Николай Чадович, Юрий Михайлович Брайдер

Евангелие от Тимофея

Жизнь и смерть – одна ветвь, возможное и невозможное – одна связка монет.

Чжуан-цзы. IV век до н. э.

Часть первая

Наверное, это именно та ситуация, когда человеку остается только одно – тупое покорное терпение. Терпение слепой клячи, обреченной весь свой век крутить скрипучий рудничный ворот. Терпение галерного раба, прикованного к веслу. Терпение смертника, дожидающегося неминуемой казни. Терпение прокаженного, наблюдающего за медленным разложением собственного тела.

Терпение, терпение, одно терпение – и никакой надежды…

Существует, конечно, и другой выход. Но это уже на крайний случай, когда не останется ни воли, ни физических сил, ни привычки к жизни – ничего. Не стоит об этом думать сейчас. Рано.

Надо бы отвлечься от мрачных мыслей. А для этого лучше всего сконцентрировать внимание на чем-то хорошем. Что там у нас хорошего нынче? Ну, во-первых, с самого утра над нами не каплет (а капать здесь, кроме банального дождика, может еще много чего) и мой плащ наконец высох. Во-вторых, свежий ветерок разогнал стаи мошкары-кровохлебки, еще вчера буквально сводившей меня с ума. В-третьих, ладони мои почти зажили и успели привыкнуть к топору. Он хоть и недостаточно тяжел, зато отменно остер – обломок нижней челюсти кротодава, насаженный на короткую крепкую палку. Таким орудием при желании можно побриться, заточить карандаш, разрезать стекло, вспороть глотку – хоть свою, хоть чужую. После каждого взмаха топора в сторону отлетает кусок древесины, желтоватый и твердый, как слоновая кость, – язык не поворачивается назвать ее щепкой.

Сколько я себя помню, меня всегда влекло в новые края, в беспредельные просторы степей и океанов, к чужим городам и незнакомым людям. Дорога была моим домом, а скитания – судьбой. Даже две ночи подряд я не мог провести на одном месте.

Теперь же все доступное мне пространство сведено до размеров тюремной камеры, а быть может, и могилы. Слева и справа – отвесные стены. Впереди – косматая, как у гориллы, клейменная раскаленным железом спина Ягана. В темечко мне дышит вечно мрачный неразговорчивый болотник, имени которого никто не знает. Позади него кашляет и бормочет что-то Головастик, самый слабый из нас. И лишь до неба – бархатно-черного ночью и жемчужно-серого днем – я не могу дотянуться. Впрочем, как и до края этой проклятой траншеи, похожей больше всего на десятый, самый глубокий ров Злых Щелей, – предпоследнего круга Дантова Ада, предназначенного для клеветников, самозванцев, лжецов и фальшивомонетчиков.

Последний круг преисподней ожидает меня в самом ближайшем будущем. Сомневаться в этом не приходится.

Впереди и позади нас, а также и над нами (траншея уступами расширяется кверху, иначе в ней невозможно было бы работать) копошится великое множество всякого люда, так же, как и мы, разбитого на четверки, – бродяги, дезертиры, попрошайки, разбойники, военнопленные и просто случайные прохожие, прихваченные в облавах на скорую руку. И чем бы ни занималась каждая отдельно взятая четверка – ела, спала, вкалывала в поте лица, справляла естественную нужду, – она неразлучна, как связка альпинистов или сросшиеся в чреве матери близнецы. Длинный обрубок лианы-змеевки надежно соединяет людей, тугой спиралью обвиваясь вокруг лодыжки каждого. Гибкое и податливое в естественных условиях, это растение очень быстро приобретает твердость и упругость стали, стоит только лишить его корней и коры. Отменная получается колодка: ни челюсти кротодава, ни клык косокрыла, ни редкое и драгоценное здесь железо не берут ее. По крайней мере в этом я уже успел убедиться. Случается, что служивый, накладывающий путы на новичка, делает чересчур тесную петлю, и лиана, усыхая и сжимаясь, ломает кости. И тогда невольные сотоварищи этого несчастного оказываются перед дилеммой: или подохнуть с голоду, поскольку выполнить норму, таская за собой калеку, практически невозможно, или освободиться от него при помощи нескольких ударов все того же замечательного топора.

Правда, и служивому такая оплошность не проходит даром – нельзя без нужды переводить рабочий скот. Суд вершат его же приятели и сослуживцы. Здесь это одно из главных развлечений. Наказание зависит от настроения и степени подпития коллектива. За один и тот же проступок можно заплатить жизнью и клоком шерсти со спины. Приговор обжалованию не подлежит, по крайней мере в сторону смягчения. Глас народа – глас Божий!

Чтобы жесткое кольцо колодки не стирало ногу, под него обычно набивают траву или мох. Я для этой цели использую тряпки, оторванные от края плаща. Даже не знаю, что бы я без него здесь делал. Плащ спасает меня и от насекомых, и от всех видов осадков. В первый же день какой-то служивый хотел отобрать его – одежда здесь привилегия немногих избранных, – но, узрев мое голое бледное тело, так непохожее на его собственное, смуглое и волосатое, передумал. К счастью, внешность моя вызывает здесь или брезгливость, или сочувствие, но никак не подозрение. Никто пока не разглядел во мне чужака. Действительно, мало ли всяких уродов шляется по здешним дорогам – не только по ровнягам, но и по крутопутью.

Близятся сумерки, и нам приходится подналечь на топоры. Работаем мы, как всегда, стоя в затылок друг другу. Я и Головастик рубим левую стенку траншеи, Яган и болотник – правую. Если до темноты удастся наполнить щепой пять огромных корзин (а это, по моим прикидкам, кубов десять-двенадцать), мы получим еду – бадейку липкой, комковатой размазни, вкусом похожей на вареную репу, и стопку сухих кисловатых лепешек. Питье нам не полагается – под ногами всегда вдосталь мутного сладковатого сока, слегка разбавленного дождевой водой и человеческими испражнениями. Иногда, когда в траншею попадает древесный крот, неосторожно покинувший нору, мы получаем возможность несколько разнообразить свой вегетарианский рацион. Головастик умеет очень ловко свежевать и разделывать этих жирных тупорылых грызунов. Когда же дело доходит до дележки, я всегда отказываюсь от своей доли, обычно в пользу молчаливого болотника. Человек сильный и решительный, со своим строгим кодексом чести, здесь он беззащитен и одинок еще в большей степени, чем я. Болотников кормят последними и убивают первыми. Его счастье, что он оказался на самом дне траншеи, подальше от глаз служивых.

Очередная корзина, наполненная до краев, уходит наверх, и мы передвигаемся на несколько шагов вперед. Яган, стоящий в колодке первым, обухом топора тщательно обстукивает дно и стенки траншеи. На новом месте надо соблюдать осторожность: можно повредить крупный древесный сосуд, из которого под бешеным давлением хлестанет струя сока, можно провалиться в глубокую, как карстовая пещера, выгнившую полость, полную трухи и ядовитых насекомых, можно нарваться на логово кротодава – и уж тогда нашей четверке несдобровать! Мы даже не успеем утешиться мыслью, что наши никчемные жизни не такая уж дорогая цена за несколько центнеров вполне съедобного мяса, обладающую многими замечательными свойствами шкуру и драгоценные челюсти, из которых выйдет целя дюжина топоров.

То, чем мы занимаемся, напоминает мне попытку сумасшедших бритвенным лезвием спилить телеграфный столб. Однако, если верить Ягану, длинные трусы которого со следами сорванных орденов и знаков различия подтверждают, что еще совсем недавно их обладатель занимал весьма значительный пост в здешней иерархии, нынче у государства нет более важного и неотложного дела.

Об этом, конечно, мне судить трудно. Достоверно я знаю лишь одно: мы буквально рубим сук, на котором не только сидим, но и живем. И хотя затея эта, учитывая размер сука, выглядит смехотворной, настойчивость, с которой она проводится в жизнь, настораживает. В какую голову мог прийти такой бредовый замысел? Чтобы сук (по-местному – ветвяк) рухнул, траншею необходимо углубить на километр, а может быть, и больше. Мы же выбираем максимум полметра в день. Это сколько же времени и рабочих рук понадобится? А ведь какой замечательный ветвяк! Целый уезд размещается на нем – несколько десятков уже опустевших поселков, хорошо ухоженный тракт-ровняга, немалое число плантаций хлебного корня и смоляной пальмы, пограничный пост и многое другое, о чем я даже не знаю, днюя и ночуя в тесной сырой щели.

И вся вина этого ветвяка заключается в том, что где-то в зеленовато-серой смутной дали, за завесой причудливо расцвеченного радугами тумана, он соприкасается с другим, точно таким же ветвяком, но принадлежащим уже другому, враждебному дереву. И если он, как это запланировано, рухнет наконец, срезанный ударами десятков тысяч костяных топоров, польза от этого будет двойная – и чуждое влияние пресечется, и неугомонные болотники получат сюрприз на голову. Будут знать голозадые, как отрицать Письмена и насмехаться над Настоящим Языком. А поскольку в неугодную сторону направлен не только этот единственный ветвяк, вполне возможно, что в данный момент где-то над нашими головами кипит точно такая же упорная и бессмысленная работа.

Правильно, уж если рубить, так все сразу, чтоб и памяти не осталось.

Вот только неясно, что ожидает всех нас, когда огромная древесная масса треснет от края до края, надломится и низвергнется в бездонную пропасть. Мысль эта, похоже, беспокоит не одного меня. Служивые в последнее время стараются как можно реже спускаться в траншею. Кормильцы, прихватив свой скудный скарб, постепенно перебираются во внутренние области. Пограничный пост, по слухам, еще остался, но жизни солдата цена такая же, как и жизни колодника, – ноль.

Да, интересные открываются перспективы… Вот и попробуй тут сконцентрироваться на чем-то хорошем…

– Все на сегодня. – Яган ладонями разровнял щепу в последней корзине. – Можно отдыхать.

– Негоже предаваться праздности в столь нелегкое и достославное время, – с самым серьезным видом возразил ему Головастик. – Особенно тебе, Близкому Другу. Случалось мне лицезреть тебя в этой должности. И лицезреть, и внимать. Так что не ленись, наруби еще хоть полкорзины.

– Молчал бы, калека несчастный. Работаешь хуже всех, а жрешь не меньше моего.

– Ты за свою жизнь столько сожрал, что мне бы на сто лет хватило. А все дела твои были – языком молоть да пальцем указывать. Так что сейчас тебе по всем статьям положено за меня вкалывать.

– Ноги скоро протянешь, а такие слова говоришь! Тебе не с людьми, а с гадами ядовитыми жить. За болтовню сюда попал, признавайся?

– Почти.

– К неповиновению призывал или Письмена хаял?

– Песни пел. Сначала сочинял, а потом на свадьбах и поминках пел.

– За песни наказывать не положено.

– Не положено, правильно. Так меня не за песни наказали, а за бродяжничество. Я по свадьбам и поминкам ходил, этим и кормился. А тут указ вышел, что по любой из дорог только один раз в год ходить можно. Куда мне было деваться? Скрываться стал, по бездорожью пробираться, в обход постов. Вот и попал в облаву.

– Указ правильный, клянусь Тимофеем. Нечего по дорогам впустую шляться. Много вас таких по ровнягам болтается – туда-сюда, туда-сюда! А они для войска проложены да для государственных гонцов. Надо тебе – иди, но прежде подумай, поскольку возврата не будет. Про крутопутье я уже и не говорю. Если ты наверх пойдешь, то там и останешься. Или в Прорву полетишь.

– Вот ты и полетел!

– Спой что-нибудь, – попросил я, чтобы прекратить спор.

– Свадебную или поминальную?

– Давай свадебную.

– Посвящается невесте. – Он откашлялся и запел высоким, неожиданно сильным голосом.

Радуйся, красавица, сегодня,

Песни пой, пляши и веселись,

Завтра ты проснешься на соломе,

И пойдет совсем другая жизнь.

Ты узнаешь горе, стыд и бедность,

Много слез прольешь в чужом краю,

Про печаль забудешь только ночью,

Как спасенью, рада будешь сну.

Нынче хохочи над каждой шуткой,

Прыгай и шали, пока резва,

Скоро труд иссушит твои груди,

Станет кровь холодной, как вода.

Наслаждайся молодой любовью,

Суженого крепче обнимай,

Счастья час всегда не очень долог,

Скоро скажешь ты ему «прощай».

Пусть его хранит судьба крутая,

От войны и Прорвы оградит,

А случится вдруг беда какая,

Вдовье сердце память сохранит.

Свет и тьма, надежды и печали,

Смерти серп и ласки сыновей,

В чаше жизни мед и желчь смешались,

Но об этом думать ты не смей.

Лишь исполнив жребий изначальный,

Ты поверишь в справедливость слов:

Ничего нет горше и печальней,

Чем на белый свет рожать рабов.

– Замолчи! – взорвался Яган. – За такие песни тебе смолы в глотку налить! Хулитель! Пустобрех!

В ответ Головастик затянул другую песню, посвященную непосредственно Ягану и почти сплошь состоящую из неприличных слов. Лишенному поэтического дара Ягану не осталось ничего другого, как швырнуть в певца пустой корзиной. Чтобы утихомирить обоих, я потребовал тишины и, отбивая такт рукояткой топора, грянул во всю силу легких:

Над страной весенний ветер веет.

С каждым днем все радостнее жить.

И никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Но сурово брови мы нахмурим,

Если враг захочет нас сломать,

Как невесту, Родину мы любим,

Бережем, как собственную мать.

– Вот это да! – Восхищению Ягана не было предела. – Вот это песня! Не хуже, чем марш гвардейской дружины! Неужели сам сочинил?

– А кто же еще, – скромно признался я.

– Вот если бы ее на Настоящем Языке можно было спеть! – мечтательно сказал Яган. – За такую песню никакой награды не жалко.

– Нет ничего проще! – опрометчиво согласился я (вот уж действительно – черт попутал!), и те же самые куплеты были исполнены на Настоящем – то есть на моем родном – Языке.

Хоть у меня и создалось впечатление, что публика ровным счетом ничего не поняла, успех превзошел все ожидания. Даже в холодных, всегда равнодушных глазах болотника промелькнуло нечто похожее на интерес. А уж про Ягана и говорить нечего! Примерно такая же реакция должна сопровождать Второе Пришествие, если оно когда-нибудь состоится: пылкий энтузиазм верующих, прозрение колеблющихся, страх безбожников.

– Откуда тебе Настоящий Язык известен? – поинтересовался Яган. Не знаю, чего в его голосе было больше – восторга или подозрительности?

– Отец когда-то научил.

– А он случайно не Отступник?

– Не знаю. – Такой поворот беседы совсем не устраивал меня. – По крайней мере, он про это ничего не рассказывал.

– А сейчас он где? – не отставал Яган.

– Пропал, – соврал я. – Может, в Прорве давно, может, бродит где-то.

С великим сожалением Яган заметил, что нам здорово не повезло. Ах, почему мы не встретились раньше! Какая польза была бы обоим. Он с моей помощью мог бы стать Душевным Другом, поющим о трех вечных стихиях (как я догадываюсь, это что-то вроде должности придворного поэта или министра культуры). Да и я бы не прогадал. Не колодку бы сейчас таскал, а офицерские трусы, возможно, даже с орденами.

Я, в свою очередь, поинтересовался, отчего такая несправедливость: песни мои, а Душевным Другом будет он?

– Кто же тебя Душевным Другом назначит? – искренне удивился Яган. – Душевный Друг – должность, и немалая. Тут и происхождение соответствующее требуется, и связи, и заслуги, да и провинность на тебе немалая должна лежать!

– А провинность-то зачем? – настал мой черед удивиться.

– Ты меня когда-нибудь до смерти уморишь своими вопросами. Ну и что тут непонятного? Кто же тебе доверять будет, если ты ни в чем не провинился? Кто начальником над тобой согласится быть? Попробуй найди на тебя управу, коль прошлой вины нет. А если, скажем, твой смертный приговор у начальника в мешке лежит, ты изо всех сил стараться будешь. Потому как знаешь – чуть что, тебя за ноги и в Прорву. И все по закону. Никто не придерется. Мне, считай, повезло, что я до того, как сюда попал, всего вечную каторгу имел. Еще только собирался большое злодейство учинить.

– А в колодники тебя за что упекли? – спросил Головастик.

– За ерунду. Я жабу съел.

– Не понял! – вырвалось у меня.

– Жабу съел! – прокричал Яган мне в ухо. – Ты что, глухой?

– Съел, а дальше?

– А дальше ерунда получилась. Сам ведь знаешь, что жаб есть строжайше запрещено. На это дело специальный указ имеется. Но на самом деле их все жрут, будь здоров! Главное, не попадаться. Вот собрались мы однажды с приятелями, поболтали. Потом гляжу, жабу несут. Да такую аппетитную! Ну, думаю, свои все кругом, чего бояться! Да и не в первый раз. Лапку даже не успел обглодать – стража вваливается. Все сразу на меня показали. Приятели, называется… Наверное, специально подстроили…

– Да, жаба – это вещь! – согласился Головастик, сглатывая слюну.

Сверху на веревке спустилась бадья с едой. Мы торопливо расхватали лепешки, которыми полагается черпать полужидкое варево. Как всегда, самая толстая лепешка досталась Ягану, но на этот раз возражений со стороны Головастика не последовало. Наконец-то у них нашлась общая тема для разговора. С упоением и сладострастием оба вспоминали, как и при каких обстоятельствах им приходилось лакомиться жабами. Слава Богу, мир в нашем маленьком коллективе восстановлен.

В траншее стало быстро темнеть, и мы, вымыв бадью, устроились на ночлег.

Ну вот, еще одни сутки миновали. Последователи Лао-Цзы рекомендуют всегда благословлять день прошедший и радоваться дню наступающему. Я же, слабый и суетный человек, проклинаю прошедший день и страшусь дня наступающего. Что будет, если именно завтра рухнет этот треклятый ветвяк? А вдруг ночью меня зарежут упившиеся до безумия служивые, или склюет на рассвете косокрыл, или сволокут на свой шабаш Незримые? Тысячи коварных «если», от которых зависит моя жизнь. В такую ловушку не попадал еще никто из рожденных на Земле людей. Впрочем, нет! Тут я как раз ошибаюсь… По крайней мере кто-то один уже побывал здесь… Рука его, бесспорно, ощущается в архитектурном замысле этой грандиозной мышеловки… Великий Зодчий… Прозорливый Зиждитель… Я должен пройти по твоему следу…

Проснулся я от раздавшегося прямо над моим ухом жуткого вибрирующего воя. Трудно было даже представить себе, какое существо могло его издавать, – столько первобытной тоски и тупой, бессмысленной жестокости было в этом глухом, монотонном звуке. Спустя несколько секунд где-то в стороне раздался ответный вой. Над траншеей промелькнула темная фигура. Какой-то твердый предмет со стуком скатился вниз, и болотник быстро схватил его. И почти сразу слева и справа от нас засвистели, завыли сделанные из берцовых костей дудки. В лагере забегали и заголосили служивые.

Нечто похожее уже было однажды на моей памяти. Хорошо помню мутную туманную мглу, слегка подсвеченную блуждающими огоньками мотыльков-светоносцев. Это была одна из первых моих ночей здесь. Нестерпимо болели стертые в кровь ладони. Я не спал и чувствовал, что мои товарищи по несчастью тоже не спят. Тоска, неизвестность и тревожное предчувствие терзали душу. Шум, внезапно поднявшийся в лагере, не удивил меня – я тогда просто не знал, чему здесь удивляться, а чему нет. Траншея в то время была еще совсем неглубокой, примерно в три-четыре моих роста. Поэтому я сумел неплохо рассмотреть высокую зыбкую тень, бесшумно появившуюся со стороны лагеря. Казалось, она не шла, а медленно плыла в изменчивом, завораживающем сиянии ночи. Даже не замедлив мягких, скользящих шагов, призрак прыгнул прямо через наши головы, не долетев до края траншеи, завис в воздухе, немного потоптался в пустоте и затем канул во мрак. Как запоздалое эхо, совсем с другой стороны донесся шорох осыпающегося в траншею мусора.

– Кто это был? – шепотом спросил я.

– Незримый, – так же шепотом ответил мне Головастик.

– Сказки это. – Хоть Яган и старался говорить спокойно, страх отчетливо ощущался в его словах. – Нет на свете никаких Незримых.

– Это вы так решили? Только Незримые про то ничего не знают и ходят себе, где хотят! – Головастик презрительно сплюнул. – Они с человеком что хочешь могут сделать. А сами – как туман. Никаким оружием их не достать.

– Может, оно и так. – Яган был хоть и смущен, но не сдавался. – Да только вслух об этом говорить не полагается.

– Таким, как мы, можно. Хуже, чем сейчас, нам только в Прорве будет…

…От воспоминаний меня отвлек близкий звук дудки. По-видимому, служивый порядочно трусил, иначе зачем трубить, спускаясь в траншею. В левой руке он держал ярко пылавший обрубок смоляной пальмы. Хочешь не хочешь, а нам пришлось стать перед ним во фрунт.

Служивый, сопя, как рассерженный носорог, посветил факелом во все углы, потом стал так, чтобы наши сложенные в кучу топоры оказались у него за спиной, и только тогда сказал:

– Ну, чего бельмы пялите? Отвечайте быстро: был здесь кто-нибудь чужой?

– Нет, – сказал болотник. Наверное, это было третье или четвертое слово, произнесенное им здесь.

– Тебя, голозадый, не спрашивают. Пусть он говорит. – Служивый ткнул факелом в сторону Головастика.

– Спал я, – буркнул тот. – А если интересуешься, что во сне видел, могу рассказать…

Служивый резко выдохнул: «Хак», – и безукоризненный по технике исполнения удар сшиб Головастика с ног. Прием против каторжан почти безотказный – все мы, увлекаемые колодкой, разом опрокинулись на спины, причем я придавил болотника, а Яган меня.

– Не скажешь правду – убью! – пообещал служивый, наступив Головастику на грудь. В искренности его намерений сомневаться не приходилось.

Воткнув факел в какую-то щель, он обеими руками схватил один из наших топоров (собственное его оружие – тщательно смотанный боевой кнут-самобой – так и осталось висеть на поясе, видно, пачкать не хотел) и сноровисто размахнулся.

В этот же самый момент болотник, стряхнув нас с себя, приподнялся и резко взмахнул рукой. В свете факела что-то сверкнуло.

Казалось, бесшумный электрический разряд на мгновение соединил два человеческих существа: одно – полулежащее на дне траншеи, а другое – заносящее топор. Служивый снова шумно выдохнул, но уже не как боксер на ринге, а как бык на бойне. Руки его застыли над головой, а потом медленно опустились к груди, топор он держал перед собой торчком, как свечку. Затем служивый надломился в коленях, захрипел, забулькал горлом и, обильно разбрызгивая горячую липкую кровь, рухнул поперек наших распластанных тел. Ниже левого уха у него торчал нож, железный нож диковинной формы, с двумя направленными в противоположные стороны лезвиями и с крепкой чашеобразной гардой посередине. Вот что за штука, оказывается, упала этой ночью в нашу траншею.

Понятно, что время, оставшееся до рассвета, мы провели не самым лучшим образом. Никто не знал, как поступить с трупом, пока я не предложил план – очевидный для меня и весьма необычный для остальных – упрятать его в специально выдолбленной яме. Здесь не имеют понятия о могилах. Для покойников существует Прорва.

Об одном только я не подумал: как трудно будет вырубить в древесине достаточно просторное углубление. Мы трудились сначала стоя, потом на коленях, а под конец, при свете нарождающегося дня, даже лежа, но и после этого дно ямы можно было без труда достать рукой. Топорища были слишком коротки для этой работы, а спуститься вниз нам не позволяла колодка. От всего пережитого Яган, похоже, повредился умом. Он проклинал Головастика за дерзость, болотника – за горячность, меня – за то, что я не помешал болотнику. Несколько раз он бросал топор и вновь брался за него только после того, как Головастик весьма красочно и убедительно живописал, что ожидает нас, если служивые наутро обнаружат здесь труп своего дружка.

Когда мы закончили утрамбовывать щепу, которой была засыпана яма, уже окончательно рассвело.

К полудню стало ясно, что норму мы не выполним. Ночное происшествие до того вымотало нас, что топоры буквально вываливались из рук. Невыносимо хотелось спать, голова раскалывалась, а в глазах плыли радужные пятна. Но уж совсем худо мне становилось при мысли о том, что предстоит нам следующей ночью. Ведь как ни вяло мы работали, но на четверть метра все же углубились. Значит, и могилу придется углублять. И так каждую ночь! Долго ли так может продолжаться? Ведь погода, между прочим, стоит теплая. А что, если разрубить труп на мелкие части и вместе со щепой отправить наверх? Нет, не выйдет. Не представляю даже, кто из нас за подобное дело способен взяться. Тем более что содержимое корзин контролируется. Во избежание возможных побегов. Господи, как же быть?

За весь день мы с грехом пополам наполнили всего три корзины. Уж лучше бы вообще ничего не делать! Вместо еды нам бросили сверху кусок засохшего дерьма. Еще и издеваются, гады!

Яган обстукивал топором стенки траншеи в напрасной надежде обнаружить кротовую нору. Головастик сразу уснул, бессильно раскинув натруженные руки. Болотник словно оцепенел, вперив в пространство неподвижный взгляд, и нельзя было понять, что он видит сейчас – стенки траншеи или суровые пейзажи своей родины.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Какая тебе разница. – Он не шевельнулся и даже не посмотрел в мою сторону. – Мое настоящее имя, полученное мной при рождении, известно только женщинам моего Дома. Враги называли меня Душегубом. Друзья – Шатуном. Ты можешь звать меня как угодно: голозадый, вражья морда, падаль болотная.

– Поешь. – Я протянул ему черствый кусок лепешки, который сберег со вчерашнего дня.

– Нет, – ответил болотник, и даже тени благодарности не было в его голосе. – Или завтра я буду есть самую лучшую на свете пищу, или сам стану едой для косокрылов.

…Краем глаза я внезапно уловил рядом какое-то движение. Глубокие черные тени мешали рассмотреть детали, но я мог поклясться – в траншее что-то изменилось.

Странная догадка сдавила мое сердце, парализовала волю. Я не хотел видеть ЭТО, но в то же время не мог отвести взгляд. Щепа, заполнявшая могилу, шевелилась и лезла прочь, как закипающая каша. Крикнуть я не мог – язык не слушался. Пошарив вокруг, чтобы разбудить Ягана и болотника, я изведал новый ужас: возле меня никого не было! А между тем могила разверзлась и мертвец медленно-медленно разогнулся, вставая в ней. Его неимоверно распухшая, покрытая засохшей кровью голова была похожа на черный лакированный шар. Из шеи по-прежнему торчал нож, хотя я прекрасно помнил, как болотник, прежде чем засыпать яму, извлек его из раны. Нет, нет, подумал я. Так быть не может. Это происходит не со мной. Это дурной сон. Мираж.

Служивый тем временем уже приближался. Широко расставив руки со скрюченными пальцами, он теснил меня к стенке, отрезая путь к бегству. Фиолетовые набрякшие веки прикрывали его глаза, оскаленная пасть была забита щепой. Неимоверное усилие понадобилось мне, чтобы заставить тело двигаться. Пятясь, я сделал шаг, потом еще, еще… Мертвец продолжал наступать, неодолимый и беспощадный, как злой рок, и скоро я сам оказался на краю могилы. Теперь она была огромной – во всю ширину траншеи – и глубокой, как колодец. Все они были там, на дне: Яган, Головастик, болотник – холодные, незрячие, безгласые. И тут я понял наконец, что ожидает меня… Неживые, как будто каменные, пальцы сомкнулись на моем горле. Я закричал, рванулся, но пальцы давили все сильнее и сильнее, а я все кричал и бился в их тисках, кричал до тех пор, пока не проснулся, кричал и после, когда осознал, что все это в действительности было кошмарным сном…

Следующее, что я осознал, – меня грубо волокут вверх, подхватив с обеих сторон под руки. Волокут не одного меня, а скопом всю нашу неразлучную четверку. Яган попытался что-то возмущенно выкрикнуть, но тут же умолк, подавившись – судя по звуку удара, не только криком, но и осколками зубов. Что же это происходит? Неужели кто-то выдал? Тогда зачем тащить нас наверх – экзекуции всегда происходят прямо в траншее. В назидание массам, так сказать. И тут до меня дошло, что тащат нас не ко внутренней, а к внешней кромке рва – туда, куда служивые ночью предпочитают не забредать. Однако это открытие ничуть не приблизило меня к разгадке происходящего. Может, нас похитили пресловутые Незримые? Или шестирукие обезьянопауки, живущие, по слухам, в недоступных дебрях антиподных лесов?

Наконец нас вытащили наверх и поставили на ноги. Кольцо крепких, коренастых мужчин сомкнулось вокруг. Конечно же, это были не служивые – те непременно зажгли бы факелы. Тишина и мрак стояли окрест.

Мотыльки-светоносцы уже исчезли, значит, наступил самый темный предрассветный час.

– Привет, Шатун, – сказал кто-то смуглый и неимоверно широкоплечий, с руками, свисающими ниже колен.

На шее его, подвешенный на витом шнуре, болтался нож – точная копия того, каким был убил служивый.

– Привет, Змеиный Хвост, – спокойно ответил наш болотник. – Все ли хорошо в твоем Доме?

– Как всегда. Прости, что тебе пришлось так долго дожидаться нас.

– Ничего. Я не терпел здесь утеснений. Кто прислал тебя за мной?

– Прорицатели.

– Зачем я им понадобился?

– Там узнаешь. Это долгий разговор.

– Ты спешишь?

– Да, очень спешу. Скоро рассвет, и нас могут заметить. Бежать ты можешь?

– Не быстрее, чем дохлый крот.

– Хорошо, мы понесем тебя. Только сначала избавимся от этих слизней.

Не оборачиваясь, он сделал жест рукой, словно отгоняя назойливую муху. Трое молодцов, на ходу снимая ножи, двинулись к нам.

– Стойте! – Болотник тоже выхватил нож и приставил к собственному горлу. – Прежде чем причинить вред этим троим, вы справите поминки по мне.

– Выслушай меня. – Змеиный Хвост отступил на шаг и упер руки в бока. – В неволе мыкается немало наших братьев, но меня послали только за тобой. Ты думаешь, это ничего не стоило? Тридцать дней назад в путь тронулись пятьдесят лучших воинов. В Горелом Ходу у Вдовьей Развилки нас ждала засада, и дальше пришлось идти Старым ходом. А ведь ты знаешь, что такое Старый ход в эту пору года! Трое остались там, и твой племянник Харар Горлодер тоже. Мы дважды сражались с шестирукими, а всех стычек со служивыми я и не упомню. Грид Разумник сорвался в Прорву. Аргаса Силача унес косокрыл. Радан Безродный и три его сына не вернулись из дозора. Вчера погибли твои братья Краснослов и Точило. Сюда добралась только половина из нас. А ведь предстоит еще и обратная дорога. И ты хочешь погубить всех из-за этих сморчков! Посмотри на них, особенно на того, в портках! Это враги! Они недостойны твоего покровительства.

– Цена моих слов тебе известна. Поступай как знаешь, но я от своего не отступлюсь. Лучше всего, если нас отнесут обратно.

– Хорошо, – после краткого раздумья вымолвил Змеиный Хвост. – Пусть будет по-твоему. Умных советов ты никогда не слушал.

Он снова взмахнул рукой, но уже по-другому, как будто ловил что-то невидимое в воздухе. Нас сразу свалили с ног и ловко запутали в прочную, не очень густую сеть. (Если ею и ловят рыбу, то весьма крупную, успел подумать я.) Десятки сильных рук со всех сторон ухватились за сеть и вместе с грузом наших тел проворно потащили куда-то.

– Хочешь, я спою тебе самую лучшую свою поминальную песню? – прошептал Головастик. Голова его находилась где-то у меня под мышкой.

– Чуть попозже, – ответил я. – Думаю, еще не время.

Судя по стуку пяток, звонкому и отчетливому, как барабанная дробь, наши спасители (или палачи) бежали по ровняге – удобному, хорошо ухоженному тракту, проложенному по сельге – центральной и наиболее возвышенной части ветвяка. Однако вскоре темп движения изменился, шаги стали мягче и приглушеннее, по моему лицу начала хлестать мокрая шершавая зелень. Наш паланкин (не могу подобрать иного названия для этого странного экипажа) свернул на бездорожье, густо поросшее всякой растительной дрянью, в основной своей массе колючей, жгучей и прилипчивой. Мрак мало-помалу сменился тусклой полутьмой. Стало понятным, почему тела болотников показались мне вначале такими массивными – за спиной у каждого был приторочен большой, плотно упакованный мешок. Я уже мог рассмотреть мелькающие мимо кусты иглицы, спутанные, высохшие шары бродяжьей травы, причудливое переплетение яблочной лианы, бледные конусы сумчатого гриба, наплывы смолы, похожие на каменные утесы. Носильщики наши не обнаруживали никаких признаков усталости. Наоборот – бег их становился все легче. Вскоре я понял причину этого: наш путь шел под уклон, и уклон этот постепенно становился все круче. Лес редел, все чаще нам попадались корявые низкорослые деревца, похожие чем-то на карельскую березу, и хрупкие пористые столбы стосвечника. Потоки сизого тумана, обгоняя нас, скользили вниз по склону, который в скором времени грозил превратиться в обрыв. Болотники уже не бежали, а, цепляясь за кустарники, осторожно сползали по крутизне. Сейчас они не могли достаточно сильно растягивать сеть в стороны, и она (а главное – мы) волочилась по траве. Любой случайно оказавшийся на пути острый предмет мог распороть брюхо или выколоть глаз. Но еще более грозная опасность открывалась впереди – беспредельная мутная пустота, пропасть, дна которой достигают только мертвецы, чуждый и загадочный мир, имя которому – Прорва.

Перед нами в пелене тумана обозначилось что-то горизонтальное, массивное, далеко выступающее вперед.

Из дюжины служивых, охранявших это сооружение, лишь трое-четверо успели проснуться и задать стрекача. Да и то спастись сумел только один – самый ушлый, а может, просто поднаторелый в таких передрягах. Проворно скинув форменные трусы, он ящерицей сиганул сквозь кусты в чащобу. Остальные застряли, зацепившись за колючки, и стали легкой добычей болотников.

По гладким, струганым доскам нас дотащили до края помоста и, не выпутывая из сети, оставили там. Я уже успел догадаться, для чего предназначена эта похожая на трамплин конструкция. Именно отсюда сбрасывали в Прорву мертвецов и преступников. Короче говоря, эшафот и некрополь одновременно. Невеселое местечко, что и говорить!

Болотники между тем занялись непонятным делом: быстро нарезав длинных тонких жердей, они связывали их верхушками по три штуки и в том же месте крепили свои объемистые мешки. Затем одновременно – р-раз – каждый ухватился за свою жердь, и с десяток высоких треножников выросло на помосте. Мешки развернулись и огромными чулками упали вниз. Каждый из них покрывала еще сеть, точно такая же, в какой барахтались мы. Жаркие смоляные факелы один за другим вспыхивали под горловинами чулок, и те понемногу зашевелились, стали пухнуть и округляться.

Вскоре жерди за ненадобностью были разобраны и отброшены прочь. На свежем ветру покачивалась целая эскадрилья тугих, крутобоких монгольфьеров, с трудом удерживаемых на месте их хозяевами. Но вот, повинуясь безмолвной команде Змеиного Хвоста, двое первых болотников, увлекая баллон, побежали к краю помоста и смело прыгнули в бездну. В последний момент оба они успели вскочить в широкие кожаные петли, прикрепленные к сетке.

– Всякое случалось в моей жизни, – сдавленно пробормотал Головастик. – Но вот в Прорве летать еще не приходилось.

– Ради такого случая ты просто обязан сочинить новую песню, – посоветовал я.

– Сочинить ее я, может, и сочиню, – вздохнул Головастик, – только кто ее, кроме косокрылов, слушать будет?

К нам уже подбегали четыре болотника, и каждый тащил с собой непослушный, рвущийся из рук баллон.

Наш кокон, подхваченный за края, заскользил по настилу, провалился вниз и плавно поплыл вдоль покатой, ощетинившейся тысячей веток, перевитой гирляндами цветов и увешанной лохмотьями мха зеленой стены. Длинные, горизонтально торчащие побеги веретенника время от времени задевали оболочку шара. Постепенно ветер увлекал нас все дальше в сторону, но еще долго в белесой дымке угадывалось нечто неизмеримо огромное, заслоняющее чуть ли не половину видимого пространства.

Болотники снова зажги факелы, и спуск замедлился. Слева и справа от нас бесшумно скользили другие шары. Все это походило на мирный воздушный праздник, и я мало-помалу стал успокаиваться.

Что бы ни ожидало нас впереди, хуже уже не будет. (Ох, как жестоко я ошибался!) Может, не все болотники такие отчаянные головорезы, как Змеиный Хвост и его команда? Жаль, что я так мало знаю об этом народе. Вот только штанов они зря не носят и очень уж все серьезные…

– Эй! – позвал я Шатуна. – Чем ты нас в гостях угощать будешь?

Болотник ответил что-то, но встречный поток воздуха отнес его слова.

– Не слышу, – настаивал я, но Шатун больше не реагировал на мои вопросы.

– Не дери зря глотку! – крикнул мне Яган. – Зачем ему теперь говорить с тобой? Кто мы для него такие? Сморчки! Видел, как его приятели резали наших служивых?

– А правда, что с нами будет?

– Откуда мне знать! Ни одно существо, в жилах которого течет кровь, не вернулось еще из Прорвы. Мимо Фениксов и косокрылов даже камень не пролетит. Но, если мы и достигнем Иззыбья, ничего хорошего нас там не ждет. Болотники не щадят чужаков.

– Да-да! – подтвердил Головастик, и непонятно было, шутит он или говорит серьезно. – Людишек ничтожных, вроде меня, они просто топят в трясине. А кто чином повыше, да еще в портках, того сажают в яму с голодными пиявками.

Внезапно что-то изменилось вокруг нас. Шар резко ускорил падение. Болотники, потушив факелы, энергично переговаривались, больше жестами, чем словами. И хотя понять что-либо по их грубым, малоподвижным лицам было весьма непросто, где-то внутри меня зародился скверный холодок тревоги. Весьма и весьма неприятно, скажу я вам, если тот, в ком ты уверен больше, чем в себе самом, начинает проявлять признаки растерянности и беспокойства.

Болотники встали в своих хлипких седлах в полный рост и, вцепившись в сеть, принялись дружно раскачивать шары. Тем же самым, насколько я мог понять, были заняты и другие воздушные наездники. Шары, до этого двигавшиеся компактной группой, начали расходиться в стороны.

Какой-то новый звук исподволь вплелся в неутихающую песню ветра – тихий скользящий шорох, негромкий посвист огромных невесомых крыльев. Впереди и много ниже нас из тумана неспешно выплыла сероватая треугольная тень, похожая на очень большой дельтаплан: тонкая мохнатая перепонка, растянутая между хрупкими, давно утратившими первоначальное предназначение лапками (примерно десятиметровой длины каждая), четыре уродливых рудиментарных пальца, беспомощно свисающих по краям перепонки, пятый, развернутый вверх, кривой и острый, как петушиная шпора, длинная шея, увенчанная маленькой круглой головкой, черная оттопыренная губа, черные десны, две пары тускло-белых клыков.

Слегка кренясь и описывая концентрические, постепенно суживающиеся круги, косокрыл медленно приближался. Один из шаров пронесся прямо над ним, едва не задев хребет, однако это ничуть не заинтересовало летающую тварь. Она уже наметила себе цель, самую крупную из представленных здесь. Сначала косокрыл проплыл под нами, потом впереди, пересекая курс (нас при этом качнуло, как ялик на штормовой волне), и вот, затмив белый свет, уже навис сверху. Шея его, до этого круто, как у лебедя, откинутая назад, стремительно развернулась, и клыки достали одного из болотников. Каким-то чудом тот все же удержался в петле, хотя остался без факела и без левой руки. Обливаясь кровью, он зацепил нашу сетку за баллон и только после этого камнем рухнул вниз. Косокрыл, разворачивающийся для нового захода, нырнул вслед за ним и, подхватив поперек туловища, скрылся в тумане. Когда спустя несколько минут он вернулся уже совсем с другой стороны, горло его было непомерно раздуто и в нем медленно, толчками передвигался какой-то ком.

Начинался второй тур смертельного танца.

– Пой! – крикнул я Головастику. – Пой свою любимую поминальную песню! Теперь уже можно!

– З-з-забыл! – едва выдохнул тот. Говорить Головастику мешали зубы, клацавшие прямо-таки в пулеметном темпе. – Все з-забыл. И слова забыл, и мотив.

Оставшиеся в живых болотники ножами кололи оболочку шаров. Теплый воздух шипя вырывался из отверстий, и мы падали все быстрее. Внизу потемнело – приближалось что-то гораздо более плотное, чем туман: может, слой облаков, а может, долгожданная твердь, но косокрыл, продолжающий неумолимое преследование, был уже совсем рядом.

Выше нас скользил одинокий шар, на котором гроздью висели сразу трое болотников. Наверное, это были последние, кто покинул помост. И вот, когда планирующий косокрыл оказался прямо под этим шаром, одна из фигурок солдатиком бросилась вниз.

Никогда в жизни я не видел больше воздушной акробатики такого класса! И нигде больше мне не встречались такие отчаянные храбрецы! Как он не промахнулся, как не расшибся о жесткий хребет, как удержался на гладкой, влажной от тумана шкуре? Сидя на спине косокрыла, у самого основания шеи, человек казался крошечным, как слепень на загривке быка. Чудовище, похоже, даже и не замечало его присутствия.

Но вот болотник, ловко орудуя ножом, принялся кромсать неподатливую плоть – и косокрыл вздрогнул, мотнул головой, заложил резкий вираж влево. Теперь он уже не выписывал плавных кругов, а метался из стороны в сторону, то исчезая в тумане, то появляясь снова в самых неожиданных местах. Болотник словно прирос к своему гигантскому противнику и резал, рубил, долбил его шею, подбираясь к спинному мозгу. Наконец косокрыл с резким хлопком сложил крылья и сорвался в штопор. Маленькая фигурка, словно подброшенная катапультой, взмыла вверх. Несколько баллонов устремилось к смельчаку на выручку, но их перемещение было настолько же медлительным и неуклюжим, насколько грациозен и стремителен был свободный полет человеческого тела, увлекаемого к земле неумолимой силой тяготения.

Снизу быстро приближалось что-то темное, бугристое, колючее, как шкура дикобраза. Косокрыл, пытаясь набрать высоту, бился из последних сил и вдруг весь смялся, переломился, разрушился, как столкнувшаяся с препятствием хрупкая авиамодель. Острые вершины деревьев во многих местах пронзили его крылья.

Последний слой тумана исчез, и в десяти метрах под собой я увидел землю – черную, раскисшую, лишенную всякой травы, сплошь изрытую ямами, канавами и ржавыми озерцами.

Мы шлепнулись в густую мерзкую грязь, и она сразу накрыла нас с головой, залепила глаза и уши, хлынула в рот, нос, глотку, тисками сдавила тело, проникла в легкие…

Если когда-нибудь мне доведется стать здешним историографом, труд свой я начну примерно так:

«Мир сей состоит из трех враждебных друг другу, но неразделимых частей, трех вечных стихий – Вершени, Иззыбья и Прорвы. Таким он был создан изначально, таким он придет к своему концу.

Вершень – это всепланетный лес могучих и бессмертных занебников, гигантских деревьев-вседержателей, любое из которых высотой и массой не уступает Монблану. Соприкасаясь сучьями, они образуют целые континенты, высоко вознесенные над поверхностью планеты. Своими соками занебники питают несчетное количество живых тварей и растений-паразитов.

Занебник, давший мне приют, именуется Семиглавом. Странное, волнующее значение заключено в названиях тех мест, где ты страдал или был счастлив…

Вершень, если отвлечься от частностей (колодки, бадья с тошнотворной размазней, кровавые мозоли на ладонях), ассоциируется для меня с вечным шумом ветра, с туманами, расцвеченными тысячами радуг, с волшебной чистотой воздуха, а главное – с зеленью. Зеленью всех возможных колеров и оттенков.

Иззыбье – серая, топкая хлябь, лишенная всяких ярких красок. Здесь ни тепло, ни холодно, а ветер не приносит свежести. Сюда никогда не достигают солнечные лучи. Тут не знают смены времен года.

Но именно отсюда занебники сосут свои соки, в этой почве находят опору их исполинские корни, сюда роняют они все мертвое, ненужное, отслужившее свой срок. Иззыбье – колыбель жизни и прибежище смерти.

Между Вершенью и Иззыбьем только Прорва. Она объединяет, она же и разъединяет эти две стихии. Прорва есть напоминание о высших, запредельных силах. Символ ее – косокрыл, существо, никогда не искавшее себе иной опоры, кроме пустоты. Косокрылы рождаются, кормятся, спариваются и спят в полете. Даже мертвые, они способны многие месяцы подряд парить в восходящих потоках воздуха, наводя страх на все живое…

Вершень, Иззыбье, Прорва – жуткая сказка, к которой я едва-едва прикоснулся…»

Встретили нас хоть и не особенно любезно, однако захлебнуться в трясине все-таки не дали. Из всего процесса реанимации самой неприятной оказалась процедура очищения от грязи. Очищали нас главным образом изнутри. На грязь наружную здесь внимания не обращают.

Едва только наша четверка немного отдышалась, обсохла и смогла самостоятельно глотать, наступило время трапезы. Проходила она примерно так: каждое новое блюдо, подносимое Шатуну, вызывало у него явно негативную реакцию. Он морщился, крутил носом и отдавал его Головастику. То же самое происходило и со вторым блюдом, доставшимся мне, и с третьим, которым завладел Яган. Лишь каждая четвертая порция казалась Шатуну приемлемой, и он неспешно, даже как-то снисходительно отщипывал от нее несколько кусочков. Удивительная привередливость, особенно если учесть, что все мы не ели больше суток. Таким образом, опостылевшая колодка теперь весьма выручала нас. Пока она соединяет нас с Шатуном, голодной смерти можно не бояться.

Наконец повара (угрюмые личности, по виду ничем не отличавшиеся от громил из банды Змеиного Хвоста), собрав опустошенную посуду, удалились. На смену им явилась целая делегация старцев весьма зловещего вида. Их растрепанные, уже даже не седые, а какие-то грязновато-зеленые бороды спускались до колен, жутко выступающие ребра были покрыты паршой и струпьями, иссохшие члены тряслись, глаза светились безумным огнем. У одного веки были зашиты грубой нитью, у другого ухо оттягивал внушительный булыжник, третий на цепи волочил за собой полутораметровую чурку, тела остальных также носили следы самоистязаний и крайнего аскетизма.

Самый ветхий и уродливый из этих патриархов приставил ко рту Шатуна глиняную чашку, но тот крепко сжал губы и рукой указал на нас. Старик недовольно забормотал что-то, но был вынужден уступить. Все мы по очереди пригубили по глотку отвратительного, безнадежно прокисшего, пахнущего куриным пометом пойла. Едва оно успело достичь моего переполненного желудка, как в висках тихонечко зазвенело, окружающий пейзаж утратил четкость, приятное тепло подобралось к сердцу, а мрачные мысли улетучились. Я радостно икнул и рассмеялся. Скрюченный в дугу бельмастый старец с изуверской рожей вдруг стал казаться мне чуть ли не отцом родным. Я доверчиво протянул к нему руки и напоролся ладонями на шипы какого-то растения, хотя никакой боли при этом не почувствовал. Чтобы проверить ощущения, я ущипнул себя за плечо – с тем же результатом.

Вторую чашку – деревянную – я принял уже с восторгом и благодарностью, тем более что новый напиток был прозрачен, душист и сладковат. Все мои мышцы сразу одеревенели, рука с растопыренными пальцами застыла в воздухе, восторженный возглас застрял в горле, вытянутый в трубочку язык так и остался за пределами рта. Не могу сказать, сколько времени я провел в таком состоянии, – может, минуту, а может, час. Мыслей не было. Желаний тоже. Из человека я превратился в деревянную статую.

Наконец внутри меня словно лопнула какая-то туго натянутая пружина. На мгновение полегчало. Потом жаром шибануло одновременно в голову и ноги. Железо мышц превратилось в студень, и я рухнул на спину беспомощный до такой степени, словно кто-то острой бритвой перерезал мне все сухожилия.

Третью чашку, на этот раз железную, проклятый колдун выплеснул в мой широко разинутый рот. Были в ней кровь ехидны, яд змеи и молоко скорпиона. И стало мое тело воском, мысли черным вихрем, а душа бесполезным паром. Бездонный, призрачный тоннель разверзся передо мной, и я заранее знал, куда именно он ведет.

Я был теперь почти трупом, и, чтобы убедиться в этом, страховидный старик (нас, кажется, знакомили когда-то, имя его, если не ошибаюсь, Харон) легко выдернул из сустава большой палец моей левой ноги – при этом раздался сухой звучный щелчок – и поставил его перпендикулярно остальным. Результат, видимо, удовлетворил его. Вернув палец на место, он вплотную занялся моим голеностопом. Долго растирал и мял его, энергично вращал и встряхивал, потом последовал резкий, но совершенно безболезненный рывок. Стопа моя, ставшая вдруг похожей на уродливую короткопалую ладонь, вывернулась назад, а впереди оказалась пятка. Тут кто-то здоровенный грубо обхватил меня сзади. Старик потянул кольцо колодки на себя, и оно легко соскользнуло с моей ноги.

Затем все суставы были возвращены на прежние места. Щиколотку покрыла шина из коры и плотная лубяная повязка.

Действие колдовских зелий медленно проходило. Я почувствовал боль во всем теле, сплюнул горькую, тягучую слюну. Дурман постепенно выветривался из головы, мысли приходили в порядок, наваждение исчезло. Однако я был еще так слаб, что даже не мог сидеть. В таком же жалком положении пребывали и остальные мои сотоварищи, за исключением Шатуна – его уже унесли куда-то на крытых плетеных носилках. Нас же, беспомощных и покорных, поволокли совсем в другую сторону – к яме с черной стоячей водой, такой грязной, как будто целый пехотный полк, только что вброд преодолевший торфяное болото, обмыл здесь свои сапоги.

Меня первым швырнули в эту вонючую жижу – швырнули, даже не изволив предупредить. И хотя меня можно было считать живым всего на одну треть, не сомневаюсь, что сейчас, освобожденный от колодки, я сумел бы самостоятельно выбраться на поверхность. Но кто-то гораздо более сильный, а главное, имевший в легких гораздо больший запас воздуха, тащил меня все дальше по тесному, круто изгибающемуся тоннелю. Когда я перестал пускать пузыри и уже собрался отдать концы (последняя дикая мысль: жаль, что рядом нет Головастика и некому спеть поминальную песню), вода вокруг моей головы с шумом разверзлась. Мы всплыли в полнейшем мраке посреди какой-то замкнутой подземной полости. Мой буксировщик помог мне выбраться на относительно сухое место и, фыркнув, как ныряющий морж, ушел обратно в глубину.

Вскоре рядом оказался Головастик, а затем и Яган, от переживаний на время утративший дар речи. Здесь нас и оставили, мокрых, полузадохнувшихся, но свободных, если под свободой понимать отсутствие цепей и колодок.

Давно замечено, что изоляция от соблазнов и искусов суетного мира весьма благоприятно сказывается на мыслительной деятельности. Скольких великих творений ума человечество недосчиталось бы, если бы не тюрьмы, монастыри и карантины по случаю чумы.

В этом смысле я находился в идеальных условиях. Изоляцию усугубляла темнота. Единственные доступные развлечения – песни Головастика и жалобы Ягана – уже иссякли. Значит, плюсуем еще один положительный фактор – тишину. Тут хочешь не хочешь, а задумаешься. Тем более что пора подвести некоторые итоги.

Можете размышлять вместе со мной.

Вот я зачерпнул пригоршню грязи. Могу побиться о любой заклад, что, кроме нее, в моей ладони находится сейчас космическая пустота, кусок льда, кипящая магма, грудь красавицы, алмаз невиданной доселе чистоты, сердце свирепого зверя и еще многое-многое другое. В это трудно поверить. Еще труднее это объяснить. Но это действительно так.

Неисчислимые миры заполняют один объем абсолютного и всеединого пространства, ничуть не мешая при этом друг другу. Так, в цилиндре фокусника самым загадочным образом умещаются: и живой кролик, и букет бумажных цветов, и стакан воды, и двенадцать дюжин разноцветных носовых платков.

Любой предмет можно представить как бесконечное количество плоскостей. Точно так же и вся наша Вселенная вместе с Землей, Солнцем, Юпитером, Сириусом, Конопусом, Большим Магеллановым Облаком и миллиардом других галактик, по сути дела, является лишь тончайшим срезом другой, намного более высокоорганизованной структуры, некой не познаваемой для человеческого сознания Супервселенной.

Все составляющие ее миры родились одновременно. Одни называют это актом божественного творения, другие – первичным толчком, третьи – моментом сингулярности. А что это такое на самом деле, не знает никто.

Все миры родились совершенно одинаковыми. Но уже в первые секунды начали появляться и различия. Сначала одна-единственная элементарная частица отклонилась от своего предопределенного пути. Потом пара атомов столкнулась в неположенном месте. Вследствие этого звезда родилась совсем не там, где надо. Планеты заняли другие орбиты. На них образовались иные минералы. Место суши заняли моря. Место морей – ледники. И любое такое отклонение было чревато бесчисленным количеством последствий. Разрастаясь, как снежный ком, любой аномальный фактор сам становился нормой. Как результат: в одном из миров разум стал достоянием приматов, в другом – сумчатых, в третьем – грызунов, а в остальных, скажем, ста миллионах миров разум вообще не возникает.

Все миры отделены друг от друга невидимыми, но непреодолимыми стенами. Мы не знаем, есть ли в этих стенах двери и какими ключами они открываются. Но в любых стенах есть слабые места: трещины, норы, выбоины. В принципе, их можно отыскать, вычислить, нащупать вслепую. Многие из них, кстати, давно известны.

Совершенно достоверным фактом можно считать существование межпространственного перехода где-то в глубинах озера Лох-Несс. Через него в наше измерение нередко проникают странные существа, якобы похожие на древних плезиозавров, а на самом деле похожие только на самих себя. Мутная и холодная вода шотландского озера не позволяет им ни долго жить, ни размножаться. Где-то в Гималаях существует место, в котором наш мир соприкасается с другим миром, населенным косматыми, неуклюжими гоминидами, прозванными шерпами «йети». Появление гиппогрифов, целиней, сирен и морских змеев, страшные и загадочные эпидемии, время от времени обрушивающиеся на землян, феномен Бермудского треугольника, озеро Вражье в Тюменской области, башня Призраков в Тебризе, старомосковская богадельня на Кулишках, квартира харьковчанки Брыкиной, оазис Юм в Антарктиде, НЛО, загадочные исчезновения людей и всевозможные необъяснимые феномены, считавшиеся раньше колдовством и морокой, – все это следствие взаимодействия разных миров.

Не исключено, что некоторые личности, память о которых навечно сохранила история: Саргон Древний, Шакьямуни, Иосиф Флавий, йог Патанджали, Нострадамус, Калиостро, Гарри Гудини – были на нашей планете всего лишь случайными гостями.

Таких людей, как я, немного. По крайней мере я знаком со всеми, а память у меня неважная. Несведущий народ зовет нас «контактерами», «пилигримами», «рейнджерами» и даже «охотниками за привидениями». Все эти клички или приблизительны, или высокопарны. Нам они не нравятся. Сами себя мы называем пролазами (синоним здесь – «проникать», а отнюдь не «ловчить». Прошу не путать!)

Это не профессия, не увлечение, а скорее образ жизни. Ты должен быть пролазой не с девяти до восемнадцати, а все двадцать четыре часа в сутки. Вся наша жизнь посвящена одной цели. Каждый из нас обязан постоянно быть наготове.

Нас никто не воспринимает всерьез, но зато нам никто и не мешает. Фактор существования бесчисленного количества сопредельных пространств (ансамбля миров, как говорим мы) не занимает внимания широкой общественности. Мало ли кругом всяких чудаков! Если одни, рискуя жизнью, лазают по отвесным скалам, а другие в утлых лодочках сплавляются по горным рекам, почему бы третьим не заняться исследованием подступов к «тому свету»?

Главным критерием отбора для пролазы является не смелость, не бицепсы и даже не ум, а неприметность. Да-да, именно неприметность. Ум можно обострить учением, а бицепсы накачать тренингом и анаболиками, а особая смелость нам вообще ни к чему. Зато неприметность – редчайший дар. Примерно то же самое, что абсолютный музыкальный слух или способность к левитации. Его не купишь, не разовьешь и не воспитаешь.

