Василий Веденеев

Покушение

* * *

Вертолет развернулся перед посадкой, нацеливаясь на площадку, вырубленную в скалах побережья, за которыми до горизонта раскинулось необъятное море. Поглядев в иллюминатор, Хон подумал, что внизу наверняка уже засекли появление машины и сейчас бдительные глаза охраны разглядывают ее в сильную оптику, а радист послал кодированный запрос, устанавливая, какие гости пожаловали в уединенное убежище Кристофера Филда. И если пилот перепутает пароль или даст сбой электроника автоответчика, то...

Лучше об этом не думать, но все-таки противно, когда твоя жизнь может зависеть от глупых случайностей.

Едва колеса машины коснулись площадки, Хон вздохнул с облегчением и, отстегнув ремни, встал с кресла. Спрыгнув на прогретый солнцем бетон, он увидел секретаря Филда, стоявшего около автомобиля, а в стороне нескольких парней в пятнистых комбинезонах, вооруженных автоматическими винтовками с оптическими прицелами. «Кристофер по-прежнему боится террористов», – усмехнувшись, подумал Хон и направился к ожидавшему его секретарю, предупредительно распахнувшему перед гостем шефа дверцу лимузина.

Через полчаса, миновав посты охраны, Джеймс Хон вошел в гостиную виллы, выстроенной на вершине утеса, далеко выдающегося в море. Шторы на окнах были приспущены, чтобы умерить яркий свет безжалостного южного солнца, тихо жужжал кондиционер, навевая приятную прохладу, чуть синели кубики льда в большом серебряном ведерке, стоявшем на столике среди бутылок. Хозяин – дородный, с густой седой шевелюрой и мощными руками борца-тяжеловеса, одетый в темно-красный шелковый халат, расшитый золотыми драконами и иероглифами, изображающими здоровье и долголетие, – нетерпеливо постукивал по полу обутой в пляжную туфлю ногой. На другую ногу хозяина Хон старался не смотреть, чтобы лишний раз не видеть протез и не напоминать Кристоферу о его увечье – и так постукивание туфли о мраморный пол означает, что он раздражен, но пока сдерживается.

– Я только из бассейна, – подав Джеймсу руку, вместо приветствия сказал Филд. – Благодарю, что откликнулись на предложение встретиться. Присаживайтесь.

– Прошу извинить, произошла непредвиденная задержка в пути, – безошибочно угадав причину недовольства хозяина, улыбнулся Хон. Против его воли улыбка получилась несколько заискивающей, и это испортило ему настроение.

– Главное, что вы здесь, – пробурчал Кристофер, раскуривая сигару, и небрежным жестом подвинул коробку ближе к гостю: – курите.

– Спасибо, я предпочитаю сигареты, – отказался Джеймс.

– Как знаете, – равнодушно откликнулся хозяин и, не теряя времени, перешел к делу. – Я ознакомился с материалами и меня заинтересовали ваши предложения, но...

Он замолчал и, нахмурив кустистые брови, уставился на покрытый сизым пеплом кончик сигары, словно увидел там нечто, недоступное гостю, не решавшемуся прервать молчание.

– Помните Момо? – подняв глаза на Хона, неожиданно спросил Филд.

Хон помнил Момо, или, вернее сказать, Сэма Джианкано, одного из заправил мафии. В свое время газеты много писали о нем – его нашли убитым шестью выстрелами из револьвера в районе Оук-Ридж в Чикаго, где он жил и «работал», причем Момо убили именно тогда, когда его показания могли быть особенно полезны при расследовании попытки покушения на Фиделя Кастро. Джианкано был видной фигурой в уголовном мире и свой «бизнес» в Чикаго унаследовал от знаменитого Аль Капоне, значительно расширив «предприятие» и став в период правления на Кубе Батисты владельцем одного из крупнейших игорных домов в Гаване.

Сэма Джианкано привлек к работе на спецслужбы экс-агент ФБР Роберт Мехью, сотрудничавший с мультимиллионером Говардом Хьюзом и поддерживавший тесные контакты с тогдашним шефом управления безопасности ЦРУ Шеффилдом Эдвардсом. Вместе с Джианканой в деле был замешан другой человек мафии – Джон Роселли, ранее прилично наживавшийся на проституции и игорном бизнесе, процветавшими при Батисте на Кубе. Потом в махинации влезли шеф ФБР Герберт Гувер, известные Роберт и Джон Кеннеди... Многие ли теперь из них живы? Не на это ли намекает хозяин?

Два десятка лет назад он сам, еще ходивший на двух ногах, до страшной автомобильной аварии, сделавшей его калекой, сотрудничал со спецслужбами и вовлек в это студента университета Джеймса Хона, оказав тому покровительство и поддержку. И сейчас, весьма богатый, да что там весьма, просто очень богатый и влиятельный человек, Кристофер Филд являлся связующим звеном между спецслужбами и хозяевами трансконтинентальных корпораций, почему Хон и решился обратиться со своими предложениями именно к нему.

Филд перекатил сигару из одного угла рта в другой и хитро прищурил некогда голубой, а теперь выцветший от старости глаз. Его лицо, с отвисшими щеками, стало удивительно похожим на лицо Черчилля. «Он это знает и подражает кумиру своей молодости», – понял Джеймс.

– Интуиция вас не подводит, – не выпуская изо рта сигары, проворчал Филд, – но... опасная штучка! Понимаете? Интересный ход, хотя далеко не новый. Не удивляйтесь, если я опять произнесу все то же пресловутое «но»! В стране, о которой идет речь в вашем докладе, нет мафии в нашем понимании, и вообще там живет сущий сброд: белые, черные, христиане, мусульмане всех цветов кожи, арабы, китайцы и прочие выходцы из Азии. Считайте меня консерватором, но с мафией всегда работать проще.

Выплюнув изжеванную сигару прямо на пол, он хрипло рассмеялся и откинулся на спинку кресла, разведя в стороны руки, как бы призывая гостя выдвинуть в свою защиту контраргументы.

– Согласен, – осторожно возразил Хон, не замедлив воспользоваться молчаливым разрешением хозяина защитить свои позиции. – Зато там есть другое: например, религиозный фанатизм, национальная рознь между племенами, наемная армия с кастовым офицерским корпусом. Если все четко организовать...

– Да, конечно, – останавливая его, поднял руку Филд, – а вы ознакомились с теми материалами, которые по моей просьбе передали вам? Тогда скажите, почему события развернулись не так, как мы предполагали, после гибели Улафа Пальме или Индиры Ганди? А ведь неплохой был вариант! Надо четче продумать все мелочи, Джеймс, четче! Не все армейские части в стране наемные, не все офицеры из замкнутой касты. И вообще, вспомните, какой шум подняли писаки, пронюхав об учениях НАТО в Риме, где отрабатывался вариант государственного переворота в Греции.

– Способы перекрытия возможной утечки информации предусмотрены, – поджал бледные губы Хон. – Все должно произойти быстро и неожиданно, никто не успеет опомниться. А надежные люди готовы и ждут. Но стоит ли ждать, если президент страны либеральничает, прислушиваясь к речам в парламенте, призывающим к национализации рудников, шахт и нефтепромыслов? Необходимо усиление режима, и потому я решился обеспокоить вас.

Филд поднялся с кресла, прихрамывая подошел к окну и, потянув за шнурок, приподнял штору – сразу же в гостиную ворвались потоки света. Не оборачиваясь, он глухо сказал:

– Хорошо. Но усиление демократии в стране должны оплатить ее собственные налогоплательщики. В принципе, ваш замысел мне импонирует. К сожалению, мы живем в такое время, когда голов больше, чем мыслей, люди становятся удивительно ленивы.

– Вы меня захвалите, – чуть привстал Хон, привычно пригладив ладонью поредевшие на темени светлые волосы.

– Ни в коем случае, – повернулся к нему Филд. – С чего это вы взяли? Ваши предложения еще нуждаются в серьезной доработке, но это не страшно. Главное – есть идея!

– Будет сделано все, чтобы ее поскорее материализовать, – заверил гость. – Мы создадим новый тип демократического государства. Без левых! Им останется место только на кладбище.

Хозяин отошел от окна и, прохромав к бару на колесиках, плеснул в стаканы виски, разбавил его и бросил кубики льда. Пристально наблюдавший за ним гость понял, что Филд принял его идею и теперь поддержка обеспечена, а это так много, если не сказать – почти все.

– Там, кажется, обретается ваш однокурсник, Эдвин Греди? – подавая Хону стакан, поинтересовался Кристофер. – Вы не говорили с ним?

– Нет, он слишком близок к президенту, – кивком поблагодарив хозяина, ответил гость.

– Да, помню, вы, кажется, уже писали мне об этом, – подтвердил Филд, побалтывая в стакане с виски кусок льда. Толстый хрустальный стакан казался маленьким в его огромной лапе, покрытой темным загаром. – Он действительно так заинтересован в укреплении его власти?

– Более чем! Если президент перестанет быть президентом, то Греди банкрот.

– Прелестная деталь, – криво усмехнулся Кристофер. – Когда вы хотите вернуться?

Джеймс слегка наморщил лоб и улыбнулся – его покровитель явно желает продлить свидание, намереваясь вложить в Хона собственные мысли по поводу прочитанного и дать ряд дельных советов. Стоит ли пренебрегать ими?

– Полагал завтра к вечеру, поскольку не хотелось бы настораживать долгим отсутствием тех, кто может мной интересоваться. А так – провел уик-энд и вернулся.

– Тогда у нас есть время, чтобы обсудить некоторые детали и постараться придумать, как избежать ошибок в этой непростой игре...

***

– Меня оболгали! Нагло оболгали! Да иссушит Аллах мозг этих сынов оспы!

Фарид Акбар, бизнесмен китайского происхождения, более известный в ночных кварталах под именем Мензы, возмущенно бросил на стол документы, переданные адвокатом.

Пожилой надзиратель, одетый в помятую форму тюремного ведомства, дремавший на стуле в конце длинного стола, стоявшего в комнате свиданий центральной тюрьмы, приоткрыл глаза. Укрепленная под потолком камера-монитор неслышно повернулась и нацелилась на Мензу фиолетово отсвечивающим объективом. Покосившись на нее, Акбар несколько понизил голос и сказал сидевшему напротив адвокату Барелли:

– Чудовищная ложь! Кто наплел обо мне такое, кто?

– Это запрещено, – зевнув, скучно прогнусавил надзиратель, тоже поглядев на бдительный монитор.

– Извините, – адвокат слегка наклонил в сторону надзирателя напомаженную голову.

– Продолжайте, – милостиво разрешил тюремщик и снова прикрыл глаза.

– Не волнуйтесь, господин Акбар, – улыбнулся Барелли своему подзащитному, – это вредно для вашего здоровья, а у нас впереди процесс.

– Хорошенькое дело, – фыркнул Менза, вытирая потное лицо скомканным носовым платком. Тюрьма Бир, что на арабском означает «колодец», была старой постройки, и в комнате свиданий не предусматривались кондиционеры. Свое прозвание тюрьма получила за глухой двор, похожий на выбитый в красноватой глинистой почве колодец, куда выходило зарешеченное окно комнаты свиданий. Раньше адвоката пропускали прямо в камеру к Акбару, но сейчас нечто изменилось на воле и приходится общаться здесь, в присутствии сонного болвана тюремщика и под неусыпным надзором камеры-монитора. Но что там произошло, что? Как это узнать, на каком лисьем языке говорить, чтобы не вызвать подозрений?

– Хорошенькое дело, не волноваться, – повторил Менза, пряча платок в карман брюк: как отбывающему предварительное заключение, ему разрешалось ходить в собственной одежде. – Дайте сигарету.

Адвокат поглядел на тюремщика. Тот, приоткрыв один глаз, согласно кивнул. Барелли положил перед собой пачку сигарет и дешевую зажигалку, подвинул их через стол к подзащитному. Вторую пачку он щелчком отправил в сторону тюремщика. Она упала, и тому пришлось нагнуться. В этот момент Менза успел вытянуть сигарету, а пачку спрятать в карман.

– Ладно, чего они хотят? – прикурив, он выпустил из ноздрей дым и подмигнул Барелли.

Лицо адвоката осталось абсолютно бесстрастным. Открыв дипломат, он вынул из него папку и зашелестел бумагами.

– Налоговое ведомство имеет сведения, что в вашем казино «Горбатый бык» постоянно скрывали действительную сумму доходов, – держа очки, как лорнет, Барелли пробежал глазами по подчеркнутым синим фломастером строкам.

– Короче, – сложив руки на животе, просипел Менза. – Говорите, чего они хотят?

– Один из свидетелей дал показания, что в казино вложено не менее двухсот тысяч, из которых лично ваших всего десять, а остальные якобы принадлежат отцам темного бизнеса.

– Шакал! – не выдержал подследственный. – Он назвал имена?!

– Об этом запрещено, – вынув изо рта сигарету, сообщил тюремщик.

– Совершенно с вами согласен, – ласково заулыбался Барелли, поправив узел модного галстука и не уточнив, к кому именно обращены его слова. – Теперь юстиция полагает, что «грязные» деньги, полученные на проституции и торговле наркотиками, «отстирывались» в вашем казино.

Менза зажал в зубах фильтр сигареты и оперся руками о скамью. Помолчав, словно переваривая услышанное, он глухо спросил:

– Они хотят судить меня как «прачку»?

– Видимо, дело идет к изменению пунктов обвинения, – складывая бумаги, вздохнул адвокат, – но пока оно прежнее: сокрытие дохода, скупка краденого и сопротивление полиции.

– Что я скупал краденые автомобили, им доказать не удастся, – подзащитный выплюнул окурок на пол и растер его ногой. – Нет, не удастся. А фараонам, когда они ко мне заявились, следовало сразу представиться, а не корчить из себя... В конце концов, я согласен возместить им ущерб. Так и передайте, когда будете в полиции.

– Обязательно, – пряча в замшевый футляр очки, заверил адвокат. – Я уже подготовил необходимые документы и счета фирм, где вы закупали автодетали. Полагаю, что по этому пункту обвинение ничего серьезного противопоставить нашим аргументам не сможет. Не хотелось бы вас огорчать...

– Что еще? – набычился Менза.

– В освобождении вас под залог мне вновь отказано, – глядя в темные, чуть раскосые глаза клиента, медленно сказал Барелли.

– Жаль, – протянул Акбар. – Но чего же они хотят?

– Компетентные лица уполномочили меня сделать вам предложение дать правдивые показания о «стирке» денег.

– Вот как? – Менза начал преувеличенно внимательно рассматривать ногти на руках. – И чего они хотят?

– Показания, а взамен вам...

– Мне ничего не известно по этому поводу, – быстро перебил подследственный адвоката. – Казино открыто на деньги, принадлежащие моей семье. Все?

– На сегодня – да. – Барелли встал и вынул из дипломата несколько блоков американских сигарет. – Господин начальник тюрьмы разрешил передать это моему клиенту.

Тюремщик подошел, подержал каждый блок в руках, словно взвешивая, потом проверил целостность упаковки и молча подвинул их к подследственному. Тот небрежно сунул сигареты под мышку и пошел к решетчатой двери, ведущей во внутренние коридоры тюрьмы. У порога он оглянулся:

– Всего доброго, господин Барелли. Передайте поклоны моей семье. Брат справляется с делами?

– Ему помогает Бэрх, – защелкивая замочки дипломата, откликнулся адвокат.

– Я рад. Передайте и ему привет. Жду вас в среду.

Прежде чем Менза успел перешагнуть порог и скрыться в глубине мрачного тюремного коридора, Барелли окликнул его:

– Подождите! Ваш отказ от дачи показаний окончателен? Может быть, стоит хорошенько подумать, прежде чем отталкивать протянутую руку? Или вы уже все решили, господин Акбар?

– Да, – крикнул Менза. Лязгнула железная решетка двери, и адвокат удовлетворенно усмехнулся.

Дождавшись, пока стихнут шаги подзащитного, он вышел через открывшуюся в противоположном конце комнаты свиданий дверь и, весело насвистывая, пошел к выходу на улицу, где на стоянке жарился под солнцем его «Фольксваген»...

Палец человека, одетого в хорошо пошитый светлый костюм, нажал на кнопку видеомагнитофона, останавливая запись. Сняв наушники, с помощью которых он контролировал уровень звука, человек в светлом костюме бросил их на стол перед офицером тюремной охраны:

– Спасибо, я доволен.

Офицер убрал наушники и поглядел на экран телевизора – комната свиданий была пуста. Но он знал, что это ненадолго: скоро туда приведут нового заключенного, которому разрешено свидание с адвокатом или родственниками.

– Вы довольны записью или их разговором? – подняв глаза на человека в светлом костюме, поинтересовался офицер.

– Всем сразу, – улыбнулся тот.

«Людей из его ведомства никогда не поймешь, – подумал офицер тюремной охраны, – вечно крутят хвостом, как лошадь, отгоняющая оводов». Решив больше ни о чем не расспрашивать, он предложил человеку в светлом костюме сигарету.

– Нужный нам этаж тоже под техникой? – прикуривая, поинтересовался тот.

– Да, – односложно ответил офицер.

– Прекрасно, – снова улыбнулся человек в светлом костюме и вынул из видеомагнитофона кассету с записью свидания Мензы и адвоката Барелли. Положив ее в кейс, захлопнул крышку и покрутил колесико цифрового замка, устанавливая шифр.

– Привет, – игривым жестом руки он попрощался с офицером тюремной охраны и вышел из кабинета.

«Слава Аллаху, наконец-то ушел», – с облегчением вздохнул офицер, наблюдая на экране телевизора, как в комнату свиданий входит одетая в темное женщина и устраивается за столом в ожидании появления того, с кем ей разрешили повидаться. Сверившись со списком, офицер поставил синим карандашом галочку напротив фамилии заключенного, получившего свидание, и пометил время начала записи. Включив аппаратуру, он закинул ноги на край стола и приложился к горлышку бутылки с пепси.

Мерно жужжал кондиционер, загоняя в комнату прохладу, толковали в комнате свиданий о каких-то малозначительных делах, рассказывая о неизвестном офицеру кривом Ахмете, неудачно продавшем верблюда на ярмарке, о дочери старосты, собирающейся выйти замуж за чиновника из близлежащего города, о дальних и ближних родственниках и видах на урожай. Обычная рутина, когда на свидание приходят деревенские жители.

Лениво поглядывая на экран телевизора, по которому время от времени пробегали полосы помех, офицер тюремной охраны подумал, что армейские почему-то всегда недолюбливают полицию, а уж тюремщиков в особенности. Впрочем, полицейские и тюремная охрана отвечают им тем же. Однако, когда имеешь дело с военной контрразведкой, надо прятать свою нелюбовь подальше, чтобы не заработать лишних неприятностей. Поэтому хорошо, что их человек ушел и оставил его одного – так спокойнее, слава Аллаху...

***

Камера Мензы располагалась на втором этаже старой центральной тюрьмы с глухим двором, похожим на колодец в пустыне. На нижних этажах, построенных еще во времена султанов, стены были толще и хорошо защищали от жары, окна камер выходили на высокую внутреннюю стену и на них не ставили наводящие тоску жестяные жалюзи, обычно закрывающие тюремные окна с внешней стороны. Непросвещенные султаны строили тюрьмы без удобств, и потому в конце каждого коридора располагался туалет, оборудованный значительно позже. Туда по очереди выводили заключенных на оправку, и надзиратели не любили дежурить на нижних этажах, предпочитая дежурства на верхних, достроенных уже во времена республики, проявившей заботу о санитарном состоянии мест заключения и предусмотревшей наличие унитаза в каждой камере.

Проходя по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж, Менза немного замедлил шаги и подождал, пока надзиратель поравняется с ним. Молча он сунул ему в руки один блок сигарет. Надзиратель довольно осклабился и похлопал подследственного по плечу, выражая этим свою благодарность и давая понять, что при следующем свидании он вообще не откроет глаз, что бы ни делали сидящие друг напротив друга за длинным столом адвокат и его подзащитный.

Поднявшись по железной лестнице, ступени которой были отполированы сотнями ног до зеркального блеска, Менза остановился у решетки, закрывавшей вход в коридор его блока. Начальник поста охраны достал ключи, и решетка с лязгом отползла в сторону. Второй блок сигарет получил начальник поста охраны, оказавший честь заключенному лично проводить его до камеры.

Как только за Мензой захлопнулась тяжелая, сваренная из толстых прутьев дверь одиночки, он прошаркал к столу, прикрепленному к стене, и сел спиной к входу, обхватив голову руками. Потоптавшись немного в коридоре, начальник поста охраны ушел, не забыв подергать дверь камеры, чтобы проверить – хорошо ли он ее запер.

Едва стихли его шаги, Менза сунул руку в карман и вытянул полученную от адвоката Барелли пачку сигарет. Открыв ее, взял одну сигарету в рот, а другие разложил перед собой, предварительно тщательно ощупав каждую. Потом стянул с картонной коробочки целлофан и изучил его, разгладив ладонью и осмотрев каждый сантиметр. Ничего не обнаружив, Менза грубо выругался и, скомкав обертку, бросил ее на пол.

Теперь наступил черед картонной коробочки – осторожно разодрав ее на части, заключенный увидел тонкий листок папиросной бумаги, исписанный мелким убористым почерком.

Щелкнув зажигалкой, Менза прикурил и прочел записку. Некоторое время он сидел неподвижно, глубоко затягиваясь и напряженно раздумывая, потом поднес к записке огонек зажигалки. Тонкая бумага ярко вспыхнула и быстро сгорела, оставив в его пальцах ломкую полоску серого пепла. Менза растер его и, брезгливо сморщившись, вытер пальцы носовым платком.

Он встал, походил из угла в угол камеры, бормоча ругательства, постоял у окна, выходившего во двор, и наконец услышал долгожданные звуки – по камерам начали разносить пищу.

В общую столовую Менза не ходил – ему разрешали покупать обеды в близлежащем ресторане. Конечно, это обходилось недешево, и он прекрасно понимал, что кормит не только себя, но и дежуривших на этаже надзирателей, однако лучше переплачивать, чем мучиться от болей в желудке и без конца проситься на оправку.

Вскоре подошли к дверям его камеры, и надзиратель открыл замок. Молодой вертлявый уголовник внес судки и поставил их перед Мензой. Тот поманил его пальцем. Настороженно оглянувшись на дверь, уголовник наклонился.

– Кто сегодня дежурит на раздаче? – шепотом спросил Менза.

– Моу из десятой камеры.

– Пусть он после ужина будет в туалете на моем этаже.

Получив за хлопоты сигарету, уголовник угодливо поклонился и вышел.

– Приятного аппетита, – запирая дверь, буркнул дежурный надзиратель.

– Благодарю, – не оборачиваясь ответил Менза, снимая крышки с судков...

***

Более всего этот город нравился Филду с моря, когда корабль подходит к пристани и видишь, как выплывают навстречу тебе ажурные мосты, высокие шпили старых церквей, окруженные зеленью парков белые виллы, а солнце золотит воду спокойной бухты и отражается в окнах многоэтажных отелей и офисов. Пахнет рыбой, пряностями, набегает легкий ветерок, и все кажется осуществимым, простым и ясным, как в юности, когда ты еще молод, здоров, не испытал горечи неудач, не узнал разлук и не набил себе шишек, зарабатывая хлеб насущный в поте лица своего.

Кристофер улыбнулся и, облокотившись на поручни, прикрыл глаза, заставляя себя запомнить вид бухты и города, чтобы потом, когда захочется, вызвать их перед мысленным взором. Наверное, ему следовало бы жить здесь, а не в своем орлином гнезде, выстроенном среди скал на другом берегу моря. Этот город и бухта с лазурной водой, блещущей под солнцем, постоянно зовут и манят его к себе, и иногда просто нет сил противиться их зову. Поэтому, когда последовало предложение назначить встречу именно здесь, он даже обрадовался – еще одно свидание с городом юности, еще одна встреча, но не с человеком, а с бухтой, небом над ней, белыми виллами на берегу и старыми церквами...

Секретарь вынес из каюты чемодан – лайнер уже подошел к пристани и спустили трап. Сохраняя на лице довольную улыбку, Филд заторопился сойти на берег, подумав, что жить здесь он все равно бы не стал, – шумно, многолюдно, разноязыкая толпа туристов, днем и ночью шляющихся по улицам и щелкающих затворами фотоаппаратов, пронзительные голоса уличных торговцев, лавки турок, греков, албанцев, французов, негров, узкие улочки, мощенные каменными плитами, старые кабачки и люди, люди, люди. В его возрасте и с его прошлым лучше жить в уединении, под надежной охраной натренированных парней, готовых за деньги лезть хоть дьяволу в пасть, самому распоряжаться на собственной территории и принимать кого и когда захочешь.

Если сколотил состояние на торговле оружием, то приходится поберечься. Не так давно под колесами стокгольмской подземки погиб инспектор по военным материалам Карл-Фредерик Алгернон. Поневоле задумаешься – а не столкнули ли его туда умышленно? Алгернон был одной из главных фигур по расследованию дела о незаконных поставках шведским военным концерном «Бофорс» оружия на Средний Восток, и в частности в Иран. В связи с этим столичная газета «Свенска дагбладет» писала: существует ли связь между убийством Улафа Пальме и гибелью К.Ф. Алгернона? Ведь во время расследования дела «Бофорс» руководство концерна сообщило, что как Пальме, так и бывший инспектор по военным материалам, предшественник Алгернона, были прекрасно информированы о деятельности концерна.

Кристофер слишком хорошо знал цену случайностям – чего бы это вдруг инспектора занесло в метро? Нет, уж лучше сидеть на своей вилле в скалах.

Автомобиль подали прямо к трапу. Усевшись на заднее сиденье, Филд поправил складку на брюках и, чуть наклонившись к уху секретаря, устроившегося рядом с водителем, негромко сказал:

– Проедемся по городу. Я давно не бывал здесь.

Откинувшись на мягкую, обтянутую бордовой кожей спинку сиденья, он смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, парки, толпы туристов – все почти так же, как во времена его юности, только сам он уже не тот, да, далеко не тот.

Секретарь, внимательно следивший за выражением лица шефа в зеркальце, заметил слабый жест руки и приказал шоферу:

– Остановите здесь, Бэн.

Филд вылез из машины и, задрав голову, прислушался – в воздухе, напоенном ароматами моря и цветов, медленно плыл басовитый звук колокола – на звоннице зажатой между небоскребов церкви Троицы били к обедне.

– Я, пожалуй, зайду, – не оборачиваясь, бросил Филд секретарю. – Подождите меня здесь.

Прихрамывая больше обычного, он медленно пошел по каменным плитам тротуара к храму. Колокол бил гулко и печально, фигурка звонаря, всем телом налегавшего на веревки, казалась маленькой и не имеющей никакого отношения к величественным звукам.

«Как многое сумел создать человек, – толкнув дверь церкви, подумал Кристофер, – и как мало мы оставляем ему места среди им же созданного».

Филд любил бывать в храмах, хотя никогда не был верующим. Просто его привлекала возможность спокойно посидеть на скамье, сработанной неизвестным мастером из старого темного дерева, поразмышлять в тишине, уединившись там, где теперь бывает мало людей, а если они и приходят, то каждый погружен в общение со Всевышним, и никому ни до кого нет дела – все говорят с Богом. Как не ценить подобное одиночество среди людей, хотя оно и кратковременно? В такие моменты рядом нет ни секретаря, ни жены, ни детей, ни внуков, ни партнеров по бизнесу, ни биржевых дельцов, ни еще черт знает кого, проходящего по твоей жизни мимолетной тенью, но крадущего время, силы и одиночество.

Придержав покрытое благородным налетом зеленоватой патины бронзовое кольцо двери, чтобы оно не стукнуло, нарушая тишину храма, Кристофер переступил порог и огляделся – длинные ряды скамей, тусклое золото алтаря, расписанный библейскими сюжетами высокий потолок. После яркого света улицы здесь кажется немного сумрачно и прохладно.

Служба уже началась. Впереди, ближе к алтарю, сидели на скамьях несколько пожилых мужчин и женщин, а в середине устроился представительный джентльмен с розовой лысиной, обрамленной аккуратно подстриженными седыми волосами, чуть вьющимися на концах.

Подойдя к скамье, на которой устроился джентльмен, Кристофер уселся рядом, положив перед собой шляпу и перчатки. Лысый покосился на соседа и разлепил бледные губы:

– Здесь все говорят с Богом и никто не помешает поговорить нам с вами.

– Я слушаю, – прошелестел Филд.

– Нам нравятся ваши предложения по дальнейшему развитию демократии в известной стране. В случае удачи могу предложить вам пост вице-президента компании по разработке недр. Там весьма большие запасы полезных ископаемых.

– Понимаю, – заверил Филд.

– Подумайте, как выкручиваться в случае неудачи, – перекрестившись, шепнул лысый. – Она не должна быть связана с вашим именем и тем более с теми, кого я представляю. Иначе мы не сможем оказывать вам поддержку. Флот будет готов выйти к берегам известной страны в назначенное время.

– Я все сделаю, – чуть не задохнулся Филд, услышав о флоте. Нет, не зря он начал игру, не зря, если в нее готовы вступить столь могущественные силы.

– Финансовые круги, уполномочившие меня на переговоры, заинтересованы только в удаче! – многозначительно произнес джентльмен, поднимаясь со скамьи. – Задержитесь здесь немного. Желаю вам приятного одиночества.

Чуть кивнув на прощание, он тихо пошел к выходу. Кристофер не решился проводить его даже взглядом – он уставился на свои руки с набухшими венами, лежавшие на коленях. Сколько же он не спал? Почти двое суток. Теперь это для него тяжеловато, не то что в молодости, но зато какими семимильными шагами двинулось вперед дело! Присвоенный им замысел Хона получил одобрение сильных мира сего.

Вдруг вспомнилось, как он нашел Джеймса, – один из добрых приятелей, преподававших в университете, рассказал ему о студенте, весьма необычно проявившем себя на психологическом тестировании. Тогда увлекались тестированием по всякому поводу и без повода, считая его чуть ли не универсальным средством. И вот, в предложенном студентам тесте необходимо было сгруппировать по отдельности названия экзотических птиц и животных, а у студента Хона в одной группе неожиданно оказались соловей и бегемот! На недоуменный вопрос преподавателя Джеймс ответил, что можно подойти к группировке по иным признакам, поскольку они жестко не запрограммированы, а только подразумеваются. Тогда эти слова должны быть в одной группе, поскольку в каждом из них по семь букв. Потом заинтересовавший преподавателя студент объединил в одну группу ложку и шкаф, объяснив, что оба эти предмета являются емкостями, только разного рода...

Приятель рассказывал о студенте со смехом, но Филд насторожился и осторожненько навел справки – его натренированный мозг профессионального разведчика и дельца сразу уловил неадекватность решений, предложенных студентом. Черт с ними, с университетскими профессорами – у них свое мнение, а у него свое, и если парень не псих, то к нему следует приглядеться повнимательнее. И Филд пригляделся...

– Подайте на нужды храма.

Кристофер поднял голову – рядом стоял мальчик-служка, держа в руках кружку для пожертвований. Мальчик был бледненький, бедно одетый, стриженный в кружок.

Филд достал бумажник и, немного поколебавшись, вынул из него десятидолларовую купюру. Сложив ее вчетверо, пропихнул в щель кружки.

– Да вознаградит вас Господь, – чуть не в пояс поклонился ему служка.

«Это было бы действительно неплохо», – подумал Кристофер, выходя на улицу, к терпеливо ожидавшему его автомобилю...

***

Днем ночные кварталы погружены в сон, особенно если время обеда еще не наступило. После полудня раздается шум грузовиков, завозящих продукты в бары, казино и рестораны, звенят бутылки в ящиках, включают плиты на кухнях, протираются салфетками стаканы и рюмки, покрываются чистые скатерти на столы, просыпаются уставшие за ночь проститутки и лениво переговариваются с товарками, привычно произнося портовые ругательства ненакрашенными губами и перебирая свой нехитрый гардероб, чтобы выбрать платье, в котором они с наступлением сумерек выйдут на охоту за клиентами. Дремотно, жарко, пыльно, только пробежит, поджав хвост, бродячая собака или пропылит тележка зеленщика, торопящегося домой на стареньком мотороллере.

После обеда приходят официанты, бармены и, последними, появляются помятые, не успевшие отоспаться крупье – скоро им предстоит бегать из кухни в зал и обратно, отмерять в рюмки и стаканы спиртное, подавать горячие блюда и прохладительные напитки, запускать рулетку и сгребать лопаточкой жетоны с игорного стола. Успевшие промочить горло, перекусить и переругаться между собой проститутки садятся перед зеркалами, умело нанося на лицо румяна и подводя глаза; вздыхая всовывают отекшие ноги в тесные туфли бандерши публичных домов, скрывающихся под вывесками секс-баров и ресторанов; крупье натягивают пропотевшие под мышками фраки и припудривают мешки под воспаленными глазами, а хозяева заведений или их управляющие обходят свои владения, проверяя, все ли готово к приему гостей, – скоро наступит время сиреневых сумерек, зажгутся огни реклам и начнется очередная ночь работы: зазвенят бокалы, солидно будут вещать за игорными столами крупье: «Ставок больше нет», загремит музыка, закружатся танцовщицы, диск-жокеи в дансингах сменят одну пластинку на другую, смешаются в единый многоголосый шум хриплый смех продажных женщин, клятвы в вечной любви, проклятия, пьяное бормотание и слезливые жалобы проигравшихся в пух и прах. Начнется ночь легкой любви, азарта, пропитых денег, проигранных состояний, жестоких драк, горячечной торопливости наслаждений...

Управляющий казино «Горбатый бык» Бэрх подписал счета и отпустил помощника. Взяв бумаги, тот хотел уйти, но в этот момент дверь распахнулась и в кабинет вошли двое крепких парней с юркими глазами.

– В чем дело? – недовольно поднял голову Бэрх.

– Поговорим без свидетелей, – садясь в кресло у стола и небрежно закидывая ногу на ногу, бросил один из парней.

– Давай проваливай, – подтолкнул к выходу помощника управляющего второй незваный гость. Тот, испуганно оглядываясь на Бэрха, выскользнул за дверь.

– В чем дело? – повторил Бэрх, мучительно сожалея, что он безоружен: его любимая «беретта» осталась на полке платяного шкафа. Подписав счета, он намеревался подняться к себе, переодеться и спуститься вниз, чтобы пообедать и проверить, все ли готово к приему гостей, а тут вдруг появились эти. Дьявол бы их побрал! Когда работаешь в ночных кварталах, никогда нельзя давать себя застигнуть врасплох. Кто тут только не шляется, начиная с полиции и кончая мелкими уголовниками, рыщущими в надежде поживиться. Однако на полицейских незваные гости не похожи.

– Я же сказал, надо поговорить, – устроившийся в кресле нахально открыл стоявшую перед Бэрхом шкатулку и взял из нее сигарету.

Бычья шея Бэрха побагровела, а тяжелые кулаки сами собой сжались – пусть он безоружен, но тем не менее сейчас покажет наглецам, с кем они имеют дело.

– Не нервничай! – прикрикнул стоявший у дверей, но Бэрх не обратил на предупреждение никакого внимания.

– Пошли вон! – заревел он, поднимаясь из-за стола. – Не то я выкину вас за шиворот, как блудливых котят!

– Спокойнее, – направив на управляющего револьвер, приказал сидевший у стола.

Покосившись на ствол, Бэрх плюхнулся на стул, чувствуя, как потекли по шее и дальше, по хребту, капли холодного пота – влип! Догадается ли помощник позвать вышибалу – испанца Санчо?

