Владимир Дмитриевич Успенский

ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА

Повесть

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Вместо предисловия)

В сентябре 1944 года меня отозвали с флота в Москву и направили на штабную работу. Должен признаться, что сначала я очень радовался этому. Ещё бы! Три года не видел жену и дочь, три года не был в своем родном городе!

Первое время в свободные часы бродил по знакомым улицам, любовался Кремлем, как восторженный мальчишка, катался на эскалаторах метро. А в воскресенье мы с женой отнесли к памятнику Пушкина большой букет цветов.

Мы оба любим его стихи, но кроме того у нас имелась особая причина посетить это место: возле памятника произошло наше первое свидание. Было это давно. Татьяна тогда только что закончила школу, а я приехал на каникулы из Ленинграда, из военно-морского училища.

Я написал слово «давно». Пожалуй, это не совсем правильно. С тех пор прошло десять лет. Срок сам по себе не так уж велик, но он казался невероятно большим от множества событий, вместившихся в эти годы. У Татьяны светлые волосы, в них трудно заметить седину. Но если приглядеться, то увидишь на висках серые, будто пепельные, пряди. Они появились в тот день, когда Татьяна получила сообщение, что ее муж, Осип Осипович Макаров, пропал без вести. В ту пору я почти два месяца находился в немецком тылу, и многие товарищи считали меня погибшим…

Впрочем, встретившись наконец с Татьяной, мы редко говорили о пережитом. Мы радовались, что снова вместе, снова в Москве и что война, вероятно, скоро закончится. Да и виделись мы с ней мало. Она возвращалась с завода поздно, а мне порой приходилось дежурить целыми сутками.

Не буду писать о своей службе. Скажу только, что занимался я новым, ответственным делом. В другое время оно доставило бы удовлетворение. Но сейчас штабная работа оказалась мне не по душе, тяготила меня. И чем дальше, тем больше. Мои друзья-черноморцы воевали с немцами. На фронте продолжались ожесточенные бои. А я, опытный моряк, кадровый командир, сидел в тылу и воевал с бумагами. «Любил море с берега», — как говорят на флоте.

На первом этаже нашего дома помещался продовольственный магазин. Каждое утро задолго до открытия возле него собиралась большая очередь. Она тянулась по тротуару, а хвост её загибался во двор. Стояли в очереди подростки, женщины, старики, одетые в поношенные пальто, в потертые латаные ватники.

Люди ждали часами, ежась на холодном осеннем ветру, прикрываясь от дождя кто зонтиками, кто клеенкой, кто куском брезента. Старики приносили с собой стулья и табуретки.

Проходя мимо очереди, я каждый раз испытывал чувство вины перед этими людьми, старался поскорей миновать их, озябших, усталых, голодных. Мне было стыдно перед ними за то, что я одет в теплую, сшитую по фигуре шинель, что на голове у меня щегольская фуражка с золотой эмблемой, а на ногах — крепкие, до блеска начищенные ботинки.

Мне казалось, что эти люди думают приблизительно так: мы отдали всё, чтобы одеть и накормить тебя, нашего защитника. Мы стоим тут в рваных ботах, в чиненых-перечиненных сапогах, а ты, здоровый, сильный и молодой, красуешься на улицах в нарядной морской форме, вместо того чтобы воевать с врагом.

Здесь стояли жены фронтовиков, отцы и матери, потерявшие на фронте своих сыновей. Стояли дети, оставшиеся сиротами. Какое чувство могли испытывать они при виде меня?

Хотелось сказать им: товарищи, не думайте обо мне плохо! Я воевал три года, дважды был ранен. И здесь, в тылу, оказался не по своему желанию!

Жена заметила перемену в моем настроении. Как-то вечером, когда дочка уже спала, Татьяна спросила напрямик:

— Ты намерен уехать?

