – Не дать им уйти!

Его револьвер снова натужно кашлянул. Виктор Назарович спрыгнул с подоконника и побежал вперед. Остановился рядом с распластанным телом Рекрута. Казанский авторитет уже не дышал. Камаев ударил мертвого жигана носком сапога под ребра.

Тело опрокинулась на спину. Расстегнутая на две верхних пуговицы рубаха съехала в сторону, обнажив грудь жигана. Массивный золотой крест блеснул в лунном свете. Широко распахнутые глаза Рекрута со стеклянным остановившимся взглядом уставились в безоблачное звездное небо. На девственно чистом снегу стремительно растекалось багровое пятно крови. Где-то над головой Камаева надсадно закаркала ворона...

Два черных автомобиля устремились в погоню за Митяем. Сворачивая на Зареченскую, каждый из них по очереди высветил фарами нависшего, словно утес, над телом Рекрута Камаева. Чекист стоял, широко расставив ноги и держа револьвер дулом вниз.

Каркающая ворона, продолжая нарезать один круг за другим, спускалась все ниже и ниже над землей.

– Догнать, – негромко повторил Виктор Назарович. – Не дать им уйти. Никому.

Никто, кроме самого Камаева, этих слов уже не слышал.

* * *

Москва. Большая Марьинская улица

Несмотря на сказанные Гроссовскому слова, уснуть сразу у Андрея не получилось. Больше двух часов он проворочался на жесткой постели с боку на бок. Разумеется, постель эта не шла ни в какое сравнение с той, на которой приходилось спать мальчику в приюте, но сейчас немаловажную роль играло отношение Андрея ко всему окружающему. Он был слишком взволнован. И в кабинете Камаева, где произошла знаменательная встреча с отцом, и тет-а-тет с дядей Мишей Андрею стоило немалых усилий демонстрировать внешнее спокойствие и рассудительность. В душе ему хотелось совсем другого. Хотелось быть рядом с отцом постоянно и в самом ближайшем времени. Но приходилось ждать. Андрей смирился...

Лишь в третьем часу ночи мальчику удалось забыться беспокойным сном. И первым, кого он увидел в своем сне, был отец. Только он был не один. Рядом с Резо стояла и мать Андрея, женщина, которую мальчик никогда в своей жизни не видел. Даже на фотографиях. Но в его сне мама предстала перед ним почему-то высокой рыжеволосой женщиной. Значительно выше отца. И она открыто улыбалась Андрею.

– Мы с папой решили быть вместе, – сказала она. – Так будет лучше в первую очередь для тебя, Андрей. В одиночку папа не справился бы. Это он только внешне такой сильный и мужественный. А в действительности... Поверь, я знаю его гораздо лучше. Твой отец – сам большой ребенок. Моя обязанность – заботится о вас обоих. Хотя я уверена, что ты способен справиться самостоятельно. Ты, Андрей, а не твой папа. Надеюсь, придет день, когда ты сможешь понять смысл моих сегодняшних слов...

Кажется, она хотела сказать что-то еще, но голос женщины стал глуше, а в итоге пропал и вовсе. Андрей кинулся к матери и опоздал. Она растворилась в воздухе. Слезы навернулись на глаза мальчика. В полной растерянности он обернулся к отцу и с удивлением отметил, что того тоже не было. Из густого, словно молоко, тумана выплыла приземистая фигура дяди Миши. Лицо Гроссовского было невероятно печальным. Слезы катились из глаз Андрея уже безостановочно.

– Я видел маму, дядь Миш.

– Я знаю. Мы с ней тоже поговорили.

– Да? И о чем? Что она тебе сказала?

– Она сказала, что ищет тебя. И обязательно найдет. Тогда, когда тебе это будет нужно.

– Но мне нужно сейчас! – Андрею казалось, что он кричит, но самом деле его голос звучало глухо и сдавленно. Так, будто бы кто-то стиснул его горло крепкой рукой. – Сейчас! Неужели она этого не понимает? И она, и отец...

– Нет, не нужно, – грустно покачал головой дядя Миша. – Сейчас тебе нужно совсем другое, Андрюша.

– Ты-то откуда знаешь? Откуда вы все знаете, что мне нужно?..

Мальчика буквально подбросило на кровати. Он проснулся и сел. Сердце бешено колотилось. За окном уже забрезжили первые рассветные лучи.

Что значил этот сон? Мама и папа решили быть вместе... Но это же здорово! Тогда что так сильно взволновало Андрея? Он не мог этого понять. Но сон явно показался ему дурным предзнаменованием. Его и в прошлом, особенно в те годы, что Андрей провел в приюте, частенько мучили кошмары. Но таких ярких и таких четких еще не было никогда. Сон был похож на реальность.