Чтобы все это стало понятным, начну с антитезы. Вам, несомненно, приходилось встречать людей, на которых сразу обращаешь внимание вне зависимости от того, красивы они или уродливы, молоды или стары, во что одеты и кем окружены. Именно из этой среды выходят политики, знаменитые актеры и брачные аферисты. Именно эти люди украшают обложки журналов, рекламные проспекты, предвыборные плакаты и картотеки Интерпола. Отношения с судьбой у этой публики всегда были сложными – головокружительные взлеты нередко сменялись головокружительными падениями, а иногда и мертвыми петлями.

Гораздо менее известна другая категория людей, наделенная от природы диаметрально противоположными качествами. На них никогда не задерживается взгляд, негромкие слова их никому не интересны, даже если один из них случайно отдавит вам ногу, это не вызовет особой реакции. Из людей неприметных получаются добычливые охотники и первоклассные разведчики. Никогда не верьте, что гениями шпионажа были супермены типа Джеймса Бонда или Штирлица. Совсем наоборот. Все великое на этой хоть и малопочтенной, но весьма необходимой стезе совершено личностями тихими и незаметными. Такими тихими и такими незаметными, что даже имен их не сохранилось в архивах. Неумолимые Мойры относятся к подобному люду снисходительно – мы одинаково защищены и от лукавых улыбок Фортуны, и от пинков злого Рока.

Как я уже говорил, жизнь пролазы – это вечное ожидание. Кто-то другой корпит в архивах, опрашивает очевидцев, носится по городам и весям в погоне за слухами и небылицами, пытается установить с иными мирами телепатический контакт, проводит тончайшие инструментальные измерения.

И лишь когда все сомнения остаются позади, когда желанная цель достигнута, когда точно определено место межпространственного перехода – наступает наша очередь. Только мы одни имеем право покидать пределы родного мира.

Вот здесь-то и должна пригодиться наша неприметность – природный дар, без сомнения, универсальный для любых измерений. Никакая маскировка, никакая выучка ниндзя, никакие технические средства, вроде пресловутой шапки-невидимки, не смогут помочь в совершенно незнакомом мире, где аборигены, к примеру, способны видеть в тепловом диапазоне или обладают метапсихическим чутьем. Пролаза должен казаться своим и среди белых, и среди черных, и среди троглодитов, и среди современников Шекспира. Ничего страшного, если его примут за урода, безумца, изгоя. Главное, чтобы в нем не разглядели опасного чужака, коварного соглядатая.

Единственное наше снаряжение – плащ неопределенного цвета и покроя, которому при некотором умении можно придать почти любую форму. Обувь запрещена самым строгим образом. Босые ноги вызывают куда меньше подозрения, чем ботинки незнакомого покроя.

Отпечатки босых ступней на чистом ноябрьском снегу как раз и было то самое последнее, что я оставил после себя в нашем мире. Две полосатые вешки обозначали место предполагаемого межпространственного перехода, кроме того, я мог ориентироваться на телепатические сигналы Клопа, одиннадцатилетнего мальчишки, самого сильного экстрасенса нашей группы, уже второй час кряду державшего этот переход под контролем. («Кто-то живой там есть, – сказал он, облизывая измазанные шоколадом пальцы. – Может, люди, а может, и не люди… Дурдом какой-то. Я бы туда не пошел».)

У вешек меня поджидал Архимед, шеф наших технарей. В руках он с видимым напряжением держал короткое, метра два длиной, фибергласовое удилище. Вокруг лежали раскрытые рюкзаки с приборами, мотки провода, всевозможный инструмент.

– Ну и как? – с любопытством спросил я.

– Лучше не бывает, – с натугой ответил он.

– Атмосфера?

– Адекватная.

– Радиация?

– В пределах нормы.

– Температура?

– Плюс шестнадцать.

(Ну это я и сам ощущал. Откуда-то по босым ногам тянуло теплом, а между вешками снег осел и подтаял.)

– Что еще?

– Во-первых, следы технологической цивилизации отсутствуют. Никаких промышленных ядов, никакой пыли, никаких вредных газов. Воздух – как на горном курорте. Во-вторых, сейчас там очень темно. Как говорится, ноль целых ноль десятых… Или там всегда так, или это безлунная и беззвездная ночь. Не задерживайся долго. Межпространственный переход – штука ненадежная, может в сторону уйти, может закрыться. Клоп все время будет держать тебя на поводке. По его команде сразу назад.

– Спасибо, инструкцию я помню.

– Тогда иди… Впрочем, подожди. Сейчас я закончу.

Он стал выбирать удилище на себя, и оно странным образом все удлинялось – вот уже и три метра вышло из пустоты, и пять, и все восемь. Я как завороженный смотрел на тонкий гибкий шест, только что побывавший за пределами пределов, в месте, более далеком от Земли, чем Туманность Андромеды. Никаких отметин не было на его гладкой, полированной поверхности – ни пятен, ни свежих царапин, ни следов огня. На самом конце удилища болтался прибор, фантастически сложный и чрезвычайно уродливый, как, впрочем, и все, что выходило из рук Архимеда.

Штука эта была его последним и любимейшим детищем. Называлась она танатоскоп, а проще говоря, счетчик смертей. Улавливая испускаемые гибнущим разумом особые сигналы, танатоскоп определял степень благополучия исследуемого мира. Само собой, что степень эта сильно снижалась в годы войн, эпидемий и катаклизмов.

Архимед взял прибор в руки и долго смотрел на него. Потом постучал пальцем по циферблату, покрутил какой-то лимб, пощелкал тумблерами.

– У меня такое впечатление, – сказал он наконец, – что в тех краях, куда ты отправляешься, человеческая жизнь абсолютно ничего не стоит. Там людей давят, как тараканов.

– Кто давит?

– Да те же самые люди. Братья по разуму. Может, не пойдешь?

– Шутишь! Пугай кого-нибудь другого своим дурацким прибором!

– Тогда удачи тебе!

Он сделал резкое движение, как будто хотел попрощаться, но тут же убрал руки за спину: меня только что обработали всякими дезинфицирующими составами. Отныне я был неприкасаем для земляков.

Милый, вечно чем-то озабоченный Архимед, он искренне пожелал мне удачи, хотя лучше, чем кто-либо другой, знал, как редко возвращаются пролазы. Конечно, я тоже был осведомлен о таком прискорбном факте. Но это не помешало сделать решительный шаг в неизвестность, в тайну, в непроницаемый мрак, насквозь пронизанный беззвучными сигналами смерти…

Удачи мне не было.

Темнота – это еще полбеды. Можно дождаться рассвета, можно двигаться на ощупь. То, что прямо впереди – бездонная пропасть (а такие вещи я чую очень остро), тоже не страшно. Хуже, если твою щеку сразу обжигает что-то похожее на каплю расплавленного свинца. Тут хочешь не хочешь, а подпрыгнешь. Следующая капля попала в макушку. Еще одна опалила шею. Прежде чем я догадался натянуть плащ на голову, не менее десятка огненных шмелей ужалило меня. Когда же верхняя часть тела оказалась в безопасности, стало припекать пятки. Я скакал и вертелся, как грешник на раскаленной сковородке, пока не сорвался вниз. Жесткая, изрезанная трещинами наклонная поверхность, по которой я скользил на животе, не могла быть ни камнем, ни землей. Цепляясь ногами и руками за ее неровности, я как мог тормозил падение. Наконец одна из трещин, просторная, как пещера, дала мне приют. Жгучий дождь не проникал сюда (как выяснилось впоследствии, это действительно был дождь, только извергали его не тучи, а растущие над моей головой корнями вверх антиподные леса), но я пять или шесть часов просидел без сна, дожидаясь рассвета.

Утро не внесло ясности в мое положение. Отвесная, уходящая в небо бурая стена никак не ассоциировалась в моем сознании с древесным стволом, а расстилавшееся внизу плодородное нагорье, сплошь покрытое рощами, плантациями и поселками, – с веткой этого самого дерева. Прошло немало времени, прежде чем я стал немного разбираться в реалиях этого мира. Я скитался по тропам и дорогам, нередко в обществе воров и нищих, спал там, где заставала меня ночь, питался всем, чем придется, включая молодые побеги бамбука и личинки термитов, прислушивался к местному языку, вникал в обычаи и законы, старался понять, какие именно страсти движут здесь людьми и какие ценности тут в почете. С великим изумлением я услыхал первые слова Настоящего Языка, увидел казни и экзекуции, научился пользоваться боевым бичом, овладел искусством прятаться от служивых. Я пел вместе с бродягами их печальные песни, пас обезьян, прислуживал странствующему костоправу и клялся именем Тимофея, не имея представления, кто это такой.

Однако очередная облава, на редкость внезапная и массовая, прервала мое вольное обучение и положила начало обучению принудительному.

Настоящий Язык, вернее его функция, в этом мире до сих пор остается для меня загадкой. На Настоящем Языке отдаются приказы, вершится суд, осуществляются официальные церемонии. Причем, как я заметил, суть сказанного не всегда понятна говорящему, чаще всего это просто бездумное звукоподражание, высокопарная, но ничего не значащая белиберда, бессмысленный набор слов. Так могут болтать скворцы и попугаи, но отнюдь не разумные существа.

Простому люду Настоящий Язык понятен примерно так же, как боливийскому крестьянину классическая латынь, на которой служится католическая месса. Местное наречие отличается от него не только фонетически и лексически, но и фразеологически. Например, голодному человеку, заглянувшему в гости к приятелю, на Настоящем Языке достаточно сказать что-то вроде: «Я хочу есть». А мой друг Головастик в сходной ситуации выразился бы примерно так: «Привет тебе, хозяин этого просторного жилища, известный своей добротой и гостеприимством на всей Вершени, чьи предки имениты, чьи дети послушны, а все жены толщиной в два обхвата! Знай, что я пришел к тебе поговорить о достославных свершениях, великих победах и поучительных случаях, спеть с тобой немало веселых песен и поискать кусачих блох в твоих красивых и густых волосах, а отнюдь не с целью перекусить! Но, если ты все же предложишь мне это, я не откажусь, а впрочем, там будет видно, но на всякий случай я заранее благодарю за угощение!»

Яган, до самого последнего времени отиравшийся на высоких государственных должностях, владеет Настоящим Языком примерно как ребенок трех-четырех лет от роду. Причем как ребенок, воспитанный в казарме. Словарный запас весьма скуден и специфичен, однако его вполне хватило бы для командира штрафной роты или тюремного надзирателя. Каждое новое слово, произнесенное мной на Настоящем Языке, Яган встречает с восторгом. Он часами может повторять: «Корыто! Р-рыло! Бар-ран!»

Все это было бы очень забавно, если бы не маракасы из человеческих черепов, дудки из берцовых костей, нищие калеки на каждом перекрестке, заставы на дорогах и повальные рекрутские наборы.

Я давно утратил бы счет дням, если бы не регулярное появление болотника, доставлявшего нам пищу. Со временем мое зрение кое-как адаптировалось к темноте, и я стал различать малейшие оттенки мрака. Высокий свод над головой казался мне чуть-чуть светлее, чем гнездившаяся по углам непроглядная темнота. В колодце, связывавшем нас с внешним миром, изредка мелькали какие-то смутные блики.

Действуя на ощупь, мы обследовали пол и стены нашей тюрьмы. Как я и ожидал, других выходов, кроме уже известного, нигде не обнаружилось. Болотники – ребята основательные, все, сработанное ими, надежно и долговечно.

– Так и будем сидеть здесь, как тараканы в щели? – спросил я в один из первых дней нашего заключения. (Тараканы здесь, кстати, совершенно уникальные – кусачие, как тарантулы, и неистребимые, как человеческая глупость.)

– А что ты предлагаешь? – вяло осведомился Яган.

– Сбежать предлагаю. – Без колодки на ноге я ощущал себя чуть ли не птицей.

– Интересно, как?

– Если мы сюда приплыли, значит, и обратно выплыть можно.

– Ты же не сам плыл, тебя силой тащили. Думаешь, это тюрьма? У болотников все так устроено – и жилье, и кладовые, и кузницы. Подземная нора, а ход в нее водой залит. Только ход этот не прямой, а запутанный. Если правильного пути не знаешь, обязательно захлебнешься в каком-нибудь тупике. Поэтому болотники и охраны возле своих поселков не ставят.

– А ты все это откуда знаешь? – спросил Головастик.

– Откуда надо, оттуда и знаю, – недовольно буркнул Яган.

– Бывал, значит, в Иззыбье раньше?

– Бывал.

– Воевал, что ли?

– Воевал, – без особой гордости признался Яган.

– Что же вы столько лет воюете с болотниками, и все без толку?

– Попробуй повоюй с ними! Спустимся сюда с Вершени – одна трясина кругом. Яма на яме. Угадай, в которой из них болотники затаились. Таскаешься целый день по топям, и все впустую. Ни единой живой души. А только ночь настанет, заснешь где-нибудь на сухом месте, они тут как тут, изо всех щелей лезут, и у каждого нож железный. Разве это война? Разве нормальные люди ночью воюют? Подлецы они, и больше никто!

– А кто войну начал? – поинтересовался я.

– Они. Кто же еще? Мы им добром предлагали – Письмена чтите, Настоящий Язык уважайте, из своих нор на белый свет вылазьте, все железо нам отдайте, а они – ни в какую! Дикари голодные! Привыкли в дерьме ковыряться да червей жрать. К ним со всей душой – а они на тебя с ножами!

– Может, им нравится так жить?

– Что значит – нравится? Да разве они могут в этом что-то понимать? Надо жить как положено, а не так, как нравится! В болотах змеи должны жить, а не люди. Мы бы их на какой-нибудь занебник переселили. Сейчас много занебников свободных – недавно мор был. Пусть живут себе, нам не жалко. Лишь бы железо делали. Железо – штука нужная. На Вершени все есть, а вот железа нет.

– Да, неблагодарный они народ, – сочувственно вздохнул я, но Яган юмор понимал туго.

– Что неблагодарный, то неблагодарный! – подтвердил он. – Мы и ядами их сверху посыпали, и смолу горячую лили, и тухлятиной чумной забрасывали – все без толку.

– Вот они нам это и припомнят, – вздохнул Головастик. – И яд, и смолу, и тухлятину.

– А если подкоп сделать? Грунт здесь вроде не твердый? – не унимался я.

– Грунт мягкий, да весь корнями занебника перевит, – сказал Яган. – Думаешь, мы не пробовали копать? Кузницы их по дыму можно найти. Говорят, там, под землей, живые косокрылы сидят, в цепи закованные, и крыльями машут, чтобы огонь жарче пылал. Болотники их за это пленниками кормят. Так вот, целый день провозились, а толку почти никакого. У занебника корни тверже железа. Потом бросили это дело. Дымоход завалишь, и все. Да только у них запасных дымоходов сколько угодно.

– Значит, самим нам отсюда не выбраться? – подвел я итог нашего совещания. – Если кто-то из местных не поможет, истлеют здесь наши косточки.

– Кто это, интересно, нам поможет? – хмыкнул Яган.

– Других знакомых, кроме Шатуна, у меня здесь нет.

– Как же, вспомнит он про нас! Когда шкуру с тебя сдирать станут, может, и придет поглазеть.

Однако Шатун явился значительно раньше – на десятый день нашего пребывания в подземелье. С собой он принес мешок вкусной еды и много всяких полезных вещей: глиняные миски, охапку смоляных факелов, кресало, свернутую трубкой плетеную циновку, а главное – нож. Но не тот тяжелый боевой нож, который все без исключения болотники таскают на шее, а коротенькое острое лезвие, сделанное из прекрасной, гибкой стали. Его можно было прятать в волосах, между пальцев рук, во рту.

Все подарки, включая содержимое мешка, были совершенно мокрыми, но вполне годными к употреблению. Факел – а по сути дела, это губка, пропитанная густой, горячей, как напалм, смолой, – вспыхнул от первой же искры. Наконец мы смогли обозреть свое узилище. Картина, надо сказать, оказалась безрадостной: с потолка свешивались какие-то бледные заплесневелые мочала, грязь как будто шевелилась от бесчисленного количества жирных мокриц и слизней, в яме посередине пузырилась черная вода. Глаза бы мои на все это не смотрели.

– Как поживаешь, Шатун? – осведомился я по всем правилам местного этикета. – Все ли хорошо в твоем Доме?

– В моем Доме непорядок, – ответил наш бывший товарищ. – Я очень долго отсутствовал. Многое изменилось здесь с тех пор.

Из рассказов Ягана я уже знал, что для болотников Дом – понятие куда более широкое, чем просто жилище. Это нечто вроде клана – несколько десятков больших патриархальных семей, связанных кровным родством. Все, что происходит внутри Дома, вопрос довольно щекотливый, и чужакам его лучше не касаться.

– А на Вершени какие новости? – перевел я разговор на другую тему. – Наш ветвяк еще не срубили?

– Нет. Когда его срубят, вы это услышите. Все здесь содрогнется.

– Твои воины ходили в поход?

– Нет. Но ходили воины из Дома Тига Бешеного. Вернулись с большой добычей и пленниками.

– И где же эти пленники?

– Их, наверно, уже утопили.

– А нас когда утопят?

– Скоро.

– Уж поскорей бы. Ты там посодействуй.

– Сначала вас будут судить. А если вы вдруг вспомните что-нибудь, порочащее меня, то и моя очередь настанет.

– Что же про тебя вспомнить порочащее? Ты все время молодцом держался. Да если бы что-то и было, мы бы не сказали.

– Вы расскажете все, что было на самом деле. На суде Прорицателей ничего нельзя утаить.

– А тебе какая казнь грозит? Тоже смерть?

– Нет. Суд не может наказать болотника смертью. Но я больше не увижу ни своего Дома, ни своих детей. Меня приговорят к изгнанию. А для нас это куда хуже смерти.

– Будем надеяться, что для тебя все кончится хорошо. Когда состоится суд?

– Через три дня, не считая этого.

– Ты еще придешь к нам?

– Да. Завтра.

– Теперь поняли, что нас ждет? – зловещим тоном изрек Яган, как только Шатун удалился. – Ох, чувствует мое сердце, ждет нас мука мученическая!

– Почему же? – возразил я. – Не вижу ничего страшного. Суд для того и существует, чтобы во всем разобраться. Мы ведь перед болотниками ничем особенным не провинились. Они нас сами сюда притащили.

– Да что ты понимаешь! – Яган в сердцах даже топнул ногой. – Сам подумай, если человека и без всякого суда можно утопить, что с нами тогда на суде могут сделать! Суд не для того существует, чтобы разбираться, а для того, чтобы из тебя последние жилы вытянуть. Чтобы всех сообщников выявить, все планы сокровенные вызнать, все подробности разнюхать! У нас на Вершени и то редкий суд без пыток бывает, а уж про Иззыбье дикое и говорить нечего. Для них это вроде как любимое развлечение. Целый день тебя судить будут, а уж как время придет приговор оглашать, тут даже палач не нужен – куском мяса станешь, без шкуры, без волос!

– Да, конечно, наш суд куда справедливее, – невесело усмехнулся Головастик. – Здесь тебя дикари замучают, а там – ученые люди.

– Выход у нас один! – Яган помахал ножом перед своим носом. – Я перережу вам обоим горло, а потом вскрою себе вены. Вот и все.

– Нет уж! – запротестовал Головастик. – У тебя сноровки нет. Ты уж лучше это дело мне доверь. Можно прямо сейчас и начинать.

– Перестаньте! – вмешался я. – Даже слышать такое противно. У нас еще три дня в запасе. Давайте подумаем вместе, как спастись. Подкоп не годится. Корни занебника мешают, да и не справиться нам без инструментов. Остается один путь – лабиринт. Без чужой помощи нам его не пройти, захлебнемся. Значит, надо искать союзника. Про один такой случай я, между прочим, слышал.

И я поведал им свою собственную интерпретацию мифа о Тесее, Ариадне и Минотавре, старательно переиначив сюжет на местный лад. Тесей стал у меня смельчаком-служивым, спустившимся с Вершени в поисках своих друзей, похищенных злым болотником-каннибалом, а Ариадна – красивой и толстой болотницей, в глубине души уверовавшей в Письмена и Настоящий Язык.

Рассказ понравился моим слушателям и пробудил их фантазию, чего я, собственно, и добивался.

– А что! – сказал Головастик. – Неплохо придумано! Вот только где нам такую длинную веревку достать?

– А если и достанем, кто ее через лабиринт протянет? – рассудительно заметил Яган. – Хотя… надо подумать… вот если бы у нас трава-репьевка была…

– С репьевкой шутки плохи, – сказал Головастик. – Меня она однажды чуть не задушила.

– Быть такого не может. Она и ребенка не задушит.

– Я сильно пьяный был. С поминок шел. Зацепился за нее и волок, волок за собой. А потом споткнулся, упал и заснул. Проснулся, а у меня горло, как удавкой, перехлеснуто. Едва выпутался.

– Надо траву уже подсохшую брать, без семян. Тогда она уже такой силы не имеет. Эй, – Яган толкнул меня в бок, – попроси завтра у Шатуна, чтобы он принес репьевки.

– А сам ты почему не хочешь просить?

– Мне он отказать может, а тебе – нет.

– Я про репьевку мало что знаю. Даже в руках никогда не держал.

– И правильно, что не держал. Если руки свои жалеешь, никогда ее не трогай. Но я к ней давно привык. Там, где мы раньше жили, ею каждое жилище обсажено. Никакой вор через такую ограду не проберется. Наши старики из репьевки боевые кнуты плетут. Если хлестанешь кого хорошенько – голова долой… Ты, главное, попроси. А уж все остальное моя забота.

О траве-репьевке я действительно знал немного. На вид это безобидный клубок сухой жесткой травы, похожий на моток колючей проволоки. В таком состоянии она пребывает большую часть года, оживая лишь в период размножения. Едва только в сосудах занебников начинается бурный ход соков, тут уж надо смотреть в оба. Закрепившись в какой-нибудь щели цепкими корнями, репьевка отбрасывает далеко в сторону крепкий побег, сплошь покрытый мелкими кривыми колючками. Побег этот старается зацепиться за любой движущийся предмет – человека, зверя, ящерицу. Скрученная спиралью трава разматывается потом на многие сотни метров и укореняется по всей длине. Если попавшее в путы животное невелико, репьевка опутывает его целиком и душит, чтобы в дальнейшем использовать как дополнительный источник питания. Добравшись до живых соков занебника, трава сразу теряет свою агрессивность. Для взрослого человека она, в общем-то, не представляет опасности, но исцарапать и исколоть может. Бичи из нее действительно получаются хоть куда! Пару раз я этого удовольствия отведал. Даже после удара средней силы остается долго не заживающая рана, похожая на след циркулярной пилы.

Появившийся на следующий день Шатун был еще мрачнее, чем обычно. Молча отдав Головастику мешок с едой, он присел на корточки у стены.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Да. Я уже не хозяин в своем Доме. Вчера им стал мой двоюродный брат Ардан Полголовы.

– Скинули тебя, значит? – участливо поинтересовался Яган, великий дока по части интриг, закулисных сделок и дворцовых переворотов.

– Нет. Я сам отказался. Нельзя, чтобы весь Дом страдал из-за меня одного.

– Так в чем же твоя вина, объясни. – Я придвинулся поближе к Шатуну. – Может, все это из-за нас?

– Вы здесь ни при чем, успокойтесь. Прорицатели давно искали случая, чтобы поквитаться со мной. Я им всегда был хуже язвы. Да только пока на моей стороне была сила, побаивались. Думаете, для чего меня освободили? Для суда. Чтобы все мой позор видели. И чтоб другим неповадно было.

– Прорицатели – это кто?

– Те старики, которые снимали с нас колодку. Это они умеют – лечить, заговаривать, колдовать. Пусть бы и занимались своим делом, а не указывали всем, как жить. Сами ни есть, ни пить толком не могут, зато третью часть добычи забирают. Пленников топить приказывают. А ведь их обменять можно или к работе приставить. Зачем мне указывать, когда в поход идти? Я всю жизнь на войне провел, сам как-нибудь разберусь. Прорицатели! – Шатун даже зубами заскрипел от ненависти. Таким я его еще никогда не видел.

– Для любого суда нужен повод. В чем собираются обвинить тебя?

– Первая моя вина в том, что я пошел на Вершень, не спросив совета у Прорицателей. Вторая – что все мои воины погибли. Третья – что я сам остался жив. – Он замолчал, уставившись в пол пещеры. – Что я мог поделать? Когда враги со всех сторон набросились на меня, нож намертво застрял в чьем-то черепе, а перегрызть вены на руках мне не позволили… И последняя моя вина в том, что я взял вас под свою защиту. Прорицатели считают вас лазутчиками. А коль я вам покровительствую, следовательно, я изменник. Но, повторяю, эта вина не главная, дело совсем не в вас.

– Ты уже уходишь?

– Да. Мне нельзя задерживаться. За мной стали следить.

– А завтра придешь?

– Приду. Проститься.

– Ты траву-репьевку знаешь?

– Знаю. У нас ее называют цеплякой. Ветер иногда заносит ее с Вершени.

– Если тебе не трудно, захвати завтра один клубок. Только бери сухую, без семян.

– Хорошо, постараюсь, – пообещал Шатун.

В чем болотники молодцы, так это в том, что никогда не задают лишних вопросов: зачем да почему…

Следующая ночь прошла особенно плохо. Просыпаясь в очередной раз от какого-то кошмара и смахивая с лица всякую ползучую нечисть, я слышал, как вздыхает и чешется Яган, а Головастик бубнит что-то себе под нос.

– Вспоминаешь свою лучшую поминальную песню? – поинтересовался я, чувствуя, что уже не смогу уснуть.

– Нет, придумываю свадебную. Я почему-то верю, что еще спою ее когда-нибудь.

– Завтра и споешь, – пробормотал Яган. – Когда тебя со смертью женить будут.

– Можешь ныть сколько угодно, однако я уверен, что мы спасемся. Мне только что сон приснился, что все мы живы и по крутоступью карабкаемся. На Вершень. И Шатун вместе с нами. Кругом радуги играют. Дождик идет теплый-теплый. И так на душе хорошо, так хорошо! Даже рожа твоя отвратительная мне не мешает.

– А ты сам случаем не Прорицатель?

– Все может быть.

– То-то и оно. Я давно замечаю, что у тебя мозги набекрень. Скажи, ты с рождения ушибленный или на свадьбах да на поминках умишко пропил?

– А ну-ка прекратите! – вмешался я. – Нашли время скандалить.

– Я здесь ни при чем. Он первый начал, – принялся оправдываться Яган.

Когда, по нашим расчетам, наверху наступил рассвет, мы зажгли последний факел и в ожидании Шатуна стали наводить в нашем жилище хоть какой-то порядок. На этот раз Шатун прибыл налегке, только под мышкой держал небольшой кожаный сверток, из которого тут же вытряхнул в грязь смятый и спутанный клубок сухой колючей травы.

– Вы поосторожней с ней. Видите – семена. Другой не нашел. Все руки себе изрезал, пока от какой-то дохлятины оторвал, – сказал он.

Клубок между тем стал пухнуть и расправляться, пока не превратился в шар размером с баскетбольный мяч. Жирная грязь, покрывавшая пол нашей пещеры, явно пришлась репьевке по вкусу.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я, когда Шатун уселся на свое привычное место у стены.

– Суд начнется завтра. Уже собираются гости со всех окрестных Домов. Прорицатели с утра варят судное зелье.

– А это что такое?

– Скоро узнаете.

– Мы тут все время будем?.. Я хотел сказать, нас после суда еще выведут на волю?

– Нет. После того как будет вынесен приговор, землекопы обрушат свод и пещера станет вашей могилой. – Шатун поднялся. – Прощайте. Будьте мужчинами до конца.

– Уж постараемся.

Едва только Шатун успел скрыться в колодце, как Яган занялся травой-репьевкой. С видом знатока он старательно размачивал корни в воде, потом энергично встряхивал, снова совал в воду, и вскоре стало заметно, как тонкие, прочные, словно проволока, нити начинают обвиваться вокруг его рук. С явным трудом оторвав от себя разбухший, отяжелевший шар, Яган поместил его на край колодца, присыпав землей и обильно полив.

– Теперь отойдем подальше и посидим спокойно, – сказал он, явно удовлетворенный результатами своего труда. – Может, это и лучше, что трава с семенами. Надежней будет.

– А если наш кормилец не явится сегодня? – высказал опасение Головастик.

– И в этом случае трава пригодится. Сожрешь вот такой кусочек, – Яган широко раскинул руки, – и все! Можешь петь поминальную.

– Опять ты за свое! – Головастик с досады сплюнул.

– Явится он, явится, – успокоил я его. – Перед смертью всех узников положено до отвала кормить.

– Это у достойных людей положено, – возразил Яган. – А у дикарей все наоборот может быть. Пожалеют, голозадые, лишний кусок.

Однако прав все-таки оказался я. Спустя некоторое время вода в колодце забурлила и из нее показалась голова болотника, вся облепленная длинными прядями никогда не стриженных волос. Щурясь от света факела, он сложил на край колодца предназначенную для нас грубую, малосъедобную пищу и, жадно хватанув ртом воздух, исчез в черном водовороте. Однако на мгновение раньше гибкая и стремительная плеть ожившей травы вцепилась в густую шерсть на загривке болотника. Теперь шар прыгал и вращался, с него быстро сбегала в воду упругая, вся ощетинившаяся колючками нить. Я принялся считать вслух и, прежде чем нить остановилась, дошел без малого до сотни. С виду шар почти не уменьшился в размерах.

Полторы минуты, прикинул я в уме. Метров двадцать– тридцать. Не так уж много, но и не мало даже для такого пловца, как я. Что уж говорить про Ягана и Головастика, которые боятся воды, словно кошки. Тащить их на буксире дело непростое. Особенно Ягана, тушу этакую.

– А болотник не запутается под водой в репьевке? – встревожился Головастик.

– Не должен. Он даже и не почувствует ничего. А когда выберется наверх и увидит, что за ним тянется побег, просто оторвет его. Со мной такое сто раз было. Побег сразу возьмет силу. А когда репьевка обоими концами укоренится, она уже не считается опасной, – объяснил Яган.

Шар опять заплясал на месте, и натянутая как струна нить метр за метром заскользила в колодец. Дойдя до тысячи, я прекратил счет. От шара остался жалкий комок величиной не больше кулака. Затем нить внезапно ослабла и начала петлями всплывать в колодце.

– Что бы это могло значить? – спросил я в полном недоумении.

– Откуда я знаю. Может, болотник пошел дальше, не отцепив траву. Может, ее подцепила какая-нибудь зверюга, – не очень уверенно ответил Яган. – Все может быть.

– Плавать никто из вас, конечно, не умеет?

– Разве мы жабы? Или болотники? Где это на Вершени мы могли плавать научиться?

– Ладно. Я пойду первым. Если все будет в порядке, подергаю за стебель. Потом немного отдохну и вернусь. Выведу вас по очереди. Можете пока бросить жребий.

Я со всех сторон подоткнул плащ, чтобы он не мешал в воде, плотно затянул манжеты на запястьях, в большой карман на спине сунул последний факел, а в маленький на боку – кресало. Кисти рук обернул тряпками. Яган подал мне стальное лезвие:

– На, возьми на всякий случай.

Экипированный подобным образом, я встал на край колодца, несколькими глубокими вдохами прочистил легкие, потом набрал полную грудь воздуха и ухнул в стоячую прохладную воду. Время от времени касаясь рукой стебля цепляки, я со всей возможной быстротой поплыл по узкому тоннелю, задевая головой, локтями и коленями его мягкие илистые стены. Порой тоннель расширялся, пересекался с другими подземными норами, и я попадал в холодные, почти ледяные потоки. Иногда я приоткрывал глаза, надеясь в черной, взболтанной мути разглядеть хоть какой-нибудь просвет. Я досчитал уже до ста, но ничего не говорило, что выход из тоннеля близок. Более того, сделав несколько крутых поворотов, тоннель пошел под уклон. Борясь с выталкивающей силой воды, я буквально полз вниз, перебирая руками колючий стебель. Возвращаться было уже поздно. Спасение могло ожидать только впереди. Спасение, а в равной степени и гибель. Воздух маленькими порциями покидал легкие, и его становилось все меньше и меньше. В груди появилась резь, в голове глухо зашумело.

Главное – без паники, только без паники, заклинал я самого себя, чувствуя, что дыхания осталось всего секунд на пять-десять…

Тут меня резко увлекло вверх, и я, выпустив стебель, пробкой вылетел на поверхность. Кислая вонь спертого, застоявшегося воздуха показалась мне чуть ли не райским благоуханием. Совершенно обессилевший, я барахтался в воде и жадно, с хрипом и стонами насыщался кислородом.

Сначала я не мог понять, почему так темно вокруг. Может, я ослеп? Или это уже наступила ночь? Самые разные мысли крутились в моей голове, но специфический запах сырой земли и неподвижный, пропитанный тлением воздух свидетельствовали, что это место ничем не отличается от того, которое я совсем недавно покинул.

Попытки нащупать край колодца не увенчались успехом. Я плавал в центре довольно большого озера, и какой-то продолговатый, слегка притопленный предмет – не то гнилое бревно, не то оторвавшаяся от берега торфяная глыба – время от времени тыкался в меня. Опершись о него локтем, я вытащил факел и щелкнул кресалом. Брызнули сине-фиолетовые искры, факел зашипел и занялся жарким, трескучим пламенем. По низкому своду пещеры заметались огромные мрачные тени. Багровые отсветы задрожали на черной как тушь воде. То, что я сначала принял за бревно, выскользнуло из-под меня. Странный предмет напомнил собой огромную бобину, туго обмотанную чем-то вроде пенькового троса. На одном конце бобины торчали мучнисто-белые, чисто отмытые человеческие ступни со скрюченными пальцами, на другом разметались в воде длинные космы волос. Каждый квадратный сантиметр троса покрывало множество мелких кривых колючек. Несомненно, это было тело болотника, плотно обмотанное пробудившейся от спячки, набрякшей репьевкой. Превозмогая себя, я ухватился за холодную, твердую, как дерево, щиколотку. Пульс в большеберцовой артерии отсутствовал. Даже когда я прижег пятку факелом, ни одна мышца не отреагировала на это. Жизнь безвозвратно покинула тело болотника, и прямая вина за это лежала на мне.

Совершенно удрученный случившимся, я не сразу почувствовал, как шероховатые, эластичные щупальца коснулись моих лодыжек, обвились вокруг бедер, заползли под плащ. Опомнившись, я изо всей силы рванулся к берегу, но проклятое растение, успевшее повсюду разбросать корни, удержало меня на месте. Я нырнул, вынырнул, опять нырнул, едва не захлебнувшись, и только тогда вспомнил о стальном лезвии. Побеги были прочными, как проволока, на смену каждому оборванному тут же приходило несколько новых, но я упорно рубил, резал, кромсал их, отвлекаясь лишь на то, чтобы вдохнуть очередную порцию воздуха. Почувствовав наконец свободу, я не раздумывая нырнул в глубину. В тесном горизонтальном тоннеле я вновь отыскал путеводную нить – тонкую, безобидную, еще не успевшую проснуться.

Обратный путь я преодолел единым махом, как заправский диверсант-подводник. Однако прошло немало времени, прежде чем Яган и Головастик вытянули из меня правду об этом недолгом путешествии.

Здравый смысл подсказывал, что последнюю ночь мы должны провести в тесном приятельском кругу, всячески поддерживая и утешая друг друга. Но все вышло совсем иначе. Удрученные крушением последней надежды и озлобленные взаимными упреками, мы разбрелись по разным углам пещеры, и каждый остался наедине с уже начавшим приобретать реальность призраком смерти. Не знаю, о чем думали Яган и Головастик, а мои мысли, сумбурные и неясные, вертелись вокруг вещей второстепенных и прозаических: как расценят мое столь долгое отсутствие сослуживцы, а главное – начальник, скрепя сердце давший мне две недели отпуска без содержания; кому достанется моя библиотека, а кому мой любимый кот Кузя. Мне казалось, что я бодрствую, но скорее всего это было какое-то среднее состояние – тупое оцепенение, тягучий бред на границе между сном и явью.

Даже клокотание воды в колодце и свет множества факелов не вывели меня из ступора. Незваные гости прибывали один за другим и рядами выстраивались вдоль стен. Все это были угрюмые, иссеченные шрамами мужчины с гроздьями ножей на шее. Змеиный Хвост на этот раз явился один, без телохранителей.

Никто не произнес ни единого слова. Каждый вновь прибывший болотник сразу занимал свое, как будто заранее определенное место и застывал наподобие статуи. Все совершалось в полной тишине, с мрачной размеренной торжественностью. Не было заметно никаких орудий пыток. Никто не разжигал жаровни, не устанавливал дыбы, не раскладывал клещи и пилки.

Впрочем, подумал я, это еще ни о чем не говорит. Факел в умелых руках тоже немало значит.

Последними явились Прорицатели. Каждого из них почтительно поддерживал под руку здоровенный мордоворот – не то ученик, не то лакей. Старик с зашитыми веками, тот самый, что освободил меня от колодки, имел при себе объемистую глиняную бутыль и стопку неглубоких плошек. Едва только подручные вытащили его из воды, как все болотники, до этого смотревшие в сторону колодца, дружно, как по команде, повернули головы и уставились на нас троих.

Старик дрожащими руками до краев наполнил одну из плошек и, держа ее перед собой, заковылял к Ягану. Для человека, лишенного зрения, двигался он весьма уверенно.

Яган, к губам которого была приставлена плошка, замотал головой и попытался зажать рот. Двое дюжих болотников осторожно развели руки строптивца в стороны, третий без труда, но довольно бесцеремонно заставил разинуть рот, а когда старик влил туда свое зелье, опять сжал и держал так до тех пор, пока кадык Ягана не задергался, совершая глотательные движения.

Пустая плошка была тут же разбита, и вся компания переместилась ко мне.

Плетью обуха не перешибешь, подумал я, с сократовским стоицизмом принимая предложенный мне сосуд. Напиток не имел ни вкуса, ни запаха, ни цвета, но это была определенно не вода. Головастик повел себя не менее кротко, чем я. Как только третья плошка разлетелась на осколки, все болотники зашевелились и принялись рассаживаться на полу пещеры, поближе к нам. Повинуясь знаку слепого, сели и мы. Прорицатели расположились напротив.

Несколько озадаченный, я стал прислушиваться к своим ощущениям. В животе что-то урчало, чесалась левая пятка, горели израненные колючками руки.

– Видите? – Я показал старикам руки. – Живого места нет. Все трава-репьевка виновата. Вчера мы хотели с ее помощью убежать отсюда. Да только стебель вывел меня не на волю, а в другую, почти такую же пещеру.

– Это Шатун принес нам репьевку, – добавил Яган. – Мы попросили, а он и принес, как будто не догадывался, для чего она понадобилась.

– А придумал все это ты, – внес окончательную ясность Головастик.

Старики, сидевшие перед нами, рассеянно улыбались и кивали, словно поощряя этот поток клеветы и саморазоблачений.

– Забыл сказать. – Я придвинулся ближе к слепому. – Тот человек, который носил нам пищу, погиб. Репьевка задушила его. Это наша вина!

– Его! – Яган показал на меня пальцем. – Только его!

– А ты, значит, ни при чем! Видел же, что трава с семенами! Сам говорил, что это опасно. Нет, все мы виноваты одинаково! – пришел мне на выручку Головастик.

– Мало ли что я говорил! А кому все это первому в голову пришло? Кто нам сказку рассказывал про ниточку? Кто подкоп предлагал сделать? Кто в колодец нырял? Кто он вообще такой? – Палец Ягана снова уперся в меня. – Где плавать научился? Откуда Настоящий Язык знает? Почему шерсти на теле не имеет? Он во всем виноват, его казнить надо!

– Сначала тебя! – крикнул Головастик. – Кто на Вершени большой шишкой был? Кто до сих пор трусы носит? Кто с болотниками воевал? Кто нас судом да пытками пугал?

– Про суд вас Шатун предупредил. Если бы не его слова, разве я согласился бы бежать? Шатун с вами обоими давно снюхался, еще когда мы в одной колодке ходили. Слыхал я, как вы по ночам перешептывались. И здесь он вас выручает! Дружки-приятели, – не отставал Яган.

Слова так и перли из нас. Мы давились, захлебывались ими. Не существовало больше тайн, ни интимных секретов, ни элементарной порядочности. Даже секунда молчания была мукой. Хотелось говорить, говорить, говорить… И мы говорили, размахивали руками, брызгали слюной, стараясь перекричать друг друга. Знаменитая история с жабой, погубившая карьеру Ягана, выглядела теперь совсем по-другому: он сам придумал этот ход, чтобы поквитаться с одним из соперников, но тот оказался изворотливее и опередил незадачливого интригана. Головастик поведал о том, как ловко он умел воровать на поминках брагу и как однажды на чужой свадьбе обесчестил невесту, воспользовавшись тем, что к тому времени остался единственным более или менее трезвым мужчиной в округе. Я тоже не отставал: плел что-то несуразное о позабытых друзьях и брошенных подругах, о невозвращенных книгах, просроченных долгах и неисполненных обещаниях.

Однако речи наши постепенно становились все более невнятными, языки начали заплетаться, ораторский пыл иссякал. Старик с зашитыми веками – самый внимательный наш слушатель – наполнил судным зельем новую плошку и протянул ее мне, только мне одному. Прохладный, совсем не противный напиток сразу взбодрил меня. В то время как Головастик осипшим голосом едва цедил отдельные слова, а Яган невразумительно мычал, я подробно и витиевато, с многочисленными художественными отступлениями и философскими экскурсами изложил всю свою биографию, начиная с ясельного возраста, поведал историю упадка и разрушения Ассирийской державы (по этой теме я когда-то писал диссертацию), объяснил суть и значение основных физических законов, а также принцип действия двигателя внутреннего сгорания.

То, что произошло со мной после третьей чашки, можно определить так: словоизвержение. Послушали бы вы только эту ахинею, в которой Ветхий Завет смешался с квантовой механикой, Декларация прав человека с анекдотами сомнительного свойства, инструкция по технике безопасности с популярными песнями, Борхес с Зощенко, география с кулинарией, явный вымысел с бесспорными фактами. Вряд ли кто-либо из присутствующих понимал хотя бы сотую долю из сказанного. Но слушали меня, надо заметить, не без внимания. Змеиный Хвост даже ладонь к уху приставил. И лишь когда я стал нараспев декламировать из «Илиады» песнь восемнадцатую «Изготовление оружия» (никогда даже не предполагал, что знаю наизусть столько громоздких гекзаметров), слепой старик, словно прося пощады, крестом поднял над головой руки. Тяжелая, пахнущая потом и железом ладонь зажала мне рот. Словесный фонтан сразу иссяк. Некоторое время, словно по инерции, я еще бормотал что-то, но вскоре смолкли и эти жалкие звуки.

Прорицатели, собравшись в кружок, совещались шепотом. Чужая лапа убралась с моего лица. Яган и Головастик выглядели стопроцентными покойниками – последние крупицы надежды оставили их. Да и неудивительно, приговор наш читался на лицах болотников яснее ясного. Я попытался ободрить своих друзей, но из этого ничего не вышло: весь мой голосовой, глотательный и даже мимический аппарат был совершенно парализован. Я не мог ни шевельнуть языком, ни откашляться, ни даже сглотнуть слюну. Голова моя беспомощно завалилась набок, челюсть отвисла, горло сипело, как проколотая резиновая камера. Оказывается, кроме пытки молчанием, существует еще и пытка неудержимой болтливостью.

Наконец Прорицатели закончили шушукаться, слепец припал на одно колено и вытянул вперед правую руку, словно для присяги. Все находившиеся в пещере болотники поспешно приняли ту же позицию. Нас троих подхватили под руки и силой поставили на ноги.

– Суд свершился! – объявил старик, не меняя позы. Со стороны могло показаться, что судьями как раз являемся мы, а он, преклонив колени, взывает к нашему милосердию. – Мера вины подсудимых ясна из их собственных слов, ибо ни одно существо, в жилах которого течет кровь, не может слукавить даже после одного-единственного глотка судного зелья. Эти двое, родившиеся на Вершени, совершили немало зла, раскаиваются в содеянном и заслуживают очистительного наказания – смерти. – Старик помолчал, и молчание это показалось мне зловещим. – Третий, урод с виду, трижды принимал судный напиток, но и после этого не сказал и слова правды. Речами своими он смущает людей. Никто из Прорицателей не упомнит подобного случая. Этот третий – не человек! Он не рожден ни на Вершени, ни в Иззыбье. Он исчадие тех сил, которые извечно пытаются извести род людской. Он или слуга Незримых, или демон Прорвы. Из древних пророчеств известно, что явление подобных тварей перед человеческими глазами не обещает ничего хорошего. Готовьтесь, братья, к великим бедствиям! Самой страшной и мучительной смерти заслуживает этот вестник горя, но никто не сможет прикоснуться к нему без того, чтобы не навлечь на себя и на свой Дом страшного проклятия. Он останется здесь на веки вечные! Пусть ест землю, пусть точит клыки о камень, пусть копит черную злобу. Светлые духи выкуют против него всесильное оружие! Пусть истлевают рядом с ним и эти двое, по собственной воле ставшие прислужниками окаянного врага! Отныне это место проклято! Ни один болотник не появится больше здесь. Да свершится правосудие, братья!

– Да свершится! – хором подхватили болотники и, гася факелы, стали торопливо собираться восвояси.

Теперь все происходило в обратном порядке: сначала в колодце исчезли старики вместе со служками, потом – праздные зеваки и, наконец, воины. Эти последние отступали сомкнутым строем, пятясь и выставив перед собой ножи. Так покидают клетку с дикими зверями, а не темницу с несчастными узниками.

Последний факел зашипел в грязи, но, прежде чем погасли его искры, я уже спал, рухнув туда, где только что стоял.

Все это было лишь началом конца, предвестником долгого и мучительного умирания, умирания в темноте и грязи, среди мокриц и тараканов. Не нужно даже особо напрягать воображение, чтобы предугадать ожидавшую нас участь: неотвязные, сводящие с ума мечты о пище, голодные кошмары, после которых мысль о каннибализме уже не кажется противоестественной; постепенно нарастающая слабость с обмороками, с кровавым поносом; драки за горсть слизней; заунывные поминальные песни Головастика вплоть до самой последней, давно обещанной; жалобы, обвинения, проклятия, а потом и утробный звериный рык Ягана, который обязательно сожрет кого-нибудь из нас, сожрет, не постесняется; безумные надежды при каждом случайном шорохе и мрак, мрак, мрак…

А если не ждать… если сразу?.. Кинуться вниз головой в колодец, пошире раскрыть рот, чтобы вода побыстрее заполнила легкие, за пару минут окончить то, что может растянуться на месяцы? Нет, не получится! Кишка тонка. Любая другая смерть, но только не эта. Совсем недавно я уже испытал все ее прелести. До сих пор не могу забыть, как я захлебывался водой, вдруг ставшей тяжелее свинца, как ногтями рвал свою собственную грудь, как извивался в последних судорогах, как глаза мои вылезали из орбит… Второй раз на такое трудно решиться.

Надо что-то делать. Найти какое-нибудь занятие, пусть даже совершенно бессмысленное. Только не поддаваться отчаянию, только не раскисать.

Подобрав оставшуюся от факела головешку, я стал ковырять стену пещеры, однако хрупкая, пористая древесина крошилась в моих руках, как мел. Грунт был не таким уж и мягким, как это казалось. Я совершенно выбился из сил, обломал все ногти, до крови стер подушечки пальцев, а в нише, пробитой мной, не уместился бы и ребенок. При таких темпах на завершение подкопа понадобятся годы. Это даже в том случае, если я не наткнусь на корни занебника, которые, по словам Ягана, пронизывают всю почву вокруг.

Что остается делать? Думать о будущем, которого у меня нет? Утешаться прошлым? Но я не из тех, кого греют воспоминания. Молиться? Если бы я только умел…

– Слушай, а ты в самом деле имеешь отношение к Незримым? – осторожно спросил Головастик.

– Как тебе сказать… – замялся я.

– Скажи как есть. – Мольба слышалась в его голосе. – Не скрывай от нас ничего. Прорицатели болотников знают много такого, чего не дано знать людям Вершени. Они умеют читать знамения жизни и смерти, им открыто будущее. Они единственные, кто может на равных говорить с Фениксами. Их речи кажутся смутными и непонятными, но на самом деле там всегда есть смысл – другой, высший, недоступный обыкновенным людям. И если они признали в тебе Незримого, так оно и должно быть.

– Ну хорошо, можешь считать, что Прорицатели правы.

– Тогда спаси нас! Ведь тебе послушны все темные силы! Я знаю, что когда-то первые из вас, твои далекие предки, стояли рука об руку с демонами Прорвы. Они криком поворачивали армии, летали быстрее косокрылов, могли пребывать во многих местах сразу. Я сам видел однажды, правда издалека, как Незримый прошел сквозь стену неимоверной толщины.

– Пойми, Вершень и Иззыбье – разные вещи. То, что легко там, здесь совершенно невыполнимо.

– Призови на помощь своих братьев! Возроди тайную силу праотцов! Придумай что-нибудь!

– Так и быть, – сказал я, чтобы только не губить его последнюю надежду. – Я постараюсь. Спи спокойно.

И он действительно уснул. Уснул быстро и легко, как могут засыпать только дети. Надежда, даже самая хрупкая, – могучее лекарство. Жаль только, что действие его преходяще и обманчиво.

Нельзя сказать, что мой сон был так же сладок и покоен. Скорее это был даже не сон, а тревожная дрема, не приносящая ни отдыха, ни очищения. Чувство голода не только не притуплялось, оно стало еще острее. Мне грезилась пища: котлы горячей тюри, кислые лепешки, истекающие медом соты, горы сочных плодов. В конце концов мне привиделась аппетитная, хорошо прожаренная жаба с гарниром из личинок термитов. Однако стоило только мне поднести ко рту первый кусок, как сладостный мираж улетучился, а вместе с ним пропал и сон.

Когда желудок пуст, как кошелек пьяницы, хочется заполнить его хоть чем-нибудь. А поскольку ничего другого, кроме воды, в моем распоряжении не имелось, я на ощупь пробрался к колодцу. Однако сложенные горстью ладони зачерпнули пустоту.

Странно, подумал я, что могло случиться, ведь вода всегда стояла почти вровень со стенками колодца?

По грудь свесившись вниз, я пошарил руками. Ничего – только илистые, уже успевшие подсохнуть стенки. Судя по всему, вода ушла уже несколько часов назад. Отыскав возле себя глиняный черепок, я уронил его в колодец, и звук, с которым тот покатился вниз по пологому склону, не оставил никаких сомнений в том, что подземный ход свободен от воды на всем протяжении. Резкими, давно забытыми запахами тянуло оттуда: речной тиной, тростником, рыбьей чешуей. Так я сидел у самого края колодца, пытаясь осмыслить значение происшедшего, когда донесшийся из его глубины приглушенный, едва слышный звук заставил меня вздрогнуть. Я мог поклясться, что уже слышал однажды этот заунывный вой, в котором плач перемешался с угрозой. Да, точно! Ошибки быть не могло. Именно так кричал Шатун, подавая сигнал своим соплеменникам. Все сразу стало понятно мне – каким-то чудом наш друг сумел осушить лабиринт и теперь пробивается к нам на выручку.

Я принялся тормошить Головастика и Ягана.

– Вставайте скорее! Воды в колодце больше нет! Путь свободен! Надо спешить!

– Ты действительно всесильный демон! – воскликнул Головастик. – Я до конца жизни буду слагать в твою честь песни!

– Как это – нет воды? – удивился Яган. – Куда же она могла подеваться?

– Я ее выпил! Демону это ничего не стоит! А теперь за мной! Быстрее!

Скользя на задницах по влажному плотному илу, мы, как по ледяному желобу, съехали вниз до того самого места, где наклонный колодец переходил в горизонтальный тоннель. Передвигаться в нем можно было, только согнувшись в три погибели.

– Держитесь крепче друг за друга, – посоветовал я своим спутникам. – Кто останется, тому наверняка конец.

Ссутулившись и уцепившись друг за дружку, как процессия слепцов, мы двинулись вперед. Достигнув очередного разветвления, я всякий раз щелкал кресалом, чтобы при его краткой вспышке выбрать нору попросторнее. Кое-где было уже совсем сухо, а кое-где вода доходила до колен. Клич Шатуна звучал все явственнее – похоже, мы шли в верном направлении.

– Не нравится мне что-то этот голосок, – сказал Головастик. – Жутко, аж коленки дрожат.

– Не пугайся. Это Шатун подает о себе весть. Кому здесь еще быть, – успокоил я его, хотя, если признаться, у меня самого тряслись поджилки – уж очень натуральным казался этот вой. Не верилось даже, что человек способен издавать столь дикие и могучие звуки.

В промежутках между отдельными завываниями слышались уже и шаги – шлеп, шлеп, шлеп, – как будто Шатун передвигался вприпрыжку, на манер огромной жабы. В одном из пересечений лабиринта мы разминулись. Вой стал глуше, шаги удалялись.

– Эй! – закричал я. – Эй! Мы здесь!

Шаги сразу замерли.

– Шатун, иди сюда, – снова позвал я. – Почему ты молчишь?

Ни слова не раздалось в ответ, однако шаги вновь стали приближаться, на этот раз медленно и осторожно: шлеп – пауза, шлеп – пауза, шлеп… Вскоре что-то более темное, чем мрак, шевельнулось впереди.

– Что за шуточки, Шатун! Ты что, испугать нас хочешь? Перестань, мы тебя уже видим… – Я вытянул руку вперед и щелкнул кресалом.

Вспышка была чересчур тусклой и кратковременной, чтобы рассмотреть все детали.

Но еще прежде, чем погасла последняя искра, я понял, что передо мной стоит вовсе не Шатун.

Более того, это был даже и не человек.

Можете обвинить меня в чрезмерном воображении или, того хуже, в трусости, но в тот момент я мог бы поклясться, что подкравшаяся к нам тварь вообще не принадлежит к сонму живых существ. Лишь тот, кому случалось поздней ночью в безлюдном месте столкнуться нос к носу с только что покинувшим могилу упырем, смог бы понять мое состояние.

И хотя в сознании запечатлелось немногое: припавшая на задние лапы туша, неимоверно грузная в ляжках и узкая в плечах, длинный хвост-руль, непропорционально короткие передние конечности, приплюснутая бугристая морда с далеко выдающейся нижней челюстью и четырьмя глубокими дырками (две пошире – для ноздрей, две поуже – для гляделок), зеленая, как у квакши, блестящая от обильной слизи кожа, костяные шипы, во множестве покрывавшие плечи и грудь, – всего этого оказалось вполне достаточно, чтобы сломя голову обратиться в бегство.

Вспышка света, по-видимому, на какое-то время ослепила чудовище, но оцепенение длилось недолго (о его окончании возвестил вой, такой раскатистый и злобный, что мои барабанные перепонки, а заодно и сердце едва не лопнули), и вслед нам раздалось быстрое: шлеп, шлеп, шлеп. Мы мчались, не разбирая дороги, натыкались на стены и друг на друга. Просто чудо, что в эти первые страшные минуты мы не потеряли друг друга. К счастью, преследователь наш не отличался проворством. Передвигаясь на задних лапах длинными пружинящими прыжками, он, несомненно, легко нагнал бы нас на открытом пространстве, но в узком и запутанном лабиринте преимущество в скорости сводилось к минимуму. Несколько раз, когда мы сворачивали в боковые ходы, зверь проносился мимо, однако всякий раз возвращался и возобновлял погоню. Нельзя было понять, каким образом он отыскивает нас: слухом, чутьем или интуицией, но, как мы ни путали след, какие заячьи уловки ни применяли, зловещее шлепанье неотступно следовало за нами.

В горячке бегства мы не сразу заметили, что уровень воды в тоннеле стал прибывать. Вскоре навстречу нам устремились целые валы бурлящей пены, а грохот низвергающихся потоков заглушил все другие звуки, кроме ужасного звериного воя.

Хорошенькое дело, подумал я, с головой проваливаясь в какую-то яму. Не сожрут, так утопят!

Чудовище было где-то совсем рядом. Нарастающий напор воды, конечно, мешал и ему, но это только оттягивало неминуемую развязку.

Внезапно прямо на нашем пути бенгальским огнем полыхнуло кресало, от которого сразу занялся и стал быстро разгораться факел. Запахло смоляным чадом. Человек, спокойно стоящий по пояс в воде и размахивающий над головой факелом, мог быть только Шатуном. Уже на пределе сил одолев последние метры, мы, как испуганные малолетки, спрятались за его спиной. Чудовище взвыло особенно свирепо и раскрыло пасть, глубокую и клыкастую, как у аллигатора.