Ей нелегко было говорить об этом. Если я уеду, значит, опять начнется томительное, напряженное ожидание, опять каждый вечер будет она с нетерпением и страхом заглядывать в почтовый ящик. Что в нём? Письмо? Или (прочь эту мысль!) извещение на казенном бланке…

— Таня, милая! «Намерен» — не совсем то слово, — ответил я. — Ты должна понять, что там, на флоте, я буду чувствовать себя на своём месте. Слишком много друзей погибло на моих глазах, я в долгу перед ними. Я не могу спокойно сидеть здесь.

— Да, я знала, что долго ты не пробудешь в Москве. Ты уже подал рапорт?

— Нет. И не подам.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Не подам, Таня. Начальник отдела предупредил: первый рапорт он оставит без последствий, за второй наложит взыскание, а после третьего объявит домашний арест с исполнением служебных обязанностей… Очень много желающих. И есть такие, которые просидели в штабах всю войну, не понюхав пороху.

— Их как раз надо было бы послать, — рассудительно заметила Татьяна. — А тебе можно и отдохнуть.

— До конца войны, что ли?

— Ага, — улыбнулась она, тряхнув головой. — А почему бы и нет?

Татьяна успокоилась и повеселела после этого разговора. Она сразу же легла спать. А я ещё долго стоял у окна, курил в форточку и думал о своём. За окном — темная холодная ночь. Посвистывал ветер. Твердые снежинки били в стекло. Сейчас плохо, наверно, тем, кто в море. Шторм, качка, волна окатывает с ног до головы. И всё-таки я хотел быть там. Но я знал, что завтра утром опять нужно будет идти мимо очереди, опять нужно будет сидеть за столом, заниматься главным образом бумагами. Одни в папку для доклада, другие к исполнению. И так день за днём, может быть, долгие месяцы.

Да, я уже начал как-то привыкать к размеренной, лишенной неожиданностей штабной службе. И в тот вечер не мог даже предположить, что меньше чем через сутки буду находиться далеко от Москвы.

Всё произошло очень быстро.

Утром, едва я пришел на службу, мне сообщили, что начальник отдела приказал немедленно явиться к нему. Это меня несколько удивило. Обычно начальник наш, пожилой и медлительный капитан 1 ранга, приезжал в штаб позже других офицеров. Впрочем, я тут же решил, что требуются какие-нибудь сведения или срочный отчет, а посему и такая спешка.

Начальник отдела, поздоровавшись, предложил мне сесть в кресло, а сам принялся протирать толстые стекла очков. Был он близорук, глаза его как-то смешно и беспомощно щурились, собирая на висках морщинки. И вообще он был похож на этакого милого, безобидного дедушку, для которого самое большое удовольствие в жизни — возиться с внуками. Но стоило ему водрузить на нос массивные очки, закрыть ими свои добрые глаза, как он сразу превращался в строгого командира. Даже голос его менялся, делался резче и тверже.

Капитан 1 ранга пользовался большим уважением среди офицеров. Почти все мы слышали о нём ещё много лет назад, занимаясь в училище. Одну из дисциплин мы проходили по учебнику, который написал он…

Я сидел в кресле и ждал, когда наконец начальник наденет очки и начнет официальный разговор. Но он так и не надел их. Он молча протянул мне лист плотной белой бумаги. Текст был напечатан на машинке. Сверху стоял гриф «Совершенно секретно».

«По сообщению из достоверного источника, в Тронхейм прибыли немецкие катера, которые будут направлены на север Норвегии. Переброска производится в большой тайне. Катера быстроходные, имеют в носовой части заряд и взрываются при ударе о корабль. Экипаж катера — один человек, который погибает вместе с катером либо выбрасывается в последнюю минуту за борт».

Подписи под документом не было.

— Этому сообщению можно верить? — спросил я.

— Разве оно вызывает сомнение?

— Северный театр совершенно неприспособлен для действия этих катеров. Они неустойчивы на волне.

— Возможно, это какое-то новое средство, более совершенное по сравнению с теми, о которых мы знаем.

— Да, — согласился я, — но откуда получены сведения?

— Они пришли к нам кружным путем. Норвежские патриоты передали их по радио в Англию, в свою миссию. Та сообщила в английское адмиралтейство. Адмиралтейство — нам. Конечно, англичане заботятся не столько о нас, сколько о себе, — усмехнулся капитан 1 ранга. — Они опасаются, что эти катера будут действовать против их кораблей у побережья Норвегии.