– Не делай резких движений, – предупредил сидевший у стола, – у моей игрушки легкий спуск.

– Нам нужны отчеты, – отходя от двери, сказал второй. – Только не липовые, а настоящие. Отцы хотят знать, сколько вы украли у них со своим хозяином. Ты понял?

– Понял, – буркнул Бэрх. Дело, похоже, обойдется без кровопролития, но зато приобретает более серьезный оборот, чем при тривиальном грабеже: с отцами мафии, прибравшими к рукам город, шутки плохи. Тут и оставленная наверху «беретта» не поможет. Надо как-то выкручиваться.

– У меня их нет, – тоскливо глядя на мигающие цифры электронных часов на стене, промямлил он. – Все у хозяина, а где он парится, вам должно быть известно.

– Известно, – подтвердил сидевший у стола. – Но отцы не могут ждать, пока твой вонючий китаец отмотает срок. Бизнес есть бизнес.

– Но у меня их нет! – в отчаянии простонал Бэрх. – Где я их возьму, если у меня нет?!

– Врешь! – второй шагнул вперед и ударил Бэрха по зубам. Голова управляющего дернулась, из разбитой губы закапала кровь, пачкая белую, накрахмаленную рубаху. О, как бы он ответил ударом на удар этому хлыщу, не будь за его спиной могущественных отцов темного бизнеса! Но если сейчас разоружить и отделать двух молодчиков, то следом, возможно сегодня же, появятся другие и тогда разговор пойдет уже иной. Могут разгромить и поджечь казино, а то и самого подвесят над мангалом и начнут прижаривать пятки. А куда деваться? Слиняешь, никто не помилует – ни хозяин, ни полиция, ни отцы темного бизнеса. Для всех ты станешь изгоем и предателем.

– Зачем мне обманывать? – прижав руки к груди, заскулил Бэрх.

– Смотри, – пригрозил сидевший у стола, – мы все проверим. Отцы добьются, чтобы твоего китайца выпустили под залог, и тогда...

Распахнулась дверь и в кабинет вошел улыбающийся адвокат Барелли. Увидев кровь на губе Бэрха и двух незнакомых парней, он сунул руку под пиджак, нащупывая рукоять оружия.

– Что тут происходит?

– А-а, господин адвокат, – обернулся драчливый бандит и издевательски ухмыльнулся. – Ничего особенного, не извольте беспокоиться, мы уже уходим.

– Запомни, что тебе сказали, – поднялся с кресла второй, – придется все отдать с процентами, так и передай китайцу.

– Доброго здоровья, господин адвокат, – шутовски раскланялся ударивший Бэрха бандит, пропуская приятеля вперед.

Хлопнула дверь, глухо простучали по полу коридора каблуки, а через минуту под окнами прошумела отъехавшая машина.

– У тебя разбита губа, – сказал Барелли.

– Знаю, – мрачно откликнулся Бэрх.

Открыв ящик стола, он вытащил из него початую бутылку виски и, не предлагая гостю, запрокинул ее над широко открытым ртом. Отпив добрую половину, опустил бутылку и уставился на адвоката тяжелым взглядом.

– Ты его видел?

– Да, – прикуривая, ответил тот.

– Передал?

– Да. Нам что, пора сматываться? – стряхивая пепел прямо на пол, поинтересовался Барелли.

Бэрх снова глотнул из бутылки и, обтерев губы тыльной стороной ладони, проворчал:

– Поганое дело... Отцы пронюхали, что мы их водили за нос, и начали свое расследование.

– Это похуже юстиции и полиции вместе взятых, – нервно заходил по кабинету адвокат.

– Не мечись, – остановил его управляющий, – сейчас, если Мензу освободят под залог, за нас не дадут и ломаного гроша. Они вытряхнут из него все!

– Но ему нельзя оставаться в тюрьме, – оперся руками о край стола Барелли, глядя прямо в маленькие злые глазки Бэрха. – Там его тоже достанут. На деньги, которые у нас есть, можно сделать все, что угодно, понял? Главное, чтобы ты был готов за сутки до его освобождения. У тебя есть план города?

Управляющий молча вынул из ящика стола туристическую схему. Склонившись, адвокат провел над паутиной улочек горящей сигаретой, используя ее, как указку:

– Все надо точно рассчитать... Смотри, вот так его повезут, а тут будешь ждать ты!

На перекрестье улиц, указанное Барелли, упала капля крови из разбитой губы Бэрха. Он небрежно смахнул ее толстым пальцем.

– Нам сообщат?

– Да, – выпрямился адвокат, – я нашел наконец надежный канал связи с тюрьмой...

***

Тюрьму Бир «держал» Менза. Ни одно событие в ее стенах не могло пройти мимо него, будь то подпольная торговля всякой всячиной, добывание наркотиков, разбор споров, возникающих между различными группировками уголовников, или сбор податей в «черную кассу», поскольку все в тюрьме решали деньги – за них покупались различные блага, послабления режима и определялось, в зависимости от ранга заключенного в тюремной иерархии, право пользования лекарствами и передачами с воли. Деньги, драки, наркотики, прелюбодеяния, свобода передвижения внутри тюрьмы, назначение на различные должности, исполняемые заключенными, – типа уборщиков и разносчиков пищи – за всем этим незримой тенью стояла плотная фигура Мензы.

Тюрьму он прибрал к рукам практически сразу после вынужденного переселения из ночного квартала в одиночную камеру. Возражать ему не пытались – слишком серьезные силы стояли за спиной китайца, принявшего арабское имя. Пусть поддерживавшие его люди не сидели здесь, в провонявших потом, дешевым табаком, нечистотами и дезинфекцией камерах, но по их приказу, отданному на воле, некто мог специально сесть в тюрьму и удавить ослушника. Впрочем, это могли сделать и по приказу Мензы – за сигареты, жратву, спиртное, наркотики, за право верховодить в камере или на галерее этажа тюремного блока. Недаром же сам господин начальник тюрьмы время от времени наведывался в камеру сидящего под следствием владельца казино, двух авторемонтных предприятий и транспортной конторы или вызывал его к себе в кабинет, где угощал чашечкой хорошего кофе, – сегодня Менза, то есть господин Фарид Акбар, сидит в тюрьме. А завтра? Кто знает, будущее ведает только Аллах, и оно лишь в его воле...

Поэтому после ужина, тощий, похожий на нахохлившуюся птицу Моу, отбывавший срок за торговлю наркотиками и контрабанду, заторопился выполнить переданное ему приказание и уже с полчаса парился в туалете второго этажа. Парился в буквальном смысле – чтобы заключенные не засиживались на унитазах, в тюремных туалетах на всю мощь работали калориферы парового отопления, создавая почти непереносимую жару. Сняв одежду и оставшись в одних грязных плавках, Моу пристроился поближе к вентиляционному отверстию и терпеливо ждал, обливаясь потом. Ослушаться полученного приказа-приглашения он не решился, хотя по тюрьме уже полз шепоток, что счастливая звезда китайца меркнет и готова закатиться, но пока Менза еще в силе и здоров, как рыба, а Моу страстно желал для себя того же.

Вскоре его терпение было вознаграждено – хлопнула разболтанная дверь и появился хмурый Менза. Спустив брюки, он взгромоздился на унитаз и дал пристроившемуся рядом Моу сигарету:

– Что нового?

– Всякое болтают, – прикуривая, уклонился от прямого ответа уголовник. – Правда, что в парламенте опять хотели протянуть закон о принудительном использовании заключенных на работах?

– Дурак, – незлобиво усмехнулся китаец. – Хотели... Провалили этот закон. И так полно безработных.

– Плохо, – показал в улыбке гнилые зубы Моу. – Господа парламентарии не подумали о тех, кто сидит в тюряге. Здесь и так мало развлечений, а они нас лишили еще одного.

– Слушай, – поманил его поближе к себе Менза, – благодаря мне ты шастаешь по всем блокам. Надо отработать. Завтра придет монах-католик, посещающий христиан. Тебе придется увидеться с ним и сделать так, чтобы он зашел ко мне.

Моу кивнул и преданно осклабился.

– И смотри, чтобы никто!..

Уголовник скорчил обиженную гримасу и остановил хотевшего надеть брюки китайца:

– Мне не хотелось огорчать вас...

– Что такое? – насторожился Менза, бросив взгляд на дверь.

– Ходят слухи, что вами недовольны на воле.

– Точнее, – прошипел Менза. – Что именно говорят?

– Говорят, что вы утаивали часть денег при «стирке», – решившись, выдохнул Моу.

«Проклятый адвокат, – мелькнуло в мозгу китайца, – хотя, при чем тут он? Здесь свои новости, а перекрыть все каналы связи с волей еще никому не удавалось. Значит, уже просочилось и сюда».

– Кто сказал? – жесткие пальцы Мензы ухватили скользкое от пота плечо Моу. – Кто?!

– Баглан, – морщясь от боли, но не решаясь высвободиться, ответил тот.

– Ага, бывший главарь шайки вымогателей? – хищно ощерился Менза, к облегчению уголовника выпустив его плечо.

– Да, и еще он говорил, что вы больше не можете «держать» тюрьму.

«Значит, он знает точно, – подумал Менза. – Кто же продал меня на воле? Или, может быть, кого-то выпотрошили? Свои не юстиция, не помилуют, а если промедлю, удавят».

– Вот даже как, – китаец протянул Моу оставшиеся в пачке сигареты. – Бери. Ну, говори дальше, говори, я слушаю.

– Баглан хочет показать это всем, – зажав в кулаке сигареты, шепнул уголовник.

– Когда?

– Скорее всего, на прогулке.

Менза задумался, вытирая градом катившийся пот. Он уже пожалел, что сразу не разделся по примеру Моу, но теперь делать это уже поздно – и так насквозь мокрый, проще потом вымыться из кувшина в камере и сменить белье. К тому же, раздеваться сейчас – значит потерять время, а терпение начальника поста охраны тоже не безгранично.

– Плохо, – наконец выдавил он, – его выводят, когда гуляет больше чужих или новеньких. Вот падаль, нашел момент! На кого в его смене, выходящей на прогулку, я могу рассчитывать?

– Ну, несколько ваших людей, – протянул в раздумье Моу. – А еще?.. Есть там кое-кто, кому не нравится Баглан.

– Имена? – потребовал Менза. – Что они из себя представляют? И можно ли на них действительно положиться? Свара будет нешуточная.

– С ним выводят политических. Террористов, бывших военных, участвовавших в заговоре...

– Это когда было? – недоверчиво усмехнулся китаец. – Десяток лет прошло, неужели еще сидят?

– Да, – подтвердил уголовник, – сидят. Один ходит на и прогулку в смене Баглана. Говорят, бывший парашютист, офицер, приговорен пожизненно. Его многие знают, сильный человек.

– Заговорщик, – презрительно скривил губы китаец.

– Рассказывают, он состоял в подпольной организации армейских офицеров. Наверное, воображал себя новым Насером, да их кто-то вовремя предал. Есть и другие, из противников власти.

– А этот военный, – заинтересовался Менза, – почему же президент не помиловал его? Власть сменилась, и если он был против прежнего режима, то должен стать другом настоящему? Не знаешь?

– Нет, – отрицательно помотал головой Моу, – не знаю. Слышал, он мечтает узнать, кто предал организацию.

– Зачем? – удивился китаец, непослушными пальцами расстегивая на груди рубашку. Она намокла от пота, и пуговицы с трудом пролезали в петли. – Хочет мстить?

– Болтают, что он прекрасный стрелок, – беззвучно посмеялся уголовник. – Наши его не трогают, как и других пожизненно приговоренных. Вы же знаете, их принято уважать.

Менза кивнул – это ему хорошо известно: во всех тюрьмах с уважением относятся к тем, кто принужден провести в их стенах всю оставшуюся жизнь и будет потом покоиться на тюремном кладбище.

– Надо позаботиться, чтобы этот вояка и другие политики не остались в стороне, когда начнется заваруха. Не забудь!

Менза подтянул брюки и поплелся к выходу – невыносимая жара в туалете его доконала и хотелось глотнуть прохладного воздуха коридора, казавшегося чистым после туалетных запахов.

Возвращаясь в камеру, он думал о Бэрхе – его управляющий ловкий человек, способный на многое, и сейчас, как никогда, хозяин нуждался в его услугах и помощи. Моу сделает все, что ему велено, – в этом можно не сомневаться, а вот что произошло на воле? Отцы темного бизнеса нечто нащупали, ведя собственные бухгалтерские учеты, или им кто-то настучал на Мензу? Впрочем, не все ли равно теперь, когда им известно, что он утаивал часть дохода, обманывая не только налоговое ведомство, но и отцов, скрытно финансирующих его предприятия?

Конечно, нет сомнений, что сначала они попытаются точно выяснить – сколько Менза у них украл? И у тех и у других. Да, именно украл, нечего перед самим собой стесняться. Но на выяснение потребуется определенное время, расходы, организационная суета – ничего не делается в единый миг. Барелли в записке сообщил, что те и другие силы подбираются к людям Мензы, начинают трясти их. Скоро доберутся и до брата, а тот слабак, не выдержит натиска, испугается, начнет разматываться, выбалтывая коммерческие тайны. Так, по частям, восстановят картину хищения: что-то узнают от брата, пусть он знает далеко не все, что-то расскажут другие, а толковым людям достаточно лишь намека, чтобы уцепиться. И следствие, начатое отцами темного бизнеса, не в пример страшнее, чем полицейское и судебное.

Когда установят сумму, то захотят получить ее обратно, соответственно, с процентами. И пока из него не вышибут деньги, можно надеяться на жизнь. Но кто знает, как начнут развиваться события? Ведь стоит только кому-то поджарить пятки, – а перед этим не остановятся, – как следствие, проводимое отцами темного бизнеса, быстро двинется вперед.

Деньги отдавать нельзя – в этом он абсолютно уверен. Пока они у него – он жив! Они являют собой хотя и слабую, но гарантию сохранения жизни, поскольку никто, кроме него, не знает, где они. С другой стороны, – что значат эти жалкие гроши для отцов темного бизнеса?

Отцы могут отдать приказ прибить Мензу в назидание другим. Первый сигнал уже есть – поползли слухи по тюрьме и Баглан хочет взять ее в свои руки. Сам хочет или ему подсказали сделать это?

Лучше всего, конечно, вырваться отсюда и исчезнуть вместе с деньгами. Но приходится ждать и надеяться, надеяться и ждать, как бы тяжело ни было оттого, что ты ничего не можешь предпринять, находясь взаперти.

Войдя в камеру, Менза начал ходить по ней из угла в угол, прикидывая в уме различные варианты, но сосредоточиться мешал надсадный вой. Где-то внизу, в подвальном карцере, кричал подвешенный к потолку за браслеты, надетые на вывернутые назад руки, провинившийся уголовник.

Не выдержав, Менза повалился на койку и накрыл голову тощей подушкой...

***

Офицер тюремной охраны выключил запись и снял наушники – разговор подследственного Фарида Акбара с заключенным Мустафой Сайдом по кличке Моу, произошедший в туалете второго этажа четвертого блока тюрьмы, теперь на кассете.

Закурив, офицер сделал пометку в служебном блокноте, чтобы на вечернем совещании не забыть доложить господину начальнику тюрьмы о затеваемых уголовниками сведениях счетов. Откинувшись на спинку кресла, он подумал, что уголовникам мало своих дел, они пытаются впутать в них и политических. Впрочем, если призадуматься, то это неплохо – пусть намнут друг другу бока и повыбьют дурь из голов.

Долгий, животный вой наказанного уголовника, доносившийся из расположенного в подвале карцера, начал действовать дежурному офицеру на нервы – в конце концов, уже вечер и хочется немного расслабиться. Офицер встал и приоткрыл дверь:

– Сержант! Скажите, чтобы крикуну дали пару раз дубинкой по затылку. Пусть висит молча. Надоел!..

***

Ночью запись разговора Фарида Акбара и Мустафы Сайды прослушал человек в светлом костюме – копия записи была получена от начальника центральной тюрьмы. Когда отзвучали голоса заключенных, второй человек, присутствовавший при прослушивании, сказал:

– Пока все идет как запланировано. Завтра они устроят сведение счетов. Предупредите начальника тюрьмы, чтобы они не вмешивались в это дело до нашего распоряжения. Пусть ситуация развивается естественным путем.

Слушая его, человек в светлом костюме почтительно стоял и согласно кивал.

– Кстати, – прищелкнул пальцами говоривший, – вы уверены, что будет достигнут нужный результат?

– Абсолютно уверен, – чуть поклонился человек в светлом костюме, – потому что на прогулку должны вывести именно тех, кто нам нужен...

***

Вилла «Джулия», облюбованная Джеймсом Хоном для своей резиденции, располагалась в уютном пригороде – тихом, зеленом, удаленном от шумного центра, базаров и провонявшего рыбой порта.

Греди всегда завидовал способностям Хона и его умению везде устраиваться с удобствами – даже временное жилье тот умудрялся превратить в комфортабельные апартаменты. Приехав сюда работать в качестве представителя международного благотворительного фонда по развитию образования, Джеймс быстренько подыскал приличное гнездышко.

Сейчас, рассматривая обстановку библиотеки виллы в ожидании появления пригласившего его хозяина, Эдвин вновь думал о том, как же удается Хону все так ловко и быстро устраивать? Прожил тут не более двух лет, а дом и сад выглядят так, словно здесь родилось и состарилось не одно поколение Хонов, передавая друг другу по наследству не только деньги, но и склонность к комфорту и устоявшиеся привычки.

– Привет, – вошедший Джеймс протянул старому приятелю обе руки и увлек его к сервированному для чая столику.

Темнокожий слуга вкатил еще один столик, поднял туго накрахмаленную салфетку и, взяв стоявший под ней фарфоровый чайник, разлил ароматный напиток по чашкам. Эдвин попробовал – чай отдавал мятой и незнакомыми травами.

– Неплохо устроился, – дождавшись, пока выйдет слуга, сказал Греди, прикидывая, зачем он вдруг понадобился Хону. Что того побудило пригласить его на виллу? Виделись время от времени, обменивались ничего не значащими фразами, пару раз посидели в баре, вспоминая университет. Честно говоря, Эдвин ждал, что Джеймс, хорошо осведомленный о его близости к президенту, обратится с какими-нибудь просьбами или проектами, но Хон ни словом не обмолвился о делах. Может быть, он решил это сделать сейчас, так сказать, на своем поле?

– Стараюсь, – предлагая гостю печенье, улыбнулся Джеймс, и Греди подумал, что, может быть, он зря мучается раздумьями и во всем видит желание других получить выгоду. Вот, сидит напротив старый добрый приятель, с которым во времена юности выпита не одна бутылка и с которым не раз вместе ходили в дансинг. Стоит ли забивать себе голову? Не лучше ли просто поболтать с добрым стариной Хоном и отправиться восвояси?

– Как ты оцениваешь складывающуюся здесь обстановку, Эдвин? – неожиданно спросил Джеймс.

– В развитии или в настоящий момент? – попытался отшутиться Греди. – И что именно ты имеешь в виду: политическую ситуацию или...

– Все сразу, дорогой Эдвин, все сразу. Ты оказался дальновиднее меня и еще в университете завел тесную дружбу со скромным юношей, со временем сделавшим здесь головокружительную карьеру и занявшим президентский дворец. Не секрет, по крайней мере для меня, что ты его теневой советник, поэтому то, что скрыто от других, для тебя явно.

Греди ненадолго задумался – что именно интересует Хона и насколько можно с ним быть откровенным? Много воды утекло с тех пор, когда они вместе ходили на танцульки, а про Джеймса общие знакомые болтали разное, в том числе поговаривали, что он связан с тайными службами. Так это или нет, никто точно сказать не мог, но все же...

– Мои отношения с президентом не совсем таковы, как это представляется со стороны, – осторожно, словно пробуя перед собой готовую разверзнуться почву, начал Эдвин. – Однако... Если говорить об экономике, следует начать с нефтяного бума, приведшего к весьма однобокому развитию промышленности, опирающейся преимущественно на нефтедобычу. Традиционные отрасли после этого пришли в некоторый упадок, зато укрепились позиции государственного капитала, а быстрое обогащение местных предпринимателей и земельных собственников позволило ускорить процесс ломки ряда феодальных наслоений. Но ты не сказал, отчего вдруг тебя так заинтересовало экономическое и политическое положение? Разве оно имеет непосредственное отношение к фонду, который ты представляешь?

– Фонд? – попыхивая сигарой, усмехнулся Хон. – Хорошо, но не слишком денежно, а я обожаю комфорт.

– Значит, у тебя есть еще одно занятие? – с интересом взглянул на приятеля Греди. Неужели правда, что болтали про Джеймса?

– Да, – выпустив струю синеватого дыма в потолок, спокойно ответил Хон. – Есть. Я оказываю услуги в качестве консультанта ряду компаний, имеющих собственные банки. Кстати, здесь тоже есть отток капитала?

– Преимущественно в банки Швейцарии и островов Карибского бассейна, где вкладчикам предоставляются наибольшие юридические и финансовые льготы, – вздохнул Греди. Какой-то странный у них разговор, словно Хон постоянно ходит вокруг чего-то, не решаясь взять быка за рога.

– Кроме того, местные промышленники вкладывают значительные средства в крупные финансовые, ипотечные и промышленные компании Штатов? Не так ли? И в то же время жаждут освободиться от них, заводя речь о «зависимом партнерстве»?

– Вот видишь, Джеймс, ты все знаешь не хуже меня, – облегченно рассмеялся Эдвин и чуть прищурился, поглядев на часы. – А может быть, даже лучше?

– Торопишься? – перехватив его взгляд, улыбнулся Хон. – Не спеши. Слышал новость? В Объединенных Арабских Эмиратах объявлено о банкротстве нескольких банков по причине финансовых неурядиц. Пострадали и крупные промышленники. А не так давно разразился скандал на бирже ценных бумаг в Кувейте: десятки тысяч держателей акций в мгновение стали нищими. И в Бахрейне на бирже курс нефтяных акций упал почти на семьдесят пунктов.

Джеймс встал и, неслышно ступая, прошелся по устилавшему пол библиотеки ковру. Остановившись сзади стула Греди, он оперся об его спинку руками и наклонился к уху Эдвина:

– Парламент обсуждал вопрос о резком сокращении ассигнований на ранее запланированные проекты. Понимаешь, что это значит?

Греди молча кивнул – ушлый Хон все-таки не зря завел разговор и сумел нащупать больное место. Но что ему на самом деле надо, что?! Не спасет же он его от призрака банкротства.

– Есть возможность не оставить семью без средств, – вкрадчиво прошелестел над ухом Греди голос Хона.

– Какой? – решив нырнуть в этот омут, откликнулся Эдвин.

– Пример клана Саудидов, правящих в Аравии. – Джеймс присел рядом с его стулом на корточки и снизу заглянул в лицо приятеля. – Через фигуру короля они сосредоточили в своих руках всю полноту законодательной, исполнительной и судебной власти, ибо, как известно, Саудовская Аравия – абсолютная монархия!

Греди скосил глаза вниз – Хон загадочно и маняще улыбался.

– Да, но они все же привлекают к управлению страной технократию, – вяло попытался возразить Эдвин.

– А-а, – небрежно махнул рукой Джеймс, – это лишь упрочивает узы, связывающие партнеров.

– Но здесь действует конституция. И потом...

– Вот именно, потом! Потом ее можно приостановить, ну, скажем, на некоторое время, как это обычно делали в Латинской Америке, или отменить совсем.

Хон выпрямился и победно посмотрел на Греди. Тот отвел глаза в сторону и сделал еще одну попытку сыграть в непонимание:

– Я пока не совсем, так сказать, о чем...

– Как «о чем»? – удивился Джеймс, бросив в пепельницу окурок сигары. – О короле, диктаторе, если тебе больше нравится, императоре или «отце нации». В конце концов, о президенте с неограниченными полномочиями на неограниченный срок. Если такая фигура отыщется, а я полагаю, что она обязательно отыщется, и встанет у кормила власти, все вопросы отпадут.

– И... такая фигура уже есть? – после некоторой паузы тихо спросил Греди.

– Конечно, Эдвин!

– Ты можешь назвать мне этого человека? – Греди в упор взглянул в глаза Хона.

– Да. Это твой друг, президент!

– Бог мой! – вымученно улыбнулся Эдвин, но улыбка получилась кривой и жалкой. – Я никогда бы не подумал.

– Зато хорошо подумали те, чьи интересы я здесь представляю, – отрезал Хон. – Насчет своего патрона можешь не сомневаться – еще никто не отказывался от такой власти.

– А вдруг? – недоверчиво прищурился Греди.

– Зачем тогда здесь ты, его тайный советник и друг семьи? – развел в стороны длинные руки Хон и усмехнулся. – Я прекрасно осведомлен о твоих махинациях с земельными участками, как раз теми, на которых собирались строить, но парламент начал дебаты и, по всей вероятности, не даст ассигнований. Не тушуйся, на мой взгляд, ты не совершил ничего предосудительного: бизнес есть бизнес. Правда, не дай бог, если об этом пронюхают газетчики.

«Надо понимать, это предупреждение и угроза!» – понял Эдвин. Действительно, если поднимется шум в газетах насчет спекуляций земельными участками, ему несдобровать.

– Это было бы ужасно, – вынужден был признать он.

– О прелестях неограниченной власти с твоим другом президентом могут поговорить и другие, – переходя на деловой тон, сказал Джеймс. – Кроме того, ему сразу же предложат кредиты, помощь и многое другое. Однако есть маленькое «но». Нужен повод! Ты близок к президенту, он верит тебе, поэтому я решился на откровенный разговор. Ведь мы с тобой тоже верим друг другу, не правда ли? Скажу без обиняков – есть план и неплохие умы поработали над ним. Ты сам сможешь убедиться.

Хон подошел к одной из полок, повернул ее и, достав ключ, открыл замаскированный сейф, вынув из него тонкую папку в жестких красных корочках. Любовно провел по ней ладонью, словно стирая несуществующий налет пыли:

– Здесь материалы, с которыми тебе стоит ознакомиться. Само собой разумеется, выносить их отсюда нельзя. Если мы достигли принципиального соглашения, то я распоряжусь проводить тебя в рабочий кабинет.

– Считай, что достигли, – подтвердил Греди. Ему было интересно заглянуть внутрь папки: лучше знать больше, чем меньше. Пока здесь власть президента, весьма прислушивающегося к советам Эдвина, а не Хона. Будь что будет, но он прочтет материалы, подготовленные «неплохими умами».

Джеймс позвонил в маленький серебряный колокольчик, и через минуту в библиотеку вошел молодой человек в сером костюме.

– Лесли, – обратился к нему Хон. – Проводите, пожалуйста, мистера Греди туда, где он сможет часок-другой спокойно поработать.

Протянув поднявшемуся из-за стола Эдвину красную папку, Хон похлопал приятеля по плечу, словно подбадривал:

– Читай, Эдвин. Потом мы с тобой еще поговорим...

***

Шагая следом за Лесли по коридору виллы, Эдвин подумал, что встреча с Хоном обернулась совершенно нежданной стороной – воистину, экономика и политика тесно связаны.

Помимо его воли пальцы нервно теребили уголок красной папки – не терпится узнать, что там напридумывал Джеймс со своими людьми и хозяевами. «Вот куда он исчезал в конце прошлой недели, – понял Греди, – летал консультироваться со своими шефами».

Конечно, как только Хон появился здесь, надо было от него чего-либо ожидать, но не такого же поворота? Джеймс ушлый парень и зря ничего не делает. Может быть, стоит попробовать вступить с ним в альянс, пока это выгодно, а там станет видно, как быть дальше?

Но что же в красной папке? Что он сейчас прочтет и, если примет предложения Джеймса, как будут обстоять после этого дела его, Эдвина? Вдруг предлагаемое бывшим однокашником окажется только на пользу расстроенным финансам семьи Греди? Ведь не от хорошей жизни он пустился в аферы с земельными участками, о которых пронюхал вездесущий Хон.

Лесли подвел гостя к закрытой двери в конце коридора. Остановившись перед ней, достал из кармана брюк небольшую связку ключей и нагнулся к замку.

Греди поглядел на его аккуратно подстриженный затылок, потом, скучая в недолгом ожидании, повел глазами по облицовке стен, имитировавшей ореховое дерево, белому низкому потолку с матовыми плафонами, мельком оглядел себя в большом зеркале, висевшем в простенке.

Дверь комнаты напротив зеркала была неплотно прикрыта, и Эдвин, глядясь в зеркало, попытался увидеть, что делается за ней.

В глубине комнаты, на диване в стиле Людовиков, сидел плотный мужчина, положив крепкие руки на широко расставленные колени, туго обтянутые тканью брюк хорошо пошитого делового костюма. Аккуратный пробор в волосах, щеточка щегольских усиков под коротким носом, небольшие бакенбарды. Взгляд спокойный, ничего не выражающий, направленный прямо перед собой.

На загривке у мужчины выпирала жировая складка, совершенно не вязавшаяся с его прямой, напряженной спиной. Вся его поза и выражение лица очень напомнили Эдвину кого-то удивительно знакомого, но кого?..

– Прошу, – наконец справившись с замком, Лесли выпрямился и распахнул перед Греди дверь рабочей комнаты.

Пропустив его вперед, он вошел следом и включил свет. Рабочая комната оказалась без окон, с одним канцелярским столом и стулом. По стенам тянулись темные шкафы с множеством ящиков и ящичков.

– Здесь вы можете спокойно поработать, – предлагая Греди стул, улыбнулся Лесли. – Располагайтесь. Извините, но я буду вынужден вас закрыть. Когда закончите, нажмите кнопку вызова на краю стола.

– Хорошо, спасибо, – садясь к столу и кладя перед собой папку, откликнулся Эдвин.

Лесли, открыв один из ящиков шкафа, поставил перед ним пепельницу и, еще раз улыбнувшись, вышел. Приглушенно хлопнула закрывшаяся за ним дверь, проскрежетал ключ в замке, потом тихо загудела вентиляция, видимо, включенная снаружи заботливым Лесли, беспокоившимся, как бы гость не задохнулся в табачном дыму, сидя в комнате без окон.

Эдвин прислушался – смолкли шаги Лесли и наступила тишина. Достав сигареты и зажигалку, Греди придвинул поближе полученную от Хона красную папку – надо начинать работать с документацией, но мешало подсознательное чувство неудовлетворенности от того, что никак не вспоминалось, где он видел сидевшего на диванчике мужчину с толстым загривком и неестественно прямой спиной. Что же такое, до жути знакомое, он уловил в его фигуре И лице за те секунды, когда рассматривал отражение в зеркале? Эдвин готов был поклясться собственным здоровьем и здоровьем детей, что этого человека он раньше уже встречал. Но где, черт бы его побрал!

Прикурив, Эдвин откинулся на спинку стула и, как в далеком детстве, принялся раскачиваться, упершись ладонями в край стола. Щурясь от дыма сигареты, он мысленно перебирал знакомых, приятелей, вспоминая даже случайные встречи, – не может такого быть, чтобы он, всегда гордившийся памятью на лица и события, не мог вспомнить.

Отгадка принесла облегчение, и Греди засмеялся, качая головой, – как он мог забыть прием в представительстве одной из компаний, когда после окончания университета пришлось некоторое время поработать в Панаме в качестве мелкого клерка. На приеме он познакомился с офицером не то перуанской, не то гондурасской армии – типичная «горилла»: пил не пьянея и при этом постоянно жаловался на больную печень. Вот на кого похож мельком виденный через зеркало толстяк – та же манера прямо держать спину, такая же складка на загривке.

Примяв в пепельнице окурок, Эдвин взялся было за папку, но рука его замерла в воздухе – глупец, самонадеянный глупец! И ты еще посмел хвалиться памятью на лица и встречи?! Воспоминание о приеме в Панаме повлекло за собой воспоминание о приеме в президентском дворце, проведенном несколько лет назад для выпускников военной академии. Именно там он и видел того толстяка, сидевшего на диванчике с гнутыми ножками, только тогда толстяк был одет в военную форму.

Ну вот, все вспомнилось. Как же зовут этого военного, дай бог памяти, которой он так опрометчиво похвалился? Кажется, он был в чине полковника? Греди всегда равнодушно относился к военным и в глубине души считал их весьма недалекими людьми, с ограниченным умом и неразвитым интеллектом, забитым муштрой и казармой.

– Полковник Колар! – хлопнув себя ладонью по лбу, усмехнулся он и наконец открыл красную папку...

***

Поздним вечером Греди приехал в президентский дворец. Оставив машину у служебного подъезда, предъявил часовому пропуск и прошел внутрь здания.

Президент еще работал в своем кабинете. Попросив секретаря доложить о его приходе, Эдвин начал нервно вышагивать по приемной.

– Как всегда в делах?

Греди обернулся – в дверях стоял начальник личной охраны президента, даже здесь не снимающий темных очков. Его привычка постоянно прятать глаза за дымчатыми стеклами раздражала советника, но он сдержался и молча развел руками, как бы говоря: что поделать?

Начальник личной охраны прошел в приемную и присел в кресло, аккуратно поддернув брюки. Греди казалось, что он пристально следит за ним, пользуясь тем, что глаза скрыты очками. Ну и черт с ним, пусть смотрит.

Секретарь открыл дверь кабинета и пригласил Греди.

– Что так поздно? – поднялся ему навстречу президент из-за рабочего стола, заваленного бумагами.

– Прошу извинить, но возникло дело, не терпящее отлагательства, – пожимая руку главы правительства, сказал Эдвин.

– Плохие вести? – президент задержал его руку в своей.

– Пожалуй, наоборот, – протянул Эдвин. – Надо поговорить с глазу на глаз.

– Хорошо, – президент нажал клавишу переговорного устройства и приказал секретарю: – Постарайтесь, чтобы нас не беспокоили...

***

В этот же час адвокат Барелли подъехал к своему дому и привычно вырулил к стоянке, выискивая место, где припарковаться.

Увидев подходящую щель между серебристой «тойотой» и стареньким «фордом», Барелли втиснул в нее «фольксваген» и вышел. Когда он запирал дверцу, сзади неожиданно раздался голос:

– Барелли?

Рука адвоката метнулась к висевшей под мышкой кобуре револьвера, но его тут же одернули:

– Не суетитесь!

Чуть повернув голову, адвокат увидел, что с ним говорит человек в светлом костюме, сидящий в «тойоте». Видимо, специально оставили только это место для стоянки, поджидая возвращения Барелли. Скорее всего, сотрудник военной контрразведки, так любивший носить светлые костюмы, откинул назад сиденье и лежал до появления адвоката, а теперь поднялся и опустил стекло.

– Вы что, не узнали меня?

– Узнал, – немного успокоившись, буркнул адвокат.

– Все сделали? – в темноте салона «тойоты» вспыхнул огонек зажигалки и потянуло табачным дымом.

– Да... Когда я получу новые документы и разрешение покинуть страну?

– Вам поверили? – продолжал допытываться контрразведчик.

– Да, да, – с трудом развернувшись в тесном пространстве между близко стоявшими машинами, адвокат наконец-то получил возможность встать лицом к собеседнику. – Но вы не ответили на мой вопрос.

– Получите, – недовольно проскрипел человек в светлом костюме.

– Вы мне уже столько раз обещали! – не выдержал адвокат. – Когда я получу, когда?

– Когда все будет сделано, – отрезал контрразведчик и включил мотор.

Барелли торопливо выбрался на тротуар и «Тойота», мигнув красными огоньками стоп-сигналов, унеслась прочь по пустынной улице.