Андрей поднялся с кровати и осторожно прошмыгнул в соседнюю комнату. Гроссовский спал на узком низеньком диванчике в метре от входной двери. Будить его не хотелось. Андрей верил, что он и сам способен справиться со своими кошмарами. Настенные часы показывали начало восьмого. До встречи с отцом, если верить словам Камаева, оставалось совсем ничего. Впрочем, у мальчика и не было никаких оснований не верить словам чекиста.

С твердым намерением при встрече спросить у отца о судьбе мамы Андрей вернулся в кровать. Лег, заложив руки за голову. Спать он уже не собирался.

За окном, как и вчера, пошел снег. Гонимые порывами ветра, крупные белые хлопья бились о стекло, оставляя на нем мокрые пятнышки. Андрей, словно завороженный, наблюдал эту картинку и старался ни о чем не думать. Ни о плохом, ни о хорошем...

* * *

Москва. Улица Огудалова

Резо слышал, как в комнату вошел тот же самый чекист, что доставил его сюда с Хитровки вчера вечером, но обернулся не сразу. Еще несколько секунд он сосредоточенно наблюдал за тем, как крупные хлопья снега плавно опускаются на стекло по ту сторону окна.

– Пора, – окликнул его чекист. – Или ты уже не горишь желанием встретиться со своим сыном, Зурабишвили? Так я могу передать товарищу Камаеву...

– Не нужно ничего передавать, – оборвал собеседника Резо. – Я готов ехать.

Он подхватил со спинки стула пальто и облачился в него. Шапку взял в руки, но одевать не стал.

– Облава в «Сангрии», как я понял, уже завершена?

– Завершена.

– И, надо полагать, успешно?

– Более чем, – чекист продемонстрировал в улыбке ровные белые зубы.

Резо кивнул. Уточнять, чем закончилась облава и каковы жертвы с той и другой стороны, он посчитал излишним. Все было понятно и так. Еще вчера ему ясно дали понять: сын только в обмен на жизнь Рекрута. И сейчас ему предлагали ехать навстречу с Андреем. Это могло означать только одно. К настоящему моменту его кровного брата уже не было в живых...

Понятие кровного братства как для Резо, так и для Рекрута не было всего лишь пустым звуком. Они «обменялись кровью» еще в интернате. Когда им обоим было по двенадцать. Предложение исходило от Резо.

– И как это должно выглядеть? – с интересом спросил Рекрут. – На практике?

– А ты не знаешь?

– Нет. Я никогда еще ни с кем не обменивался кровью.

– Я тоже. Но один раз мне пришлось наблюдать за этим несложным ритуалом, – Резо задрал рубашку и осторожно выудил из-за пояса большой кухонный нож. – Надрез лучше всего сделать на руке. Вот в этой ложбинке между большим и указательным пальцем. Видишь?

– Вижу, – идея, похоже, вдохновила Рекрута. – И что дальше?

У Бармаша по-прежнему было много приятелей из числа интернатовских ребят, он все так же пользовался всеобщим уважением, но назвать своим настоящим другом он мог только одного человека. Резо Зурабишвили. Человек, с которым он за истекшие два года с момента их первого знакомства провел плечом к плечу не одну жестокую схватку. Сергей знал, что может безоговорочно доверять Резо. И знал, что в случае необходимости, он сам отдаст за него жизнь.

– Я делаю надрез. И точно такой же надрез делаешь ты, – продолжал объяснять Резо. – Потом мы прижимаем раны друг к другу и меняемся кровью.

– И все? Вот так просто?

– Это не просто, – возразил грузин. – Пойми, Рекрут, вопрос не в том, что ты делаешь при этом, а в том, что ты чувствуешь. Кровное братство – священные узы, и если ты не готов?..

– Да нет, я готов, готов. Взрезай!

Их глаза встретились. Резо поднес острие ножа к ложбинке между пальцами и слегка надавил на рукоятку. На смуглой коже выступила алая капелька крови. Было больно, но грузин даже не поморщился.

– Теперь ты, – он передал нож Рекруту.

Бармаш сделал себе надрез иначе. Он не стал прокалывать кожу, а просто полосонул по ней лезвием. Резо сжал себе кисть другой рукой, чтобы кровь шла интенсивнее.

– Давай руку.

Мальчишки прижали раны друг к другу. Капли крови Резо смешались с каплями крови Рекрута, и из места соприкосновения двух рук на пол упала уже одна большая кровавая капля.