— В открытом море катера наносить удары не могут, это известно из опыта, — возразил я. — Они атакуют корабли в базах, на рейдах. А базы в этих районах только наши.

— Но в наших портах часто бывают крупные английские корабли. Кроме того, разгружаются торговые суда. Мы не можем оставить эти сведения без внимания.

— Разумеется, товарищ капитан первого ранга. Надо предупредить флот, чтобы там приняли меры. А ещё вернее — направить туда нашего человека.

Начальник поднес к глазам очки. Я был уверен, что он сейчас наденет их и скажет официальным тоном: «Никого не могу отпустить, мы загружены работой».

Но начальник посмотрел на меня сквозь толстые стекла и положил очки на стол.

— Осип Осипович, вы встречались с итальянскими смертниками, — заговорил он.

— Да, товарищ капитан первого ранга, в Крыму.

— Ну вот. А остальные офицеры нашего отдела встречались с ними только на бумаге. Вы меня поняли?

— Да, товарищ капитан первого ранга. Когда выезжать?

— Документы приготовят через два часа…

О том, что произошло дальше, будет рассказано в этой книге. Правда, я не был свидетелем и участником всех описываемых событий по той простой причине, что они происходили в разное время и в разных, отдаленных друг от друга местах. Многое я только предполагаю, о многом узнал лишь после войны. Кое-какие детали неясны мне до сих пор, и, вероятно, они теперь никогда уж не станут известны…

СТАРЫЙ РЫБАК

Дом, срубленный из толстых бревен, стоял на гранитной площадке почти на самом берегу моря. Сзади поднимался отвесный обрыв сопки с острыми выступами камней. Глубокую тишину полярной ночи нарушал только мерный гул прибоя. Море не замерзало даже в лютую стужу. Волны неустанно бились в скалистую грудь берега, обламывая хрупкую наледь. А в штормовую погоду, когда море, ярясь, бросало на берег тяжелые валы, брызги долетали до самого дома.

Со скрипом открылась дверь, на крыльцо вышел приземистый, кряжистый старик в лохматой меховой шапке, в ватнике, подпоясанном брезентовым красноармейским ремнем. Луна осветила его темное, продубленное морскими ветрами лицо, впалые морщинистые щеки, курчавую бороду.

Неулыбчиво, строго смотрели глаза из-под седых бровей.

Привычная картина была перед стариком. Слева — пустынный берег; справа — десятка полтора построек и причал в глубине бухточки. Не слышно людских голосов, лая собак. Во время войны опустел рыбачий поселок, остались бабы да старики, за долгие годы корнями вросшие в эти каменистые берега.

Краснофлотцы с ближайшей береговой батареи, что километрах в восьми от поселка, звали стариков не иначе как «патриархами Севера». Звали не с насмешкой, с большим уважением. Эти самые старики да бабы управлялись один за троих, почти круглый год ходили на лов на своих старых карбасах, ходили и в туман, и в непогоду. И как знать, не ими ли добытую треску ели за обедом артиллеристы…

На западе, по знакомым местам, протянулась линия фронта. Бои шли на полуострове Среднем, по берегу реки Западная Лица. Жители привыкли к глухим отзвукам артиллерийской стрельбы, доносившимся порой с той стороны. Не раз во время шторма волны выбрасывали на берег трупы.

Пустынная тундра расстилалась вокруг поселка, стоящего в стороне от больших морских дорог, в стороне от залива, у входа в который несли дозорную службу боевые корабли.

Немецкие подводные лодки, проникавшие далеко на восток, до самой Новой Земли, ни разу не появлялись здесь. Ничто не интересовало немцев в этом маленьком поселке среди крутых голых скал, где не было никаких военных объектов…

Старик пошел по тропинке к причалу, возле которого покачивался на воде карбас с мотором «болиндер», таким же, вероятно, древним, как и сам хозяин. Старик не успел ещё скрыться за поворотом, как на крыльце появилась жена, закутанная в большой серый платок.