– Будь ты проклят! – плюнул ей вслед адвокат, давая выход своим чувствам и поплелся к подъезду...

***

Ночью Менза спал плохо – его преследовал кошмарный сон: будто он выходит из квартиры на плохо освещенную лестничную площадку и направляется к лифту, но тот занят, а сверху, по лестнице, спускается некто в темном, и лица его не разглядеть. Наконец подходит лифт, Менза бросается к нему, открываются двери кабины и тут некто в черном поднимает руку с пистолетом и стреляет. Менза видит во сне, как летит в него остроносая пуля, и не может увернуться от приближающейся смерти, а пуля ударяет прямо в грудь, туда, где сердце...

Проснувшись, он долго лежал в темноте, прислушиваясь к собственным ощущениям – болело в левой стороне груди, словно туда и впрямь всадили кусок свинца, сердце билось редкими, болезненными толчками, а во рту ворочался высохший, шершавый язык. Наконец отпустило немного и на лбу выступила испарина слабости. Повернувшись на бок, Менза отругал себя последними словами – чего распускаешь нервы, они еще пригодятся!

Утро пришло с обычными тюремными звуками – стуком отпираемых и запираемых решеток, шагами охраны, гулко разносящимися по пустым коридорам, перекличкой часовых и выводом на оправку. Позавтракав, Менза закурил и стал с нетерпением ждать появления монаха – ведь Моу обещал сделать все, чтобы тот не миновал камеры подследственного Фарида Акбара. Любой из заключенных мог позвать к себе монаха, и звали, поскольку его посещение было одним из развлечений в серых, похожих один на другой, тюремных буднях.

Моу не подвел – часов в десять появился монах – загорелый, лысоватый, лет тридцати, с водянистыми голубыми глазами.

– Сын мой нуждается в слове Божьем? – ласково глядя на Мензу, спросил он, дождавшись, пока уйдет сопровождавший его охранник.

Подследственный желчно усмехнулся – он явно старше монаха, привычно именовавшего его сыном. Но тут же спрятал усмешку:

– Есть ли у вас такие слова, святой отец, особенно для человека, придерживающегося иной веры?

– Все на земле принадлежит единому Богу, и суть не в том, какие обряды совершает человек при жизни, – присаживаясь, спокойно ответил монах. – Мне известно, что ты принял арабское имя и магометанство, но разве не сказал ваш пророк, что и христиане попадут в рай, если их тела омоют после смерти и похоронят согласно обряду? Мой Бог милосерден еще более Магомета.

– Хорошо, – поглаживая рукой подбородок, одобрил Менза. Святой отец ему понравился: ловок в словах, не глуп, многое понимает с полунамека. – Что ты можешь сказать мне?

– Сильные люди не нуждаются в словах утешения, – тонко улыбнулся католик. – Скорее, они ждут услуг. Зато святая римская церковь нуждается в средствах.

– Понимаю, понимаю, – полуприкрыв глаза, покивал подследственный, радуясь тому, что не ошибся в монахе. – Можешь не беспокоиться, все, что нужно...

– Сто туда и сто обратно, – мягко сказал монах.

Менза открыл рот от удивления – ну и ставки у святого отца! Но выбирать не приходится: этот канал связи вряд ли высчитают те, кто начал свое расследование его деятельности, проводимое вне зависимости от юстиции.

– Хорошо, – чуть поморщившись, согласился он. – Все будет именно так. Скажешь тому, к кому придешь, что я велел дать. Теперь говори.

– Меня заранее просили встретиться с твоим человеком, – понизил голос монах, оглянувшись на решетчатую дверь камеры, – я видел его.

– Такой мясистый, со шрамом на щеке? – прищурился Менза.

Монах прикрыл глаза и сложил руки на животе, показывая, что он не намерен зря терять время, выслушивая разные глупости, пусть даже за деньги.

– Нет, – покрутил он головой, – я видел именно того, кого ты хотел. Не стоит меня проверять примитивными способами. Я зря денег не беру, запомни. Твой человек, которого я видел, кудрявый, с бычьей шеей, любит грызть ногти и ездит на светлой машине. Ты доволен?

Менза кивнул – сомнений нет, католик видел именно Бэрха.

– Что он передал мне?

– Твои друзья хлопочут об освобождении под залог. Им не терпится расспросить о деньгах, но твой человек уже сплел веревку.

– Он так и сказал? – насторожился Менза. – Сплел веревку?

– Да, – удивленно поднял брови монах, не понимая, что так взволновало китайца. Наверное, это условная фраза на жаргоне ночных кварталов? – Сегодня я снова увижусь с ним. Что ты еще хочешь передать ему, кроме указания заплатить мне?

– Скажи, что веревка должна быть длинной и прочной. Я хочу оказаться на воле раньше, чем этого добьются мои друзья. Пусть думает об этом день и ночь. И еще скажи, что расспрашивать будут не только меня.

– Ладно, – вздохнув, монах встал и, чуть наклонившись к подследственному, шепнул, – я все передам, но вы что-то затеваете, а мой сан не позволяет участвовать в этом. Не волнуйся, я буду нем, но пусть твой человек теперь сам дает тебе обо всем знать, помимо меня. Прощай!

Шлепая по полу разношенными сандалиями, надетыми на босу ногу, он подошел к решетке и постучал, вызывая надзирателя. Менза подскочил к монаху, схватил его за руку и повернул лицом к себе:

– Передай, пусть приготовит склады и за это получишь еще сто долларов.

– Я передам, – мягко высвободился католик, видя, что к решетчатой двери камеры приближается тюремщик.

После ухода монаха Менза сел к столу и, закурив, уставился невидящими глазами в пространство – в том, что отцам мафии удастся добиться его освобождения под залог, нет сомнений. Начинается бег наперегонки со смертью. Кто успеет раньше – он с Бэрхом или отцы темного бизнеса? Как только Менза, освобожденный под залог, окажется за порогом тюрьмы, каждый его шаг будет точно известен отцам и, в первый же вечер свободы или, самое позднее, на следующий день, его наверняка «пригласят» на «товарищеский ужин», где начнут «расспрашивать». Сбежать не удастся – просто не дадут, – а после расспросов конец один. Значит, он приговорен? Приговорен теми, кому помогал «отстирывать» деньги? Что же делать?

Пожилой уголовник, до самых глаз заросший седой щетиной, принес обед и, простужено сипя, сказал:

– Вас, говорят, скоро выпустят под залог? Не сегодня, так завтра?

И пошел прочь. Менза затравленно поглядел ему вслед и почти не притронулся к пище.

Вскоре за ним пришли, чтобы вывести на прогулку. Выйдя во двор, он сначала прикрыл глаза от яркого света, а когда открыл их, первое, что увидел, была наглая ухмылка Баглана – бывшего главаря шайки вымогателей, стоявшего неподалеку от тюремной стены, огораживающей глухой двор-колодец...

***

Любезно распрощавшись с выпустившим его на улицу офицером тюремной охраны, монах не спеша направился вдоль стены, шепча себе под нос молитвы. Дойдя до угла, он повернул и подошел к светлой «тойоте», за рулем которой сидел человек в костюме под цвет машины.

По-хозяйски открыв дверцу, монах расположился на заднем сиденье, и «тойота» сорвалась с места.

– Они действительно готовы, – закуривая, сообщил монах.

– Когда его будут переводить, сообщат адвокату, – откликнулся сидевший за рулем.

– Он просил приготовить склады, – стряхивая пепел, добавил монах.

– Спасибо, капитан, – поймав в зеркальце отражение лица лжемонаха, водитель подмигнул ему. – Куда вас подбросить?

– К заведению Мензы «Горбатый бык». Лучше всего, если высадите там, где начинаются ночные кварталы. Надо же передать распоряжения хозяина Бэрху? – усмехнулся «святой отец»...

***

Секретарь министерства внутренних дел – еще довольно молодой человек в подчеркнуто модном и дорогом штатском костюме – встретил сотрудника контрразведки, разъезжавшего на «тойоте», предельно любезно. Расточая сладкие улыбки и поминутно кивая в знак согласия с каждым замечанием гостя, он усадил его в кресло около небольшого столика и устроился напротив, положив перед собой папки с материалами дел.

Относительно любезностей секретаря контрразведчик не обольщался. Свою карьеру сидевший напротив него полицейский начал в одном из портовых городов, работая в бригаде криминальной полиции по борьбе с подпольным игорным бизнесом. Довольно скоро на него обратили внимание работники специальных служб – молодой криминальный полицейский несомненно обладал рядом достоинств: был скрытен, нечист на руку, не брезговал подношениями, легко завязывал контакты, отличался умом и изворотливостью, в меру проявлял смелость и не останавливался перед тем, чтобы начисто «выпотрошить» нужного ему человека любыми методами, заставив того, смотря по обстоятельствам, либо говорить, либо молчать.

И еще он был весьма жесток. Люди из спецслужб вошли с ним в контакт и помогли продвинуться по ступеням лестницы, ведущей наверх, в кабинеты министерства. Выбор оказался удачным – молодой полицейский не забыл оказанной ему услуги и старался выполнять поручения чисто и без лишних вопросов, всегда находя самые оптимальные варианты решения поставленной перед ним задачи и стремясь остаться в стороне от происходящего. Это было как раз то, что сейчас нужно.

– Как успехи? – расстегивая пиджак, спросил контрразведчик.

– Неплохо, – секретарь одарил гостя очередной улыбкой. – По роду службы мне приходится самому вести некоторые дела и поэтому удалось подобрать для вас нужные кандидатуры.

– Люди подходящие? – Гость налил из сифона стакан воды и жадно выпил: на улице жара, день и ночь приходится мотаться, поневоле запаришься.

– Несомненно.

– Важно, чтобы не произошло срыва и ситуация развивалась, как запланировано. Боюсь, могут возникнуть досадные неожиданности.

– Неожиданности могут возникнуть всегда и везде, – ответил секретарь. – Особенно, если акция плохо подготовлена. Но в данном случае, несмотря на недостаток времени, связанный с вашей просьбой о сокращении сроков подготовки операции, срывов быть не может. Я готовил другую операцию, в которой задействован мой человек, а теперь включаю его в вашу работу. По счастливому стечению обстоятельств он как раз находится в той тюрьме, где отбывают сроки подобранные для вас кандидатуры. Мой человек будет работать «втемную», жестко выполнять полученные инструкции, и все пойдет как по маслу, поверьте.

– Ваш осведомитель сделает то, что ему приказали, – рассматривая носки своих туфель, усмехнулся контрразведчик. – А остальные? Они не разбегутся?

– Не волнуйтесь, – успокоил гостя полицейский, – наш осведомитель опытен в своем деле и потянет за собой остальных, свяжет их по рукам и ногам, не оставив возможности выйти из игры. Кроме того, предприняты меры, чтобы постоянно держать их всех под наблюдением. Я контролирую перемещения и переговоры в тюрьме и, так сказать, вижу будущих участников акции изнутри и снаружи.

Слушая, гость подумал, что в случае успеха предприятия придется быстренько решить судьбу этого толкового малого – если начальство сочтет, что он еще понадобится, то двинут выше, а если нет, то...

– Ладно, будем надеяться, что они не сорвутся с крючка, – пробурчал он, доставая сигареты. С ними как-то легче переносить нервное напряжение, в котором он постоянно находился в последние сутки. Машина завертелась, и хода назад уже нет: слишком много людей втянуто в дело, слишком многое произошло и происходит, чтобы резко тормозить на повороте. – Ваш осведомитель надежен?

– Вполне. Не сомневайтесь, все обставлено так, что у них не будет иного выхода. Я даже согласен на завершающем этапе пожертвовать своим человеком.

– Не надо торопиться, – поморщился гость, – ему еще придется сказать несколько слов с экрана телевизора, дать, если так можно выразиться, интервью с веревкой на шее. И только потом...

– Понимаю. Он все сделает.

– Кто еще посвящен в детали операции?

– Только начальник тюрьмы, – ответил полицейский и, заметив на лице гостя гримасу недовольства, тут же добавил: – Вынужденно, и то лишь частные моменты.

– Неужели без этого никак нельзя обойтись?

– К сожалению, – развел руками секретарь.

– Жаль, – протянул контрразведчик, подумав: «Еще один кандидат на кладбище. А этот опять провернул дельце чужими руками».

– Позаботьтесь о патрулях и постах оцепления. Пусть они скрытно займут позиции заранее. И пустите за машинами группы наружного наблюдения, – вставая с кресла, сказал он.

– Уже сделано. Выпьете кофе?

– Нет, мне надо торопиться на телевидение, а я не люблю опаздывать...

***

Сделав вид, что он совершенно не замечает издевательской ухмылки Баглана, Менза отошел в тень чахлых пальм, росших на тюремном дворе. Опустившись на корточки, прислонился спиной к шершавому стволу и, отыскав глазами Моу, что-то весело рассказывавшего группе заключенных, сделал ему знак подойти.

– Где недовольные Багланом? – протягивая уголовнику сигарету, спросил китаец, пристально следя за тем, что делает его противник. Тот пока не проявлял активности, видимо, выжидая.

– Вон, длинный, террорист Тонк.

– Тощий, – разочарованно сплюнул Менза. – Потянет ли в драке? Где другие?

Моу огляделся и показал на двух мужчин, пристроившихся в тени тюремного здания:

– Видите? Здоровяк – бывший военный, Ривс. А второй из левых, Латур. Я пойду? – уголовник буквально чувствовал спиной пристальный взгляд Баглана.

– Боишься? – криво усмехнулся китаец, и его раскосые глаза вспыхнули недобрым огнем.

– У меня долгий срок, – отходя от него, уклончиво ответил Моу.

Однако далеко уйти ему не удалось, хотя он торопился поскорее затеряться среди заключенных, чтобы избежать объяснений с противостоящей Мензе группировкой.

– Эй ты, подойди сюда! – приказал ему Баглан.

«Начинается», – подумал Менза, наблюдая, как Моу послушно поплелся на зов бывшего главаря шайки вымогателей.

Баглан ждал, уперев руки в бока. Не дойдя до него шаг или два, уголовник остановился.

– Ближе, ближе, – поманил его Баглан и, когда Моу сделал шаг вперед, резко ударил его в грудь. Казалось, послышался треск ребер старого уголовника, захрустевших под кулаком Баглана.

Не издав ни звука, Моу рухнул на раскаленные солнцем каменные плиты двора тюрьмы Бир.

«Пора», – понял Менза и, отбросив окурок, подошел к стоявшему над корчившимся от боли уголовником Баглану.

– Зачем ты ударил его?

Вокруг потихоньку собирались заключенные. Охранник на вышке, встроенной во внутренний угол тюремной стены, лениво облокотясь на перила, с интересом наблюдал за происходящим.

Ривс, сидевший около стены тюремного здания рядом с Латуром, легонько постучал по ноге стоявшего перед ним заключенного:

– Отойди, нам плохо видно...

Тот сердито обернулся, но, увидев, кто его просит, послушно отодвинулся.

– Я спрашиваю, зачем ты ударил его? – тихо повторил Менза.

Краем глаза наблюдая за собравшимися вокруг заключенными, он уловил движение – сейчас симпатии собравшихся явно на его стороне. Надо использовать подходящий момент, тем более что позади Баглана уже собралась кучка его приверженцев. Протянув руку назад, он что-то незаметно взял у одного из них и спрятал за спиной.

«Нож», – понял Менза и, широко раскинув руки, словно призывая собравшихся вокруг подтвердить его правоту, крикнул:

– Все видели?

И тут же, на мгновение опередив выпад Баглана, сильно ударил его головой в лицо. Отпрянув назад, развернулся и добавил ногой в низ живота противника – раньше Менза усердно занимался кунг-фу в китайской общине, справедливо полагая, что это ему не раз пригодится в жизни.

Лицо Баглана покрылось кровью, его отбросило назад, и нож – узкий стилет с металлической рукоятью, – звякнув о камни двора, выпал из руки. Менза хотел поднять оружие, но в этот момент ему сзади врезали по почкам. Согнутый пополам жуткой болью, терзающей поясницу, хозяин казино «Горбатый бык» попытался выбраться из свалки, чтобы отдышаться, но на него сверху прыгнули, сбили с ног, пнули по ребрам, отдавили пальцы левой руки...

Устроившийся около стены тюремного здания Ривс пропустил момент, когда на середине двора началась общая свалка, – он видел, как один из сообщников передал Баглану нож, как ударил Менза, как тому угодили ногой по почкам, но тут все смешалось и куча сцепившихся людей, над которой облаком повисли пыль, стоны, вопли и проклятия, начала неожиданно быстро смещаться к тому месту, где расположились Ривс и Латур.

– Нас затопчут! – схватив Ривса за руку, прокричал он.

Бывший офицер и сам понял, какая опасность им грозит, если вовремя не убраться. Он вскочил на ноги, прикрывая собой хрупкого Латура, но было поздно – распаленная дракой куча заключенных надвинулась на них, обдав жаркой волной пота и взаимной ненависти, прижала к камням старой стены тюрьмы, заставив судорожно работать руками и ногами, чтобы не оказаться внизу, где по тебе пройдут десятки ног, оставив после себя уже не человека, а изувеченный труп.

Страшный, с залитым кровью разбитым лицом, Баглан с ревом сунулся в месиво тел, разбрасывая их, как разъяренный буйвол, стремясь поскорее добраться до Мензы, успевшего прийти в себя и отбивавшегося от наседавших на него сторонников претендента на подпольный тюремный престол. По пути к Мензе Баглану попался террорист Тонк – короткий удар, кулак главаря шайки вымогателей врезался в челюсть террориста, и тот отлетел в сторону. Не обращая более на него внимания, Баглан рванулся к Мензе.

Тонк, получив удар в челюсть, упал, перевернулся на живот, потом встал на четвереньки и, оглядевшись по сторонам, юркнул между ног дерущихся, рискуя больше не выбраться из свалки.

Менза блокировал удар случайного противника и, сделав обманное движение, рубанул того ребром ладони по кадыку – заросший щетиной уголовник, наседавший на него, сломался пополам и рухнул под ноги своему приятелю. Тот споткнулся и подставил спину. Менза поймал его голову и, ухватив за волосы, ударил об колено, с яростным наслаждением чувствуя, как хрустят кости носа врага, а потом сверху обрушил ему на хребет сцепленные в замок руки. С этим, считай, покончено, – если и встанет, то не скоро. Быстро оглядевшись, китаец заметил продирающегося к нему Баглана и хищно ощерился – давай, подходи, здесь тебе не Моу, доедающий из жестяных мисок чужую похлебку! Сейчас он посчитается с наглецом, возомнившим себя вправе оспаривать его привилегии и распускать слухи по тюрьме. Ну, смелее, что же ты медлишь?!

Ривс старался не причинить никому из дерущихся вреда – он просто отпихивал их от себя и Латура, закрыв его спиной, и отбивал случайные удары. Кругом сипели, надсадно вопили, пугая криком противников, пятнали одежду друг друга своей и чужой кровью, тянулись скрюченными руками к горлу, ломая ногти, стремились выцарапать глаза, вырывали волосы, выплевывали на истоптанные, пыльные каменные плиты двора выбитые зубы.

Ривс чувствовал – еще немного и он выдохнется, не сможет поднять наливающиеся усталостью руки: слишком много вокруг давящих на него потных спин, слишком много грязных кулаков, нацеленных то в переносье, то в солнечное сплетение, то в висок, слишком много тел, своей массой пытающихся вмять его и Латура в кирпич стены.

И в этот момент кто-то страшно закричал – тонко, пронзительно, на высокой ноте, выражая криком ужас и страх, безысходность и недоумение. Дерущиеся на миг остановились, как-то разом отшатнулись и медленно, словно во сне, стали отступать от некоей точки в центре кучи тел, образуя живой круг, посредине которого стоял на коленях бледный Баглан. Руки его были прижаты к груди, и по сведенным судорогой пальцам скользнула темная, казавшаяся маслянистой, струйка крови. За ней пробежала вторая и главарь шайки вымогателей, еще недавно рвавшийся навстречу Мензе, чтобы свести с ним счеты и выяснить наконец, кто же из них будет «держать» тюрьму, рухнул лицом вниз...

***

Человек в светлом костюме наблюдал за дракой, глядя на экран телевизора. Меланхолично посасывая сигарету, он отмечал удачные удары и слегка дергал плечом, словно сам принимал участие в потасовке, безжалостно дробя крепким кулаком чужие носы и зубы.

Когда динамик донес до него жуткий крик и заключенные начали пятиться, вперив глаза в стоявшего на коленях Баглана, человек в светлом костюме подался вперед, стараясь разглядеть подробности происходящего. Увидев, что Баглан рухнул вниз лицом, он повернулся к офицеру тюремной охраны:

– Видели?

– Да! – подтвердил офицер, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Готовьте машину! Скорее, дьявол вас возьми, что вы тут перебираете копытами? Бегите, нельзя терять ни секунды!

Офицер тюремной охраны схватил фуражку и опрометью бросился вон из комнаты, оставив человека в светлом костюме наблюдать за дальнейшим развитием событий на экране телевизора...

***

Охранник на вышке, совершенно забыв, что у него есть оружие, в каком-то исступлении нажимал на кнопку вызова дежурного наряда, не отводя взгляда от жуткой картины во дворе тюрьмы, где в центре круга растерзанных в драке заключенных уже затих скорчившийся Баглан.

Укрепленная на тюремной стене телекамера-монитор беспокойно завертелась, словно пытаясь запомнить лицо каждого уголовника и накрепко зафиксировать на пленке мрачную картину неподвижного тела, палящего солнца, пыльных плит двора, жалкой тени чахлых пальм и нацелила свой фиолетовый глаз на Баглана, под которым медленно расплывалась темная лужица.

Пронзительно затрещал звонок тревоги, распахнулись двери караульного помещения – и на двор, громко стуча грубыми солдатскими башмаками с высокой шнуровкой, выбежал дежурный наряд. Сноровисто окружил не пытавшихся разбежаться заключенных, привычно взяв автоматы наизготовку.

Щурясь от яркого света и досадуя, что в спешке забыл надеть солнцезащитные очки, во двор вышел господин начальник тюрьмы, сопровождаемый чинами тюремной администрации. Всем им стало жарко после прохлады кондиционеров, по спинам противно потек пот, и, казалось, шумело в ушах от гнетущей тишины, прерываемой лишь сдавленными вздохами и легким позвякиванием амуниции дежурного наряда охраны, готового в любой момент открыть огонь, если заключенные попытаются разбежаться или прорвать оцепление. Хотя, куда им бежать?

Небрежно раздвинув стеком стоявших вокруг тела, господин начальник тюрьмы подошел к Баглану и наклонился. Выпрямившись, знаком подозвал врача.

Маленький, толстый тюремный доктор шариком подкатился к телу и, опустившись на колени, перевернул его, отводя испачканные кровью руки Баглана от груди.

– Готов! – буркнул доктор. – Закололи прямо в сердце. Здесь нужен не врач, а священник. Распорядитесь отправить тело в тюремный морг. Там я лучше рассмотрю, что к чему.

И бочком, как напуганный краб, удирающий от преследователя, спрятался подальше от заключенных за спины охраны.

– Построиться! – хмуро приказал начальник тюрьмы. Заключенные, словно очнувшись от сна, привычно выстроились в одну шеренгу. Менза оказался в конце. Прикладывая к разбитой губе тыльную сторону ладони, он с тревогой поглядывал то на неподвижное тело Баглана, то на медленно идущего вдоль строя начальника тюрьмы.

– Так, – поигрывая стеком, приговаривал тот. – Кто желает сам облегчить свою участь? Ну?!

Строй понуро молчал, обливаясь потом под лучами палящего солнца. Откуда-то уже успели налететь мухи и теперь роились над телом Баглана и лужицей быстро подсыхающей крови.

– Никто не желает, – недобро усмехнувшись, констатировал начальник тюрьмы и уперся концом стека в грудь Мензы. – Ты начал драку! Выйди из строя! Кто его заколол? Говори!

Менза опустил голову и сделал шаг вперед. Остановился, упорно глядя себе под ноги. Строй хранил гробовое молчание: может, кто-то и видел, как закололи Баглана, но сказать об этом открыто, здесь, сейчас, означало бы подписать себе смертный приговор, который не подлежит обжалованию и будет приведен в исполнение незамедлительно, сегодня же ночью, прямо в камере или даже в карцере.

– Ладно, – отходя от Мензы, проворчал начальник тюрьмы. – Что именно ты начал драку, я видел собственными глазами, – он кивнул на телевизионную камеру. – А ты, похоже, тоже сильно размахивал руками?

Стек уперся в грудь Ривса, приказывая выйти из строя. Пожизненно приговоренный вынужден был повиноваться.

– Господин начальник! – неожиданно подал голос Латур, щуривший близорукие глаза. – Этот человек не участвовал в беспорядках.

– Вот как? – чуть повернул голову начальник тюрьмы. – Выйди из строя!

По знаку офицера, один из охранников вытолкнул тщедушного Латура из шеренги и поставил рядом с Мензой и Ривсом.

– Вот так, – усмехнулся начальник тюрьмы. – У меня есть свободный карцер, но в нем четыре места. Ты! – стек ткнулся в грудь Тонка. – Составь им компанию, тебе это невредно. Надеть им наручники и в карцер! Быстро! Остальных по одиночкам и на допросы. Живей, бездельники, я желаю покончить с этим делом еще до вечернего намаза!..

***

Оставив машину на стоянке неподалеку от виллы «Джулия», человек в светлом костюме направился по теневой стороне улицы к калитке особняка. Подойдя, позвонил и, дождавшись пока ему откроют, спросил у охранника:

– Где хозяин?

– В саду, – буркнул тот.

Миновав дорожку, ведущую к дому, человек в светлом костюме проследовал мимо бассейна со спущенной водой, обогнул купы кустов, осыпанных мелкими белыми цветами, источавшими тонкий аромат, и вошел в беседку, где его ожидал Хон.

– Я уже знаю, – протягивая гостю руку для приветствия, сообщил Джеймс. – Они в карцере?

– Да, – человек в светлом костюме опустился в плетеное кресло и достал сигареты.

– Пока все по плану, – потирая рукой подбородок, Хон прошелся по беседке, словно меряя ее шагами. – Теперь надо ждать дальнейшего развития событий. Ждать! – он пристукнул кулаком по ладони. – Опять ждать. Ну, ничего, главное, когда все произойдет, немедленно заткнуть рот оппозиции. Есть опыт Чили, там использовали стадионы. А вы подобрали надежные места?

Человек в светлом костюме молча кивнул – он все помнит, ничего не упущено: сразу закроют границы, морские и воздушные порты, вокзалы, задержат выпуск газет и теленовостей.

– Списки на аресты? – повернулся к нему Хон.

– Отпечатаны.

– Армейские части готовы?

– Не волнуйтесь, – усмехнулся человек в светлом костюме, – наемники не подведут.

– Прекрасно, – Джеймс подошел к столику и, налив из сифона стакан воды, жадно выпил, некрасиво дергая потным кадыком. Поставив на стол стакан, наклонился к гостю. – Ваши люди не обманут?

– Нет, – человек в светлом костюме уловил исходивший от хозяина виллы слабый запах спиртного.

«Нервничает, взвинчен, расслабляется с помощью виски, – понял он, – а может быть, заглушает страх возможной неудачи? Иначе, отчего бы ему без конца переспрашивать о том, что уже десятки раз обговорено и уточнено?»

– Мы не доверяем столь тонкое дело только полиции, – продолжил гость. – Поэтому в операции участвуют и наши осведомители. Все пройдет как по нотам, поверьте.

Хон вытер платком пот со лба и опустился в кресло напротив человека в светлом костюме. Полуприкрыв глаза, откинул голову на спинку и тихо сказал:

– Я чертовски устал за последнее время, извините... Беспокоит, что не все армейские части могут оказаться на нашей стороне, особенно удаленные от столицы гарнизоны. Кстати, в охране президента есть наши надежные сторонники? За ними тоже надо приглядеть.

– Обязательно, – согласился гость, – мы не выпустим их из своего поля зрения ни на минуту, особенно после начала операции. А что касается армейских частей, расквартированных в провинциях... Им не останется ничего другого, кроме как признать правоту сильного.

– Надеюсь, – вздохнул Джеймс. – О политическом кредо нового кабинета я позабочусь сам, а вы возьмите под жесткое наружное наблюдение всех участников операции.

– И полицейских? – уточнил гость, вспомнив секретаря министерства внутренних дел.

– Я же сказал: всех! – приоткрыв один глаз, раздраженно повторил Хон. – И, особо, Эдвина Греди. Я не верю ему и его приятелю, сидящему в президентском кресле. Как бы в самый последний момент они не наделали со страху в штаны и не спрятались в кусты. Выковыривай их потом оттуда.

Человек в светлом костюме примял в пепельнице сигарету и поднялся, застегивая щегольски пошитый пиджак, – пора отправляться по делам. Еще предстоит побывать в штабе сухопутных войск, повидаться кое с кем, переговорить, проверить, готовы ли места для возможных экзекуций и содержания арестованных, отпечатаны ли листовки, получен ли дополнительный запас горючего, сухие пайки и боепитание. В общем, дел невпроворот и прохлаждаться некогда.

– Уходите? – повернул к нему голову хозяин. – Счастливо. Постоянно держите меня в курсе. И еще... Мне очень не хочется больше встречаться с Греди...

***

Под потолком тесного карцера, со стенами, выкрашенными белой краской, слепя глаза, ярко горели лампы. Нар не было, стола и скамеек тоже, поэтому заключенные расположились прямо на полу, смежив веки, чтобы хоть немного избавиться от назойливого, всюду проникающего света бестеневых ламп, но все равно через минуту-другую у каждого возникало ощущение, что в глаза насыпали колючего мелкого песка.

Тупо ныли скованные наручниками запястья. «Хорошо еще не подвесили, шакалы», – подумал Менза, закрывая лицо ладонями. Так меньше резал глаза свет, но зато сильнее болели руки от сжимавших их стальных браслетов.

Латур сжался в комок и лег лицом к стене, Тонк встал в угол, уткнув нос в поднятые руки, Ривс сел, прислонившись спиной к ногам лежавшего Латура и, опустив голову, невесело размышлял о произошедшем.

В который раз за последние годы его руки скованы наручниками? Трудно сосчитать. Хотя, чего еще ожидать, если ты пожизненно осужден?

Взяли его ночью, совершенно неожиданно, и происходило это как в банальном фильме или затасканном детективе из бульварной серии романов-однодневок: в двери позвонил вестовой из штаба, а когда Ривс открыл, в квартиру ворвались сотрудники контрразведки и солдаты комендантского взвода, сразу наполнив комнаты запахом металла, кожи, оружейной смазки и казармы. Подняли с постели жену и маленькую дочь, толкая их в спины прикладами, поставили лицом к стене и начали обыск. Жена плакала беззвучно, только тряслись губы и вздрагивали плечи, а дочь, сидя на руках у матери, тихонько всхлипывала, видимо, поняв, что плакать громко нельзя, чтобы не вызвать гнев пришедших в их дом чужих, недобрых людей.

Когда Ривса уводили, то проститься с семьей не дали. Он сразу же решил ни в чем не признаваться и молчать, даже под пыткой. В крайнем случае можно признать, что он и некоторые офицеры, с которыми он вместе учился или служил в других частях, встречались, вместе проводили вечера, свободные от службы. Что в этом предосудительного? Ни к каким заговорам он не имеет отношения и даже не слыхал о них, а уж чтобы кто-то из его друзей или знакомых когда-либо говорил об отмене конституции в стране? Нет, такого он не слышал и сам никогда не вел подобных разговоров с солдатами. И с университетскими лидерами у него нет ничего общего...

Следователь допрашивал его, направив в лицо свет сильной дуговой лампы, – болели глаза, покрывалась волдырями и лопалась опаленная жаром потрескивающих вольтовых дуг лампы кожа лица.

Следователь зачитал показания нескольких офицеров, указывавших на Ривса как на руководителя подпольной группы либерально настроенных военных, ставящей своей целью демократизацию жизни страны и свержение существующего режима. Он в ответ требовал очных ставок, но отказали. Тогда Ривс понял, что среди его друзей, которым он всегда доверял, оказался осведомитель контрразведки и теперь следователь стремится любой ценой получить нужные показания, чтобы прикрыть предателя, выдавшего организацию.

Мучила жажда, поскольку уже несколько дней не давали воды, сознание мутилось, и он не выдержал – вернувшись в камеру после допроса и поняв, что скоро переступит грань, за которой начинается помутнение рассудка, дождался наступления ночи и, сплетя шнурок из выдернутых из подола рубахи ниток, попытался удавиться.

Однако смерть не пришла – надзиратели, проинструктированные относительно особого надзора за подследственным, почуяли неладное и подняли тревогу. Ривса вынули из петли и притащили в тюремный лазарет, чтобы вернуть к жизни и мучениям.

Судили в пустом зале, военным трибуналом. Приговор к пожизненному заключению он воспринял равнодушно – перегорел и ждал худшего. Ничего не знал о судьбе семьи и товарищей, но страшнее всего было то, что о нем распускали слухи, будто это он предал организацию и хотел повеситься, испытывая муки раскаяния в содеянном. Долгие годы, проведенные в тюрьмах без права переписки и свиданий, привили ему привычку к философскому спокойствию и равнодушию к дальнейшей судьбе.

Как ни странно, с уголовниками у него сложились нормальные отношения – именно от них он узнал, что в стране произошли серьезные события: умер прежний президент, на выборах победила либеральная партия и сформировала новое правительство. Вытребовав у тюремной администрации бумаги, Ривс написал прошение о помиловании, в котором указал, что созданная им организация добивалась именно того, что провозгласила в своей программе правящая в стране либеральная партия. Ответом был карцер и наручники с шипами, затягивавшиеся все туже при каждом движении, – кости рук такие браслеты ломали просто шутя. И Ривс понял, что кому-то выгодно, чтобы о нем и его товарищах напрочь забыли...

За дверями карцера послышались характерные звуки, прекрасно знакомые каждому заключенному, – стучали миски и бренчал в котле с тюремной похлебкой черпак. Менза насторожился и приподнял голову, прислушиваясь к тому, что делается в коридоре тюремной галереи. Латур беспокойно заворочался и сел, прикрывая скованными руками покрасневшие, слезящиеся глаза. Тонк вышел из угла и неслышно прокрался ближе к двери, вытянув шею и выставив вперед ухо, поросшее сивыми волосками. Ривс остался безучастно сидеть у стены.

– Будут кормить? – прошепелявил разбитыми в драке губами Менза, но ему никто не ответил. Все слушали: затихнут шаги разносчиков пищи перед их дверями или нет? Ну если не похлебка, то дали хотя бы воды, чтобы промочить пересохшее горло и промыть ссадины на лице.

Щелкнул, поворачиваясь в замке двери карцера, ключ. Двери распахнулись и появились два уголовника с мисками и котлом, в котором плескалось горячее варево. Не выдержав, Тонк облизнулся – дадут, дадут поесть и, значит, хотя бы на время приема пищи, снимут наручники!

Надзиратель, сопровождаемый двумя солдатами тюремной охраны, приказал заключенным встать и по одному подойти к нему. Недовольно бурча в седые усы о мягкосердечии господина начальника, пожалевшего отъявленных негодяев и убийц, он снял наручники с запястий сидевших в карцере и отступил в сторону.

Уголовники ловко сунули каждому в руки по миске, плеснули в них похлебку и, раздав ложки, вышли.

– На еду десять минут, – предупредил надзиратель.