– И что теперь? – спросил Рекрут. – Нужно что-то говорить? Да?

– Да, нужно. Повторяй за мной. Я, Резо Зурабишвили...

– Я, Сергей Бармаш...

– Клянусь всегда и во всем...

– Клянусь всегда и во всем...

– Следовать за своим кровным братом...

– Следовать за своим кровным братом...

– Его беда – моя беда, его боль – моя боль, его жизнь – моя жизнь...

– Его беда – моя беда, его боль – моя боль, его жизнь – моя жизнь...

– Если я когда-нибудь нарушу эту клятву или пойду против своего кровного брата, пусть меня покарает рука Всевышнего!

– Если я когда-нибудь нарушу эту клятву или пойду против своего кровного брата, пусть меня покарает рука Всевышнего!

Резо улыбнулся.

– Теперь мы с тобой кровные братья, Рекрут.

Он не стал говорить другу о том, что текст клятвы придумал сам всего пару секунд назад. Зачем? Рекруту ритуал понравился. Это было видно. Он сиял, как пятиалтынный.

– И это все?

– Все. Главное, помни о клятве.

– Добро. Буду помнить.

Они оба рассмеялись и тепло обнялись при этом...

– Автомобиль ждет нас внизу, Резо, – объявил чекист и первым вышел из комнаты. – Спускайся.

Грузин еще раз обвел долгим взглядом помещение, где он провел минувшую бессонную ночь, и последовал за чекистом.

Они вышли на улицу. Второй чекист, в котором Резо узнал вчерашнего рыжебородого возницу, стоял, облокотившись на переднюю дверцу авто. Его напарник неспешно раскурил папиросу.

– Садись, – бросил он, обращаясь к Резо.

Жиган разместился на заднем сиденье.

– Ты глянь на небо, – обратился один чекист к другому, глубоко и смачно затягиваясь. – Как свинцом обложило. Снег будет идти весь день, не переставая.

– Да, – протянул второй. – Завтра сугробы будут – ни пройти ни проехать.

Они не спешили забираться в салон и продолжали топтаться у обочины, когда со стороны Большой Бронной выскочила пролетка и на полном ходу устремилась в направлении черного автомобиля с двумя распахнутыми настежь дверцами. Человек, сидевший в экипаже, поднялся во весь рост, вкинул руку и выстрелил пять раз кряду. Сигарета вывались изо рта чекиста. Он сложился пополам, негромко застонал, а затем рухнул лицом в снег. Его напарник также схлопотал две пули раскрытой грудью. Резо видел, как он отчаянно тянулся пальцами к кобуре, но сил на такой подвиг у сотрудника ЧК не хватило. Кровь пошла горлом, и он замертво упал рядом со своим товарищем.

Пролетка остановилась, и Резо без труда сумел узнать сидящего на козлах Чиграша. Рука жигана была перетянута серой тряпицей выше локтя, но это нисколько не мешало ему уверено править двумя пегими поджарыми лошадками, запряженными в экипаж. Человеком, столь лихо расправившимся с двумя чекистами, оказался Митяй. Он проворно спрыгнул с подножки и, держа «наган» в правой руке, быстро прошел к автомобилю. Резо наблюдал за его приближением через стекло. Бежать было уже бесполезно. Пытаться оказать сопротивление нечем. Впрочем, если бы вчера грузин не отдал чекисту свой «наган», он и в этом случае ничего, наверное, не предпринял бы. Подсознательно Резо готов был к такому повороту событий. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Его бы все равно достали.

«Если я когда-нибудь нарушу эту клятву или пойду против своего кровного брата, пусть меня покарает рука Всевышнего!»

Резо сожалел только о том, что ему так и не суждено еще раз увидеться с сыном, взглянуть в его ясные глаза, заключить в объятия...

Митяй остановился напротив раскрытой дверцы. Дуло его «нагана» смотрело точно в правую глазницу Резо. Одного единственного оставшегося в обойме патрона было достаточно. Митяй спустил курок. Голова Резо дернулась. Кровь брызнула на сиденье автомобиля.

– Сука! Это тебе за Рекрута!

Митяй опустил руку с «наганом» и бегом вернулся к пролетке.

– Гони, Чиграш, – распорядился он, вскакивая на подножку.

Чиграш по очереди ударил хлыстом каждую из лошадок, и экипаж помчался по Огудалова, стуча колесами по булыжной мостовой. В конце квартала к ним в пролетку запрыгнул и маленький юркий пацаненок в расстегнутой на груди рыжей телогрейке.