— Ты чего, Марья? — оглянувшись, спросил он.

— Слышь, Захарий, опосля сходил-то бы, цайку попей сперва, ну? — быстро и певуче проговорила она, по-вологодски цокая.

— А вот возвернусь, попью.

— Сколько ждать-то?

— Часа два, от силы три.

— И куда же несет-то тебя на ноць глядя? До завтра-то никак отложить не можешь?

— Сказано — не могу. Сети поглядеть надо. А ночь, так она нонче по полному кругу ночь. Жди не жди, всё одно солнца не будет.

— Ляксандру на мотор покликал бы, пошто один-то идешь?

— А чего её булгачить, пускай отдохнет баба, наломалась вчера. Сам управлюсь. А уж ежели рыба пришла, тогда возвернусь и всех поднимем.

— Ты не заходи далеко-то. Крайние ставки посмотри.

— А нет, — махнул он рукой. — Быстро дело слажу.

Кутаясь в платок, старуха следила за ним взглядом. Он шагал валкой походкой, ноги ставил твердо, будто прижимал их к земле. Держался прямо. Смотреть сзади — совсем молодой, не согнули его стужа и море.

Захарий скрылся за поворотом. Спустя некоторое время Марья Никитична услышала, как сухо и неохотно зачихал мотор. Завелся он не сразу, глох несколько раз, а потом заработал гулко, выхлопы его раздавались, как пушечные выстрелы: бух, бух, бух. Эхо подхватывало и разносило среди сопок звук, многократно повторяя его. Потом звук начал постепенно затихать — карбас все дальше уходил в море. И вот работу мотора почти совсем не стало слышно, только эхо, слабея, долго ещё повторялось среди скалистых утесов. «Свернул за мыс», — поняла Марья Никитична.

Старушка вздохнула — не хотелось идти в пустую избу. Взяла веник, принялась обметать снег с крыльца. Часа два назад прошла метель, запорошила всё пухлым мягким снегом. После метели окреп мороз, расчистилось небо.

Холод будто сгущал краски: море стало глянцево-черным, вода казалась тяжелой и вязкой; прозрачный, едва приметный туман клубился над ней. В черную гладь моря белым когтем врезался остроконечный мыс. На склонах сопок темнели пятна обдутых ветром камней.

Все шире разливаясь по небу, играло северное сияние, развертывалось искрящимися, переливающимися лентами, выбрасывало к зениту голубые, будто фосфоресцирующие, стрелы-лучи. При зыбком свете сияния причудливо колебались тени; очертания предметов теряли резкость, становились расплывчатыми. Призрачным, фантастическим делалось все вокруг.

За долгие годы жизни на Севере Марья Никитична не смогла привыкнуть к этой сказочной игре света, что-то недоброе чудилось ей всякий раз в зыбком сиянии. Закрадывалась в сердце тревога.

Марья Никитична смела снег с крыльца, поставила в сени веник. Подумала, что бы ещё сделать. Почистила бы дорожку, да старик будет ворчать — любит всё делать сам. Заботлив стал к ней с той поры, как выросли и разлетелись по белу свету их сыновья. Всё беспокоится, не простыла бы, не захворала. Знать, тяжело старику подумать, что останется он на краю земли один-одинешенек. А раньше-то и в море ходила с ним Марья Никитична, и по дому управлялась сама.

Время летело незаметно. Скоро уж должен был возвратиться Захарий. Марья Никитична принесла дров, затопила печь, заварила крепкий чай. Старик намерзнется, надо ему погреться. Жалко, нет спирта, в самый раз бы сейчас налить Захарию стопку.

Посмотрела на ходики. Уже больше трех часов хозяин в море, пора встречать его. Одевшись потеплей, спустилась с крыльца. Ночь стала ещё темнее. В поселке раздавался скрип шагов и позвякивание вёдер: кто-то шел за водой. Небо сияло холодным светом, переливались на нем зыбкие яркие, но безжизненные краски. Снег вокруг порозовел, на черной воде то разгорались, то меркли багровые блики.