Приступать к трапезе Менза не спешил – сунув ему в руки миску, раздававший пищу уголовник подмигнул, незаметно проведя пальцем по краю алюминиевой посудины. И теперь хозяин казино «Горбатый бык» растирал намятые наручниками запястья, на которых остались багрово-синие следы и, внимательно наблюдая за солдатами и надзирателем, ждал момента, когда они перестанут обращать на него внимание.

Тонк, как опытный заключенный, понял, что нужно Мензе, и нарочно закашлялся. Того мгновения, когда стражи повернулись к нему, оказалось достаточным для китайца – быстро проведя рукой по краю миски, он нащупал маленький шарик записки, прилепленный изнутри хлебным мякишем, и спрятал его между пальцами.

Выхлебав варево, Менза сел к стене, привалившись к ней спиной, – все равно его модный, хорошо пошитый костюм давно потерял свой первоначальный вид: брюки пузырились на коленях, пиджак порван в драке, на жилете не хватает половины пуговиц, а рубаха заляпана кровью. Чего уж тут думать о костюме?

Собрав миски, надзиратель и солдаты вышли, предварительно надев наказанным наручники.

– Плохо наше дело, – опять вставая в угол, посетовал Тонк. – Могут припаять за соучастие в убийстве на всю катушку.

– Ты за что сел? – поднял на него слезящиеся глаза Латур.

– Тоже за соучастие, – криво усмехнулся Тонк. – Участвовал в захвате заложников в государственном учреждении. А ты?

– За то, что писал статьи против прежнего президента, а новый побоялся продолжения, – хрипло рассмеялся Латур.

Пока они разговаривали, Менза размял хлебный шарик и, помогая себе зубами, расправил записку. Быстро пробежав ее глазами, сунул клочок бумаги в рот и проглотил.

– Эй, подойдите сюда, – негромко позвал он товарищей по несчастью. – Надо кое-что перетереть без чужих ушей.

Заключенные придвинулись ближе, оглядываясь на глазок в двери карцера, но, похоже, надзиратель был слишком занят раздачей пищи и на время забыл про наказанных.

– Что еще? – опускаясь на корточки рядом с хозяином казино, недовольно проскрипел Тонк.

– Есть возможность бежать, – шепотом сказал Менза...

***

Поле для гольфа уходило к синевшей вдалеке роще, уже чуть тронутой желтоватым тленом осени, – так, на синеве, какой издали казалась еще сочная зелень, проглянуло одно, пока еще не слишком большое желтоватое пятно, почти сливающееся с общим фоном. Но оно скоро разрастется, вызолотит деревья недолговечной позолотой, готовой слететь под порывами холодного ветра и моросью дождей. А сейчас ласково пригревает солнце, роскошным ковром стелется трава и близится пора «индейского лета», которое во Франции принято называть «бабушкиным». Разноцветные фигурки игроков кажутся пестрыми бабочками или луговыми цветами, разбросанными по полю шаловливым ребенком, и приятно сидеть в тени веранды клуба в шезлонге, наблюдая за перипетиями игры в сильный бинокль.

Поудобнее пристроив протез, Филд почтительно слушал пожилого джентльмена, с которым он недавно встречался на другом берегу океана в маленькой старой церкви святой Троицы, спрятавшейся в ущелье улицы между двумя небоскребами.

– Мы еще раз обсудили ваши предложения, – покручивая покрытыми коричневыми старческими пятнами пальцами, с изуродованными полиартритом суставами, колесико настройки резкости бинокля, кривил губы лысый джентльмен, – и считаем, что следует напомнить о необходимости удачи затеянного вами предприятия.

Последние слова он особо выделил, и Кристофер понял, что в случае непредвиденных осложнений пожилой джентльмен и стоящие за ним люди захотят остаться в стороне. И им это, вне всякого сомнения, удастся.

– Надо подумать о путях отступления, поскольку полную гарантию может дать только всемогущий Господь, – джентльмен опустил бинокль и рассмеялся дребезжащим смешком, повернув к Филду загорелое морщинистое лицо, с хитро прищуренными глазами.

Кристофер открыл было рот, чтобы сказать, что Хон, который собственно придумал всю затею и начал претворять ее в жизнь с упорством маньяка, искал в каждой стране, где ему приходилось работать, возможность создания диктатуры. Его идеалом со времен юности был Мартин Борман, и сам Джеймс мечтает стать теневым диктатором, возведя на престол послушную его воле марионетку. Поэтому он, ничуть не задумываясь, без всякой жалости отодвинет Греди и любого другого, кто посмеет встать поперек дороги. И здесь не сыграют роли ни старая дружба, ни родственные узы, ни любовь – все поглощает неутоленная жажда власти! Тем более теперь, когда, по мнению Хона, плод созрел и готов упасть в подставленные ладони, когда найдена страна и люди, способные воплотить его замыслы в жизнь. Нет, он никому не даст себя остановить.

Но стоит ли об этом говорить пожилому джентльмену, давно забывшему, сколько на самом деле он имеет денег на банковских счетах, сколько их вложено в различные предприятия в разных концах света, сколько золота приносят ежедневно черные, желтые и белые рабы его корпораций, собирающие на заводах машины, станки, самолеты, оружие, добывающие руду, плавящие металл и мозги в конструкторских бюро? Наверное, нет. И Филд закрыл рот, не произнеся ни слова.

– Сегодня хорошая погода, – лысый джентльмен поправил плед, лежавший на коленях, и прикрыл глаза.

– Хорошая, – поддакнул Филд, не зная, как сказать о том, что он и сам долго думал над возможными вариантами неудач и предпринял кое-что, должное обезопасить тех, кто желает остаться в стороне. В том числе и его самого.

– Я чувствую, старый лис Кристофер хочет мне нечто сказать? – не открывая глаз, улыбнулся джентльмен.

– Вы не ошиблись. – Филд достал из стоявшего рядом с его шезлонгом дипломата тоненькую папку и осторожно положил ее на колени джентльмена, покрытые пушистым пледом цветов воинственного шотландского клана Мак-Грегоров.

– Что это? – провел по ней ладонью старик.

– Необходимая документация на непосредственного исполнителя акции Джеймса Хона, – наклонившись ближе к уху джентльмена, сообщил Филд. – Здесь анализы ранее проведенных им операций, любезно подготовленные моими старыми друзьями, справки о состоянии его здоровья, данные проверок службы безопасности, всевозможные характеристики, еще со времен обучения в университете. Кажется, там просматривается один весьма любопытный ход...

– Да? – бледно улыбнулся старик.

– Я подготовил предложения по этому поводу, – отодвинулся Кристофер, наблюдая, как пожилой джентльмен не спеша достает очки в тонкой золотой оправе, надевает их на мясистый нос и открывает папку, начав просматривать привезенные Филдом материалы с конца.

Ветер чуть шевелил листки в руке старика, перекликались игроки на поле, белой искрой взлетал мяч, посланный в очередную лунку мастерским ударом клюшки; солнце немного сместилось и теперь пригревало ноги пожилого джентльмена, заботливо укрытые пледом.

– Хорошо, это подходит, – закрывая папку, сказал тот. – Мне нравится: просто, неожиданно и без лишних затей...

***

Пит провел ладонью по пыльной крышке пианино и брезгливо поморщился – опять не вытерли инструмент, за что только хозяин платит деньги уборщице, если она постоянно забывает вытирать пыль, ставить бокал свежего ледяного пива таперу и заменять оплывшие свечи? Вообще мерзкая страна – жарко днем и ночью, сухо, а уж если начнет лить, то кажется, что хляби небесные раскрылись навсегда и больше никогда не закроются: потоки воды на улицах, грязь, забитые кожурой бананов и апельсинов водостоки, жуткая влажность, тело покрывается липким потом и не спасают даже кондиционеры. Дернул же черт застрять здесь без гроша в кармане! Хорошо еще подвернулась работенка в ночном баре «Изабелла», где он бренчит на пианино во время репетиций кордебалета. Хотя полдюжины полуголых местных красоток, звенящих монистами из поддельных старинных монет, вряд ли можно назвать кордебалетом – так, нечто среднее между африканским стриптизом и парижским канканом начала века.

Откинув назад изрядно поседевшие длинные волосы, Пит сел к инструменту и начал разминать пальцы. Красотки лениво покуривали, ожидая начала репетиции и щебетали о своих делах, перемывая кости какой-то Лоле, польстившейся на посулы пьяного коммивояжера и не получившей из обещанного им ни гроша, а теперь сидящей в своей каморке с разбитой мордой. От красоток пахло потом и дешевой пудрой, терпким дезодорантом и смесью бараньего жира с чесноком; в углу глухо бубнило радио, передавая молитвы не то суннитов, не то шиитов, – Пит давно запутался в религиях и верованиях местного населения: здесь, в столице, являвшейся одновременно и крупным портом, можно встретить кого угодно: мусульман, католиков, несториан, французских масонов, кришнаитов и мормонов...

В зале появился руководитель ансамбля – прыщеватый юноша в потертых джинсах и линялой майке, – снял с одного из столов перевернутый вверх ножками стул и хлопнул в ладоши, призывая к началу репетиции. Красотки бросили сигаретки и нехотя выстроились на авансцене, повернувшись боком к залу и выставив вперед обнаженные левые ноги. Пит опустил руки на клавиши и заиграл регтайм – вечером эту мелодию будут выводить саксофоны, а разноцветные фонарики и яркий грим скроют все недостатки подержанных красоток, устало дрыгающих ногами на потеху пьяной публике.

Первый номер отработали почти без замечаний. Отхлебнув пива, тапер заиграл ритм-блюз, девицы на сцене задвигались быстрее, сильнее стал запах пота, смешивавшийся с пыльным запахом старых кулис. Играя, Пит чертыхался – скотина хозяин, экономит буквально на всем, инструмент давно просит настройщика, молоточки сдвинуты, клавиши западают, но никому нет дела до этого. Впрочем, плевать, он отработает свое и уйдет.

– Живее, больше огня! – хлопая в такт ладонями, приговаривал сидевший в зале «балетмейстер». – Что вы сегодня, как сонные мухи?!

Пит увеличил темп, девки сбились с ритма и, не слушая рассерженных воплей прыщавого юнца, потащились за кулисы – выпить пива и перекурить, вытереть пот и хоть ненадолго вытянуть уставшие ноги. Тапер перестал играть и откинулся на спинку стула – ему сейчас тоже можно передохнуть.

– Пит!

Пианист оглянулся – рядом со сценой стоял человек в светлом костюме. Приветственно помахав рукой, он поманил тапера к себе:

– Привет! Спустись со своего Олимпа, пропустим по рюмочке.

Пит нерешительно посмотрел на «балетмейстера», но тот, покинув свое место, отправился за кулисы – уговаривать кордебалет продолжить репетицию.

– Только недолго, – спрыгивая со сцены, предупредил Пит, прикидывая, какое дело привело к нему давнего знакомого, время от времени дававшего возможность немного подработать на мелких поручениях. Имени человека в светлом костюме тапер не знал, но деньги у того водились, а раз так, то зачем отказываться от дармовой выпивки?

– Я и сам тороплюсь, – похлопал Пита по спине крепкой ладонью знакомый.

Толстый, казавшийся сонным бармен, с густой шапкой черных вьющихся волос, налил им виски и поставил на стойку тарелку с тартинками. Тапер жадно выпил, но не успел закусить, как бармен налил еще. Это пианисту понравилось – в конце концов, какое ему дело до вероисповедания, национальности и рода занятий человека в светлом костюме, если тот щедро платит за выпивку? Судя по всему, давний знакомый, неизвестно откуда появляющийся и неизвестно куда исчезающий, явно европеец, хотя и прожарился дочерна под местным солнцем. Кто он – англичанин, француз, уроженец Северной Италии, а может быть, судьба закинула его сюда из Штатов или Канады? Надо ли об этом спрашивать? Ведь Пита никто никогда не спрашивал, как и зачем он попал в этот город.

– Как жизнь? – улыбнулся человек в светлом костюме, любезно предлагая таперу сигарету.

– Разве это жизнь? – Пит кивнул на расстроенное пианино.

– Никто не знает, где найдет, а где потеряет, – философски заметил давний знакомый, пуская аккуратные колечки дыма. – Ты, я вижу, как всегда на мели?

– Финансовая пропасть самая глубокая, – засмеялся пианист, с удовольствием проглотив вторую порцию виски и видя, что бармен ставит перед ним полную бутылку.

– Придется бросить тебе спасительную веревку, – человек в светлом костюме слегка прищурился. – Хочешь зашибить денег и смотаться из этого вонючего притона навсегда?

– Сколько? – облизнув враз пересохшие губы, моментально протрезвел Пит. Легкий шум в голове и приятная эйфория улетучились, и он напрягся, ожидая ответа.

– Достаточно, – загадочно улыбнулся давний знакомый. – Хватит, чтобы сесть на корабль или самолет и отправиться в Европу, купить там домик и, сидя в собственном садике, пропивать ренту. По рукам, или ты будешь думать?

Тапер запустил пятерню в давно нестриженые патлы и изобразил на лице сомнение. Хотелось крикнуть «да», но инстинкт подсказывал, что надо немного поломаться, набивая себе цену. Не мешало и выяснить, что от него требуется, – вдруг предложат пришить хозяина заведения или протащить через таможню наркотики.

– Что надо делать?

– Сущий пустяк, – подмигнул человек в светлом костюме и достал из кармана пиджака ключи, позвенев ими перед носом Пита. – Отгонишь в нужное место автомобиль и получай свои денежки.

– Темнишь, – погрозил ему длинным пальцем тапер. – За такое плевое дельце не отваливают ломовые бабки. Что в машине и почему ее должен перегнать именно я?

– Бизнес! – зажал ключи в кулак давний знакомый. – Иногда он входит в противоречие с законом, а на тебя никто не обратит внимания.

– Наркотики? – хмыкнул Пит. – Так я и знал. А если меня возьмут за задницу фараоны?

– Не возьмут, – убежденно сказал человек в светлом костюме, – на крайний случай признаешься, что хотел украсть машину.

– Ага, и сяду в тюрягу, – закончил за него тапер.

– Всегда есть определенный риск, зря никто платить не будет. Если ты не хочешь, так и говори, тогда я поищу кого другого.

– Не надо, – удержал его за рукав Пит. – Когда перегонять твою машину и куда?

– Держи ключи и задаток, – человек в светлом костюме сунул ему в руки плотный конверт и ключи. – Основную сумму получишь после дела. О месте, где будет стоять машина и куда ее перегонять, тебе сообщат. Главное, она должна быть на указанном месте точно в назначенное время, ни минутой позже или раньше.

– Кто сообщит? – налил себе полный стакан пианист.

– Позвонят по телефону. Город хорошо знаешь?

– Будь спокоен, – выливая в свой стакан остатки виски, заверил Пит. – Но я хочу иметь гарантии оплаты.

Человек в светлом костюме усмехнулся и вынул из кармана чековую книжку. Быстро вписал сумму и, заполнив графы, показал таперу:

– Вот чек на отделение швейцарского банка в Марселе. Чек будет лежать в перчаточном отделении машины.

Пит взял листок – чек выписан на его имя, а от суммы захватило дух.

– Дай сюда, – забрал у него чек давний знакомый, – сначала дело!

– За такие деньги я готов отправиться в джунгли и притащить твою телегу на себе, – умильно улыбаясь, заверил пианист. В голове у него звенели колокола и пели ангельские хоры от выпитого виски и написанной на чеке суммы. И неизвестно, что больше опьяняло.

– Т-с-с! Придержи язык! – слегка стукнул его кончиками пальцев по губам человек в светлом костюме. – Кругом уши!

– Да-да, я понял, – замотал патлатой головой тапер. – Ты уже уходишь? Может, еще по рюмочке, а?

– Хватит, – отказался так и не притронувшийся к спиртному давний знакомый. – Пока, жди звонка.

Похлопав на прощание по плечу пианиста, он неслышной упругой походкой вышел из зала, ловко лавируя между столами с поставленными на них перевернутыми стульями.

Тапер с сожалением поглядел на опорожненную бутылку.

– Пит! Кончай лакать! – закричал «балетмейстер», вновь выстроивший кордебалет. – Садись за инструмент, давай сначала.

Пианист подчеркнуто твердо прошел к сцене, сел, начал играть, забыв про западающие клавиши и сдвинутые молоточки, запах пота и дешевой пудры. Перед глазами у него стояло название банка и сумма, вписанная в чек человеком в светлом костюме. Скоро старина Пит пошлет к дьяволу ночной бар «Изабелла», надо только набраться терпения и дождаться обещанного телефонного звонка...

***

После репетиции и бесплатного обеда он сел в свою колымагу с помятыми крыльями. Следом за ним тихо тронулась притаившаяся в переулке машина группы наружного наблюдения армейской контрразведки, но пребывавший в радужном настроении Пит ее не заметил...

Когда заскрежетал ключ в замке двери карцера, шептавшиеся заключенные отпрянули друг от друга и быстро разбрелись по углам. На пороге появились надзиратель и солдаты охраны.

– Выходи по одному! – приказал надзиратель.

Заключенные повиновались. После слепящего, проникающего даже сквозь сомкнутые веки света карцера, в галерее тюрьмы показалось темно и перед глазами поплыли радужные круги, а у Латура даже потекли слезы. Надзиратель снял с заключенных наручники, буркнув, что господин начальник тюрьмы проявляет мягкосердечие.

Заключенных привели в канцелярию, где за столами сидели два офицера. Старший по званию встал и, поднеся поближе к глазам бумагу, прочел, что участвовавших в драке и беспорядках по решению начальства переводят до суда, должного определить им наказание, в тюрьму с усиленным режимом.

– Я требую объяснений, – заявил Менза. – Меня еще не осудили в отличие от этих, – он мотнул головой в сторону Тонка, Ривса и Латура. – Вам должно быть известно, что я подследственный...

– Хватит! – хлопнул ладонью по столу офицер. – Молчать! Попробуй теперь тюрьмы с усиленным режимом, свинья!

– Вы обязаны поставить в известность моего адвоката, – не сдавался Менза. – Иначе я буду вынужден обратиться с жалобой в министерство юстиции и к прокурору. Вы нарушаете закон, господин офицер!

– Ладно, – неожиданно согласился тюремщик, – мы позвоним.

– Сейчас позвоните, – не успокаивался Менза, – при мне. Или позвольте мне самому переговорить с господином Барелли. Это было бы лучше всего. Естественно, если я получу возможность все сказать своему адвокату, ни о каких жалобах не может быть и речи.

Тюремщик ненадолго задумался, потом взял со стола дело Мензы и, открыв его, отыскал листок с телефоном адвоката. Хозяин казино как завороженный следил за движением пальцев офицера, нажимающих на кнопки телефонного аппарата. А вдруг адвоката не окажется в конторе? Мало ли что он может делать – пошел обедать, поехал к любовнице, покупает новую машину или договаривается о ремонте старой. Впрочем, Барелли всегда предпочитал ремонтировать машину в мастерской китайца, где ему предоставляли льготные условия как правовому духовнику хозяина.

– Господин адвокат? – офицер прижал трубку плечом и, освободив себе руки, завязал тесемки корочек дела Мензы. – Вашего подопечного переводят в другую тюрьму в связи с допущенными им нарушениями режима. Что? Да, сегодня, прямо сейчас. Хорошо... Говорите, – он протянул трубку Мензе, который схватил ее, как утопающий хватается за спасательный круг. – Даю вам не более трех минут.

– Барелли? – переспросил на всякий случай Менза и, узнав голос адвоката, зачастил. – Я ни в чем не виноват, примите меры к защите моих прав. Свяжитесь с министерством юстиции, с моим управляющим...

– Запрещено! – офицер нажал на клавишу, прерывая разговор.

– А наши вещи? – подал голос Латур.

– Их доставят, – небрежно бросил офицер. – Еще есть вопросы?

– Мы требуем оказания медицинской помощи, – заявил Ривс.

– Получите перед выездом, – кивнул офицер.

– Нас продержали в наручниках больше положенного времени. Я протестую! – выступил вперед Тонк.

– Ваше право, – равнодушно пожал плечами офицер. – Повезут вас все равно в наручниках, таков приказ.

– Черт знает что! – взорвался Менза. – Мы не животные!

Офицер тюремной охраны повернулся к нему спиной. В коридоре уже топтался дежурный наряд, выделенный для сопровождения заключенных. Пришел доктор, брезгливо скривив рот, промыл остропахнущей дезинфицирующей жидкостью ранки и ссадины, залепил их пластырем и, закрыв чемоданчик, ушел, так и не произнеся ни слова.

– Марш во двор! – приказал офицер, передавая надзирателю пакет с сопроводительными бумагами.

Зазвонил телефон. Офицер снял трубку.

– А, это опять вы, господин адвокат? Нет, нас не разъединили, это я не дал говорить вашему подзащитному. Он слишком много толкует о правах, забывая про обязанности... – офицер скорчил гримасу, давая понять сослуживцу, как ему надоел адвокатишка. – Нет, господин Барелли, ваш подзащитный участвовал в беспорядках и потому его вместе с тремя заключенными распорядились перевести в тюрьму с усиленным режимом. Еще до вечерней молитвы он будет там, а завтра, если начальство сочтет нужным и возможным вас принять, можете обратиться с просьбой о свидании. Желаю здравствовать, господин адвокат...

Во дворе ждал крытый автомобиль, кузов которого был внутри разделен решеткой на неравные части. В меньшей имелись два сиденья для охраны, а в большей по бортам тянулись лавки для заключенных.

Выстроив провинившихся в затылок друг другу, старший надзиратель начал досмотр, тщательно ощупывая одежду и заставляя открыть рот, чтобы посмотреть, не спрятано ли что-нибудь под языком.

Первым осмотрели Мензу и, надев ему наручники, втолкнули в провонявший бензином, нагретый солнцем кузов. Вторым шел Ривс. Вот и у него на запястьях щелкнули браслеты, и солдаты охраны – молодые парни, видимо недавно надевшие форму, – помогли ему подняться по ступенькам подножки тюремного автомобиля.

Покорно дал осмотреть себя Латур, казалось, совершенно равнодушно воспринимавший происходящее, полностью покоряясь судьбе. Подошла очередь Тонка.

На негнущихся ногах он шагнул вперед, чувствуя на себе полные отчаяния взгляды товарищей по несчастью, – сейчас руки надзирателя, опытного в своем деле, пройдут по одежде террориста и нащупают спрятанный в брючине нож, которым был заколот сегодня в драке бывший главарь шайки вымогателей Баглан, пожелавший, на свое несчастье, отобрать у китайца Мензы власть в тюрьме...

Управляющий казино «Горбатый бык» разговаривал по телефону, положив ноги на край стола. Играя телефонным шнуром, он уговаривал кокетничавшую манекенщицу встретиться сегодня вечером, обещая роскошный ужин и полную безумств ночь. Манекенщица хихикала, говорила глупости и делала вид, что совершенно не понимает, о чем идет речь, но Бэрх знал, какова женская натура, и не оставлял надежды добиться своего.

За окнами, прикрытыми жалюзи, ярилось солнце, прожаривая город, во дворе разгружали продукты и доносился шум двигателя грузовика, работающего на малых оборотах; снизу, из зала ресторана, долетали голоса официантов, сервировавших столы и перекликавшихся друг с другом. Мерно гудел кондиционер, сонная муха ползала по животу обнаженной красотки, изображенной на большом настенном календаре, висевшем напротив стола Бэрха, и управляющий, чуть прищурив глаз, загадал – если муха доползет до укромного местечка ниже живота красотки, то свидание с манекенщицей сегодня состоится, а если нет...

– Я сам приеду за тобой, – басил он в трубку, – скажи только, в котором часу? Или приезжай ко мне, в казино, я дам тебе жетонов, и ты попытаешь счастья.

Муха, ползавшая по животу загорелой девицы на календаре, неожиданно изменила направление и переползла на верхушку одной из песчаных дюн, на фоне которых была сфотографирована красотка. Бэрх разочарованно причмокнул толстыми губами и вытянул из пачки сигарету – он был фаталистом и суеверным человеком. Раз уж задуманная им примета оказалась плохой для планов на вечер, то она обязательно оправдается, как бы он ни желал обратного.

Прикурив, управляющий откинулся на спинку кресла и подумал, что зря тратит пыл красноречия на эту потаскуху, но, с другой стороны, слова не деньги – лучше быть красноречивым, чем расточительным и позволять вытягивать из твоего бумажника одну крупную купюру за другой, а дамочки, подобные той, что сейчас щебечет на другом конце провода, обладают завидным умением массировать чужие кошельки, выдаивая из них модные наряды, квартиры, машины, жемчуга...

Дверь распахнулась и в комнату вошел запыхавшийся Барелли. Подойдя к столу, он, не говоря ни слова, нажал на рычаг телефонного аппарата, прерывая флирт по проводам.

– Ты чего? – недоуменно уставился на него Бэрх, все еще прижимая к уху замолкшую трубку.

Барелли рухнул на стул и ослабил узел галстука, жадно хватая воздух широко открытым ртом. Управляющий начал вновь набирать номер манекенщицы, намереваясь извиниться за вынужденно прерванный разговор и продолжить уговоры, но адвокат остановил его:

– Не надо... Нет времени. Их уже вывозят!

– Кого? – скинул ноги со стола Бэрх. Что это сегодня итальянец не в своем уме: то мешает болтать по телефону, то несет невесть какую чушь?

– Мензу и еще троих, – немного отдышавшись, адвокат наконец обрел способность связно излагать свои мысли. – Твой хозяин участвовал в беспорядках в тюрьме, хотя я ему постоянно советовал сидеть тихо как мышь и не ввязываться в скандалы, но разве...

– Дело давай! – подскочил к нему управляющий. – Что произошло?!

– Мензу переводят в тюрьму с усиленным режимом. Все произошло раньше, чем мы предполагали, – убитым голосом сообщил адвокат, уныло глядя в пол. – Боюсь, мы не успеем.

– Надо было сразу позвонить, – заметался по комнате Бэрх, просовывая бычью шею в петлю галстука и натягивая пиджак.

– Я звонил, но у тебя постоянно занято, – обиженно возразил итальянец. – Мне позвонили из тюремной канцелярии, а потом надо было еще перезвонить своим людям, чтобы уточнить маршрут. Слава Всевышнему, он почти полностью совпадает с нужным для нас. У тебя есть наготове парочка парней?

– Найдутся, – бросил Бэрх, открывая шкаф и вынимая короткоствольный десантный автомат. Вытащив из-под стола портфель, он небрежно сунул в него оружие и несколько запасных рожков.

– Время, время! – прикрыв глаза, простонал Барелли.

Не слушая его, управляющий быстро набрал номер, торопливо нажимая кнопки на аппарате, и почти прокричал в трубку:

– Хосе? Мусорщик у тебя? Скажи, пусть срочно гонит свою колымагу к мечети Омара и возьмет кого-нибудь из толковых парней. Да, пусть едут не с пустыми руками. Я буду там через десять минут.

Бросив трубку, он повернулся к адвокату:

– Ну, чего сидишь? Давай, двигайся! Встретимся на складах, и не забудь, что теперь на нашей шее будут еще трое!

Барелли, словно обретя второе дыхание, вскочил и выбежал из комнаты. Выходивший следом за ним Бэрх на секунду задержался в дверях и подмигнул обнаженной красотке на календаре: загаданное начинало сбываться – вечер с манекенщицей, видимо, придется отложить...

***

...Надзиратель взял бывшего террориста за плечо, заставляя подвинуться ближе к себе, в тень тюремного автомобиля, в прокаленном чреве которого уже сидели Менза, Ривс и Латур. Тонк, проклиная жестокую судьбу, шагнул вперед.

Надзиратель заставил его поднять руки и сноровисто ощупал до пояса, повернул спиной, и в этот момент хлопнула дверь караулки. На крыльцо вышел офицер охраны.

– Кончайте копаться! – сердито заорал он.

– Это последний, – обернувшись, начал оправдываться надзиратель, но офицер не желал слушать оправданий.

– Сажайте его в машину! Хватит терять время! Звонили из канцелярии: если задержимся, у нас не примут заключенных на усиленном режиме.

– Надо надеть ему наручники, – все еще не сдавался надзиратель.

– К черту! – выпучив глаза, выругался взбешенный неуступчивостью подчиненного офицер. – Куда он денется за полчаса? Отправляйтесь!

Обреченно вздохнув, надзиратель толкнул в спину Тонка, приказывая лезть в машину. Террорист, радуясь, что все, похоже, удачно обошлось, шустро юркнул за решетку, стараясь спрятать от бдительного надзирателя не скованные наручниками руки – он один поедет с комфортом, не ощущая на запястьях давящей боли стальных браслетов.

Не успел Тонк опуститься на сиденье, как рядом с ним очутился Менза и начал что-то тихо шептать.

В кабину автомобиля влез водитель, рядом с ним устроился сопровождающий заключенных сержант, заняли свои места внутри фургона конвоиры, и надзиратель закрыл дверцы, должные открыться теперь только во дворе другой тюрьмы.

Заурчал мотор, и тюремный фургон подкатил к воротам, медленно отъехавшим в сторону, пропуская в тоннель, ведущий к внешним воротам, за которыми тянулась пыльная улица предместья...

***

Адвокат Барелли, сидя в своей машине, не сводил глаз с ворот тюрьмы, тиская в потной ладони миниатюрное переговорное устройство. Ему все время казалось, что вот-вот что-то произойдет и усилия, беготня, подготовка Бэрха, потраченные деньги и нервы, убитое время, буквально все окажется напрасным, ничего не значащим в игре, в которой он, волею судеб и других людей, принужден играть двойную роль, приплясывая, как ярмарочный паяц, перед одними действующими лицами и подпевая гнусавым голосом другим, тянущим свой мотив. Боже, как все надоело, скорее бы конец!

Бросив на сиденье переговорное устройство, итальянец вытер носовым платком потные ладони – не мальчик уже, чтобы заниматься такими вещами, нервишки сдают и усталое сердце требует отдыха, но что поделаешь, если обстоятельства сильнее тебя и буквально вынуждают?

Поглядев через лобовое стекло, он напрягся – массивные ворота тюрьмы Бир поползли, приоткрываясь, и из них, перевалившись через стальную полосу, закрывавшую подворотню снаружи, выбрался фургон с наглухо закрытым кузовом. Неужели свершилось?

Не доверяя себе, адвокат включил мотор и тихо тронулся следом за тюремным фургоном. Да, все верно, на нем именно тот номер, который ему назвали по телефону. Теперь дело за Бэрхом и его парнями.

Взяв переговорное устройство, он поднес микрофон ближе к губам и, нажав клавишу, сказал:

– Они выехали.

– Понял, – ответил басок Бэрха. Развернув «фольксваген», Барелли погнал машину в город, моля всех богов, чтобы Бэрх не оплошал...

***

Услышав сообщение адвоката, Бэрх вышел из машины и поглядел, хорошо ли стоит в проулке огромный мусоровоз. Грязный помятый мусоросборник, напоминавший уродливую черепаху, спрятался за углом, ожидая сигнала. Заметив Бэрха, сидевший за рулем полный мужчина в рваной майке показал управляющему большой палец, давая понять, что у него все нормально.

Помахав в ответ рукой, Бэрх вернулся к своему автомобилю и поехал навстречу тюремному фургону. Вскоре он показался на дороге – приземистый, мрачный, с трубами вентиляции, торчавшими на крыше. Проскочив мимо, управляющий развернулся и несколько раз посигналил, словно прося уступить дорогу.

Как бы нехотя, тюремный фургон принял немного вправо, давая возможность обгона, чем Бэрх незамедлительно воспользовался. Доехав до перекрестка двух узеньких улочек, где прятался мусоровоз, он загнал машину в подворотню и по переговорному устройству приказал водителю мусоросборника включить мотор...

***

– Пора, – шепнул Менза, услышав звук знакомого клаксона.

Террорист прикрыл глаза и, настороженно покосившись на сидевших как истуканы конвоиров, начал шарить по карманам. Один из солдат охраны напрягся, но, увидев, что заключенный достал сигарету, расслабился.

Тонк подвинулся ближе к решетке, отделявшей его от конвоиров и, чуть наклонившись, попросил:

– Дайте прикурить.

В кузове было душно, заключенный и солдаты потели, вентиляция не справлялась, и если к спертому воздуху прибавить табачный дым, то можно совсем задохнуться.

– Запрещено, – строго сказал солдат и вдруг почувствовал, как, проколов форменную рубашку, в бок ему уперлось нечто острое, царапая кожу, а проклятый заключенный прошипел:

– Двинешься, проткну!

Опустив глаза, солдат увидел, что в руке заключенного поблескивает стилет...

Фургон свернул на узкую улочку, пробираясь к магистрали, ведущей к тюрьме с усиленным режимом. Сержант, сопровождавший заключенных, щелкнув тумблером рации и сообщил начальству, что все идет без происшествий...

– Ни с места, – заметив, что второй солдат хочет поднять оружие, предупредил Тонк, – или я убью его!

– Не надо, – слабым голосом попросил товарища побледневший первый конвоир. По его лицу градом тек пот и больше всего он боялся, что машину неожиданно тряхнет на ухабе и террорист, не выдержав, действительно проткнет его стилетом.

– Что вы хотите? – вглядываясь в лица отделенных от него решеткой заключенных, спросил второй конвоир.

– Сиди спокойно, – посоветовал ему Менза. – Даже если машина остановится. Тогда останешься цел. Ясно?..

Сопровождающий заключенных сержант достал сигареты и, прикурив одну, сунул в рот водителю. Тот благодарно улыбнулся в ответ и притормозил – из проулка неожиданно выполз огромный помятый мусоровоз, загораживая проезд.

– Что за дьявол?.. – успел сказать сержант, но в этот момент распахнулась дверца кабины мусоровоза и по водителю и сержанту хлестнули очереди двух автоматов.

Лобовое стекло фургона тут же разлетелось, водитель упал грудью на баранку, а сержант сполз вниз, судорожно цепляясь слабеющими руками за приборную доску и заливая кровью пол. Пуля попала в рацию и вдребезги разбила переговорное устройство. Фургон дернулся и встал, ткнувшись бампером в кузов мусоровоза...

Снаружи затрещали очереди автоматов, и Тонк, сильнее кольнув солдата в бок, сердито предупредил:

– Ни с места! Убью!

– Открывай дверь, – привстал Менза, обратившись к второму конвоиру.

– Меня отдадут под суд, – трясущимися губами едва смог выговорить тот.

– Дурак! – заорал китаец. – Сейчас их все равно выломают! Брось оружие!

Солдат сжался, не зная, что предпринять, а снаружи уже заскрежетал металл, и дверцы фургона распахнулись. По глазам резанул свет, и послышался голос Бэрха:

– Скорее!

Коротко треснула автоматная очередь, и конвоир, не знавший на что решиться, ткнулся головой в пол фургона. Второй хотел вскочить, но Тонк уже по самую рукоять всадил ему в бок стилет.

Бэрх и какой-то парень в комбинезоне строительного рабочего впрыгнули в кузов и начали сноровисто сбивать замок решетки. Звякнув, он отвалился, и заключенные устремились на волю.

– В машину, живей! – подгонял их Бэрх, забирая пистолеты и автоматы конвоиров.

Маленький вертлявый человек в соломенной шляпе распахнул дверцы микроавтобуса с намалеванной на бортах рекламой авиакомпании и призывно махал рукой неуклюже перебегавшим со скованными руками заключенным:

– Сюда!

Помогая друг другу, получившие свободу узники забрались в микроавтобус. Подбежал Бэрх, бросил на пол оружие и захлопнул дверцу.

– Хосе, – обратился он к маленькому человечку, – отгони мою машину к маяку.