Шатун, даже не стронувшись с места, взмахнул факелом так резко, что горящие капли градом брызнули в зеленую морду. Заверещав, как ошпаренный подсвинок, зверюга отпрянул назад и лапами принялся смахивать с себя липкую, жгучую смолу. Шатун, шагнув следом, начал беспощадно хлестать его факелом куда попало. После каждого такого удара факел тускнел, но зато на шкуре хвостатого монстра появлялось новое огненное пятно, и вскоре весь он обратился в живой костер. Побоище завершилось тем, что Шатун загнал факел глубоко в глотку своему врагу. Последнее, что запомнилось мне в этой дикой сцене, была мотающаяся над черной водой оскаленная пасть, из которой, как изо рта уличного фокусника, извергался фонтан оранжевого пламени.

– Идите за мной, – сказал Шатун уже в темноте. – Выход совсем рядом.

Я подхватил под мышки уже начавшего пускать пузыри Головастика, сзади в меня вцепился Яган, и мы устремились вслед за своим спасителем. В некоторых местах, где свод тоннеля понижался, вода почти достигала потолка и нам приходилось нырять. Единственное, что удерживало меня от паники, – это непоколебимое спокойствие Шатуна. Через полсотни шагов, каждый из которых мог стать последним в нашей жизни, тоннель резко пошел вверх и вода, только что заливавшая ноздри, отступила.

Сияние дня пребольно резануло наши давно отвыкшие от света глаза. Свежий воздух опьянил головы. Впервые за столько дней мы оказались на свободе!

– Как тебе удалось спасти нас? – спросил я Шатуна, когда мы удалились на порядочное расстояние от ямы, служившей входом в лабиринт.

– Я не мог добраться к вам вплавь, потому что не знал точного расположения лабиринта. Служка, кормивший вас, всякий раз проводил меня другим путем. Поэтому мне пришлось спустить озеро, поддерживающее уровень воды в подземных ходах. Плотину когда-то строил мой дед, и только немногие знают, каким образом ее можно быстро разрушить. Когда вода ушла из тоннелей, все мужчины бросились защищать входы своих жилищ, чтобы в них не проникли куцелапы. Так что никто не смог помешать мне вывести вас на волю.

– Значит, это куцелап гнался за нами?

– Да. Только убегать вам не надо было. Куцелапы – твари хоть и коварные, но трусливые. Охотятся они чаще всего за детьми да стариками. На спящего могут напасть. Но, если получат отпор, предпочитают отступить. Он и орал потому, что сам боялся.

– Вот я и принял его вой за твой клич. Помнишь ту ночь в траншее, когда убили служивого? Ты кричал тогда очень похоже.

– Так болотники предупреждают друг друга об опасности. Но не здесь, а только на Вершени. Да и то в самом крайнем случае.

– Что же ты нас сразу не нашел? – обиженно спросил Яган. – Еще бы чуть-чуть – и конец нам!

– Когда я добрался до пещеры, вы уже покинули ее. Это просто удача, что я потом отыскал вас в лабиринте. К тому времени болотники успели восстановить плотину и уровень воды стал подниматься. Я уже собрался уходить, когда услышал вой куцелапа. Вот и решил посмотреть, с чего это он так разорался.

– Почему ты говоришь – болотники? Раньше ты говорил – братья, – поинтересовался Яган.

– Потому что я сам уже не болотник. Прорицатели приговорили меня к изгнанию. Уже сутки я скитаюсь без крова и пищи.

– Да, неважные твои дела…

– А разве наши дела лучше? – вмешался я. – Где искать спасение? Если останемся здесь, опять в яму попадем! На Вершени нас тоже ничего хорошего не ждет. Что остается? Прорва?

– Да. Отрастим крылышки и будем летать наперегонки с косокрылами, – невесело пошутил Головастик.

– В Прорве хватает тварей и похуже косокрылов, – буркнул Яган. – Не забывайте, что среди нас демон. Таким, как он, Прорва – дом родной.

– Зачем говорить пустое. Сами же прекрасно понимаете, что никакой я не демон. Сейчас не самое лучшее время для болтовни. Надо решать – или здесь оставаться, или на Вершень идти. Высказывайтесь. Начинай, Яган.

– У нас так говорят: легче из Прорвы вернуться, чем из Иззыбья. Тут только мертвецам место да пиявкам. А на Вершени мы не пропадем. Приятелей у меня там немало осталось. На всех заставах меня служивые знают. Как-нибудь перебьемся первое время. А там видно будет. Главное, чтобы приговор мне отменили. Тогда я опять в силу войду. И вас, конечно, не забуду.

– Ясно. Говори, Головастик…

– На Вершени я знаю все тайные тропки, все укрытия, где можно переждать облаву. В следующий раз я так глупо не попадусь. А кормиться будем моими песнями. Свадеб и поминок на наш век хватит. А тут кому петь – комарам? Да и не поется мне здесь совсем.

– Присоединяюсь к мнению Ягана и Головастика, – сказал я. – На Вершени, конечно, нам несладко придется, но в Иззыбье куда хуже… Теперь ты, Шатун. Мы внимательно слушаем.

– Говорить мне нелегко. Иззыбье – моя родина. Но теперь я изгой, и все здесь об этом знают. На Вершени я тоже останусь изгоем. Но там легче выжить, легче затеряться. Кроме того, мне не хотелось бы расставаться с вами. Сейчас вы единственные, кто не чурается меня. А в одиночку прожить я вряд ли смогу. – Он умолк, задумавшись.

– Значит, Вершень?

– Вершень, а там посмотрим…

– Тогда веди нас к ближайшему занебнику.

Первым делом Шатун приказал всем нам раздеться и вымазаться грязью. Для маскировки, как он объяснил. Яган, недовольно ворча, скинул трусы и, аккуратно свернув, зажал под мышкой. Я не мешкая сбросил плащ, но Шатун, узрев мое бледное, худосочное по местным меркам тело, немедленно отменил свое распоряжение. Затем мы тотчас выступили в путь.

Трудности начались буквально сразу. Даже я, как выяснилось, не умел ходить по топям и торфяникам. А уж про Ягана и Головастика, вся сознательная жизнь которых прошла на Вершени, и говорить нечего. Гладкая, как обструганная доска, ровняга – это вам не зыбучее болото. Через каждые пять шагов кого-то из нас приходилось вытаскивать из трясины.

– Если вы и дальше будете идти в таком темпе, то никогда не доберетесь до занебника, – сказал Шатун. – Ступайте только в мои следы. Ни единого шага в сторону. Вперед смотреть необязательно, лучше смотрите себе под ноги.

Постепенно характер местности стал меняться. Редкие пологие холмы, мутные речушки и заросли хилого кустарника, до этого хоть как-то разнообразившего пейзаж, исчезли окончательно, уступив место плоской и безрадостной, залитой стоячей водой пустоши. Из ржавой, воняющей сероводородом жижи торчали только голые черные кочки да стреловидные стебли какой-то травы. Огромные пузыри вспухали то здесь, то там и, лопаясь, обдавали нас брызгами грязи. Пласты тумана, колыхаясь, плыли слева и справа от нас. Туманом было небо над головой, туман был впереди и сзади, туманом была наша судьба.

В стороне показалась стая куцелапов – пять или шесть особей, каждая размером не меньше той, что увязалась за нами в лабиринте. Вот кто был здесь в своей родной стихии: грациозно взлетая вверх, каждый из куцелапов находил свою кочку и, казалось, едва коснувшись ее задними лапами, вновь совершал плавный и легкий десятиметровый прыжок. Появляясь то с одной, то с другой стороны, они явно стягивали вокруг нас кольцо. Время было ранее, и, судя по всему, тварям не терпелось позавтракать. А у нас с собой не было никакого оружия – ни ножа, ни даже палки.

– Что-то не нравится мне, как они кружат вокруг, – сказал Головастик. – Ведь ты, Шатун, говорил, что куцелапы – существа трусливые. Так чего же они к нам лезут?

– Это они в одиночку трусливые, – меланхолически ответил Шатун. – А кучей смелые.

– Значит, они нападут на нас?

– Обязательно.

– Как же нам поступить?

– Идти, как шли. – Шатун все время озирался по сторонам, словно высматривая что-то, хотя, на мой взгляд, кроме воды и кочек, вокруг ничего не было. – Вся моя жизнь прошла в этих краях, и я знаю о них немало. Здесь мне не страшен ни зверь, ни человек. Даже ребенком я умел спасаться от куцелапов. Одинокого куцелапа губит трусость, а стаю – наглость. Скоро вы в этом убедитесь.

От куцелапов нас отделяло теперь каких-нибудь полсотни метров. С такого расстояния их можно было рассмотреть во всех подробностях, и, надо признаться, эта помесь кенгуру и крокодила своим видом отнюдь не ласкала наши взоры.

– Все! – крикнул нам Шатун. – Стойте, где стоите!

– А сесть можно? – спросил я.

– Можно, – разрешил Шатун. – Ты у нас вроде самый сообразительный… Чем отличается кочка, на которой я стою, от, скажем, вон той?

– Чем отличается? – Я посмотрел в указанном направлении. – Та вроде размером побольше.

– Гляди лучше.

– Подожди, подожди. – Я напряг зрение. – Кажется, она движется.

И действительно, кочка, на которую обратил мое внимание Шатун, вела себя довольно странно: медленно, очень медленно она перемещалась в нашу сторону. Чтобы окончательно убедиться в этом, я засек ее местоположение относительно других кочек и вскоре обнаружил, что не одна она здесь такая. Двигались многие кочки, некоторые к нам, некоторые от нас. Иногда какая-нибудь слегка приподнималась из воды, сразу вырастая в размерах вдвое, а то и втрое.

– Сейчас начнется, – сказал Шатун. – Будьте готовы ко всему, но панике не поддавайтесь.

Куцелапы, до этого будто и не замечавшие нас, вдруг совершили резкий поворот на девяносто градусов и, легко перелетая с кочки на кочку, перешли в наступление. Одна пара атаковала с фронта, две другие заходили с флангов.

Понимая, что слова Шатуна имеют какой-то пока непонятный мне смысл, я внимательно наблюдал за странной кочкой, которая непременно должна была оказаться на пути одного из куцелапов. Однако крик Ягана отвлек меня. Оба нападавших справа зверя исчезли, и на том месте, где им положено было находиться, вода словно кипела. Затем вскрикнул и Головастик. Я перевел взгляд в его сторону и успел увидеть, как кочка, которой только что коснулся самый крупный из куцелапов – возможно, вожак, – словно всосала его в себя, втянула целиком, по самую макушку, и тут же сама канула в болото. Не прошло и минуты, как в поле нашего зрения не осталось ни единой зеленой гадины. Да и кочек заметно поубавилось. Зато в глубине болота шла какая-то бурная деятельность – на поверхности воды крутились воронки и взлетали гейзеры, туда-сюда перекатывались волны, кочка подо мной (надо надеяться, кочка обыкновенная, без всяких сюрпризов) содрогнулась.

Спустя некоторое время раздался мощный чмокающий звук, и трясина извергла плотный зеленоватый ком размером с человеческую голову – перемолотые кости, клыки, куски шкуры. Так повторилось еще пять раз, и болото успокоилось.

– Я никуда не пойду, – решительно заявил Головастик. – Буду сидеть здесь, пока не подохну.

– Нам бояться нечего. Морду жерновника от обыкновенной кочки разве что дурак не отличит. Я нарочно завел вас в самую середину стада. Тут нас и тысяче куцелапов не достать.

– А жерновник – это что такое? Живой он или неживой?

– А занебник живой?

– Живой, но не в такой степени, как мы с тобой.

– Ну вот, а жерновник нечто среднее между зверем и растением. Ни глаз, ни лап у него нет, но жрать и двигаться может.

– Слыхал я про таких тварей, – буркнул Яган. – Не один наш полк они сожрали в свое время.

– Идем дальше. – Шатун легко перепрыгнул на ближайшую кочку. – Скоро мы выберемся на твердое место. Будет полегче.

То, что Шатун называл твердым местом, оказалось мертвым, засохшим на корню лесом, затянутым пологом густой паутины и загроможденным гниющими древесными стволами. Но идти действительно стало легче. Какие-то насекомые погубили здесь всю растительность, пощадив только розовые, как свежее мясо, отталкивающего вида грибы. Под ногами потрескивал плотный ковер хрупких сероватых коконов. Еще больше таких коконов было на голых ветках деревьев и в тенетах паутины. В воздухе витал запах тления, гнили, запустения. Я тронул рукой ближайший пень, и мой палец легко вошел в трухлявую древесину.

– Поосторожней, – сказал Шатун. – Здесь все отравлено. С занебников на нас долго сыпали всякую дрянь. От нее все живое передохло: птицы, белки, ящерицы. А вот древоточцы, наоборот, расплодились.

– А что с вами еще делать? – огрызнулся Яган. – Вы нас в болотах топили, на жерновников выводили, резали сонных! Сколько наших здесь полегло!

– Сидели бы у себя на Вершени, были бы все живы и здоровы.

– О чем нам говорить, дикий ты человек! Мы же вам добра желали! Хотели, чтобы как люди жили.

– Нам и в болоте неплохо. Откуда вам известно, что для нас лучше, а что хуже?

– Потому что мы знаем Письмена, а вы нет! – заявил Яган с таким видом, словно в этих словах содержался неоспоримый довод. – Потому что так Тимофей велел!

Шатун только рукой махнул на это.

– Друзья, – вмешался я. – Может быть, поговорим обо всем этом потом? В более спокойном месте.

Сквозь редкий частокол голых ободранных сухостоин на горизонте, чуть скрытый дымкой, уже виднелся серый, громадный, теряющийся в низких облаках ствол занебника. Меня мороз по коже пробрал, когда я представил себе, как нам придется карабкаться по этой почти отвесной стене.

Из-за разлапистого выворотня, в ста шагах от нас, стремительно выскочила человеческая фигура и скрылась в гуще леса.

– Шатун, – сказал я растерянно. – Кажется, там кто-то есть.

– Болотники, – спокойно объяснил наш проводник. – Они опередили нас. Там, за деревьями, их не меньше десятка. Остальные идут сзади, по нашему следу.

– И что же будет?

– Впереди простые загонщики. Они только делают вид, что прячутся. Если болотник прячется всерьез, ни один чужак его не заметит. Им поручено повернуть нас назад, под удар главных сил.

– Тогда пойдем вперед. Попробуем пробиться.

– Но они понимают, что я без труда разгадаю эту уловку, и наверняка придумали какую-нибудь хитрость.

– Тогда идем назад.

– Только этого они и хотят!

– Так где же выход?

– Выхода нет.

– Хорошо тебе рассуждать! – взъярился Яган. – Тебя они не убьют. Завел нас в ловушку, а еще издевается!

– В одиночку я легко ушел бы от любой погони. Но куда денешься с вами? Скажи, – Шатун обратился к Ягану, – ты сможешь незаметно проползти между двумя болотниками, стоящими в десяти шагах друг от друга?

– Нет, – буркнул тот. – Меня этому не учили.

– А ты сможешь добраться до края леса, прыгая с дерева на дерево, как белка? – Вопрос был обращен уже к Головастику.

– Я и на дерево вряд ли залезу.

– Вот так! Я с вами, как с детьми. Мы снова в одной колодке. Поэтому я не брошу вас. Будем бежать, пока нас не догонят. Потом будем драться, пока хватит сил. А уж в самом конце постараемся умереть достойно.

– Нет ничего приятнее, чем умереть в такой компании! – воскликнул Головастик. – Всю жизнь только и мечтал об этом! Вот и дождался. Привалило счастье!

– Если желаете спастись, беспрекословно подчиняйтесь мне, – сказал Шатун. – Сейчас вам понадобится вся ваша сила, все терпение, вся выдержка. Возможно, уцелеют не все, но сие от меня уже не зависит. Устраивают вас такие условия?

– Устраивают, – сказал я.

– Других все равно нет, – вздохнул Яган.

– Вот только откуда этой силе и выдержке взяться? – пробормотал Головастик.

– Тогда начнем. Ветер нам благоприятствует. – Шатун нагнулся и чиркнул кресалом.

Сухие коконы воспламенились легко, сразу дав много белесого, едкого дыма. Вскоре занялись огнем трава и валежник. Хватая горящие головешки, Шатун швырял их далеко вперед. Пожар постепенно ширился, набирал силу. Густая ядовитая мгла наполнила лес. В воздухе закружились хлопья пепла. Полотнища паутины вспыхивали, как порох, и подгоняемое ветром пламя стремительно перелетало с одного дерева на другое.

Держась от огня на безопасном расстоянии, мы побежали вслед за Шатуном куда-то вправо и вскоре оказались в глубоком темном овраге, по дну которого текла речка, шоколадная от торфяной взвеси. Дышать здесь было легче – ветер относил дым и горячий воздух вверх. Увязая в зыбком илистом грунте, мы двинулись против течения и вскоре вступили в тоннель из огня. По обеим сторонам оврага, треща, пылали деревья. В воду сыпались искры и обугленные ветки. Нестерпимый жар опалил наши лица, затрещали волосы на голове, перехватило дыхание.

Бежавший впереди Шатун плашмя бросился в воду, и все мы тотчас последовали его примеру. Купание принесло сладостное, но чересчур краткое облегчение. Постепенно русло реки становилось глубже, мы погрузились по грудь и уже не бежали, а брели, поминутно окунаясь с головой. От воды поднимался обильный пар. Шатун все время оглядывался, следя, чтобы никто из нас не отстал. Огромное дерево, превратившееся в огненный столб, упало поперек потока позади нас, и обжигающий туман скрыл все вокруг.

Сваримся, подумал я. Сваримся, как караси в ухе.

Не хватало кислорода. На щеках и лбу вздувались волдыри. Уши мои, предварительно посолив и поперчив, уже можно было подавать на стол. Я нырял через каждый шаг, но это уже не спасало от мук. Обваренный, полуослепший, я брел, не соображая куда, утратив последнюю надежду на спасение. Смерть в пасти куцелапа или утробе жерновника уже не казалось мне чем-то ужасным. Сознание быстро меркло, угасало, растворяясь в боли и отчаянии, как сахар растворяется в кипятке.

Кто-то толкал меня в спину, кто-то тянул за рукав, кто-то орал в самое ухо. Затем вода и пар куда-то исчезли, меня волокли по твердой земле. Несколько раз мы падали, и всякий раз нестерпимая боль пронизывала тело. Жара спала, только дым, низко стелющийся вокруг, ел глаза и пощипывал в горле. С ходу мы влетели еще в одну речку – холодную, быструю, – выбрались на пологий топкий берег и здесь разлеглись в прохладной грязи, похожие на осмоленные свиные туши.

Позади нас вздымалась белая непроницаемая стена дыма. Впереди уходила в небо темно-серая, изъязвленная дуплами и изрытая трещинами громада занебника. А чуть повыше нас, на сухом голом холме, стояла толпа болотников, и у каждого болталась на шее парочка остро отточенных железных клинков.

– Привет тебе, брат мой Шатун! – сказал один из них, чье лицо, обезображенное старыми синеватыми шрамами, напоминало неумело и наспех склеенный горшок, когда-то вдребезги расколотый неумолимым ударом.

– И тебе привет, брат мой Полголовы! – как ни в чем не бывало ответил Шатун. – Все ли в порядке в твоем Доме?

– В нашем Доме все в порядке, – с ударением на втором слове сказал Полголовы. – Твои дети живы и здоровы. Твоим женам мы нашли достойных супругов.

– Благодарю за заботу. Что ты делаешь здесь в столь неурочное время? Все добрые люди сейчас или обедают, или предаются отдыху.

– Я поджидаю тебя и твоих спутников. Такова воля Прорицателей.

– Кому еще поручено столь важное дело?

– Многим. Там, – он махнул рукой в сторону ширящегося пожара, – воины из Домов Гудра Колючки и Гваста Щербатого. Немало воинов из соседних Домов прикрывают пути к другим занебникам. Но старшим над всеми поставлен твой приятель Змеиный Хвост.

– Передай ему привет, когда встретишь.

– Обязательно.

– А почему такой опытный воин, как ты, оказался в месте, приличном только для кашеваров и носильщиков?

– Змеиный Хвост не доверяет мне, потому и назначил в запас. Но я рад этому. Иначе мы бы не встретились. Я знал, что ты обманешь погоню. Вспомни, детьми мы часто играли в этих краях. И ты не раз ускользал от меня в водах речки.

– К счастью, Змеиный Хвост не знает об этом. В те времена он уже был служкой у Прорицателей. Носил за ними горшки, наушничал.

– Ты нуждаешься в чем-нибудь?

– Я – нет. Но моим спутникам нужна помощь. В таком состоянии они не смогут уйти далеко.

– Мы сделаем все, что в наших силах.

Несколько немолодых болотников спустились вниз и занялись врачеванием. Ловко очистив обожженные места от грязи, они смазали их густым холодным жиром и присыпали коричневым, пахнущим тмином порошком. Боль при этом, конечно, мы испытывали адскую, однако травяной отвар, которым нас напоили в конце процедуры, быстро унял ее.

– В этих мешках лекарство и пища, – сказал Полголовы. – На первое время хватит. Идите Арочным ходом. Его пока охраняют мои люди. Ведь, как я понимаю, вы отправляетесь на Вершень.

– Ты угадал. Кстати, у тебя на шее я вижу мои ножи.

– Прими их. Я сам наточил и выправил клинки.

Полголовы снял оба ножа и некоторое время держал их на ладонях, словно взвешивая. Шатун, заподозрив неладное, подался назад, но стремительный выпад брата опередил его. Молнией сверкнувшее лезвие полоснуло по горлу. Из длинной, но неглубокой царапины выкатилась капля крови и затерялась в буйной растительности на груди Шатуна.

– Прощай, – сказал Полголовы, отдавая ножи.

– Прощай, – эхом отозвался Шатун.

Они обнялись, тесно прильнув лицами, потом резко оттолкнули друг друга и, не оборачиваясь, разошлись в противоположные стороны. За Полголовы потянулись его воины. Мы же, подхватив мешки, двинулись за Шатуном.

– За что он тебя так? – спросил я, с содроганием рассматривая рану, свидетельствующую о необычайно твердой руке Полголовы. Нож обнажил гортань и яремную вену, но не повредил ни одного жизненно важного органа.

– Это метка изгнанника, – ответил Шатун, заматывая шею листьями перечника. – Предупреждение. Если я вернусь, а что еще хуже, стану мстить, следующий удар будет нанесен в то же самое место, но уже всерьез.

Дальше мы шли уже без всяких опасений – догнать нас теперь могли разве что на ковре-самолете или на дрессированном косокрыле. Местность постепенно становилась все суше. На ходу перекусив лепешками и напившись из родника, мы перебрались через последнее болотце. Дальше, до самого подножия занебника, расстилалось пустынное, лишенное всякой растительности плато. Кое-где виднелись остатки укрепленных лагерей, рвы и насыпи – память о военной экспедиции служивых.

Единственное яркое пятно оживляло этот невзрачный, однообразный пейзаж. На развалинах сторожевой башни в десятке шагов от нас сидело необычайно крупное крылатое существо, ни дать ни взять – птица Рух из арабских сказок. Оперение ее (а может быть, чешуя) имело тускло-красный цвет с золотистым отливом на голове и груди. Тяжелый клюв был способен расколоть череп носорога. Но самое удивительное – глаза птицы были прикрыты тяжелыми складчатыми веками.

– Про это я как-то не подумал, – сказал Шатун, остановившись. – Прорицатели послали вдогонку за нами Феникса. Сильно же они боятся нас.

– Не нас, а его, – буркнул Яган, покосившись на меня. – Может, обойдем Феникса стороной? Так ли он опасен, как говорят?

– Обойдем стороной… А смерть свою ты не пробовал стороной обойти? – Рука Шатуна сомкнулась на рукоятке ножа. – Вперед! Чему быть, того не миновать!..

Признаться, я не разделял опасений Шатуна. Подумаешь, Феникс! Видали мы здесь и не такое. Птицы в этом мире отсутствуют, поэтому неудивительно, что Шатун испугался такой твари. Хотя напугать Шатуна еще нужно уметь… Неужели четверо здоровых мужиков не отобьются от одной-единственной, пусть даже исполинской птицы? Кругом валяется немало жердей и палок. Да и про ножи забывать не надо. Впрочем, Феникс пока никак не проявляет своих агрессивных намерений. Дремлет себе в тенечке, и все…

Внезапно глаза птицы широко раскрылись. Жуткий, скажу я вам, это был взгляд. Так может смотреть на человека только дьявол – но не дьявол-искуситель, а дьявол-истребитель. Яган и Головастик оцепенели в самых причудливых позах. Лишь Шатун, с усилием шагнув вперед, медленно занес свой нож.

– Пойди прочь! – глухо произнес он. – Никогда прежде Фениксы не причиняли вред человеку моего Дома. Мои предки всегда верно служили вам. Неужели слово Прорицателей стало законом для бессмертного существа? Зачем тебе наши ничтожные жизни? Пощади!

Однако птица по-прежнему не сводила с нас своего ледяного взора. Я видел, какие муки испытывают мои товарищи. Судороги, сотрясавшие и корчившие всех троих, должны были давно опрокинуть их тела навзничь, однако некая другая, неведомая сила препятствовала этому. Неужели легенды о Медузе Горгоне не вымысел, подумал я, чувствуя, как каменеют мои мышцы.

– Ах так! – пробормотал Шатун. – Тогда не взыщи. Этим ножом я убивал кротодавов и шестируких. Посмотрим, опасно ли для тебя железо… Проклятие…

Рука Шатуна дрогнула, и нож выпал из нее. Он попытался подхватить его другой рукой, но тут странные метаморфозы начали происходить с его ногтями. Они стали вытягиваться, темнеть, загибаться и вскоре превратились в огромные, черные, как головешки, бугристые когти. Руки, отягощенные столь жутким украшением, не способны были даже утереть нос, а не то что держать оружие.

Да что же это происходит? – подумал я. С какой стати я торчу здесь столбом? Мне ли бояться птицы?

Схватив увесистую дубинку, я бросился к Фениксу. Меня сразу повело совсем в другую сторону, а затем несколько раз крутануло на одном месте. Когда способность ориентироваться вновь возвратилась ко мне, огромной птицы уже не было и в помине.

– Вот это да! – сказал, тяжело дыша, Головастик. – Выходит, есть еще люди, способные устоять перед Фениксами.

– Похоже, он испугался тебя, – с уважением произнес Яган.

Только Шатун ничего не сказал. Зажав коленями нож, он обрубал о его лезвие свои тяжеленные, кривые когти, мало чем уступающие когтям косокрыла.

Спустя несколько часов мы оказались у самого подножия занебника. Теперь его ствол казался уже не огромной стеной, а беспорядочным нагромождением бесчисленных утесов. В трещинах коры росли рощи смоляной пальмы и мшаника; в многочисленных дуплах, похожих на вырубленные в скалах пещерные города, гнездились дикие пчелы; сверкая множеством как бы нанизанных на него радуг, сверху низвергался водопад; медленно-медленно, как застывающая лава, стекала смола, неся смерть всему живому, оказавшемуся на пути. Далеко слева виднелось заброшенное, заросшее мхом и папоротником крутопутье. Как объяснил Шатун, оно охраняется служивыми, засевшими на недоступной для глаз высоте, и уже давно не использовалось по назначению. Наверх нам придется пробираться по норам, проложенным в толще занебника древесными кротами, а впоследствии приспособленным для передвижения людей. Таких ходов в каждом занебнике сотни, если не тысячи. Переплетаясь, сходясь и расходясь, они пронизывают весь его объем до самой макушки. Кроме кротов и кротодавов, в норах находят приют немало других живых существ, как совершенно безобидных для человека, так и смертельно опасных. Разбойники хранят здесь добычу, а шестирукие нянчат своих младенцев, не менее злобных и кровожадных, чем они сами. Некоторые ходы известны служивым, а другие – нет, но, во всяком случае, контролировать их все сразу абсолютно невозможно. Для передвижения в них нужна определенная сноровка – сноровка двигаться вслепую, на ощупь находя нужные приметы и указатели. Двое-трое опытных бойцов могут остановить здесь целый полк врага. Война в этих норах – совсем особенная война, требующая и специальной тактики, и специальной сноровки, и специального оружия. Ни один добрый человек по своей воле сюда не сунется.

У входа в нору – черной овальной дыры, едва заметной среди изломов и нагромождений коры, – нас поджидали двое подростков, возможно, дети или племянники Шатуна. От них мы получили вязанку факелов и крошечного премилого зверька – детеныша древесного крота, который сразу был поручен опеке Головастика. При нас он будет исполнять роль живого индикатора, предупреждающего о приближении кротодава. Всех других опасностей, а количество их несчетно, Шатун всерьез не принимает. В лабиринте ходов он привык чувствовать себя как дома. Здесь тлеют кости его соратников. Здесь он добыл себе славу и заработал немало ран. Путь из Вершени в Иззыбье занял у нас считанные минуты, обратный путь может растянуться на многие сутки.

Яган идет вымаливать прощение. Головастик не может жить без свадеб и поминок. Шатуну абсолютно безразлично, куда идти, – он изгой. А вот куда, спрашивается, иду я? Где сейчас мой дом? Где моя родная планета?

Часть вторая

На Вершени бывает две поры года, причем ни на средней температуре воздуха, ни на соотношении дневных и ночных часов это никак не сказывается.

Голодное и скучное Сухотье длится примерно полтораста суток. В самом его начале сосуды занебников пересыхают, движение соков прекращается, и вся вскормленная этими соками флора мертвеет. Многие виды животных впадают в спячку, те же, кто остался бодрствовать, вынуждены промышлять беспощадным разбоем. Жизнь замирает даже в пышных антиподных лесах, покрывающих нижнюю, обращенную к земле поверхность ветвяков. Люди существуют за счет заранее заготовленных запасов пищи и охоты на случайную дичь. До нового урожая доживает едва ли половина из них.

Мочило почти наполовину короче Сухотья, но и этого времени вполне достаточно, чтобы вся природа бурно расцвела и дала обильные плоды. Напор сока быстро достигает максимальной силы. Обычные для Вершени туманы превращаются в непроницаемую завесу, которую не в состоянии рассеять даже самый сильный ветер. Лишь радуги, сияющие в серой мути, не дают путнику сбиться с дороги. Каждую ночь антиподные леса покрываются жгучей, как муравьиная кислота, росой. Не знаю – то ли это естественный процесс жизнедеятельности незнакомых мне растений, то ли способ защиты от неимоверно расплодившихся хвостатых и бесхвостых обжор, но оказаться под таким душем я не пожелал бы даже врагу… В каждой норе, в каждом кустике, в каждой луже кипит жизнь. Обожравшиеся кротодавы становятся мирными, как овечки. Даже беспощадные и ненасытные Фениксы довольствуются только сердцем и печенью своих жертв.

О причинах смены сезонов ни Яган, ни Головастик ничего определенного сказать не могут. Об астрономии этот народ имеет такое же представление, как эскимосы о поливном земледелии. Мироздание их ограничено рамками реального бытия, и никакие необъяснимые природные явления не позволяют эти рамки расширить. Вершень – это жизнь. Прорва – смерть. Иззыбье – вещь малоприятная, но без него не обойтись. Больше во Вселенной ничего нет, да и быть не может. Звезды здесь никогда не наблюдаются, а наступление света и тьмы никоим образом не связывается с движением невидимого светила.

Однако кое-какие знания и элементарный здравый смысл подсказывают мне, что причиной годовых изменений является в первую очередь космический фактор. Одних нагнетающих сил корневого давления и присасывающих сил транспирации вряд ли хватило бы на то, чтобы поднять столь огромную массу воды на такую высоту. Точно так же, как на моей родной планете океанские приливы зависят от притяжения Луны и Солнца, так и здесь какое-то достаточно массивное небесное тело периодически превращает ксилему занебников в мощнейший насос.

Путешествие в недрах занебника в принципе возможно в любую пору года. Но есть, конечно, и кое-какие нюансы. В Сухотье главную опасность представляют кротодавы. В Мочило стенки сосудов нередко лопаются, и сок, под немалым давлением врывающийся в лабиринт ходов, губит все живое.

Мы начали свой путь на переломе сезонов, когда напор сока еще не иссяк, а кротодавы уже успели оголодать.

Коридор, прогрызенный в толще огромного дерева бесчисленными поколениями кротов, а потом расширенный и обустроенный людьми, полого поднимался вверх. В наиболее крутых местах были вырублены ступенчатые дорожки. Единственное неудобство – кромешная темнота – с лихвой компенсировалось опытом и интуицией Шатуна, тем более что на особо сложных, по его мнению, участках пути – в обширных, как карстовые пещеры, маточных камерах термитов и в запутанных многоярусных разветвлениях – он все же зажигал факел.

Идти все время в гору – занятие не из легких (особенно отвыкшему от долгой ходьбы колоднику), и когда мы наконец разместились на ночлег в неглубоком, но удобном для обороны тупичке, я твердо решил, что завтра даже не стронусь с этого места – пусть делают со мной что хотят.

Тупорылый ласковый зверек слопал кусок черствой лепешки и мирно уснул на коленях Головастика. Шатун, не снимая ножей, улегся поперек входа. Яган занялся инвентаризацией наших припасов.

– Долго нам еще идти? – осведомился я у Шатуна.

– Если ничего не случится, завтра доберемся до первого ветвяка. Дальше третьего я обычно не поднимался. Там ходов мало, и в каждом застава. Если надо еще выше, на четвертый или пятый ветвяк, лучше идти крутопутьем.

– Разве на крутопутье нет застав? – удивился Яган.

– Эти можно и обойти. Ничего сложного.

– Сколько же раз, интересно, ты ходил крутопутьем?

– Не считал. Много.

– И никогда не попадался?

– Попадался.

– Удирал, значит?

– Случалось, удирал. А случалось, служивые удирали.

– Да, трудно тебе у нас будет. Врагов ты много на Вершени нажил. Придется за тебя словечко замолвить.

– Ты сначала за себя замолви. А обо мне не беспокойся. На Вершени есть места, куда служивые никогда не сунутся.

Продолжения разговора не последовало: Яган уже спал, положив под голову мешок с провизией.

Прежде чем покинуть место ночевки, Шатун тщательно уничтожил все следы нашего пребывания здесь. Вопреки ожиданиям, ноги мои сгибались и разгибались вполне прилично. Коридор постепенно становился все круче и постоянно забирал вправо. Мы взбирались как бы по огромной спирали. Шатун уже не гасил факел: по его словам, в эти места нередко наведывались служивые. И хотя постоянных застав они тут не держали, зато свободно могли оставить какой-нибудь сюрприз – ловчую яму, петлю-удавку, ядовитую колючку. Гладкие, словно отполированные стены тоннеля были испещрены какими-то непонятными знаками, пятнами копоти, примитивными, но предельно достоверными рисунками. Попадались и грозные предупреждения: насаженные на колья высохшие головы, опутанные лианой-змеевкой скелеты.

Время от времени Шатун как заправский гид давал нам краткие пояснения: «Кривая развилка. Если повернуть влево, попадешь в Окаянный лабиринт… Тройня. Каким ходом ни пойдешь, все равно окажешься в Гиблой яме… Бездонница. Ее надо обходить только слева. Здесь когда-то пропал мой брат… Кружель. Тут меня в первый раз ранили… Погребище. Однажды нас там ловко прижали служивые. Десять дней пришлось новый ход прорубать. Еле спаслись… Горелая лестница…»

Иногда на нашем пути попадались массивные наплывы смолы, отмечавшие те места, где когда-то в тоннель прорывался сок. Стоило только приложить ухо к этой куда более твердой, чем стекло, янтарного цвета пробке, как слышался глухой могучий звук, похожий на рокот далекого водопада, – сосуды занебника гнали вверх кубометры жидкости.

Проходили мы и через огромные, вырубленные в древесине залы. Вершины многогранных колонн терялись во мраке. Между колонн торчали изуродованные, беспощадно изрубленные топорами фигуры не то богов, не то вождей давно исчезнувшего народа. Был момент, когда мне показалось, будто одна из наиболее сохранившихся фигур изображает не что иное, как нашего мрачного знакомца – Феникса. Шатун о происхождении этих заброшенных храмов ничего не знал. Яган отмалчивался, Головастик выражался смутно и осторожно. Жили, дескать, здесь люди в стародавние времена, а куда девались – неизвестно. Только поминать их всуе нельзя – плохая примета. Говорят, с Незримыми дружили, а еще говорят – наоборот, враждовали с ними. Может, их эти самые Незримые и вывели. Но лучше про то молчать.

К исходу дня мы достигли уровня первого, самого нижнего ветвяка. Шатун поднес факел к потолку тоннеля и показал, как меняется здесь рисунок годовых колец – четкие вертикальные линии изгибались, петляли и превращались в изысканный, запутанный узор.

Поскольку все мы порядочно вымотались, Шатун принялся подыскивать пристанище на ночь. Раньше он в подобных местах старался не задерживаться. Ветвяк есть ветвяк, будь он хоть первый, хоть седьмой. Занебник здесь изрыт ходами особенно густо, и встретить в них можно кого угодно. Разбойники выслеживают контрабандистов, меняющих железо Иззыбья на драгоценные смолы Вершени. Служивые охотятся как на контрабандистов, так и на разбойников. Шестирукие при случае не прочь слопать как первых, так и вторых, и третьих. А за всеми ними разом, как за своей законной добычей, присматривают истинные хозяева лабиринта – кротодавы.

Долгие поиски, однако, не увенчались успехом, и нам пришлось расположиться прямо на пересечении двух ходов, весьма запущенных и, судя по всему, давно никем не посещавшихся. Тонкая древесная труха и хрупкая плесень покрывали пол тоннеля мягким ковром, на котором не было заметно ни единого свежего следа. Кротовый детеныш вел себя спокойно, лизал Головастику руки и тихим попискиванием выпрашивал еду. Понизу ощутимо тянуло сквозняком – где-то недалеко находился выход наружу. Это подтверждало и колеблющееся пламя факела.

– Чувствуете? – Головастик глубоко втянул воздух. – Какая свежесть! Что за аромат! Так дивно пахнуть может только на Вершени! Это вам не гнилые болота Иззыбья! Ты уж не обижайся, Шатун.

Шатун не обижался, но выразился в том смысле, что каждая жаба свою кочку хвалит. Упоминание о жабе дало мыслям Ягана соответствующее направление.

– Эх, съел бы я сейчас дюжину отборнейших жаб, выпил бы браги да хорошенько отоспался! – мечтательно вымолвил он. – Надоели мне эти странствия. Скорее бы на место прийти.

– Знать бы только, где это место… – проворчал Головастик.

– Узнаем. Это уж мое дело.

– Ты действительно веришь, что добьешься прощения? – поинтересовался я.

– Конечно. Чего ради я сюда вернулся? Головастику на поминках подпевать? Нет, я к другой жизни привык.

– И с чего ты думаешь начать?

– Вначале разобраться надо, что к чему. Узнать, кто нынче в силе. Кто – в немилости. Времени ведь много прошло. Может, все мои враги давно в Прорве. Тут дело тонкое: сегодня – ты, завтра – тебя. Потом старые связи нужно наладить. Да и новыми обзавестись не помешает. Но спешить нельзя. Действовать только наверняка. Главное, чтобы меня сразу не прикончили. Чтобы выслушали. А уж мне есть что сказать. Я такое скажу… – Он поперхнулся словами, как будто спохватившись, что может сболтнуть лишнее. – …Я такое скажу, что вся Вершень ахнет.

Что это такое случилось с ним сегодня? – подумал я. Нечасто Яган шел со мной на откровенность. Может, это как раз тот момент, когда его можно разговорить? Ну, бывает – нашел на человека стих. Когда еще такой шанс представится? Очень многое в устройстве этого мира остается для меня загадкой. Особенно то, что касается институтов власти. Никаких аналогов в земной истории не просматривается. Ни с империей инков, ни с Поднебесной, ни с другими более поздними формациями. Стоит только мне воздвигнуть в уме какую-нибудь стройную теорию, объясняющую особенности местного социального устройства, как появляются новые факторы, вдребезги разрушающие ее. Чего ради идет война не только между Иззыбьем и Вершенью, но и между разными занебниками? Что это за Письмена, из-за которых весь сыр-бор разгорелся? Откуда появился Настоящий Язык? Кто такой Тимофей? Реальная личность или легенда? Как он оказался здесь и куда сгинул? Почему лишь одно упоминание о нем повергает людей в трепет? Какая сила гонит по дорогам толпы кормильцев? Из какого центра управляется это эфирное государство? Кто назначает судей, губернаторов, генералов? Кто такие Друзья? Вожди, министры, парламентарии? И почему именно Друзья? Друзья – чьи? Народа? Ясно, что нет. К народу здесь отношение – растереть и плюнуть! Друзья между собой? Куда там! Пример Ягана о многом говорит. Может, все же расспросить его поподробней? До сих пор я старался быть в разговорах предельно осторожным. Избегал прямых вопросов. Больше слушал, чем говорил. Представьте себе на минутку такую картину.

Средневековая Европа. Какой-то тип бродит по городам и весям и пристает ко всем встречным-поперечным с такими примерно вопросиками: а кто этот дистрофик на кресте, которому вы бьете поклоны? А на кой ляд нужны фимиам и молитвы? А что такое «король»? А кто такой «папа»? А почему вы сжигаете на костре этих симпатичных дамочек? А чего ради штурмовать этот замок, там ведь точно такие же люди, как и вы? Ну и так далее. Думаю, результаты столь опрометчивого любопытства могли быть весьма и весьма плачевными. Следовательно, не будем торопить события. Осторожность – вот моя тактика и стратегия.

– Если у тебя все получится, ты уж и про нас не забудь, – сказал я, прикинувшись дурачком.

– Не забуду, – очень серьезным тоном заверил меня Яган. – По крайней мере, тебя.

Сон мой был так краток, что я не то что отдохнуть не успел, но даже и первого сновидения не дождался. Все уже стояли на ногах: Шатун с ножами в руках, Яган с мешком за спиной, Головастик со зверенышем под мышкой. Тот жалобно пищал, и Головастику все время приходилось прикрывать ладонью его мордочку.

Мне сунули в руки горящий факел. Все молчали, только напряженно вглядывались в черную, полого уходящую вниз дыру поперечного тоннеля.

– Да придуши ты его! – прошипел Яган. – Он же всех нас выдаст!

– Не сметь! – В колеблющемся свете факела глаза Шатуна сверкнули, как кровавые рубины. – Без него мы погибнем… Теперь тихо-тихо идите за мной.

– Может, погасить факел? – так же шепотом спросил я.

– Не надо. Кротодав дальше своего рыла не видит. Зато уж слух у него… Стук сердца за сто шагов слышит.

Мы на цыпочках двинулись вверх по тому самому ходу, из которого тянуло свежестью, миновали две или три развилки, пересекли обжитый термитами круглый зал и ступили под своды нового тоннеля – высокого и узкого. «Арочный ход», – не оборачиваясь, пояснил Шатун. Возле каждого поворота он на секунду задерживался и внимательно осматривал стены. Зверек верещал не переставая и бился в руках Головастика.

Внезапно Шатун подал нам знак остановиться. Пальцем он подцепил со стены комок розоватой, жирно отсвечивающей слизи и понюхал ее. Зверек при этом взвизгнул, словно его кольнули шилом.

– Кротодав, – констатировал Шатун, вытирая пальцы о шерсть на груди. – Недавно прошел здесь. В ту сторону. – Он указал в направлении нашего движения. – Поворачиваем!

Уже не заботясь о соблюдении тишины, мы побежали по своим следам обратно. Спустя минут десять плотный и горячий поток воздуха, похожий на тот, что гонит перед собой по тоннелю вагон электрички, догнал нас.

– Бежим быстрее, – крикнул Шатун. – Он возвращается. Возле первой развилки остановитесь!

Едва только мы успели достичь ближайшего разветвления, как Шатун опустился на колени и по самую гарду загнал в пол один из ножей острием вперед.

– Вот он, – взвигнул Головастик, и я увидел, что прямо на нас по тоннелю, целиком заполняя его, надвигается розовая масса, похожая на ком сырого, только-только ободранного мяса.

– Стойте на месте и кричите! – приказал Шатун. – Кротодав должен услышать нас. Только когда до него останется три шага, бросайтесь в боковой ход. Он не успеет повернуть за нами.

Розовая гладкая плоть раскрылась трубой, по всей окружности которой сверкнул тройной частокол острейших серповидных клыков. Каждый из них мог стать лезвием отличнейшего топора.

Нож в единый миг исчез под тушей кротодава. Раздался омерзительный звук, похожий одновременно и на скрежет тормозящего локомотива, и на треск разрываемого брезента. Мы кучей свалились в боковой коридор, факел все еще продолжал гореть, и я словно зачарованный наблюдал, как в метре от моего лица проносится лоснящийся, тугой бок чудовища.

– Бежим! – Шатун рывком поставил меня на ноги. – В этом ходу кротодаву не развернуться. Он будет пятиться и снова располосует кишки. Жаль только, что клинок пропал.

Сделав по лабиринту порядочный крюк, мы снова проскочили хорошо запомнившийся мне круглый зал и влетели в тот самый тоннель, где накануне собирались переночевать. Стены его блестели, словно смазанные салом.

Тяжело дыша, мы остановились. Яган беспомощно оглядывался по сторонам. Головастик машинально поглаживал окоченевший труп несчастного зверька.

– Здесь их без счета, – сказал Шатун. – Такого я еще не видел. Кто-то специально всполошил кротодавов… А у меня остался всего один нож. – Впервые я почувствовал в его тоне усталость и тревогу. – Сейчас они всем скопом накинутся на подранка. Значит, у нас есть немного времени. Надо выбираться наружу. Бросайте все: еду, факелы.

Мы бежали, а вернее, из последних сил ковыляли навстречу слабому потоку воздуха, и спустя некоторое время мне стало казаться, что темнота в тоннеле будто начала редеть.

– Я, кажется, вижу свет, – прохрипел Головастик. – Уже немного осталось…

– Это свет из отвесного лаза в потолке, – объяснил Шатун. – Через него мы не выберемся. А до выхода еще не одна тысяча шагов.

– Я и сотни не сделаю, – пробормотал Яган. – Еще чуть-чуть – и сердце разорвется! Давай отдохнем немного.

– Нельзя. Не хочу вас пугать, но, кажется, один из кротодавов уже гонится за нами.

Слова Шатуна подхлестнули нас, но ненадолго. Всему есть предел. Как говаривал Головастик, без головы не споешь, без ног не спляшешь.

– Нож, – задыхаясь, крикнул Яган. – Зачем ты его бережешь? Втыкай скорее! Мертвому он уже не пригодится!

– Нож здесь не поможет. В этом ходу до самого конца нет ни единой развилки. Кротодав даже с распоротым брюхом легко настигнет нас.

– Выручи! – взмолился Яган. – Только один этот раз. Самый последний! Выведи наружу. А там я уже сам обо всем позабочусь.

Мы миновали луч света, вертикально падавший из отверстия в потолке. Тоннель в этом месте сужался горбатым наплывом смолы. Шатун остановился и прижался к нему ухом.

– Я постараюсь сделать все, что смогу, – сказал он. – Только вы не останавливайтесь… Бегите… Идите… Ползите… Но только вперед! Все время вперед!

Он принялся долбить ножом этот твердый, но достаточно хрупкий струп, едва-едва успевший затянуть одну из многочисленных ран на теле занебника. Я понял план Шатуна и ужаснулся: на погибель одному чудовищу он вызывал другое, еще более беспощадное и разрушительное.

Пошатываясь и цепляясь за стены, мы втроем брели вверх по крутой лестнице, стертой многими тысячами босых ног. В тоннеле становилось все светлее. Его стены и пол покрывали растения – не бледные, рахитичные порождения мрака, а вполне обычные для нижних ветвяков мхи и стосвечники. Настойчивый, частый стук ножа был уже едва слышен. Наконец впереди обозначилось яркое, жемчужно-серое пятно. И почти в тот же момент нас толкнул в спину горячий вихрь, пахнущий мускусом, звериным потом и падалью. Позади что-то грохнуло и заревело. Ступени под ногами завибрировали. Нас догоняли.

Однако это был не кротодав, а уже почти потерявший силу поток холодного и сладковатого сока. Дотянув нас до конца тоннеля, он перехлестнул через его край и иссяк.

А затем наступило затишье.

Сок, негромко бурля, уходил вниз, и это означало, что тоннель свободен, что туша кротодава выбита из него, как пробка из бутылки с шампанским.

– А где же Шатун? – растерянно спросил Головастик.

Он опередил меня совсем ненамного. Точно такой же риторический вопрос готов был сорваться и с моих уст.

Три радуги – одна ярче другой – зажглись в мутной пустоте, и туман вдруг стал прозрачен на многие километры вокруг. Словно серые бумажные самолетики, скользили вдали силуэты косокрылов. На пределе зрения обозначился ствол ближайшего занебника, похожий на мрачный узкий утес, у которого неизвестно отчего выросли длинные, растопыренные во все стороны руки. Небо над нами застилал ветвяк, другой торчал метров на пятьсот ниже. Волшебные блики света высветили ниточки ровняг, лоскутки плантаций, пятнышки поселков.

Время шло, а мы, словно куры на насесте, все еще сидели на узеньком карнизе рядом с круглой дыркой тоннеля. Казалось, еще немного – и оттуда выйдет Шатун, как всегда сдержанный, как всегда невозмутимый. Радуги, постепенно тускнея, поднимались ввысь и вот – разом погасли. Серая тень словно покрыла Вершень.

– Пошли, – сказал Головастик. – Не сидеть же здесь всю жизнь. Я эти места знаю. Ночью тут добрым людям делать нечего. Надо пробираться на крутопутье.

Узкая, едва намеченная тропа – путь разбойников и контрабандистов – зигзагами уходила вверх. На Земле за преодоление таких маршрутов сразу присваивают звание кандидата в мастера спорта по скалолазанию. На каждом метре имелись только одна-две точки, куда можно было поставить ногу. Нередко тропу пересекали глубокие вертикальные трещины, через которые нам приходилось прыгать, как горным козлам. На душе было тоскливо и муторно. Пройдена едва ли десятая часть пути, а мы уже потеряли одного из товарищей. Да еще какого!

За спиной выл ветер. Мир вокруг то вспыхивал тысячами ярчайших водяных капель, то снова погружался в полумрак, а мы, как гусеницы, упорно и медленно карабкались по отвесной сырой стене, отыскивая каждую мельчайшую щель, каждый кустик – любую, даже самую хлипкую опору для рук. Одна из трещин на нашем пути была так широка, что двухметровые стволы стосвечника, покрывавшие ее противоположный склон, казались отсюда хрупкими былинками. Сплетенный из хвороста и лиан мостик шириною в три моих пяди мотался над пропастью. Невозможно было даже представить, чтобы кто-либо другой, кроме змеи или крысы, мог перебраться по нему на ту сторону. Очевидно, люди, соорудившие его, знали секреты невесомости.

Не помню, сколько времени я провел на этом хлипком сооружении – пять минут или пять часов. Меня трясло и раскачивало, словно корабль, не успевший в бурю убрать паруса. Под собой я видел только застывший поток смолы, могучий, как глетчер, да стаю пятнистых трупоедов, теребивших какую-то бесформенную розоватую массу. С такой высоты невозможно было рассмотреть, чьи это останки – человека или животного.

Кое-как мы добрались до конца лестницы, но и там нас не ждало ничего хорошего – тропа почти исчезла. Вновь началось мучительное восхождение – три шага в минуту, два шага в минуту, один шаг… И ни разу на всем протяжении пути нам не встретилось ни единого грота, где можно было бы заночевать, ни единого выступа, на котором можно было бы отдохнуть. Те, кто проложил эту тропу, умели преодолевать ее за один прием.

На очередном повороте карабкавшийся первым Головастик нос к носу столкнулся с коренастым косоротым детиной, больше похожим на матерого самца гориллы, чем на человека.

– Доброго вам здоровьица, братцы, – пробасил тот. – Куда это вы торопитесь?

Сказав так, косоротый гнусно оскалился, изображая некое подобие улыбки, и многозначительно поправил на брюхе свернутый в кольцо бич-самобой. Был он не один – еще четверо косматых головорезов цепочкой спускались по тропе вслед за главарем. Двое тащили на спинах объемистые мешки.

– В Кудыкино, куда же еще, – солидно ответил Головастик, видимо, привычный к таким встречам.

– В какое такое Кудыкино? – удивился косоротый. – Этой тропой только к Лямошному крутопутью выйти можно.

– А раз знаешь, зачем спрашиваешь?

– Вы, часом, не служивые? – подозрительно прищурился косоротый.

– Что – похожи?

– Да вроде нет… Хотя кто вас знает. Мы служивых не любим. Мы служивых сразу в Прорву спихиваем.

– Можете так и дальше поступать. Мы не возражаем.

– Вот это другой разговор! Сразу видно, свои люди. Грабить идете?

– Там видно будет.

– А мы вот пограбили, – похвалился косоротый. – Возвращаемся с добычей.

– Счастливой дороги.

– Какая же она счастливая, если ты на ней стоишь. Нам ведь вниз надо.

– А нам наверх.

– Ай-я-яй, горе какое! Вам вверх, нам вниз, а разминуться здесь никак нельзя. Придется всем одной дорогой идти.

– Если вверх, мы согласны.

– Вверху нам делать нечего, мы же с грабежа возвращаемся. Наверху нас, ох, как сильно ждут!

– Так что же ты предлагаешь?

– Для таких хороших людей мне ничего не жалко. Выбирайте! Хочешь, вместе с нами вниз иди, а хочешь, в Прорву прыгай. Что хочешь, братец, то и делай. – Не спеша косоротый принялся сматывать с пояса бич.

В предстоящей схватке наши шансы на успех были ничтожны. Нас было почти вдвое меньше, чем разбойников, и стояли мы намного ниже их на тропе. Но и это было не главное. Бич в опытных руках – страшное оружие. Весь он покрыт жесткими чешуйками, которые при достаточно резком взмахе встопорщиваются множеством бритвенных лезвий. Парой хороших ударов косоротый без труда сбросит нас в пропасть. Единственная защита от бича – это маневр, ловкие прыжки, увертки, а здесь особо не попрыгаешь. Возвращаться назад? Об этом не могло быть и речи. Жаль, что с нами нет Шатуна. Он уж обязательно придумал бы что-нибудь. А сейчас на кого надеяться? На Ягана? Да у него самого поджилки трясутся. Кроме того, он стоит позади всех и поэтому совершенно беспомощен. Может быть, Головастик себя покажет? Весьма сомнительно. Языком у него получается лучше, чем руками. Хотя Орфей, кажется, умел очаровывать разбойников своими песнопениями. Ну, Головастик, миленький, выручай!

Словно прочитав мои мысли, Головастик стремительно прыгнул вперед, вцепился в густую шерсть косоротого.

– Уж если в Прорву, то вместе! – крикнул он при этом.

– Правильно! – раздался откуда-то сверху так хорошо знакомый мне голос. – Держись за него крепче.

Кустарник и выступы коры мешали мне рассмотреть, что же именно происходит на тропе. Один из разбойников сорвался вниз и повис, вцепившись обеими руками в стебли иглицы. Второй взвыл: «Ой, не надо! Ой, сдаюсь!» Те двое, что выполняли роль носильщиков, оказать сопротивление не могли – для этого требовалось сначала хотя бы избавиться от мешков, а Шатун, грозный и беспощадный, уже нависал над ними. Заставив разбойников присесть (для чего пришлось слегка расписать ножом их рожи), он дотянулся до косоротого, всеми способами в этот момент пытавшегося избавиться от Головастика.

– Что с ним делать? – спросил Шатун. – Заколоть?

– Надо бы, – ответил Головастик. – Да только он, бурдюк дырявый, меня не отпустит. Вместе полетим.

– Не беда. – Шатун приставил лезвие ножа к горлу разбойника. – Сейчас я его к дереву приколю. Пусть висит себе.

– Зачем же, братец, меня приколачивать? Я твоего дружка не трогал. Он на меня первый полез. – Косоротый бережно поставил Головастика на тропу рядом с собой. – Сам пристал, а я, значит, виноват!

– Ты мне, падаль вонючая, чуть глаз не выдавил. – Головастик кулаком врезал разбойнику по скуле, крепкой и широкой, как булыжник.

– Подумаешь, глаз. – Тот даже не поморщился. – Если желание есть, можешь мой выдавить. И будем квиты.

– Бросай бич, – приказал Шатун. – И вперед.

– Вперед так вперед, – охотно согласился косоротый. – Разве я, братцы, спорю. А вот бича жалко. Этим бичом я немало служивых побил.

– Бросай, он тебе не скоро пригодится.

После этого вся кавалькада тронулась вверх. Разбойники – охая, впереди, мы – ликуя, сзади.

– Вовремя ты успел, – сказал я, хлопнув Шатуна по спине. – Очень вовремя.

– Я давно за вами сверху наблюдал. Видел, как вы по мосту карабкались. А уж когда разбойников приметил, сразу начал спускаться.

– Как же тебе удалось спастись?