Старику давно пора было уже вернуться, но, сколько ни вслушивалась Марья Никитична, ухо её не улавливало звука мотора.

Она пошла по тропинке к причалу, где стояли на приколе карбасы и бот. Возле причала особенно сильно гудел прибой. Каменные глыбы лежали здесь не только на берегу, но и в воде; волны даже в тихую погоду с шумом разбивались о них.

Свежий снег возле причала был истоптан, взрыхлен ногами. Это Захарий ходил тут, снаряжая карбас.

Марья Никитична начала беспокоиться не на шутку. Много раз провожала она старика в море и давно знала его привычку всегда возвращаться в срок. Захарий ценил свое слово — как скажет, так и сделает. Задержать его могла только погода: если вдруг налетал длительный снежный заряд или начинал дуть встречный ветер — «мордотык». Но погода была ясной, море спокойно. Может быть, рыбы много в ставных сетях? Но тогда Захарий вернулся бы скорее, чтобы поднять на ноги рыбаков…

Часа два провела Марья Никитична на причале в тревожном ожидании, думая только об одном — что же могло случиться? Заглох мотор? Ведь это часто бывает с изношенным «болиндером». Она представила себе Захария одного в темном море на потерявшем ход карбасе, который медленно уплывает по течению, и ей стало страшно.

Она не могла больше ждать. Возле причала висел привязанный проволокой к столбу, заиндевевший, будто обросший белым мхом, кусок рельса. Марья Никитична сняла железный румпель с ближнего карбаса. Звонкие удары разнеслись по всему поселку, и вскоре в домах захлопали двери. Люди, услышав сигнал, спешили к причалу. Женщины на бегу запахивали полушубки и ватники, повязывали платки. Следом шли старики. Обгоняя всех, неслись ребятишки.

Молча выслушали рыбаки сбивчивый рассказ Марьи Никитичны. Эти люди знали, что надо делать в таких случаях. Старушка ещё продолжала говорить, а на карбасах уже вспыхивали синие огоньки паяльных ламп — мотористы разогревали двигатели. Через десять минут мотобот и два карбаса отправились в море на поиски Захария.

Жители поселка не уходили с причала, все от мала до велика толпились тут, ожидая. Никто не говорил Марье Никитичне успокаивающих слов: тесная рыбацкая солидарность проявлялась в другом — все люди вместе с ней переживали такую же тревогу за судьбу Захария, какую переживала она.

Возле сетей старого рыбака не оказалось. Мотобот продолжал поиски в открытом море. Колхозники надеялись найти Захария или хотя бы перевернувшийся карбас, чтобы знать, где и какая беда случилась со стариком.

Несмотря на все старания, ничего обнаружить не удалось.

МАЙОР АСТАХОВ

Об исчезновении рыбака Захария Ивановича Кораблева я узнал в тот день, когда приехал на Север. И помнится, не придал этому событию особого значения. Несчастный случай: к сожалению, на море это бывает не так уж редко.

Однако расскажу обо всём по порядку.

Баренцево море было довольно хорошо знакомо мне: я служил здесь на сторожевом корабле ещё в довоенные годы. Полярная ночь, северное сияние, незамерзающие бухты, казавшиеся черными в окантовке белых заснеженных берегов, — всё это не произвело на меня того впечатления, какое обычно бывает у новичков. Откровенно говоря, я даже не обратил внимания на всё эти достопримечательности; мысли мои были заняты совершенно другим. Только тут, на месте, я понял, насколько важным было полученное мной задание. На рейде стояло много крупных кораблей: и линкор, и крейсер, и эсминцы. В ближайшее время ожидался приход очередного конвоя транспортов с военными грузами. Для немецких морских диверсантов имелось достаточно важных целей. И если действительно отряд диверсантов появился в Северной Норвегии, то в скором времени следовало ожидать удара. Предотвращение его в какой-то степени зависело от меня. Но мне известно слишком мало, для того чтобы вступать в борьбу.