Соломенная шляпа тут же бросился исполнять приказание. Мусоровоз уже рычал мотором, разворачиваясь на узкой улочке. Бэрх показал его водителю сомкнутые кольцом большой и указательный пальцы – все о’кэй! Ребята опытные, на автоматы надеты капроновые чулки, поэтому гильзы собирать не нужно.

Бегом вернувшись к осевшему набок тюремному фургону, Бэрх расколол об его внутреннюю стойку заранее припасенную бутылку с бензином и щелкнул зажигалкой. Веселые язычки пламени побежали по краске и жадно начали лизать обивку сидений.

Сунув под мышку автомат, управляющий сел за руль микроавтобуса. Открыв оконце в салон, крикнул:

– Дорога неровная, держитесь, – и, бросив автомат на сиденье рядом, включил мотор...

Когда приехал дежурный полицейский наряд, на месте происшествия костром полыхал тюремный фургон, а живущие на узких грязных улочках люди, одетые в длинные домотканые рубахи, несвежие тюрбаны и стоптанные туфли, все как один утверждали, что они ничего не видели и не слышали...

***

После обеда таперу из бара «Изабелла» позвонил неизвестный мужчина и спросил: помнит ли он о данном сегодня обещании оказать помощь одному достойному человеку? Пита любезно позвала к телефону владелица маленькой шляпной мастерской, расположенной на первом этаже старого доходного дома с меблированными комнатами, где квартировал пианист. Не желая, чтобы в его дела были посвящены посторонние люди, Пит покосился на хозяйку мастерской, как назло вертевшуюся рядом с ним, и буркнул:

– Помню.

– Что так нелюбезно? – удивились на том конце провода. – Или вы успели передумать?

– Нет-нет, – быстро сказал тапер.

– Хорошо, – несколько смягчился неизвестный собеседник, – наш общий друг сейчас занят и попросил позвонить меня. Вы не потеряли ключи от машины?

– Нет.

– Тогда отправляйтесь на площадь Согласия. Напротив здания компании «Шелл» увидите черный «форд». Отгоните его к парламенту и можете быть свободны. Да, главное, «форд» должен стоять перед зданием парламента ровно через два часа, ни минутой позже или раньше. Это основное условие, которое необходимо выполнить. Сколько на ваших часах? На моих половина третьего.

– На моих тоже, – солгал Пит, потому что у него просто не было часов: он пропил их на прошлой неделе, заложив в лавке мелкого торговца. – А как насчет...

– Чек? – сразу понял незнакомец. – Все будет, как обещано.

– Ну и местечко вы выбрали, – не удержался тапер.

– Нормальное, – успокоил невидимый собеседник, – меньше вызовет подозрений. Желаю успеха! Не забудьте, ровно через два часа...

В трубке раздались короткие гудки отбоя. Опуская ее на рычаг старомодного телефонного аппарата, стоявшего в шляпной мастерской, Пит подумал о том, сколь неисповедимы бывают пути к богатству и благосостоянию.

«Так просто? – поднимаясь к себе по темноватой, давно немытой лестнице, продолжал рассуждать он сам с собой. – Перегнал машину и получил за это чек? Впрочем, не все ли равно, кто платит: торговцы наркотиками, полиция, международные гангстеры, террористы из мусульманских сект? Главное – платят!»

Постель он убирать не стал. Быстренько побрился перед мутноватым зеркалом, прикрепленным к внутренней дверце стенного шкафа, протер лицо одеколоном, выбрал из кучи грязного белья рубашку посвежее, оделся, повязал галстук и, хлебнув прямо из горлышка терпкого вина, оставшегося после вчерашнего ужина, более похожего на ранний завтрак, вышел.

Первым делом он направился к лавчонке мелкого торговца-эфиопа, чтобы выкупить часы, – как же выполнить поручение точно в срок, не имея часов! Пришлось расстаться с одной бумажкой из задатка, выданного человеком в светлом костюме, имя которого Пит запамятовал, но тапер не жалел об этом – скоро он купит себе не только такие часы, но и множество других полезных и приятных вещей, делающих жизнь упоительно прекрасной. И виски, обязательно много виски, чтобы не ездить в магазин и не звонить в лавку, а просто открывать дверцу собственного бара и...

Черный «форд» стоял именно там, где обещал неизвестный, позвонивший по телефону, – напротив серого, с зеркальными окнами здания компании «Шелл», с ярко-желтой раковиной на крыше. Нащупав в кармане ключи, Пит сжал их в потной ладони и прошелся мимо автомобиля, настороженно поглядывая по сторонам: кто знает, если ему действительно приходится сегодня выполнять поручение торговцев наркотиками, то не исключено, что поблизости могут торчать фараоны, поджидая того, кто сядет в черный «форд».

Машина была не новая, но и не старая – так, в меру подержанная, еще приличная и не совсем вышедшая из моды. Номера местные – в этом Пит разбирался, – торчит антенна приемника, стекла чисто протерты, резина покрышек новая. Однако садиться в «форд» почему-то было страшновато.

Оглядевшись по сторонам и вновь не заметив ничего подозрительного, тапер подозвал одного из вертевшихся поблизости мальчишек и, дав ему мелкую монетку, попросил открыть машину и включить зажигание – в фильмах он видел, как подобным образом поступали итальянские мафиози, опасавшиеся взорваться вместе со своими колымагами при включении мотора. Кто знает, вдруг и его пригласили сегодня на роль покойника? Выступать в таком амплуа пианисту совершенно не хотелось.

Мальчишка схватил ключи и, отперев дверцу, скользнул за руль, – Пит, на всякий случай, сделал пару шагов назад, намереваясь юркнуть за угол дома, чтобы его не достали осколки при взрыве, но не успел: мальчишка уже вставил ключ в замок зажигания и повернул его.

Ничего не произошло – все так же светило солнце, ехали по улице автомобили, текла по тротуарам разморенная жарой ленивая толпа туристов и местных жителей, сияли полные товаров витрины, бойко торговали на перекрестке мороженым, а мотор «форда» ровно гудел, ожидая, пока выжмут сцепление и дадут газ.

Пит вымученно улыбнулся и вытер покрытый потом лоб: что это он вдруг, ни с того ни с сего, решил мучиться подозрениями? Ласково шлепнув мальчишку пониже спины, он занял место за рулем и захлопнул дверцу.

Так, в первую очередь надо бы проверить, как насчет чека. Открыв вещевой ящик, он запустил туда руку и, вынув листок, поднес его к глазам. Все сливалось, невозможно ничего рассмотреть: глаза застилали слезы волнения.

Немного успокоившись, он осмотрел листок – да, это обещанный чек. Великие боги! Наконец-то он богат и сможет плюнуть на эту дыру, проклясть ее и исчезнуть отсюда, чтобы вспоминать проведенные тут годы, как сплошной тягучий кошмар. И хорошо, что теперь он сможет вспоминать этот ад, сидя где-нибудь на веранде приличного отеля или в гостиной собственного домика.

Нет, сегодня же, как только оставит «форд» у парламента, отправится брать билет на корабль или, даже лучше, на самолет! Но сначала в магазин – долой старое тряпье и да здравствует новая одежда, делающая человека совершенно иным; потом турецкие бани – смыть грязь ночлежки, переодеться, выпить стаканчик в баре, взять такси и в аэропорт, чтобы побыстрее очутиться подальше отсюда.

Бережно спрятав чек в потертый бумажник, он тронул «форд» с места, решив немного прокатиться по городу – до назначенного часа еще оставалось время, а ехать недалеко...

– Он отправился, – сообщил по рации старший группы наружного наблюдения армейской контрразведки, приглядывавшей за тапером.

– Прекрасно, – прохрипел в ответ динамик переговорного устройства, – проследите, чтобы этот болван не вздумал шляться по магазинам.

– Будьте спокойны, – усмехнулся старший группы.

– И не пропустите момент прибытия на место, – напомнили из динамика...

***

Заброшенные склады растянулись долгой чередой серых ангаров с полукруглыми крышами, издали напоминавшими постройки внеземной цивилизации, разбросанные среди заросших колючим кустарником пустошей. Несколько лет назад одна из транспортных компаний выстроила их для своих нужд, подведя все необходимые коммуникации, но потом конъюнктура на рынке резко изменилась, начались военные действия между Ираном и Ираком, судоходство по Персидскому заливу стало небезопасным, и компания свернула работы, бросив склады, собранные из готовых блоков. Правда, земля, на которой они стояли, так и осталась во владении компании, желавшей сдать склады в аренду, но не нашлось столь богатого арендатора, готового заплатить за пользование постройками. Именно туда, на пустоши, и пригнал Бэрх микроавтобус.

Выскочив из кабины, он открыл ворота и загнал машину внутрь стоявшего с краю ангара. По одному беглецы выбрались из микроавтобуса.

– У меня затекли руки, – пожаловался Менза, кривясь от боли.

– Сейчас что-нибудь сделаем, – успокоил его управляющий, вытаскивая из кармана связку ключей и начиная примерять их к замку браслетов.

Ривс осмотрелся – внутри здание склада имело два этажа. На первом валялись на полу старые бочки из-под горючего, пустые ящики, и громоздились кучки щебня – видимо, хотели цементировать пол. На второй этаж, вернее, на галереи, опоясывавшие склад, вела сваренная из металлических прутьев лестница. В помещении казалось темновато, пахло сыростью и мышами, местами темнели старые, давно засохшие лужи мазута. Ребристые стенки строения покрылись потеками грязи от проливных дождей, в углах скопилась паутина, а в щелях между листами обшивки тонко посвистывал разбойный ветер, налетавший со стороны глухо шумевшего в отдалении моря.

– Слава Аллаху, – растирая запястья, с облегчением произнес Менза; зло пнув упавшие на пол браслеты ногой, он отошел в сторону, уступая место следующему беглецу. Сопя от старания, Бэрх вставил ключ в замок браслетов Ривса. Раздался тонкий скрежет, и бывший военный почувствовал, что руки его свободны.

– Давай, – управляющий поманил к себе Латура, – не стесняйся.

Тот подошел, протянул скованные запястья, а остальные закурили.

– Что дальше? – досасывая сигарету, мрачно спросил Тонк. – Нас наверняка уже ищут.

– До вечера пересидим здесь, – откликнулся Менза, – а потом выберемся за город и, через пустыню, на побережье, к портам. Там уже каждый будет сам себе хозяином. Сейчас мой управляющий съездит домой, привезет одежду и деньги. Документы для нас добудут, чем питаться – найдем.

– За твоим человеком установят слежку, – бросил подошедший Латур. – Они же знают, где и кем он работает, а ты объявлен в розыск.

– И гибели конвоиров не простят, – добавил Ривс.

– Здесь западня! – выпучил глаза импульсивный Тонк. – Я ухожу!

– Куда? – скривил губы Менза. – Куда ты пойдешь в тюремной робе?

Опустив глаза, террорист оглядел свои серые тюремные брюки – китаец прав, в подобной одежонке далеко не уйти, тем более без денег, документов и оружия. Но и сидеть здесь – не лучший выход!

Бэрх вытащил из микроавтобуса большую коробку, взвалил ее на плечо и направился к лестнице на галерею, позвав за собой остальных:

– Хватит спорить, все равно нет ничего лучшего, пошли.

На галерее он поставил коробку на пол и, открыв ее, вынул маленький телевизор, работавший от батареек, и пакеты с едой.

– Подкрепитесь пока, – включая телевизор, предложил он, – а я принесу остальное.

Тонк принялся резать хлеб; Латур присел на разломанный ящик, а китаец спустился следом за управляющим к микроавтобусу, чтобы забрать оружие охранников. Ривс свесился через перила галереи и, напрягая слух, попытался уловить, о чем он говорит с Бэрхом, но это не удалось – мешали неумолчная болтовня Тонка, шум раскачиваемого ветром оторванного листа покрытия крыши, голос диктора с экрана телевизора.

Поняв, что услышать ничего не удастся, Ривс подошел к щели между листами обшивки ангара и выглянул наружу – вокруг простирались пустоши, покрытые твердой коркой потрескавшегося от зноя грунта, торчали редкие кусты, часть обзора загораживали соседние складские помещения, а вдалеке, масляно блестя под солнцем, тянулось шоссе. На горизонте синела полоска воды – там начиналось море, а с другой стороны к шоссе подступали дома города. Невеселое местечко, прав террорист – западня! Уйти отсюда, но куда? Прав и китаец – в тюремной робе далеко не уйдешь и сразу же очутишься там, откуда выбрался, да и кто ждет его на воле после долгих лет, проведенных в тюрьме?

Сзади раздался шум, и Ривс обернулся – вернулись Менза и Бэрх, свалили в кучу, прямо на пол галереи, автоматы и пистолеты. Китаец был оживлен, его раскосые глаза довольно поблескивали:

– Скоро приедет мой адвокат, – потирая руки, сообщил он беглецам, – привезет одежду и документы.

– Нам нечем отплатить тебе, – сказал Латур.

– Пустое, – отмахнулся Менза, открывая банку пива и глядя на экран телевизора, где появилась заставка программы последних известий.

– Про нас скажут, – пробубнил сидевший с набитым ртом Тонк. – Вот увидите. Для всех корреспондентов мы просто лакомый кусок. Уж я-то знаю.

– Лучше бы промолчали, – вздохнул Латур.

Ривс взял один из автоматов, осмотрел – оружие было исправно, заряжено и хорошо вычищено. Приятно ощущать в руках давно забытую тяжесть автомата. Но неужели китаец рассчитывает пустить их в дело? Если нет, то зачем притащил сюда?

– Ждите, – помахал рукой Бэрх. – Я скоро.

– Осторожнее, – напутствовал его Менза и повернулся к оставшимся. – Ну, что будем делать?

– Доедать, – засмеялся Тонк.

– Ждать, – меланхолично пожал плечами Латур.

– Надо по очереди наблюдать за дорогой и местностью вокруг, – положив автомат, Ривс вытер ладони о серые тюремные брюки.

***

Выехав из ангара, Бэрх вылез из кабины микроавтобуса и прикрыл ворота: зачем досужему чужому глазу отмечать, что ворота заброшенного склада вдруг оказались открытыми? Порадовало то, что на плотном грунте практически не остается следов шин. И вообще пока все идет нормально, как и было задумано, как обговаривали с Барелли. Только бы не подвел скользкий итальянец, не открестился от всего и не вильнул в сторону, спасая собственную шкуру, – с него станется.

Управляющий сунул под сиденье автомат и погнал микроавтобус к маяку. В том, что полиция не выследит ни его, ни беглецов, он был уверен – никому и в голову не придет искать бежавших на заброшенных складах, а около маяка вообще черти ноги поломают: там сараи для яхт, старые пирсы, ремонтные мастерские, скопище перевернутых вверх днищами посудин и ни души вокруг. Хорошее место для того, чтобы уничтожить микроавтобус, пустив его с пирса в море, а потом пересесть на свою машину и отправиться в город. Деньги уже приготовлены, надежный «ровер» ждет в гараже Хосе – завтра, или даже сегодня ночью, беглецов уже не будет на складах, а там ищите, господа фараоны и отцы темного бизнеса. И Бэрх тоже не душевнобольной, чтобы остаться здесь.

Впереди показалась сложенная из дикого камня башня маяка, стоявшая на крутом обрыве мыса, далеко вдававшегося в море. Маяк давно не работал, и на его крыше свили гнезда птицы, успевшие вывести птенцов. Управляющий повеселел и начал насвистывать веселенький мотивчик – еще минут пять и он освободит себя от страшной улики, наверняка уже известной полиции: микроавтобус скроется в волнах и пусть водяные черти катаются на нем по морскому дну.

Бросив взгляд в зеркальце, Бэрх насторожился – сзади шла чужая машина. Что и кому могло понадобиться здесь в этот час? Или просто случайность и кто-то катит по своим делам?

Проехав мимо пирсов, он слегка притормозил, проверяя, на месте ли его автомобиль? Ну, если подвели!

Нет, не подвели – машина стоит на обусловленном месте. Но кто тянется следом?

Дав газ, Бэрх погнал микроавтобус между рядов длинных сараев для яхт, выискивая укромный закуток, где можно спрятаться и понаблюдать. Загнав задним ходом свой размалеванный рекламой автомобиль в открытые двери одного из пустых сараев, управляющий прокрался к выходу и притаился за створкой ворот.

Вскоре мимо него на малой скорости прошел светлый «бьюик» с четырьмя мужчинами. Один что-то говорил, размахивая руками и тыча пальцем в сторону неспокойного моря, колыхавшего на волнах хлопья грязной пены. Над «бьюиком» торчала длинная антенна радиотелефона.

Подойдя к микроавтобусу, Бэрх вытащил автомат и вернулся к воротам сарая: скоро машина с четырьмя мужчинами проедет мимо него в обратном направлении – дальше просто нет дороги и они вынуждены будут вернуться.

Действительно, через несколько минут «бьюик» появился. Дождавшись, пока он поравняется с ним, Бэрх вскинул автомат и дал длинную очередь по машине и сидевшим в ней мужчинам – некогда выяснять, кто они такие. Вариантов всего два: либо полицейские ищейки, либо люди отцов темного бизнеса.

«Бьюик» вильнул в сторону, ткнулся бампером в стену покосившегося сарая, выбрасывая из-под задних колес струйки песка и мелких камушков. Выскочив из своего укрытия, управляющий дал по машине еще несколько очередей.

Держа наготове автомат, он подошел ближе и через разбитые стекла заглянул в салон – все было кончено. На разорванных пулями сиденьях и заляпанном кровью полу лежали убитые пассажиры и водитель. Журчал вытекавший из пробитого бака бензин, со свистом выходил воздух из разорванного переднего колеса и машина оседала набок.

Сунув руку внутрь салона, Бэрх ухватился за галстук одного из убитых и рванул его на себя. Мертвец словно не желал расставаться с принадлежащей ему вещью и управляющему пришлось дернуть еще раз, уже сильнее, чтобы завладеть тонкой полоской легкой шелковой материи. Один ее конец он сунул в пробоину бензобака «бьюика», а другой опустил вниз, положив в успевшую натечь лужицу горючего. Потом вывел из укрытия микроавтобус и, на секунду притормозив около пропитавшегося бензином галстука, бросил на него горящую спичку...

Сидевший на старом маяке наблюдатель опустил бинокль и сообщил по рации:

– Он расстрелял полицейскую группу наружного наблюдения и поджег их машину...

Загнав микроавтобус на пирс, Бэрх прихватил автомат и пустил размалеванный рекламой автомобиль в море. Даже не посмотрев, как он погружается в покрытую желтоватой пеной мутную воду, побежал к своей машине – он торопился в город...

***

Пальцы президента мелко вздрагивали, переворачивая листки текста обращения к населению страны, лежавшего в папке из тонкой зеленой кожи, с вытисненным на обложке гербом государства. Нервно затягиваясь сигаретой, просыпая на тщательно отутюженные брюки пепел и не замечая этого, он лихорадочно вносил поправки, торопливо черкая по строчкам золотым паркеровским пером.

Греди сидел рядом. Получая от президента выправленные листки, он быстро просматривал их и отдавал секретарю, относившему текст ожидавшей в приемной машинистке.

– У нас еще осталось время? – не отрываясь от работы, спросил президент.

– Да, – ответил Эдвин. – Скоро приедут телевизионщики. Сейчас должна начаться программа новостей.

Секретарь включил телевизор – на экране появилось знакомое лицо диктора.

– Убавьте звук, – подняв голову, произнес президент, и секретарь послушно нажал кнопку сенсорного устройства. – Как скоро все произойдет?

– Через несколько минут они должны дать прямой репортаж, – поглядев на часы, сообщил Греди, – после него наступит черед полицейской информации, а ваше выступление через два часа.

– В прямом эфире? – президент снял очки и потер кончиками пальцев слезящиеся от усталости глаза.

– Лучше дать в записи, – тихо посоветовал секретарь.

– Возможно, – откинулся на спинку кресла президент, – но мы еще подумаем, как все сделать...

***

Солнце било прямо в глаза, и Пит опустил защитный козырек. Из включенного приемника плыла мелодия танго, и вместе с ней плыл на волнах грез тапер, постоянно поглядывавший на часы. По мере приближения назначенного времени его нетерпение возрастало и хотелось остановить машину, бросить все и бежать за билетом на самолет, но благоразумие удерживало от опрометчивого шага: кто знает, не наблюдают ли за ним и, если он вдруг нарушит условия договора, не потребуют ли назад чек? Зачем рисковать?

Вот показалось и здание парламента. Проехав мимо него. Пит высмотрел местечко, чтобы припарковаться не нарушая правил, – не хватало еще вступать в трения с полицией, которой сегодня на улицах больше обычного. Праздник что ли какой, или случилось нечто? Впрочем, какая разница!

Включив сигнал поворота, тапер поглядел по сторонам, чтобы ненароком не задеть чужую машину, и задним ходом загнал «форд» в свободное пространство между «ниссаном» и темно-вишневым «доджем»...

Пятеро людей в штатском курили на площадке лестницы, ведущей на крышу здания, стоявшего напротив парламента. Поглядев на часы, один из них затоптал окурок и начал расстегивать спортивную сумку. Его примеру последовали остальные. Из сумок появились автоматы с надетыми на них гильзоприемниками из тонкой синтетической ткани.

Натянув на лица маски, пятеро мужчин быстро выбрались на крышу и залегли, направив стволы автоматов на фасад парламентского дворца...

Не выключая мотора, Пит покурил, глядя, как медленно ползет минутная стрелка на автомобильных часах. Отчего-то вспотели ладони и стало страшно, как в самом начале поездки, когда он не решился сам завести машину. Мурлыкал приемник, тянулась тонкая струйка сизого дыма от кончика горящей сигареты, а тапер, полуприкрыв глаза, как зачарованный смотрел на стрелку часов на приборной доске...

– Пора, – старший группы наружного наблюдения армейской контрразведки нажал на кнопку устройства дистанционного управления.

Радиосигнал в мгновение преодолел расстояние, и, приняв его, сработал механизм взрывного устройства. Взведенный боек мины ударил по капсюлю...

Проверив, не забыл ли он чего, Пит выключил мотор и хотел положить ключи рядом с рычагом коробки передач, но в этот момент страшная сила рванула его и разом бросила в багровую темноту, превратив в огненный столб автомобиль и тело тапера, вместе с полученным от человека в светлом костюме фальшивым чеком на марсельское отделение швейцарского банка...

Залегшие на крыше мужчины напряженно всматривались в автомобили, стоявшие на площади перед дворцом парламента. Вдруг темный «форд» словно подпрыгнул и из него вырвался сноп пламени. Далеко в стороны полетели куски кузова, одно колесо, оторванное взрывом, подпрыгивая и клонясь набок, покатилось по площади; посыпались осколки выбитых стекол, вдалеке завыли сирены полицейских машин, люди на тротуарах сначала шарахнулись в сторону, а потом начали сбегаться к месту взрыва.

Лязгнули передернутые затворы автоматов, прищурились в прорезях масок глаза, совмещая прорезь прицела с мушкой, и грохнули очереди, поливая свинцом собравшуюся около горящей машины толпу, окна парламентского дворца, направлявшиеся к месту происшествия полицейские машины, мелких торговцев и туристов, глазевших из огромных автобусов на костер, пожиравший останки тапера Пита и его мечты о богатстве, собственном домике и множестве бутылок виски.

Безжалостные, секущие очереди свинца вырывали из толпы людей, бросая их окровавленные тела на раскаленный солнцем асфальт, в клочья раздирали обшивку автобусов, неровными строчками прошивали кузова машин, вдребезги разнося стекла витрин и окон дворца парламента. Толпа заметалась, люди начали давить друг друга, протяжно завыли клаксоны, словно выпевая память безвинно погибшим; кто-то, совершенно обезумев, бежал прямо через площадь, ничего не видя вокруг...

– Уходим! – приказал командир автоматчиков и, пригибаясь, бросился к люку, ведущему вниз к грузовому лифту.

Уже нырнув в люк, командир группы террористов неожиданно обернулся, поднял автомат и полоснул очередью по своим подчиненным, спешившим следом за ним. Убедившись, что на крыше остались только трупы, главный убийца стянул с потной головы маску и, сунув под мышку спортивную сумку, открыл своим ключом двери грузового лифта.

Нажав на кнопку первого этажа, он быстро спрятал оружие в сумку и застегнул молнию. Скомкав маску, засунул ее в карман и пригладил ладонью волосы.

Выйдя из лифта, убийца огляделся по сторонам и направился во двор. Пересекая открытое пространство, он спешил, чтобы скорее выбраться на улицу и смешаться с толпой...

Снайпер, притаившийся в глубине комнаты напротив открытого окна, увидел бегущего через двор человека со спортивной сумкой в руке. Наконец-то появился тот, кто ему нужен! Подняв винтовку, он тщательно прицелился, поймав бегущего в перекрестие нитей оптического прицела, плавно нажал на спусковой крючок. Негромко хлопнул выстрел снабженной глушителем винтовки, ударила в плечо отдача, и, опустив оружие, снайпер подошел ближе к окну.

Закрывая рамы, он взглянул на убитого и равнодушно отвернулся – труп лежал лицом вниз, вытянув вперед правую руку, словно пытаясь в последнем усилии поймать что-то, ускользнувшее от него. Рядом валялась спортивная сумка.

Снайпер сплюнул и, закрыв окно, начал разбирать винтовку, раздумывая: почистить ствол сейчас или позже, в более подходящем месте...

Хон, сидевший в кабинете на вилле «Джулия», увидел, как на пульте радиомаяка одна за другой перестали мигать две красные лампочки.

– Упокой, Господи, души рабов твоих, – перекрестился Джеймс и снял трубку телефона, набирая номер Эдвина Греди...

Через пять минут Греди – несколько более бледный, чем обычно, но старающийся держать себя в руках, – вошел в кабинет президента.

Работа над текстом обращения уже была закончена и ожидали прибытия корреспондентов телевидения. Начальник охраны суетился, заглядывая во все углы и распоряжаясь, куда тянуть кабели и где поставить софиты. Увидев вошедшего Греди, он небрежно кивнул ему и заорал на подчиненного:

– Передвиньте немедленно, там будет падать тень на кресло главы правительства!

Президент поднял голову и вопросительно взглянул на Эдвина. В его взгляде Греди прочел сразу все – страх неизвестности, надежду, решимость отчаяния и теплое дружеское участие. Постаравшись взять себя в руки и выглядеть, как говорится, на миллион долларов, Греди подошел вплотную к столу президента и, чуть наклонившись, чтобы не услышали начальник охраны и его подчиненные, шепнул:

– Все нормально. Мне звонили.

– Уже? – чуть поежился президент.

– Да, – в знак подтверждения сказанного, прикрыл глаза Греди. – Прикажите включить телевизор...

***

В ожидании приезда адвоката и возвращения Бэрха, беглецы расположились на галерее складского помещения. Тонк и Менза устроились около телевизора, хотя тем, что показывали на экране, интересовался только террорист, жадно впитывавший новости. Китаец время от времени лениво бросал взгляд на экран и прикрывал глаза – ему хотелось вздремнуть, наваливалась усталость, спадало нервное напряжение суматошного дня. Тем более горизонт начал затягиваться дымкой, предвещавшей скорый закат и наступление ночи.

Ривс добровольно взял на себя обязанности наблюдателя. Отогнув кусок оторвавшегося листа кровли, он присел перед дырой и не спускал глаз с дороги, ведущей к их убежищу. Рядом с ним остановился Латур, ходивший осматривать склад.

– Ну что? – повернул к нему голову Ривс.

– Пусто, – опускаясь на корточки, ответил Латур. – Ящики, старые бочки, канализационные колодцы. Все, как прежде.

– Ты бывал здесь раньше?

– Приходилось, – доставая сигареты, кивнул Латур. – Я работал на строительстве складов.

– Вот как, – протянул Ривс, – я думал ты из журналистов или бывших депутатов парламента.

– Много лет назад я пришел в город из кочевья, – прикурив, негромко начал рассказывать Латур. – Знаешь, что такое Сахель? Это пространство пустынь к югу от Сахары, где в вечных поисках воды и корма для быков кочует мой народ. Изнурительные переходы, постоянная борьба за жизнь с суровой природой, жесткий распорядок в кочевье, тяжелый труд. С семи лет и я начал пасти горбатых быков – зебу. Когда пересыхали ручьи, воду приходилось доставать из пустынных колодцев, страшно глубоких, хранящих скудные запасы влаги, и сливать воду – теплую, солоноватую – в ямы с утрамбованным дном, чтобы напоить быков. И как бы тебе ни хотелось пить, сначала напои животных. В пустыне нет ничего страшнее жажды и дороже зебу. По крайней мере для пастухов. И с раннего детства мальчиков приучают много работать и внешне не проявлять своих чувств.

– Тебе надоела пустыня? – усмехнулся Ривс.

– Нет, я поссорился со старейшинами племени и ушел. Работал, учился, снова работал. А насчет депутата ты угадал, я был депутатом от рабочих-строителей.

– Понятно.

Разговаривать с Латуром на темы о прошлом Ривсу не хотелось – кто знает, что ждет их впереди, а открывать душу не стоит: можешь этим впоследствии навредить ему и себе. Зачем знать лишнее друг о друге, тем более, их пути наверняка разойдутся, если, конечно, удастся выбраться отсюда.

– Скорее! – закричал Тонк, сидевший у телевизора. – Сюда!

На экране появилось изображение остова сгоревшего тюремного фургона и голос диктора скороговоркой сообщил о побеге четырех опасных государственных преступников, освобожденных оставшимися на свободе сообщниками, устроившими засаду на машину для перевозки заключенных.

– Какая ложь, – возмутился Менза, с которого сразу слетела дрема, – я никогда не интересовался политикой, а по нашим законам государственными преступниками считаются только политические.

– Не переживай, – отмахнулся Тонк, старавшийся не пропустить ни слова из сообщения об их побеге.

Ривс мрачно смотрел, как камера показала обгорелые тела охранников, крупно выхватила суровые лица блюстителей порядка и дала панораму собравшейся толпы любопытных обывателей.

– Теперь на нас всех собак повесят, – сплюнул Латур.

– Не каркай, умник, – окрысился китаец. – Если бы не я, вы всю жизнь провели бы за решеткой. Благодарите Аллаха, что он посадил вас в одну машину со мной.

– Тогда тюремная охрана – ангелы, а начальник тюрьмы – всевышний, – язвительно прокомментировал китайца Латур.

– Молчи, безбожник, – набычился Менза, но Ривс не дал разгореться ссоре.

– Тихо! – прикрикнул он и, подхватив валявшийся на полу галереи автомат, бросился к отверстию в кровле. Обеспокоенные беглецы остались стоять в напряженных позах, не зная, что встревожило бывшего офицера.

– У адвоката «фольксваген»? – разглядывая приближавшуюся к складам машину, спросил Ривс.

– Где? – Менза подошел ближе и тоже выглянул наружу. Узнав автомобиль Барелли, он радостно закричал: – Наконец-то! Это он.

От избытка чувств хлопнув по плечу Ривса, китаец побежал к лестнице и спустился вниз, чтобы встретить своего защитника, уже входившего в приоткрытые ворота склада. В руках итальянца были две большие сумки.

– Тут одежда, – подавая их Мензе, сказал он и, не слушая слов благодарности, вынул из кармана плотный конверт. – Здесь чек и документы.

Пока беглецы переодевались в привезенные Барелли костюмы, адвокат закурил и, жадно затягиваясь, рассказывал:

– В городе очень неспокойно, кругом пикеты жандармерии и полиции, вас ищут, на улицах множество патрульных машин.

– Неужели все из-за нас? – ухмыльнулся натягивавший джинсы Тонк.

– Наверное, – отвел глаза итальянец. – Но я думаю, что больше из-за взрыва у дворца парламента.

– Что? – насторожился Латур. – Как вы сказали?

– У дворца парламента взорвалась машина, – раздраженно пояснил адвокат, – а потом группа террористов открыла огонь из автоматов по дворцу и людям на площади. Есть раненые и убитые. Я слышал об этом по радио, когда ехал к вам.

Схватив в охапку одежду, Ривс поспешил к оставшемуся наверху телевизору. Следом бросились остальные.

Сохраняя на лице выражение скорбной решимости, диктор вещал о трагическом происшествии на площади перед дворцом парламента, призывая население столицы к спокойствию:

– Как сообщили из канцелярии президента, сегодня ожидалось его выступление в парламенте, и злоумышленники имели целью совершить покушение на главу правительства. К счастью, президент страны не смог вовремя прибыть на заседание обеих палат и остался невредим. В этот час все граждане должны еще сильнее сплотиться и дать достойный отпор проискам поднявшей голову реакции, недовольной социальными преобразованиями, направленными на дальнейшее процветание народа. Полиция и силы безопасности уже идут по следу террористов. Скоро мы передадим подробное сообщение... – Лицо диктора исчезло и появилась заставка, повторяющая цвета национального флага.

Беглецы подавленно молчали. Ривс стянул с себя тюремную робу, обнажив мускулистое тело, совершенно не тронутое загаром, и начал переодеваться в дешевый костюм. Брюки и рубашка оказались впору, а пиджак немного жал в плечах и не сходился на груди.

– Раздобрел на тюремных харчах, – бледно улыбнулся Латур, успевший надеть полотняный костюм, в каких обычно ходили мелкие торговцы и провинциалы среднего достатка.

– Свиньи, – запихивая в сумки тюремные робы, сквозь зубы ругался Менза, – нашли время для покушений на президента.

– Они забыли спросить твое величество, – съязвил Тонк. Барелли только тяжело вздохнул и полез в карман за новой сигаретой.

– Вот что, – повесив за плечо автомат, сказал Ривс, – я думаю, нам надо немедленно убраться отсюда.

– Куда? – выпрямился Менза. – Еще не стемнело.

– Да хоть в пустыню, – откликнулся Латур. – Набиваемся в «фольксваген» господина адвоката и уезжаем.

Визг тормозов остановившейся около ворот склада машины заставил всех вздрогнуть и замолчать. Буквально через секунду на склад ворвался взлохмаченный и потный Бэрх:

– Тревога! – еще от ворот закричал он. – Полиция!

– Уходим! – бросив сумки, побежал вниз Менза. Тонк поднял с пола автомат и кинулся следом за ним.

– Стойте, – крикнул им выглянувший наружу через дыру в кровле Ривс. – Стойте!

– Иди ты, – бросил Менза.

– Поздно! – заорал Ривс. – Поздно!

Менза и Тонк остановились и повернули к нему казавшиеся белыми в полумраке склада лица.

– Поздно, – тише повторил Ривс. – Они уже здесь...

***

Хон сидел на своей вилле перед телевизором. Покусывая ноготь большого пальца, он жадно слушал диктора, комментировавшего события, произошедшие на площади перед дворцом парламента.

«Тянут время, – раздраженно думал Джеймс, – разглагольствуют, а надо решительно действовать. Нет, с представителями южных народов тяжело иметь дело: бесконечные увертки, пустая болтовня, ненужная экзальтация по пустяковым поводам. Ну, чего ты мелешь языком, – мысленно обратился он к диктору, – забыл, что от тебя требуется?»

Словно услышав его, диктор сообщил, что в студию приехал секретарь министерства внутренних дел, и предоставил ему слово.

– Полиция и служба безопасности установили имена тех, кто является виновниками злодеяния, совершенного на площади парламентского дворца, – сурово глядя с экрана, заявил секретарь, всем своим видом как бы олицетворяя надежную силу государства, в любых условиях способную противостоять проискам экстремистов и защитить обывателя, примерно покарав посягнувших на общественный порядок.