– Спастись? Я не собирался помирать. Помнишь ту дырку в потолке, из которой свет падал? Я недаром под ней встал. Туда меня поток и забросил. Правда, где-то на середине норы я застрял, но сок скоро схлынул. Видишь, до сих пор ко мне мухи липнут. Потом принялся вверх карабкаться. Ничего сложного: в одну стенку спиной упираешься, в другую – ногами. Кое-где упоры для рук пришлось нарезать. Так и выбрался. Не в первый раз.

– По такому случаю не мешало бы и по глотку браги пропустить, – высказался Головастик.

– Я бы и от сухой корки не отказался, – буркнул Яган.

– Действительно, поесть надо бы, – согласился я, вспомнив, что уже почти сутки даже маковой росинки во рту не держал.

– Эй, – крикнул Шатун разбойникам, – у вас жратва найдется?

– Откуда? Мы сами голодные. Разве у кормильцев что-нибудь хорошего награбишь?

– А в мешках у вас что?

– Девки.

– Зачем они вам?

– Так, на всякий случай прихватили. Может, сменяем на что-нибудь путное. Говорят, девки сейчас в цене. Хотите, одну вам уступим.

– Ты шагай пока. После разберемся.

Так мало-помалу, где опираясь только на кончики пальцев, где ступая на всю подошву, а где карабкаясь по-обезьяньи, мы приближались к крутопутью, характерный шум которого – брань мужчин, причитания женщин, визг детей, команды служивых – уже доносился до нашего слуха. Разбойники беспокойно оглядывались на нас и перекидывались между собой короткими, малопонятными для непосвященных словечками. При всем моем презрении к этим людям нельзя было не восхищаться легкостью и целесообразностью их движений. Даже тяжелые мешки ничуть не мешали разбойникам.

Наконец все мы выбрались на довольно широкий карниз. Здесь можно было не только передохнуть, но даже и вздремнуть, не опасаясь, что первый же порыв ветра сбросит тебя в пропасть.

– Так, значит, и разойдемся? – не совсем уверенно спросил атаман, исподлобья глядя на нас.

– Как хотите, – ответил Шатун. – Мы вас не держим.

– Ежели желаете, могу вас всех к себе взять. Ты после меня самым главным будешь. При дележке лишнюю долю получишь. Не пожалеешь.

– Когда в другой раз встретимся, подумаю.

– Другой раз ты у меня и пикнуть не успеешь. – Атаман, видимо, убедился в наших мирных намерениях, и это добавило ему смелости.

– Ну, тогда до встречи. Счастливо грабить.

– И вам того же, братцы. Встретимся…

– Мешки оставьте.

– Что – оба?

– Оба.

– Мы вроде про один договаривались.

Шатун только кивнул Головастику, и бич оглушительно щелкнул возле головы ближайшего из носильщиков, едва не задев висок.

Второй оказался более упрямым – свой мешок он выпустил только после того, как лишился мочки уха. Скрылись разбойники быстро, без пререканий и напрасных угроз. Только атаман, уходивший последним, оглянулся через плечо, и не было в этом взгляде ни страха, ни злобы, а только снисходительное презрение. Точно так же, наверное, он смотрел бы на наши агонизирующие трупы.

– Как думаешь, вернутся они? – спросил Яган.

– Вполне возможно, – сказал Головастик. – Народ это такой, что обид не прощает. И долги старается сразу отдавать. А троп разбойничьих немало. Боюсь, как бы не обошли они нас. Слышишь, Шатун, что я говорю?

– Слышу. Нам главное до крутопутья добраться. Там затеряемся. Да и не сунутся сейчас разбойники к крутопутью.

– А с мешками что делать?

– Развяжи.

Головастик распустил горловины мешков, и из них, недовольно щурясь, показались заспанные, чумазые мордашки. Оказывается, на протяжении всего этого опасного пути пленницы преспокойно дрыхли.

– Это вы нас, что ли, украли? – сказала одна из девиц, протирая глаза. – Тогда есть давайте.

– И браги, – захныкала другая.

– Откуда мы вам еду возьмем, не видите разве, дуры, что у нас руки пустые.

– Сам дурак! Зачем тогда крал? Если крадут, значит, на продажу. А кому мы нужны худые?

– Вот что, вылазьте из мешков и чешите на крутопутье. Еще успеете своих догнать.

– Ишь ты какой – бегите! – Первая из девиц показала нам язык. – Что мы забыли на крутопутье? Нашу деревню на Голодрань переселяют. Там недавно мор был. Значит, ни еды, ни женихов там нет. Не хотим мы туда. В хорошее место нас несите.

– Найдете вы себе еще женихов, – примирительно сказал Головастик. – Молодые. Гладкие. Нас на свадьбу позовете.

– Как же, – крикнула та из девиц, что просила браги. – Наших женихов давно в войско позабирали! А тебе, жаба, не о свадьбе надо думать, а о Прорве.

– Ну все! – сказал Головастик, бесцеремонно вытряхивая ее из мешка. – Пока бича не пробовали, улепетывайте!

– Дураки вы, дядечки, – захохотали они, убегая не в сторону крутопутья, а совсем в другом направлении. – Ох, дураки!

– Действительно дураки, – задумчиво сказал Яган, глядя вслед их легким, стройным фигуркам.

– Пойдем или вначале отдохнем немного? – спросил я у Шатуна, который не участвовал в пререканиях с девицами, а все время внимательно к чему-то прислушивался.

– Надо идти, – ответил он. – Слышите?

Мне и в самом деле показалось, что с той стороны, куда ушли разбойники, донесся едва различимый вскрик. Потом какой-то невидимый для нас предмет, ударяясь о выступы коры, полетел вниз.

– Разбойники возвращаются, – высказал свое предположение Яган.

– Ну это вряд ли. Разбойников нам бояться нечего. По крайней мере, тех, с которыми разминулись. Но кто-то идет за нами.

– А кто именно?

– Пока не знаю. Думаю, что через день-два это выяснится.

К крутопутью мы подобрались под вечер, когда бдительность служивых должна была притупиться от усталости и обильных возлияний.

Крутопутье – достаточно сложное инженерное сооружение, состоящее из целой системы вырубленных в дереве лестниц, крытых галерей и наклонных тоннелей. Крутопутье серпантином обвивает каждый занебник от корней до вершины, на каждом из ветвяков соединяясь с ровнягой. В отличие от разбойничьих троп по крутопутью можно без труда двигаться во встречных направлениях.

В случае войны такую дорогу несложно разрушить, что нередко и проделывается как защищающейся, так и нападающей сторонами. Вообще-то я сочувствую местным Ганнибалам. Для того чтобы воевать на Вершени, необходимо совершенно особое стратегическое чутье. Атаки здесь можно ожидать не только с фронта, флангов и тыла, но также сверху и даже снизу. Для того чтобы окружить противника, его следует брать не в «кольцо», а в «шар».

Крутопутье пустует редко. Местное население чрезвычайно мобильно. В этом качестве они не уступают даже саранче. Что гонит их с занебника на занебник, с ветвяка на ветвяк? Война, мор, голод, привычка к кочевой жизни? Урожай собирает совсем не тот, кто его сажал. Названия деревушек меняются несколько раз в году. Никто не помнит место своего рождения. Никто не знает, где испустит последний вздох.

Нынешний день не составлял исключения. Насколько хватало взгляда, по крутопутью цепочками карабкались мужики со скарбом и бабы с детьми. Среди кормильцев, как всегда, хватало и бродяг, и контрабандистов, и дезертиров, которых должны были переловить на первой же заставе, но почему-то так никогда и не могли выловить до конца. Все это напоминало упорную, бессмысленную суету муравьев-листорезов.

Мешки, плотно набитые травой, мы взвалили на Шатуна. Его нож я спрятал под плащом. Головастик прикинулся дурачком, Яган – отставником служивым-инвалидом. Довольно бесцеремонно вклинившись в колонну кормильцев, мы вначале посеяли среди них если не панику, то сильное беспокойство. Однако убедившись, что на разбойников наша компания не похожа, те сразу успокоились и даже перестали коситься. Идут люди куда-то и пусть себе идут. Значит, надо им. Если что, мы их на посту служивым сдадим. А может, и не сдадим. Там видно будет. Лишнее любопытство, оно, как известно, сильно укорачивает жизнь.

Головастик попытался было завести с попутчиками разговор, но отвечали ему неохотно, а кто-то даже скверными словами обложил. Дескать, влез нахально, так молчи, пока цел, видали мы таких, чуть что – и в Прорву загремишь.

Между тем огромная масса ветвяка медленно надвигалась на нас сверху, заслоняя, как необъятная крыша, все небо. До пересечения с ровнягой оставалось всего несколько тысяч ступеней, а там нас ждала весьма неприятная процедура – нечто среднее между таможенным досмотром и тюремным шмоном. Заставы отсюда еще не было видно, но монотонные, сиплые крики служивых уже доносились до нас: «Сбавь шаг! Не напирай! Разбейся по парам! Какая деревня? Где староста? А ну-ка, живо его сюда!»

Кормильцы, ворча и толкаясь, стали перестраиваться в колонну по два. Шатун, как бы придавленный мешками, склонился так низко, что и лица его нельзя было рассмотреть. Головастик схватил на руки чье-то орущее дитя. Яган, как за талисман, уцепился за свои трусы.

– Что делать будем? – шепотом осведомился я у друзей. – Выдадут нас, душой чую. Смотрите, косятся как.

– Надо бы со старостой столковаться, – сказал Головастик. – Если он за нас поручится, тогда проскочим.

– Ну так зови его.

– Как же, послушает он меня. Пусть Яган позовет. Его голос больше подходит.

– Старосту ко мне! – с готовностью гаркнул Яган. И действительно, получилось это у него весьма убедительно.

Тощий мужик с вдавленной грудью протолкался сквозь плотно сбившиеся ряды и окинул нашу четверку оценивающим взглядом.

– Ну чего орете? Что надо?

– Как только служивые начнут твою деревню пропускать, скажешь, что мы с вами идем.

– И не собираюсь даже, – ухмыльнулся староста. – С какой стати мне врать?

– Скажешь, – пригрозил Яган. – Иначе кишки из тебя выпустим. Видишь, у нас нож имеется. Железный. Учти, нам терять нечего.

– Мне мои кишки давно уже без надобности. Ты меня кишками не пугай, пуганый я.

– Я тебя не собираюсь пугать, братец, – сменил тактику Яган. – Выручи! А мы за это тебе добром заплатим. – Он выразительно похлопал рукой по мешку.

– И что там такое у вас?

– Говорить боюсь, чтобы не услышал кто чужой. Но тебе, братец, до конца жизни хватит. Лишь бы служивые не отобрали.

– Это другой разговор, – буркнул староста. – Через заставу идите, так и быть. Препятствовать не буду. Ну а дальше нам не по дороге. Немедля отваливайте куда-нибудь. Народ вы лихой, сразу видно. Мне такие в деревне не нужны.

Застава была как застава, я таких немало повидал: узкий проход в заграждениях из колючего кустарника, жидкий строй уже порядочно осоловевших служивых, мимо которого все мы должны проследовать, небольшая кучка реквизированного барахла, запах пота, браги, прокисшей каши. Новобранцы обшаривали поклажу, старослужащие принимали у них добычу, десятники высматривали в толпе всяких подозрительных личностей. Полусотенный, с тусклыми знаками различия на истрепанных трусах, проводил окончательную сортировку кормильцев. Наш староста не без достоинства, но с должным почтением приблизился к нему.

– Твои? – Полусотенный указал на первую пару в нашей колонне.

– Мои.

И пошло-поехало: «Твои?» – «Мои». – «Твои?» – «Мои».

В пятом ряду шагал здоровенный мужик, почти на голову выше любого из служивых.

– Твой? – деланно удивился полусотенный.

– Мой.

– Какой же он твой? Это дезертир! В сторону его, ребята!

– Какой же он дезертир? Хоть у кого спросите! Племянник он мне! – Староста с досады даже сплюнул, но верзилу уже втащили в толпу служивых.

– И этот не твой! – Палец полусотенного указал на молодца в следующем ряду, хотя и не вышедшего ростом, но отменно кряжистого. – Да и вон та баба тоже не твоя! Спорить будешь?

– Буду! Замужняя она! Мужик ее рядом идет. И дети при них!

– Ты с кем пререкаешься? Давно бича не пробовал?

– Давно. Со вчерашнего дня. На нижней заставе всыпал такой же начальник, как ты.

– Значит, мало всыпал!

Бабу, упитанную и довольно миловидную, между тем повели под руки в сторону, и она визжала, призывая на помощь супруга. Тот, однако, равнодушно отмахивался: не ори, дескать, коли забрали, значит, так оно и надо, чего впустую верещать, и так башка раскалывается.

Дети их, целый выводок сопливых нечесаных карапузов, каждый со своим отдельным мешком на спине, с явным интересом наблюдали за происходящим. Когда мать взвыла особенно сильно, они даже запрыгали от восторга и запели хором: «Плакса-клякса, плакса-клякса!»

И вот наступил наш черед. Меня и Головастика пропустили беспрепятственно. Взгляд полусотенного не выразил при этом никакого интереса, хотя за исконных кормильцев принять нас было довольно трудно. Следующим шли Яган и Шатун.

– Твои?

– Мои, – скривился староста, уже прощаясь в душе с вожделенными мешками.

– Какие они твои, доходяга проклятый! Твои все вшивые и дохлые! А эти смотри, какие удальцы! Особенно тот, с мешками!

– Да он же болотник! – обернувшись, крикнул Головастик. – Его мальчонкой в плен взяли. Грыжа у него. Он и говорить по-нашему не умеет. Эй, голозадый, скажи что-нибудь!

– Гы-ы-ы! – промычал Шатун, не поднимая головы.

– Сам вижу теперь, что болотник. – Полусотенный почесал за ухом. – Жаль, конечно, скотина здоровая. Но раз грыжа, пусть себе идет. А этого дядьку в портках попридержим.

– Попрошу не хамить! – взвился Яган. Клеймо на спине могло выдать его, и он старался все время держаться к полусотенному грудью, ну в крайнем случае боком. – Я на войне с младенчества! Тысячами таких, как ты, командовал! Многократно награжден. По причине тяжелых ранений списан в отставку! Вот так!

– Тысяч я тебе не обещаю. – Полусотенный зевнул. – Но в носильщики сгодишься. Указ такой вышел – носильщиков еще в войско набирать. Чтоб на каждого служивого по два носильщика было. Без учета возраста, пола, здоровья и прошлых заслуг. Понял?

– А ты про генерала Бахардока слышал? – грозно осведомился Яган. Это был отчаянный ход. Генерал сей давно мог числиться среди государственных злодеев. Однако в данной ситуации приходилось идти на любой риск.

– Ну и что?

– Я спрашиваю, слышал или не слышал?

– Ну, слышал…

– Так вот, одно мое слово – и он с тебя шкуру сдерет! Я к нему через три дня обещал в гости зайти! Он ждет меня, запомни!

– Передо мной здесь, случалось, и генералы валялись, – сказал полусотенный, но уже не так уверенно, как прежде. – Ты не очень-то… Раскричался… Если такой грозный, то чего с кормильцами ходишь?

– На исцелении он был, – глядя в небо, сказал Головастик. – Жила у нас старушка одна. Травами и мочой шестируких лечила. Любую хворь как рукой снимало.

– Любую? – поинтересовался полусотенный. – И прострел?

– И прострел.

– А где же она сейчас?

– Шестирукий задавил. Пожалел мочи, гадина!

– Вот именно! – подтвердил Яган. – Скончалась старушка. Но меня еще успела исцелить. И сейчас я, исцеленный, за новой должностью следую.

– Ну следуй, коли так. Бывают и ошибочки в нашем деле. Ты не серчай.

Полусотенный хоть и старался виду не подавать, заметно увял. Все кормильцы нашей деревни и даже несколько затесавшихся в их ряды бродяг проследовали мимо него безо всякого урона. Десятника, осмелившегося полапать мешки на спине Шатуна, Яган отшил одним только гневным взглядом.

Пройдя заставу, колонна завернула на ровнягу. Навстречу ей брела другая, точно такая же колонна.

– Вы откуда, братцы? – донеслось из ее рядов.

– Из Быструхи, – степенно ответил староста.

– А куда идете?

– Не знаем пока.

– Если попадете в деревню Ковыряловку, занимай четвертые хоромы от дороги. Там у меня в подполе брага осталась. Не успел забрать.

– Надо запомнить, – сказал Головастик самому себе.

– Ну все, ребята, шабаш. – Староста преградил нам путь. – Дальше сами по себе идите. Я свой уговор выполнил.

– И мы свой выполним. Забирай мешки.

– Благодарствую… Что-то не больно они тяжелые…

– Не тяжелые, зато дорогие. Только откроешь их, когда рядом никого не будет. А то растащат добро.

Свет дня угасал равномерно по всему пространству, словно это не светило уходило за горизонт, а кто-то постепенно убавлял яркость невидимого небесного свода. Ни один отсвет заката не заиграл на мрачных стенах занебника. Изумрудное сияние сменилось мутной желтизной, а потом и мутными сумерками. Тени не удлинялись ни на сантиметр, а просто стали гуще.

Шлепая по теплой, гладкой ровняге, мы вскоре добрались до плантации дынного дерева. Однако низенькие корявые деревца были полностью очищены от плодов, а то, что осталось под кронами, гнилье и паданцы, кто-то старательно растоптал, размазал, перемешал с мхом и травою. Только сверхстарательному Ягану удалось отыскать одну-единственную дыньку, уже размякшую и заплесневелую.

– Совсем маленькая, – вздохнул он при этом. – Тут и делить-то нечего.

– Недалеко отсюда должна быть деревня, – сказал Головастик. – Вот только названия ее не помню. Пошли, пока там еще не уснули. Может, и выпросим что-нибудь.

Мы снова двинулись вперед по самой середине ровняги. Яган, в которого голод вселил необыкновенную энергию, то и дело сбегал с дороги и, как гончая собака, петлял в окрестных кустах. Кормильцы, вынужденные предоставлять гостеприимство то служивым, то странствующим по государственным делам чиновникам, то разбойникам, имели привычку припрятывать на ночь свои запасы, и Яган надеялся выследить хотя бы одного такого хитреца.

– Точно, – сказал Головастик, останавливаясь возле крайней постройки. – Был я здесь.

– Напакостил небось? – проворчал Яган.

– Нет, в тот раз все вроде обошлось.

Головастик подергал дверь, без всякого, впрочем, успеха. Жилища здесь на ночь запирают редко – власти этого не приветствуют, однако если кто-то на такое все же решился, то уже держится до конца. Будь Головастик один, он скорее всего отступил бы, но наше присутствие, а особенно ехидные подначки Ягана побуждали его к решительным действиям. Сначала он стучал кулаками, потом пяткой, а уж потом – с разгона – плечом. После пятого или шестого удара что-то хрустнуло (надеюсь, не кости Головастика) и дверь распахнулась. За ней стоял всклокоченный мужичок, ростом мне под мышку. Держа в руке топор с костяным лезвием, он прикидывал, кому из нас первому засветить между глаз. За его спиной маячила плечистая дородная баба, составлявшая как бы вторую линию обороны.

– Привет, братец, – несколько растерянно сказал Головастик. – Почему сразу не открываешь?

Мужичок промолчал, только поудобнее перехватил топор.

– Ты разве не помнишь меня? – Головастик предусмотрительно отступил на пару шагов.

– С чего это я тебя должен помнить? – грубым голосом рявкнул мужик.

– Забыл, как я у тебя на свадьбе пел?

– На моей свадьбе двадцать лет назад пели. И не такие хмыри, как ты.

– Ну, если не у тебя, так, может, у родни твоей. Помню только, что в этом доме.

– Я здесь и года не живу. Ты мне голову не морочь. Если что надо, скажи. А нет, так иди себе ровненько куда шел.

– Дал бы нам поесть, братец. Да и выпить не помешает.

– С какой стати! Где я жратвы и выпивки на всех бродяг напасусь?

– Мы отработаем. Будь уверен. Хочешь, свадьбу сыграем. Я петь буду. Заслушаешься.

– Свадьба – это хорошо. – Хозяин задумался. – Песни я люблю… Может, и в самом деле свадьбу сыграть? Эй! – Он обернулся к бабе. – Возьму-ка я Раззяву в жены. У нее муженек вчера загнулся. Все веселее будет. Да и тебе помощь.

– Я тебе возьму! – отозвалась баба. – Только посмей мне! У нее детей пять ртов. Чем их кормить будешь, лежебока?

– Нда-а. – Мужичок растерянно поскреб живот. Топор он уже давно опустил.

– Тогда давай поминки справим, – нашелся Головастик. – Мне все равно, где петь.

– Поминки – это тоже хорошо… Поминки у нас вчера и позавчера были. А сегодня, кажется, еще никто не помер. Может, эту тварь прибить? – Он вновь оглянулся на бабу.

– Я тебя самого сейчас прибью! Сухотье скоро, а у тебя закрома пустые. О себе не радеешь, так хоть о детях подумай.

– Ходить научились, пусть теперь сами кормятся. Не собираюсь я о всяких подкидышах заботиться.

– О твоих же кто-то заботится!

– Может, заботится, а может, и нет. Откуда я знаю… Да и замолкнуть тебе давно пора. Надоела! Заходите, братцы, не слушайте эту дуру.

Мы не заставили упрашивать себя дважды и гурьбой ввалились в жилище. Воняло там не меньше, чем в подземной тюрьме болотников. При каждом шаге что-то похрустывало под ногами, словно подсолнечные семечки лопались. Хозяин засветил огарок факела, и нашим взорам предстали тараканьи армии, поспешно расползающиеся в разные стороны. Там, где пола коснулись наши подошвы, остались мокрые, расплющенные, еще шевелящиеся рыжие лепешки.

Всю обстановку хижины составляли несколько драных рогож, пара выдолбленных изнутри чурбаков, наполненных непонятно чем: не то помоями, не то похлебкой, и уже упоминавшийся мною топор. Однако вскоре неведомо откуда появились и лепешки, и сушеные фрукты, и бадья браги.

– Значит, так, братцы, – решительно сказал хозяин. – Справляем поминки. По мне. Чем с такой змеей под одной крышей жить, лучше в Прорву броситься.

Двумя руками приподняв бадью и сделав парочку хороших глотков, он как эстафету передал ее Головастику. Тот пил брагу, как гусар шампанское – не спеша, манерно, с каким-то особым шиком. Ягану не повезло: при первом же глотке он подавился чем-то, скорее всего трупом усопшего таракана. Пока он перхал и откашливался, бадьей завладел Шатун. Ему-то, судя по всему, было совершенно безразлично, что пить: брагу, нектар или отраву. Ко мне бадья попала уже порядочно облегченной. Бултыхавшуюся в ней тошнотворно пахнущую, мутную и непроцеженную жижу употреблять вовнутрь было совершенно невозможно, но и отказаться я не мог – для всех присутствующих это было бы смертельным оскорблением.

Эх, была не была, подумал я. Чего не сделаешь ради компании! Брага вышибла слезу и обожгла горло. В желудке она была так же неуместна, как раствор каустической соды. Бр-р-р!

Кстати говоря, никакая это не брага, а просто-напросто настой ядовитого гриба, похожего на наш мухомор.

– Ну что, братцы? – поинтересовался хозяин. – Что не закусываете? Или не пробрало?

– Слабовато, – ответил за всех Головастик. – Надо бы повторить. Тогда и закусим.

– А петь когда будешь?

– Успею. Ты когда в Прорву собираешься?

– Как выпьем все. Под утро, наверное.

– Тогда времени хватит. Пей, не задерживай.

Брага забулькала, обильным потоком вливаясь в глотку хозяина. Головастик, выцедив свою порцию, принялся закусывать прямо с обеих рук. Яган, сославшись на предыдущую осечку, прикладывался дважды подряд: выпил, передохнул, добавил, а уже только потом навалился на еду, добрую кучу которой подгреб под себя заранее. Челюсти его, обретая привычное поле деятельности, работали не хуже, чем у древесного крота. Шатун опять выпил безо всякого удовольствия. Какая-то мысль явно беспокоила его. Подошла баба, тоже глотнула – не пропадать же добру – и сунула бадью мне.

Вторая порция пошла намного легче. Не такая это уж и гадость, если привыкнуть, подумал я, запихивая в рот кусок лепешки. Ум просветляет. Усталость снимает. От нее, наверное, и боль проходит. Нечто подобное, кажется, употребляли древние арии. У них такой напиток именовался сомой. А взять опять же фиджийскую янгону (она же – кава), приготовляемую из корней дикого перца. Вещь, стало быть, полезная. Как там сказано у классика… «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…» Не сблевать бы только!

Шатун потрогал свой нож, все еще спрятанный под моей одеждой, и сделал предупреждающий знак: не расслабляйся, дескать. Милый ты мой, кого нам здесь бояться? Кругом все свои. Ночь. Тихая ночь, святая ночь…

– Я только две вещи в жизни уважаю, – говорил мужичок. – Брагу пить да спать. Но только чтобы всего вдоволь. Недоспать или недопить – нет ничего хуже. И чтобы ночью обязательно сны, а за выпивкой песни.

– Хорошо тебе, значит, живется, – констатировал Яган, подбирая с рогожи самые аппетитные куски.

– Не жалуюсь, – согласился мужичок. – Все у меня есть, что человеку положено. Дом есть, баба есть, ребятни хватает. Эти разбегутся – других подкинут. Мор мне не страшен, еще мальчонкой переболел. В войско не берут, отвоевался. А возьмут, тоже ладно. Не подкачаю, хоть и рука сухая.

– Все есть, только ума нет, – проворчала в темноте баба.

– Ничего, ничего, – мстительно пообещал мужичок. – Посмотрим, что завтра скажешь, когда вдовой окажешься.

– Испугал, шелудивый…

– Не могу эту язву спокойно слушать. – Он взболтнул брагу в бадье. – Ты спой лучше, порадуй душу.

– Споем, – пообещал Головастик. – Вот только в горле что-то пересохло. Промочить надо…

– Промочить так промочить. Своевременное предложение. Только вот браги что-то маловато, на самом донышке плескается. Ну и выпивохи у меня в друзьях. Ну ладно, за ваше здоровье!

На этот раз бадья повела себя весьма странно. Как живая, она ходуном ходила в моих руках, уворачивалась от губ, а потом пребольно стукнула по зубам. Брага выплеснулась мне на грудь.

– Не хочешь пить, другим отдай, – недовольно проворчал Яган.

– Где пьют, там и льют! – жизнерадостно заорал мужичок, хватаясь за топор.

Сейчас порубает нас, подумал я. Интересно только, с кого он начнет? Пили мы по кругу, значит, и головы по кругу полетят. Прекрасно, я последний. Успею еще закусить… Да нет, это он пол в своей хижине рубит да еще просит, чтобы посветили. С ума сошел, что ли?

В сторону полетели щепки, доски, брусья, какая-то труха, и вскоре на белый свет была извлечена еще одна бадья. Не стоит даже объяснять, что последовало за этим: ликование Головастика, одобрение Ягана, брань бабы, мои аплодисменты. Только Шатун никак не отреагировал на это событие.

Бадья снова пошла по рукам. Буль-буль-буль. Мужичок уже обнимался с Яганом, как с родным братом.

– Верно говоришь! Правильно говоришь! – Он согласно кивал лохматой головой. – Ну что раньше за жизнь была? Никакого порядка! Каждый сам по себе. Жили где придется. Бродили где придется. Ели что придется. А теперь по-о-рядок! Живем где положено. Идем куда пошлют. Едим что разрешают. Никаких забот. А когда голова от забот свободна, руки сами в дело просятся. Разве не так?

– Так, – подтвердил Яган, – клянусь Тимофеем!

– Тогда пой. Удачи тебе!

– И тебе… – (Буль-буль-буль.)

– Мне не надо. Мне в Прорву утром.

– Запамятовал, прости.

– Прощаю. Тебе все прощаю. – (Буль-буль-буль.) – Опять же, как со стариками хорошо стало. Пользы ведь от них никакой, только болтают много. То не так, это не так. Корми их, лечи. А теперь все по справедливости. Не можешь дело делать, значит, прочь. Не мешай людям. Сам в Прорву прыгай, пока не спихнули. Нечего народ глупыми речами смущать.

– И не жалко тебе их? – встрял в разговор я.

– Чего засохшее дерево беречь?

– Даже отца с матерью не жалко?

– Какой отец? Какая мать? Ты ошалел, что ли, братец? Баба дите родит, покормит немного и сразу другой отдает. А ей потом взамен другого. И так все время. Спра-а-а-ведливо! А то раньше как – нянчишь его, нянчишь, холишь его, холишь! Все для него. Себе даже в ущерб. А сколько с соседями ссор из-за детей было? А толку-то: ни любви, ни благодарности.

– Завидую я тебе. – Яган облобызал мужичка. – От всей души завидую. Ну какие у тебя заботы могут быть?

– Никаких. – (Буль-буль-буль.)

– А я, когда в Друзьях состоял, хлебнул горя. Побольше, чем ты браги. То скажешь не к месту, то промолчишь не вовремя. Знать надо, когда лизнуть, а когда куснуть. Спать ложишься генералом, просыпаешься колодником. Вот ответь мне на простой вопрос, только честно. Жаб кушать любишь?

– Люблю, если угостят. Скрывать не буду.

– Молодец! А я вот не могу. Боюсь. Скажи, это справедливо? Кому лучше живется – тебе или мне?

– Мне, само собой.

– Тебе, тебе, – подтвердил Головастик с самым серьезным видом. – Таким, как ты, все завидуют. Особенно генералы. Им, беднягам, все за тебя делать приходится. И думать, и командовать, и даже жрать. Это же непосильный труд! А тебе что – вкалывай да воюй. Воюй да вкалывай.

– Посмотри на него, – свистящим шепотом произнес Яган, прижимая голову мужичка к своей груди. – Ты думаешь, он простой пустобрех? Нет, он опасный лжец, он хитрый пакостник. Вот из-за таких, как он, все наши беды. Пока не истребим их, не будет порядка.

– Сразу начнем истреблять или погодим?

– Сразу. Сейчас! Только выпьем! – (Буль-буль-буль.) – Истреблять так истреблять. Вставай! – (Буль-буль-буль.)

– Ноги не держат.

– И меня.

– Тогда отложим это дело до завтра. Никуда он не денется.

– Отложим. Правильно. Не денется никуда. – Яган тупо уставился на то место, где только что сидел Головастик. – Хотя уже делся…

– Ну и плюнь. Не расстраивайся. Лучше выпей.

– Давай. – (Буль-буль-буль.) – Молодчина! Хвалю! Да на таких, как ты, вся Вершень держится. Не зря вас кормильцами зовут. Хвалю! Завидую!

– Так оставайся с нами жить. Хором пустых хватает. В жены можешь Раззяву взять. А хочешь, мою бабу бери. Она все равно завтра вдовой станет.

– А ты сам кого посоветуешь?

– Лучше Раззяву. С моей жить – что навоз жрать. На любителя вещь.

– Хорошо. Я подумаю. Хотя нет. Легкой жизни мне не надо. Меня дела ждут. Неотложные. Хочешь со мной идти?

– А Прорва?

– Ах да! Опять забыл!

В это время в глубине хижины раздался грохот. Из темноты вывалился Головастик. Его по пятам преследовала хозяйка и колотила каким-то кухонным инструментом: не то ухватом, не то ручкой метлы. Попутно отвесив несколько тумаков и супругу, она хлобыстнула браги, пожелала всем нам вскорости подохнуть и снова скрылась в своем углу.

– Правильно ты говоришь, братец. Дура твоя жена, – сказал Головастик как ни в чем не бывало, затем сплюнул себе на ладонь и стал внимательно рассматривать плевок. – Ничего в хороших песнях не понимает.

– А зачем ты к ней петь полез? – хохотнул мужичок. – Нам пой. Мы понимаем.

– Подожди, зуб шатается. Оставь глоток.

Лично я пить уже больше не мог. Хотя желал. Мне мешал смех. От смеха тряслись руки и щелкали зубы. Все смешило меня: и разбитая губа Головастика, и невразумительные тирады Ягана, и брань хозяйки, и мрачная физиономия Шатуна, и шустрая беготня вконец осмелевших тараканов. Вскоре веселье стало общим. Головастик шутки ради надел Ягану на голову бадью (не ту, из которой только что отпил, а первую, уже пустую). Но, как выяснилось, это только казалось, что она пустая. Кое-как отплевавшись и осушив руками волосы, Яган хладнокровно собрал с рогожи все объедки и размазал их по роже хохочущего Головастика. Внезапно толпой явились дети, нагруженные добычей – дынями, сладкой редькой, какими-то грибами. Все это пришлось как нельзя кстати. Бадья быстро пустела. Факел несколько раз падал, но по счастливой случайности хижина все никак не загоралась. Трогательное братание между Яганом и говорливым мужичком закончилось дракой. Противники, не вставая на ноги, пихали друг друга руками и, как бараны, бодались лбами. «Дерьмо ты, – мычал Яган, – а не кормилец!» – «А ты дармоед, – отвечал мужичок. – Стервятник!» – «Вот погоди, стану опять Другом, доберусь до тебя!» – «А мне плевать! Я одной ногой уже в Прорве!»

Все дальнейшие события совершенно перемешались в моем сознании. Помню, как общими усилиями доламывали пол в тщетных поисках браги. Помню, как отправляли экспедицию к соседям. «Спалю, если не дадут! – орал мужичок. – Всех спалю!» Помню, как принесли взятую с боем брагу и снова сели пить. Помню Головастика, вместе с детьми исполнявшего посреди хижины какой-то дикий, совершенно неритмичный танец. Помню пьяную хозяйку, страстно обнимавшую еще более пьяного Ягана. Помню вонючую струю, вливающуюся в мое горло. Помню вопли, толчки, боль, рвоту, вспышки факелов…

Очнулся я от беспощадного удара под селезенку, и, судя по моим ощущениям, это был далеко не первый такой удар. Кто-то размеренно, без особой злобы лупил меня ногой под ребра, словно я был не драгоценной человеческой личностью, а подыхающей клячей или разлегшимся посреди дороги упрямым ослом. Я дергался, тупо мычал, хлопал глазами, но все никак не мог сообразить, где же это я и что со мной происходит. Жуткая головная боль мешала сосредоточиться, организму срочно требовалось не меньше полведра холодной воды, а еще лучше – огуречного рассола, руки и ноги совершенно онемели.

Думаю, прошло немало времени, прежде чем я осознал свое положение в пространстве. Было оно, скажем прямо, незавидное. Спина моя опиралась о стенку хижины, коленки были прижаты к груди, а щиколотки связаны. Вытянутые вперед руки охватывали колени и тоже были скручены в запястьях. Длинная палка, вставленная в подколенные сгибы поверх рук, не позволяла конечностям шевелиться. Единственное, что я мог, – это крутить головой и раскачиваться на ягодицах туда-сюда. Напротив меня в аналогичных позах сидели Яган и Головастик, рядом – Шатун и мужичок-кормилец. Хозяйка и дети в хижине отсутствовали, зато в избытке хватало служивых.

– Очухался! – объявил тот стервец, который колотил меня в бок.

Двое служивых, по виду офицеры, подошли ко мне. Один из них (тот самый полусотенный, которого мы одурачили вчера на заставе) за волосы приподнял мою голову.

– Ну и страшилище, – сказал он брезгливо. – И уродится же такой! Белый, как глист! Не знаешь его, случайно?

– Нет, – ответил второй офицер, плешивый и плюгавенький, но явно себе на уме. – Больной, наверное. Видишь, облез весь. Не трогай, еще заразишься.

С Шатуном они обращались куда как уважительнее. Плюгавенький даже на корточки возле него присел и веревки подергал, не слабо ли затянуты.

– А ты, значит, пленный болотник, – не без ехидства сказал полусотенный. – Да к тому же еще и немой. Так или не так? Что молчишь? Может, и в самом деле разговаривать не умеешь?..

– Все он умеет. Эй! – крикнул через плечо плюгавый. – Приведите старосту.

Двое служивых втолкнули в хижину давешнего костлявого старосту. Был он хоть и не связан, но руки держал за спиной и всем своим видом изображал кающегося грешника.

– Вот он! Тот самый! – закричал он, увидев Шатуна. – Самый главный у них. Меня обманул и вас хочет! Мешки всучил, а там одна трава…

– Так как тебя все же зовут? – ласково спросил полусотенный, наклоняясь к Шатуну. – Скажи, не стесняйся.

– А зовут его Душегуб, – захихикал плюгавый. Чувствовалось, что он весьма доволен собой. – И награда за него, живого или мертвого, объявлена немалая. Смертнику – жизнь, колоднику – воля, служивому – чин, кормильцу – освобождение от податей, всем иным – орден.

– Не ошибаешься? – осторожно спросил полусотенный.

– Как можно. Свою работу досконально знаю. Все приметы сходятся. Давно доносили, что он где-то по Вершени бродит. И пальца на левой руке нет, и шрам на виске, и ухо изуродовано.

– А что за людишки с ним?

– Те трое – беглые колодники. Видишь, у каждого голень стерта. Тот, мордатый, еще и государственный преступник. Клеймо на спине имеет. Но в розыске ни один не числится. Ну а этот, – плюгавый кивнул на мужичка, – приют им дал. Напоил, накормил, зловредные речи вместе с ними говорил.

– Ага, накормил, – согласно затряс головой мужичок. – Да кто же знал, что они злодеи! С виду люди как люди. Знал бы, так на порог даже не пустил.

– Знал не знал, а пустил. Закон нарушил. Выходит, подлежишь казни, как и все они.

– Ой! – заорал мужичок. – Пощадите, люди добрые! Без умысла я. Обманулся! Не буду больше!

Умолк он только после того, как ему забили в рот скомканную рогожу.

– Обед скоро, – зевнул полусотенный. – Казни их скорее да пойдем.

– Сначала следует допрос учинить.

– Ну так учиняй.

– Допросные орудия еще не прибыли.

– Что же нам, без обеда оставаться?

– Запри их пока хорошенько да охрану надежную выставь. Старосту тоже сюда. Будет знать, как обманывать.

– За что? – пал на колени староста. – Меня угрозами принудили. Да я же вам все добровольно открыл! Сам!

Урок, только что преподанный хозяину хижины, не пошел старосте впрок, и вскоре он, жуя рогожу, уже сидел под стенкой рядом с Головастиком. Теперь нас было четное число – шесть. Служивые вышли, плотно притворив за собой дверь, и стало слышно, как они подпирают ее бревнами.

– Доволен, гадина? – спросил Головастик у старосты. – Мешки наши ему, видите ли, не понравились! Разбогатеть на дармовщинку захотел? Вспомнишь эти мешки, когда на тебя удавку накинут.

Староста только замычал и с ненавистью выпучил на него глаза.

– Чтоб я еще хоть раз в жизни этой дряни попробовал! – Шатун сплюнул через всю хижину. – Ну кто в Иззыбье поверит, что меня сонного взяли!

– Действительно дрянь, – подтвердил Головастик. – Я тоже ее больше пить не буду. Только похмелюсь один разочек.

– Ни выпить, ни похмелиться нам уже больше не придется, – мрачно изрек Яган. – Все! Куда шли, туда и пришли!

– Сами виноваты, – вздохнул Головастик.

– А ты больше всех.

– Если тебе от этого легче, считай, что так.

Затем наступила тягостная тишина. Было слышно, как за стеной прохаживался часовой, а где-то невдалеке, скорее всего на заставе, костяная дудка созывала служивых на обед.

– Нож, – прошептал Шатун мне на ухо. – Нож у тебя?

Тут только я догадался, что это за железка царапает мне живот при самом легком движении. Конечно, нож был при мне. Куда ему еще деваться? Не в обычаях служивых обыскивать пленников, все имущество здесь носят на виду – вокруг пояса, на шее, в крайнем случае в заплечном мешке. Мой плащ люди Вершени воспринимают не как одежду, а скорее как огромный бинт, скрывающий от посторонних глаз хилое, изуродованное неведомой болезнью тело.

– У меня, – тоже шепотом ответил я. – Вот только не представляю, как мы сумеем его достать.

– Придется постараться, если жизнь дорога.

Отталкиваясь одними только ягодицами, мы кое-как выбрались на середину хижины. Там Шатун опрокинулся на спину и попробовал зубами вытащить палку, сковывавшую мои движения. Однако ничего из этого не вышло, очень уж плотно та сидела. Опять приняв сидячую позу и расположившись справа от меня, Шатун принялся дергать проклятую палку пальцами (руки наши были связаны только в запястьях, поэтому кисти имели кое-какую свободу), но снова безуспешно. Тогда по совету Головастика мы легли на спину валетом, так что голова Шатуна оказалась на моем плече. До хруста вывернув шею, он с третьей или четвертой попытки все же сумел ухватить губами шнурок от ножа. Я помогал ему как мог: крутил головой, дергал плечом, даже подталкивал нож мышцами живота. Не знаю, на что именно были похожи наши конвульсии со стороны, однако с их помощью мы добились своего – вскоре нож, матово отсвечивая, уже лежал на полу хижины. Немного передохнув, Шатун взял его зубами за рукоятку, а я подставил связанные запястья под лезвие. Трудно сказать, что пострадало в большей степени: веревки или моя кожа. К счастью, вены и сухожилия остались целы. Едва только мои освободившиеся руки упали вдоль тела, как палка сама вывалилась из подколенных сгибов. Какое это, оказывается, счастье – возможность вытянуть ноги! Через полчаса все узники, кроме старосты, были освобождены из пут.

Остовом нашей хижины служили четыре живых дерева, расположенные квадратом. К их стволам были привязаны щиты из толстых жердей, а сверху прилажена плетеная конусообразная крыша. Все сооружение было густо обмазано смолой, давно отвердевшей и прочной, как эпоксидный клей. Однако кое-где между жердями имелись щели, и к одной из них приник Шатун.

– Деревня пуста, – сообщил он. – На ровняге тоже никого не видно. У дверей сидит служивый, похоже, дремлет. Второй разгуливает вокруг… Ну, как будем отсюда выбираться?

– Разберем крышу, – не долго думая, предложил Яган.

– Заметят. Тот, второй, все время сюда поглядывает.

– Давай орать, как будто у нас что-то случилось, – сказал Головастик. – Служивый придет посмотреть, в чем тут дело, а мы его и сцапаем. А уж потом и со вторым как-нибудь разберемся.

– Вряд ли. Зачем ему сюда соваться? За нашу жизнь он не отвечает. Ему главное, чтобы потом счет сошелся. Шесть голов принял, шесть сдал.

– Вот если бы темно было… – вздохнул я.

– До темноты нам не дожить. Уж если они собираются допрос по всей строгости учинить, значит, все жилы вытянут… А кто это там, интересно, идет? – Шатун весь напрягся, как перед схваткой. – Кажется, нам повезло. Воду сюда тащат. Боятся, как бы мы не подохли до допроса.

Я тоже заглянул в щель и увидел, что к жилищу неторопливо приближается пожилой колченогий кормилец с бадьей на плече. Конечно же, вода предназначалась нам – из такой грязной посудины служивых поить не будут.

Прогуливающийся в отдалении часовой перекинулся с вновь прибывшим парой слов, заглянул в бадью и рукояткой бича указал в нашу сторону. Затем кормилец исчез из поля моего зрения, но вскоре раздались его приближающиеся шаги. Второй часовой, сбросив дрему, зло заорал:

– Куда прешь, рухлядь хромая?

– Воду вот принес. Велено напоить их.

– Дождика напьются, когда в Прорву полетят.

– Начальству виднее.

– Обед не кончился еще?

– Уже кончается. Кашу съели, теперь дыни едят.

– Сменять нас не собираются?

– Чего не знаю, того не знаю. Мне велено воду отнести. И сразу назад.

– Ну ладно… Сейчас открою. Помоги бревно убрать.

Едва только дверь, скрипнув, приоткрылась на палец, как Шатун толчком распахнул ее настежь, сшиб с ног слабо вякнувшего кормильца и за волосы втащил служивого в хижину. С такой же легкостью опытный огородник выдергивает морковку из грядки. Несколько секунд все мы скопом (кроме хранившего нейтралитет хозяина) возились на полу, затем Шатун со словами: «Проклятье! Бича у него нет!» – бросился наружу.

Служивый оказался крепким орешком. Я получил кулаком по скуле, Яган ногой в живот, и если бы Головастик не изловчился набросить ему на шею петлю, исход борьбы мог бы сложиться далеко не в нашу пользу.

Связанного по всем правилам служивого усадили рядом со старостой, а мы сунулись к дверям.

Шатун и часовой топтались друг против друга на полянке перед хижиной. Позиция, в которой они оказались, в шахматах называется патовой. Шатун, как пращу, вращал над головой привязанный на шнурке нож. Служивый хладнокровно помахивал бичом, кончик которого извивался и плясал наподобие ленты в руках гимнастки-художницы. Стоило Шатуну сделать хотя бы шаг вперед, как бич взвивался вверх и наносил хлесткий удар, вздымавший кучу праха у ног болотника. Сам служивый в атаку не лез, надеясь, очевидно, на скорую подмогу. Заметив в дверях хижины подозрительную суету, он одним ударом загнал всех нас обратно. На стенке остались глубокие царапины, словно следы медвежьих когтей.

Воспользовавшись краткой заминкой противника, Шатун сунулся было вперед, но бич уже со свистом несся ему навстречу. От первого удара Шатун ловко увернулся, второй заставил его высоко подпрыгнуть, третий – броситься ничком.

Служивый стегал и стегал то сверху вниз, то справа налево. Шатун крутился, как уж на горячей сковородке. Бич еще ни разу не задел его, но так долго продолжаться не могло.

Между тем в хижине, за нашими спинами, происходили события, вольно или невольно определившие в конце концов исход поединка. Хозяин, побуждаемый к деятельности энергичной мимикой старосты, развязал его, и тот сразу бросился к двери. Что он хотел: помочь служивому или просто спасти свою жизнь – так и осталось неизвестным. Бич обвился вокруг его шеи уже на третьем шаге. Такой удар всегда считается смертельным. Падая, староста руками вцепился в бич, а затем, катаясь в агонии у порога хижины, еще и намотал его на себя.

Ставший безоружным, служивый пустился наутек, однако успел добежать только до ровняги. Всего один раз нож описал сверкающую дугу, и всего один раз вскрикнул служивый.

– Где кормилец? – спросил Шатун, пучком травы вытирая лезвие. – Тот, что воду приносил?

– Сбежал. – Головастик растерянно оглянулся по сторонам. – Вон бадья валяется.

– Плохо дело. Надо удирать.

Как бы подтверждая его слова, на заставе завыла дудка: ди-ди-ду, ди-ди-ду! Сигнал тревоги повторился еще три раза, и вскоре на него откликнулась другая дудка, как раз в той стороне, куда мы собирались бежать.

– Хорошо сигналят, – сказал мужичок. – Заслушаешься.

– А ты разве не идешь с нами? – удивился Головастик.

– Куда же мне с вами идти? Вы злодеи. А я человек тихий, простой. Опять же, Сухотье скоро. Едой запасаться надо, брагу варить.

– Прибьют ведь тебя.

– Может, прибьют, а может, и не прибьют… Виноват я, конечно. Отвечать придется. Да, может, помилуют…

– Ну и оставайся, дурак!

От крутопутья мы отрезаны, это было понятно всем. Слева и справа простиралась Прорва. Оставался единственный путь – по ровняге вперед. Но ведь и там тоже воет военная дудка.

– А тебя действительно Душегубом зовут? – спросил Яган, исподлобья глядя на Шатуна.

– На Вершени – да.

– Много раз я про Душегуба слышал, только вот не думал, не гадал, что придется встретиться.

– Жалеешь?

– Нет, – ответил Яган. – Нет.

То, с какой интонацией это было сказано, в других, менее нервозных обстоятельствах, несомненно, заставило бы меня призадуматься. Но в тот момент, каюсь, я не обратил на это ни малейшего внимания.

С тревогой в душе и мрачными предчувствиями мы выбрались на ровнягу. Особенно торопиться было некуда. Только что отобедавшие служивые особой прытью не отличаются. Да и впереди нас никто, кроме служивых, не ожидал. Я прикинул в голове некоторые варианты спасения. Если застава на ровняге немногочисленная, можно пробиться – служивые вступают в бой только когда пьяны, когда загнаны в угол или когда имеют подавляющее преимущество в силах. Можно до ночи схорониться в каком-нибудь укромном убежище, но места здесь чересчур людные, десятки глаз наблюдают за нами с плантаций. Лучше всего, конечно, было бы перебраться на ветвяк соседнего занебника, если бы таковой встретился на нашем пути. На Вершени это обычное дело – направленные во все стороны ветвяки соприкасаются, переплетаются и даже срастаются между собой. Но Головастик ничего определенного по этому поводу сказать не мог (у меня вообще создалось впечатление, что он здесь впервые в жизни), а рассмотреть что-либо в тумане, сегодня как назло особенно густом, было совершенно невозможно. Расспрашивать встречных кормильцев тоже не имело смысла. Завидев нашу компанию, они шарахались в сторону. Лишь какой-то нищий калека, не убоявшийся ни ножа Шатуна, ни бича Головастика, увязался за нами. Милостыню он не просил, а требовал. Причем в противном случае обещал нам все мыслимые и немыслимые кары. На добрые слова он не реагировал, на недобрые – тоже. В конце концов нищий отстал, но еще долго сзади раздавались его замысловатые проклятия. Лучшего способа демаскировки нельзя было и придумать.

Время близилось к полудню, и слева потянуло свежим ветерком, проредившим кое-где завесу тумана. Мы видели кормильцев, копошившихся среди молодых побегов масличной пальмы, пустые деревушки и узкие силуэты наблюдательных мачт, установленных вдоль ровняг в черт знает какие времена. Головастик, изо все сил старавшийся замолить свои вчерашние грехи, согласился залезть на одну из них. Рисковал он, учитывая ветхость мачты, весьма сильно.

– По ровняге за нами следом идет целая толпа, человек с полсотни, – проорал он сверху. – Отсюда толком не разглядеть, но, по-моему, это служивые.

– Далеко?

– Далековато.

– А впереди что?

– Трудно сказать… Очень плохо видно… Кажется, служивые поперек ветвяка расставляют цепь из кормильцев.

– Густая цепь?

– Да уж… человек от человека в трех шагах. Отсюда похоже на частокол.

– Больше ничего не видно?

– Вижу Феникса. Сидит на мачте, как и я. В тысяче шагов от этого места.

– Плохая примета, – буркнул Яган.

– Может, это тот самый? – предположил я. – И чего он к нам привязался?

– Фениксы не всегда приносят одну только беду, – сказал Шатун. – Не раз бывало, что они спасали людей. Правда, никто из спасенных не был потом этому рад.

– Странная тварь…

– Говорят, на всем свете их всего несколько дюжин. Прорицатели знают всех их по именам. Они появились здесь раньше людей, раньше всего живого. Наверное, они бессмертные. Бывает, что кто-то из них начинает стариться – облезает, плохо видит, теряет силу. Тогда этот Феникс исчезает на какой-то срок, а появляется уже помолодевшим.

– Может, это не он появляется, а его сынок?

– Нет, в том-то и дело, что именно он. Прорицатели в этом уверены. Да и откуда у них могут быть дети? Каждый Феникс сам по себе. Никто никогда не видел даже двух штук вместе.

– А косокрылы им случайно не родственники? – поинтересовался Яган. – Уж больно дружно они в Прорве живут.

– Разве набитое соломой чучело – родственник человеку? Возможно, когда-то Фениксы и сотворили косокрылов. Ходят такие слухи. Да только никто не знает, для какой надобности. Может, и сами Фениксы про то давно забыли.

– Сотворить можно вещь, – с сомнением сказал Яган. – А разве возможно сотворить живую тварь?

– Нам невозможно. А для Феникса возможно. Он из тебя может и жабу сделать, и кротодава.

Наш столь интересный разговор прервал Головастик.

– Куда теперь? – спросил он, спустившись. – Вперед или назад?

– А ты бы сам куда пошел?

– Вниз.

– Вниз? – удивился Яган. – В Прорву, что ли?

– Нет, в антиподные леса. Разве никто из вас там не бывал?

Выяснилось, что Яган не бывал и бывать не собирается. Шатун слыхать про такое слыхал, но бывать не бывал. Я не слыхал, не бывал, и даже мысль о такой возможности не приходила мне в голову.

Головастик горячо заверил нас, что ничего сложного в этом нет, способ проверенный. Главное – не торопиться, не трусить и слушаться его советов. А навык скоро придет. Если антиподный лес здесь густой, то и сложностей особых не будет. Ползи себе, как блоха в волосах, не забывай только за ветви цепляться да смотри, куда ноги ставишь. Ну а если вдруг лес редкий, что бывает нечасто, придется попрыгать, но тут уж понадобятся страховочные веревки. Впрочем, тот, кто считает антиподные леса большим злом, чем допрос с пристрастием и последующую казнь, может остаться, силой его вниз никто не потянет. Сам он лично идет.

– Я тоже, – сообщил Шатун.

– Согласен, – вздохнул я. – Деваться-то все равно больше некуда.

– Лучше бы я в колодке остался, – вырвалось у Ягана. – Рубил бы себе потихонечку ветвяк. И выспаться успеешь, и пожрать дадут. А тут каждый день что-то новое. Я за всю жизнь столько страху не натерпелся, как за последние десять дней.

Что верно, то верно, подумал я. Мне все эти приключения тоже во где! Хорошо мериться силами с судьбой где-то раз в году, устав от рутины и обыденности, но, когда вся твоя жизнь превращается в цепь жутких происшествий, это уже слишком.

– Оставайся, – посоветовал Ягану Головастик. – Дождешься служивых. Привет им передавай. О том, в какую сторону мы подались, расскажешь.

– Нет, нет, я о вас и слова не скажу.

– Скажешь, еще как скажешь, – усмехнулся Шатун. – Сначала тебя подвесят за ноги, потом за волосы, а напоследок – за ребро. И пока ты будешь болтаться так, на тебе испробуют все допросные орудия.

– Уж этого не миновать, – подтвердил Головастик. – Имеется там набор специальных клиньев. Всех размеров. сперва их забивают тебе в ноздри и уши, потом во все остальные отверстия в теле. А уж напоследок в глотку.

– Ладно. – Яган осторожно потрогал свое ухо. – Пошли. Была не была. Я уже и как косокрыл в Прорве летал, и как кротодав в ходах рыскал, остается уподобиться шестирукому.

Сойдя с дороги, мы прямиком через плантации двинулись к ближайшему леску, отмечавшему границу между центральной, наиболее пологой и потому удобной для растениеводства частью ветвяка и крутым склоном, обрывавшимся в Прорву.

Путешествие в антиподных лесах трудно и опасно, но еще труднее и опаснее спуск в этот перевернутый вверх тормашками мир, где небо и твердь поменялись местами, где листья проливают дождь на облака, а корни растений располагаются там, где положено быть макушке. К счастью, местная флора не ориентируется на солнце. Главный источник ее питания не фотосинтез, а живые соки занебника. Поэтому и растет она как придется, то есть чаще всего перпендикулярно поверхности ветвяка. Чем ближе к Прорве, тем больше угол наклона деревьев. Постепенно их стволы принимают горизонтальное положение, затем угол становится уже отрицательным и верхушки все больше склоняются вниз, к далекой, невидимой отсюда поверхности земли. Пользуясь этим обстоятельством (а также своей собственной смелостью и ловкостью), ветвяк можно обойти по окружности, было бы только желание. Наша задача выглядела попроще – пройти антиподными лесами несколько тысяч метров, чтобы оказаться в конце концов далеко за спинами заградительной цепи.

Слова Головастика сбывались: нам действительно пришлось уподобиться блохам, копошащимся в густой и буйной зеленой шевелюре. Жаль только, что мы не обладали ни цепкостью, ни врожденной сноровкой этих малопочтенных паразитов. Сначала, хватаясь за все, что придется, мы прыгали со ствола на ствол, все ниже и ниже, а потом, когда серая пустота уже разверзлась под нашими ногами, двинулись вперед по переплетению ветвей. Выглядело это так: Головастик высматривал самый крепкий из направленных в нужном направлении суков, долго и тщательно проверял его на прочность, после чего, придерживаясь за лианы, в изобилии свисавшие вокруг, перебирался на такой же сук соседнего дерева. За ним по очереди следовали мы. Короткий отдых и снова рывок на десять-пятнадцать шагов. Иногда прямой дороги не было и приходилось искать обходные пути. Таким образом, за час мы преодолевали около сотни метров. Раньше во всех наших предприятиях, кроме разве что попоек и горлодрания, я обычно делил с Головастиком последние места. Теперь же самым слабым в четверке оказался я. От постоянного напряжения немели руки, тряслись ноги, кружилась голова.

Неужели это когда-нибудь кончится, в отчаянии думал я, глядя на проплывавшие внизу смутные тени косокрылов. Сейчас, кажется, меня устроил бы любой конец. Мгновенная смерть представлялась избавлением от бесконечной муки.