* * *

Москва. Большая Марьинская улица

Не отрывая взгляда от портрета покойный жены, Камаев неспешно взял в руки «наган» и скрупулезно, педантично протер его полой собственной рубахи. Затем так же старательно он протер и патрон. Вставил его в обойму. Одним щелчком вернул барабан на прежнее место и несколько раз прокрутил его. Определить теперь, в каком из гнезд барабана находился смертоносный заряд, не представлялось возможным. Но в этом и заключалась суть «русской рулетки».

– Я очень надеюсь на встречу, Анюта, – вполголоса произнес Виктор Назарович, обращаясь к изображению на снимке.

Он развернул «наган» и вставил его дулом в рот. Указательный палец коснулся спускового крючка. Камаев закрыл глаза.

Осторожный стук в дверь не позволил чекисту произвести традиционного утреннего выстрела. Он неохотно вынул изо рта дуло и убрал руку с оружием под стол. Фотография в рамке осталась стоять на прежнем месте. Стук повторился.

– Да! – коротко бросил Камаев.

Дверь медленно отворилась, и в образовавшийся проем робко протиснулся Гроссовский. Недавний заключенный Бутырки был в одной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Короткий «ежик» нелепо топорщился на макушке. Вид у Гроссовского был растерянный и беспомощный. Его поведение мало отличалось от того, которое наблюдал Камаев во время их первой встречи в кабинете Тимошина.

– Прошу прощения, Виктор Назарович... Доброе утро. Я не отвлекаю?

– Что вы хотели? – довольно резко откликнулся Камаев.

Гроссовский стушевался еще больше.

– Дело в том, что когда к вам приходили час назад люди из ЧК, я краем уха слышал... Они говорили слишком громко, и я... В общем, это правда, Виктор Назарович?

– Что именно?

– Ну, то, что Резо убили?

Камаев с мрачным видом пожевал нижнюю губу. Его ответ последовал далеко не сразу.

– Да, это правда. Нам удалось задержать не всех из ближайшего окружения Рекрута. Кое-кому удалось уйти. И они свели счеты с Зурабишвили за его предательство.

– Ясно, – Гроссовский кивнул. Если сообщение и расстроило бывшего коллежского асессора, виду он старался не подавать. – А вы... Вы уже говорили об этом с Андреем?

– Не говорил, – голос Камаева звучал сухо и даже, как показалось Михаилу Петровичу, подчеркнуто официально. – И я думаю, будет лучше, если эту новость до мальчика донесете вы. Вы сумеете сделать это более тактично и... безболезненно.

– Для него это будет большой удар.

Гроссовский произнес последнюю фразу не столько для собеседника, сколько для самого себя. Но чекист счел нужным парировать:

– Я понимаю. Но помочь уже ничем не могу.

– Да, конечно, – быстро продолжил Гроссовский. – Только... У меня к вам просьба, Виктор Назарович...

– Что еще за просьба?

– Я подумал... Раз родных у мальчика больше нет... Я могу усыновить его? Официально усыновить, Виктор Назарович.

Камаев на секунду задумался.

– Это можно устроить.

– Вы не могли бы похлопотать по данному вопросу? Я был бы вам очень признателен.

– Хорошо. Я похлопочу, – раздражение Камаева все более возрастало. – И, скорее всего, вопрос будет решен положительно. Можете быть спокойны, Михаил Петрович. Надеюсь, это все?

– Да... Извините еще раз, что потревожил вас...

– Идите!

Гроссовский вышел из комнаты и мягко прикрыл за собой дверь. Камаев слышал его тяжелые удаляющиеся шаги. Неприятно было думать о том, что мальчик на всю жизнь останется с этим мягкотелым, сломленным жизнью человеком. Но другого выбора не было. Камаев поморщился и отогнал от себя ненужные сейчас мысли. Сегодняшний раунд в «русскую рулетку» еще не был доигран.

Виктор Назарович потянул руку из-под стола, и в этот самый момент указательный палец непроизвольно надавил на курок. Грохнул оглушительный выстрел. Заветная пуля со свистом выскочила из дула «нагана» и вонзилась в паркетный пол чуть левее ботинка Камаева. Барабан опустел.

Протяжный стон вырвался из груди чекиста. Он закрыл лицо обеими руками и всем телом навалился на стол. Рамка с фотографией покачнулась, а затем упала изображением вниз.

Content

Евгений Сухов
Из шпаны – в паханы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЖИГАНЫ ИЗ КАЗАНИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «ИДУ НА ВЫ»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗОВ КРОВИ