Значительно прищурив глаза – или это просто удачно получилось от слишком яркого света в студии? – секретарь начал рассказывать о случившихся в тюрьме Бир беспорядках и побеге опасных преступников, завладевших оружием охраны. На экране появились фотографии беглецов, а за кадром звучал уверенный голос секретаря:

– Это некий Ривс, ранее командовавший подразделением десантников и пытавшийся создать в вооруженных силах организацию заговорщиков, имевших своей целью свержение конституционного правительства. Своевременно раскрытый службой безопасности заговор был ликвидирован, а Ривс приговорен к пожизненному заключению... Второй преступник, известный под именем Тонка, входил в группу правых экстремистов, поддерживавших связи с международными террористами... Бывший депутат Латур, примыкавший к левому крылу оппозиции, постоянно стремящейся дестабилизировать обстановку в стране, будучи осужден за антиправительственные выступления и публичные оскорбления в печати руководителей правящей коалиции, еще в период заключения завязал тесные контакты с Ривсом и Фаридом Акбаром, имеющим в преступной среде прозвище Менза... Видимо, совершенно не случайно, против законной власти консолидировались представители ее злейших врагов. Есть веские основания полагать, что бежавшим преступникам помогали сообщники, оставшиеся на свободе...

На экране появились кадры хроники – длинные сараи, берег неспокойного моря, башня маяка из дикого камня, обгорелый остов автомобиля и обуглившиеся трупы внутри него. Подъезжали мигавшие маячками на крышах пожарные машины, хотя тушить было уже нечего, кареты скорой помощи, хотя некому было помогать. Деловито сновали полицейские чины, вспыхивали блицы фоторепортеров.

– Можно ли утверждать, что это заговор? – с крайне озабоченным видом спросил диктор.

– Несомненно, – веско ответил секретарь министерства внутренних дел. – Это заговор против демократии. Нужны самые решительные меры по очищению нации...

– Нужны самые решительные меры, – секретаря министерства внутренних дел на экране сменил депутат парламента, у которого брали интервью на фоне исклеванной пулями стены дворца. – Мы не можем допустить, чтобы мусульманские или христианские экстремисты, мафиози или заговорщики терроризировали население...

– Сейчас мы начнем прямой репортаж с места, где полиция и силы безопасности окружили убежище террористов, – захлебываясь от переполнявшего его чувства праведного возмущения, сообщил диктор.

Не обращая более внимания на экран, Хон отвернулся от телевизора и снял телефонную трубку:

– Лесли? Что они тянут, черт бы их побрал? Пора думать о продолжении. Мне не терпится узнать, как чувствует себя после покушения президент? Народ заждался. Когда же они начнут?

– Они уже начали, сэр, – невозмутимо ответил Лесли.

***

Менза буквально взлетел по лестнице на галерею и, навалившись на Ривса, выглянул в дыру кровли склада – от шоссе, где уже стояли полицейские машины, разворачиваясь в цепочку, перебежками, приближались к ангарам автоматчики в бронежилетах и касках, окружая пустоши блокирующим кольцом. Вдалеке темнел угловатый контур бронетранспортера с крупнокалиберным пулеметом.

– Проклятье, – прохрипел китаец и, подхватив автомат, хотел сбежать вниз, но Ривс успел поймать его за рукав:

– Куда?!

– К машинам! – выпучив глаза, попытался освободиться Менза.

– Там пулемет, – буднично сообщил смотревший в щель между листами обшивки стены склада Латур.

– Предлагаем бросить оружие и по одному выйти, – раздался усиленный мегафоном голос. – Сопротивление бесполезно, вы окружены!

Менза бросил автомат и снова полез смотреть в дыру на окруживших склады полицейских, напряженно выискивая хоть маленькую брешь в кольце оцепления. Тонк деловито рассовывал по карманам запасные рожки, Бэрх метался внизу, не зная что предпринять; адвокат застыл, словно превратился от страха в восковую куклу с бледным лицом, покрытым пятнами лихорадочного румянца.

– Они перекрыли все, – опытным глазом осматривая боевые порядки специального полицейского подразделения, отметил Ривс.

Латур отошел от щели, через которую изучал прибывшие силы безопасности, и уселся на пол, прислонившись спиной к стене. Рядом с ним напряженно сопел Менза, прикидывавший варианты освобождения из ловушки, в которую вдруг, как по мановению злого волшебника, превратились до того казавшиеся ему абсолютно безопасными заброшенные склады. В его голове один за другим рождались и тут же умирали планы – один фантастичнее другого, но все они не могли принести желанного освобождения. Китаец это прекрасно понимал, но с маниакальным упорством продолжал цепляться за призрачные надежды.

– Может быть, мы примем предложение? – раздался в тишине голос пришедшего в себя адвоката.

Менза вздрогнул и обернулся – Барелли, со слабой, ищущей улыбкой, глядел на своего подзащитного.

– Вы это серьезно? – подходя к адвокату, с нехорошей ухмылкой осведомился Тонк.

– Ну я не знаю, – беспомощно промямлил итальянец, съежившись под ироничным взглядом террориста. – Конечно, каждый вправе поступать, как ему вздумается, но мы могли бы выйти и сдаться, а потом, на суде, доказать, что нас обвиняют в том, чего мы не совершали. Надеюсь, нам удастся разоблачить провокацию, особенно, если мы будем держаться одной линии поведения...

– Идиот! – заорал китаец. – Они нас всех ухлопают еще до суда!

Латур втянул голову в плечи и молча наблюдал за развитием событий, настороженно прислушиваясь к тому, что делается за стенами склада. Там раздавался звук автомобильных моторов и резкие выкрики команд – видимо, полицейские подразделения занимали исходные позиции для штурма ангара, в котором прятались беглецы.

– Нам долго не продержаться, – заметил Ривс. – Они могут протаранить ворота бронетранспортером и ворваться внутрь. Тогда спасения не будет никому.

– Что делать? – обращаясь только к Мензе, спросил Бэрх, передергивая затвор десантного автомата. Ему надоело бесплодное ожидание, он жаждал действия, каким бы оно ни было.

– Надо бежать, – отвернувшись от адвоката, предложил Тонк. – Прорваться и бежать.

– Как прорваться, куда бежать? – опускаясь на пол рядом с Латуром, устало спросил Ривс. – Кто даст гарантию, что они не перекрыли все дороги? И как прорвать кольцо оцепления?

Менза спустился вниз и, подкравшись к воротам склада, выглянул, готовый юркнуть обратно при малейшей опасности. Он увидел каски залегших полицейских, поднявшийся ветер гнал мимо них по пустоши пыль и мелкий сор, свивая маленькие, нестрашные смерчи и посвистывая в ветвях редких, уродливых кустов. Зловеще мигали маячки на крышах автомобилей полиции, стоявших на шоссе, ведущем в город.

Глядя в напряженную спину китайца, Барелли подумал, что Менза может всех утянуть за собой в могилу, если сейчас его нервы не выдержат и он начнет стрелять – тогда все пути возможного отступления и торга с властями будут безнадежно отрезаны. По ним откроют ответный огонь и...

– Предлагаю бросить оружие и по одному выйти из склада, – вновь раздался усиленный мегафоном голос. – Даем вам на размышление десять минут. Сопротивление бесполезно.

Менза на цыпочках отошел от дверей и, жарко поблескивавшими раскосыми глазами, обвел лица беглецов – сурово застывшего Ривса, казавшегося безразличным Латура, нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу Тонка. Бэрх ждал команды хозяина, держа автомат наизготовку.

– Они предлагают сдаться, – решился напомнить итальянец. – Мне кажется, это шанс на спасение.

– Сколько тебе заплатили за нас? – шагнув вперед, схватил его за лацканы пиджака китаец и, притянув к себе, угрожающе выдохнул: – Говори, сын оспы, сколько?! Ведь это ты привел их сюда!..

***

Корреспондент телевидения сделал знак оператору следовать за собой и подошел к полицейскому офицеру, стоявшему с мегафоном около бронетранспортера. Выждав несколько секунд, чтобы оператор успел снять цепь залегших полицейских, машины с включенными мигалками, угрожающе повернутый в сторону складов пулемет, он обратился к офицеру:

– Скажите несколько слов нашим телезрителям, с нетерпением и тревогой ожидающим развязки. Экстремисты примут условия?

– Нет, – показал в улыбке белоснежные зубы офицер, – они откажутся. Я уверен, что сейчас начнется стрельба.

– И тогда?..

– Тогда мы будем вынуждены открыть ответный огонь. На поражение, – снова улыбнулся офицер, явно позируя перед телекамерой.

– Драматический момент, – поднеся к губам микрофон, сказал корреспондент. – Нам остается ждать восемь минут...

***

Капралы, подгоняемые командами офицеров, подняли солдат в казармах и, объявив тревогу, открыли хранилища с оружием. Топот множества солдатских ботинок прогрохотал по лестничным маршам к ангарам с боевой техникой, басовито заурчали моторы, и, фыркая сизыми, вонючими выхлопами дизелей, танки поползли из ворот казарм на улицы. За ними потянулись крытые грузовики с мотострелками.

Опустели оружейные пирамиды, валялись пустые цинки, ветер гнал по плацам обрывки бумаг и мелкий сор...

Колонны расползались по городу. На перекрестках останавливались танки, и с грузовиков горохом ссыпались солдаты в касках, с автоматами в руках, перекрывая движение на улицах, ведущих к правительственным кварталам и дворцу парламента. Вскоре топот солдатских ботинок раздался в коридорах Дома радио и на центральной телестудии, в аэропортах и на морских причалах.

Потные, озабоченные саперы деловито сгружали у стадиона мотки колючей проволоки и переносные заграждения, связисты тянули кабели. Над машиной командующего столичным гарнизоном полковника Колара, идущей впереди одной из колонн к президентскому дворцу, колыхалась радиоантенна, взблескивая на солнце, как обнаженная шпага...

***

Президент с непонимающим видом потряс молчавшую телефонную трубку и, не веря себе, приложил ее к уху – наушник упорно молчал. На экране стоявшего в углу кабинета телевизора репортер брал блицинтервью у полицейского офицера, командующего операцией по захвату засевших на заброшенных складах террористов, совершивших нападение на дворец парламента. Около двери, на стуле, с отрешенным видом сидел начальник личной охраны главы правительства, страстно мечтавший о том, чтобы прибывшие телевизионщики поскорее закончили свое дело и убрались восвояси. Тогда можно будет наконец-то отправиться к себе, упасть в кресло, вытянуть уставшие от бесконечной беготни ноги, выпить чашечку кофе, закурить сигарету и посмотреть телевизор: все же любопытно, как будут развиваться события на этих складах?

– Что с телефоном? – сердито бросив трубку и ни к кому не обращаясь, раздраженно спросил президент.

Телевизионщики, расправлявшие змеившиеся по полу толстые кабели, только ниже опустили головы. Начальник охраны привстал со стула, но его опередил Греди:

– Я узнаю?

– Да, будьте так любезны, – согласился президент, перебирая лежавшие перед ним листки с текстом обращения к народу. Он еще не решил, стоит ли пользоваться «бегущей строкой», чтобы говорить, постоянно глядя в камеру, или просто прочесть текст и в самом конце добавить несколько слов от себя.

Греди пошел к двери, но в этот момент в кабинет вбежал секретарь президента и, прямо от порога, крикнул:

– На улицах танки!

– Что? – привстал президент.

– На улицах танки, – уже тише повторил секретарь. – Столичный гарнизон вышел из казарм.

– Они выражают солидарность с правительством в этот ответственный момент, когда... – начал было начальник личной охраны, но президент оборвал его:

– Помолчите! Откуда известно, что армия вышла на улицы?

– Мне только что сообщили об этом по телефону, – озабоченно потер онемевшую от нервного напряжения щеку секретарь: у него дома осталась жена с маленьким ребенком.

– Вы можете как-нибудь объяснить это мне, Эдвин? – президент, не смущаясь присутствием начальника охраны, работников телевидения и секретаря, повернулся к Греди. – В чем дело?

– Я сейчас позвоню Хону, – схватил телефонную трубку Эдвин, – он должен быть у себя, на вилле «Джулия».

– Телефон не работает, – холодно напомнил президент.

– Да, простите, – смешался Греди и кинулся вон из кабинета: сейчас он дозвонится до Джеймса и спросит, нет, потребует у него объяснений! Почему, черт бы его побрал, армия вдруг вышла на улицы?

– Мне очень не хотелось бы думать о предательстве, – в спину Эдвину сказал президент и увидел, как под тонкой тканью пиджака дернулись лопатки советника, словно ему неожиданно дали пинка.

– Свяжитесь с генеральным штабом и министром обороны, – приказал секретарю президент. Тот поспешил следом за Греди и столкнулся в дверях с представителями телевидения.

– Пардон, – тесня секретаря внутрь кабинета, извинился один из них.

– Пропустите, – попробовал отстранить его секретарь, но в руках у вошедших вдруг появились короткоствольные автоматы и загремели очереди.

Президента отбросило к стене. Прошитый пулями, он сполз по ней на пол, уронив кресло и не успев даже удивиться происходящему. Секретарю всадили порцию свинца в живот, и он осел на ковер, а начальник личной охраны рухнул вместе со стулом, не сделав ни одного выстрела в ответ, хотя успел выхватить висевший у него под мышкой крупнокалиберный кольт.

Кисло запахло порохом, весело раскатились по ковру стреляные гильзы, померк экран разбитого пулей телевизора и диктор оборвал свой комментарий на полуслове.

Возившиеся с кабелями рабочие телевидения деловито начали закатывать в ковер тела убитых, небрежно свалив их друг на друга...

Услышав выстрелы, бежавший по коридору Греди повернул обратно, но ему преградил дорогу один из охранников:

– Не стоит ходить туда!

Эдвин, не слушая, попытался оттолкнуть его, но, получив сильный удар в грудь, отлетел к стене. По коридорам президентского дворца сновали какие-то вооруженные люди, врываясь в кабинеты и выставляя посты на этажах; где-то раздавались крики, тянуло запахом горелой бумаги, возвращавшим к реальности и убивавшим еще остававшиеся надежды, что происходящее просто кошмарный сон.

– Уходите, пока есть возможность, – посоветовал охранник. – Лучше, если вы некоторое время поживете у друзей.

– Что происходит? – застонал Эдвин, обхватив пылавшую голову руками.

– Можно выйти через двор, – подталкивая его к черному ходу, шепнул охранник. – Не тяните, ну!

Пошатываясь, как пьяный, ничего не понимающий Греди побежал вниз. Во дворе разворачивались армейские грузовики, строились вооруженные солдаты в касках, сердито покрикивали офицеры, из открытых окон резиденции главы правительства кипами выбрасывали бумаги.

Никто не обратил на Эдвина внимания, и он вышел за ограду. На площади перед президентским дворцом стояли танки. Отыскивая свой автомобиль, Греди тупо глядел на бронированные боевые машины, все еще отказываясь верить происходящему и ловя ускользавшую из воспаленного мозга мысль.

«Бог мой! Хон обманул меня, – наконец рассеялся бредовый туман, – это же военный переворот!..»

***

Одним прыжком преодолев расстояние, отделявшее его от сцепившихся Мензы и Барелли, Ривс втиснулся между ними, оттолкнув адвоката и его подзащитного в разные стороны:

– Прекратите! Сейчас не время выяснять отношения!

Побледневший еще более адвокат начал суетливо приводить в порядок костюм, а Менза, грубо выругавшись, подступил к Ривсу:

– Спелись, да?! Ты тоже хочешь сдаваться?

– Мы зря теряем время, – спокойно ответил бывший офицер, – они не выставили снайперов и это наш шанс.

Глаза китайца быстро забегали, на щеках выступил румянец:

– Говори!

– Надо попробовать прорваться к дороге, ведущей вдоль моря, – начал объяснять Ривс, заметив, что вокруг них собрались остальные. – Там плотность оцепления минимальна, а от огня будут прикрывать здания складов.

– А кто прикроет бегущих, когда начнется пальба? – подал голос внимательно слушавший Тонк. – У нас осталось всего пять минут, не больше. Полиция не станет ждать, пока мы влезем в машины и заведем моторы.

– Всех убьют, – дрожащим голосом пролепетал Барелли. – Ваше предложение безумно!

– Молчи! – цыкнул на него Бэрх.

– Да, шансы на успех минимальны, – согласился Латур, – но что остается делать? Они убьют нас, и если мы сдадимся, и если откажемся. К сожалению, привычки службы безопасности мне хорошо известны.

Повисло гнетущее молчание, прерываемое лишь сопением Мензы, – ему мешал нормально дышать разбитый в драке на тюремном дворе нос.

Ривс подумал, что еще утром он был пожизненно заключенным, днем неожиданно обрел свободу, а ближе к вечеру встал на черту между жизнью и смертью. И все за один день. Ну, на что решатся собравшиеся в кружок бывшие заключенные, адвокат и управляющий казино?

– Потянем жребий? – предложил Тонк.

– Ты о чем? – хлюпнул разбитым носом китаец.

– Кто-то же должен прикрывать? – объяснил террорист, доставая из кармана мелкую монету. – Кому орел?

Барелли, стоявший за спиной Ривса, потихоньку начал пятиться к воротам склада, не спуская глаз с пытавшихся перехитрить судьбу и полицию беглецов, – он решил не участвовать в жеребьевке. Зачем рисковать жизнью, когда второй не даст никто и ни за какие деньги ее не купить? Смешно и жутко видеть, как те, кто через считанные минуты должны стать трупами, разыгрывают фарс с монеткой, доверяя слепому случаю решение своей участи. Да и какая участь, если тех, кто побежит к машинам, просто убьют на несколько минут раньше оставшихся? Латур прав, убьют в любом случае, а быть убитым или раненым итальянец не желал.

Осторожно вытянув из кармана носовой платок, адвокат зажал его в потной ладони и молился, чтобы никто не обернулся раньше, чем ему удастся добраться до ворот, – бежать рано, успеют выстрелить или догнать, а надо действовать наверняка, поскольку у него свой шанс выбраться отсюда невредимым и упускать его просто нельзя – другого не представится.

– Решка тем, кто остается прикрывать, – сказал Мен-за. – Бросай!

Тонк подбросил монету, она слабо блеснула и упала в пыль, покрывавшую пол склада. Все склонились, чтобы увидеть, как она лежит и не дать обмануть себя.

Воспользовавшись этим, Барелли развернул платок и, подняв его над головой, как знамя капитуляции, выскочил за ворота склада, крича:

– Не стреляйте!

– Стой! – не своим голосом заревел Бэрх, но было поздно.

Размахивая поднятым над головой платком и бессвязно крича, адвокат что было сил бежал к цепи залегших полицейских, поднимая при каждом шаге маленькие облачка пыли, оседавшей на его дорогих модных ботинках из тонкой марокканской кожи.

Коротко треснула автоматная очередь и Барелли, сломавшись пополам, упал.

Не выдержав, Бэрх дал ответную очередь, и тут же по металлическим листам обшивки стен складов защелкали пули, насквозь прошивая ангар и жутко посвистывая в разных направлениях, заставив беглецов броситься на пол и расползтись.

– Шакалы, – сипел Менза, вставляя в автомат рожок с патронами, – а Барелли скотина и подлец!

Ударил крупнокалиберный пулемет с бронетранспортера. Его очередь разворотила листы кровли; с жутким, почти беззвучным хлопком разлетелся на части забытый на галерее телевизор, тяжелые пули ударялись о металлические перила лестницы, и она гудела, как колокол. Перекатившись ближе к воротам, чтобы хоть как-то укрыться за пустыми бочками и штабелями старых ящиков, Ривс поманил к себе Латура, лежавшего, закрыв голову руками, и прокричал:

– Пугают, прицел высокий!

Подполз Менза, сплюнул набившуюся в рот пыль и проскрипел осевшим голосом:

– Надо прорываться. Прикроешь? Лучше тебя никто не стреляет. Мы остановим машину у ворот и заберем тебя.

– Я остаюсь с Ривсом, – откликнулся Латур.

Китаец только дернул плечом, как бы говоря, что это личное дело каждого, выбирать в заварухе, где умереть, и ящерицей пополз к воротам, готовясь выскользнуть наружу. Бэрх и Тонк последовали за ним.

Поудобнее устроив локти, Ривс тщательно прицелился – он не хотел никого убивать и намеревался добиться только того, чтобы полицейские, залегшие в цепи перед складами, не могли вести прицельный огонь по рискнувшим прорваться к машине. Главное, чтобы по ним не ударили с бронетранспортера.

Увидев, что Менза уже выбрался за ворота, он дал первую очередь и удовлетворенно усмехнулся, заметив, как ткнулись носами в землю полицейские, когда пули выбили перед ними фонтанчики пыли...

Менза старался не думать ни о чем, кроме того, как побыстрее добраться от одного укрытия до другого, – только позволь себе расслабиться, задуматься о готовой прилететь невесть откуда смерти, как она окажется тут как тут: безжалостная, не ведающая сомнений, глухая к любым мольбам и просьбам. Впрочем, китаец был более чем уверен, что его не убьют и даже не ранят. В худшем случае – захватят живым.

Сзади полз Тонк, старавшийся держаться поближе к хозяину казино, а замыкал маленькую группу Бэрх, тревожно косивший налитыми кровью глазами на труп адвоката, валявшийся в пыли перед складом. Неужели этот человек, недавно приезжавший к нему и помешавший разговору с вертлявой манекенщицей, лежит в красноватой пыли и все для него закончилось навсегда?

Неожиданно Бэрх почувствовал тупой удар в голову и еще успел удивиться, что руки и ноги стали страшно непослушными, а тело тяжелым, подобно колоде, но в глазах уже потемнело и внутри черепа взорвалась дикая боль, полностью поглотившая все чувства...

Обернувшись, Менза увидел, что его телохранитель застыл, открыв рот, из которого протянулась тонкая струйка крови, – пуля клюнула Бэрха прямо в висок и, выходя через затылок, снесла половину черепа.

Выругавшись, китаец с удвоенной энергией пополз к автомобилю, заклиная удачу не отвернуться от него, не дать шальным пулям разорвать покрышки, пробить мотор или бензобак. Мелькнуло сожаление, что управляющий так бездарно закончил, но эта мысль пропала – важнее спастись самому.

Добравшись до машины, Менза приподнялся, высматривая, уцелел ли Тонк? Террорист был уже неподалеку и только выжидал момент, чтобы одним броском добраться до автомобиля. Со стороны склада раздавались скупые, точные очереди автомата Ривса.

Решившись, китаец вскочил и рванул дверцу. Плюхнувшись на сиденье, повернул ключ в замке зажигания и радостно засмеялся, услышав, как заработал мотор. Сзади хлопнула дверца – в машину влез запыхавшийся, потный и грязный Тонк, жадно хватавший воздух полуоткрытым ртом.

– Давай! – заорал он над ухом Мензы, и тот рванул машину вперед, стараясь спрятаться от огня за зданием склада и прорваться к дороге, идущей вдоль моря.

Позади запоздало пророкотала очередь пулемета бронетранспортера.

– Быстрей! – подпрыгивая на сиденье, вопил Тонк, вставляя в автомат новый рожок с патронами. – Давай, пока не опомнились!

Слева вспорола землю очередь полицейского автомата, но машина на бешеной скорости уже проскочила через оцепление и, поднимая тучу пыли, понеслась к приморскому шоссе.

– Быстрее! – Тонк возбужденно вертел головой в разные стороны. – Быстрее!..

– Далеко не уйдут, – опуская бинокль, сказал репортеру полицейский офицер, командовавший операцией. – А оставшихся мы сейчас выкурим.

***

– Они нас бросили, – горько улыбнулся Латур.

Ривс вытащил из автомата пустой рожок и отбросил бесполезное оружие – патронов больше не было. Улыбнувшись в ответ Латуру, он показал руки:

– Все!

Бывший депутат подал Ривсу пистолет, оставленный ему Мензой:

– Возьми, я не умею стрелять.

– Слабое утешение, – скривил губы Ривс, глядя, как в воротах склада завертелась, выбрасывая белый удушливый дым, граната со слезоточивым газом.

Хлопнул еще один выстрел, и рядом с первой упала вторая граната. Начало щипать глаза, запершило в горле, вызывая неудержимый кашель.

– Ну, что будем делать? – засовывая за пояс брюк пистолет, спросил Ривс. – Сдаваться?

– Убьют, – вздохнул Латур. – Может быть, попробуем отсидеться в канализации?

– Где?

– Здесь есть канализационные колодцы, – пояснил Латур. – Я же говорил тебе, что работал на строительстве этих складов. Можно попытать счастья.

Встав на четвереньки, он направился в угол складского помещения и, отыскав крышку люка, поманил к себе Ривса:

– Помоги поднять.

Прихватив обломок доски от разбитого ящика, тот поспешил ему на помощь. С трудом им удалось поднять тяжелую крышку – из глубины темного провала пахнуло затхлым воздухом, пискнули разбежавшиеся крысы. В стенке колодца виднелись ржавые скобы, спускавшиеся вниз, как ступени в преисподнюю.

– Задохнемся, – кашляя от начавшего распространяться по складу газа, сказал Ривс, поглядев вниз.

– Скорее мы погибнем здесь, – возразил Латур. – Если удастся добраться до коллектора, то нас не найдут.

Нащупав ногой первую скобу, он осторожно начал спускаться. Сунув под мышку обломок доски, за ним последовал Ривс. Поднатужившись, он поставил на место крышку люка, отрезая обратный путь...

***

Лесли взял из рук шефа листок с текстом радиограммы и вышел. Откинувшись на спинку кресла, Хон зажмурил глаза и, довольно улыбаясь, представил, как его помощник идет по коридору, открывает дверь в комнату их маленького радиоцентра и радист начинает передавать коротенький текст, содержащий в себе новость, о которой еще не могут сообщить даже самые пронырливые репортеры.

Через считанные секунды радиостанция в резиденции Филда примет шифрованную радиограмму и Кристофер, прихрамывая, подойдет к аппарату, чтобы дать распоряжения своим людям на биржах, – он успеет сделать большие деньги раньше, чем опомнятся другие, и, следовательно, доля Хона тоже возрастет. Ведь не зря же он ввязался в это предприятие?

Продолжая улыбаться, Джеймс привычным жестом протянул руку и взял из стоявшей на столе коробки сигару – все идет как надо, можно теперь расслабиться и дать себе непродолжительный отдых, поскольку потом опять навалятся дела, не терпящие отлагательства...

Прочитав расшифрованную радиотелеграмму, Филд действительно прохромал к телефонному аппарату и набрал номер пожилого джентльмена, с которым он встречался в церкви Святой Троицы и на веранде гольф-клуба. Кристофер знал, что где бы ни был сейчас джентльмен, звонок телефона, переданный электронными приборами, отыщет его, и он снимет трубку.

– Слушаю, – раздался через некоторое время в наушнике чуть дребезжащий, старческий голос.

– Сегодня в столице страны произошел военный переворот. Президент погиб в результате покушения террористов. Власть в руках столичного гарнизона, – негромко сказал Филд.

– Благодарю за сообщение, – отозвался пожилой джентльмен, – хочу надеяться, что они сумеют сохранить ее...

***

Вырвавшись на приморское шоссе, Менза погнал автомобиль на юг, стремясь поскорее уйти от возможной погони. Сидевший сзади Тонк неотрывно глядел на удаляющиеся склады, время от времени сообщая:

– Пока за нами никого... Начали стрелять гранатами со слезоточивым газом..

– Их добьют, – не оборачиваясь, зло буркнул Менза, – а нам надо подумать о себе. Полиция наверняка передала номер нашей машины.

– Лучше всего сменить транспорт, – облизывая пересохшие губы, посоветовал Тонк. – У тебя остались надежные люди в городе?

Китаец задумался: действительно, остались или нет? Итальянца кокнули – и чего он, дурак, поперся прямо под пули, совсем голову потерял от страха? Бэрх тоже схлопотал свинец в башку и остался валяться рядом с Барелли на пустоши перед заброшенными складами. Неужели Тонк хочет прорваться в город? Зачем? С одной стороны, там, конечно, легче затеряться, но с другой – больше вероятности попасться полиции. Стоит ли рисковать еще, когда сегодня и так рисковали несчетное число раз? В кармане лежит чек на крупную сумму и новые документы, а где припрятаны деньги, полученные от доходов казино, неизвестно никому, кроме самого Мензы. С этими деньгами он везде желанный гость, – только бы выбраться из страны.

На кого опереться сейчас в городе, если полиция наверняка перекрыла адреса всех его знакомых и приятелей, – не нужно думать, что среди фараонов одни дураки. Нет, в город подаваться незачем.

– Не осталось, – еще прибавляя скорость, ответил китаец.

– Жалко, – протянул террорист, прикуривая сигарету. – Можно было бы пересидеть у них самое жаркое время, пока наши друзья полицейские не успокоятся.

Менза не ответил – впереди на шоссе показался белый «мерседес», на приличной скорости уходивший от города. Тонк тоже заметил его и закричал:

– Нажми!

– Хочешь сменить машину? – сразу понял китаец.

Вскоре автомобили поравнялись. Сидевший за рулем белого «мерседеса» мужчина приветливо помахал им рукой, показывая, что он уступает дорогу и желает счастливого пути. Опустив стекло, Тонк направил на него автомат, знаками приказывая притормозить и остановиться на обо-чине. С лица водителя «Мерседеса» медленно сползла улыбка, и он прибавил скорость.

– Стреляй! – до отказа выжимая педаль газа, просипел китаец.

Тонк дал очередь в воздух. «мерседес» замедлил ход и, свернув, остановился. Водитель выскочил из машины и стремглав бросился бежать прочь от дороги.

– Стой! – закричал террорист и поднял автомат, но Менза не дал ему выстрелить.

– Пусть убирается, – отталкивая Тонка, сказал он. – Пробей шины нашей колымаги.

Террорист дал очередь по скатам, и их машина осела набок – теперь, если водитель «мерседеса» вернется, ему не на чем будет добраться до полиции.

– Нам нельзя ехать вдвоем, – пересаживаясь за руль «мерседеса», буркнул китаец.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно прищурился Тонк, направляя ствол автомата на Мензу.

– Ищут двоих, – глядя прямо перед собой, ответил тот. – У меня есть новые документы, а у тебя нет. Впереди могут быть посты полиции, начнут проверять машину и...

– Ты не уедешь один, – кладя палец на спусковой крючок, хищно усмехнулся террорист. – Или мы отправляемся вдвоем, или...

– Конечно, вдвоем, – разбитые губы китайца расползлись в улыбке, – как ты мог подумать обо мне плохо? Просто необходимо принять все меры предосторожности, чтобы не попасться по глупости.

– Что ты предлагаешь? – уже спокойнее, но все еще не теряя настороженности, спросил Тонк.

– Тебе надо спрятаться. Хотя бы в багажник, – продолжал улыбаться владелец казино. – Если впереди пост, то я показываю документы и проезжаю, а вдвоем нам придется прорываться со стрельбой.

– Лучше я лягу на заднее сиденье, – быстро ответил террорист.

– Заметят, – Менза потер лицо ладонями и зевнул, показывая, как он устал.

– Хорошо, – немного подумав, согласился Тонк, – но если ты вздумаешь меня продать... Багажник не запирай!

Устроив террориста в багажнике, Менза сел за руль и тронул с места – ему хотелось, чтобы впереди, как можно скорее, показался переносной полосатый шлагбаум и полицейские машины. Хватит на сегодня приключений, пора выходить из игры. В том, что на шоссе выставлены заградительные посты, у него не было сомнений, но сколько придется ехать до первого поста? И еще этот придурок Тонк, спрятавшийся в багажнике с автоматом, – с него станется открыть стрельбу в самый неподходящий момент и погубить все дело. Великие боги, дайте бедному китайцу лисьей хитрости, чтобы выпутаться, а уж он не забудет восславить в своих молитвах каждого из вас!

Вскоре впереди действительно показался красно-белый шлагбаум, перекрывавший дорогу. Укрепленный на нем фонарь тревожно мигал красным светом, приказывая сбросить скорость и остановиться. Вглядываясь в заградительный пост, Менза с удивлением отметил, что кроме полицейских машин там стоит легкий танк.

Жандарм в бронежилете и белой каске вышел на дорогу перед шлагбаумом и сделал знак жезлом поставить машину на обочину.

– Впереди пост, – затормозив, прокричал Менза. – Они приказывают мне выйти из машины. Ты слышишь?

– Слышу, – донесся до него глухой голос Тонка. – Не делай глупостей!

– Жди, я постараюсь побыстрее, – пообещал Менза и вышел из «мерседеса».

Подойдя к жандарму, он подал ему привезенные погибшим Барелли документы и тихо сказал:

– Вы можете немедленно связаться с господином секретарем министерства внутренних дел?

Жандарм с интересом взглянул на него и знаком предложил пройти за шлагбаум. Там стояли еще несколько полицейских, вооруженных автоматами, и группа солдат во главе с лейтенантом.

– В чем дело? – раздраженно спросил офицер, нервно теребя застежку кобуры.

– Этот человек требует связаться с министерством внутренних дел, – объяснил жандарм, кивнув на китайца.

– Давайте, да поживее, – разрешил офицер, выплевывая на асфальт окурок сигареты.

– Что нужно передать? – подходя к своему автомобилю, спросил жандарм.

– Скажите, что здесь Будда. В багажнике моего «мерседеса» прячется известный террорист Тонк. Он вооружен и очень опасен.

Захлопнув дверцу, жандарм снял трубку радиотелефона и быстро набрал номер:

– Господин секретарь? Докладывает старший третьего поста. Здесь человек, именующий себя Буддой. Он утверждает, что в багажнике его машины террорист Тонк.

– Ни в коем случае не подпускать к ним газетчиков или телевидение! Вы поняли? – закричал в ответ секретарь министерства внутренних дел.

– Я понял, понял, – заверил жандарм. – Что прикажете делать?

– Попытайтесь взять того, в багажнике, живым. А я сейчас приеду.

Опустив на рычаги коротко пикавшую гудками отбоя трубку, жандарм сдвинул каску на затылок и вытер покрывшийся испариной лоб – дела, только еще не хватало лезть под пули. Как он радовался, когда назначили на этот пост, полагал, что уж здесь-то вряд ли произойдут неприятные события. И вот на тебе!

– Ну? – встретил его вопросом армейский офицер.

– Господин секретарь приказал постараться взять живьем спрятавшегося в багажнике террориста, – отрапортовал жандарм.

– Он вооружен? – повернулся к Мензе офицер.

– Да.

– Капрал! Расстрелять машину! – не задумываясь, приказал военный.

– Но господин офицер, – попытался возразить жандарм, однако солдаты уже открыли огонь из автоматов.

Очереди распороли кузов «мерседеса», пробили скаты, выбили стекла, усеявшие осколками разогретый солнцем асфальт. Стреляли долго, до тех пор, пока офицер не решил, что в машине никто не мог уцелеть.

Капрал и два солдата подошли к изуродованному автоматными очередями «мерседесу» и с трудом подняли ставшую похожей на дуршлаг крышку багажника. От прятавшегося там Тонка осталось только кровавое месиво.

– Аминь, – сплюнул капрал.

К офицеру подбежал радист и подал листок радиограммы. Пробежав его глазами, офицер усмехнулся и, расстегнув кобуру, вытащил тяжелый армейский пистолет. Передернув затвор, он поднял оружие и, как в тире, несколько раз выстрелил в грудь Мензы. Не успевший ничего понять китаец осел и свалился в кювет. Жандарм и полицейские почли за благо не вмешиваться в происходящее...