Время от времени Головастик напоминал, чтобы мы повнимательнее присматривались к лианам. Среди них есть и такие, которые выделяют чрезвычайно липкий сок. Самые опасные хищники антиподных лесов, шестирукие нередко используют их как ловчие сети. И действительно, несколько раз я замечал, что обычная с виду лиана облеплена всякой дохлой и полудохлой живностью, обычно довольно крупной.

Уже в сумерках, когда каждый неосторожный шаг мог обернуться суицидальным актом, Головастик подал команду остановиться.

– Выбирайте себе место поудобнее, – сказал он, усевшись верхом на толстой ветви, спиной к древесному стволу. – Только обязательно привяжитесь. Шатун, отрежь каждому по куску лианы. Вот только, боюсь, долго спать не придется. После полуночи может выпасть жгучая роса. Сейчас, правда, она уже не такая обильная, как в середине Мочила. Хоть и не вредно, но неприятно.

Хорошо, что спать придется не на пустой желудок. На всем нашем пути не ощущалось недостатка в дарах природы, тем более что дикорастущие фрукты на Вершени превосходили культурные как размерами, так и вкусом.

Обильная еда несколько приободрила меня, свежий ветер прочистил головушку, а с потом вышли остатки той гадости, которой я так неосмотрительно накачался накануне. Несмотря на усталость, чувствовал себя я довольно прилично.

– Служивые, верно, обыскались нас, – сказал Головастик.

– Должно быть, совсем с ног сбились, – согласился Яган. – Полусотенному за наш побег большие неприятности грозят. Тут хочешь не хочешь, а каждый куст обшаришь.

– А не догадаются они, что мы здесь? – спросил я.

– Догадаться, может, и догадаются, да спуститься не посмеют. Особенно ночью. Попробуй отыщи нас в такой чащобе.

– Ну а если, предположим, они нас наверху будут ждать? Выставят по всему ветвяку оцепление дней на десять.

– Значит, нам придется здесь одиннадцать дней просидеть.

– Откуда же мы про это будем знать?

– А это уж как повезет, – зевнул Головастик. – Кто кого перетерпит. Но чем позже мы отсюда уйдем, тем лучше.

– Слушайте. – Я оглянулся по сторонам. – Да ведь здесь жить можно. Проложить подвесные дороги. Вместо хижин пещеры в дереве вырубить. Еды хватает. Растения тут куда урожайнее, чем наверху. Многих я раньше даже не встречал. Роса, правда, хлопот прибавит, но и это не страшно. Может, вы шестируких боитесь?

– Еще чего! – фыркнул Яган. – Шестируких! Если понадобится, мы их быстро изведем. Просто ни к чему это. На Вершени свободного места вдоволь. Сколько ветвяков пустует. Война ведь идет. Людей и так не хватает.

– Когда вы с нами воюете, это понятно, – вступил в разговор Шатун. – Мы Настоящего Языка не знаем, Письмена не чтим, живем как привыкли, а не так, как вам хочется. А между собой вы чего не поделили? Один день с нами бьетесь, другой – с соседями.

– Если ты Письмена не чтишь, то и не поймешь ничего. Как я тебе это объясню, дикарю?

– Зато на Вершени их все народы чтят. А как сойдетесь где-нибудь на порубежном ветвяке, то в Прорву, как из дырявого мешка, сыплетесь.

– В Письменах каждое слово значение имеет. Великое значение! Ничего мудрее их нет на свете. У нас Письмена настоящие. А у других ненастоящие. Хотя, бывает, одинаковые слова и попадаются. Но толкуют их Отступники совсем иначе.

– Ну и что из того?

– Что из того? – Яган готов был взорваться. – Это, по-твоему, что такое? – Он протянул вперед руку.

– Рука.

– А я скажу, что не рука это, а нога. Прав я буду или нет?

– Да говори, что хочешь. Народ из-за этого зачем губить?

– Один раз можно стерпеть! Ну два! Но не двести двадцать два. Если они наши Письмена настоящими не признают, выходит, мы лжецы?

– А вы возьмите да признайте их Письмена. Вот и помиритесь.

– Подделку признать! – чуть не взвыл Яган. – Мой дед за это жизнь положил, отец калекой стал, а я признаю! Как только язык у тебя поворачивается такое говорить! Пожалеешь ты когда-нибудь о своих словах, ох пожалеешь!

– Ладно, не ори на всю Прорву! – оборвал его Шатун. – Всех зверей, наверное, распугал. Спи. А кто из нас о чем пожалеет, время покажет.

– Я замечаю, мы перенимаем друг у друга вредные привычки, – рассудительно сказал Головастик. – Шатун стал разговорчив, как Яган, а Яган – вспыльчив, как я. Успокойтесь, друзья. Не забывайте, что сегодня нас едва-едва не казнили. Но мы живы, и это уже приятно.

Сон, конечно, штука хорошая, но попробуй засни спокойно, если тебя в любой момент могут окатить чем-нибудь похуже кипятка. Промучившись в ожидании неприятностей первую половину ночи, я задремал только после того, как в листве зашуршали мелкие зверюшки. Их появление означало, что жгучей росы сегодня можно не опасаться. Хотя наверху не было заметно никаких сезонных изменений, антиподные леса уже перерождались в преддверии приближающегося Сухотья.

Разбудил меня жуткий, пронзительный вопль – голос охотящегося куцелапа. Если бы не лиана, я наверняка не удержался бы на своем хлипком ложе. Впрочем, треск ломающихся веток и быстро удаляющийся человеческий вскрик означали, что кому-то повезло значительно меньше.

Шатун вновь испустил свой пугающий клич. Возможно, именно такими звуками некогда поднимали мертвых и разрушали стены.

– Нас окружают! – кричал он. – Трясите ветки! Трясите! Ни в коем случае не отвязывайтесь!

Как будто буря обрушилась на приютившие нас деревья. Еще не осознав до конца, что же это такое опять случилось, мы принялись изо всех сил трясти и раскачивать ветки – те, на которых сидели, и те, до которых могли дотянуться. Еще два или три тела, словно перезревшие плоды, сорвались в Прорву. В предрассветном сумраке я уже различал фигуры служивых, подбирающихся к нам со всех сторон. И хотя числом они значительно превосходили наш отряд, положение их было незавидное. Сражение в нависшей над бездной гуще антиподных лесов имеет свою логику, согласно которой положение защищающихся куда предпочтительнее положения нападающих. Мы надежно привязаны, а они вынуждены карабкаться по шатким веткам. Наши руки свободны, их – заняты поисками опоры. Да и бичи-самобои совершенно бесполезны в этом переплетении веток и лиан.

Первого служивого, подобравшегося к нам, Шатун без труда спихнул в пустоту, второго ткнул ножом, третий, не удержав равновесия, сорвался сам.

– Прочь, безумцы! – крикнул Головастик, прикрывавший нас с тыла. – Прочь, если жить хотите!

– Как бы не так! – подал голос полусотенный, державшийся, впрочем, от нас подальше. – Без вас нам не с руки возвращаться. Казнят. Драться будем до последнего, будьте уверены. Если не одолеем вас сразу, то и уйти не дадим. Сколько вы так продержитесь – день, два? А жратва кончится, что делать будете? Спать мы вам тоже не дадим. Измором возьмем.

– Это мы еще посмотрим, – огрызнулся Головастик.

– Посмотрим, – согласился полусотенный. – Если только гляделки ваши при вас останутся. Да ведь мы и договориться можем… По-хорошему.

– Ну-ну, интересно!

– Вы, трое, нам без нужды. Можете своей дорогой идти. А вот болотника отдайте. Сами свяжите и отдайте. В крайнем случае оглушите.

– Шатун, как тебе лучше? – прикинулся дурачком Головастик. – Связать или оглушить?

– Все едино, – отозвался Шатун.

– Договорились! – объявил Головастик полусотенному. – Иди сюда! Подержишь его, пока я вязать буду.

– Значит, добром не хотите… Тогда можете с жизнью прощаться. Вперед, братцы! Всем отличившимся по бадье браги!

Повинуясь приказу (правда, не весьма охотно), служивые сунулись в новую атаку, которая сошла на нет уже через несколько минут, когда выяснилось, что по крайней мере двоим из них уже никогда в жизни не придется побаловаться брагой. Урон, нанесенный нам, ограничивался подбитым глазом Ягана и моим вывихнутым мизинцем.

– Что же вы, подлецы, делаете! – плаксивым голосом сказал полусотенный, видя позор своего войска. – Из-за какого-то паршивого болотника своих братьев убиваете!

– Вчера утром ты нас своими братьями почему-то не считал.

– Подумайте хорошенько! Зачем нам из-за чужака ссориться! Я вам за него целую деревню отдам. Можете хоть три дня ее грабить! Ну, договорились?

– Надоел ты, заткнись!

– Ну хорошо же! Попомните вы меня, – прошипел полусотенный и действительно заткнулся, скрывшись в листве.

Отступили и его подчиненные, хотя их близкое присутствие ощущалось по треску ветвей и шороху листьев. На военном языке это называется перегруппировкой сил. Нам явно готовили какой-то подвох.

– Теперь надо ждать атаки сверху или снизу, – предположил Головастик.

– Снизу они не сунутся. Там ветки тоньше, – сказал Шатун. – А сверху навалятся. Видишь, уже кора сыплется.

Однако время шло, а нападение откладывалось. Служивые лазали над нашими головами, таскали туда-сюда что-то, перекликались между собой и теми, кто остался в карауле. Их целеустремленная, упорная деятельность начала не на шутку тревожить меня. Похожее чувство испытываешь в стоматологическом кресле, когда врач перебирает десятки зловещего вида инструментов, а ты не знаешь, который из них он собирается вонзить в тебя – вон тот ножичек с серповидным лезвием или ту спицу с крючком.

– Может, попробуем прорваться? – предложил Головастик.

– Прямо под бичи служивых? – с сомнением сказал Шатун. – Они, наверное, только этого и ждут.

Верхушки деревьев шумели на ветру, а здесь, в лесной чащобе, воздух был горяч, духовит и неподвижен. Зудела мошкара, равномерно гукала какая-то тварь. Суета служивых постепенно угасала, голоса стихли, нас неудержимо клонило ко сну.

Густая прохладная струйка пролилась мне прямо на макушку – как будто кто-то кринку сметаны опрокинул. Только уж больно запах у этой сметаны странный – так в оранжереях пахнут орхидеи. Я машинально коснулся головы, и рука моя сразу прилипла к волосам. С великим трудом оторвав ее, я принялся разнимать склеившиеся пальцы. Белую и тягучую, как латекс, массу невозможно было ни оторвать, ни соскоблить.

– Паучья кровь! – первым догадался Головастик. Точно таким же тоном, наверное, он возвестил бы о появлении косокрыла или шестирукого.

Ужас случившегося еще не дошел до меня, и, глянув на Головастика, я едва не рассмеялся: больше всего сейчас он напоминал ромовую бабу, облитую сливочным кремом.

– Прикрывайтесь хоть чем-нибудь! – приказал Шатун. – Ломайте ветки, отдирайте кору!

Однако было уже поздно. Паучья кровь – млечный сок лианы-тенетника – уже обильно пометила каждого из нас. Еще чуть ли не ведро этой пахучей гадости обрушилось на меня. Глянув вверх, в прогалину между листвой, я увидел двух служивых, перекручивавших, как жгут мокрого белья, толстый стебель тенетника. Уже невозможно было разнять ладони и оторвать спину от древесного ствола. Ресницы слиплись, уши заложило, рот был словно забит крутым кисло-сладким тестом. Не в лучшем положении находились и мои товарищи. В одну минуту дерево превратилось в огромную липучку, а мы – в беспомощно бьющихся на ней мух.

Все, подумал я. На этот раз на самом деле все. Не представляю даже, что нас может спасти.

И действительно, мы были побеждены, обречены на неподвижность, распяты без гвоздей и веревок. Но что, спрашивается, выиграли эти служивые? Ведь им позарез нужно вещественное доказательство победы – Шатун, если не живой, то хотя бы мертвый. Но приблизиться к нам, не рискуя жизнью, по-прежнему невозможно. Раньше этому препятствовали мы сами, а теперь – покрывающая все вокруг паучья кровь. Только шестирукие не боятся ее. Любого сунувшегося сюда служивого ожидает участь неосторожной щуки, решившей полакомиться попавшим в сеть карасем. Впрочем, нам от этого не легче.

Однако я снова не оценил степень сообразительности полусотенного. Оставив часть служивых для охраны (дабы мелкие лесные падальщики преждевременно не попортили наш товарный вид), он повел остальных на заставу. Замысел его был прост и отталкивался от известной истины о Магомете и несговорчивой горе. Уж если нас нельзя доставить на допрос, придется следователя доставить к нам. Пусть без помех исполнит свой долг.

Напоследок полусотенный не преминул попрекнуть нас за глупость и пообещал вскорости вернуться: «А уж тогда, братцы, скучать вам не придется!»

Сон обуреваемого тоской и страхом пленника совсем не то, что сон уверенного в своей безопасности победителя, и поэтому в отличие от служивых я стал свидетелем того, как из серого рассветного тумана бесшумно возникли три плоские длинные тени. В неверном мутном свете едва нарождающегося дня трудно было оценить истинные размеры пришельцев, но стремительная, жутковато точная грация движений не оставляла сомнений, что это хищники.

Убийство было их стихией. Они убивали небрежно, как бы мимоходом – легким ударом лапы раскалывали черепа, откусывали головы, разрывали тела. Не прошло и десяти минут, как все, что осталось от служивых, было нанизано на острые сучья. Впрок, так сказать. Двух уцелевших, предварительно изваляв в липком соке, швырнули в нашу кучу. Шестирукие были предусмотрительны – теперь, кроме свежего мяса, у них имелся еще и солидный запас живых консервов. Более того, их беспокоила даже степень нашей упитанности.

Толстым, как кукурузный початок, пальцем шестирукий очистил мой рот от застывшей паучьей крови (не знаю, как при этом уцелели зубы) и, болтаясь на одной лапе, тремя остальными поочередно принялся запихивать в него сочные плоды дынного дерева. Я даже не мог крикнуть – ужас парализовал мои голосовые связки. От шестирукого несло невыносимым смрадом. В складках кожи на голом животе копошились насекомые. Мешками болтались сморщенные пустые груди. Но страшнее всего было лицо: черное, расплющенное, с почти человеческими, но невероятно гипертрофированными чертами. Между верхними и нижними конечностями расположилась еще и пара могучих ластов, издали действительно похожих на руки. С их помощью эти звери, как самки, так и самцы, удерживают своих детенышей, еще не набравших силенок. Захват этих ластов, как говорят, может расплющить кротодава.

Нажравшись до отвала и силком накормив нас, шестирукие ушли, чтобы после полудня явиться впятером. Искалеченные трупы служивых уже почернели, вокруг них вились мухи, но это не только не охладило, а, наоборот, разожгло аппетит хищников. Они буквально слюнки пускали. При таком количестве едоков и при таком их усердии наша очередь должна была наступить денька через два-три, не позже. Если, конечно, к тому времени не вернется полусотенный со своей камарильей. Интересно, кому мы все же достанемся – людоедам двуногим или людоедам шестируким?

– Давайте подумаем сообща, как нам быть, – предложил Головастик некоторое время спустя.

– Прежде всего надо бы прикинуть, на что мы вообще способны сейчас, – сказал Шатун.

Вскоре выяснилось, что все мы можем говорить и слушать. Шатун мог двигать левой рукой и левой ногой, Головастик только руками, мы с Яганом умудрились приклеиться к дереву всеми конечностями сразу. Беспрерывные попытки освободиться обессилили всех нас, и решено было на время их прекратить. Еще у нас имелся нож. Им можно было, во-первых, зарезаться (предложение единогласно отвергнуто); во-вторых, выколоть глаза шестирукому, когда он сунется к нам в следующий раз (предложение принято тремя голосами при одном воздержавшемся). Неясным оставалось – отпугнет это хищника или, наоборот, разъярит. Головастик, наиболее авторитетный знаток антиподных лесов, рассказал все, что знал о шестируких. Зверь этот хоть и чрезвычайно опасен, но вполне уязвим. В редкой хижине не найдешь его шкуры. Открытых схваток с людьми он избегает, предпочитая нападать на сонных или ослабевших. Охотятся шестирукие только там, где произрастает лиана-тенетник. Более того, ходят слухи, что эту лиану они разводят специально. Шестирукие умнее всех остальных зверей, вроде бы даже говорить умеют. Были случаи, когда одни шестирукие спасали людей от других шестируких. В их стаях нередко воспитываются человеческие детеныши. В недрах занебников у них устроены целые города, где живут беременные самки, малыши и хранятся запасы вяленого мяса на время Сухотья. Шестирукие плодовиты и живучи. Если бы не кротодавы, не люди да не косокрылы, они, вполне возможно, давно заселили бы Вершень.

Да, милые создания, подумал я и содрогнулся, вспомнив желтые, глубоко упрятанные под надбровными дугами глаза.

Шестирукие всегда передвигаются бесшумно. Людей же выдают треск веток и шорох раздвигаемой листвы. Поэтому мы заранее знали, кто именно к нам приближается.

Как я и ожидал, первым шествовал полусотенный. Хотя, судя по всему, встреча с нами на этот раз не доставила ему никакого удовольствия. Выглядел он скорбным и изрядно помятым. Эту минорную картину прекрасно дополняла веревочная удавка на его шее, свободный конец которой сжимал в руке – кто бы вы подумали? – наш давний знакомец Змеиный Хвост. Следом двигался слепой Прорицатель (вот уж не ожидал от старика такой прыти!). А дальше цепочкой пробирались мрачные косматые головорезы – все с ножами на груди и мешками за спиной.

Полусотенный, до этого исправно служивший проводником, сразу стал не нужен. Я даже не успел заметить, что произошло, как он, рассекая листву, уже летел в Прорву.

Никто не произнес ни единого слова, только Шатун и Змеиный Хвост обменялись взглядами – словно два ножа скрестились, высекая искры. Затем Змеиный Хвост кончиком ветки тронул лужу липкого сока (ветка так и осталась торчать в ней) и зашептал на ухо старику. Тот кивнул, шепнул что-то в ответ, и весь отряд, развернувшись, быстро удалился. Куда? Зачем?

– Ну и дела! – только и сказал Головастик. – Вот не думал, что еще раз встречусь с твоими земляками.

– Они все время шли вслед за нами, – внес ясность Шатун. – Думаете, кто тогда взбудоражил кротодавов? И разбойников они перебили, тех, что разминулись с нами. На ветвяке они отстали, зато уж в антиподных лесах наверстали упущенное.

– Что они хотят? – спросил я. – Отомстить?

– Вряд ли. Тогда они просто убили бы нас. Возможностей у них хватало. Но с ними пришел Всевидящий Отче. Я даже не припомню случая, чтобы Прорицатели покидали Иззыбье. Что его сюда погнало? Не могу представить.

– Они еще вернутся?

– Разумеется. Когда найдут способ освободить нас от паучьей крови. Всевидящий Отче знает то, чего никогда не узнаем мы. Он умеет пользоваться чужим умом и чужим знанием. Только этот ум и знания не человеческие.

– А чьи же?

– Откуда мне знать. Я не Прорицатель и никогда им не стану. Я не так устроен. Ты часто задаешь странные вопросы. Тебе ли не знать на них ответ. Ведь ты тоже не человек. – Он в упор посмотрел на меня.

– Я человек… только не такой, как вы, – пробормотал я, смущенный его прозорливостью.

– Вот и я про это. А за кем именно пришли болотники, скоро станет известно.

– Думаешь, за мной?

– Может быть. Вспомни Феникса. Ведь он заклевал бы нас, если бы не ты. Тебя он не посмел тронуть. Он отступил. Про такое мне еще не приходилось слышать. Только Незримые имеют силу, равную силе Фениксов.

Странно все это, подумал я. Незримые… Фениксы… Ну, допустим, Незримых можно отнести к сказочным существам типа леших или трелей. Но ведь Феникса я видел собственными глазами. Его можно было бы принять за птицу, если бы только я не знал, что никаких птиц в этом мире нет. Косокрыл не птица, это скорее зверь, огромная летучая мышь. Можно без труда проследить его морфологическое сходство с многими другими существами, населяющими Вершень. А Фениксы не похожи ни на кого. Это существа без родни. Может быть, они реликты давно прошедших времен? Откуда тогда у них такая власть над всеми другими существами, в том числе и разумными? Может, Фениксы такие же чужаки здесь, как и я… Да, что-то уж очень много получается чужаков. Не мир, а проходной двор какой-то.

Размышления мои были прерваны приходом болотников. Было их сейчас заметно меньше, зато те, кто уцелел, гнали перед собой живого шестирукого. Каждое движение зверя ограничивали веревки, привязанные ко всем его конечностям. Стоило ему сделать хоть один опрометчивый шаг, как болотники дружно натягивали путы, лишая пленника опоры. Был этот шестирукий не из самых крупных. Левую переднюю лапу, перебитую в плече, он поджимал под грудь. По черной его морде слезы проложили две мокрые дорожки. Время от времени зверь тяжело, со всхлипом вздыхал, и это были первые звуки, которые я слышал от шестируких (за исключением чавканья во время трапезы).

Шестирукого тащили к нам, тащили медленно и упорно, как муравьи тащат дохлую гусеницу, тащили до тех пор, пока он не уперся мордой в брюхо Ягана. Всевидящий Отче наклонился над зверем и что-то приказал ему на непонятном языке, но тот даже не шевельнулся. Змеиный Хвост несколько раз пырнул шестирукого ножом – тот же результат. Принесли горящий факел и сунули зверю под брюхо. Он протяжно застонал и только тогда занялся тем, к чему его так настойчиво принуждали, – принялся лизать сок тенетника, толстым слоем покрывавший наши тела. Успевшая потемнеть от облепивших ее мошек, неуничтожимая и несмываемая, бесконечно тягучая масса таяла на языке шестирукого, как сливочное мороженое. Не стану описывать свои ощущения, когда шершавый, как акулья кожа, горячий и быстрый язык коснулся моего лица. Случалось раньше, что меня лизали собаки, а один раз даже корова, но дьявол во плоти, дьявол свирепый и кровожадный, пахнущий всеми зловониями ада, – никогда! Так, не торопясь, по очереди шестирукий обработал каждого из нас. Тому, кто уже освобождался от паучьей крови, болотники набрасывали на шею веревочную петлю и отводили в сторону.

Исключение было сделано только для меня – Всевидящий Отче позаботился об этом.

– Смертен ли ты, Нездешний? – неожиданно спросил он после долгого молчания.

– Да, – поколебавшись немного, ответил я.

– Смертен только здесь или везде?

– Думаю, что везде. – Я не улавливал пока, к чему клонит старик.

– Один раз мы уже похоронили тебя, но ты сумел вырваться из могилы. Ты избежал смерти от воды и огня. Посланный в погоню Феникс не тронул тебя. Ты счастливо избежал многочисленных опасностей Вершени. Не сомневаюсь, что шестирукие не причинили бы тебе вреда. Как же справиться с тобой?

– Зачем это нужно? Разве я причинил вам вред? Разве я убил или обидел кого-нибудь? Я не демон и не злой дух! Я обыкновенный человек.

– У человека сердце здесь. – Он ткнул пальцем в правую половину своей груди. – А у тебя где?

Действительно, как я это раньше не заметил: куриные, обтянутые иссохшей кожей ребра старика подрагивали с правой стороны.

– Разве у человека бывают железные зубы? – продолжал Всевидящий Отче.

Насчет зубов он, безусловно, прав. На самом деле во рту у меня имеелись сразу четыре металлические коронки. Но как он сумел их рассмотреть?

– Человек не может лгать, приняв судное зелье. Человек не может противиться Фениксам! Так кто же ты такой?

– Вы вряд ли поймете мои объяснения. – Отпираться дальше не имело смысла. – Повторяю, я не дьявол и не бог. Я человек, но немного другой, чем вы. Не по своей воле я оказался здесь. Я сбился с пути. Сейчас ищу обратную дорогу. Зла я вам не причиню. Даже если бы и захотел.

– Ты причинишь нам зло! – сказал Всевидящий так убежденно, что даже я ему поверил. – Ты сам есть воплощенное зло. В ином обличье ты уже являлся в этот мир. Не хочется вспоминать, что из этого вышло. Второе твое пришествие предсказано давно. Ты пробудишь новые беды и заставишь народы умыться кровью. Слова твои – сладкий обман, а мысли – черное лукавство. Чтобы жили наши внуки, чтобы покой вернулся на Вершень и Иззыбье, мы умертвим тебя. Испробуем все: железо, петлю, огонь, собственные зубы, – пока не найдем то, чего ты боишься. Нет неуязвимых существ. Даже Незримые погибнут в свой срок. Тело твое мы уничтожим, дабы ни одна частица его не оскверняла воздух и землю. Не пытайся бежать, вокруг мои люди, а в Прорве тебя караулит могучий Феникс. Ты умрешь, чего бы это нам ни стоило.

– Зачем же тогда нужно было освобождать меня? Прирезали бы без долгих разговоров, и все!

– В твоих словах слышна насмешка. Ведь ты прекрасно знаешь, что на все потомство того, кто тебя убьет, ляжет вечное проклятие. Так говорится в предсказании. Не всякий решится на такое. Но среди нас есть пришлый человек, без роду и племени, который в благодарность за гостеприимство болотников согласен принять на себя вечный грех. Где Вуквур Немой? Приведите его сюда!

– Нету Вуквура, – вздохнул Змеиный Хвост. – Не уберегли… Неловкий он какой-то оказался… Ступил на сломанную ветку. Только его и видели.

– Тогда ты заменишь его!

– Прикажи мне сейчас умереть – и я, не задумываясь, располосую себе горло. Но обрекать на страдания и муки всех своих детей и внуков, всех братьев и племянников я не могу. И ты прекрасно понимаешь это, Всевидящий.

Все болотники вокруг одобрительно загудели. На лице старика впервые отобразилась тень смятения. Но он быстро овладел собой и принял новое решение.

– Вы, двое чужаков, уже однажды приговоренные к смерти, – обратился он к Ягану и Головастику. – Если вы хотите спасти свои ничтожные жизни, убейте его!

– Как же я его убью! – рассудительно сказал Головастик. – Это же не слепой крот. Мужик он здоровый, легко не поддастся. К тому же он мой друг. Не нужна мне ваша милость. Уж если помирать, так вместе.

– А что скажет другой?

– Если ты, старик прав, – Яган искоса взглянул на меня, – то это именно тот, кого мы ожидаем на Вершени уже много лет. Он наш свет и наша надежда. Он предвестник новой эпохи. Кто из нас осмелится поднять на него руку?

– Он мертвец! Если с ним не смеют сразиться люди, с ним сразится Феникс. Все время он незримо присутствовал здесь. Фениксы редко вмешиваются в дела смертных, но как раз сейчас такой случай настал. Расступитесь и дайте место тому, кто видел рождение первых занебников, чья мудрость равна силе и кому открыты тайны времен.

Болотники поспешно отпрянули, словно боясь заразы, и расселись на ветвях вокруг нас – выше, ниже, справа, слева, за спиной. Не убежать, не спрятаться. Стало тихо-тихо, только шестирукий глухо вздыхал, зализывая раны. Мутные слезы не переставая катились из его глаз.

– Отпустите зверя, – сказал я деревянным голосом. – Зачем его мучить?

– Подумай лучше о себе. – Старик презрительно поджал губы. – Феникс выдолбит твой мозг и вырвет сердце, хоть оно и находится не там, где у людей.

– Как сражаться с Фениксом? – тихо спросил я у Шатуна.

– Не знаю… А как сражаться с молнией или бурей?

– В том мире, откуда я пришел, есть управа и на молнию, и на бурю.

– Ну, тогда тебе и Феникс не страшен. Жаль только, что ни когтей, ни клыков у тебя нет. Кулаком Феникса не убьешь.

– А твой нож?

– Его у меня отняли.

Не знаю, сколько у меня в запасе осталось времени – минута, две, час? Гамлетовский вопрос – сражаться или принять смерть? Но как сражаться с тем, о ком ничего толком не знаешь? Чтобы победить молнию, потребовались века, да и сейчас она собирает с человека обильную дань. Насчет бури я, конечно, перегнул. В борьбе с бурей у нас пока успехи чисто теоретические. Что я знаю о Фениксе? Да практически ничего. Если бы это была обыкновенная хищная птица, пусть и очень большая, я бы как-нибудь отбился, тем более здесь, в переплетении растений. Но сила Феникса не в клюве и не в когтях. Сила его в другом – в каком-то непонятном, жутком воздействии на человека. Наши тела для него – как воск. Я помню, что Феникс сделал с Шатуном. Но со мной его шутки тогда не прошли. Может, я действительно сделан из другого теста? Ну что ж, скоро это станет известно…

Листва вокруг затрепетала и посыпалась, словно на нее на самом деле обрушилась буря. Воздух как бы помутнел и сгустился – вихрь принес с собой холод и темноту. Со свистом раздвинулись ветви – и Феникс оказался прямо передо мной.

Он хорошо подготовился к этой встрече и сейчас в упор смотрел на меня огромными кровянистыми, совсем не птичьими, очень печальными глазами. Вид Феникс имел древний, но отнюдь не дряхлый. В то же время ясно ощущалось, что он бесконечно утомлен жизнью, скучным и бессмысленным прозябанием в этом чужом и немилом ему мире. Он был брат мне – такой же неприкаянный странник, случайный гость, так и не свыкшийся с законами чужбины… И вот именно от него я должен был сейчас принять смерть.

Во взгляде Феникса не было ненависти. Он просто знал обо мне нечто такое, чего не знал и я сам. Мое присутствие здесь могло сломать какой-то хрупкий баланс, нарушить неустойчивое равновесие, послужить тем безобидным с виду камешком, который инициирует лавину, несущую беду, печаль и разрушение всему живому. Феникс видел будущее, и это будущее было страшным. Он пытался изменить его, хотя и понимал, что такое вряд ли возможно. Моя душа была перед ним как на ладони. Он не желал мне зла, он признавал меня равным себе, он хотел, чтобы я сам понял все и сам сделал этот последний шаг… Жгучий, мучительный восторг овладел мной – краткий сладостный экстаз, который испытывают только эпилептики за секунду до начала припадка, за миг до мрака, распада, бездны…

Зажмурившись и застонав, я шагнул навстречу смерти…

Крики и толчки привели меня в чувство. Шатун и Головастик держали меня за руки, а поперек груди обнимал Яган. Феникс пребывал в той же позе, так же устало помаргивали его мудрые, безжалостные, почти мертвые глаза, но между нами кто-то стоял. Голова моя, как ни странно, была удивительно ясной, но я никак не мог взять в толк, что же это такое на самом деле: бестелесный призрак, мое бредовое видение, отражение чего-то ирреального, странным образом запечатлевшегося в пустоте, или живое существо из плоти и крови. Неестественно узкий и высокий, весь какой-то скособоченный, силуэт казался плоским, двухмерным, словно вырезанным из картона. Временами он бледнел, и сквозь него, как сквозь туман, проступали очертания людей и деревьев. Затем волны густого, насыщенного цвета пробегали по этому телу с ног до головы, то наполняя его ртутным блеском, то обволакивая почти фиолетовым мраком.

– Незримый! – прошептал Головастик. – Незримый спас тебя!

Змеиный Хвост схватился за клинок, и его примеру последовали еще несколько болотников. Однако все они тут же выронили оружие и скорчились, словно осыпаемые градом невидимых ударов. Силуэт мгновенно переместился метров на тридцать в сторону, замер в пустоте, задрожал, исчез – и вновь возник на прежнем месте, между мной и Фениксом, но уже расплющенный, укороченный, переливающийся всеми оттенками синего и голубого цветов. Страх поразил не только видавших виды болотников, но и шестирукого. Лишь двое оставались невозмутимыми – Всевидящий Отче и Феникс.

Где-то в стороне раздался монотонный, почти немодулированный гул – так гудит рой пчел или мощный трансформатор. Помимо воли я вздрогнул.

– Это голос Незримого, – все так же шепотом объяснил мне Головастик.

– Нездешний, к тебе обращается тот, кого на Вершени зовут Незримым. Он просит, чтобы я говорил с тобой его словами, – сказал старик устало. – Ему многое о тебе известно. Он уверен в твоих добрых намерениях. Народ Вершени не знает своего пути. Он на краю гибели. Ты можешь его спасти. Или же погубить окончательно. Иди и выполни свое предназначение. Ты понял?

– Понял, – ответил я машинально, хотя, если честно сказать, не понял абсолютно ничего.

– Я передал тебе слова Незримого. А теперь выслушай мои. Могущество Незримых велико, но они ничего не смыслят в нашей жизни. Боюсь, как бы им не пришлось пожалеть о содеянном. Наступают смутные годы. Фениксы покидают наш мир. Но они вернутся после того, как напьются силы из чаши Времени. Мы еще сразимся. Мир содрогнется от новых бедствий, и тогда Незримые, возможно, ужаснутся своим поступкам. Еще неизвестно, на чьей стороне они окажутся в конце концов. Хотел бы я, чтобы эти пророчества не сбылись, но, видимо, нам ничего уже не изменить.

Наступило молчание, какое бывает возле постели умирающего, когда все способы спасения исчерпаны, а на слезы и причитания уже не хватает сил. Первым исчез шестирукий, о котором все забыли. Глаза Феникса подернулись мутными бельмами, и он, сложив крылья, рухнул вниз. Тронулись в обратный путь болотники. Силуэт Незримого потускнел, затрепетал, исчез, снова появился и, словно влекомое ветром облако, поплыл сквозь стволы и кроны перевернутых деревьев.

Лишь мы вчетвером, измотанные и опустошенные, не двигались с места. На душе было пусто и тяжело, словно только что действительно умер близкий мне человек или рухнула светлая надежда. Впереди меня ждал долгий и трудный путь, а в его конце – и я был совершенно в этом уверен – не отдых и покой, а новые бедствия, новые страдания, новые витки зла…

К концу дня мы выбрались из антиподных лесов, в сумерках отыскали ровнягу и шагали по ней всю ночь, стараясь подальше уйти от этих мест. Некоторое время деревья, растущие верхушками вверх, казались мне какой-то нелепицей, как, впрочем, и отсутствие пустоты под ногами. Ночные добытчики в темноте принимали нас за своих и даже предупреждали о местонахождении ближайших постов. Вынужденные действовать по принципу «грабь награбленное», мы несколько раз довольно плотно перекусили. Дневка, проведенная в тихом и укромном месте, окончательно восстановила утраченные силы.

Везение не оставляло нас и на следующие сутки. Без всяких происшествий мы миновали три заставы подряд (гарнизон первой был вповалку пьян, гарнизон второй накануне вырезали разбойники, гарнизон третьей разбежался, прослышав о печальной судьбе сослуживцев) и по короткому крутопутью, частично вырубленному в древесине, частично составленному из подвесных мостов и веревочных лестниц, перебрались на соседний занебник.

От встречных бродяг мы узнали все последние новости: война в Заморочье уже заканчивается, зато война в Качановке должна вот-вот начаться, ветвяки на границах рубят повсеместно, но ни один еще не рухнул, поэтому велика потребность в колодниках; вышел новый указ о кормильцах: впредь каждая их семья обязана иметь по крайней мере семь детей, из них не менее пяти мужского пола; урожай удался неплохой, но его до следующего года не хватит, потому что служивым велено срочно создать трехлетний запас продовольствия; запас этот, конечно, сгноят и разворуют, но приказ есть приказ, против власти не попрешь; в Сычужье бадью браги отдают почти задаром – за мешок орехов или дюжину дынь; кто-то видел, как все Фениксы подались в дальние края, а это вроде хорошая примета; пару дней назад отряд болотников перебил в антиподных лесах чуть ли не сотню служивых, охотившихся там не то за шпионами, не то за шестирукими; где сейчас Ставка, никто толком не знает, скорее всего там, где самый богатый урожай, пока все не сожрут, с места не тронутся…

Все это время Яган трогательно заботился обо мне, хотя это и не было заботой друга и почитателя, примерно так рачительная хозяйка заботится о редкой и хрупкой вещи, с которой связывает какие-то свои планы на будущее: не то продать подороже, не то подарить с выгодой.

Чувствовалось, что у него есть ко мне какой-то важный разговор, но он не решается начать его – то ли свидетелей опасается, то ли слов нужных не находит, то ли еще что. Наконец в одну из ночей, когда Головастик и Шатун отправились на поиски провианта, Яган как бы невзначай спросил:

– Так, значит, это Тимофей тебя сюда послал?

В ответ я промычал нечто невразумительное, что с одинаковым успехом могло означать и «да» и «нет». Тимофеев в своей земной жизни я знал нескольких. Не буду скрывать, случалось, что кто-то из них посылал меня куда-нибудь. Но уж, во всяком случае, не сюда, смею вас заверить.

– Вот только не очень ты на него похож, – с легким сожалением продолжал Яган, очевидно, приняв мое мычание за «да».

– А ты сам его хорошо знал? – осторожно спросил я.

– Откуда? Я тогда еще совсем мальчонкой был. Но Друзья его, пока еще были живы, рассказывали.

Ага, подумал я. Уже горячо! Значит, у этого неизвестного мне Тимофея были Друзья. Скорее всего из местных. Апостолы, соратники, адепты, ученики – ловкие, сметливые ребята. Слово это стало нарицательным. Тимофея уже нет, а Друзья остались. Яган никогда не видел Тимофея, но тоже называл его Другом. До тех пор, пока не проштрафился. Теперь эту должность занимает кто-то другой. Надо проверить свои умозаключения.

– А кто у вас сейчас вместо Тимофея?

– Да разве может кто-то быть вместо Тимофея? – Яган даже слегка опешил. – Ты говори, да не заговаривайся!

– Прости, я не так выразился. Кто сейчас его местоблюститель? Кто указы издает, армией командует?

– Друзья.

– Все вместе? Или есть кто-то старший?

– Ну… – Он заколебался. – Это как когда. Вообще-то есть Лучший Друг. Но все это до поры до времени, пока не придет тот, кого обещал прислать Тимофей. – Яган внимательно посмотрел на меня.

– А как вы узнаете, что пришел именно он?

– Есть такой способ.

– Расскажи.

– Да если бы я знал, так давно бы сам Тимофеем стал. Никто здесь этого не знает. А тот, кто придет, должен знать. Или догадаться. Многие уже пробовали Тимофеем прикинуться, да ни у кого не вышло. А по указу – самозванцу казнь на месте. Так что уже давно никто не рискует.

Я на минуту задумался. Замысел Ягана был более или менее ясен, по крайней мере на первом этапе: меня пропихнуть в Тимофеи (диктаторы-протекторы-императоры) и на моем же горбу самому въехать в рай. Жаль только, что я совершенно лишен честолюбия. Всякая власть мне противопоказана, особенно власть абсолютная. Пыльное это дело, ненадежное. Не хочу я быть Тимофеем. Это с одной стороны. А с другой – каким еще способом я смогу проследить его путь, добраться до этих записей, если таковые имеются? Быть может, он нашел ту калитку, которая соединяет наши миры? Если я хочу вырваться отсюда, то мой единственный шанс – стать Тимофеем.

– А какая казнь, ты говорил, положена самозванцам? – спросил я весело.

– Лишение кожи. Очень медленное лишение кожи.

– Хочешь, чтобы я рискнул?

– Конечно. Я давно догадался, кто ты такой на самом деле.

– Если я стану Тимофеем, кем же тогда ты будешь?

– Лучшим Другом. Самым Лучшим Другом.

– А вдруг не подойдешь?

– Подойду. – Снисходительная уверенность звучала в его словах. – Что ты без меня делать будешь? Ты же про нас ничего не знаешь. Тебя первый встречный обманет. Тимофей, когда к нам пришел, тоже был как глупое дитя. Вслух это не произносят, но я от верных людей слышал. Он и говорить даже не умел. Не знал, где еду найти. Лакал все время. Это уже потом каждое его слово законом стало. Тебе еще учиться и учиться. А я на Вершени все знаю. Любой совет могу дать. Любое поручение выполню.

– Не буду тебя обманывать. Того Тимофея, о котором ты говорил, я никогда не видел. Но мы с ним одной крови. Я мало знаю о нем, но вы знаете еще меньше. Ладно, пусть меня подвергнут испытанию. Думаю, я его выдержу. Но до этого ты должен рассказать мне все, что знаешь сам.

– Я расскажу все!

– Что случилось с Тимофеем? Как закончилось его правление?

– Он ушел.

– Куда ушел? В Прорву или туда, откуда появился?

– Этого никто не знает точно. Сказал однажды, что уходит, и больше его не видели.

– Ни живым, ни мертвым?

– Ни живым, ни мертвым.

– Давно это было?

– Я же говорил. Очень давно. Я тогда мальчонкой был. Только-только грудь перестал сосать.

– Какое наследство он оставил?

– Письмена, само собой, и это… – Яган осторожно дотронулся до моего плаща.

Одежду, догадался я и продолжил допрос:

– Что такое Письмена?

– Ну… – Он опять задумался. – Письмена есть Письмена. Как тебе это объяснить…

– На что они похожи? Покажи хотя бы размер.

– Вот такой. – Руками он изобразил предмет не больше кирпича.

Значит, не газета, подумал я. Книга или тетрадь.

– Внутри там, наверное, белые листы со знаками?

– Много-много. Только листы скорее желтые, чем белые.

– О чем говорится в Письменах?

– Обо всем. Там есть советы для любого случая. Мудрость, содержащаяся в Письменах, беспредельна. Ни одно дело нельзя начать, не сверившись с Письменами… Только учти, у Отступников тоже есть свои Письмена. И внешне они очень похожи на истинные. Но на самом деле это подделка и гнусная ложь.

– Ладно, с Отступником мы после разберемся. Объясни лучше, как мне сейчас действовать. Идти в ближайший поселок и орать, что я Тимофей?

– Да ты что! За такое дело сразу могут голову оторвать. Сначала надо до Ставки добраться.

– А далеко она?

– Где Друзья, там и Ставка. А они на одном месте долго не сидят. Надо искать.

– Мы только два занебника прошли, а сколько всего перетерпели. Чудом живы остались. Сомневаюсь, что нам и дальше будет так везти.

– А я не сомневаюсь. И десяти дней не пройдет, как мы в Ставке окажемся.

По тону Ягана чувствовалось, что это не пустые слова. По крайней мере, сам он был абсолютно уверен в осуществлении своего замысла.

Одно только мне не нравилось: почему этот разговор должен был остаться тайной для Головастика и Шатуна?

Проснулись мы от мощного глухого гула, состоящего из топота тысяч ног, приглушенных человеческих голосов, скрипа волокуш и начальственных окриков. Сначала я решил, что это очередная партия кормильцев перебирается на новое место жительства. Однако кормильцы по ночам не ходят, тем более в таком количестве.

– Войско! – прошептал Головастик. – Ну и угораздило нас.

Действительно, это были служивые. Полк, а быть может, даже и не один. Куда их гонят в такое время? Что это – война, маневры, грандиозная облава? Кусты слева и справа от нас затрещали. Служивых было так много, что, не помещаясь на ровняге, они сплошной массой перли по всей ширине ветвяка. Чтобы не оказаться раздавленными, мы вскочили. Людская лавина подхватила нас, всосала и понесла дальше вместе с собой. Осталось надеяться, что в темноте никто не распознает в нас бывших колодников.

Так шли мы много часов, зарабатывая толчки и сами толкаясь в ответ, наступая кому-то на пятки и щедро получая по своим собственным. Шли неизвестно куда и неизвестно зачем. Зайцы, затесавшиеся в волчью стаю.

Ни один факел не горел над марширующими колоннами, и это уже говорило о многом.

Наконец впереди раздалась короткая команда, не менее дюжины луженых глоток мигом донесли ее от авангарда до арьергарда, и служивые стали как снопы валиться на истоптанный мох. Иные сразу засыпали, иные принимались шуршать в котомках, копаться в коробах, чавкать и булькать. Возникло несколько коротких потасовок, кто-то слезно просил вернуть сумку с сухарями, кто-то менял лепешки на брагу, кому-то прокусили ладонь, кто-то неосторожно помочился на соседа. Вконец обнаглевший Головастик исхитрился вырвать из чьих-то рук ком сушеного мяса, за что сидевший с ним рядом служивый получил из темноты по зубам. Спустя некоторое время вся армия уже почивала, оглашая окрестности храпом и сонным бормотанием. Человеческие тела сбились так плотно, как будто это были вовсе не люди, а стая перелетной саранчи. Едва кто-либо начинал ворочаться или – еще хуже – пытался встать, это вызывало бурную и весьма негативную реакцию окружающих. О побеге сейчас не могло быть и речи. Оставалось одно: положиться на волю случая и дожидаться рассвета.

Едва только забрезжило утро, как повсюду раздались новые команды. Служивые поднимались, зевали, чесались, затягивали мешки, разбирали волокуши, подвязывали на животах распущенные на ночь бичи. Никто пока не обращал на нас внимания, да и неудивительно – мы мало чем отличались от основной массы этих неумытых, лохматых оборванцев. Хватало тут и клейменых, а по крайней мере каждый пятый был безоружен. Я уже почти успокоился, когда к нам, расталкивая служивых, вразвалочку подошел добрый молодец, явно начальственного вида – тысяцкий, не меньше. Подошел и мрачно так на нас уставился. На нем было столько мышц, сала и волос, что невольно напрашивалось сравнение с медведем-гризли. (Боюсь только, что такое решение может смертельно обидеть всех медведей-гризли.)

– Кто такие? – рявкнул он, оскалив желтые клыки и не отводя тяжелого, пронизывающего взгляда. – Какой сотни? Кто командир?

– Мы отстали… А как сотника зовут, запамятовали… – начал было оправдываться Яган, но тут же был бесцеремонно оборван:

– Молчать! Все ясно. Дезертиры. Беглые колодники! – Он медленно обошел вокруг нас. – Да еще и государственные преступники! Попались, голубчики! Таких, как вы, положено на месте казнить.

– Мы искупим… – Яган выпучил глаза и стукнул себя кулаком в грудь. – Кровью искупим! Жизнью!

Неизвестно, чего было больше в его словах – притворства или истинного чувства. Скорее всего Яган каялся потому, что от него требовалось раскаяние, пусть даже формальное. Он, и сам прирожденный лицемер, сразу уловил, что человек-медведь не зря разводит эту бодягу. Хотел бы – мигом прикончил, мы бы даже пикнуть не успели.

– Это уж как полагается. – Тысяцкий (а это действительно был тысяцкий, только теперь я разглядел знаки различия на его трусах) впервые с начала разговора сморгнул. – Искупите, само собой. Некуда вам деться. И чтоб запомнили: за трусость – смерть, за неповиновение – мучительная смерть, за дезертирство – жуткая смерть. Ты, – он поднес внушительный кулак к носу Ягана, – будешь десятником. За всех отвечаешь собственной шкурой. Если что, с тебя первого спрошу!

Так наша четверка превратилась в десятку. Впрочем, как я скоро убедился, ничего странного в этом не было, и в других десятках нашего войска редко набиралось больше пяти-шести человек.

Войско катилось вперед, с каждым днем разрастаясь как снежный ком. Оно вбирало в себя всех, кто имел неосторожность оказаться на его пути: бродяг, разбойников, контрабандистов, гарнизоны мелких застав, всех без исключения кормильцев, в том числе стариков, подростков и калек. Гнали нас, как скот на убой, не заботясь ни о пище, ни об отдыхе. Многие служивые мучились поносом и рвотой, опухали, слабели, покрывались язвами, но по-настоящему мор еще не начался. Мы шли по своей территории, а за нами оставались разоренные поселки, опустошенные поля, загаженные дороги, изнасилованные бабы, трупы казненных дезертиров.

В середине пятого дня войско достигло рубежа, обозначенного неглубоким, недавно начатым рвом. Колодников нигде не было видно.

Или перебиты, или разбежались, подумал я.

На этой стороне, за отвалами свежей щепы, виднелись передовые отряды вражеского войска. Об их боевом настроении свидетельствовали венки из листьев папоротника.

Нам велено было отдыхать, готовиться к сражению и плести венки из белых мелких цветов, имевшихся здесь в изобилии. Венкам этим предназначалась в бою роль едва ли не единственного отличительного знака. А как, спрашивается, еще распознать в многотысячной свалке своих и чужих, если все они почти голые?

После полуночи, когда всем, кроме дозорных, было положено спать, в лагере началась какая-то подозрительная суета. К нам подползли два веселых, пахнущих брагой мужика – как ни странно, коробейники из вражеского войска. Один менял бичи (их у него на поясе имелось сразу пять штук) на еду, второй – еду на любое оружие. Узнав, что у нас нет ни того ни другого, коварный враг двинулся дальше. Следующий визитер – трезвый и лукавый краснобай – тоже оказался чужаком. За бадью каши и дюжину сладких лепешек в день он склонял всех желающих к измене. Таких, надо сказать, оказалось немало. Однако факт массового дезертирства почти не отразился на численности нашей армии – под утро из-за рва поперли перебежчики. Они тоже хотели дармовой каши, а вместо этого получили венки из веселеньких цветочков (особо недовольные – еще и по шее), после чего были распределены по наиболее малочисленным десяткам.

Любое серьезное сражение начинается со светом, но, поскольку спор между тысяцкими о том, кому стоять в первом эшелоне, затянулся, атаку пришлось отложить до полудня. Обезумевшие от голода и усталости служивые и так рвались в бой, вполне справедливо ожидая скорого избавления от мук (кто останется жив, тот уж точно нажрется до отвала, а мертвым все равно), но командиры решили вдобавок еще и вдохновить нас. Один из тысяцких (не наш громила, у которого был явный недобор с интеллектом, а другой, мозглявый, лицом схожий с крысой) взобрался на высокий пень и произнес речь – краткую, внятную и не допускающую двояких толкований:

– Бабе от природы предназначено рожать, а мужчине сражаться. Мирная жизнь скучна и лжива, война справедлива и отрадна. Мужчина должен жаждать опасности, а что бывает опаснее смерти? Ищите смерть, желайте смерти! Глупец тот, кто привязан к жизни. Наша жизнь – постоянные страдания. Тот, кто умирает слишком поздно, тяжко от этого мучается! Смело идите навстречу смерти! Только на пороге смерти вам откроется истина! Укрепляйте свой дух и пренебрегайте телом! Будьте твердыми, как железо. Сразить как можно больше врагов и умереть – вот высшее блаженство! Не жалейте врага, жалость унижает воина! Не жалейте себя – иначе прослывете трусами! Помните, высшая добродетель – это исполнение приказов! Вперед!

– Все вперед да вперед, – с досадой вымолвил Головастик, правда, не очень громко. – Хоть бы покормили сначала.

– Ишь, чего захотел! – ухмыльнулся один из служивых, по виду ветеран. – Попробуй заставь тебя, сытого да всем довольного, в бой идти.

– Ну хоть бы оружие какое дали! Куда же лезть с голыми руками!

– Оружия скоро будет сколько угодно. Только успевай подбирать.

Тысяцкие и сотенные тем временем кое-как стронули войско. Пока передовые шеренги, собираясь с духом, топтались на месте, задние бодро поперли вперед, смяв свой собственный центр. Всех нас сжало, закрутило и понесло, как щепки в Мальстреме.

Как же они думают сражаться, удивился я. Тут не то что бичом махнуть, руки не поднять!

Два войска столкнулись посреди рва, и сила этого удара передалась мне через сотни рядов. Множество бичей с той и с другой стороны разом взлетело в воздух и разом обрушилось на украшенные белыми и зелеными венками головы – словно винтовочный залп грянул. Каждый удар находил себе жертву. Вверх летели клочья волос и кровавые ошметки кожи. Первые шеренги полегли в течение нескольких секунд. Вновь слитно щелкнули бичи – и не стало вторых шеренг. Ров уже доверху был завален мертвыми и ранеными, а две человеческие лавины, давя своих и чужих, все перли и перли друг на друга. Хлопанье бичей превратилось в слитный трескучий грохот. В этой тесноте можно было драться только сложенными вдвое бичами. Такие удары хоть и не были смертельными, но почти всегда валили с ног, а упавших сразу затаптывали. Армии перемешались. В ход пошли деревянные кинжалы, зубы, ногти. Меня медленно, но неудержимо несло в самый центр схватки. Оглядевшись по сторонам, я не заметил ни одного знакомого лица, только откуда-то сзади раздавался рев человека-медведя, подгонявшего нерадивых и слабых духом.

Вдруг, перекрывая шум сражения, на той стороне, где находились вражеские тылы, раздался вой дудок. Не знаю, что обозначал этот сигнал, скорее всего команду к отступлению, потому что противник моментально повернулся к нам спиной и бросился наутек. Наша армия, словно прорвавшая плотину река, устремилась вослед.

Однако сразу за рвом нас ожидали неприятные сюрпризы: замаскированные ловчие ямы, клубки травы-цеплялки, баррикады из колючих веток.

Враг быстро уходил по заранее приготовленным проходам, убирая за собой переносные мостки. Это походило на что угодно, но только не на паническое бегство. Смутная тревога зародилась в моей душе. Вновь раздались вдали энергичные и бодрые звуки невидимых дудок, и это усилило мою тревогу.

Однако наши славные вояки, подгоняемые отцами-командирами, преодолели краткое замешательство и вновь ринулись вперед, заполняя своими телами ямы и голыми руками растаскивая заграждения.

Кто-то ухватил меня за плечо. Это был Яган, живой и здоровый, хоть изрядно помятый. Вслед за ним, поддерживая друг друга, ковыляли Шатун и Головастик.

– Победа! – кричал Яган. – Видал, какие храбрецы! С таким войском мы всю Вершень покорим!

– Подождем, – охладил я его боевой пыл. – Бой вроде еще не окончен… Что-то здесь не так…

И действительно, я как будто в воду глядел. Едва только разрозненные и смешавшиеся толпы служивых, преодолев заграждения, вырвались на оперативный простор, как навстречу им выступили свежие силы противника. Построенный клином, отборный отряд без всякого труда разрезал нашу армию пополам, и все дальнейшее для меня было только бегом, бегом мучительным, позорным и безумным, бегом побежденного…

Спаслось нас немного. Думаю, не больше десяти из каждой сотни. Кстати, почти все начальники уцелели, и это было единственное, что внушало надежду, ведь, как известно, сила армии определяется не ее числом и выучкой, а мудростью и прозорливостью полководцев.

Никто не утешал нас, не перевязывал ран, не позаботился о пище и отдыхе. Беглецов поворачивали назад, строили, считали и коротко, с пристрастием допрашивали. Как я понял, причина поражения приписывалась нестойкости отдельных лиц вопреки твердому и разумному приказу покинувших поле боя.

Срочно требовались козлы отпущения. Одной из первых жертв оказался Яган. Вина его состояла в том, что, во-первых, он сам оказался жив, во-вторых, странным образом уцелела вся вверенная ему боевая единица, памятливый человек-медведь видел его в первых рядах бегущих. За все это в совокупности полагалось наказание в виде мучительной смерти. Однако, учитывая недостаток времени, чрезмерно большое число наказуемых и неопределенность общей ситуации, смерть мучительная была заменена смертью обыкновенной. Заточенный кол в брюхо, и все дела!

Четыре добровольных палача уже волокли Ягана туда, где дымилась куча вывороченных кишок и слабо трепыхались агонизирующие тела, когда он, словно выйдя из ступора, истошно заорал:

– Дайте сказать! Последнее слово! Имею важное сообщение!

Руководивший экзекуцией сотник нетерпеливо взмахнул рукой: дескать, кончайте побыстрее, мало ли что болтают перед смертью всякие трусы! Однако рядом оказался некий чин, по роду своей службы обязанный интересоваться всякими сообщениями, как важными, так и неважными. Полномочия этого невзрачного человечка явно превышали полномочия не только сотника, но и тысяцкого, и посему мокрый от крови кол только слегка ткнул Ягана в пупок. Его поставили на ноги, хоть и продолжали крепко держать.

– Докладываю, что в ряды нашего славного войска затесался болотник, известный под кличкой Душегуб. За его поимку обещана награда. Я наблюдаю за ним с того самого момента, как он ступил на Вершень. Кроме того, имею другие, чрезвычайно важные и секретные сведения, – клацая зубами от пережитого ужаса, но довольно бойко отрапортовал Яган.

Бежать было бессмысленно – каре служивых глубиной в несколько десятков человек окружало нас. Попытка прикончить Ягана вырванным у палача колом тоже ни к чему не привела – навалившаяся на Шатуна банда могла подмять под себя даже гиппопотама.

Экзекуция на время приостановилась. Палача отливали водой. Плотно увязанного сыромятными веревками Шатуна положили в сторонке на траву. Яган куда-то исчез.

Спустя полчаса внутри каре вновь появилась незаметная, но всесильная личность в скромных, без всяких знаков различия портках и пальцем поманила сначала меня, а потом Головастика.