Действительно, что я знал? Только то, что на Северный морской театр прибыли немецкие смертники-диверсанты. И всё. А когда, где, какими силами и какие цели они намерены атаковать — об этом я мог только догадываться. Вернее, не догадываться, а гадать, так как в руках у меня не было никаких данных.

В первый же день меня принял адмирал. Ему было известно о существующей угрозе. Он обещал мне помощь и поддержку во всем. Чувствовалось, что он встревожен. Это вполне понятно. Между прочим, к тому времени из войны вышла Италия, и некоторые сведения о действиях итальянских морских диверсантов получили огласку. Достаточно сказать, что итальянцы успешно атаковали два английских линейных корабля. А ведь каждый такой корабль — целый плавучий город с экипажем больше тысячи человек!

Да, у адмирала имелись все основания для беспокойства. О себе я уж и не говорю…

После беседы адмирал вызвал офицера контрразведки, с которым мне предстояло работать в дальнейшем, и познакомил нас. Нужно признаться, что этот офицер, майор Астахов, произвел на меня неблагоприятное впечатление.

Понимаете, в чём дело: из книг, из кино, из личного опыта у меня сложилось такое мнение, что чекист обязательно должен быть волевым, решительным человеком, сильным и выносливым. Должен иметь мужественную внешность. Астахов же показался мне человеком совсем другого склада. Маленький, толстый и неповоротливый, он похож был скорее на интенданта-тыловика, привыкшего к спокойной жизни вдали от фронта. Выглядел он значительно старше меня. Усталое лицо с красными обветренными щеками было сплошь изрезано сетью мелких морщин. Я подумал, что майору не меньше сорока лет.

Мы, моряки, очень ценим аккуратность в одежде, подтянутость. Это одна из старых наших традиций. А на Астахове флотская форма сидела мешковато. Шинель была велика ему и слишком длинна, доходила почти до щиколоток: так носят шинели кавалеристы, а не моряки. Эмблема на шапке потемнела, её давно следовало сменить.

Короче говоря, я даже обиделся на адмирала за то, что он не выделил для важного дела более подходящего человека.

Астахов предложил мне зайти к нему. Я согласился. С наезженной дороги мы свернули на узкую тропинку, протоптанную в глубоком снегу. Она похожа была на извилистую траншею.

Тропинка привела нас к дому из красных кирпичей, стоявшему в низине. Ветром нанесло сюда столько снега, что сугробы доходили до окон первого этажа, забранных железными решетками.

Комната, в которой работал майор, оказалась очень маленькой. Добрую половину её занимал громоздкий письменный стол с множеством выдвижных ящиков. На нём — стопки папок с бумагами, какие-то книги и справочники. Стол был слишком высок для майора. Астахов, прежде чем сесть, положил на стул нечто вроде подушки.

Майора никак нельзя было причислить к разряду приятных собеседников. Он молчал почти всю дорогу, односложно отвечал на мои вопросы. Лишь устроившись наконец на своем стуле, заговорил сам:

— Как мы будем работать, товарищ капитан третьего ранга?

Я пожал плечами. Мне нужно было хотя бы осмотреться на новом месте.

— Прошу вас в общих чертах познакомить меня с вероятным противником, — продолжал Астахов. Говорил он без интонаций, каким-то казенным, служебным голосом. Это не понравилось мне, но я подумал: а каким тоном должен он беседовать с человеком, которого видит впервые?

Коротко рассказал ему о морских диверсантах. Он слушал, перекладывая на столе папки. Большую часть отложил влево и лишь несколько штук оставил перед собой.

— Давайте условимся так, — сказал он, едва я умолк. — Вы будете сообщать мне всё, что имеет отношение к интересующему нас вопросу. Те факты, которые станут известны в штабе флота. Со своей стороны, я тоже буду держать вас в курсе дела. — Он пододвинул мне несколько папок. — Тут всё, что могу пока предложить. Поглядите, возможно, есть что-либо полезное.