Когда приехал господин секретарь министерства внутренних дел, все было кончено. Постояв над валявшимся в кювете трупом китайца, сотрудничавшего с полицией под кличкой Будда, секретарь угостил офицера сигаретой и с сожалением сказал:

– Вы поторопились покончить с моим человеком, лейтенант. Он должен был рассказать о покушении на президента.

– Теперь это не имеет никакого значения, – равнодушно ответил военный. – Мне сейчас сообщили, что президент убит, правительство арестовано и власть в столице перешла в руки армии.

Повернувшись спиной к секретарю, он отошел, четко печатая шаг, а господин секретарь так и остался стоять, открыв от неожиданности рот и держа в одной руке незажженную сигарету, а в другой зажигалку...

***

Чиркнув зажигалкой – дешевенькой, пластмассовой, полученной от Бэрха вместе с пачкой сигарет, – Ривс попытался поджечь обломок доски, намереваясь сделать хоть какое-то подобие факела. Вспышки пламени зажигалки выхватили из темноты сгорбившегося в низкой подземной галерее Латура, просмоленные кабели, змеившиеся по стенам, паутину, серые бетонные блоки нависшего над головой свода.

– Перестань, – закашлявшись, сказал Латур. – Здесь мало кислорода, гореть не будет.

– Не похоже на канализацию, – оставив попытки зажечь обломок доски, откликнулся Ривс. – Сухо и не воняет.

– Значит, я ошибся колодцем, – скрипуче посмеялся Латур. – Тут, похоже, идут электрокабели. Значит, должно где-то быть аварийное освещение. Если, конечно, все не обесточено. Пошли.

Найдя в темноте руку Ривса, он потянул его за собой в глубь узкого подземного тоннеля, по которому можно было передвигаться только на четвереньках.

Ползти оказалось трудно – подступало к горлу удушье, низкий свод, казалось, вот-вот сомкнется с полом и придавит, превратив бетонную трубу в могилу для беглецов; темнота окружала со всех сторон, но Латур упрямо пробирался вперед, что-то бормоча под нос. Ривс наконец не выдержал:

– Куда мы ползем? И что ты там приговариваешь? Молишься?

– Нет, – по голосу можно было понять, что Латур улыбается. – Скоро будет поворот и начнется магистральная галерея. Нам бы только не пропустить ее...

Примерно полчаса они блуждали во тьме, боясь потерять друг друга и суетливо шаря руками по стенкам подземного тоннеля, ощупывая их, как слепые, ищущие верную дорогу. Несколько раз приходилось отдыхать – Ривс заметил, что чем дольше они находятся под землей, тем более хриплым к натужным становится дыхание Латура. Да и сам он начал испытывать неприятное чувство нехватки воздуха, и в глубине души зашевелился противный, мохнатый страх – не остаться бы здесь, в царстве вечной темноты, навсегда. Уж если суждена смерть, то не лучше ли принять ее наверху?

– Кажется, нашел. – Латур остановился и начал обеими руками водить по стене. – Чиркни зажигалкой.

Ривс поспешно выполнил его просьбу – в слабом свете маленького язычка газового пламени было видно, как изгибаются кабели, уходя за поворот галереи. Вновь мрак, вновь они ползут на четвереньках, держась друг за другом, но новая галерея, в которую они свернули, значительно шире. Сколько прошло времени после того, как они спустились под землю и закрыли над своими головами крышку колодца? Что происходит сейчас наверху, на складах и вокруг них, что делается в городе?

– Ага, вот и распределительный щит. – Латур постучал согнутым пальцем по жестяной крышке. – Посвети-ка мне.

При свете зажигалки он открыл крышку щита и щелкнул выключателем аварийного освещения – над щитом зажглась тусклая лампочка, свет которой показался ярче сияния полуденного солнца.

– Остальное обесточено, – сокрушенно вздохнул Латур, вглядываясь в темноту тоннеля. – Это оставили для монтеров, проверяющих линию. Так, посмотрим по схеме, куда нам надо двигаться.

– Долго не выдержим, – ложась на бетонный пол, тихо сказал Ривс. – Задохнемся. Придется вылезать наверх. Здесь есть выход?

– Найдется. – Латур закрыл крышку щита и подал Ривсу руку. – Вставай, пойдем.

– Куда? – вытирая рукавом потное лицо, криво усмехнулся Ривс. Духота подземной галереи давила, и он готов был на все, лишь бы кошмарные и, как ему казалось, бесплодные блуждания в темноте подземелья скорее закончились.

– Вперед, – потянул его Латур. – Линия идет к парку на окраине. Думаю, там мы сможем выйти наверх.

С трудом поднявшись, Ривс пополз следом за бывшим депутатом, мечтая о глотке свежего воздуха. Постепенно свет лампы, оставшейся у них за спиной, становился все слабее, и вскоре они опять оказались в темноте. Над головами что-то прогрохотало, и Латур остановился, напряженно прислушиваясь.

– Кажется, над нами шоссе, – сказал он. – Значит, осталось недолго. Ты как?

– Держусь.

И они поползли, с трудом двигая казавшимися налитыми свинцом ногами и руками. Где-то пискнули крысы, снова загрохотало над головой, и Латур пробормотал, что это, скорее всего, идут грузовики. Ривс пытался представить, что сейчас делается на оставленном ими складе, – наверное, полицейские надели противогазы и ворвались в ангар, но не нашли там беглецов и теперь совещаются, а может быть, уже догадались, куда скрылись разыскиваемые и идут по их следу? Но сзади не мелькают огни фонарей и не слышно шума погони. Неужели удастся добраться до парка?

Наконец Латур остановился и, нащупав в темноте скобы, ведущие наверх, подтолкнул к ним Ривса:

– Поднимись, ты сильнее меня. Слегка приподними крышку люка и посмотри. Только не вылезай сразу.

Протиснувшись в узкий ствол колодца, Ривс поднялся по скобам и, уперевшись спиной в одну стенку, а ногами в другую, слегка сдвинул крышку люка – сразу потянуло свежим воздухом, от которого закружилась голова. На улице был поздний вечер, но ему все равно показалось, что светло как днем – горели разноцветные огни реклам, светились гирлянды лампочек на колесе обозрения и шатре карусели, вспыхивали неоном названия аттракционов и ярко сияла надпись «Кегельбан». Да, Латур не ошибся, это парк «Шести Флагов».

Но почему не видно обычной для этого часа толпы, жадной до развлечений, почему не гремит музыка у аттракционов, не крутятся карусели и колесо обозрения, не стучат шары в кегельбане и не снуют по аллеям мелкие торговцы, во весь голос расхваливая свой товар?

Немного осмелев, Ривс еще больше сдвинул крышку люка и, осторожно высунув голову, осмотрелся: похоже, парк пуст. Неужели они блуждали под землей так долго, что успела наступить ночь и парк закрыли? Часов у них нет, небо над городом темное, аттракционы бездействуют, и вдалеке, за решеткой ограды, не видно потока машин. Что же, будем считать это удачей.

Он вылез из колодца и помог выбраться на поверхность ослабевшему Латуру. Закрыв люк, они пробрались туда, где потемнее, и улеглись на траву под густыми кустами.

– Здесь нас вряд ли будут искать, – шепнул Латур. – Но до утра надо уйти. У тебя есть надежное место в городе?

– Нет, – переворачиваясь на живот, ответил Ривс. Какие у него могут быть надежные места, после стольких лет, проведенных в тюрьме? Под ребра уперлась рукоять засунутого за пояс брюк пистолета, и он вытащил его, переложив в карман. Конечно, в случае чего, с этой игрушкой не пойдешь против полицейских автоматов, но с оружием как-то спокойнее себя чувствуешь.

– Если хочешь, можем вместе отправиться к моему знакомому, – предложил Латур, поднимаясь на ноги.

Стараясь держаться в тени, они дошли до ограды и перелезли через нее, очутившись в слабо освещенном переулке – тротуары пусты, ни одного прохожего, словно все вымерло, хотя в окнах домов горел свет и за занавесками колебались тени. Около подъездов замерли припаркованные автомобили, шелестели на ветру кроны пальм, росших по краям тротуаров, откуда-то доносились звуки радио или работавшего телевизора – прислушавшись, Ривс уловил знакомую мелодию: военный оркестр играл марш бронетанковых войск.

У перекрестка пришлось остановиться – впереди темнел бронетранспортер, и рядом с ним прохаживались солдаты в касках, вооруженные автоматами.

– Из-за нас? – разглядывая патруль, недоуменно пожал плечами Латур.

– Было покушение на президента, – ответил Ривс. – Здесь не пройдем, придется искать другие пути. И вообще, куда мы направляемся?

– В музей. Там работает мой старинный приятель. У него служебная квартира в здании музея этнографии. Знаешь, где это?

Ривс кивнул и потянул Латура за угол – один из солдат патруля повернулся в их сторону и начал вглядываться в полумрак переулка.

Посовещавшись, беглецы решили вернуться в парк и, пройдя через него, попытать счастья на других улицах.

Вторая попытка оказалась более удачной – им удалось незаметно проскользнуть мимо постов и выбраться в прилегавший к музею сад. Через несколько минут Латур негромко постучал в окно служебной квартиры своего приятеля.

Смотритель музея оказался седым, сгорбленным человеком, с иссеченным морщинами лицом. Ни о чем не расспрашивая, он провел их в комнату и, указав на остатки ужина, просто сказал:

– Подкрепитесь. Я все знаю, сегодня о вас говорили по телевизору. Это твой друг? – темные глаза смотрителя, прятавшиеся под нависшими бровями, в упор уставились на Ривса.

– Да, мы вместе бежали, – наливая себе воды, ответил Латур. – Ты можешь приютить нас на некоторое время?

– Оставайтесь, – пожал худыми плечами хозяин и подошел к телевизору.

– Почему везде военные? – рассматривая висевшие на стенах ритуальные маски, бубны и копья кочевников, спросил Ривс. Есть ему совершенно не хотелось, но горло пересохло от страшной жажды, и он, взяв со стола кувшин, отпил прямо из узкого горлышка.

– Вы ничего не слышали? – Смотритель включил телевизор. На экране появился плотный человек в военной форме. – Сегодня убит президент и власть в руках армии, вернее, столичного гарнизона. Видите, выступает глава военного комитета.

– Полковник Колар, – потрясенно прошептал Ривс и обессиленно опустился на циновку...

***

Дома никого не было и, пошатавшись по комнатам, Греди не сразу вспомнил, что вчера сам отправил жену и детей в загородный дом – в случае осложнения обстановки им лучше быть в полной безопасности. Глупец, если бы вчера он знал, как обострится обстановка!

Лоб пылал, словно у него внезапно поднялась температура, в голове вертелась какая-то навязчивая мысль, которую никак не удавалось додумать до конца, по телу время от времени пробегала нервная дрожь и, как при насморке, скребло в носоглотке. В ушах звучал голос президента, сказавшего на прощание о предательстве. Эдвин тогда не ответил, надеясь вернуться через несколько минут и рассеять сомнения, а теперь уже не ответишь. Разве что приведется встретиться на Страшном суде?

Открывая дверцы шкафов, выдвигая ящики, Греди что-то искал, лихорадочно вороша вещи, бросая все на пол, переступая через кучи тряпья и ставшие теперь абсолютно ненужными папки с деловыми бумагами, не найдя нужного, начинал поиски вновь, бормоча бессвязные ругательства и угрозы.

Наконец его пальцы нащупали нечто холодное, твердое и ребристое. Сунув руку глубже, Эдвин вытащил из ящика шкафа крупнокалиберный револьвер. Вот оно! Так, а где патроны? Когда в доме дети, необходимо держать патроны отдельно от оружия. Дети, бог мой, дети! Слава создателю, что они не видят своего отца сейчас и вообще не видят творящегося в городе кошмара.

Патроны нашлись в ящике стола. Обдирая кожу на пальцах, Эдвин открыл защелку барабана – он никогда не был стрелком или любителем оружия, и почти забыл, как им надо пользоваться, – и дрожащими руками начал совать патроны в каморы. Постепенно он немного успокоился и сумел зарядить револьвер. Сунув его в карман пиджака, Греди подошел к зеркалу и поглядел, не слишком ли бросается в глаза спрятанное под одеждой оружие, а потом попробовал быстро выхватить револьвер. Ничего не получилось – оружие все время за что-то цеплялось, и он понял, что его убьют раньше, чем он сумеет осуществить свое намерение.

Тогда он сунул револьвер за пояс брюк – конечно, не слишком удобно, но зато можно достаточно быстро им воспользоваться.

Чего уж теперь, если своевременно не догадался купить кобуру?

Присев к столу, он взял чистый лист бумаги и написал коротенькое письмо жене и детям. На другом листе сделал завещание и подписался. Выложил на стол все наличные деньги и чековую книжку; глядя пустыми глазами в стену, выкурил сигарету и, аккуратно затушив ее в пепельнице, поднялся.

Прошелся еще раз по комнатам, трогая руками вещи, с которыми успел сродниться, ласково погладил корешки книг, стоявших на полках, провел пальцем по клавишам рояля и, словно убоявшись раздавшихся звуков, захлопнул крышку инструмента. Хватит тянуть время, пора.

Встав перед видеокамерой, Эдвин сжато рассказал о встрече с Хоном и последовавших за этим событиях. Убедившись, что запись получилась качественной, он позвал в дом садовника – местного уроженца, работавшего у него уже несколько лет. Садовник вошел и остановился у порога, исподлобья глядя на хозяина.

– Ты хорошо знаешь город? – заворачивая в старую газету записанную им видеокассету, спросил Эдвин.

– Да, – садовник явно не знал, куда девать свои темные, натруженные руки со взбухшими венами.

– Отправляйся сейчас в пресс-центр, разыщи там Роберта Коннори, ты его видел у меня, и отдай этот сверток. Уходи немедленно, лучше всего через сад. Тебя никто не должен видеть и ты обязан дойти до пресс-центра. Это очень важно, понимаешь?

Сунув в руки садовника сверток, Греди просительно заглянул тому в глаза и повторил:

– Очень важно!

– Я понимаю, хозяин. Но на улицах военные.

– Если ты не найдешь Роберта или этот сверток попадет им в руки, случится множество ужасных вещей. Я не могу сам поехать туда, поэтому прошу пойти тебя.

– Хорошо, хозяин, – согласился садовник, пряча сверток на груди.

Проводив его, Эдвин еще раз окинул взглядом холл и вышел из дома. Сбежав по ступеням крыльца, открыл дверцу автомобиля и сел за руль. Решено – он едет на виллу «Джулия» и убьет Джеймса Хона...

***

Смотритель музея недоуменно пожал плечами и вопросительно посмотрел на Латура. Тот наклонился к Ривсу:

– В чем дело? Ты знаком с Коларом?

– Да, – с трудом сглотнув застрявший в горле комок, ответил бывший военный. – Мы входили в одну организацию молодых офицеров, которую Колар предал.

Старик смотритель прищелкнул языком и приглушил звук телевизора. Латур достал сигареты и сел на пол рядом с Ривсом:

– А теперь ты беглец из тюрьмы, а он полковник и глава временного военного комитета? М-да...

Он предложил Ривсу сигарету, но тот отрицательно мотнул головой и застыл, обхватив широкие плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Ну вот, все встало на свои места, вернее, все встали на свои места и осуществилась мечта каждого из них. Ривс, мечтавший о свободе, получил ее, правда, не известно надолго ли и не придется ли отдать ее обратно вместе с жизнью, а Колар, всегда мечтавший о власти, достиг ее. Но кто знает, надолго ли и как ему придется расставаться с ней? Вдруг возникло шальное желание взять телефонный справочник, отыскать номер а резиденции Колара и позвонить, но...

– Ты точно знаешь, что именно он предал вашу организацию? – доставая с полки приемник, спросил смотритель.

– Точно, – буркнул Ривс. – Об этом передали по тюремному телеграфу мои товарищи, осужденные на смерть. Зачем им было лгать?

Старик включил приемник, настраивая его на волну станции Танжера. Из динамика донеслись хрипы и свисты, многоголосые шумы радиоэфира, обрывки музыкальных фраз и чужой речи. Кто-то заунывным голосом читал на арабском коран, на другой волне играл джаз-банд, рассыпая синкопы, хрипло выпевал саксофон, но стрелка упрямо ползла по шкале, и джаз пропал, растворившись в новых хрипах и свистах, похожих на шорох бесконечно пересыпающихся под ветром пустыни песчинок.

– ...переворот, произошедший сегодня днем, не получил поддержки армейских частей, расквартированных в южных провинциях, – вырвался из динамика голос комментатора радиостанции Танжера. – Генерал Аль-Аккад, командующий второй армией, заявил нашему корреспонденту, что его части остаются верными конституционному правительству.

– Убавь звук, – посоветовал Латур, – могут услышать.

Смотритель послушно сдвинул рычажок регулировки громкости, и бодрый голос комментатора осел, стал глуше:

– Сейчас трудно сказать, может ли начаться гражданская война или конфликт разрешится путем мирных переговоров и мятежники сложат оружие под давлением превосходящих сил оставшихся верными конституции войск, тем более что эти войска уже движутся к столице с юга. Но ясно одно – мы всегда хотим видеть рядом доброго соседа и желаем народу дружественной страны счастья и процветания...

– Позер, – фыркнул Латур, – еще никто со времен фараонов не сказал, что он желает зла своему народу, а уж чужому тем более. Ты куда? – увидев, что Ривс поднялся, с тревогой спросил он.

– Мне надо уйти, – неожиданно заявил бывший офицер.

– Хочешь отправиться навстречу идущим к столице войскам? – убирая приемник, прищурился старик. – Лучше подождать их здесь. Они придут самое позднее дня через два-три.

– До этого времени нас всех тут передушат, – откликнулся Латур. – У полковника Колара дурная слава.

– Все имеет свое начало и должно иметь свой конец, – допивая воду из кувшина, сказал Ривс. – Я ухожу.

– Останься, – бывший депутат попытался загородить ему дорогу, – в городе есть множество порядочных людей, и мы сообща предпримем меры, чтобы весь мир узнал о провокации, устроенной военщиной.

– Я возьму? – Ривс снял с гвоздя у двери темную накидку и мягко отстранил Латура. – Извини, но у нас разные дороги. Спасибо тебе за все...

***

Все так же стояли по сторонам дороги тонконогие пальмы, все так же горели огни реклам, все так же высоко в темном небе светили щедро рассыпанные по его покрывалу звезды, но не было на улицах обычной толпы туристов и горожан, не проносились мимо автомобили, и поэтому Греди быстро заметил светлый «Остин», идущий за ним, как привязанный. Слежка? Господи, да кому сейчас нужно следить за бывшим советником убитого президента, в одночасье потерявшим все – власть, влияние, деньги, друзей-приятелей, искавших его расположения, когда он был близок к главе правительства. Кому нужен нищий?

Больше беспокоило, дойдет ли до пресс-центра садовник. Впрочем, буквально через полчаса Эдвину уже не нужно будет ни о чем более волноваться – вряд ли он останется в живых после того, как разрядит засунутый за пояс брюк револьвер в Хона. И все же...

Включив приемник, он настроил его на волну местной радиостанции.

– Завтра утром глава временного военного комитета полковник Колар примет присягу в Верховном суде страны и приступит к формированию нового кабинета министров, – скороговоркой сообщил диктор, заставив Эдвина сморщиться, как от зубной боли.

Ну почему, почему он, Эдвин Греди, не без оснований вчитавшийся достаточно проницательным человеком, позволил проклятому Хону обмануть президента? Затмило глаза радужными перспективами неограниченной власти, упоительной, ни с чем не сравнимой, похожей на никогда не устающую ласкать райскую гурию или на старое, удивительно хмельное вино? Вместе они делают тебя сильным и слабым одновременно, ты не можешь жить без них и губишь себя, не замечая этого, упиваясь властью без предела.

Чего стоило поразмыслить, после того как увидел Кора на вилле у Хона, и тогда многое предстало бы в ином свете, но все мы крепки задним умом...

Из динамика выплеснулись бравурные звуки военных маршей, и Эдвин с раздражением выключил приемник. Впереди замигал красный сигнал фонаря патруля и пришлось сбросить скорость – кто знает этих вояк, полоснут еще из автомата. Сегодня их день...

– По-моему, он направляется на виллу «Джулия», – передал по рации старший группы наружного наблюдения военной контрразведки.

– По-вашему, или действительно направляется? – недовольно переспросили из радиоцентра. – Вы там что, гадаете на кофейной гуще?

– По крайней мере, он движется в этом направлении, – раздраженно огрызнулся старший группы. Он устал за день, полный суеты, зноя, стрельбы и разнообразных событий. Даже поесть толком не успели, мотаясь по городу, а эти друзья из центра еще издеваются. Поистине, собачья жизнь, только и славы, что служишь в контрразведке. Правда, деньги тоже платят хорошие, но что они значат, если никогда не принадлежишь себе?

– Что у него дома? – уже мягче спросили из центра.

– Ничего, – буркнул старший, – отпустил садовника и поехал.

– Садовника ликвидировали?

– Не было команды, – старшему надоело оправдываться и отвечать на вопросы. – До связи, он подъезжает к контрольному посту...

***

Хона трясло как в лихорадке – скорее бы прошла ночь, а с рассветом наступит решающий день. Нужно меньше суток, всего десять – двенадцать часов, и Колар примет присягу в Верховном суде, юридически закрепив свое право именоваться главой нового правительства. А после этого он немедленно обратится за помощью. К столице направится флот, дрейфующий в открытом море и ожидающий только команды свыше, чтобы проложить курс и дать полные обороты корабельным двигателям. Тогда не станут страшны ни генерал Аль-Аккад с его второй армией, ни другие части, сохраняющие верность свергнутому правительству.

Заслоны на дорогах, ведущих к городу, выставлены, но предсказать, как развернутся события в случае возникновения открытого вооруженного конфликта между двигающимися к столице армейскими частями и подразделениями мятежников, сейчас трудно. Скорее бы утро, скорее бы пришли корабли, высадили на берег морскую пехоту – Джеймс представил себе, как по сходням сбегают крепкие парни в бронежилетах и касках, с автоматами в руках, как выходит боевая техника и жерла орудий кораблей поворачиваются в сторону юга, откуда надвигаются части Аль-Аккада. Приподнимутся на пусковых стойках хищные острые головки ракет, отыскивая цели, закрутятся радары и дальномеры, с ревом поднимутся в небо «фантомы», застрекочут винтами вертолеты, и пусть тогда Бог рассудит, кто прав, а кто виноват!

Последние данные авиаразведки говорят о том, что войска Второй армии продвинулись всего на два-три десятка километров – идут походной колонной, не разворачиваясь в боевые порядки и не предпринимая активных действий. По крайней мере, они ни разу не обстреляли пролетавшие над ними самолеты мятежников. Осторожничают, не хотят раньше времени обнаруживать свои намерения или просто боятся начать первыми и спровоцировать гражданскую войну?

Как бы там ни было, но это пока только на руку – время работает на Колара и его военный комитет национального спасения.

Жадно затянувшись сигарой и почти не чувствуя крепости ароматного табака, Хон подвинул ближе тексты «тронной речи» полковника Колара и его обращения к правительствам соседних стран – надо убрать все лишнее, сделать их более сжатыми, весомыми, «мускулистыми», бьющими точно в цель, заставляющими прислушаться к себе, правильно расставить акценты. Меньше патетики и столь любимых восточными людьми цветистых фраз, меньше пустого треска о демократии и процветании народа и побольше дела!

Красный фломастер в руке Хона забегал по строчкам, с легким скрипом вычеркивая отдельные фразы и целые абзацы. Да, потом надо будет срочно перевести текст на европейские языки, поручив это опытным переводчикам. Боже, сколько же дел навалилось сразу – думай о связях с посольствами великих держав, о том, как успокоить общественное мнение соседних стран, к которым не преминет обратиться за помощью Аль-Аккад в случае осложнения ситуации, думай о жизнеобеспечении огромного города и многом – многом другом. Но все это пока к черту: сейчас главное – принятие присяги Коларом. Придется потрафить ему и обставить церемонию, как положено, хотя, по мнению Джеймса, это абсолютно не нужно – не все ли равно, где и как Колар примет присягу, главное, чтобы поскорее!

Аль-Аккад – серьезный противник – занимает должность одного из заместителей министра обороны, получил образование в Европе, пользуется авторитетом в среде офицеров и популярен в народе как участник народно-освободительного движения, к которому он примкнул будучи еще младшим офицером. Многие склонны видеть в нем чуть ли не современного Насера. К тому же находящаяся под его командованием Вторая армия оснащена современной техникой, укомплектована хорошо подготовленным личным составом и имеет опытных офицеров – выходцев из среды местных мелких предпринимателей, интеллигенции и землевладельцев. Однако главное в том, что его армия не наемная, как многие части столичного гарнизона, поднявшие мятеж.

Ожило переговорное устройство, и усталый голос Лесли сообщил, что Греди неожиданно покинул свой дом и направляется сюда, на виллу «Джулия».

– Что? – не понял погруженный в свои мысли Хон.

Лесли повторил:

– Греди едет сюда.

– Почему он вообще еще ездит? – взбесился Джеймс. – И где остальные беглецы? Не добавляйте мне забот, Лесли, их и так более чем достаточно. Кстати, возьмите на себя труд проследить, чтобы не укокошили раньше времени арестованных членов свергнутого правительства. Здесь весьма невыдержанная публика, а все должно иметь хотя бы видимость законности...

***

Накинув темный плащ, Ривс вышел из квартиры смотрителя музея. В саду, окружавшем здание, показалось прохладно и сыро, низко над головой висели звезды – свет уличных фонарей почти не проникал сквозь кроны деревьев, и, казалось, можно протянуть руку, чтобы взять одну из звезд на счастье.

Диктор телевидения говорил, что утром Колар должен принять присягу в Верховном суде, и Ривс решил пойти туда – будь что будет, но он должен увидеть Колара во что бы то ни стало.

Где располагается Верховный суд, он знал – это не так далеко от музея, стоит только пройти через сад, потом пересечь широкую улицу, миновать площадь и до нужного места останется не более двух кварталов. Здание суда – массивное, помпезно украшенное по фасаду высокими колоннами и скульптурами, построенное еще во времена колониального владычества, – хорошо знакомо каждому жителю столицы: его фотографии наряду с другими достопримечательностями красовались во всех туристических буклетах, и сегодня, когда шла передача по телевизору, его тоже показали – украшенное национальными флагами, оно охранялось автоматчиками из корпуса Колара.

Дойдя до ограды сада, Ривс остановился, разглядывая улицу и напряженно прислушиваясь к доносившимся шумам – в его положении попасться на глаза патрулю равносильно смерти. Кто станет разбираться и выслушивать беглеца из тюрьмы, приговоренного к пожизненному заключению? К тому же у него есть оружие, а телевидение широко разнесло весть о том, как зверски расправились бежавшие с охраной тюремного фургона. Кому докажешь, что на твоих руках нет крови, что ты никого не убил, не ранил и стрелял из автомата на складах поверх голов полицейских или перед ними, вбивая пули в землю. Захотят ли понять, что ты просто оказался в условиях, заставивших плыть по течению, чтобы не получить свинец от террориста или мафиози? Но, чего греха таить, свобода манила, кружила голову, суля почти несбыточное.

Да, попадаться патрулям нельзя – полоснут из автомата и доложат офицеру об уничтожении разыскиваемого террориста, бежавшего из заключения. Поэтому стоит понаблюдать, прежде чем вылезать на улицу из музейного сада.

Вскоре Ривс определил, что ближайший пост находится справа от него, на перекрестке с той улицей, которую ему надо пересечь, направляясь к зданию Верховного суда. Что он там будет делать до утра и где спрячется, Ривс старался пока не думать – на месте будет видно, чего сейчас гадать, сначала надо добраться туда живым и невредимым.

Он осторожно перелез через ограду и, стараясь держаться ближе к домам, направился к посту, надеясь отыскать возможность обойти его, но вскоре понял, что избрал не самый лучший путь – на первых этажах домов располагались магазины и лавки, закрытые по случаю произошедших событий, многие витрины ярко освещены, двери заперты и некуда спрятаться. Свернув в подворотню, Ривс пошел дворами, петляя среди припаркованных автомашин, и вскоре уперся в тупик – квартал был застроен доходными домами, а дальше начинались частные владения и пройти не представлялось возможным: дворы особняков окружали высокие глухие стены массивных изгородей, сложенных из дикого камня. Пришлось вернуться на улицу.

Взбежав по ступеням подъезда высокого здания, занятого каким-то учреждением или офисом, – Ривс даже не поглядел на прикрепленную к стене медную табличку – он прижался спиной к запертым дверям и осмотрелся. Здесь относительно безопасно – в нише подъезда царит полумрак, сюда не достает свет фонарей, но надо идти дальше, а это невозможно – стоит только сделать по тротуару десяток шагов, как окажешься прямо перед патрулем. К счастью, солдаты, расположившиеся около бронетранспортера, не успели увидеть, как он тенью скользнул в нишу подъезда. Что делать дальше? Возвращаться и искать другой путь или ждать случая и попытаться проскочить незамеченным мимо патрульных? Но сколько ждать – не будешь же торчать тут до утра?

Один из солдат вышел на середину мостовой и замигал фонарем. «Идет машина и он приказывает ей остановиться», – понял Ривс.

Действительно, перед постом притормозила машина и из нее, повинуясь приказу солдата, вышел мужчина средних лет.

– Я советник Греди, – донеслись до Ривса его слова.

Мужчина подал подошедшему капралу документы и тот начал придирчиво изучать их, недовольно морщась и топорща жесткие усы.

В этот момент подъехала еще одна машина, хлопнули дверцы и из нее выскочили несколько человек. Один из них показал капралу полицейский жетон, выхватил из его рук документы Греди и разорвал их:

– Они больше не действительны!

– Вы ответите за это, – рука американца метнулась к поясу, но разорвавший документы мужчина ловкой подножкой сбил Эдвина с ног.

Пнув упавшего ботинком под ребра, он наклонился и выдернул у него из-за пояса револьвер:

– Это террорист!

Подбежали еще двое в штатском, подхватили Эдвина под руки, подняли его и, резко развернув, ударили лицом об машину.

– Фашисты! – закричал Эдвин, пытаясь закрыть руками окровавленное лицо. – Что вы делаете?!

Ривс застыл, нервно тиская в потной ладони рубчатую рукоять пистолета. Чем он может помочь избиваемому на его глазах человеку, чем?

Один из штатских врезал Греди ногой в пах. Тот согнулся от жуткой боли и рухнул на асфальт. Стукнул выстрел, и Рийс вздрогнул – первый из штатских, показавший капралу жетон, убрал пистолет в подмышечную кобуру и, не глядя на убитого, распорядился:

– Уберите эту падаль и осмотрите прилегающие улицы. Не исключено, что рядом его сообщники.

Ривс сжался – сейчас они начнут прочесывать квартал! Нечего делать с пистолетом против автоматов, а бежать некуда. Остается только дорого продать свою жизнь. Достав оружие, он шагнул в угол и вдруг заметил, что в глазке двери виден свет. Приблизив к нему лицо, он попытался заглянуть внутрь, но ничего не увидел – только мелькнула какая-то тень и глазок потух.

Шаги патрульных раздавались все ближе, и Ривс передернул затвор, загоняя патрон в ствол, – первым стрелять он не станет, но уж если не останется другой возможности избежать кровопролития...

Внезапно он почувствовал, что дверь, в которую он упирался плечом, распахнулась внутрь, и Ривс, не удержав равновесия, упал в вестибюль, зацепившись ногой за порог. Кто-то, невидимый в темноте, отпихнул его ногу и захлопнул дверь, щелкнув замком...

***

Вспыхнул свет, и успевший вскочить на ноги Ривс увидел перед собой хрупкую темноволосую женщину.

– Спрячь оружие, Даниэль, – ее губы мелко дрожали, – здесь никого нет, кроме меня.

– Анна? – Ривс не мог поверить своим глазам. Неужели перед ним та самая Анна, за которой он ухаживал еще в военном колледже? Постаревшая на полтора десятка лет, но все еще сохранившая привлекательность Анна?

Взяв его за руку, она погасила свет и повела бывшего офицера к лифту:

– Уйдем отсюда.

Они поднялись на последний этаж и, пройдя длинным коридором, оказались в кабинете, освещенном только неоновым светом реклам, горевших на крышах соседнего здания. Все еще не веривший в свое чудесное спасение, Ривс опустился на стул и дрожащей от нервного напряжения рукой вытащил из кармана мятую пачку сигарет:

– Как ты здесь очутилась?

– Я тут работаю, – Анна отошла к окну и выглянула. Потом обернулась, и он увидел на фоне стекла ее четко очерченный силуэт. – Стало страшно возвращаться домой после случившегося, и я осталась в конторе. Здесь одно из зданий туристической фирмы.

Ривс щелкнул зажигалкой и в неверном свете маленького язычка пламени увидел ее лицо, с глубокими тенями под глазами. Казавшиеся давно забытыми чувства шевельнулись в его душе и теплой волной подкатили к горлу. Неужели эти чувства, которые он испытывал к ней, все еще живы и их не сумели одолеть ни годы разлуки, ни годы, проведенные им в заключении? Как глупо они расстались, повздорив из-за сущей мелочи, суть которой теперь трудно толком припомнить, – оба были молоды, никто не хотел ни в чем уступить, и казалось, что он сможет забыть ее, выбросить из сердца, тем более, получив назначение в часть, он вскоре женился, родилась дочь, а вот теперь, по прошествии стольких лет, неожиданная встреча.

Неужели не зря она приходила к нему в сновидениях, когда он, покрываясь липким потом, ворочался на тощем тюремном матрасе? Неужели судьбе угодно послать ему еще и это испытание в первые же сутки неожиданно обретенной свободы?

– Дома, наверное, волнуются? – осевшим голосом спросил Ривс, часто затягиваясь сигаретой, чтобы ее огонек хоть ненадолго вырвал из полумрака лицо Анны, и жалея, что сигарета сухая и табак быстро прогорит, а свет зажигать нельзя, чтобы не насторожить рыщущих внизу солдат и полицейских.

– Некому, – глухо ответила Анна. – Я не вышла замуж.

– Почему ты открыла дверь?

– Я тебя сразу узнала, капитан Ривс, когда по телевизору показали твою фотографию, среди портретов других, бежавших из тюрьмы. И подумала: неужели Даниэль Ривс, потомок пуритан, выходец из семьи священника, мог совершить такие злодеяния?

– На мне нет крови, – опустил голову Даниэль. – Обстоятельства сложились так, что я оказался среди бежавших. Но я благодарен судьбе за это.

– Подожди ее благодарить, – она боком присела на узкий подоконник, – услышав шум, я набралась смелости и спустилась вниз посмотреть в глазок, что делается на улице, и вдруг увидела твое лицо. Это было как удар молнии!

Докурив, Ривс поднялся и подошел к окну. Внизу раскинулся город, убегали вдаль почти пустые улицы с редкими автомобилями на них, качались под ветром кроны деревьев и как на ладони была видна площадь Верховного суда и его здание, окруженное пикетами автоматчиков.

Смяв в пальцах окурок, он долго смотрел поверх крыш на здание суда. Анна тихо вытирала ладонью катившиеся по щекам слезы.

– У тебя есть машина? – отбросив превратившийся в комочек окурок, спросил Ривс.

– Да, малолитражка. Она во дворе.

– Дай мне ключи! – он требовательно протянул руку. – Мы здесь как в мышеловке, и если они придут, то не пощадят обоих.