Часть третья

Стороны света на Вершени определяются совсем не так, как у нас. Это и неудивительно для мира, в котором отсутствует понятие горизонта и никто никогда не видел восхода и захода светила.

Любой ярус занебника составляют шесть ветвяков, расположенных под углом шестьдесят градусов относительно друг друга. Каждая их этих огромных спиц, посаженных на не менее огромную ось – ствол занебника, чем-то отличается от всех остальных и, как пальцы на руке, имеет свое собственное имя: великодрев, неболом, гулявник, дерть, сучава, игольник. Я слишком мало времени провел на Вершени, чтобы с первого взгляда определять название ветвяков (с ярусами легче – чем он ниже, тем гуще и пышнее покрывающая его растительность), но для коренных жителей это не составляет никакого труда.

Поскольку одноименные ветвяки всех занебников направлены строго в одном и том же направлении, человек, отправляющийся в дальний путь, ориентируется здесь не на юг или север, а на неболом или игольник.

В настоящее время мы двигались по гулявнику третьего яруса, двигались быстро и даже с некоторым комфортом – просторные плетеные корзины, в которых нас разместили поодиночке сразу после ареста, волокли на плечах служивые-носильщики. В дороге нас кормили как на убой, но особой воли не давали. Если и выпускали из корзины, то исключительно по большой нужде и обязательно под усиленным конвоем. Посторонние разговоры не поощрялись. Правда, однажды на привале Яган беспрепятственно приблизился ко мне. Он хоть и старался держаться независимо, но, видно, даже его подлая душонка знала, что такое стыд. Стараясь не смотреть на меня, Яган заговорил о каких-то мелочах, но, натолкнувшись на мое демонстративное молчание, смешался, забормотал что-то невразумительное и поспешно ретировался. От него сильно пахло паленой шерстью и горелым мясом. Можно было подумать, что из моего бывшего сотоварища недавно пытались приготовить жаркое на вертеле. Причина этого смрада стала ясна, когда Яган повернулся ко мне спиной – к корявому и маловразумительному клейму, обозначавшему не то «вор», не то «враг», добавилась свеженькая приставка «не». Каллиграфическая точность и предельная аккуратность этого нового клейма исключали всякую возможность подделки. Значит, Яган кое-чего уже добился – обвинение в государственном преступлении с него снято. Думаю, на этом он не остановится. Великие дела ожидают его впереди, да только я ему в тех делах не помощник. Уж лучше со змеей подколодной дружбу водить.

И все же интересно: какая судьба уготована мне? С обыкновенными пленниками так не обращаются. Но и почестей, положенных потенциальному мессии, что-то не заметно. Конечно, Яган стукнул кому надо, кто я такой, но личность моя еще требует уточнения. Для этого нас и волокут в Ставку, то бишь в местную столицу. Там, наверху, все и решится. Как говорил мой дедушка: или грудь в крестах, или голова в кустах. Игра начинается нешуточная, и проигравший не может рассчитывать на снисхождение. Лжедмитрий в Москву на белом коне въехал, а обратно улетел прахом из пушечного жерла. Хотя, говорят, мужик был совсем не глупый.

Больше всего, конечно, меня угнетала судьба Шатуна. Как унесли его тогда, всего опутанного ремнями, так я его больше и не видел. Как ни верти, а выходит, что наше спасение куплено ценой его свободы, а может быть, и жизни.

Команды носильщиков сменялись через каждые тридцать-сорок минут, и уже на следующий день отряд достиг крутопутья. На ночлег нас поместили в большом, тщательно укрепленном лагере. Здесь я впервые смог переговорить с Головастиком. Наши корзины вопреки правилам оказались почти рядом. Возможно, это было сделано с умыслом и среди развалившихся на траве служивых был кто-то, внимательно прислушивающийся к нашим словам.

Вид Головастик имел неважный. Пораненная в бою щека воспалилась, перекосив его лицо. Нельзя сказать, что Головастик обрадовался мне. Кусок лепешки, который он осторожно жевал, занимал его гораздо больше, чем моя личность.

– Ну и подлецом же оказался Яган, – сказал я.

Головастик на это никак не отреагировал.

– Ты случайно не знаешь, что с Шатуном? – продолжал я, несколько озадаченный холодностью друга.

– Вам виднее, – буркнул он.

– Кому это – нам? – опешил я.

– Тебе да Ягану.

– При чем здесь я?

– Хочешь сказать, что вы с ним не заодно?

– Конечно же, нет!

– Хватит притворяться! – Головастик отшвырнул недоеденную лепешку. – Что я, слепой? О чем вы с ним шептались все время? Только мы отойдем, сразу – шу-шу-шу! В Тимофеи лезешь?

– Был у нас такой разговор, – признался я. – Только Шатуна он никак не касался. Не собирались мы его выдавать. Яган, наверное, со страху это сделал.

– А он говорит, что это ты ему велел.

– Ну, тварь! – Я едва не задохнулся от ярости. – Попадется он мне!

– Попадется, – криво усмехнулся Головастик. – Обязательно попадется. Править же вместе собираетесь!

И вновь мрачно-серая, уходящая в тучи, обвитая жгутами крутопутья отвесная стена заслонила передо мной полмира. Сколько же это времени нам придется карабкаться по ней до пятого яруса – а именно там, как я понял из разговора служивых, расположена сейчас кочующая столица. Ну и народ! И как им не надоест по таким кручам карабкаться. Хоть бы канатную дорогу изобрели или лифт какой! В тот момент я еще не предполагал, что для особых случаев на Вершени существует весьма быстрый, хоть и довольно экзотичный способ передвижения.

Нас троих снова усадили в корзины и понесли куда-то в противоположный конец лагеря. Привычные безобразия творились вокруг: служивые дрались, играли в свои дикие игры, делили награбленное, из офицерских хором доносились пьяный гогот и женский визг, у повара украли самый лучший котел, и он истошно вопил об этом, караульные нахально дрыхли на постах, а посреди этой кутерьмы рыскала парочка огромных кровожадных зверюг. Их бешено горящие глаза и оскаленные пасти были хорошо знакомы мне. Шестирукие! Откуда они взялись здесь, за высоким частоколом? Не очередная ли это проделка болотников? Хотя нет, непохоже. Служивые хоть и сторонятся шестируких, но ни страха, ни удивления не выказывают.

Однако самое интересное было то, что шестирукие, похоже, разыскивали именно нас. Я даже и пикнуть не успел, как был выдернут из корзины и прижат огромными ластами к твердому колючему животу. Другой жертвой шестирукого оказался Головастик.

Словно волк ягнят, шестирукий поволок нас к лагерным воротам, створки которых услужливо распахнулись перед ним. Да что же это такое! Неужели нас пичкали пышными лепешками и сладчайшими дынями только ради того, чтобы скормить этим чудовищам?

Шестирукий выскочил на ровнягу и сразу прибавил ходу. Меня трясло и колотило, как куклу, которую невоспитанные мальчики решили использовать вместо футбольного мяча. В те моменты, когда мои ноги взмывали вверх, а голова, естественно, опускалась вниз, я мог видеть второго шестирукого, следовавшего за нами в кильватере. Этот тащил Ягана и старшего из сопровождающих нас в дороге служивых. Лица обоих были спокойны, они о чем-то беседовали между собой.

Что-то густое и сладковатое полилось мне на затылок – молоко, не иначе. Выходит, мой похититель оказался самкой да к тому же и кормящей.

– Эй! – крикнул я Головастику. – Объясни, что все это значит! Куда нас волокут?

– Твой дружок спешит в Ставку. А по крутопутью дорога долгая да к тому же еще и опасная. Поэтому ему и предоставили шестируких. Быстрее их на Вершени никто не бегает.

– Они что – ручные?

– Скажешь тоже… Попробуй приручи таких. Сразу без башки останешься. Им человечинка – самое лакомство.

– Так они же нас сожрут по дороге!

– Не сожрут. Это ведь самки, разве не видишь? Их вместе с детенышами отловили. Детенышей теперь в клетке держат. А шестирукие скорее сдохнут, чем свое потомство бросят. Вот и мотаются на посылках ради того, чтобы щенков сберечь.

– Хитро придумано. А как проверить, что мы доставлены на место в целости и сохранности? У шестируких спросить?

– Один из нас вернется вместе с ними обратно. Он и подтвердит.

– А что будет, когда детеныши вырастут?

– Как же они вырастут? В клетках? Там же ни сесть, ни встать. Околеют через полгода. А самок прибьют или отравят. Без детенышей их бегать не заставишь.

Вот точно так же и мы, люди, подумал я. Вечно тешим себя несбыточными надеждами.

Шестирукие уже давно покинули торную дорогу и сейчас проворно карабкались по обильно поросшему папоротниками крутому склону, постепенно переходящему в вертикальную стену. При этом они почти не сбавили скорости – ветер свистел в моих ушах. Лапы их вытягивались на неимоверную длину, изгибались и переламывались в самых неожиданных местах. Всего в полуметре от моего лица пронеслась шершавая, испещренная трещинами и пятнами мха кора. Широкие ласты надежно защищали от толчков и царапин. Равномерный стук могучего сердца, исходящее от зверя тепло и постоянная тряска мало-помалу сморили меня. Просыпался я только в моменты резких ускорений, когда шестирукий, наподобие горного козла, сигал с уступа на уступ или смело перемахивал через пропасти. Иногда мы пересекали крутопутье, и тогда кормильцы с визгом бросались в стороны, иногда окунались в прохладные струи водопадов. Лишь однажды за все время пути шестирукие сделали остановку. Рассадив всех на узком уступе, они умчались куда-то в сторону, но вскоре вернулись, облизывая перепачканные кровью морды и выплевывая раздробленные кости. Интересно, кто же это достался им на обед? Нет, лучше об этом не думать. Слабое утешение, что несчастному не пришлось долго мучиться.

Сумасшедшая гонка закончилась глубокой ночью на первой же заставе пятого яруса. Сопровождающий нас служивый что-то долго объяснял на ухо заспанному и не вполне трезвому десятнику. Шестирукие при этом метались вокруг и всем своим видом выказывали крайнее нетерпение. После окончания переговоров нас троих, забыв накормить, заперли в солдатском шалаше, а шестирукие, прихватив с собой служивого, устремились обратно. На истоптанном плацу остались две молочные дорожки. Если детенышей не кормить больше суток, они обязательно подохнут, объяснил Головастик. От этого и спешка.

– Ну, может быть, нам пора поговорить всерьез, – сказал Яган, когда мы остались в шалаше одни.

Держался он так, словно это мы были перед ним виноваты, а не наоборот. Хотя и уселся подальше от нас, у самых дверей.

– Лично я с тобой ни всерьез, ни в шутку говорить не собираюсь, – ответил я.

– А ты, Головастик?

– Надоели вы мне оба! Ни одному вашему слову не хочу верить! Шатун, дурак, поверил – вон где оказался!

– Хорошо, а Другом, Поющим О Трех Стихиях, ты согласился бы стать?

– Нет, не согласился бы.

– Это ты раньше не соглашался, когда тебе не предлагали. А если на самом деле предложат?

– Да пошел ты…

– Ладно, с тобой пока все. Но запомни, мы сейчас не в подземной тюрьме болотников и не в каторжном рву. Мы на пятом ярусе Вершени, в двух шагах от Ставки! И мое слово здесь много значит.

– Значило!..

– Значит! – с ударением сказал Яган. – И твоя дальнейшая судьба будет зависеть от тебя самого. Ну и, конечно, от Порченого… Как себя поведете, так и заживете.

– Послушай, ты, наверное, любую бабу мог уговорить?

– Мог, если нужно было. И не только бабу. Но вас я не уговариваю. Я хочу, чтобы вы поняли очевидное. Ты можешь не говорить со мной, Порченый, но выслушать тебе меня все же придется. Главное, в чем вы меня обвиняете, это выдача Шатуна. Но если бы я смолчал, меня тут же казнили бы. Под горячую руку прикончили и кого-нибудь из вас. Всех оставшихся погнали бы в бой. Без оружия, в самую свалку. По-вашему, это был бы лучший выход? Так, Головастик?

– Не знаю. Отстань.

– А ты, Порченый?

Я продолжал молчать, однако слушал внимательно. Вся моя душа кипела от презрения к Ягану, но, надо признать, некоторая логика в его словах присутствовала.

– Молчишь, ну и молчи, – продолжал он. – Дальше. С чего вы взяли, что Шатуну грозит опасность? Конечно, его будут допрашивать. Спросят: какими путями болотники проникают на Вершень? Каковы их ближайшие планы? Есть ли у них здесь помощники? И многое другое. Шатун, понятно, ничего не скажет. Его, понятно, помучают немного. Не без этого. Да только Шатуну к этому не привыкать. В худшем случае ему сломают пару ребер и маленько подпортят шкуру. Но это, повторяю, в худшем случае. Без особого распоряжения из Ставки казнить его не посмеют. Об этом я позаботился.

Врет, подумал я. А может, и не врет. Как проверить?

– И последнее. Завтра нас доставят в Ставку. Я на допросе намекнул, что мне известна некая важная тайна. Настолько важная, что доверить ее можно только двум-трем высшим чинам. При этом я назвал кое-какие имена и, кажется, угадал. Откуда, спрашивается, эти имена могут быть известны простому служивому? Ведь никто не догадался, что я бывший Друг. На самом деле никаких тайн я не знаю. И это может очень скоро выясниться. Ведь не скажу же я, что со мной прибыл наследник Тимофея. Нас всех тогда скорее всего потихонечку задушат. Наследника ждут многие, но отнюдь не все. Тем, кто сейчас в Друзьях, кто в силе, кто при власти, он не нужен. Появление Наследника грозит большими переменами, а этим людям перемены как раз и ни к чему. Значит, нужно искать недовольных, собирать сторонников, следить за врагами. Слух о появлении Наследника должен распространиться по Вершени. Пусть об этом узнают и служивые, и кормильцы. О себе мы заявим только тогда, когда накопим достаточно сил. А когда станешь Тимофеем – делай что хочешь. Слышишь, Порченый?! Спасай Шатуна, назначай Друзей, освобождай колодников, распускай армию. Но сперва надо спасти себя, меня, его! Надо забыть обиды. Надо научиться слушать и понимать. Надо доверять друг другу.

– Кто поручится, что Шатун еще жив? – спросил я ледяным голосом.

– Давай сбежим отсюда, спустимся на второй ярус, отыщем нужный занебник, нужный ветвяк и проверим! Согласен? Нет! Тогда тебе придется поверить мне на слово. Другого выхода у нас все равно нет.

– А если я не верю тебе? – Все же он, подлец, сумел разговорить меня.

– Разве я обманул тебя хоть в чем-то? Обещал, что через десять дней ты будешь в Ставке? Вот мы и здесь. Обещал сделать Тимофеем – и сделаю! Можешь прогнать меня после этого! Так в чем же я солгал?

Я задумался. Действительно, доводы его выглядят складно. Теперь все якобы зависит от меня. Буду паинькой – спасу Шатуна и всех нас троих. Буду бякой – погублю всех. Это называется: свалить с больной головы на здоровую. Ловкий ход, ничего не скажешь. Что же мне делать? Сохранить гордое молчание и стоически принять смерть? Так ведь и других сгублю, тут Яган абсолютно прав. Еще раз пойти с ним на компромисс? Обманет. Переиграет. Сделает Тимофеем, а потом отравит, задушит, будет рыдать над моим трупом, превратит меня в божество и на правах Лучшего Друга сам станет полубогом. Ну а если попробовать побороться? Думаю, и я не лыком шит. Буду осторожным, заранее просчитаю каждый шаг, найду силу, способную нейтрализовать Ягана, и, допустим, добьюсь своего. Какая от этого выгода? Во-первых, лично для меня относительная безопасность, некоторый личный жизненный комфорт, а главное, доступ ко всему, что касается настоящего Тимофея. Возможно, в его вещах и бумагах отыщется нечто такое, что укажет мне обратную дорогу в свой мир. Во-вторых, выгода общая: появится возможность прекратить бессмысленные войны, отменить дурацкие указы, как-то облегчить жизнь этого несчастного народа. Игра, по-моему, стоит свеч.

– Ладно, – сказал я. – Давайте лучше спать. Утром поговорим.

Засыпая, я еще думал: а как поступит Тимофей с Незримыми? А что делать с Фениксами? А куда девать шестируких? А что могут означать пророчества Всевидящего Отче?

Однако разговор этот на следующий день не получил продолжения – ни утром, ни во время скудного завтрака, ни позже, когда мы дожидались конвоя. Как будто бы его и вообще не было!

А потом стало и вовсе не до разговоров. Принявший нас десятник, никому ничего не сказав, куда-то исчез. Несмотря на энергичные протесты Ягана, нас загнали в общий строй служивых, потом вернули в шалаш, потом немного побили, потом долго допрашивали, задавая бессмысленные, совершенно нас не касающиеся вопросы. Был момент, когда все висело на волоске и нас собирались казнить за шпионаж, дезертирство и контрабанду, но логика Ягана, помноженная на многозначительные, хоть и туманные намеки Головастика, сделала в конце концов свое дело – куда-то послали гонца, что-то уточнили, и спустя пару часов мы тронулись к Ставке. Пешком, под надзором дюжины свирепых ветеранов.

Из этого эпизода я вынес следующую мораль: если тебя не убили сразу, это хорошая примета.

Очень скоро мы убедились, что на ровняге царит настоящее столпотворение. Кормильцы если и попадались, то только запряженные в волокуши. Зато кишмя кишел народ, причастный к власти. От всех остальных людишек, включая служивых, они отличались упитанностью и оптимизмом. Через каждые две-три тысячи шагов располагались заставы. Окрестные поля были беспощадно потравлены, а кусты вдоль ровняги загажены – верные признаки близости Ставки. Я уже знал, что прибыла она сюда недавно и пробудет недолго – пока не сожрет окрест все, что можно сожрать. После этого тут нельзя будет жить лет пять-шесть. Если этот край, к примеру, раньше назывался Приветьем или Сытью, то будет называться Запустьем, а может, и Сломищем. Встречал я уже такие места на своем пути.

Но сейчас жизнь здесь кипела. Люди пели, плакали, отдавали команды, хохотали, обжирались, просили милостыню, оглашали указы и меняли все, что придется, начиная от железных ножей и стеклянных кубков и кончая гнилой тыквой и человеческими черепами. Кого-то подсаживали в роскошные носилки, кого-то ловили всем миром, кого-то лечили раскаленными углями, кого-то публично уличали в прелюбодеянии. Почти все прохожие имели при себе бичи, и, по крайней мере, каждый второй этим бичом размахивал. Несмотря на ясный день, везде чадили факелы.

Сама по себе Ставка представляла собой некое беспорядочное нагромождение бревен, досок, балок, лиан, дерюг и всякого другого подобного материала. Это было не здание, а скорее намек на него. Для жизни оно было приспособлено не больше, чем пирамида Хеопса. Грубой и бездарной пародией на некогда существовавший грандиозный прообраз, символом, давно утратившим первоначальный смысл, Вавилонской башней в одну сотую натуральной величины – вот чем предстало перед нами главное (и наиболее почитаемое) сооружение столицы.

Ставку окружало пустое и сравнительно чистое пространство – не то площадь, не то плац. Резко контрастируя со всеобщей суматохой, здесь неторопливо прогуливались парами или в одиночестве, задумчиво созерцали окрестности какие-то трезвые, степенные люди, не похожие ни на служивых, ни на чиновников, ни на кормильцев. Наверное, философы или поэты, подумал я.

Судя по всему, наш путь лежал прямо вперед, но что-то определенно смущало конвоиров и не позволяло им пересечь площадь. Держась в тени кривобоких хибар, скользя в лужах прокисших помоев, спотыкаясь о тщательно обглоданные костяки каких-то неизвестных мне животных, мы двинулись в обход.

Возвышавшийся в центре площади уродливый и мрачный обелиск Хаоса невольно притягивал наше внимание. В полной абсурдности и нелепости его конструкции было что-то зловеще тревожное. В местах, положенных для окон, криво висели наспех сколоченные двери. Башни перекосились и были готовы рухнуть в любой момент. Ступени многочисленных лестниц были такой высоты, что по ним мог взбираться только великан. Толстые неотесанные бревна, предназначенные изображать колонны, расщепились и осели под тяжестью безобразного фронтона. Даже Яган, который, надо думать, созерцал подобное сооружение не в первый раз, вылупил свои гляделки. Конвоиры, старавшиеся глядеть только себе под ноги, заметили нашу вольность слишком поздно.

– Не сметь! – набросились они на нас. – А ну, морды отверните!

Но на нас уже обратили внимание. С людьми, находившимися на площади, произошла мгновенная метаморфоза. Одни устремились к Ставке и быстро заняли все входы в нее, другие с разных сторон бросились к нам. Не было задано ни одного вопроса, не прозвучало ни одного слова. Всех нас решительно и умело сбили в плотную кучу и проворно погнали прочь, предварительно обезоружив конвойных.

Лишь когда Ставка исчезла из поля нашего зрения, последовала команда остановиться. Старший конвоя принялся сбивчиво объяснять, кто он такой и куда его послали, кто мы такие и куда нас ведут. Люди, обступившие нас со всех сторон, внимательно слушали, но при этом не прекращали размеренно, без особой злобы бить его по морде.

– Отребье! Требух вонючий! – проникновенно говорили они. – Да как ты посмел осквернить своим подлым взглядом святое место! Да как ты ослепнуть не побоялся! Как ты дышать отважился! Уж если тебе, гад, другой дороги нет, ползи на карачках и глаз не поднимай!

Суровые ветераны падали на колени, катались в нечистотах, рыдали как дети, проклинали нас последними словами и молили о пощаде. В конце концов мольбы эти возымели действие, и конвойные были отпущены восвояси, избитые, но живые. Нас же троих ожидала совсем другая участь.

Думаю, что институт секретной службы зародился одновременно с человеческой цивилизацией. Древнейшие государства еще не успели окончательно оформиться, а уже стало ясно, что для их благоденствия и безопасности мало иметь преданную армию, ревностное чиновничество и прозорливое духовенство. Нужна еще одна сила, способная в случае необходимости поставить на место и вояк, и чиновников, и священнослужителей. Упоминание о первых рыцарях плаща и кинжала можно найти в Ригведе, Книге Мертвых, Ветхом Завете и Законах Хаммурапи. Ахейцы чтили не только бога воров и торговцев Гермеса, но и суровую Дикэ – покровительницу судей, доносчиков и полицейских. Уже в деятельности славного Одиссея просматриваются основные приемы этой до сих пор процветающей касты: слежка, провокация, наушничество, дезинформация, беспощадная расправа со всеми неугодными. Все это, правда, было еще по-детски наивно, хотя и не по-детски жестоко. Впоследствии наивности поубавилось, а жестокости прибавилось. Владыки, манкировавшие шпиками и сикофантами, теряли власть, а зачастую и жизнь. Цезарь, доверявший больше своей божественной проницательности, чем вполне конкретным доносам, был зарезан, как ягненок. Царь Иван Васильевич, окруживший себя опричниками, счастливо правил полсотни лет.

Здесь, на Вершени, нам пришлось иметь дело с довольно эффектной и вполне созревшей службой безопасности. Созревшей в том смысле, что собственное благо и процветание она ставила намного выше блага и процветания государства, не говоря о благе и процветании народа. У нормального человека вид преступника вызывает печаль и брезгливость, у филера же – удовлетворение и радость. («Посмотрите, люди добрые, какого мы орла повязали! Не зря, значит, свой хлеб едим!») Если предатели и шпионы вдруг исчезнут, их придется придумать, ведь иначе автоматически должно исчезнуть и тайное воинство сыска.

Отсутствие общедоступной письменности, дактилоскопии, компьютерной техники и паспортного режима, конечно, затрудняло точную идентификацию наших личностей. Карточек и информационных банков здесь нет, зато есть очень много специально натасканных людей, чье основное занятие – глядеть и запоминать. Одни глазеют в войсках, другие – в тюрьмах, третьи – в деревнях, четвертые – на крутопутье. Долгой и упорной тренировкой можно развить в себе любую способность. Есть люди, мышцей века поднимающие гантели или наизусть цитирующие телефонные справочники многомиллионных городов. Профессиональный соглядатай, один раз в жизни увидевший человека, должен всегда помнить, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло.

После недолгой отсидки в глубокой, квадратного сечения яме (представляете, какая начиналась давка, когда все заточенные в ней бедолаги бросались в тот из углов, куда охранники раз в день сваливали скудную и протухшую жратву) нас троих вновь извлекли на свет Божий и рассадили на бревнышках спиной к частоколу. Мимо медленно двинулась процессия людей, чьи лица были скрыты под масками. Лишь один из дюжины мог сказать о нас что-то определенное, но этих дюжин было столько, что к концу дня я узнал о своих спутниках едва ли не больше, чем за весь предыдущий срок нашего знакомства. Свои замечания соглядатаи высказывали вслух, ничуть не стесняясь и не заботясь особо о секретности. Для них эта процедура была обыденным, успевшим наскучить делом.

О Ягане говорили подробно, но довольно осторожно. Как-никак Друг, хоть и бывший, шишка немалая. Еще неизвестно, как его судьба дальше сложится. В общих чертах сведения были такие: осужден за злостное нарушение указов, отправлен колодником на великодрев второго яруса занебника под названием Семиглав, исчез при неясных обстоятельствах, возможно, похищен болотниками. Впоследствии появлялся в целом ряде мест, и это появление всякий раз сопровождалось нежелательными инцидентами. Головастик был охарактеризован как бродяга, лжепророк и хулитель, к тому же склонный к воровству и прелюбодеянию, впоследствии – колодник. География его скитаний была весьма обширна: где только его не видели и где только не разыскивали. Песни Головастика свободно цитировались многими соглядатаями, что свидетельствовало не только об их изощренной зрительной памяти, но и о хорошем слухе. Наименее полными и наиболее путаными были сведения, касавшиеся меня: Кличка – Порченый, появился недавно, откуда – неизвестно, ведет себя странно, скорее всего идиот, но не исключено, что ловкий шпион, задержан за бродяжничество при облаве, разделил судьбу двух предыдущих лиц, по неподтвержденным данным, знает Настоящий Язык и понимает Письмена, но тщательно это скрывает.

Выслушивая эти откровения, я с ужасом старался подсчитать, сколько же стукачей за столь короткий срок успели преломить со мной хлеб и разделить ночлег, скольким доносчикам раскрыл я душу, сколько испытующих взглядов скрещивалось на мне ежечасно. А ведь мимо нас проследовали всего лишь несколько тысяч соглядатаев, тех, кого удалось в спешке собрать. Никто не упоминал о нашем побеге из хижины гостеприимного кормильца, о скитаниях в антиподных лесах, о Незримых, о Фениксах и, наконец, о наших ратных подвигах. Но и сказанного было более чем достаточно.

Едва процедура опознания закончилась, началось следствие. Нас опрашивали всех вместе и каждого в отдельности, при этом старательно путали, по десять раз подряд задавая одни и те же, по-разному сформулированные вопросы. Случалось, что дежурные палачи выносили на наше обозрение допросный инструмент. Выглядел он, честно признаться, весьма убедительно.

Еще накануне ночью, сидя в общей яме, мы сговорились не отрицать ничего, кроме моего загадочного происхождения и видов на место Тимофея. Да, Настоящий Язык и Письмена я немного знаю. Откуда знаю? Учился. Где и у кого, не помню. Почему не помню? Заболел дурной болезнью, побелел и облез, о том, что было до болезни, ничего толком не знаю. На каторге и в Иззыбье были все вместе. Убежали из плена с помощью одного из болотников. Он сейчас на Вершени и мог бы наши слова подтвердить.

Удовлетворила ли такая версия наших следователей – не знаю. Скорее всего нет, поскольку после долгих часов бессмысленных словесных баталий допрос был прерван. Не окончен, а именно прерван. Нам дали понять, что спешить, собственно, некуда. Времени и терпения у них достаточно. А мы должны подумать. Крепко подумать. Авось что-то важное и вспомним. Не сейчас, так через пару дней. Или через год. Или через десять. А чтобы вам думалось лучше, жрать получите не скоро. Если вообще получите. Ведь всем известно, что жратва от мыслей отвлекает. Вот так. Отдыхайте пока. Беспокоить вас никто не будет. А припомните что-нибудь – позовете.

Предоставленная в наше распоряжение яма была поглубже и поуже первой. А компанию нам на этот раз составили всего несколько человеческих костяков.

– Чего они от нас хотят? – спросил я, едва только длинная жердь с зарубками, по которой мы спустились вниз, была убрана из ямы.

– Хотят, чтобы мы сказали правду, – объяснил Яган.

– Или хотя бы признались в каком-нибудь преступлении, – добавил Головастик.

– А что лучше?

– Если уж мы попали сюда, ничего хорошего ждать не приходится. Скажешь правду – подохнешь, соврешь – тоже подохнешь, – вздохнул Головастик. – Это ведь Стража Площади, известные кровопийцы.

– Как же так?! – вскипел я. – Ведь ты, Яган, клялся, что в Ставке у тебя Друзья, что нас там ждут, что ты легко составишь заговор! Значит, опять врал?

– Потише, – сказал Яган. – Здесь в стенах бывают специальные слуховые отверстия. Теперь объясняю тебе то, что известно каждому сосунку. Если мне не веришь, спроси у Головастика. Есть Стража Хором и Стража Площади. Обе они озабочены безопасностью государства, но по-разному. Нас препровождали в Стражу Хором, где меня действительно ждали. А попали мы к Страже Площади.

– Тогда скажи, чтобы нас перевели куда следует.

– Ты в своем уме?! Стража Площади терпеть не может Стражу Хором и всячески ей вредит. Если бы ты только знал, между какими жерновами мы оказались.

– Зачем же вам две Стражи, скажи, пожалуйста! Это, наверное, то же самое, что два кротодава в одной берлоге!

– Ты в этом ничего не смыслишь. Враг неисчислим и многолик. Даже среди Друзей попадаются предатели. А что будет, если враг проберется в Стражу? Разве такое невозможно? Значит, это дело нельзя поручить кому-то одному. Так повелел Тимофей. Он учредил две разные Стражи, которые внимательно присматривают друг за другом. А если за каждым твоим шагом следят, тут уж не до измены. Нет, придумано все правильно.

– Так как же нам быть?

– Ни в коем случае не менять показания. Стоять на своем. Стража Хором давно уже, наверное, ищет нас. И двух дней не пройдет, как нас освободят. В крайнем случае Стража Площади обменяет нас на своих людей, которые схвачены Стражей Хором. Потому-то нас ни разу серьезно не пытали.

– Молодец ты, Яган, – сказал Головастик. – Всякую беду можешь объяснить. Вот если бы ты еще ее и предусмотреть умел.

Однако проходил день за днем, а о нас никто не вспоминал – ни друзья, ни враги. Лишь однажды в наше узилище высыпали бадью каких-то очисток – видно, спутали его с помойкой. Хорошо хоть питья хватало, для этого достаточно было расковырять древесину обломком кости. Соки в тканях занебника еще не остановились. Посмотрим, что будет, когда наступит Сухотье. Посмотрим, если доживем.

На четвертый день заключения Яган стал рваться на допрос:

– Не подыхать же нам здесь, братцы! Пустите! А я уж что-нибудь придумаю! Если на месте не договорюсь, то на волю весточку подам!

Вполне резонно расценивая эту инициативу как попытку купить себе свободу за наш счет, мы всячески ему препятствовали.

Однако Яган не оставил попыток перехитрить нас. В одну из ночей мы проснулись от пронзительного крика:

– Требую срочно доставить меня на допрос! Имею важные сведения!

При этом он швырнул вверх части скелетов, за это время успевших стать нам чуть ли не родными.

Едва только нашими совместными усилиями Яган был обездвижен и временно лишен дара речи, как вставший над ямой охранник недовольно поинтересовался:

– Ну, кому там на допрос приспичило? Утра не можете дождаться, паразиты!

– Мне, мне! – заорал Головастик, зажимая рот Ягану. Мне же в ухо шепнул: – Держи его покрепче. Не давай раскрывать пасть хотя бы минут пять!

Сверху опустили жердь-лестницу, и Головастик проворно вскарабкался по ней, оставив нас с Яганом барахтаться на дне ямы.

– Дурак! – обиженно сказал Яган, когда я отпустил его. – Не верите мне, потому и подохните. Нашли, кого на допрос послать. Ведь он же все провалит!

Вернулся Головастик только под утро, сытый и даже слегка выпивший. Нам в подарок он приволок полкотомки еще вполне съедобных объедков.

– Что ты там делал всю ночь? – поинтересовался я.

– Песни пел, – гордо ответил Головастик.

По его словам, разбудить дежурного следователя так и не удалось. Того, что еще оставалось на рогожах в его хижине, вполне хватило двум охранникам и Головастику. Весь остаток ночи он пел песни, вначале приветственные и величальные, а потом похабные и хулительные (последние, кстати, имели наибольший успех). Проснувшийся в конце концов следователь тоже не стал уклоняться от нечаянного праздника.

С тех пор Головастика стали частенько выводить наверх, особенно в те дни, когда начальство отсутствовало. Дары, регулярно доставляемые им с воли, позволяли нам существовать вполне сносно. Для охранников он стал источником немалого дохода. Исполняя в наиболее людных местах столицы свои самые забойные зонги, Головастик собирал обильную дань натурой – едой и брагой. Хотя от этой добычи ему перепадала едва ли десятая часть, жизнью своей Головастик был доволен. В отличие от нас он и думать забыл о побеге. Все инструкции Ягана о том, как связаться со Стражей Хором, Головастик игнорировал. «Да ну их! – говорил он. – Наверное, такая же сволочь! А эти хоть кормят!» Никто не вспоминал о нас. Должно быть, мы давно были списаны с тюремного учета по статье естественной убыли.

Спасли нас и соответственно погубили тюремщиков их непомерная жадность да еще нахальство Головастика. Постепенно расширяя сферу своих гастролей, он в один прекрасный день оказался в непосредственной близости от Ставки, где и был услышан кем-то из Друзей, инкогнито находившихся среди толпы на площади. Само по себе публичное исполнение песен на Вершени хоть и не поощрялось, но и не преследовалось. Но похабнейшие частушки, исполненные Головастиком с вдохновением и задором (причиной чего была крайняя степень подпития), заслуживали самой строгой кары.

За певцом и его спутниками тут же было установлено наблюдение. Очень скоро выяснилось, кто они такие. Ночью в Ставке состоялось экстренное совещание, на котором высшие иерархи Стражей Площади были обвинены в заговоре, преступном умысле, надругательстве над всеми существующими святынями, расхищении казенного имущества и жабоедстве. Приговор был справедлив, строг и, согласно обычаю, приведен в исполнение немедленно. Затем, не дожидаясь рассвета, объединенные силы армии, Стражей Хором и Гвардии окружили все районы столицы, где могли находиться сторонники казненных.

Сытая и спокойная жизнь располагает к глубокому сну, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы не сразу прореагировали на грохот рушащегося частокола и вопли избиваемых стражников. Схватка еще не завершилась, а заключенных уже вытаскивали из ямы и представляли на опознание. Все соглядатаи, бывшие накануне на площади, дружно указали на Головастика. Дабы окончательно в этом убедиться, ему было предложено спеть что-либо на собственное усмотрение. Не успевший протрезветь, ошалевший от всего происходящего вокруг Головастик послушно затянул первую пришедшую на ум песню из свадебного репертуара. Группа весьма влиятельных на вид особ внимательно слушала его. Впрочем, старался Головастик зря. Вместо аплодисментов он заработал целый град зуботычин. Нам, как друзьям и пособникам, тоже слегка перепало. Экзекуция прекратилась так же внезапно, как и началась.

– Яган! – удивленно воскликнул один из наших мучителей, отнимая кулак от скулы бывшего Друга. – А мы-то думали, ты умер давно!

– Жив, как видишь.

– Говорят, ты меня недавно искал?

– Искал, да вот эти мерзавцы помешали. – Он махнул рукой в ту сторону, где из трупов стражников воздвигался аккуратный штабель.

– И ты действительно имеешь какие-то важные сведения?

– Сверхважные!

– Скажи, пожалуйста! А как насчет твоих прежних преступлений?

– Полностью оправдан. – Яган повернулся спиной к своему вельможному собеседнику.

– Ладно, пойдешь со мной.

– Рагнор, этого человека надо обязательно захватить с собой. – Яган схватил меня за руку.

– Ты в этом уверен? – Человек, которого назвали Рагнором, брезгливо глянул на меня.

– Абсолютно!

– Хорошо, захватим и его.

– Без Головастика я и шага не сделаю, – заявил я.

– Относительно этого хулителя можешь не беспокоиться. Кого-кого, а его-то мы не забудем. Посмотрим, как он запоет, когда в пасть горячей смолы нальем.

Вот так из застенков Стражей Площади мы угодили в застенки Стражей Хором. Впрочем, именно туда мы с самого начала стремились.

Сразу же за воротами Ставки нас разлучили. Однако в одиночестве я пребывал недолго – до сумерек. Меня не забыли покормить обедом, но предупредили, что ужин будет поздно, намного позднее, чем обычно.

Значит, намечается попойка, понял я. Уж такой на Вершени обычай: чем богаче и разнузданнее пир, тем позже он начинается.

Комната, в которую меня привели с повязкой на глазах, могла считаться просторной даже на Земле. Не комната, а целые палаты. Центр был застлан толстыми рогожами, на которых лежали груды фруктов, стопки лепешек, мед в лубяных коробах и печеные личинки термитов. Хватало и браги – от одного ее запаха у меня закружилась голова. Вот только света было маловато. Всего один факел чадил на стене, и меня посадили как раз под ним. Своих сотрапезников я не мог различить в полумраке, да и располагались они странно – подальше друг от друга, поближе к темным углам. Нет, на Тайную Вечерю это сборище не походило. Не единомышленники здесь собрались, а соперники и недруги, волею неизвестных мне обстоятельств принужденные этой ночью оставить распри.

Ужин начался в гробовом молчании. Какой-то косматый человечишко, ступая неверно, враскорячку, обносил гостей брагой. Одни пили прямо из бадьи, другие пользовались собственными стеклянными бокалами – величайшей ценностью на Вершени, трофеями войны с болотниками. На закуску никто не набрасывался – верно, не жрать сюда собрались.

Прислужник, держа на вытянутых руках бадью, вступил в окружавшее меня освещенное пространство, и я невольно вздрогнул: его ушные раковины были срезаны напрочь, а сморщенные воспаленные веки прикрывали пустые глазницы. Машинально приняв бадью, я только сунул в нее нос, даже губ не омочил. Прислужник, хромая на левую ногу и подтягивая правую, двинулся дальше, а я, подняв взор, убедился, что поступок мой, хоть и не прокомментирован, но не оставлен без внимания. Я чувствовал, что все присутствующие таращатся на меня, как на диковинное животное. Сидевший напротив меня старец (борода его напоминала веник не только размерами и формой, но и степенью замусоренности) так тот вообще буквально ел меня глазами.

Ну и глядите, черт с вами, подумал я, пододвигая к себе деревянный поднос со сладкими корнями. Наемся от пуза, раз уж такая удача выпала. Неизвестно еще, что меня ждет завтра.

Без стеснения выбирая куски поаппетитнее, я случайно наткнулся на странный предмет, с большим тщанием вырезанный из дерева. Формой он несколько напоминал большую трехзубую вилку, но по прямому назначению мог быть использован с таким же успехом, как серп и молот знаменитого монумента. Это был муляж, сделанный по памяти или по описаниям, причем человеком, никогда в жизни настоящей вилкой не пользовавшимся.

Цель, с которой этот уродливый трезубец подсунули мне, была достаточно прозрачной, и я решил подыграть своим визави. Уж если устроены смотрины, то получите все удовольствия сполна. Очередной кусок дыни я поднес ко рту уже при помощи этой самой вилки.

Что-то похожее на глубокий вздох пронеслось по залу. Где-то в углу зашептались. Мне даже показалось, что я различаю голос Ягана. Старик пододвинулся еще ближе ко мне.

В это время было подано главное блюдо – жареные, вернее, слегка подпаленные на огне жабы. Появление запретного кушанья должно было, видимо, означать особо интимный, доверительный характер встречи.

Одну из жаб сразу же пододвинули мне. В зале установилась напряженная тишина, которая бывает только в судах при оглашении приговора да в казино за секунду до остановки рулетки. Какого поступка ждали от меня? Съем – не съем? Да или нет? Чет – нечет? Тимофей я – или наглый самозванец.

Нет, есть это нельзя даже под страхом смерти, подумал я, с отвращением глядя на зеленый обгоревший трупик, из лопнувшего брюха которого торчали бледные, испачканные золой кишки. Отрицательно помотав головой, я снова нацепил на вилку кусок дыни. Впрочем, даже она не лезла мне в горло.

Общество дружно вздохнуло – на этот раз тяжко, сглатывая слюну. Все страстно вожделели жабьей плоти, но не смели прикоснуться к ней без особого сигнала, а его как раз и не последовало. Руки, уже потянувшиеся к деликатесу, отдернулись, какой-то шустряк, успевший ухватить заднюю ножку, поспешно швырнул ее обратно.

Словно желая загладить неловкость, старик широко улыбнулся и, ткнув корявым пальцем в угощение, старательно выговорил: «Ж-жаба». Сказано это было на Настоящем Языке (народ Вершени привык выражаться куда как более витиевато: «Жирная красавица, поющая о любви на исходе дня»), сказано скорее вопросительно, чем утвердительно. Меня явно приглашали принять участие в некоем подобии лингвистического диспута.

– Жаба, – подтвердил я.

– А это? – Старик тронул трехзубого уродца.

– Вилка.

– Это, это, это? – Он коснулся моего лица.

– Ухо, рот, нос.

Пока речь шла о частях тела и других элементарных понятиях, я отвечал бодро и без запинки. Трудности начались, когда мы взялись за вещи, не имевшие аналогов в покинутом мной мире. Ну как, скажите, назвать сочный, хотя и несколько безвкусный плод, похожий одновременно и на банан, и на баклажан, и на грушу? А каким именем наречь кушанье, приготовленное из диких пчел, цветочных лепестков и змеиной крови?

Еда и питье были забыты. Все присутствующие с напряжением следили за словесным поединком. Только какой-то толстяк, сидевший по левую руку от меня, пьяно икал и клевал носом. Вскоре, однако, словарный запас моего оппонента поисчерпался. Пытаясь поддержать свое реноме, он обратился к предметам, о которых сам не имел ни малейшего понятия. Со стороны все это должно было выглядеть довольно смешно – как будто бы кукушка экзаменует соловья по пению.

– Ну все! – резко оборвал старика кто-то невидимый, скрывавшийся в самом дальнем углу. – Достаточно, братец Вукан. Ты единственный на Вершени, кто еще помнит Тимофея. Что ты можешь сказать об этом человеке? Кто он – сумасшедший, самозванец, лжепророк, шпион или действительно наследник Тимофея? Прежде чем сказать, подумай. Не спеши. Мы знаем, что ты хитер и ловок. Ты пережил многих Друзей. Всю жизнь притворялся дурачком, потому и уцелел. Твой язык проворнее моих мыслей. Ты всегда говорил только то, что следовало говорить. Ты забыл, что такое правда. Сунь тебе сейчас под нос кусок дерьма, и ты объявишь, что это благоуханная смола. Но нынче тебе придется быть искренним до конца. Уж очень велика ставка в игре, которая начинается этой ночью. Так велика, что твоя жизнь в сравнении с ней – ничто. Если ты правильно понял меня, если еще не скучаешь по Прорве, если дороги тебе твои ближние, говори только правду.

– Как тебе угодно, братец Гердан. – На мгновение какое-то сильное чувство – не то страх, не то ненависть – исказило лицо старика, но он тут же овладел собой. – Конечно, здесь не принято называть имен, но кто же не узнает твой могучий гордый голос. Другие при разговоре зажимают нос или катают во рту сливовую косточку, но ты не такой! Действительно, чего бояться тебе, могущественному Другу! Если ты настаиваешь, я скажу правду, какой бы горькой она ни была…

– Не тебе судить о правде и лжи, – снова прервал его человек по имени Гердан. – Говори, не виляй!

– Человек этот не похож на Тимофея. Тот не имел волос на голове, а у этого шевелюра пышностью не уступает твоей. Он намного выше Тимофея, зато куда уже его. Тимофей действительно терпеть не мог жаб, но очень любил брагу, к которой наш гость не притронулся…

– У тебя все? – раздался из темноты властный голос.

– Нет, не все. – Вукан обеими руками разгладил бороду. – Он правильно пользовался вилкой, однако это еще ничего не значит. О назначении этого предмета знает не так уж мало людей. Ему известен Настоящий Язык, но говорит он совсем не так, как Тимофей. Вы спросите: где он мог научиться Настоящему Языку? Но и тут нет ничего загадочного. Не все мятежные друзья погибли тогда…

– Помалкивай о том, что тебя не касается! – оборвал его Гердан.

– Прости старика, оговорился…Так вот, вполне возможно, что один из уцелевших друзей сумел передать знания этому человеку. Он знает много слов, но большинство из них неверны. Вместо «башка», он сказал «голова». Вместо «морда» – «лицо». Эти слова похожи на слова Настоящего Языка, но от Тимофея я их никогда не слышал.

– Подождите! – чувствуя, что меня вот-вот признают шпионом или самозванцем, вмешался я. – У нас одна и та же вещь называется разными именами. «Морда» и «лицо» – это почти одно и то же. Добавьте сюда: физиономия, рыло, моська, харя, мурло, ряжка!

– Действительно. – Старик задумался. – Когда я иногда приходил к Тимофею не вовремя, он говорил: «Убери свою харю!»

– Дождемся мы ответ на свой вопрос или нет? – Терпение Гердана, судя по всему, иссякло. – Человек этот может иметь какое-либо отношение к Тимофею?

– Я уже сказал. Он мало похож на Тимофея. Но все же он похож на Тимофея куда больше, чем любой житель Вершени. Он говорит по-другому, чем Тимофей, но куда лучше, чем любой знаток Настоящего Языка. Больше мне добавить нечего.

– Хорошо, братец. Мы узнали немало важного. Можешь идти. Там, куда тебя отведут, много браги и хорошей еды. Постарайся напиться так, чтобы забыть все, что здесь было сказано. Забудешь – и проживешь еще очень долго.

– От всего сердца благодарю, – сказал старик, вставая. – Тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу отплатить за все добро, сделанное тобой для меня.

– А что скажете вы, братцы? – обратился Гердан к присутствующим, когда Вукан удалился. – В особенности ты, Квадрат? Не стоит прикидываться пьяным. Нас ты не обманешь.

– Разве? – вскинул голову толстяк, еще секунду назад казавшийся бесчувственным бревном. – С чего это ты здесь распоряжаешься? Коль я захочу высказаться, то выскажусь и без твоего приглашения!

– Как хочешь… – Гердан покинул наконец свой угол и вышел к свету. – Повод, по которому мы сегодня собрались, не совсем обычный. И совсем небезопасный. Речи, говоренные здесь, если и не преступны, то во всяком случае сомнительны. Каждый из нас рискует жизнью, даже я, Близкий Друг…

– Пока еще Близкий Друг… – словно про себя пробормотал толстяк.

– Правильно. В самое ближайшее время меня ожидает опала. Но я мог бы легко вернуть себе доверие, если бы донес куда следует о нашей встрече…

– Не донесешь, – ухмыльнулся толстяк. – Сам же знаешь, что не донесешь. Не успеешь.

– Дело не в этом. Все мы пришли сюда добровольно. Одних не устраивает чин, других служба, третьи, как и я, опасаются опалы. Этот человек – наш последний шанс. Никогда еще на Вершени не появлялся более достойный претендент на место Тимофея. Его права признали и Фениксы, и Незримые. Так, братец Яган?

– Так, – подтвердил Яган, мой ангел-хранитель и мой дьявол-искуситель в одном лице. Оказывается, он все это время присутствовал здесь.

– Не исключено, что он действительно потомок Тимофея. В этом мы очень скоро убедимся.

– Значит, вы все согласны помочь нам? – спросил Яган.

– Нет. Не в наших правилах примыкать к слабой стороне. Но мы обещаем, что не станем вам мешать. Как только успех придет к тебе и твоему приятелю, мы незамедлительно начнем действовать на ваше благо.

Едва Гердан произнес эти слова, как гости словно по команде дружно встали и устремились к выходам, которых в этой комнате было больше чем достаточно. Когда мы остались втроем, Гердан протянул Ягану железный нож.

– Теперь моя жизнь в твоих руках. Будь осторожен, братец. Если он (это относилось, конечно же, ко мне) станет опасен, убей его незамедлительно. Иначе убьют тебя. С этого момента за вами будут внимательно следить днем и ночью. Я ухожу. Вам придется еще немного задержаться здесь. Ешьте и пейте в свое удовольствие. Уйдете, когда сочтете нужным. Никто не станет вам препятствовать.

– Давай выпьем и успокоимся, – предложил Яган. – Завтра с утра мы будем допущены на Большой Сбор. Там ты увидишь всех людей, причастных к власти. Всех тех, кого потом придется уничтожить или возвысить. Ты увидишь, правда издали, Письмена. Может быть, завтра даже выставят на обозрение оставшиеся от Тимофея реликвии. Смотри и запоминай. Помни об осторожности, но не упускай удачу. Если вдруг представится случай, постарайся использовать его. Среди служивых и чиновников уже ходят слухи о возвращении Тимофея. Народ взбудоражен. У нас немало сторонников.

– А где ты будешь в это время?

– Рядом.

– Рядом или за спиной?

– Рядом. Справа от тебя, как и полагается Лучшему Другу. А про это забудь. – Он всадил лезвие ножа в щель между двумя бревнами и переломил его пополам.

Искренне он это сделал или опять притворяется? Впрочем, такой жест еще ничего не значит. Человека можно запросто зарезать и половинкой ножа. Было бы желание.

Как я позже узнал, Большой Сбор раньше назывался Планеркой. Но слово это, на местном языке почти непроизносимое, впоследствии было заменено простым и удобным термином. На Большой Сбор обязаны являться все лица, имеющие какое-то отношение к Ставке, начиная от десятников, охранявших ворота, и кончая самыми влиятельными Друзьями. Здесь решаются любые вопросы как государственного, так и частного порядка, назначаются и смещаются чиновники, творятся суд и расправа, оглашаются новые и подтверждаются старые указы, объявляются войны и заключаются перемирия, делится добыча и устраиваются парады. Тот, кто желает хоть чего-то добиться в этой жизни, обязан регулярно посещать Большой Сбор. Пропустил его дважды – и можешь поставить на своей судьбе крест. Допущенные на Большой Сбор допущены к власти, вернее, к возможности домогаться этой власти.

Поливаемые прямо-таки шквальным дождем – наверное, последним в этом году, – мы спешили на звуки дудок и маракас, возвещавших о начале церемонии. Помня мрачное напутствие Гердана, я все время озирался по сторонам, но так и не смог определить, кто именно из великого множества людей, идущих в сторону площади, приставлен следить за нами.

Как это нередко случается на Вершени, ливень, только что хлеставший город тысячами стеклянных бичей, мгновенно иссяк, и в тусклом небе вспыхнула асимметричная, незамкнутая в верхней части радуга – словно два громадных, багрово мерцающих рога возникли из бездны. Тревожный отсвет лег на лужи, на мокрые крыши домишек, на кособокие стены Ставки.

Озноб пробрал меня, как будто откуда-то вдруг дохнуло ледяным холодом. Казалось, я уже все это видел однажды: и эту огромную, заполненную недобро молчащим народом площадь, и этот мрачный, ирреальный свет, и это несуразное сооружение, как будто рожденное фантазией безумца – не то эшафот, не то трибуна.

– Это Престол, – объяснил Яган. Зажатые толпой, мы уже не могли продвигаться вперед. – Когда-то на нем стоял Тимофей.

– Что – на этом самом? – удивился я.

– Нет, на другом, конечно, но похожем. Не станешь же каждый раз таскать этакую кучу бревен с ветвяка на ветвяк. Чтобы он олицетворял волю и слово Тимофея, достаточно реликвий, оставленных им на Вершени.

– А что это за люди, стоящие слева от Престола? Гвардия?

– Нет, Гвардия выйдет вместе с Друзьями. Это Указы… Что тут странного?

– Так это люди или указы?

– Это люди, которые наизусть знают указы. Каждый помнит только один-единственный указ и при необходимости объявляет его. А как же иначе блюсти закон?

– Ты ведь говорил, что закон – это Письмена.

– Верно. Но Письмена будут существовать вечно. В них ничего нельзя изменить. А указы объявляются и изменяются каждый день.

– Если указ – это одновременно и человек, что с таким человеком случается, когда указ отменяют?

– Отменяют указ, значит, и человека отменяют.

– Убивают? – уточнил я.

– Нет, зачем же. Просто перестают кормить. А сам себе он еду добыть не может. У всех Указов пальцы на руках раздроблены. Ничего тяжелее плошки с кашей они поднять не могут.

– А если Указ вдруг умрет?

– У каждого из них не менее трех учеников, которые никогда не бывают в одних и тех же местах одновременно. Все предусмотрено.

В это время дудки на мгновение замолкли, затем коротко, истошно завыли. Послышался характерный свист боевых бичей, и толпа на площади раздалась. По крутой высокой лестнице на Престол стали цепочкой подниматься люди, чьи портки, куда более длинные, чем у обыкновенных смертных, были сплошь обвешаны жестяными, деревянными и стеклянными наградами. По мере того как, взойдя на самый верх Престола, они выстраивались у его дальнего края, Яган комментировал:

– Добрый Друг, Близкий Друг, Ближайший Друг, Душевный Друг, Закадычный Друг…

– Все, что ли?

– Да нет. Есть еще с полсотни просто Друзей. Но они обычно не поднимаются на Престол. Их место ниже, у его подножия.

Вновь взвыла одинокая дудка – звук был настолько высок, что у меня заломило в висках. Еще трое людей поднялись на Престол и установили что-то похожее на пюпитр и положили на него довольно объемистый сверток.

– Письмена вынесли! – Яган заметно волновался. Все происходящее явно бередило его душу. Это был уже не колодник, гнивший вместе со мной в проклятом рву, и не узник подземной тюрьмы, втихомолку пожиравший мокриц. Сейчас это был совсем другой человек, и место его было на самой вершине Престола, никак не иначе.

А ведь он добьется своего, вдруг подумал я, глядя на искаженное вожделением и ненавистью лицо Ягана. Непременно добьется, а значит, и мне стоять на этой шаткой, наспех и неумело сляпанной пирамиде. Если сейчас последует какое-нибудь затмение, быть мне владыкой Вершени, с отчаянной решимостью загадал я.

Толпа, до этого молчавшая, взорвалась торжествующим воплем, заглушившим даже варварскую какофонию дудок. Четверо из Друзей спустились вниз и с видимым напряжением поволокли на Престол внушительных размеров короб, обтянутый коричневой кожей.

– Реликвии! – вскрикнул Яган. – Реликвии Тимофея! Такое не каждый день увидишь!

На узкой, лишенной перил лестнице тем временем произошла непредвиденная заминка. Один из Друзей, поддерживавший короб сзади, оступился. Его напарник предпринял отчаянную попытку в одиночку удержать груз, но ему не за что было уцепиться, кроме воздуха. Гвардейцы, построенные в каре вокруг Престола, хладнокровно наблюдали за всем происходящим точно так же, как и стоящие внутри этого каре второстепенные Друзья. Короб скользнул по лестнице вниз, и спустя секунду до нашего слуха донесся глухой удар. Толпа ахнула.

– Растяпы! – злорадно сказал Яган. – На кол надо сажать за такие дела!

У подножия Престола происходила какая-то суета. Главные Друзья, сбившись в кучу, совещались. По толпе волнами распространялись противоречивые слухи: «Лестница была подпилена злоумышленниками!» – «Да нет, просто Друзья оказались пьяными!» – «Плохая примета, такой случай был накануне Великого Мора!»

Лучший Друг, отличавшийся от своих соратников только чрезвычайной худобою, подошел к краю Престола и объявил:

– Ничего страшного не случилось, братцы. Реликвии не пострадали. Добрый Друг, да будет с ним благосклонность Тимофея, подставил под них свое собственное тело. Прорву он предпочел бесчестью.

– Одним меньше! – сквозь зубы процедил Яган.

– Однако все мы считаем, что столь зловещее событие не может быть простой случайностью, – продолжал вещать с Престола Лучший Друг. – Здесь чувствуются чьи-то злые козни. В ряды добрых друзей и верных слуг Тимофея затесался лютый враг. Уверен, он присутствует здесь. Уверен также, что Письмена без труда изобличат его. Заодно и проверим, кто из нас чего стоит. Отделим достойных от недостойных, преданных от предателей, зерна от плевел, правду от лжи.

– Что-то не нравится мне все это, – сказал Яган. – Здесь попахивает ловушкой. Давай лучше уйдем.

Он двинул плечом влево, вправо, напрягся изо всех сил, но никто из окружающих нас людей не тронулся ни на один миллиметр. Более того, они даже не заметили попыток Ягана вырваться из толпы. Мы были прочно замкнуты в живое кольцо. На Престоле между тем началась мрачная мистерия, похожая одновременно и на средневековой «Божий суд», и на воровскую «правилку». Служивых и чиновников, вне зависимости от их рангов, по одному вызывали на Престол и ставили перед пюпитром. Затем Лучший Друг ласковым и прочувственным голосом начинал задавать простые и ясные вопросы. Иногда в этом ему помогали и другие Друзья. Вот как это выглядело.

– Тебя, кажется, зовут Верк? – спрашивал Лучший Друг. – Ты старший над гонцами?

– Неужели это неизвестно тебе, угодный Тимофею? – отвечал допрашиваемый. – Не ранее как вчера ты соизволил распить со мной бадью браги.

– Много чего изменилось со вчерашнего дня, братец Верк, – скорбно изрек Лучший Друг. – Доволен ли ты своей службой?

– Доволен.

– Блюдешь ли ты верность законам? Чтишь ли Письмена? Исполняешь ли указы?

– Блюду. Чту. Исполняю. А как же еще?

– Вот и проверим. Раскрой Письмена там, где тебе подсказывает судьба.

– Раскрыл. – Старший над гонцами Верк полистал что-то, разложенное на пюпитре (очевидно, те самые знаменитые Письмена).

– Бросай Дырявое Железо. Когда-то его держал в руках сам Тимофей.

– Хвала ему! – Верк принял из рук Лучшего Друга и осторожно бросил на пюпитр какой-то мелкий предмет, не то монету – не то пуговицу.

Затем оба склонились над Письменами.

– Ты выбрал слово УКСУС. Тут следует понимать нечто едкое, опасное для здоровья, особенно в больших дозах. Ты, конечно, еще не злоумышленник, но со временем можешь принести вред. В сердце твоем кроется сомнение. Изведи его и можешь приходить сюда снова. Пока же послужи простым гонцом. Твой преемник будет объявлен позднее.

– Благодарю тебя, угодный Тимофею.

– И я благодарю тебя, братец… Позовите следующего!

Следующим оказался некто Лоча, сотник Стражей Площади. Службой он был доволен, все что положено исполнял, чтил и соблюдал. В последних ошибках, совершенных его Стражей, полностью раскаивался, хотя никакого отношения к ним не имел. Слово, выпавшее ему в Письменах, было КИЛЬКА. Лучший Друг прокомментировал это следующим образом: «Ты, Лоча, человек мелкий и заурядный, зато верный и бескорыстный. Пора воздать должное и таким людям, ведь их большинство на Вершени. Быть тебе отныне Главным Стражем Площади и Другом, Допущенным к Столу. Служи на совесть!»

Подобным образом решалась судьба каждого, кто поднимался на Престол. Повар назначался губернатором, губернатор – сборщиком нечистот, правда, не простым, а первостепенным. Лекаря отправляли в глашатаи, глашатая производили в тысяцкие и направляли в действующую армию. Место погибшего геройской смертью Доброго Друга занял рядовой соглядатай, неизвестно чем приглянувшийся Лучшему Другу (выбранное им слово КОСТЬ было определено как высшая степень преданности, деловитости и компетентности). Несколько человек были осуждены на смерть, но не за покушение на реликвии Тимофея, а за куда более мелкие проступки, якобы случайно всплывшие по ходу дела. Все это напоминало хорошо подготовленный, заранее отрепетированный спектакль.

Лишь однажды Лучший Друг оказался в затруднительном положении. Взобравшийся на Престол звероватого вида гигант оказался не Свиром, смотрителем крутопутья, а Троилом, знаменитым разбойником.

– Здоровья тебе и долголетия, угодный Тимофею! – рявкнул он. – Есть у меня намерение разграбить завтра этот вонючий город. Что скажут об этом Письмена?

– Открой их и сам выбери вещее слово, – не растерялся Лучший Друг.

– Это мы запросто. Давай свое железо. Только чтоб без обмана!

– ФРИТЮР! – объявил Лучший Друг, в очередной раз склонившись над Письменами. – Смысл этого слова скрыт от нашего понимания. Это нечто такое, чему еще не пришел черед. Выходит, и замысел твой преждевременный.

– Неужели ты собираешься отпустить этого невежду с миром? – возмутился тот из Друзей, который, по словам Ягана, командовал Гвардией.

– Почему бы и нет, если так определено в Письменах. Но, если ты настаиваешь, я гляну еще разок. – Лучший Друг, как дятел, ткнулся носом в пюпитр. – После слова ФРИТЮР здесь стоит запятая. А запятая – это знак ограничения, усечения. Раз так, значит, ты можешь укоротить нашего гостя Троила с любого конца, хоть сверху, хоть снизу.

– Слышишь, разбойник? – Друг-гвардеец шагнул вперед.

– Слышу, кровопийца, – тяжко вздохнул Троил. – Велика премудрость Слова.

– Тогда топай к плахе.

– Придется, пожалуй.

Уже давно перевалило за полдень, но никто не покидал площадь, кроме осужденных на казнь да свежеиспеченных губернаторов, немедленно выбывавших к новому месту службы. Тысячи человек прошли проверку на лояльность, возвысились или получили отставку, а преступники все еще не были обнаружены. Голод и жажда мучили меня, нестерпимо ныли ноги, разламывалась голова. То, что происходило на Престоле, совершенно перестало занимать меня. Неожиданно мое внимание привлекло знакомое имя, произнесенное громко и без издевки:

– Яган, Бывший Друг, клейменый преступник и беглый колодник. Здесь ли ты? Не хочешь ли поведать нам о своих злоключениях? Поднимись сюда, сделай одолжение.

– Нас выдали! – с трудом выговорил Яган. Голос его неузнаваемо изменился, как будто кляп мешал внятной речи. – Ну что ж, я не буду виноват в том, что сейчас случится…

– Иди, тебя зовут! – зловеще сказал один из окружавших нас молодцов. Все они теперь глядели на нас. – А ты, – на плечо мне легла тяжелая лапа, – подожди.

Как ни велика была скученность людей на площади, но Ягана к Престолу пропустили беспрепятственно. Единым духом одолев лестницу, он встал у пюпитра с Письменами, спиной к Друзьям, лицом к народу. Всяким мне доводилось видеть его: перепуганным, отчаявшимся, лгущим, юродствующим, но таким, как сейчас, – никогда! Злое вдохновение совершенно изменило его лицо. Он выглядел библейским пророком, попавшим в общество тупоумных пастухов.

– Вот он я! – крикнул Яган на всю площадь. – Смотрите, люди! Многие еще помнят, как меня, подло оклеветав, изгнали из столицы! Вы, – его указующий перст нацелился в кучу Друзей, – надеялись, что я сгнию в колодках! Но мне суждено было уцелеть! Я познал каторгу, плен болотников и мрак лабиринта! Я сражался с кротодавами и шестирукими! Фениксы и Незримые не посмели причинить мне вред! Судьба хранила меня! Ибо я шел к вам с благой вестью!

– Какой же, скажи на милость? – деланно удивился Лучший Друг. Рядом с Яганом он выглядел форменным недомерком.

– Я вернул на Вершень Тимофея!

Толпа, до этого настроенная довольно скептически, онемела на секунду, а потом разразилась криками – протестующими, восторженными, издевательскими, ликующими, недоумевающими. Вскинув над головой руки, Лучший Друг потребовал тишины.

– И ты уверен, что это именно Тимофей? – елейным голосом спросил он.

– Да! – отрезал Яган.

– А тебе известно, что будет, если он окажется самозванцем?

– Известно!

– Но ведь казнят не только самозванца, но и всех его приспешников.

– Я не боюсь! Он истинный Тимофей. Его признали вожди болотников, Фениксы, Незримые. Многие из тех, кто находится на этой площади, уже беседовали с ним. Не пройдет и дня, как он воцарится на Вершени. И тогда все хулившие его жестоко поплатятся!

Захваченный происходившей на Престоле сценой, я совершенно забыл о собственной безопасности. К действительности меня вернул резкий толчок. Один из типов, только что с ненавистью дышавший мне в затылок, рухнул с проломленным черепом. Его рука, сжимавшая нож, все еще тянулась ко мне. Человеческое кольцо, окружавшее меня, распалось. Никто из наших недоброжелателей не ушел живым, да в такой тесноте это было бы невозможно. Их вопли и предсмертный хрип растворились в новом взрыве приветствий и проклятий.

– Где же он, твой Тимофей? – с притворной лаской спросил Лучший Друг. – Мы так давно ожидаем его. Пусть явит нам свой светлый лик.

– Иду! – крикнул я изо всех сил. – Иду!

Лучший Друг дернулся, как от удара, и обернувшись на мой голос, стал шарить взглядом по толпе. Он явно не ожидал такого поворота событий. Какая-то ошибка вкралась в его расчеты.

– Не сметь! – взвизгнул он. – Не сметь подпускать к Престолу самозванца!

– Не тебе судить, самозванец он или нет! – возразил Яган. – Любой человек имеет право на испытание.

– Он осквернит Реликвии! Он испоганит Письмена! Он не достоин коснуться даже того места, где стоял Тимофей!

– Нам следует поступить по закону, – сказал один из Друзей, и я по голосу узнал Гердана. – Заветы Тимофея требуют, чтобы испытанию был подвергнут каждый желающий, пусть даже он выглядит сумасшедшим. Не так ли, братцы?

Никто из братцев, топтавшихся на Престоле, открыто не выразил согласия с Герданом, но никто и не возразил ему.

Я был уже совсем рядом с лестницей. Дурманящий, ослепительный восторг, знакомый всем тем, кто под барабанную дробь шел в сомкнутом строю на неприятельские редуты, кому случалось рисковать жизнью на войне или охоте, кто пил вино среди чумного города, гнал меня сквозь бушующую толпу. Тело мое словно утратило болевую чувствительность – я не ощущал ни щипков, ни ударов. Многое из происшедшего в те минуты начисто стерлось из памяти, но я помню руки, протянутые ко мне со всех сторон; помню перекошенные лица, оскаленные рты, выпученные глаза; помню гвардейцев, застывших как статуи у подножия Престола (ни единый мускул на лицах, ни единый взгляд не выдал их отношения к происходящему); помню шершавые, грубо обтесанные лестничные ступени, по которым я взбирался на четвереньках; помню Друзей, которых впервые увидел так близко – сначала их ноги, потом животы, потом растерянные лица. Лучший Друг предпринял попытку сбросить меня вниз, но Яган встал между нами.

Замешательство готово было перейти в свалку, и еще неизвестно, кому это могло пойти на пользу. Надо отдать должное Лучшему Другу. Он опомнился первым. Сокрушительный удар, которым должен был завершиться бой, пришелся в пустоту, и он сразу ушел в глухую защиту, намереваясь измотать нас финтами и ложными выпадами.

– Кто ты, братец? – как ни в чем не бывало спросил он. – И что привело тебя сюда?

– Я человек из рода Тимофея. А пришел сюда, чтобы занять его место. – Едва эти слова были произнесены, как сотни глоток подхватили их и разнесли в разные концы площади.

– Ты хочешь сказать, что тебя прислал Тимофей? – В вопросе Лучшего Друга был какой-то подвох. Он явно знал нечто такое, чего не знали другие. И я решил не кривить душой.

– Нет. Я даже никогда не видел его. Но он был уверен, что я должен прийти. И его надежды сбылись.

Наши глаза встретились, и я невольно содрогнулся. В этом тщедушном теле жила могучая, но увечная душа, все помыслы и устремления которой были сконцентрированы только на себе самой. Мир существовал для него только в том смысле, что он сам существовал в этом мире. Он единственный был наделен свободой воли, лишь он один мог испытывать боль, голод, страх и радость. Все остальные люди вокруг были не чем иным, как иллюзией. Они мешали ему, суетились где-то под ногами, путали планы, отвлекали от вечных истин. Их можно было без труда извести, уничтожить, а можно было оставить в том виде, как они есть. Нетрудно представить, что ощутил этот чистой воды эгоцентрик, когда события внезапно перестали подчиняться его воле и неодушевленный манекен, марионетка, лишь по нелепой случайности схожая обликом с человеком, вдруг встала вровень с ним.

И тем не менее он сумел овладеть собой, здраво оценил обстановку, изменил тактику. Он не стал экзаменовать меня в знании Настоящего Языка – видимо, был уже наслышан о моих способностях. Не рискнул он также прибегнуть к гаданию на Письменах – любая осечка могла погубить его. Поэтому Лучший Друг решил сразу использовать свой главный шанс – Испытание.

Никто еще не сумел пройти его, и я не должен был стать исключением. Дьявольская проницательность подсказывала ему – нельзя решить задачу, условия которой неизвестны. Что же такое необыкновенное должен был совершить преемник Тимофея, дабы все сразу уверовали в его подлинность? Все! Сразу! И без колебаний!

– Итак, приступим! – сказал Лучший Друг голосом сухим и деловитым. – Смотрите, Друзья! Смотрите, Судьи! Смотрите, Знающие Письмена! Смотрите, народ! Испытание начинается!

С предельной осторожностью короб был подан наверх и после пышных, малопонятных для меня церемоний – вскрыт. Но еще раньше короба на Престоле появились палач и его ассистенты с полным набором допросных орудий. Гердан, занявший стратегически важную позицию в центре Престола, присматривал одновременно и за мной, и за Лучшим Другом – ждал, чья возьмет. Не хочу винить его в двурушничестве, такие уж тут бытовали нравы. Он и так сделал для меня более чем достаточно – и от наемных убийц спас, и доброе слово замолвил, когда все висело на волоске.

– Иди! Иди же! Подойди к реликвиям! – крикнул мне Яган.

Несколько дюжих приспешников палача тут же оттерли его в сторону.

Я приблизился к коробу. На его дне лежала засаленная телогрейка, давно утратившая свой первоначальный цвет. Нечто подобное я и ожидал. Обувка здесь долго не выдержит, штаны и исподнее давным-давно превратились в лохмотья, сохраниться могли только пальто или бушлат, редко надеваемые по причине мягкого климата Вершени.

– Испытание началось! – звенящим голосом напомнил мне Лучший Друг. – Действуй. Мы ждем.

Я взял телогрейку в руки и встряхнул ее. В нос ударил затхлый, тлетворный запах, столбом взметнулась пыль. Что делать дальше? Элементарная логика подсказывает, что я должен надеть телогрейку на себя. Но неужели никто раньше не додумался до этого? Вряд ли – руки сами тянутся в рукава. Тут и дурак догадается. В чем же загадка? Я еще раз внимательно осмотрел телогрейку. Два кармана, в левом – дыра. В подкладке нет ничего, кроме крошек. Никаких штампов, никаких подписей. Если что-то и было, то давным-давно стерлось. От вешалки и следа не осталось. Пять пуговиц, пять петель для них, нижняя пуговица висит на ниточке. Все.

– Не надейся, что Испытание может продолжаться до бесконечности, – сказал Лучший Друг. Скрытое торжество ощущалось в его голосе. – Время твое истекает.

Все во мне словно выгорело – и злой восторг, и жажда борьбы, и жертвенное вдохновение. Я ощущал себя маленьким, опустошенным, постаревшим на много-много лет. Ничего не хотелось мне, даже жить. Уж скорей бы наступил конец этого жуткого спектакля.

Действуя совершенно машинально, я натянул телогрейку. Полы ее едва прикрывали мой пуп, зато в плечах оставался приличный запас. Пятьдесят четвертый размер, второй рост, подумал я. И еще я подумал: неужели эта дурацкая мысль будет последней мыслью в моей жизни?

Тысячи глаз напряженно следили за мной. Толпа ждала. Ждали Друзья, ждал палач. Тишина установилась такая, что было слышно, как на досках помоста слабо трепыхается сбитый кем-то мотылек.

Каждую секунду ожидая сзади удар топора, я тяжело, со всхлипом, вздохнул и – опять же совершенно машинально – застегнул телогрейку на все пуговицы.

И удар не заставил себя ждать. Воздух содрогнулся от ликующего вопля. Ветвяк затрясся от топота людей, бросившихся к Престолу.

– Тимофей! – возопил Яган. – Тимофей с нами!

– Тимофей! – еще громче заорал Лучший Друг. – Тимофей вернулся!

Ну и реакция у этого лицемера, подумал я, одергивая полы телогрейки. Такой нигде не пропадет. Мысли по-прежнему едва ворочались в моей голове. Все тело покрывала испарина, коленки тряслись. Я спасся. Я победил. Но в душе не было ни радости, ни облегчения – одна пустота, как и прежде.

Господи, как все просто, как примитивно. Человек, никогда не носивший одежду, может при желании кое-как напялить ее на себя. Но уж пуговицы застегнуть – это выше его разумения. Такой акт для него сродни божественному откровению. Интересно, что бы здесь творилось, если мне пришлось бы еще тесемочки на кальсонах завязать?

– Тимофей! Тимофей! Тимофей! – ревело все вокруг.

С трудом, как будто все мои члены одеревенели, я повернулся к Друзьям. Пора было отдать кое-какие распоряжения, а главное – прекратить этот шабаш.

Помост был залит чем-то красным, густым, остро и неприятно пахнущим. Я не сразу догадался, что это свежая кровь. От человека, по жилам которого она еще совсем недавно разносила жизнь, не осталось уже почти ничего. И все, кто в этот момент находился на Престоле: Яган, палач, прислужники палача, Гердан, Друзья, судьи – все старательно рвали, топтали, растирали по доскам кровавые ошметки. Предпринимать какие-либо меры спасения было уже поздно.

– Ты оскорблял Тимофея! Ты хотел извести его! Все беды из-за тебя! Ты во всем виноват! – орали они, с собачьей преданностью оглядываясь на меня.

Вот так началось мое царствование на Вершени!

– Кровь, пролитая сегодня, будет последней невинной кровью, – сказал я, когда все посторонние, кроме Друзей, удалились.

С таким же успехом я мог проповедовать вегетарианство среди волков. Никто, похоже, не воспринял моих слов всерьез, только Яган огрызнулся:

– Это кто же невинный?! Лучший Друг? Ты разве забыл, что он с тобой хотел сделать?

– Вину его должен был определить суд, – попытался я разъяснить им эту элементарную истину. – В строгом соответствии с законами.

– Для тебя же старались, – буркнул кто-то. – А ты про закон… Люди законы придумывают.

– Ладно, отложим этот разговор… Я устал. Соберемся вечером.

– Никаких указов не будет? – разочарованно спросил Яган.

– Будут. Указ первый – пусть мне принесут поесть. Указ второй – немедленно освободите Головастика. Указ третий – разыщите Шатуна. Я хочу его видеть.

– Надо бы назначить Лучшего Друга, – посоветовал Яган. – Кто-то ведь должен бдеть, пока ты спишь.

– Надо, надо! – загалдели остальные. Чувствовалось, что любой из них не прочь стать Лучшим Другом.

– Хорошо. Какие будут предложения?

– Какие тут могут быть предложения! – обиделся Яган. – Я же для тебя столько всего сделал!

– А я, по-вашему, в кустах сидел? – возмутился Гердан. – Если бы не мои люди, вас обоих давно прирезали бы. Мне быть Лучшим Другом.

– Нет, мне! – подал голос очередной претендент. – Ведь я Близкий Друг. По закону в случае смерти Лучшего Друга я заменяю его.

– Утрись ты своими законами! Где ты был, когда мы заговор готовили?!

– Я-то был там, где надо. А вот ты все время пьяный валялся.

– Зато я Лучшего Друга первым ударил! Значит, мне вместо него быть!

– Ударил ты его за то, что он твою жену увел!

– Врешь, гад!

– А в морду за гада не хочешь?

– Ну дай, попробуй!

Еще минута – и началась бы общая потасовка. Припоминались старые обиды. Развернулись бурные дискуссии относительно умственных способностей и мужских достоинств соперников. Кое у кого в руках уже блеснули ножи.

– Прекратить спор! – В голову мне вдруг пришла гениальная мысль. – Пусть все решат Письмена!

– Верно! Правильно! Так тому и быть! – загалдели все. – Чтоб без обиды!

– Но этим мы займемся позже, после того, как я отдохну. А сейчас оставьте меня наедине с реликвиями.

Ватник я сразу засунул в короб – с глаз подальше. Зато Письменами занялся всерьез. Как я и предполагал, это была книга, основательно затертая и замусоленная. Обложка и добрая половина страниц отсутствовали. Зато на титульном листе имелась выцветшая надпись чернилами: «Дорогому Тимофею Петровичу в день рождения от сотрудников столовой № 1».

Сама книга называлась довольно витиевато: «Сборник рецептур и кулинарных изделий для предприятий общественного питания». Еще я узнал, что издана она Госторгиздатом в 1955 году. Из краткой вступительной статьи я почерпнул сведения о том, что в своей практической работе повара должны руководствоваться исключительно данным справочником. Те же блюда, рецептур которых в сборнике нет, можно вводить в практику работы столовых и ресторанов только после одобрения кулинарными советами трестов столовых и ресторанов и утверждения руководителями вышестоящих организаций, заведующими городскими и областными отделами торговли.

Поля великой книги были сплошь исписаны корявым неровным почерком. С трудом разобрав первые строчки, я едва не подпрыгнул от радости. Через пропасть лет землянин по имени Тимофей передавал мне весточку.

«Если ты читаешь эти слова, значит, ты свой человек. Дикари написанного от руки не понимают.

Не знаю, как ты попал сюда, но скорее всего ты мой земляк. Дырка, через которую я сюда провалился, находится в Ребровском районе. Точное место указать не могу, поскольку дело случилось ночью, я был слегка выпивши. Пару лет назад недалеко отсюда поймали курицу – зверя, в этих краях невиданного. Я как глянул, сразу определил, наша, ребровская. Впоследствии, правда, она занемогла, и пришлось сварить из нее суп, согласно имеющейся рецептуре. Правда, без лапши и соли.

Книгу эту береги, она единственная память о нашем родном доме. В трудные минуты я читаю ее и нахожу ответы на все вопросы. Дикари чтят эту книгу как нечто святое. Некоторых я учу по ней чтению.

До моего появления здесь были бардак и неразбериха. Можешь убедиться, какой я навел порядок. Хотя пришлось мне несладко. Особенно в первое время.

Чтобы тебе было проще управлять этим народом, запомни следующие правила.

Никогда ничего никому не давай. Твою доброту сочтут за слабость. Впрочем, в хорошем государстве и давать-то нечего. Поступи по-другому. Сначала отбери что-то. Древнюю привилегию, праздник, традицию. Потом верни. Прослывешь справедливым и добрым повелителем.

В одиночку управлять нельзя. Каждую щель не заткнешь. Передавай власть на местах особо доверенным людям. Этим можешь дать вдвое против обычного. Но не больше. Остальное они все равно украдут. Будь с ними строг, но справедлив. Они за тебя любую глотку перегрызут. Но к себе никого не приближай. Особенно людей способных. Если поднял кого-то, то вскоре и опусти. Но сделай это чужими руками. Чем выше птичка залетела, тем больше у нее врагов.

Наибольший вред государству доставляют умники, много о себе возомнившие. Это лишние рты, будь с ними беспощаден. Хотя бывают исключения. Одного-двух можно приблизить. Кто-то же должен рисовать гербы и придумывать для народа сказки.

У государства должен быть враг. Это один из залогов его существования. Враг может быть как внешний, так и внутренний. Внутренний даже еще лучше. Если нет врага – придумай. Наличие врага будет держать народ в повиновении и оправдает всякие чрезвычайные меры. На врага можно многое списать. К врагам могут быть причислены сверхъестественные силы и явления природы.

Ни один человек, в идеале, не должен оставаться без внимания государства. Отбившаяся овца становится добычей волка. Или просто бесполезной овцой, от которой ни шкуры, ни мяса. Чем больше люди работают, тем меньше остается у них времени для излишних размышлений. Ничего страшного, если работа эта будет бесполезной. Главное, чтобы она утомляла.

Государство не может существовать без законов. Поставь дело так, чтобы все законы свято соблюдались. Закон необязательно должен быть понятным, но он всегда должен быть строг. Неплохо, если законы допускают различные толкования. Ведь толковать их все равно будешь ты или назначенные тобой судьи. Постарайся, чтобы за один и тот же проступок человека можно было и наказать, и наградить. Казней не бойся. Бабы тут рожают, как кошки. Будь тверд. Но не уничтожай всех виновных подряд. Прощенный смертник может стать преданным помощником.

Людей, а следовательно, и государство губит корысть. Человек, обремененный скарбом, неохотно идет в военный поход и плохо работает. Домом для человека должно быть все государство, а не конкретная берлога. Поэтому постоянно тасуй людей, не давай им засиживаться на месте. Если мне не удастся до конца извести корыстолюбие и скаредность, заверши это дело. Для воина достаточно боевого бича, для кормильца – рабочего топора. Не поощряй торговлю, она развращает народ. Военная добыча и урожай – достояние государства. Каждый пусть получит столько, сколько ему надо, то есть чтобы только не умереть с голоду.

Еще в большей мере государству мешает семья. Человек всегда будет любить своих детей больше, чем начальников. Чадолюбие является причиной воровства, служебных злоупотреблений и даже измены. Понятно, что искоренить деторождение невозможно, да это и повредит интересам государства. Установи такой порядок, чтобы люди растили не своих, а чужих детей. А дабы у них не возникла привязанность к чужим детям, пусть все время этими детьми обмениваются.

Ходить без штанов неприлично. Сделай так, чтобы штаны стали предметом зависти. Пусть люди стремятся к обладанию ими. Отучи их жрать разную гадость, особенно жаб. Мало ли что им нравится!

Мозги у этих людишек еще не забиты всякой ерундой. Веди их в будущее прямым путем, не позволяй плутать. Не бойся трудностей. Любое дело доводи до конца. Пусть даже сейчас погибнет каждый второй, неминуемо наступит такое время, когда счастливы будут девяносто девять из ста. Так что пусть потерпят.

Помни о том…»

На этом месте записи обрывались. Поскольку рецепты вторых блюд и напитков отсутствовали, можно было предположить, что в книге недостает почти половины листов. Какие еще откровения Тимофея остались для меня тайной, можно было только догадываться. Самое печальное, что никаких указаний относительно местоположения пресловутой «дыры» я не обнаружил. Да и попал я сюда не из Ребровского района. Про такой я даже и не слышал. Надо обязательно выяснить судьбу второй половины книги. С минуту я внимательно рассматривал Дырявое Железо – до блеска истертую шайбу миллиметров двенадцать в диаметре. В этот мир она попала скорее всего в кармане Тимофея. Трудно было даже представить, сколько человеческих судеб определила она, скольких сделала счастливыми, а скольких погубила. Вот уж воистину реликвия так реликвия!

Размышления мои как-то сами собой перешли в дремоту. Это был мой последний спокойный сон на Вершени.

Не имея никакого представления о порядке ведения государственных советов, я все же не стал перекладывать эту обязанность на чужие плечи – такой знак внимания мог быть истолкован присутствующими превратно. Не составив себе хотя бы минимального представления о будущих соратниках, я никого не хотел раньше времени выделять.

– Где остальные Письмена? – спросил я, положив руку на книгу. – Тут нет и половины страниц.

Реакция на мои слова была странной: кто-то вздрогнул, как от удара, кто-то удивленно выпучил глаза, кто-то, наоборот, опустил их. В задних рядах послышался возмущенный шепот. Яган разинул было рот, но так и не решился ничего сказать.

– Может быть, я допустил какое-то кощунство? – снова спросил я. – Если так, то поправьте меня. Но ответ на свой вопрос я все же хотел бы получить. Кто тут самый смелый?

– Разве Письмена можно делить на части? – откашлявшись, осторожно сказал человек, в котором я узнал Лочу, вновь назначенного Главного Стражника Площади. То ли он был смелее других, то ли просто еще не поднаторел в дворцовом этикете. – К Письменам ничего нельзя прибавить, так же как и отнять. Если человека разъять на половины, он уже не будет человеком… Возможно, ты оговорился?

– Возможно. – Я уже хотел оставить эту явно шокирующую тему, но, вспомнив наставления Тимофея, решил проявить твердость. – Однако я хотел бы выслушать все, даже самые невероятные сведения о Письменах. Тот, кто захочет завоевать мое расположение, найдет, что сказать.

– Рассказывают, – не очень уверенно произнес Гердан, – что после того, как Тимофей покинул нас, между Друзьми произошел разлад. Вот тогда-то Вершень и разделилась на две враждующие силы. Отступники утверждают, что истинные Письмена у них, но это, конечно, ложь. Тимофей принес только одни Письмена, те, которые ты созерцаешь. Все остальные подделка и ересь. Когда мы победим Отступников, это будет окончательно доказано.

Так, подумал я. Скорее всего книгу разорвали в потасовке, и теперь ее вторая часть находится у Отступников, злейших наших врагов. И точно так же, как здесь, там ищут в поварском справочнике ответы на все загадки бесконечного мироздания. Научи дурака Богу молиться…

– Что известно об Отступниках? – спросил я. – Где их армия?

По этому вопросу докладывал Душевный Друг, нечто среднее между министром связи и шефом разведывательного ведомства. Доклад был составлен в таких уклончивых и обтекаемых выражениях, что толком из него ничего нельзя было узнать. То ли Отступники окончательно разгромлены, то ли они вот-вот ворвутся в Ставку. То ли наша армия умножается и крепнет, то ли от нее остались рожки да ножки.

Выступивший следом Закадычный Друг сообщил, что, пока я почивал, против меня составлен заговор, главные роли в котором играют Близкий Друг, Душевный Друг, Главный Страж Хором и еще несколько присутствующих здесь лиц. Заявление это, впрочем, довольно слабо аргументированное, было выслушано с большим вниманием, точно так же, как и скупая, лишенная патетики и эмоций информация Главного Стража Хором, обвинявшего в заговоре и попытке узурпации власти Закадычного Друга, Ближайшего Друга, его тестя и шестерых тысяцких, в настоящий момент выводящих свои войска из казарм. Окончательную ясность внес Лоча, Главный Страж Площади. По его словам, тысяцкие поспешили в казармы не для того, чтобы побудить служивых к мятежу, а единственно с целью испробовать сваренную накануне брагу. Однако, прежде чем это обстоятельство уточнилось, тысяцкие для верности были казнены. Впрочем, туда им и дорога, закончил он.

Так и не выяснив до конца, кто же конкретно хочет меня свергнуть (обвинения в злом умысле были выдвинуты против всех присутствующих, не исключая Ягана и Гердана), я распустил Совет, не назначив Лучшего Друга.

– Где же твоя охрана? – спросил Головастик, как будто мы с ним только вчера расстались.

– Откуда я знаю… А разве меня должны охранять?

– Когда мы скитались с тобой по Вершени и ночевали под первым попавшимся кустом, за твою жизнь никто не дал бы и драной рогожи. Зато сейчас, думаю, найдется немало людей, которые не пожалеют за это и тысячи железных ножей.

– Где ты был все это время?

– Сидел вместе с разбойниками и ворами.

– Может, ты голоден?

– Если угостишь, не откажусь.

– Интересно, где здесь может быть еда? – Я прошелся из угла в угол мрачного огромного зала, выглянул в пустой темный коридор.

– А где твои слуги? Друзья? – спросил Головастик.

– Наверное, сбежали. Может, ты видел кого-нибудь, когда шел сюда?

– На площади валялось несколько трупов, а в покоях негде ступить из-за свежей крови.

– Не думал я, что так получится…

– А что же ты думал? Что тебя цветами забросают? Большая власть – это всегда большая кровь. Привыкай.

– Жаль, что с нами нет Шатуна. С ним я чувствовал бы себя куда спокойнее.

– Шатуна нет. Зато есть Яган. Я видел, как он с кучкой каких-то молодцов вдребезги разносил дом Главного Стража Хором.

– Может, бросим все и опять уйдем бродяжничать? – вполне искренне предложил я.

– Нет, нельзя. Теперь ты Тимофей. Тебя ждали столько лет. Люди верят, что все хорошее на Вершени от Тимофея, а все плохое – от Друзей, презревших его заветы и извративших Письмена. С твоим возвращением должны начаться новые времена. Великие и славные.

– Ты это серьезно?

– Если ты в самом деле Тимофей, то вполне серьезно.

– Кто-то, кажется, идет сюда.

– Да. Но я слышу шаги только одного человека. Убийцы приходят толпой.

– Ну, привет! – раздался из темноты голос Ягана. – Ты уже здесь, братец?

– Я-то здесь, – ответил Головастик. – А вот твой братец вроде еще не приходил.

– Все шуточки шутишь. Ну-ну…

Яган без приглашения уселся на рогожи. Держал он себя весьма независимо, по-хозяйски. Видно, уже заранее ощущал себя Лучшим Другом.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – как можно более сурово спросил я.

– Хочу. – Только тут стало заметно, как он пьян. – Я хочу спросить: почему ты так относишься ко мне? Разве мы чужие? Сколько раз смерть шла с нами рядом! Сколько раз мы выручали друг друга! Какие планы строили вместе! Неужели забыл?

– Я ничего не забыл. Но на твоих руках кровь. О чем нам говорить?

– Это моя кровь! Я пролил ее, защищая тебя! Вот этими руками я душил твоих врагов! Этими зубами разрывал их поганые глотки! Неужели я не заслужил даже слова благодарности?

– Где все остальные?

– Нет. Никого нет. – Яган обхватил руками голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону. – В живых остались только я да Лоча. Сейчас он гонит к Прорве последних приспешников Гердана. За доблесть и верность я обещал назначить его Душевным Другом.

Ну и Лоча, подумал я. Способный парень! Такую карьеру за день сделать! Вот только за что они Гердана прикончили? Мне он казался человеком надежным.

– Разве Близкий Друг оказался предателем?

– Не напоминай мне про эту ядовитую гадину! Как я обманулся в нем, как обманулся! – Яган довольно натурально принялся рвать на себе волосы. – Подлый интриган! Клятвопреступник! Если бы не преданный и стойкий Лоча, нам бы несдобровать!

Мрачная догадка вдруг пришла мне в голову. Чтобы проверить ее, я сказал:

– Тогда позови Лочу сюда. Я хочу поблагодарить его.

– Ты же слышал, Лоча добивает последних врагов! – Яган уставился на меня сквозь переплетенные пальцы.

– Я думаю, он уже покончил с ними. Иди и не возвращайся без Лочи.

– Как тебе будет угодно. – Он встал и ухмыльнулся. – Твое слово для меня закон. Хочешь – Лочу приведу. Хочешь – Незримого. Кого хочешь, того и приведу.

Яган вышел, ударившись лбом о низкую притолоку. Вскоре стало слышно, как он отдает на площади какие-то распоряжения.

– Что ты думаешь про этого мясника? – спросил я.

– Сейчас он вернется с этим самым Лочой и выпустит из нас потроха.

– Не думаю. Если он вернется, то один. Могу побиться об заклад.

Спустя минут двадцать в коридоре вновь раздались шаги. Вид у Ягана был ужасен – или он добавил где-то браги, или действительно находился в крайней степени скорби.

– Плохие новости, – пробормотал он и рухнул на свое прежнее место. – Мы победили, но за эту победу Лоча заплатил жизнью.

– Я и не сомневался в этом.

– Народ обезглавлен. – Яган словно не слышал моих слов. – Нужно немедленно назначать новых Друзей.

– Где же их найти?

– Поручи это дело мне.

Я уже слышал, что соседние покои наполняются людьми. Где-то в дальнем конце зала трещали выламываемые двери. В покои заглядывали распаленные брагой служивые. С площади донесся пронзительный заячий вскрик.

– Открывай Письмена, – не повышая голоса, но явно с угрозой сказал Яган. – Люди ждут.

– Может, отложим до утра? – Я попытался выиграть время. – Пусть протрезвеют за ночь, тогда и поговорим.

– Нет, сейчас! – Яган вперил в меня тяжелый мутный взор.

– А ты уверен, что Письмена благорасположены к тебе?

– Не морочь мне голову. Все будет так, как ты скажешь. А скажешь ты так, как нужно мне. Любое слово можно толковать и так и этак. Ткни пальцем в Письмена… Ткнул? Ну и что там?

– Точка, – ответил я. – Знак препинания.

– Пусть будет точка, – согласился Яган. – Если хочешь человека возвысить, скажи: знак препинания указывает на приверженность к законам и правилам, а также на способность противостоять ударам судьбы. А захочешь погубить…

– Скажу, что знак препинания требует немедленного расчленения этого человека, – докончил я за него.

– И правильно скажешь. – Яган по-прежнему не спускал с меня взгляда, который никак нельзя было назвать доброжелательным.

– А не проще нам тогда обойтись без условностей? Я объявлю тебя Лучшим Другом… Подожди! – Я знаком заставил его вновь принять прежнюю позу. – Но при одном условии. Добрым Другом станет Головастик. Вас при мне будет только двое. Других друзей мне не надо.

– Эту мелочь?!. Это ничтожество – в Добрые Друзья!.. – Яган наморщил лоб, мучительно соображая.

– Никто не виноват, что ты всех гигантов перебил, – с деланной веселостью сказал я. – Ну так как же? Принимаешь мое условие?

– Интересно… Очень интересно… А впрочем, так тому и быть! – решился он наконец. – Только ты сам объявишь свою волю народу на площади. Но сначала мы это дело узаконим.

Шестерым спешно вызванным, полуживым от страха чиновникам-рекрутам были продиктованы два указа. Первый – о сокращении числа Друзей. Второй – о персональных назначениях на оставшиеся должности. На запоминание текста хватило нескольких минут, и, разбившись на тройки, чиновники удалились, гордые собой и оказанным доверием. Отныне и до самой смерти они сами становились Указами – Указами первой, второй и третьей очереди. Даже раздробление пальцев их не пугало.

По взаимной договоренности с Яганом наутро был назначен Большой Сбор. Требовалось довести до сведения народа (кормившихся от щедрот Ставки служивых и чиновников) последние указы и восполнить потери, понесенные минувшей ночью командным составом армии, обеих Страж и многих других ведомств, не исключая мусорщиков, тюремщиков и гонцов.

Публики на этот раз собралось куда меньше, да и выглядела она слегка запуганной. Люди перешептывались, косясь на плохо отмытый от крови Престол. Жидкое и нестройное пение дудок только усугубило общую печальную картину (музыканты, поздней ночью возвращавшиеся с попойки, были по ошибке приняты за диверсионную группу со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями).

Полной информации о событиях, развернувшихся вчера вечером в Ставке, я так и не получил. Кто начал побоище, кто пал его первой жертвой, почему старые приятели пошли друг на друга, а бывшие враги вдруг объединились, откуда взялось столько оружия и браги, как получилось, что из высших чинов Вершени уцелел только один Яган, куда подевались свидетели – на все эти вопросы так и не нашлось ответов.

Все шло гладко, пока громогласно славили Тимофея, тягали туда-сюда короб с реликвиями и объявляли указы. Недоразумения начались, когда на Престол полезли соискатели чинов и званий. «Этого назначь тысяцким, – шептал за моей спиной Яган. – Мужик достойный, да и слово ему выпало соответствующее – ФИЛЕ!»

А я, притворившись глухим, объявил ФИЛЕ признаком тупости, лени, бесхребетности и отправил «достойного мужика» на кухню учеником повара. В тех же случаях, когда Яган стремился всячески опорочить человека, дескать, этого болвана даже к нашей помойке нельзя допускать, – решение мое чаще всего было позитивным. Именно так я назначил главного хранителя общественных закромов и командующего Гвардией. Яган, конечно, вскоре разгадал мою тактику и стал выдавать информацию обратного свойства: друзей объявлял врагами, а недругов – расчудесными ребятами. Тут уж пошла игра на психологию «веришь – не веришь». Главным Стражем Хором я назначил того самого толстяка, что притворялся пьяным на пиру, устроенном в мою честь покойным Герданом. Затем, окончательно запутавшись, я объявил Большой Сбор закрытым. Возражений не последовало.

Сразу после обеда на меня навалились государственные заботы. Военачальники смутно намекали на возможность военной катастрофы и требовали срочно собрать армию численностью втрое больше, чем нынешняя. Вновь назначенные Главные Стражи указывали на то, что в разложении армии виноваты сами военачальники, торгующие амуницией и военнопленными (откуда только они смогли узнать все это за неполный час, прошедший с момента их определения на должность?). Кроме того, согласно обычаю, последовали взаимные обвинения в измене. Поварам не хватало продуктов, гонцы ходатайствовали о дополнительном пайке, комендант Ставки напоминал, что пора бросить все и перебраться в более сытные и неизгаженные места. Немедленного решения требовали также и другие, не менее важные вопросы: ослабление на местах борьбы с дезертирами и бродягами, неудовлетворительное состояние ровняг, надвигающаяся опасность повального мора, участившиеся случаи проникновения на Вершень болотников, заметный рост симпатий определенных слоев населения к Отступникам, недобрые знамения, выразившиеся в участившемся появлении Незримых и так далее.

От Головастика помощи было немного – на государственного мужа он явно не тянул. Яган или демонстративно молчал, или давал совершенно провокационные советы, явно стараясь отыграться за свою неудачу на Большом Сборе. Скоро голова моя пошла кругом.

Погодите, сказал я. Разве Тимофей обязан вникать в каждую мелочь? О том, что приготовить на ужин, пусть думает повар. А о том, как извести дезертиров, соответственно – губернатор. Кстати, о дезертирах. Кому они костью в горле застряли? Не хотят люди в служивые идти, к дому их тянет, разве виноваты они в этом? Здесь еще разобраться надо! И зачем нам такое большое войско? Одни убытки от него.

А кто же будет с Отступниками воевать, от болотников отбиваться? – отвечали мне. Что это за государство без войска? Ты хоть и Тимофей, но говори, да не заговаривайся.

Болотники от нас сразу отстанут, если мы их в покое оставим. Вершень им без нужды. Сюда они приходят только выручить из плена своих товарищей да на разведку. Не могли сразу Иззыбье покорить, значит, пора и успокоиться. С болотниками торговать надо, а не драться. У нас смола, у них железо. У нас топоры, у них стекло. Да и с Отступниками пора войну кончать. Пусть они свои Письмена предъявят, а мы свои. Вместе и решим, какие из них подлинные. Ведь они братья нам.

Чего решать, все давно решено! Как же их Письмена могут быть подлинными, если подлинные наши! Пока хоть один из нас жив, не будет пощады Отступникам! Братья – скажешь тоже! Стервятники они! Трупоеды! Смерть Отступникам! Смерть болотникам!

Дальше все стали орать что-то насчет Тимофея. Не то «Слава Тимофею!», не то «Смерть Тимофею!». Вот так и закончилась наша конструктивная беседа. К вечеру я был как выжатый лимон. А впереди ожидала ночь – самая благодатная пора для цареубийств и придворных переворотов.

Выставив вокруг дворца оцепление из гвардейцев и стражей Хором, я уединился в маленьком угловом покое.

Интересно, что там сейчас поделывает Яган, мой Лучший Друг, подумал я, тщетно дожидаясь сна. Какие новые ловушки готовит, какие нити заговоров плетет, каких союзников вербует в трущобах столицы?

Кстати, а куда это смылся Головастик? Исчез и слова не сказал. Может, опасность учуял, за свою голову испугался? Выходит, все меня бросили… Нехорошо, ох, как нехорошо…

Какая-то сила подняла меня и погнала прочь из покоев. Я шел, как сомнамбула, переставляя ноги против своей воли… Хотя нет – никакого намека на волю не было в моем отстраненном, затуманенном сознании. Все мои действия, реакции и побуждения были вне сферы реальности. Так ведут себя не люди, а зомби.

Ни один факел не горел в коридорах. Не слышно было ни мерных шагов внутренних караулов, ни сонной переклички внешних. Только в глубине дворца что-то негромко булькало, словно вода сочилась из неплотно закрытого крана. Держась за стену, я пошел в ту сторону и вскоре наткнулся на какую-то преграду, кулем лежащую поперек коридора. Заранее догадываясь, что это такое может быть, я нагнулся и протянул вперед руку. Пальцы мои коснулись холодного, покрытого смертным потом лба, широко раскрытых, уже остекленевших глаз, оскаленных зубов и отдернулись, угодив в глубокую рану, рассекавшую горло ниже адамова яблока. Кровь закапала чаще. Вновь, как бы уступая чужому влиянию, я пошарил по стене сначала справа, потом слева от себя, пока не наткнулся на огарок факела. Неизвестно откуда взялось кресало, во все стороны брызнули синие искры, факел вспыхнул – и в его коптящем, колеблющемся свете я разглядел, что стою над своим собственным телом. Это был мой двойник или просто очень похожий на меня человек – это был именно я, моя копия, зеркальное отображение. Все было знакомо до мельчайших черт, исключая лишь одну малозначительную деталь – черную косую щель поперек щеки. Рот мой наполнила густая горькая слюна. Я попытался сглотнуть ее и не смог. Язык и гортань не подчинились мне, а слюны становилось все больше и больше. Ощущая бездонный, всепоглощающий ужас, я поднес обе руки к собственному горлу и не нашел его. Пальцы провалились в пустоту, коснулись рассеченных хрящей, сомкнулись вокруг оголенных шейных позвонков. Вопль ужаса вырвался из моих губ, но это был безгласный, обращенный в свое собственное нутро, пронзительный, как ультразвук, вопль агонизирующего, расстающегося с душой тела…

Я все еще продолжал немо кричать, захлебываясь обильной слюной, а твердая, словно откованная из железа рука зажимала мой рот.

– Молчи! – раздался над моей головой голос Шатуна. – Молчи, а не то я придушу тебя.

– Ох, напугал!.. Дай отдышаться…

– Подыши. Не забывай только, что мой нож быстрее твоего крика.

– Я очень рад видеть тебя, Шатун. На самом деле.

– Зачем же ты тогда всю ладонь мне искусал?

– Да так… Приснилась ерунда. Кошмар какой-то!

– Некоторые кошмары имеют свойство сбываться. Особенно у людей с нечистой совестью. – Голос Шатуна был холодный и тусклый, словно он разговаривал с чужим, малоприятным ему человеком.

– Когда тебя освободили?

– Я освободился сам. Два дня назад пришел приказ убить меня. Надежный человек из охраны предупредил об этом. Когда-то болотники подарили ему жизнь, и он решил вернуть долг. Ремни, которыми он связал меня перед казнью, оказались гнилыми. Все остальное было уже просто.

– Моей вины здесь нет! Я приказал освободить тебя.

– Когда весь день отдаешь приказы, можно и ошибиться один раз.

– Не издевайся! Увидеть тебя было мое самое первое желание. Яган извратил все.

– Хорошо, когда есть кто-то, на кого можно свалить вину.

– Ты мне не веришь?

– Верю. Но только это ничего не меняет. Ты незлой человек. Но сейчас от тебя уже ничего не зависит. Зло будет твориться от твоего имени, и вскоре ты сам погрязнешь в нем. Не думай, что мир можно переменить к лучшему только одним благим желанием. Скоро ты убедишься в этом. Знаешь сказку про дурачка, который пожалел цветок, иссеченный дождем и примятый ветром? Он сорвал его и спрятал под дерюгу. Ведь там сухо и тепло. Только не подумал, пойдет ли это цветку на пользу.

– Какое отношение эта сказка имеет ко мне?

– Прежде чем творить добро, стоит подумать о последствиях.

– Сейчас мы с тобой ни о чем не договоримся. Оставайся, будешь моим советником.

– У тебя уже есть советник. Яган.

– Тут я пока ничего не могу поделать. До определенного времени мне без него не обойтись, так же как и ему без меня.

– Змея, у которой не вырван ядовитый зуб, рано или поздно укусит. Ты заблуждаешься относительно Ягана. Его предупредили о моем побеге, и он успел приготовиться. Ему ли не знать, куда и зачем я направлюсь первым делом. Все, кого я только спрашивал, говорили, что Яган ночует именно здесь. В этой комнате. И они не лгали, ведь трудно лгать под страхом смерти. Еще чуть-чуть, и я зарезал бы тебя. Понимаешь? Яган подставил тебя вместо себя. А сам сбежал и прячется где-то.

– Он мне за это ответит!

– Не будь ребенком. Где твои доказательства?

– Ты будешь моим доказательством.

– Не собираюсь даже. Я разделаюсь с Яганом сам. Без помощников.

– И мы больше не встретимся?

– Если мы оба уцелеем и ты безродным бродягой опять будешь странствовать по тайным тропам Вершени, мы обязательно встретимся… Тише! Прислушайся!

Я напряг слух и уловил, как в дальних покоях едва слышно скрипнула половица, хлопнула где-то дверь, кто-то сквозь зубы чертыхнулся в коридоре.

– По расчетам Ягана, я уже убил тебя, – сказал Шатун. – Значит, пора покончить и со мной. Да только ловить меня здесь, все равно что гоняться за кротодавом в лабиринте. Прощай!

Он бесшумно исчез в темноте – не ушел, не отступил, а именно исчез, растворился без следа, как будто был не человеком из плоти и крови, а лишь порождением одного из моих снов.

Рано-рано поутру, задолго до того, когда положено просыпаться нормальным людям, ко мне явились оба моих официальных Друга – смущенный Головастик и мрачный Яган.

– Вот, принимай, – сказал Яган. – Удрать хотел. Аж на нижнем крутопутье поймали. Это подумать только: Добрый Друг – и пустился в бега! Дожили!

Честно говоря, я понимал Головастика. Не знаю, как кому, но мне лучше спалось в шалашах бродяг, чем в хоромах Ставки.

– И только по этой причине ты прервал мой сон? – спросил я, изображая царственное негодование.

– Не только. Оба мы с тобой наделали немало ошибок. Самомнение оказалось выше рассудка. Каждый слушал только себя и оставался глух к доводам другого. Пора забыть о распрях. В последний раз предлагаю тебе дружбу.

– Ты мне Друг по закону.

– Пока ты не прекратишь самовольничать, пока не станешь слушать мои советы, тебя будут преследовать неудачи. Только с моей помощью ты отвратишь все нависшие над Вершенью беды, победишь Отступников, умиротворишь болотников, предотвратишь мор, накормишь голодных и успокоишь недовольных.

– А что ты хочешь за свою помощь взамен?

– Взамен… – Яган усмехнулся. – Совсем немного. Ты объявишь меня пожизненным Лучшим Другом. Кроме того, это звание сможет унаследовать только назначенный мной человек. Ну и еще некоторые мелочи, о которых поговорим позже.

– А если я откажусь от твоей помощи?

– Последствия не заставят себя долго ждать. Но я не хочу заранее раскрывать свои планы.

– Это ты приказал убить Шатуна?

– Да! – Голос Ягана не дрогнул.

– Почему, хотелось бы знать?

– Ты обязательно приблизил бы его к себе. Представляешь, болотник среди Друзей на Престоле! Это отвратило бы от тебя служивых. Я думал только об интересах государства.

– Ты подстроил так, чтобы он убил меня?

– А вот это ложь!

– Ну хорошо… Я согласен выслушать твои советы. Посмотрим, приемлемы ли они.

– Как можно быстрее собери новую армию. Обрати в служивых всех кормильцев, способных держать оружие. Все равно большинство из них не переживет Сухотья. Во главе армии поставь тех начальников, на которых я укажу. Свали все ветвяки на Порубежье. Оставь только несколько. На них мы и сразимся с Отступниками. Пошли к врагам шпионов. Пусть сеют слухи о появлении на Вершени нового Тимофея. Если надо, сам выйди на поле боя. Твой вид и голос смутят противника. К побежденным будь беспощаден. Забери все их припасы. Поголовно уничтожай мужчин, вплоть до грудных младенцев. Сожги подложные Письмена. После этого займись своим народом. Дай новые законы, прежние устарели. Введи смертную казнь за любое ослушание. Искорени всех праздношатающихся. Установи круговую поруку: пусть вся деревня отвечает головой за дезертира или бродягу. Чтобы впредь не допустить голодных бунтов, наладь строгий учет урожая. Едоков на время Сухотья должно остаться ровно столько, сколько запасено еды. От лишних ртов избавляйся следующим образом: мужиков посылай в Иззыбье, баб и детей – на пораженные мором занебники. Заботься о войске, запасай оружие. Когда соберешь достаточно сил, напади на болотников. Пока не изведешь их, не будет нам покоя. Но всех не уничтожай. Кузнецов и стеклодувов можно пощадить. Без устали искореняй измену и крамолу. Учреди еще две или три тайные Стражи. Пусть следят за народом и друг за другом. Каждое неосторожно сказанное слово должно доходить до тебя. Исполнишь все это – в покое и благоденствии доживешь до старости.

Да он прямо Соломон, подумал я. Государственная голова. Зря я его дураком считал. Не оскудела Вершень талантами. Дело лишь в том, что таких доморощенных законодателей и близко нельзя подпускать к власти. Правитель из него выйдет такой же, как из волка овечий пастух. Правильно говорил Тимофей: никого не приближай к себе, особенно людей способных. А поднял – опусти… В изгнание, в Прорву, куда угодно…

– Советы твои дельные, прямо скажем. – Похвала моя, впрочем, ничуть не обрадовала Ягана, плевать он на нее хотел. – Надо бы скорее их узаконить. Пусть пришлют кого-нибудь из приказных.

– Давно бы так, – сказал Яган. – Честно сказать, не ожидал я, что ты так легко согласишься.

– Ну что, братцы, – обратился я к чиновникам, единым духом явившимся на мой зов, – есть у вас в памяти свободное место?

– Есть, владыка!

– Тогда внемлите. Войско немедленно отвести от Порубежья. Всех старослужащих, подростков и увечных отпустить по домам. С так называемыми Отступниками начать переговоры. Вести их буду я сам. Рубку ветвяков прекратить. Всех колодников, кроме убийц и насильников, помиловать. Запретить клеймение людей. Все клейма выбросить в Прорву. Пусть любая деревня сама выбирает, сидеть ей на месте или перебираться с занебника на занебник. Каждый кормилец впредь оставляет себе еды столько, сколько нужно на прокорм его семьи. Все, что остается сверх этого, сдается в государственные закрома. Пусть за этим проследит Яган, мой Лучший Друг. Ежели по его вине случится голод, ответит самым строгим образом. Стражу Площади и Стражу Хором объединить и числом уменьшить наполовину. Всех соглядатаев приставить к делу, пусть ремонтируют дороги или добывают целебные смолы. На сегодня все. Повторите указ слово в слово и можете удалиться.

Пока они вразнобой барабанили текст, путаясь и запинаясь в неясных местах, Яган молча встал и вышел, ни с кем не попрощавшись. Спина его была прямая, да и голову он держал высоко. Побежденные так не уходят.

– Головастик, – позвал я. – Эй, Головастик!

– Ну что тебе? – отозвался он из своего угла.

– Почему ты хотел убежать?

– Страшно мне.

– Ведь ты же раньше ничего не боялся. Вспомни, как ты высмеивал Ягана, как бился с разбойниками, как спасал мою жизнь.

– То раньше было. Здесь я чужой.

– Властелин всегда должен быть чужим. Чужому и далекому всегда верят охотней, чем близкому и родному. Я сделаю тебя Лучшим Другом и наделю огромной властью. Если вдруг меня не станет, все здесь будет твоим. Но ради этого ты выполнишь одно мое поручение. Детали меня не интересуют. Важен результат. И быстрота, конечно.

– Что это за поручение?

– Ты должен убить Ягана.

– Подумать можно?

– Нет. Если ты не согласишься сейчас же, я найду другого исполнителя. Власть над Вершенью за жизнь одного-единственного подлеца – разве это не выгодный обмен?

– Ладно… я попробую.

Не знаю, у кого было муторней на душе: у меня или у Головастика. Неужели так мучаются все тираны, вынося первый в своей жизни смертный приговор?

Три беды, три свирепых чудовища навалились на Вершень и жадно рвали друг у друга лакомую добычу – души сынов человеческих. Пока самую обильную жатву собирал его величество Мор – раздувшийся, покрытый язвами мертвец. Но к середине Сухотья инициативу обязательно должен был перехватить Голод – обтянутый серой кожей скелет. А все оставшееся достанется Войне – бессмертной старухе с кровавым мечом в руке.

Чем я мог помочь своему народу? У меня не было ни лекарств, ни еды, ни сокровищ, которыми можно откупиться от врага. Ничего, кроме дурацкой книги да рваной телогрейки. Впрочем, никто и не ждал от меня помощи. Тот, кто взобрался на Престол, никому ничего не дает. Его дело брать. Он не менее страшен, чем три предыдущих чудовища. Вместе мы составляем великолепный квартет – четыре всадника Апокалипсиса.

Мой Лучший Друг Головастик, как всегда, явился без доклада. Был он хмур и всклокочен. У него вошло в дурную привычку ежедневно приносить мне плохие новости. Хотя винить его в этом было нельзя. Где их взять – хорошие новости?

– Рассказывай, но покороче. – День только что начался, а я уже чувствовал бесконечную, отупляющую усталость.

– Отступники целиком захватили два занебника и вот-вот должны перебраться на третий.