– Что ты задумал? – она слезла с подоконника и заглянула снизу вверх в его заострившееся лицо.

– Мне надо побывать дома и еще кое-где.

– Но тебя повсюду ищут. И потом...

– Ты боишься? – он положил ей руку на плечо и почувствовал, как оно вздрогнуло. – Ну, говори, боишься дать мне машину?

– У тебя дома никого нет, – Анна отвернулась.

– Глупости, – Ривс сильнее сжал ее плечо, – не болтай глупости! Ты все еще не можешь мне простить? Я регулярно получал передачи, и мне переводили деньги на счет, чтобы я мог пользоваться тюремной лавкой. Кто же это делал?

– Я, – опустив голову, ответила Анна.

– Нет! – он отшатнулся и закрыл уши ладонями, повторял, как заклинание. – Нет, нет!

– Даниэль! – она прижала его голову к своей груди и начала гладить по волосам, успокаивая, как маленького.

Высвободившись, он уселся на пол и, раскачиваясь из стороны в сторону, застонал, скрипя зубами: неужели она говорит правду? Воистину, не нужно торопиться благодарить судьбу!

– Что произошло? – сжимая ладонями виски, спросил Ривс. – Говори, я выдержу.

– Твоя жена покончила с собой, а дочь умерла в приюте.

– О боже! А где же были мои родители? И почему Лола решилась на самоубийство?

– Родители умерли. Лолу изнасиловали контрразведчики, и она повесилась. Их всех зарыли в общей могиле на кладбище для бедных, поскольку некому было заплатить за похороны. Поверь, я ничего не могла сделать для них тогда.

Даниэль поднялся и, пошатываясь, подошел к окну. Упершись пылавшим лбом в холодное стекло, долгим взглядом уставился на мерцавший огнями город.

– Дай мне ключи от машины, – наконец попросил он.

Анна подошла к столу и, открыв сумочку, вынула ключи. Зажав их в кулачок, она коснулась им спины Ривса:

– Возьми, но скажи, что ты задумал?

– Мне надо найти Португальца. Ты помнишь его?

– Да, – опустив руку, Анна вздохнула, – он живет неподалеку отсюда. Но стоит ли тебе ехать к нему?

– Что еще?! – резко развернулся бывший капитан. – Что?

– Говорят, Португалец сошел с ума...

***

– Господин Коннори?

Роберт отставил недопитый коктейль и обернулся – вышколенный слуга бара пресс-центра ответил на его недовольный взгляд заученной любезной улыбкой.

– Вас спрашивает какой-то местный оборванец.

– Скажи, что я сегодня не подаю за уголовную информацию, – усмехнулся Роберт, поворачиваясь к слуге спиной, но тот не ушел:

– Прошу извинить, господин Коннори, но он очень настаивал и просил сказать, что выполняет поручение своего хозяина, господина Греди.

– Вот как? Где он, веди?!

Быстро сбегая следом за слугой по лестнице, Роберт чувством опытного газетчика угадал в неожиданном визите как бы бутон еще не распустившегося цветка очередной сенсации. Еще бы, сегодня он оборвал все телефоны Греди, но не нашел того ни в президентском дворце, ни в парламенте, ни в клубе, ни дома. А тут такие события – бегут из тюрем государственные преступники, террористы обстреливают дворец парламента, а потом убивают президента, и власть захватывают офицеры столичного гарнизона. Как в Латинской Америке начала века! И нет никакой возможности получить информацию прямо из первых рук, от Эдвина...

Внизу ждал пожилой человек с большими, расплюснутыми работой руками. Убедившись, что перед ним действительно Роберт Коннори, он подал корреспонденту продолговатый предмет, завернутый в газету:.

– От моего хозяина.

Роберт достал бумажник, но посланец Греди отказался принять деньги и ушел.

Развернув газету, Роберт увидел видеокассету. Поднявшись наверх, он отыскал свободную кабинку в рабочем зале и включил видеомагнитофон. Буквально через пять минут он вылетел из кабинки и, судорожно запихивая кассету в карман, кинулся к телефону...

***

За доходными домами, образовавшими внешнюю, наиболее привлекательную сторону улицы, прятались кварталы трущоб, с запутанными дворами, темными проулками, затхлыми подъездами. К одному их таких домов, словно притаившемуся среди приземистых строений, Анна пригнала машину с лежавшим на заднем сиденье Ривсом. На их счастье, патрули в трущобах не ходили – по узким улочкам с трудом могла проехать малолитражка, не говоря уже о бронетранспортере или танке.

Остановив машину, женщина вышла и, оглядевшись по сторонам, дала знак Даниэлю вылезать из убежища. Взяв его за руку, она ввела бывшего офицера в полутемный подъезд и, поднявшись по лестнице, постучала в дверь квартиры.

Через несколько минут послышались шаркающие шаги и дверь распахнулась – за порогом стоял неопределенного возраста худой человек, зябко кутавшийся в старый домашний халат.

– Это ты, Анна? – вглядываясь в сумрак лестничной площадки, спросил он, пытаясь стянуть на голой груди, покрытой рубцами давних шрамов, расползавшиеся в стороны полы халата. – Кто это с тобой?

– Я привезла гостя, – входя в слабо освещенную прихожую крошечной квартирки, ответила женщина.

Хозяин провел их в узкую, похожую на пенал комнату и зажег свет.

– Даниэль? – Как слепой, протянув руки, он кончиками пальцев провел по лицу Ривса.

– Что они сделали с тобой? – прижимая худое тело Португальца к груди, простонал Ривс.

– Тише! – хозяин закрыл ему рот грязной ладонью. – Могут услышать соседи. Ты бежал?

– Так получилось, – понизив голос, ответил Даниэль. – Они тебя пытали, да?

Португалец отстранился и вытер мокрое от слез лицо руками. Сгорбившись, прошаркал к продавленному креслу в углу, жестом предложив нежданным гостям присесть на тахту.

– Что теперь говорить об этом? – поджав ноги в рваных туфлях, пробормотал он. – Многое осталось в прошлом. Меня оставили в покое только благодаря тому, что я симулировал помутнение рассудка.

– У тебя сохранилась скрипка моего отца? – опускаясь на тахту рядом с Анной, поинтересовался Ривс.

– Скрипка? – лицо Португальца неожиданно оживилось, глаза заблестели. Он потер сухие ладошки, похожие на скрюченные птичьи лапки, и, подмигнув Даниэлю, растянул в улыбке темные губы. – У меня есть еще кое-что, не хуже!

Вскочив с кресла, он метнулся к шкафу, открыл дверцы и, небрежно выбрасывая старое тряпье, начал рыться в нем, бормоча себе под нос:

– Скрипка... Прекрасно... Я так и думал...

Наконец он выпрямился и подал Ривсу скрипичный футляр, обтянутый облезшей черной кожей:

– Бери, инструмент в полном порядке.

Приняв из его рук футляр, Даниэль открыл замки и чуть приподнял крышку, но тут же захлопнул ее.

– Как ты себя чувствуешь, Португалец?

– Так меня звали в военном колледже, – осклабил в улыбке щербатый рот хозяин, – а теперь от прежнего Португальца остались только воспоминания. Ты знаешь, что нас предал Колар?

– Он предал всю страну, – мрачно прервал его Ривс. – Мне не на кого здесь положиться, кроме тебя.

– Анна тоже с нами? – опять устроившийся в кресле хозяин бросил быстрый взгляд на спутницу Даниэля.

– Даже если он попытается прогнать меня, ему это больше не удастся, – обнимая Ривса, ответила она.

Португалец ненадолго задумался, обгрызая ногти и строя гримасы, а Ривс не мог оторвать глаз от шрамов – чем его пытали: огнем, каленым железом или прикладывали к его груди открытые клетки с голодными, озверевшими крысами?

– Я не мог один, – словно оправдываясь, сморщился хозяин. – Понимаешь, не мог!

– Понимаю, – заверил Даниэль и, повернувшись к Анне, попросил: – Оставь нас, пожалуйста, наедине.

– Да, свари кофе, – кивнул Португалец. – Кажется, на кухне осталось немного.

Выходя, Анна услышала, как хозяин грустно сказал Ривсу, что у него в жизни уже не осталось ничего, чем стоило бы дорожить...

Когда она вернулась, неся на подносе кофейник, чашки и скромные бутерброды, Португалец сидел, запрокинув голову и, блаженно улыбаясь, смотрел в потолок, посасывая дешевую сигарету, а Даниэль расхаживал из угла в угол тесной комнатушки. Помогая Анне расставить на колченогом столике приборы, он легонько коснулся ее руки:

– Ты действительно решила остаться?

– Да.

– Вам не следует шататься по городу, – подал голос из своего угла Португалец. – Переночуйте у меня, тем более – завтра рано вставать. Я устроюсь на кухне или в прихожей...

***

Хон бегло просматривал сценарий церемониала принятия полковником Коларом присяги – выезд из резиденции на открытом автомобиле, приветствия народа, прибытие ко дворцу Верховного суда, почетный караул, опять приветствия, подношения цветов, речь...

«Откуда такая нездоровая тяга к почестям, – нервно выхватывая из стаканчика письменного прибора красный фломастер, разозлился Джеймс, – только лишняя потеря времени и никому ненужные формальности».

Сняв с фломастера колпачок, он решительно вычеркнул открытый автомобиль, приветствия народа и подношения цветов. Черт с ним, караул пусть остается, а речь произнесет потом, после принятия присяги. И в ней – нужные заявления и обращение за помощью!

Конечно, с рассветом, который уже недалек, наступит день долгожданного триумфа Колара, но ничего – обойдется без приветствий и цветов. Впереди множество других дней, когда он сможет сколько угодно позировать перед объективами теле– и фотокамер, принимать цветы и благосклонно кивать в ответ на радостные вопли насильно согнанного к обочинам дорог населения, якобы выражающего искреннюю радость при лицезрении пекущегося об его благосостоянии диктатора. Еще успеет налюбоваться на собственные портреты, развешенные на всех улицах, площадях, в каждом кабинете присутственных мест и контор, напечатанные на первых полосах газет; еще наслушается славословий в собственный адрес и издаст якобы написанные им книги, навыступается с длинными пустыми речами, напринимается парадов по праздникам, совершит не один вояж за рубеж в окружении многочисленной родни.

Потерпит одно утро и без фальшивых шумных восторгов...

***

Когда Ривс проснулся, за окном светало. В первый момент ему показалось, что он видит странный сон – лежащую рядом обнаженную Анну, старую мебель приюта Португальца, пыльные шторы на единственном окошке узкой комнатушки, истертые циновки на полу, стоящий около шкафа черный скрипичный футляр...

Повернув голову, он встретился взглядом с широко открытыми глазами Анны. Проведя узкой, горячей ладонью по широкой груди Даниэля, она прижалась головой к его плечу и тихо спросила:

– Нас убьют?

Протянув руку, он нащупал лежавшую на стуле пачку сигарет, закурил, выпустив дым в низкий потолок, и почувствовал, что хочет есть, пожалуй, впервые за долгие годы, проведенные в тюрьме. Скоро совсем рассветет, надо вставать и готовиться встречать наступающий день.

– Ты боишься? – Даниэль легко пощекотал ухо доверчиво прижавшейся к нему женщины.

– Нет, – немного помедлив, ответила она и, подумав, добавила: – Теперь уже нет...

В прихожей завозился проснувшийся Португалец. Закашлялся и, шаркая ногами, поплелся к раковине на кухне – выплевывать остатки отбитых военной контрразведкой легких. Где-то далеко закричал муэдзин, призывая правоверных на молитву, или это у кого-то из многочисленных соседей включен приемник, чтобы не проспать время утреннего намаза?

Поднявшись, позавтракали холодной жареной рыбой и овощами. Выпили немного темного, терпкого вина и по чашечке кофе. Ни о чем не говорили.

Португалец переоделся в поношенный костюм и светлую сорочку; уйдя на кухню, долго возился там, гремя какими-то жестянками. Потом вытащил тяжелую канистру и, спустившись во двор, залил бензин в бак малолитражки Анны, спрятав канистру с оставшимся горючим в багажник.

Вернувшись, он взял обшарпанный чемоданчик и, посмотрев на проверявшего пистолет Ривса и сидевшую в кресле Анну, просто сказал:

– Я готов. Пора.

Даниэль подошел к нему и обнял, потом обнял Анну. Постояли минутку и, так и не сказав друг другу ни слова, спустились к машине. Ривс лег на заднее сиденье, Анна села за руль, а рядом с ней устроился Португалец.

Через несколько минут малолитражка остановилась во дворе многоэтажной конторы туристической компании. Прежде чем выйти, Португалец пожал им руки и с извиняющейся улыбкой сказал:

– Я не могу дать вам больше пяти минут.

– Помню, – засунув пистолет за пояс брюк и взяв скрипичный футляр, ответил Даниэль.

Анна осталась ждать в машине, а Ривс и Португалец пошли к дверям черного хода. Открыв их ключом Анны, Португалец отключил охранную сигнализацию и прошаркал к парадным дверям. Проверив, хорошо ли они заперты изнутри, наклонился к глазку, осматривая нишу подъезда и улицу.

– Солдаты, – обернувшись, бросил он стоявшему около лифта Даниэлю. – Может быть, ей лучше уехать?

– Она не послушает, – входя в кабину лифта, ответил Ривс и нажал кнопку.

На последнем этаже он прошел длинным коридором и открыл дверь знакомого кабинета. Включив маленький телевизор на столе секретарши, достал из кармана похожее на циркуль приспособление, с присоской на одной из металлических ножек.

– Кортеж автомобилей уже приближается к улицам, ведущим к зданию Верховного суда. Почетный караул и корреспонденты готовятся встречать полковника Колара, который через несколько минут прибудет, чтобы принять присягу и стать новым главой государства... – скороговоркой трещал с экрана диктор с прилизанными волосами, блестевшими в лучах софитов студии.

Щурясь от дыма зажатой в углу рта сигареты, Даниэль подошел к окну и, примерившись, прилепил присоску к стеклу. Отведя в сторону вторую ножку «циркуля», он сделал несколько пробных движений, потом опустил ее, плотно прижав пальцами, и плавно повел, описывая круг. Раздался легкий скрежет – инструмент разрезал оконное стекло, делая в нем правильное круглое отверстие. Молодец Португалец, он не зря долго ждал, и, когда пришло время, у него нашлось все необходимое.

Потянув за ножку с присоской, Ривс вынул вырезанное стекло и бросил его в корзинку для бумаг. В комнате сразу повеяло свежестью, легкий сквозняк отклонил в сторону ленточку сигаретного дыма, слышнее стал шум улицы.

– Наступает исторический момент, – захлебывался словами диктор на экране телевизора, – кортеж приближается ко дворцу Верховного суда. Сейчас мы увидим церемонию торжественной встречи. Почетный караул построен, оркестр готовится играть марш. Какое ликование на улицах!..

Усмехнувшись, Даниэль открыл крышку скрипичного футляра. На малиновой бархатной подкладке тускло блеснула вороненая сталь. Потушив сигарету, Ривс вынул из футляра и разложил перед собой на столе части сделанной на заказ в Бельгии винтовки с оптическим прицелом; точными, скупыми движениями привычного к оружию человека собрал винтовку и, примериваясь, приложил к плечу приклад с гуттаперчевой прокладкой.

Слабо щелкнул, вставая на место, оптический прицел. Протерев его линзу кусочком мягкой замши, Даниэль открыл затвор – отлично смазанный, он мягко отошел назад, жадно ожидая, пока в него вставят обойму с остроголовыми разрывными пулями, зажатыми в тускло-желтых гильзах с красными полосками ободков.

Дослав патрон в ствол, он подошел к окну и посмотрел в прицел – оптика словно бросила ближе к глазам ступени здания Верховного суда, строй застывшего в ожидании прибытия Колара почетного караула, толпу корреспондентов, тонкие ножки микрофонов, установленных на верхней площадке лестницы и поднявшего руки дирижера военного оркестра. Крестик прицела пополз по спине дирижера, скользнул по ступеням и остановился на микрофонах.

Прикрыв глаза, чтобы глаза немного отдохнули, Даниэль положил ствол винтовки на край вырезанного в стекле отверстия – ждать осталось совсем недолго, из-за поворота уже показался кортеж...

***

Подскочивший адъютант распахнул дверцу, и полковник Колар, привычно придержав затянутой в тонкую белую перчатку рукой фуражку с высокой тульей, вышел из лимузина, старательно сохраняя на лице доброжелательно-величественное выражение, заранее тщательно отрепетированное перед зеркалом.

Ударили литавры оркестра. Печатая шаг, подошел начальник почетного караула с обнаженной саблей в руке. Защелкали затворы фотокамер, выпуская слепящие вспышки блицев; застыли, вытянувшись в струнку, стоящие на ступеньках лестницы здания Верховного суда гвардейцы, с пышными султанами на касках. Захлопнув дверцу лимузина, привычно занял место на шаг позади патрона адъютант – молоденький лейтенант, недавно выпущенный из военного колледжа и еще не переболевший бонапартизмом.

Скосив глаза, Колар с неудовольствием отметил, что среди собравшихся не видно представителей духовенства – промашка, надо было бы и их притащить сюда, но забыли за недостатком времени, а сейчас поздно исправлять оплошность.

Приняв рапорт начальника почетного караула, полковник Колар обошел строй, держа руку под козырек. Сказав несколько приветственных слов собравшимся, он начал медленно, сохраняя достоинство, подниматься по ступеням, покрытым ковром. Сзади, отстав на шаг, следовал адъютант, держа под мышкой сафьяновую папку с текстом присяги, обращения к народу и правительствам дружественных стран. За ним шли остальные, приглашенные участвовать в церемонии. Верховный судья ждал полковника в актовом зале...

Сидя у телевизора на своей вилле, Джеймс Хон устало потер ладонями измятое бессонной ночью лицо и, повернувшись к Лесли, попросил:

– Плесните мне на два пальца виски... Нет, разбавлять не нужно. Хочется взбодриться. Как только закончится эта комедия, у нас опять будет много работы. Флот вышел?

– Да, сэр, – подавая ему стакан, ответил Лесли. – В шесть утра они выбрали якоря и легли на курс к нашим берегам.

– Отлично, – сделав добрый глоток, блаженно зажмурился Хон...

Прижавшись щекой к прохладному дереву приклада, Ривс начал шептать молитву, прося деву Марию простить ему грех. Крестик прицела медленно наплыл на голову Колара и остановился чуть пониже пуговицы на фуражке. Задержав дыхание, Даниэль начал выбирать пальцем свободный ход спускового крючка...

Открыв чемодан, Португалец встал перед ним на колени и достал нечто тяжелое, завернутое в промасленные тряпки. Развернув их, извлек короткоствольный автомат, вставил в него рожок и передернул затвор. Повесив автомат за плечо, он порылся в чемодане и вытащил несколько гранат. Аккуратно вставил в них запалы и, подойдя к запертым дверям парадного, прислушался...

Слушая приемник, Анна примяла в пепельнице сигарету и, включив зажигание, развернула малолитражку для выезда со двора.

Адъютант не успел понять, что произошло – в лицо ему вдруг брызнуло теплое и студенистое, неприятно потекшее по шее, а полковник Колар, словно споткнувшись, рухнул на ступени, разбросав в стороны затянутые в белоснежные перчатки руки и натужно сипя.

Покатилась свалившаяся с его головы фуражка, дернулись ноги, обутые в коричневые лаковые штиблеты, дернулись некрасиво, показывая светло-оливковые носки и не тронутые загаром, поросшие темными волосами ноги под брюками с кантом. На губах полковника выступила кровавая пена, а под пробитой головой быстро натекала темная лужа. И только увидев ее, адъютант понял, что в лицо ему брызнуло мозгами диктатора, выбитыми разрывной пулей.

Бросив винтовку, Даниэль опрометью кинулся вон из кабинета. Скорее к лифту, скорее!

Влетев в кабину, он нажал кнопку первого этажа, приплясывая от нетерпения – как медленно он спускается: сейчас и те немногие секунды, за время которых скоростной лифт падает вниз, кажутся чуть ли не вечностью. Выскочив из кабины, он увидел Португальца, занявшего с автоматом в руках позицию у дверей. На улице уже слышалось урчание моторов и топот множества ног, обутых в тяжелые солдатские ботинки.

– Удача? – крикнул Португалец и, увидев, что Даниэль показал ему большой палец, махнул рукой. – Уходите! Они сейчас будут здесь.

Через минуту в дверь застучали приклады. Подняв автомат, Португалец полоснул очередью. За дверями послышались крики и стоны.

Не теряя времени, он отскочил в сторону и спрятался за выступом стены вестибюля. Грохнул взрыв и двери рухнули. Вскинув оружие, Португалец дал еще одну длинную очередь и бросил гранату. Солдат смело с крыльца.

Оглянувшись, он увидел, что малолитражка с Анной и Ривсом выехала со двора и быстро покатила по узкой улочке, ведущей в трущобы.

У парадного раздался рев бронетранспортера и бухнули очереди крупнокалиберного пулемета. Оглохший, отплевывающийся от набившейся в рот пыли Португалец сменил рожок в автомате и осторожно выглянул. Ясно, что долго ему не продержаться, но он обещал Даниэлю и Анне дать пять минут.

Бронетранспортер подогнали к самому крыльцу, и, прячась за ним, солдаты перестраивались для атаки. С другой стороны здания тоже урчали моторы и слышался топот.

«Вовремя они уехали», – выдергивая чеку из гранаты, подумал Португалец.

Хлопнула дверь черного хода и он метнул туда гранату, зная, что, кроме наемников из корпуса Колара, врываться сейчас в здание туристической фирмы больше некому. Другую гранату он бросил к дверям парадного входа, заметив, как, проползая под днищем бронетранспортера, в вестибюль пытаются просочиться автоматчики.

Ухнули взрывы, повисла в воздухе пыль, секанули по стенам осколки, кроша мраморную облицовку, снова затрещали автоматы, а раненный в бок Португалец отполз в угол, кусая губы от жуткой боли и сожалея, что не оставил ни одной гранаты для себя.

Солдат он встретил очередью в упор и, стреляя, кричал что-то бессвязное, яростное, ненавидящее. Получив в ответ десятки пуль, насквозь прошивших тощее тело, в котором уже едва держалась жизнь, подогреваемая только жаждой мести, он выронил из ослабевших рук автомат и затих, сжавшись в маленький комочек.

Подошедший к нему офицер с удивлением увидел на лице убитого застывшую улыбку...

***

– Куда ты гонишь? – тревожно оглядываясь, спросил Ривс.

– Домой, – сворачивая на очередную узкую улочку трущобного квартала, откликнулась Анна.

– Туда нельзя! Я же стрелял из твоего кабинета! Им потребуется всего несколько минут, чтобы узнать это. И к Португальцу нельзя...

Анна притормозила и остановила машину. Откинувшись на спинку сиденья, она несколько секунд смотрела прямо перед собой, а потом зарыдала, закрыв лицо ладонями:

– Что же нам делать, Дэн, что?

– Из города не выбраться. – Он погладил вздрагивавшее плечо Анны. – Перестань, сейчас не время плакать. Через полчаса, самое большее через час, номер твоей машины и твои фотографии будут на каждом полицейском посту. Понимаешь? Если сейчас они ищут только меня, то скоро будут искать нас обоих!

Вытерев платком лицо, Анна небрежно бросила его рядом с собой и, включив мотор, медленно поехала вперед, наугад выбирая глухие улочки и страшась за любым поворотом увидеть бронетранспортер и солдат с автоматами.

– Знаешь, где музей этнографии? – после раздумья спросил Ривс. – Поехали туда. Остановишься со стороны сада.

Это была хоть какая-то определенность. Не зная, что задумал Даниэль, Анна тем не менее послушно выполнила его просьбу.

Ривс включил приемник и напряженно слушал, как диктор рассказывал о покушении на полковника Колара и собравшемся на внеочередное заседание военном комитете национального спасения. В конце сообщения диктор заявил, что Колар жив, но находится в тяжелом состоянии.

– Ты промахнулся? – побледнела Анна.

– Он лжет, – закуривая очередную сигарету, откликнулся Ривс. – Просто они боятся сказать правду, чтобы наемники не начали разбегаться, и сейчас грызутся на заседании, вырывая власть из горла друг друга, чтобы самим стать Коларами. А потом заявят, что, умирая, тот завещал передать дело спасения нации в надежные руки своего друга генерала такого-то или полковника такого-то...

Остановились в переулке, одна сторона которого была образована оградой музейного сада, а по другую тянулись здания контор и магазинов. Переулок казался вымершим, хотя из окон доносились транслируемые по радио и телевидению речи. Зато на тротуарах ни души.

Поправив засунутый за пояс брюк пистолет, Ривс посоветовал Анне взять все из машины, поскольку ее придется бросить здесь.

– Хотя, – он потер лоб, раздумывая, – мы лучше поступим так: я отгоню ее подальше и вернусь, а ты жди меня в саду. Давай, я помогу перелезть через ограду.

– Нет, – Анна отрицательно помотала головой. – Только вместе.

– Опасно оставлять здесь автомобиль, – бурчал Ривс, когда они уже шли между деревьев, – полиция может заметить его и накрыть нас.

– Куда мы идем? – Каблуки туфель Анны проваливались в мягкую податливую землю, и она поминутно спотыкалась.

– Я здесь был ночью, – помогая ей идти, объяснил Даниэль.

Дойдя до угла музейного здания, он осторожно выглянул и тут же отпрянул – у бокового входа стоял полицейский автомобиль. Почему он здесь, неужели надеждам найти убежище у старика смотрителя и прячущегося здесь Латура суждено оказаться пустыми?

Выглянув еще раз, Ривс убедился, что полицейская машина пуста. Оставив Анну за углом и приказав ей никуда не уходить до его возвращения, он вытащил пистолет и, крадучись, пробрался к окну комнаты смотрителя музея. Приподнявшись на цыпочки, заглянул в него – хозяин стоял посреди комнаты, закрыв лицо руками, а Латур сидел на стуле в наручниках. В комнате шуровали двое полицейских, переворачивая все вверх дном, а третий курил у двери, прислонившись плечом к косяку и лениво наблюдая за работой коллег.

Итак, их трое, а он один. Но на его стороне внезапность и бесстрашие обреченного. Вперед!

Стараясь ступать как можно тише, Даниэль подошел к дверям и, неожиданно распахнув их, ударил стоявшего у косяка полицейского рукоятью пистолета по голове. Тот рухнул.

– Руки! – направив ствол на орудовавших в комнате ищеек, приказал Ривс.

Один из полицейских дернулся, пытаясь достать оружие. Грохнул выстрел, и он упал, получив пулю в грудь. Второй послушно поднял руки и трясущимися губами залепетал:

– Мы по приказу...

– Лицом к стене! – перешагивая через стонавшего полицейского, валявшегося у дверей, велел Даниэль. – Где ключ от наручников?

– Там, – полицейский кивнул на убитого. – У него.

– Скорее! – Ривс подтолкнул старика смотрителя. Тот обшарил карманы убитого и, вытащив ключ, снял с Латура браслеты.

– Надень их на этого, – показал на стоявшего у стены Даниэль.

Забрав оружие полицейских и убедившись, что у них нет с собой рации, они выскочили из комнаты.

Бледная Анна, слышавшая выстрел, ждала их за углом. Подхватив ее на руки, Ривс первым побежал через сад, торопясь туда, где осталась малолитражка. Латур и старик смотритель едва поспевали за ним.

– Гони к парку, – усадив Анну на заднее сиденье, приказал запыхавшийся Даниэль севшему за руль Латуру.

– Что ты задумал? – выруливая на проезжую часть, спросил тот.

– У нас нет иного выхода, кроме как опять спуститься под землю, – ответил бывший офицер. – Наверху они нас достанут, где бы мы ни прятались. Вы слушали радио? Где Вторая армия?

– В одном переходе от столицы, – ответил старик смотритель.

– Только бы не нарваться на патруль, – прибавив скорость, процедил сквозь зубы Латур.

Бросив машину в квартале от парка, они пересекли улицу и перелезли через ограду. Каблуки на туфлях Анны отлетели и платье порвалось на подоле, старик смотритель мучился от одышки, а Латур вытирал градом катившийся с лица пот, но Ривс торопил, не давая им ни секунды отдыха, пока не отыскали крышку люка колодца, из которого вчера вечером вылезли беглецы.

Первым под землю спустился Латур, следом за ним старик и Анна. Задвигая над собой крышку люка, Даниэль бросил взгляд на ограду парка – по улице шла колонна войск, направлявшаяся к югу, навстречу Второй армии Аль-Аккада.

Грохнула тяжелая крышка, отрезая их от света дня. Ноздри защекотал уже знакомый запах пыли подземелья, вспыхнул огонек зажигалки бывшего депутата.

– Куда теперь? Или останемся здесь?

– Я думаю, надо вернуться на склады, – предложил Ривс. – Там нас не будут искать, а в случае опасности опять спрячемся в подземных галереях.

– Пошли, – сделав первый шаг, вздохнул Латур. – Все равно у нас нет иного выхода...

***

Пожилой джентльмен знаком приказал вошедшему в кабинет секретарю подойти ближе к столу и ткнул пальцем в папку, лежащую поверх других бумаг:

– Возьмите. Я хочу, чтобы это сегодня же было опубликовано в газетах.

Секретарь сделал шаг вперед и взял папку, но шеф еще не отпустил его. Полуприкрыв глаза, он думал о том, что Джеймс Хон и Кристофер Филд прекрасно начали разыгрывать партию, закрутив интригу с ловко устроенным побегом заключенных. Всеобщее внимание было отвлечено побегом, террористами, телерепортажами, а тем временем совершился военный переворот. Да, начали хорошо, но заканчивать приходится ему, и совсем не так, как хотелось бы закончить. Но карты сданы, и остается только постараться не остаться без взяток. Джентльмен открыл глаза:

– Там материалы о психическом заболевании некоего Хона, которого проныра Коннори обвинил в подготовке и осуществлении покушения на демократию в известной вам стране. Кстати, приглядитесь к этому Коннори, – перебирая покрытыми коричневыми старческими пятнами пальцами старомодную цепочку золотых часов на жилете, скривил губы джентльмен. – Пусть он пишет для моих газет. Предложите. Если откажется, удвойте, утройте ставку. Эта лошадь должна стоять в моей конюшне.

Секретарь понимающе кивнул и сделал пометку в блокноте, одним росчерком пера нарисовав непонятную закорючку.

– Так, что еще? – продолжая играть цепочкой, проскрипел джентльмен. – Да, не желательно, чтобы он развивал эту тему. Пусть пишет о зулусах или малайцах, о Китае и Советах, но... Вы поняли? Покупайте его на корню... Кстати, флот остановлен?

– Военные сообщили, что радиограмма дана, сэр, – почтительно склонил голову секретарь.

– Убытки, – пожевал губами джентльмен, потянувшись за сигарой. – Срочно дайте еще одну, на счет Филда. Он стал часто промахиваться, и если не Коннори, то другой докопается до его связи с Хоном. А я не хочу, чтобы газеты трепали их имена, – обрезая кончик сигары, брюзгливо заметил он.

Некоторое время лысый джентльмен занимался сигарой, раскуривая ее от большой настольной зажигалки, обтянутой лаковой кожей крокодила, убитого лично джентльменом полсотни лет назад на охоте в Африке. Секретарь терпеливо ждал, по опыту зная, что сказано далеко не все.

Наконец сигара раскурена, джентльмен довольно осмотрел ее со всех сторон и, сунув в рот, пробубнил:

– Есть ли в этой проклятой стране надежные люди?

– Да, сэр, – ответил секретарь. – У спецслужб там отличные ребята. Хон даже не подозревает, что они ни на минуту не оставляли его своим вниманием.

– Тогда пусть позаботятся о нем, – выдохнув клуб дыма, сердито велел джентльмен. – И приглядитесь к Аль-Аккаду. Видимо, теперь нам придется иметь дело с ним. Не тяните...

***

Адмирал вглядывался через сильную оптику в силуэты боевых кораблей, ложившихся на новый курс, – отличная работа команд, отличная, чего никак нельзя сказать о политиках, вечно шарахающихся из стороны в сторону.

Рядом, сохраняя почтительное молчание, застыл командир флагмана в низко надвинутой на лоб форменной фуражке с золотыми ветвями на козырьке. Опустив бинокль, адмирал увидел, как по трапу быстро взбегает радист, зажав в руке листок радиограммы. Черт побери, опять там что-то приключилось?

– Узнайте, в чем дело, – приказал адмирал командиру флагмана, и тот пошел принять полученную радиограмму.

– Указана цель, сэр, – подавая командующему эскадрой радиограмму, чуть улыбнулся он.

Быстро пробежав глазами расшифрованный текст, адмирал слегка поморщился:

– Радиограмму не учитывать по журналам. Уточните координаты цели и передайте мой приказ авиации...

Через несколько минут с палубы идущего в строю кораблей авианосца, поднялись несколько вертолетов «кобра» и взяли курс в сторону берега, быстро оставив позади уходившую в открытое море эскадру...

***

Хон сидел у телевизора, мутными глазами глядя на экран – поток демонстрантов обтекал бронетранспортеры, с безучастно сидевшими на них солдатами в пятнистых комбинезонах. Камера выхватила крупным планом злое лицо одного из офицеров, который быстро закрылся рукой, заметив, что на него направлен объектив.

Не глядя, Джеймс взял бутылку и плеснул в стакан спиртного – провал, полный провал! Эти болваны после гибели Колара – такой неожиданной и глупой – начали грызться за власть, а тем временем Вторая армия подошла вплотную к столице. Придется выждать и начать все сначала.

Хлопнула дверь – и в комнату вошел человек в светлом костюме.

– А, это вы, – чуть повернул голову Хон. – Полюбуйся, что творится.

Человек в светлом костюме не ответил. Вынув из кармана пистолет, он поднял его и выстрелил в затылок Джеймса. Упал стакан с виски и спиртное растеклось, смешиваясь с кровью...

– Господин Хон покончил с собой, – выйдя из кабинета, сообщил человек в светлом костюме ожидавшему его в коридоре Лесли. Тот понимающе кивнул:

– Вы уезжаете?

– Да, но ненадолго...

Когда на виллу «Джулия» прибыли представители посольства, их встретил Лесли, одетый в строгий темный костюм. Вежливо выслушав сообщение, что Хон оказался психически ненормальным и должен быть изолирован от общества, он скорбно опустил глаза:

– К сожалению, слишком поздно, господа. В припадке депрессии Джеймс Хон покончил с собой...

***

Развернувшись над построенной в скалах виллой, командир звена вертолетов передал по рации условный сигнал: «вижу цель». Выпустив тепловые ракеты, должные принять на себя возможный ответный удар с земли, он включил систему помех, забивающих сигналы электроники противовоздушной обороны, и бросил «кобру» в пике. Дал по цели залп и отошел, уступая место для атаки другим машинам.

Внизу выросли черные султаны разрывов, рванулось ввысь багровое пламя, а «кобры», вертя смертельную карусель, делали заход за заходом, сравнивая с землей горную обитель Кристофера Филда вместе с ее хозяином и прочими обитателями.

Приказ адмирала гласил – боеприпасов не жалеть!..

Когда внизу остались только раскаленные, дымящиеся камни и ничего живого, «кобры» легли на обратный курс и вскоре растворились в голубой дымке, висевшей над морем...

***

Утром следующего дня занявшим предместье столицы передовым постам Второй армии генерала Аль-Аккада сдались четверо беглецов – трое мужчин и одна женщина в порванном на подоле платье и туфлях со сломанными каблуками...

Content

Василий Веденеев
Покушение

* * *