– Ты отрядил к ним послов?

– Отрядил. Ни один пока не вернулся.

– А как наше войско?

– Бежит. Ты же сам объявил указ об отходе.

– Мор не стихает?

– Кто его знает. Ты ведь распорядился установить этот… как его… тьфу, запамятовал!

– Карантин!

– Вот-вот! Никого, даже гонцов не пропускаем.

– А предохранительные прививки пробовали делать?

– Пробовали. В точности как ты велел. Несколько раз нагревали кровь умерших на огне, а потом помазали этой кровью царапины на телах живых.

– Надеюсь, эти живые были добровольцами?

– Да кто их знает. Сейчас за пару лепешек люди и не на такое согласны.

– Ладно. Каковы результаты?

– Очень хорошие. Это ты верно заметил, что кровь всему причиной. Больше суток никто из помазанных не прожил. А те, которые мазали, целых три дня протянули.

– Прикажи немедленно прекратить…

– Воля твоя. Да ведь желающих много.

– Что слышно о Ягане?

– Как в Прорву канул. Всю Вершень, кажется, перетрясли – и ничего.

– Приятели его где?

– В ямах сидят.

– Проследи, чтобы их вдоволь кормили и не обижали.

– Добрым людям жрать нечего, а ты о злодеях заботишься.

– Вина их не доказана.

– Был бы человек, а вина найдется.

– Чтоб я таких слов от тебя впредь не слышал! Ты же сам от беззакония немало пострадал. Забыл об этом?

– Если я пострадал, пусть и другие страдают.

– Ох, Головастик, ты неисправим. Пойми, пока люди не поверят в справедливость, мы ничего не добьемся. И пример в этом должны подать мы с тобой.

– Справедливость хороша, когда десять лепешек делят на десять человек. А если лепешка всего одна, она обязательно достанется самому сильному.

– С тобой сегодня не договоришься… Лучше посоветуй, как мне быть. За что браться в первую очередь? Откуда нам грозит самая большая опасность?

– Надо непременно отбить Отступников. Еще немного, и они отрежут Ставку от крутопутья.

– Наверное, ты прав. Придется самому заняться этим.

Упреждая коварство Отступников, гвардейская дружина еще в полночь перегородила ветвяк плетеными щитами. Чуть позже сюда же подтянулись несколько наспех доукомплектованных полков из стратегического резерва, созданного по моему прямому указанию три дня назад. Даже эти наиболее боеспособные наши части представляли собой жалкое зрелище. Указ мой, несомненно, дошел до служивых, но возымел прямо противоположное действие: разбежались молодые и проворные, а остались старые и немощные. Исход предстоящего сражения без труда читался на их скорбных физиономиях.

На рассвете мы обошли все свое войско – много времени на это не понадобилось. Впереди шагал я, удрученный, как Наполеон перед Ватерлоо, вслед за мной – хромающий на правую ногу Головастик (ночью его укусило за пятку какое-то ядовитое насекомое) и вновь назначенный главнокомандующий – пятый за последние тридцать дней. В подобных случаях полагается воодушевить войско зажигательными речами, но где, скажите, найти те слова, которые могут воодушевить на битву стадо овец? Кроме того, сегодня я надеялся закончить дело полюбовно. Два приказных, тщательно вызубривших мои мирные предложения, и приданный им в проводники пленный вражеский сотник еще накануне отправились в лагерь Отступников, и сейчас, сквозь легкий туман, в той стороне можно было различить желтое пятно костра – сигнал о готовности начать переговоры.

– Все же пойдешь? – хмуро спросил Головастик.

Я покопался в памяти, отыскивая подходящую к случаю крылатую фразу, и патетически заявил:

– Жребий брошен!

– Обманут они тебя! Попомнишь мое слово – обязательно обманут!

– А ты сам как бы поступил?

– Конечно, обманул бы! Глупо упускать то, что само в руки идет.

– Короче, ждите меня до сумерек. Если до этого времени я не вернусь, а Отступники нападут на вас, отходите к крутопутью.

– Если ты не вернешься, то и не командуй заранее. Сами как-нибудь разберемся.

– А ты, я вижу, и рад.

– Чему радоваться? Без тебя меня в единый миг сожрут. Вон тысяцкие стоят, косятся. Я ведь для них как бельмо на глазу.

– Не бойся. Пока я жив, тебя не тронут. Ты еще сочиняешь песни?

– Да как-то повода не было… Да и времени.

– Повод, считаю, появился. И временем ты располагаешь. Хочу, чтобы к моему возвращению была готова новая песня. Но только не поминальная. Ну все, до встречи.

Провожаемый тысячами взоров, я пересек пустой, добросовестно вытоптанный в предыдущих сражениях участок земли, перелез через остатки колючей изгороди и двинулся на свет костра, то гаснущего, то разгорающегося вдали.

Искусному ремесленнику, стихийному еретику, а впоследствии великому философу Мо-зы приписывается следующее высказывание: «Слепой знает, что кусок угля черный, а кусок мрамора белый. Но если перед ним положить два этих предмета, он не сможет указать, какой из них белый, а какой черный». Я думаю, то же самое касается и нравственных категорий. Практически любому нормальному человеку известно, что нужно следовать добру и противиться злу. Такую предпосылку можно считать бесспорной. Но вот как определить, что есть в данный момент добро, а что – зло? Тут требуется совсем другое зрение – зрение души. В этом смысле почти все мы слепы. В погоне за добром попадаем в тенета зла. Благими намерениями мостим дорогу в ад. Губим любовью, возвышаем ненавистью. Не щадя жизни, отстаиваем собственное рабство. Проклинаем провидцев и славим лжепророков. Гордимся причастностью к сокровищам премудрости и никогда не следуем ее советам.

Как мне быть, заблудившемуся в чужом мире ничтожному слепцу? На кого уповать, на что надеяться? Где моя путеводная звезда? Как найти эту звезду и как не спутать ее лучи с отблеском геенны огненной?

Разум подсказывает, что единственный источник, из которого я могу черпать свет истины, это моя собственная душа. Иной вопрос – достаточно ли чист и глубок этот источник? А попросту говоря, в свое ли дело я ввязался, по плечу ли мне эта ноша?

То, что возле костра ошивалась целая толпа, сразу мне не понравилось. В моем послании было сказано: встреча должна состояться с глазу на глаз. Еще мне не понравился человек, представлявший как бы центр этой толпы. Был он очень стар, но еще крепок, как мореное дерево. Лицо его, несомненно, хранило отпечаток величия, но это было не величие мудрости, а самомнение фанатика. Его нельзя было убедить или переспорить, все для себя он решил давным-давно – раз и навсегда. Это была та порода людей, которым факты заменяют их собственное представление о том, какими эти факты обязаны быть. Он не был способен к компромиссу и не мог воспринимать ничего нового. Вести с ним мирные переговоры было то же самое, что проповедовать мартышкам учение стоиков. А окончательно меня сразило то, что за спиной старика – бесспорно, главного в этой шайке – маячила поганая рожа Ягана.

– Так это ты объявил себя преемником Тимофея? – без лишних околичностей спросил старик.

– Я и есть преемник Тимофея. Разве ты не видишь? Судя по твоим преклонным годам, ты мог знать его.

– Действительно, я знал его. Людей вроде меня уже почти не осталось.

– Здесь я встречал одного. Его зовут Вукан. Мы долго беседовали, и он при свидетелях подтвердил достоверность моих слов.

– Значит, этот лицемер еще жив? – задумчиво сказал старик, словно не услышав меня. – Хотя ему нет места среди живых… К несчастью, моя рука однажды дрогнула…

– Мне неведомы причины, сделавшие вас врагами, но теперь, когда явился преемник Тимофея, пора прекратить раздоры.

– Единственное, что еще как-то скрашивает мою жизнь, это надежда… – Он заскрежетал зубами. – Это надежда поставить свою ногу на остывший труп Вукана. – Взгляд старика по-прежнему был устремлен мимо меня в пространство.

– Пришло время забыть старые ссоры, – как можно мягче сказал я. – Многое изменилось с тех пор.

– Ничего не изменилось, – сказал старик так, словно гвоздь забил в гроб. – Зачем ты искал встречи со мной, самозванец?

– В том, что я не самозванец, нетрудно убедиться. Можем побеседовать на Настоящем Языке. Можем обратиться за советом к Письменам.

– Не смей касаться своим лживым языком этих святых понятий. Еще хоть одно слово о Тимофее, Письменах, Настоящем Языке – и ты лишишься головы! Эй, – он обернулся к Ягану, – возьми нож поострее и стань рядом с ним. Понял, что от тебя требуется?

– Понял, – сверля меня взглядом, прорычал Яган. – Понял!

– А теперь говори то, что ты хотел сказать. – Это относилось уже ко мне.

– Я пришел с предложениями о мире. Хватит проливать кровь. Хватит вытаптывать плантации. Предъявите свои требования. Если они окажутся разумными, мы согласны их удовлетворить.

– Требования у нас простые. Все, что у вас есть, должно стать нашим. Все мужчины, способные сражаться, подлежат уничтожению. Женщины, носящие в своем чреве будущих мстителей, – тоже. Лживые Письмена будут сожжены вместе со всеми, кто хоть раз коснулся их. Похищенные реликвии возвращаются к нам. Вот и все, больше ничего.

– С такими требованиями трудно согласиться. – Между лопаток у меня пробежал холодок.

– Нас это нисколько не беспокоит. Примете вы их или нет, но мы добьемся своего. И пусть восславится имя Тимофея!

– Пусть! – хором подтвердили все присутствующие. – Пусть восславится!

– Подайте сигнал к началу боя. К вечеру на этом ветряке не должно остаться ни единого живого врага.

Стоявшие вокруг нас люди бросились в разные стороны. Остались только мы втроем – два бывших друга и надменный старик, равно презиравший нас обоих.

– Как по вашим законам следует поступить с самозванцами? – спросил он у Ягана.

– Его ожидает неминуемая смерть.

– Разве это прегрешение так тяжко?

– Да. Но, кроме того, на совести этого подлеца немало других преступлений. Он обманом захватил Престол и разрушил прежний порядок управления. Самые достойные из служивых и законников были низведены до положения простолюдинов. Он распустил армию, упразднил Стражу, следившую за соблюдением порядка, соглядатаев отправил ремонтировать дороги. Он запретил рубить ветвяки, по которым чужая армия беспрепятственно проникнет на Вершень. Среди народа он посеял недоверие к власти. Он добывал кровь из пораженных моровой язвой трупов и мазал ею тела, отчего болезнь неизмеримо распространялась. Мудрость, заключенную в Письменах, он поставил под сомнение. Он…

– Достаточно. – Старик помолчал, прислушиваясь к звукам сигнальных дудок и мерному топоту двинувшихся в атаку боевых колонн. – Если он действительно совершил все это, то, несомненно, заслуживает нашей благосклонности. Такого урона его стране еще не нанес ни один из моих стратегов. Пусть невредимым возвращается назад и правит дальше. Каждый день, проведенный им на Престоле, приближает нашу победу.

Словно окутанный невидимым силовым полем, брел я через поле боя, и ряды сражающихся расступились вокруг меня как по мановению волшебной палочки. Ни один свистящий бич, ни один обоюдоострый нож, ни единая капля крови не коснулись меня. Даже трупы, казалось, падали так, чтобы не попасть мне под ноги. Трижды моя несчастная армия бросалась вперед и трижды откатывалась назад, обгоняя меня.

Когда наступили сумерки, я был уже совершенно один. Живые давно добрались до крутопутья и сейчас, наверное, рушили за собой это хрупкое сооружение. А мертвые догнать меня не могли, даже если бы и захотели.

Черная огромная тень описала надо мной несколько кругов и медленно уплыла куда-то в сторону. Время косокрылов еще не наступило, значит, это был Феникс – первый после нашей встречи в антиподных лесах.

С этого дня великий страх поселился в моей душе. Он не покидал меня ни днем, ни ночью. Однажды, чтобы заснуть, я по совету Головастика выпил в одиночку полбадьи браги. И все равно сон-спасение, сон-забытье не снизошел на меня. Зато в мерзком призрачном бреду меня вновь посетил старик с оскалом мертвеца и взглядом Сатаны.

Я отменил свои прежние указы. Я внимательно перечел оставленные Тимофеем заповеди. Я изучил все без исключения кулинарные рецепты и в некоторых из них открыл тайный, ранее не доступный мне смысл. Вникая в секрет приготовления мясного салата, я нашел подтверждение своим мыслям о необходимости применения чрезвычайных мер. В последних строках раздела, посвященного окрошкам и рассольникам, содержалось прямое указание на главные причины наших поражений. Описание говяжьего студня окончательно укрепило мои помыслы.

На Большом Сборе законники выказали открытое неповиновение, и я приказал казнить каждого десятого из них. Правда, немного позже я передумал, но было уже поздно – палач оказался слишком расторопным. Всех кормильцев, не успевших скрыться в недоступных местах, загнали в войско. На бродяг и дезертиров надели колодки. Головастику я популярно разъяснил ошибки предыдущей администрации, так и не сумевшей свалить ни единого ветвяка. Основная масса колодников должна сосредоточиться на самом верхнем, пятом или шестом, ветвяке и рубить его в две смены – днем и ночью непрерывно. Но рубить не в ста шагах от конца и даже не посередине, а у самого основания. Действие приложения сил при этом неимоверно возрастает, и ветвяк обломится под действием своего собственного веса. Достаточно будет рва глубиной в одну четверть его толщины. Нижние ветвяки следует лишь слегка подрезать – рухнувшая сверху масса будет иметь такую кинетическую энергию, что все они уподобятся поставленным на попа костяшкам домино. Перед этим желательно войско Отступников заманить на один из обреченных ветвяков. За сроки и качество работ отвечает непосредственно Головастик.

Служивых, сдерживавших все возрастающий напор Отступников, было велено строить в фаланги по типу македонских и соединять между собой лианой-змеевкой, то есть той же колодкой, только гораздо более длинной. Боевой дух войска от этого не вырос, зато дезертирство резко сократилось. Бывший Главный Страж Площади разработал проект указа о подрывных действиях во вражеском тылу, за что был возвращен на прежнюю должность. Наиболее инициативные и преданные губернаторы приступили к формированию женских полков. Мор докатился до мест, где народ уже успел повымереть от голода, и сам собой затих. И все было бы хорошо, если бы не эта отупляющая, выматывающая силы бессонница…

– Только что прибыл гонец от тысяцкого, надзирающего над работами на указанном тобой ветвяке пятого яруса. Вчера ночью в недрах ветвяка раздался могучий продолжительный треск, никогда до сих пор не слышанный на Вершени. Люди, находящиеся с внешней стороны рва, ощутили сильный толчок. Многие даже не удержались на ногах. Перепуганные колодники прекратили работу, но вскоре под страхом смерти возобновили ее. С тех пор треск регулярно повторяется и, похоже, раз от разу становится сильнее. Наутро по всей протяженности ветвяка вскрылось множество нор, из которых, словно обезумев, полезли древесные кроты. Голодные люди обрадовались, стали убивать и пожирать их. Однако вскоре из нор появились кротодавы. Они долго вслепую носились по ветвяку, давя и калеча всех встречных, пока все до единого не сгинули в Прорве, – доложил Головастик.

– Это, наверное, первая хорошая новость, которую ты мне принес за последнее время, – сказал я.

– Не больно уж она хорошая. – Головастик был если не испуган, то встревожен. – Отродясь не слышал, чтобы на Вершени бывало такое.

– Ты про многое еще не слышал. Рано или поздно новое приходит на смену старому. И это новое нельзя винить в том, что кто-то о нем еще ничего не слыхал.

– Уж очень мудро ты стал выражаться. Лучше скажи: что нам делать?

– Пусть колодники продолжают свою работу. Но только на внутренней стороне рва. Всех служивых убрать с ветвяков на крутопутье. Кормильцы, надеюсь, уже давно отселились?

– Должны бы. Да только разве уследишь за всеми?

– Отступники где?

– Везде. Но главные силы на неболоме третьего яруса. Как раз на том, который тоже должен рухнуть.

– Отлично. Для Отступников это будет хороший урок. Пусть противостоящие им войска отходят к крутопутью. Но отходят медленно, без паники.

– Они тоже погибнут?

– Какая-то часть, вероятно, погибнет. Но здесь мы уже ничего не можем поделать. Война без жертв не бывает.

– Что еще?

– Я хочу видеть все своими глазами. Мы сейчас же отправимся в место, удобное для наблюдения. Желательно поближе к пятому ярусу. Зрелище обещает быть незабываемым. Стражников возьми поменьше, но выбери самых надежных. Прихвати и парочку законников. Такое событие должно быть увековечено.

Свой наблюдательный пост мы развернули в небольшой, но достаточно глубокой пещере, где-то посередине между пятым и четвертым ярусами. Слева и справа от входа в пещеру торчали мощные наслоения коры. Сверху нависал козырек окаменевшей смолы. Благодаря этому естественному капониру мы рассчитывали остаться невредимыми даже в том случае, если бы падающий ветвяк зацепил в этом месте ствол занебника. Иногда я прикладывал ухо к влажной стене пещеры и вслушивался в могучий глухой гул, сотрясавший ствол занебника, словно отзвук далекого землетрясения. Нож, который один из стражников вонзил в древесину, время от времени начинал сам собой вибрировать. Снаружи доносился шум, напоминающий перестук дождя, сверху сыпались всякий мусор и куски коры.

– Кому я не завидую, так это болотникам, – сказал Головастик. – И не догадываются, бедняги, какая штуковина сейчас им свалится на головы!

Тоненькая иголка кольнула меня в сердце. Ах ты черт! Как же я не подумал об этом! А впрочем, чем бы мы могли болотникам помочь? Вряд ли они вняли бы нашим предупреждениям. Будем надеяться, что рухнувшие ветвяки не причинят им особого вреда. Их подземным норам даже атомная бомба, наверное, не страшна. Но мое нынешнее высокое положение не позволяло пропустить замечание Головастика мимо ушей.

– Все предусмотрено, – сказал я. – Небольшая встряска болотникам не повредит. Зато в следующий раз подумают, стоит ли лезть на Вершень.

– А раньше ты говорил по-другому.

– Прикуси язык, здесь мы не одни.

Мои слова оказались пророческими. Зубы Головастика лязгнули, он вскинул руки, стараясь ухватиться за что-нибудь, но стена, словно в кошмарном сне, проворно от него отодвинулась. Дно пещеры между тем превратилось в некое подобие батута. Одних из нас оно швырнуло в глубину пещеры, других, наоборот, к выходу. Я оказался в числе последних. Бездна, открывшаяся моему взору, была наполнена массой медленно оседающей пыли, листьев и хвои. Иногда вниз проносились предметы и покрупнее – какие именно, отсюда разобраться было невозможно. И весь этот сор сиял, переливался и вспыхивал в отсветах огромных многоцветных радуг, встающих из мрака Прорвы, как языки вселенского погребального костра.

Грохота я уже не слышал, он был так силен, что даже не воспринимался слухом. Занебник раскачивался, как травинка на ветру. Радуги затрепетали и разом погасли. Стало абсолютно темно, хотя до наступления ночи оставалось еще много часов. Свод неба обрушился на земную твердь – и это было началом конца света.

Внезапно резко посветлело – это падающий ветвяк миновал нашу пещеру. Странно было видеть, как куда-то вниз медленно уходят, растворяясь в тумане, дома, дороги, леса, плантации. Казалось, это не ветвяк падает, а совсем наоборот – я возношусь над ним. Спустя минуту занебник потряс новый удар. Устрашающий треск, сравнимый только с треском сталкивающихся болидов, подтвердил, что ветвяк четвертого яруса разделил судьбу своего верхнего соседа. Удары и треск повторялись еще трижды. Дальнейшего я почти не запомнил. Но если когда-нибудь мне случится присутствовать при давно предсказанном сражении Сыновей Света с Сыновьями Тьмы, после которого нашему привычному миру суждено полностью изменить свое обличье, – это событие не станет для меня откровением. Однажды я уже пережил его.

Остальное можно домыслить. Тучи грязи, достигшие едва ли не верхушек занебников. Исполинские корни, вывороченные из земли страшной тяжестью перекосившегося сверхдерева. Тысячи человеческих тел, низвергающихся в Прорву. Долины, вдруг превратившиеся в холмы. Реки, исчезнувшие в мгновение ока. И реки, разлившиеся наподобие морей…

Еще долго трещал, вздрагивал и клонился долу занебник, вдруг утративший свою, казалось незыблемую, устойчивость. Возможно, он и рухнул бы, вызвав на Вершени и в Иззыбье еще более мощные катаклизмы, однако соседние занебники, намертво сцепившиеся с ним десятками уцелевших ветвяков, воспрепятствовали этому. Впрочем, как выяснилось впоследствии, мой эксперимент не прошел бесследно и для них.

Пещера наша превратилась в перевернутый колодец, и мы постепенно сползали все ближе к обращенному в бездну отверстию. Стражники, балансируя на все более возрастающей крутизне пола, попробовали вырубить в стене горизонтальную нишу, но попытка эта стоила жизни двоим из них. Спасла нас длинная веревка, предусмотрительно прихваченная кем-то из десятников (за эту доблесть он тут же был произведен в сотники). Ловкий, как обезьяна, молодой законник без всякой страховки выбрался наружу и, чудом пробравшись по наклонной (со знаком минус) стене занебника, закрепил веревку у входа в другую пещеру, оказавшуюся, на наше счастье, ответвлением лабиринта.

Плутая в нем, мы прошли недра занебника насквозь и оказались в конце концов на крутопутье, соединявшем игольники третьего и четвертого ярусов. В пути мы встречали издыхающих кротодавов и перемолотых в фарш шестируких. Целые тупики были забиты трупами кротов. Смола, прорвавшаяся в лабиринт через лопнувшие стенки ходов, превращала в нетленные мумии и живых, и мертвых. Изгнанные из гнезд термиты обратились в подобие библейских скорпионов. Казалось, что это сам Аввадон-Губитель, ангел Бездны, послушный зову Пятой трубы, ведет на род человеческий свое неисчислимое воинство. Глубочайшие трещины рассекали нутро занебника – из них поднимался едкий, дурманящий пар. Нам случалось натыкаться на обломки хижин, огромные бадьи с засохшей солдатской кашей, целые звенья выдранных с крутопутья лестниц и другие предметы, оказавшиеся здесь совершенно необъяснимым образом. Из двух десятков наших спутников уцелели всего пятеро. Да и те покинули нас сразу же после выхода из лабиринта, устрашившись открывшейся перед нами картины. Ветвяки, торчавшие вверх под совершенно немыслимым углом, были девственно пусты. Рывок, опрокинувший занебник, был настолько силен, что все, кто не обладал разветвленной и цепкой корневой системой, уподобились брошенному из пращи камню.

Не узнавая знакомых мест, мы бродили с Головастиком по Вершени, лишь изредка натыкаясь на голодных, одичавших людей. Чудо, что в этом хаосе мы смогли отыскать Ставку, вернее, то место, на котором она когда-то располагалась. Исчезло все: нагромождение хижин, уродливый дворец, заляпанный кровью Престол, горы отбросов. Исчезли Письмена, исчезли реликвии. Остались только ямы-остроги, но содержавшиеся в них узники тоже пропали. Мои контакты с Головастиком ограничивались самыми элементарными вещами – добыванием пищи, поисками ночлега, защитой от мелких банд бродяг-каннибалов. Лишь иногда, как будто бы ни к кому не обращаясь, он бормотал: «Зачем ты это сделал, ну зачем ты это сделал?!»

Случайный попутчик, исчезнувший наутро вместе с последними крохами наших припасов, указал примерное направление на занебник, где, по его словам, собираются все те, кто остался верен Тимофею, кто не забыл своей принадлежности к служивому и приказному люду, кто собирается восстановить на Вершени порядок и законопочитание.

Катастрофа затронула не более двух десятков занебников, и степень разрушения уменьшалась по мере удаления от ее центра. Довольно скоро мы достигли мест, где ветвяки, как и прежде, торчали горизонтально, где дороги и плантации кишели кормильцами и где можно было, хоть и с трудом, выпросить или украсть что-либо съедобное. Нас никто не узнал, да мы и не старались афишировать свое прошлое.

И наконец наступил день, когда сквозь пелену тумана мы различили некое нагромождение, похожее одновременно и на перевернутый вверх тормашками собор, и на выброшенный на мель Ноев ковчег. То была Ставка, еще более уродливая, еще более абсурдная, чем прежде.

Уже в темноте в полусотне шагов от перекошенных, изломанных стен нас остановили стражники. На все их расспросы мы отвечали уклончиво. Головастик назвался советником одного из губернаторов, а я состоящим при его особе законником. Нас препроводили в какой-то душный, изрядно загаженный предыдущими посетителями чулан.

Спустя некоторое время принесли факелы. Стражники прошли вперед и выстроились за нашими спинами. Дверь осталась открытой настежь. Кто-то почти неразличимый в ночи стоял там за поворотом и неотрывно смотрел на нас. Взгляд этот обжигал, давил, завораживал – и так продолжалось очень долго.

– С возвращением, братцы. – Голос Ягана наконец нарушил тягостную тишину. – Давно вас ожидаю. Уже и надеяться перестал.

За время скитаний по Вершени и Иззыбью я повидал немало очень разных тюрем. О некоторых нельзя было вспомнить без содрогания, другие заслуживали вполне лестного отзыва. Короче говоря, я считал себя в этом вопросе докой, более того, первым претендентом на орден «Заслуженный узник», если таковой был бы вдруг учрежден. Однако метод ограничения свободы, придуманный Яганом специально для меня, был до такой степени оригинален, что заслуживает особого упоминания.

Я был помещен в роскошных, по местным понятиям, конечно, чертогах. Мое тело до пояса прикрывало некое подобие стола или кафедры, а ноги до середины щиколоток были опущены в выдолбленное в полу углубление и залиты смолой – как объяснил Яган, самой вязкой, самой прочной и самой быстро застывающей. Уйти отсюда я мог, только волоча на себе весь дворец.

Со стороны все выглядит вполне пристойно – сидит Тимофей посреди просторного, богато убранного покоя и размышляет над государственными делами. Иногда изрекает свеженький указ, но всегда в присутствии Ягана, своего Лучшего Друга. Механизм нашего сотрудничества был весьма прост. Яган надиктовывал мне очередной плод своего законотворчества, чаще всего достаточно людоедский. Я, конечно, наотрез отказывался огласить подобный бред, и он уходил, нимало не расстроенный. Уходил и больше не появлялся. А поскольку Яган был единственным звеном, связывающим меня с внешним миром, его отсутствие весьма скоро начинало отрицательно сказываться на моем самочувствии. Если голод и жажду еще можно было как-то терпеть, то неудобства в плане отправления естественных надобностей донимали сверх всякой меры. Лишить человека возможности пользоваться обыкновенной парашей намного жестокосердней, чем лишить его чести и достоинства.

Дождавшись момента, когда мои страдания достигали апогея, Яган возвращался и обычно без труда добивался своих целей. Тут же приглашались приказные и законники, дабы удостоверить мое очередное гениальное прозрение. И попробовал бы хоть один из них при этом поморщиться или зажать нос! Наоборот, зловоние воспринималось этими лицемерами как некий признак высшей благодати, печать избранности. Не удивлюсь, если обычай портить воздух вскоре внедрится в самых изысканных кругах местного общества.

Как бы то ни было, но Яган добился своего – я стал марионеткой в его руках. Однако, как оказалось, и этого было для него мало. Планы моего Лучшего Друга простирались намного дальше.

Однажды ни с того ни с сего Яган поведал мне историю своего спасения. Прознав о том, что я приказал рубить ветвяки, и уяснив для себя размеры и темп этой работы, он верно оценил опасность, грозящую войску Отступников. Тем не менее все его предупреждения никак не повлияли на фанатиков, уже почуявших близкую победу. Даже грозные признаки надвигающейся катастрофы – треск и содрогания ветвяка – нисколько не смущали их стратегов. Обдумав все до мелочей и безукоризненно рассчитав время, Яган совершил побег, прихватив при этом Письмена, вернее, их вторую часть. Сделал он это чисто интуитивно, без какой-то определенной цели. Уже потом Яган понял, что не прогадал. Письмена выручали его в любом случае: попадись он Отступникам, похищенное можно было выдать за попытку спасти реликвию, для своих же годилась версия об успешно проведенном диверсионном акте, имевшем целью подрыв боевого духа противника.

Едва Яган успел перебраться на соседний занебник, как обреченный ветвяк рухнул, погубив посланную за ним погоню, а заодно и все войско Отступников. Ягану, конечно, тоже пришлось несладко. Несколько раз чудом избежав смерти, он добрался до мест, не затронутых бедствием, и, пользуясь прежним авторитетом, основал новую Ставку.

Своими основными планами на будущее он со мной делиться не стал, однако в один все же посвятил. До сих пор гибель судьбоносной книги тщательно скрывалась. Столь трагическое известие грозило непредсказуемыми последствиями. Да и в чисто практическом плане ее отсутствие причиняло массу неудобств – нельзя было созывать Большой Сбор, невозможно стало на якобы законных основаниях вершить человеческие судьбы. Заменить истинные Письмена можно было только Письменами Отступников. В данной ситуации не было иного выхода, как поступиться принципами. Вот только содержание книги оставалось тайной за семью печатями. На Вершени давно уже никто не умел читать. Существовала узкая каста законников, знавшая весь текст наизусть. Знание это, передаваемое из поколения в поколение, было доведено до редкого совершенства. Определив по одним им известным приметам страницу, законник про себя проговаривал весь текст наизусть и, лишь дойдя до указанного слова, произносил его вслух. Непременным условием выдвижения в Друзья являлось умение «читать» и толковать Письмена. Само собой, теперь эти знания оказались бесполезными.

С моей помощью специально подобранная группа молодежи должна была в кратчайший срок задолбить новый текст. Впоследствии этим прозелитам предназначалось заменить старую администрацию. Дабы избежать раскола и смуты, все те, кто так или иначе был причастен к исчезнувшим Письменам, подлежали ликвидации.

За содействие в проведении этой акции Яган обещал мне, нет, не свободу, а вполне сносное существование, покой, почитание, а в перспективе – тихую, естественную смерть. Тут он, думаю, кривил душой. Ноги мои, словно скованные льдом корни дерева, уже не принадлежали мне. Они не отзывались ни на боль, ни на приказы нервных центров. Некротические процессы уже достигли бедер и в скором времени грозили распространиться на брюшину.

И все же я согласился на предложение Ягана. Мне позарез нужна была вторая половина книги. Только получив к ней доступ, я мог завершить дело, ради которого терпел позорнейшее существование, недостойное не только человека, но даже скота.

Яган не стал откладывать задуманное в долгий ящик – видимо, знал, что век мне отмерен короткий. Уже на следующий день он принес книгу, тщательно завернутую в несколько слоев рогожи. Конечно же, он не оставил нас с ней наедине – не доверял. Но и торопить не стал, понимая, что мне нужно какое-то время на предварительное ознакомление.

Я долго смотрел на стопку пожелтевших, искрошившихся по краям листков, не прикасаясь к ним, и старался хотя бы примерно прикинуть, сколько человеческой крови пролито за каждую из этих нечетко пропечатанных, затертых буковок. Неужели за рецепт холодника можно воевать столько лет? Разве противоречия в толковании загадочного слова «дуршлаг» обязательно должны разрешаться на поле брани? Почему на Вершени не нашлось светлых голов, способных усомниться в роковом значении знака «запятая»? Или все дело в том, что чужим умом (или чужим заблуждением) жить намного проще, чем своим собственным?

До сих пор я считал, что все великие книги, ставшие вехами на переломах человеческой истории, были лишь формальной фиксацией, графическим отображением идей, уже в достаточной мере завладевших сознанием масс. И законы Моисея, и Нагорная проповедь, и провозглашенный Конфуцием «Путь золотой середины» существовали задолго до того, как были записаны. Коран потому стал так популярен среди последователей Магомета, что не содержал для них ничего нового. Он лишь оформил закон изустный, оспариваемый, в закон божественный, неоспоримый.

На Вершени я столкнулся с явлением прямо противоположного характера. Бессмысленные и непонятные, ничего общего не имеющие с реальностью чуждые слова стали высшим откровением, непреложной истиной, кладезем мудрости. Что это – всего лишь подсознательное стремление создать нового кумира, заполнить некий духовный вакуум? Или тонко рассчитанный ход, смысл которого – возложить на Слово все прошлые и будущие грехи, все свои просчеты и ошибки, попытка смыть с себя кровь, а грязь объявить самоцветами?

Если так, то Письмена не имеют права на существование. С детства мне внушали, что уничтожение книги преступно. Но что, спрашивается, потеряло бы человечество, лишившись «Молота ведьм» или «Майн кампф»? Сейчас это просто любопытное, забористое чтиво, типичный образчик печатной продукции своей эпохи, но ведь когда-то каждое их слово отдавалось по всему свету воплями невинных жертв. Без всякого сомнения, эта книга должна быть истреблена. Конечно, свинья грязь найдет. Исчезнут Письмена – появится что-то другое. Но уж за это я буду не ответчик! Однако торопиться не стоит. Время еще есть. Заливные и отбивные меня не интересуют, а вот откровения Тимофея почитать стоит.

«Я уже стар, и жить мне осталось недолго. Дело, которому я посвятил жизнь, осталось незавершенным. Народ этот глуп, ленив и неблагодарен. В глаза меня превозносят, а за спиной клянут. Меня обвиняют в голоде, ставшем в последнее время обычным явлением. Действительно, я запретил им, как раньше, собирать плоды там, где они растут, а повелел вертеть повсеместно дырки и в них упрятывать семена, дабы впоследствии те дали обильные всходы. Пусть урожай появится не сразу, важно терпеть и верить. Когда-нибудь они убедятся, что я прав. Только дикари кормятся случайными дарами природы, честной люд обязан добывать пропитание в поте лица своего. Кроме того, мне ставят в вину, будто бы вследствие постоянного перемещения народа сильно распространились болезни. Но это уже совершенная глупость. Болезни их происходят от безделья и похотливости. Нужен указ, ограничивающий контакты разных полов. Необходимо строить для мужчин и женщин раздельные дороги и раздельные поселки. А для продолжения рода пары пусть встречаются в специально отведенных местах в заранее оговоренные сроки. Порядок должен быть в любом деле. Обидно, что силы мои иссякают и я, возможно, не доведу свои начинания до конца.

Боюсь также, что, едва меня не станет, забудется и дело рук моих. Тот, кто окажется у власти, все внимание уделит обжорству и увеселениям. Знаю я этих людишек. Прогресс заглохнет. История повернет вспять. Чтобы не допустить подобного безобразия, я придумал одну хитрость. После себя я назначу сразу двоих преемников. В строжайшей тайне, конечно. Как доказательство моей последней воли, я вручу каждому из них по половине книги. Естественно, и тот и другой примутся отстаивать свои права. А поскольку единственным подтверждением этих слов будет часть книги, они станут всячески возвеличивать ее, а следовательно, и меня. Ничего страшного, что начнутся смуты и войны. Только та истина чиста, которая омыта кровью. Желательно, кровью немалой. То одна, то другая сторона будет брать верх и каждый раз при этом возносить мне хвалу. А будет жить память обо мне, будет жить и мое дело. Кто бы ни победил, в конечном счете выиграю я.

Немало времени я потратил на поиски выхода из этого мира. Не то чтобы я рвался назад, а просто из любознательности. Лучше быть первым на Вершени, чем вторым в Ребровском районе. Прямо скажу, ничего у меня не вышло. На это одной жизни мало. Но кое-какие свои наблюдения я здесь все же изложу. Возможно, они будут полезны для тебя. Если это такой же мир, как и тот, в котором я родился, что-то здесь явно не так. У нас если черти или разные там драконы существуют, то только в бабушкиных сказках. А тут всякая нечисть так и кишит. Не планета, а какой-то проходной двор! Одни твари появляются и исчезают. Другие обретаются постоянно. Кажется мне, некоторые из них тоже ищут выход отсюда. На Земле люди живут как в своей квартире. А здесь – как на вокзале. Выводы делай сам.

Никто не увидит моей смерти. Я уже приготовил убежище, о котором никому не известно. Там я дождусь конца. Пусть все считают, что я ушел только на время. В памяти народа Тимофей останется бессмертным. Верю, когда явишься сюда ты, тебя встретят благодать и процветание. Управляй от моего имени и неукоснительно соблюдай все мои заветы».

– Прочел? – спросил Яган, увидев, что я глубоко вздохнул и отодвинул от себя книгу.

– Прочел, – ответил я.

– Еду подавать?

– Сначала парашу.

– Как хочешь. – Нагнувшись, он полез под кафедру, скрывавшую нижнюю половину моего тела от посторонних глаз.

Всего на одно мгновение его крепкий, густо заросший курчавым волосом затылок оказался на расстоянии вытянутой руки от меня. Долбленый кубок для воды не очень грозное оружие, но если в удар вложить всю ненависть, всю ярость, копившуюся долгими неделями, весь остаток сил да при этом еще не промахнуться и угодить точно в цель – успех обеспечен… И что из того, что этот успех – последний успех в жизни?

– …Где? – прохрипел Яган, садясь. Очнулся он куда быстрее, чем я ожидал. – Где они? Где Письмена?

Я молча указал на парашу, переполненную хлопьями размокшей, мелко изодранной бумаги. Яган опростал зловонный сосуд прямо на пол и принялся разгребать его содержимое. Конечно, толковый эксперт-криминалист смог бы воссоздать какую-то часть текста, но даже в этом случае книга неизбежно утратила свое мистическое значение. Никто не согласился бы признать священной реликвией эту кучу бумажной каши.

Яган понял это достаточно скоро – минуты хватило. Однако на обдумывание ответного хода, вернее, многоходовой ответной комбинации ушло значительно больше времени. Я ожидал побоев, мучений, смерти, чего угодно, но он даже пальцем ко мне не прикоснулся. И не посмотрел в мою сторону ни разу. И не сказал ничего. Новая игра была просчитана и обмозгована, а я в ней оказался пешкой, которую без всякого сожаления отдают за качество.

Впрочем, вскоре выяснилось, что не мне одному отводилась роль жертвы. Яган куда-то ненадолго отлучился и вернулся, ведя за собой на веревке Головастика. Бедняга брел покорно, как к предназначенный к закланию агнец. Не знаю, в каких жутких застенках провел все это время мой приятель, но видом он больше всего напоминал эксгумированного мертвеца. На нем, надо думать, успели перепробовать весь набор допросных орудий.

– Значит, так, – сказал Яган деловым тоном. – Времени у нас в обрез, поэтому обойдемся без сантиментов. Ты, Головастик, заслужил смерть. Еще десять дней тебя будут пытать, а потом лишат кожи, всей целиком, вместе с волосами. Однако сейчас у тебя появилась возможность спастись. Ты получишь нож, которым убьешь Порченого. После этого тебя схватят и доставят в суд. Там ты без утайки расскажешь, как замыслил это дело, как зарезал угодного Тимофею его же ножом, как затем уничтожил Письмена. Кстати, вот все, что от них осталось. Конечно, тебя приговорят к жуткой смерти, но в благодарность за оказанную услугу я тайно помилую тебя. Остаток жизни ты проведешь под чужим именем где-нибудь в укромном месте. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Согласен?

– Ты опять обманешь… – Головастик с трудом разлепил запекшиеся губы. Голос его со времени нашей последней встречи неузнаваемо изменился, казалось, это не человек говорит, а мычит раненое животное.

– Не собираюсь тебя уговаривать. С этим делом я и сам справлюсь, а вину все равно свалю на тебя. Но тогда уже не жди пощады.

– Ладно… Я попробую… Но пусть меня больше не пытают сегодня…

«Ладно… Я попробую…» – точно такие же слова он произнес, когда я приказал ему убить Ягана. Вот так он пробовал всю жизнь. Пробовать пробовал, да ничего не доводил до конца.

Конечно же, Яган не сдержит обещания. Зачем ему живые свидетели? А ведь придумано ловко – и все соперники устранены единым махом, и с Письменами полная ясность. Уничтожил, мол, коварный враг нашу святыню. Поэтому еще теснее сплотимся вокруг Ягана – Лучшего Друга, вернее последователя и единственного законного наследника Тимофея. Слава Тимофею! И вечная память!

Нож перелетел через всю комнату и вонзился в пол у ног Головастика. Сам Яган, держа наготове другой нож, отошел подальше. Рисковать второй раз он не собирался.

– Ну давай! Чего ты канитель разводишь? – поторопил он Головастика.

– Сейчас… Трудно… Ребра болят. – Застонав, Головастик выдернул нож. Дышал он с трудом, на губах пузырилась розовая пена. Во рту не осталось ни одного целого зуба. Удавка по-прежнему болталась на его шее.

– Не мешкай, – сказал я. – Уж лучше ты, чем он. Только постарайся с первого удара…

Он ничего не ответил, только смотрел на меня безумным, подернутым слезой взглядом. Правая рука его, державшая нож, и левая, сжимавшая конец веревки, сошлись на уровне груди.

– Не трусь, дурак! – крикнул Яган у него за спиной. Он же не может двинуться с места!

– Сейчас, – просипел Головастик. Его раздавленные, лишенные ногтей пальцы наконец-то кончили вязать узел на рукоятке ножа. – Сейчас…

Неловко и медленно он повернулся и, снова застонав, как цепом, взмахнул привязанным на веревке ножом. Похожим ударом Шатун когда-то сразил охранявшего нас служивого. Да только не Головастику с его нынешним здоровьем было браться за подобные трюки. Яган, выругавшись – скорее удивленно, чем злобно, – отскочил в сторону. Головастик заковылял вслед и снова крутанул в воздухе своим оружием, однако нож задел за потолочную балку. Яган хохотнул и отступил на шаг.

– Не надейся на легкую смерть, – сказал он. – Сколько бы ты ни прыгал, будет так, как решил я.

В ту же секунду нога его угодила в лужу бумажной каши. Пытаясь удержать равновесие, Яган резко взмахнул руками и грохнулся на левый бок. Головастик, не закончив начатого шага, упал на него сверху. На какое-то время кафедра скрыла от меня сцепившиеся тела. Встать я даже не пытался – знал, что не смогу. Судя по звукам, Яган боролся вяло, словно вполсилы. Головастик стонал и всхлипывал. Так они провозились минуты три. Потом наступила тишина. Струйка крови обогнула кафедру и устремилась к моим мертвым ногам.

– Он, гад, на свой собственный нож напоролся, – раздался слабый голос Головастика. – Мне даже дорезать его не пришлось…

– Все равно ты отомстил…

– Какая мне от этого радость?

– Мы стали свободными… Иди… Ползи… Позови людей… Пусть явятся знахари. Принесут целебные травы… Пусть спасут нас…

– Мы никогда не выйдем отсюда. Ни одна живая душа не имеет права входить и выходить из этой комнаты без сопровождения Ягана. Таков указ, и его нарушение карается смертью. Меня заколют прямо на пороге, а ты умрешь голодной смертью.

– Что же нам делать?

– Неужели не догадываешься?.. Помнишь, я обещал тебе поминальную песню? Несколько раз я уже собирался сделать это, но всегда что-то мешало. Теперь, чувствую, самое время. Будешь слушать?

– А это необходимо?

– Да. Это необходимо. Я должен попрощаться с тобой.

– Тогда пой.

И он запел – тихо, почти шепотом, с трудом выговаривая слова:

Когда ты в старости умрешь,

Судьбу благодари.

Удачной была твоя жизнь,

Ты выиграл пари.

Ты сладко ел, ты вдоволь пил

И счастлив был в любви.

Теперь встречай свой смертный час

И тихо отдохни.

Он закашлялся, а прокашлявшись, долго молчал.

– Что с тобой? – спросил я. – Тебе нехорошо?

– Ничего… Горло… Если бы ты только знал, что со мной делали… Слушай дальше…

Когда в расцвете сил умрешь,

Судьбу благодари.

Не знал ты старческих забот,

Болезней и тоски.

Ты вовремя покинул мир,

Ушел в разгар утех.

Тебе неведом срам детей

И внуков тяжкий грех.

Когда ты юношей умрешь,

Судьбу благодари.

Избег ты множество невзгод

И спасся от нужды.

Тебя не изведет жена,

Не предаст лучший друг.

Ушел в свой предрешенный срок

Цветок, не знавший мук.

Когда младенцем ты умрешь,

Судьбу благодари.

Ты выбрал самый лучший путь,

Что тут ни говори…

Такое гнусное житье

Достойно лишь скота.

И лучше смерти поцелуй,

Чем жизни блевота.

Звук, который раздался потом, нельзя было спутать ни с каким другим – так входит в человеческую плоть остро отточенный нож. Кровавая струйка у моих ног превратилась в кровавый ручей.

Прости меня, Головастик, подумал я. Прости, если сможешь. Зачем только я втравил тебя в это дело…

И еще я подумал о Ягане. В моих покоях от стенки до стенки метров двадцать – хоть танцуй. Он мог выбрать любой путь, ступить на любую половицу. Какая сила подтолкнула его к одной-единственной, роковой точке? Судьба, Божий суд, собственная больная совесть?

Свет. Тьма… Вспышка. Мрак… День. Ночь… Жизнь. Смерть…

То ли это время повернуло вспять, то ли Великий Режиссер запустил пленку бытия задом наперед, то ли окончательно поехали набекрень мои мозги.

Как нестерпимо долог миг. Как безжалостно краток день.

Свет. Тьма… Вспышка. Мрак…

В такие минуты ангелы нисходят на землю и святые говорят с грешниками.

Пусть кто-нибудь снизойдет и ко мне. Светоносный Серафим или на худой конец смердящий дьявол. Лишь бы он был милостив. Лишь бы умел облегчать душу и умерять страдания. Где же вы, боги этого мира? Неужели и вы низвергнуты, осквернены, растоптаны? Тогда пусть придет Тимофей – пьяный демиург, всевышний в драной телогрейке. Кем ты, братец, был в той первой жизни? Пекарем, завхозом, инспектором районо, пенсионером-общественником, уполномоченным по заготовкам? Откуда столько жестокосердия, нетерпимости, самомнения и спеси? Кто дал тебе право думать и решать за всех? Как посмел ты распоряжаться чужой жизнью и смертью? Знакомы ли тебе муки стыда или укоры совести?

Что, что? А кто я сам такой, спрашиваешь ты. Сейчас никто. Засыхающее растение. Бесплодный камень. Бесполезный прах. А кем был раньше? Раньше я был Тимофеем. То есть тобой самим. Тимофеем-дурачком. Тимофеем Вторым. Тимофеем Лопоухим.

Вот не думал, что на смену мне явится такой размазня!

Не всем же дано быть Кровавыми и Грозными.

Твоя доброта хуже всякого зверства. Был бы ты тверд и беспощаден с самого начала, не пришлось бы валить ветвяки. Такие, как ты, из сострадания к собаке рубят ей хвост по кусочкам. Слюнтяй! Сказано ведь было: следуй моим заветам, и все будет нормально.

Нормально – для кого?

Для тебя, осел! Уж передо мной можешь не лицемерить. Разве ты еще не распробовал сладость власти? Выше этого нет ничего на свете. Власть превращает недоумка в мудреца, урода – в писаного красавца, косноязычного заику – в краснобая, негодяя – в святошу, труса – в героя. Даже самая маленькая власть приятна, а уж что говорить о власти безграничной. Не голод правит миром, а жажда власти. Пусть даже это власть над толпой голых дикарей. Власть – вот главное, а всякие там разговоры о благе народа, справедливости и добродетелях – чепуха. Так было всегда, так есть и так будет! А впрочем, ты сам это знаешь…

Свет. Тьма… Вспышка. Мрак…

…Когда толстенные бревенчатые стены истаяли как дым и моему взгляду стали доступны неизведанные дали, населенные призрачными астральными созданиями, я понял, что смерть не заставит себя долго ждать. Тени давно умерших людей приблизились ко мне, как к равному, и исходившее от них участие смиряло мою душу. Лишь призрак Шатуна, как всегда, был хмур и насторожен.

– Разве ты погиб? – удивился я.

– Нет, я жив.

– Странно… Ты очень изменился.

– Я стал иным. Даже имя у меня теперь совсем другое.

– Ты как будто доволен этим.

– Нет. Разве бабочка, покинувшая оболочку гусеницы, радуется? Я стал тем, кем и должен был стать с самого начала. Теперь я – Всевидящий Отче!

– Ты? Вот не ожидал! Как же это случилось?

– Едва только ветвяки рухнули, я спустился в Иззыбье. Не хочу смущать твое сердце рассказами о том, что я там увидел. Из моего дома не уцелел ни один человек. Трое суток я бродил в одиночестве и встречал только куцелапов, пожиравших изуродованные трупы. Однажды поутру я наткнулся на Феникса. Думаю, он специально подстерегал меня. Противиться его воле я не смог. Феникс привел меня к телу умирающего старика. Не знаю, каким образом жизнь еще держалась в нем. Грудь и живот его были пробиты насквозь, все кости раздроблены, из ушей вытекал мозг. Говорить Отче не мог, но я прекрасно понимал его и без слов. Он очень мучился, страстно желал смерти, но не мог умереть, не дождавшись Продолжателя. Быть может, он мог лежать так, не живой и не мертвый, еще очень долго. Все случилось быстро и помимо моей воли. Наши руки, взгляды и души соединились всего на мгновение – и я превратился во Всевидящего. Я узнал все, что знал он, его мысли стали моими мыслями, его сила – моей силой. Теперь я могу на равных беседовать с Фениксами, мне понятен язык Незримых. Да и о тебе самом я теперь знаю куда больше, чем раньше.

– Всевидящим открыто будущее?

– В какой-то мере. Мы умеем предвидеть и догадываться, ведь с нами память сотен поколений, а все в этом мире повторяется вновь и вновь.

– Выходит, Всевидящие знали, что ветвяки рухнут?

– Предполагали, скажем так. Однако в их понимании будущее предопределено, и пытаться изменить его – значит, накликать новые, куда более ужасные беды. Точно так же полагают и Фениксы.

– Не думал, что ты когда-нибудь сойдешься с ними.

– Фениксов и Всевидящих связывает древняя, почти забытая тайна. Люди во многом обязаны им и своим нынешним обликом, и своим разумом. Если мы можем только догадываться о будущем, Фениксам оно известно досконально. Скитаться из начала времен в их конец для них так же естественно, как людям перебираться с занебника на занебник. Они обречены на вечную жизнь. Никто не знает предела их силы. Но здесь Фениксы – случайные гости, как и ты. Над этим миром они не имеют власти. Бессчетное количество лет они ищут способ вырваться назад – и все тщетно.

– Так кто же тогда здесь настоящий хозяин – может быть, Незримые?

– Нет. Их могущество также имеет границы. Даже ты обладаешь качествами, которыми не обладают они.

– Что же это за качества, интересно?

– Это мне неведомо. Меня послали за тобой, и я явился. Пойдем.

– Увы. Ты пришел слишком поздно. Я уже наполовину обратился в труп.

– Не беспокойся. Делай все так, как я скажу. Верь мне. Ведь я здесь не один. Со мной таинственная сила Фениксов и запредельный разум Незримых.

– Тогда приказывай.

– Встань!

Без всякого труда я приподнялся и даже смог отодвинуть от себя тяжеленную кафедру. Кровь Головастика, перемешанная с кровью Ягана, нестерпимо жгла мои еще совсем недавно совершенно лишенные чувствительности ноги.

– Напрягись! – приказал Шатун. – Напрягись так, как будто хочешь взлететь. Рванись изо всех сил!

Я рванулся – и во все стороны брызнули осколки твердой как гранит смолы. Ничто больше не удерживало меня на одном месте. Небывалая мощь ломала и коробила тело. Сейчас я мог голыми руками разметать всю Ставку, но в этом не было нужды – вокруг меня громоздились одни руины.

– А теперь следуй за мной. – Шатун взял меня за руку. – Ничего не бойся и ничему не удивляйся.

Неизвестно откуда налетевший вихрь взметнул кучу праха. Что-то прошелестело над головой, закрыв на секунду свет, – и кроваво-золотистая, невыразимо древняя и вечно юная птица возникла перед нами среди запустения и скверны.

Смутно помню, как мимо меня медленно поплыли вниз ветвяки – четвертый, пятый, шестой и, наконец, седьмой, самый короткий и тонкий, на котором никто никогда не селился.

За все это время Феникс ни разу не взмахнул крыльями. Он не летел, а возносился – строго по вертикали, равномерно и плавно, как будто увлекаемый вверх невидимыми канатами. Шатун по-прежнему сжимал мою руку, словно стараясь удержать чужую, демоническую силу, все еще переполнявшую мою бренную оболочку.

Вновь я ощутил себя человеком – слабым, уязвимым, запуганным, но все же человеком – только на макушке занебника. Расстилавшееся вокруг мрачное, однообразное пространство было крышей этого мира, местом, столь же непригодным для жизни, как внутренние области Антарктиды. Ледяной ветер свистел в переплетении голых сухих ветвей. Эта серая, хрупкая, равномерно всхолмленная твердь смыкалась на горизонте с непроницаемо-тусклой полусферой, ничем не напоминавшей купол небес.

Три живых существа окружали меня – человек, наделенный нечеловеческими свойствами, бессмертная птица и мерцающий волшебным светом призрак. Птица владела тайнами времени, призрак – тайнами пространства, но оба они, как и я, были здесь чужаками. Шатун, хозяин этого мира, связывал нас троих в единое целое.

– Не все слова, которые я сейчас произнесу, будут понятны тебе, – сказал он. – Это слова Незримого. То, что ты сейчас видишь перед собой, лишь искаженное отражение его сущности. Вселенная, которую он покинул, устроена совсем по другим законам, чем наша. Теперь он одновременно находится сразу в нескольких пространствах. Приготовься. Ты увидишь мир его глазами.

Голова моя закружилась, и я едва устоял на ногах. Серое замкнутое пространство истаяло, словно туман под напором могучего вихря. Удивительные виды открылись моему взору. В фиолетовом небе горела косматая звезда, и свет ее отражался на глыбах чистейшего бирюзового льда. Но этот голубой мир был словно картина, написанная на прозрачной кисее, – сквозь него просвечивало иное небо, багровое, бушующее, наискосок прочерченное серебристым следом кольца-спутника. Пространства сменяли друг друга, как театральные декорации, и не было им ни числа, ни счета. Я видел горы, лазурные, как небеса, и небеса, тяжелые и темные, как гранит. Желтые водопады низвергались в дымящиеся пропасти, вулканы изрыгали огонь и дым, на черепичных крышах замковых башен играли отсветы полярного сияния, пыльные бури заметали древние руины. Однако нигде не было ничего, даже отдаленно похожего на Землю.

– Все эти миры существуют один подле другого, но никогда не пересекаются, – продолжал Шатун. – Но есть один мир под названием Тропа, который развернут поперек всех остальных. Неизвестно, кто, когда и зачем сделал это. На Тропе есть частица Вершени, частица мира Незримых, мира Фениксов, твоего мира и великого множества других миров. Это мост через все сущее. Но Тропа закрыта для меня и почти для всех других существ, включая Незримых. Только такие, как ты, смогут ступить на нее. Так говорит Незримый, и с этим согласен Феникс. Ты пойдешь по Тропе от пространства к пространству, пока не достигнешь Изначального мира. Все остальные миры есть лишь его порченая, искаженная копия. Там тебе откроется истина. Ты спасешься сам и спасешь нас. Тебя ждут тяжелые испытания. Не все миры пригодны для жизни. Но никогда не поворачивай обратно, ибо обратного пути на Тропе нет. Сопровождать тебя мы не сможем. Но наша сила будет всегда рядом. Пройдет немало лет, разных лет, в разных мирах, и мы снова соберемся вместе. Феникс в далеком будущем уже встречал тебя, завершающего свой путь. Но в одном из пространств на полпути до Изначального мира Незримый видел твою могилу. Тропа коварна. Она способна петлять и разветвляться. На ней ты вполне сможешь встретить себя самого. Каждое новое пространство, каждое новое испытание, каждая новая встреча изменит что-то в тебе. В Изначальный мир ты придешь уже совсем другим человеком. Там произойдет твое окончательное перевоплощение. Не спрашивай, как это будет. Иди, времени в запасе у тебя более чем достаточно – идущему по Тропе не грозит старость.

– Как я узнаю, что пришел в Изначальный мир?

– Узнаешь. Почти каждый человек хранит память о нем, хотя даже и не подозревает об этом.

Луч далекой желтой звезды уколол мой зрачок. Ее оболочка сжалась и тут же распухла до неимоверных размеров. Испепеляющее небесное пламя обрушилось на зеленые леса и глубокие океаны. Еще один мир умер, так и не дождавшись меня.

– Тогда я пойду. Не люблю долгих прощаний. До встречи! – И с этими словами я вступил на Тропу.

Content

Николай Чадович, Юрий Михайлович Брайдер
Евангелие от Тимофея

Часть первая

Часть вторая

Часть третья