Я обрадовался, подумав, что найду какие-нибудь интересные сведения. Но, увы. Ни один документ не имел прямого отношения к тому, ради чего я приехал на Север. В первой папке лежал протокол допроса немецкого моряка, подобранного в воде, после того как его транспорт был торпедирован. Были сведения о движении немецких судов, о береговых укреплениях, но о смертниках не упоминалось.

Я рассматривал фотоснимки, сделанные над вражеской территорией нашими самолетами, читал отчеты разведывательных групп, вернувшихся из немецкого тыла. Читал и откладывал.

Последней была папка с сообщением об исчезновении рыбака Кораблева. Здесь же находились копии опроса свидетелей и заключение следователя, утверждавшего, что произошел несчастный случай. Следователь предлагал прекратить дело.

— Спешит товарищ, — недовольно произнес Астахов. — Молодой, вот и торопится. Прекратить легче всего…

— Ваш сотрудник? — спросил я.

— Нет, из гражданской прокуратуры. Но случай произошел в прифронтовой полосе. Нас тоже интересует.

— Понятно, — сказал я и положил папки в общую кучу на левой стороне стола. Астахов усмехнулся и переложил их на правую сторону.

— Вы не нашли ничего нужного? — спросил он.

— Ничего нужного тут нет.

— Возможно. Однако не надо спешить. Прочитаю-ка я эти бумаги ещё раз.

«Опять бумаги, — невесело подумал я, глядя на груду папок. — Ехал от бумаг и приехал опять к ним…»

Я даже вздохнул легонько. Астахов, вероятно, расценил это по-своему. Посмотрел на меня и произнес сочувственно:

— Ничего, Осип Осипович. Будем думать, будем искать.

В голосе его впервые прозвучала теплая человеческая нотка. Но только на одну секунду. Голос его сразу же стал прежним. Условившись о новой встрече, майор сухо и официально простился со мной.

ЗАДАЧА С ТРЕМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

Следующий день был богат самыми различными событиями, которые если и не приблизили нас к цели, то, во всяком случае, дали в наши руки некоторые нити.

С самого утра я засел в штабе флота, просматривал по совету Астахова отчеты, рапорты и сводки за последние две недели. В этих документах говорилось о выполнении боевых задач, об атаках торпедных катеров и подводных лодок, о постановке мин, о наших и немецких потерях. Я читал с интересом, тем более, что встретил несколько знакомых фамилий.

И вот в моих руках оказался рапорт командира большого охотника старшего лейтенанта Задорожного. Старший лейтенант довольно пространно писал о том, как его катер, находясь в дозоре, обнаружил немецкую подводную лодку. Случай сам по себе ничего особенного не представлял. Но дальше Задорожный сообщал нечто необычное.

«В тот момент, когда я вышел в атаку, — писал он, — гидроакустик доложил, что звук лодки, находившейся в подводном положении, неожиданно разделился. Создалось впечатление, будто действуют две лодки. Одна уходила на норд-вест, вторая — в противоположную сторону. Я застопорил ход, чтобы разобраться в обстановке. Через две минуты сигнальщик обнаружил перископ по левому борту. Я вышел в атаку и произвел бомбометание. На поверхности появилось небольшое соляровое пятно, и всплыла бескозырка. Меня удивило, что атакованная нами „лодка“ вела себя пассивно, не пыталась даже свернуть с курса. Погрузилась она на незначительную глубину. По моему мнению, немцы использовали какой-то небольшой самодвижущийся аппарат, имитирующий шум работы настоящей лодки. Сделано это для того, чтобы отвлечь преследователей от истинной цели…»

Отложив рапорт Задорожного, я задумался. Немцы — мастера на всякие хитрости. За время войны они преподнесли нам немало сюрпризов. Вот и ещё один. Правда, значительной пользы фашистам эта хитрость не принесет. Командиры наших кораблей уже оповещены об этой новинке, и второй раз такой фокус немцам не удастся.

Но что это за аппарат, скрытно движущийся под водой? Для какой ещё цели можно его использовать?

Я начал набрасывать карандашом контуры аппарата, каким он мне представлялся. Потом, спохватившись, что рисую на рапорте Задорожного, взял резинку, намереваясь стереть свое марание. И тут в глаза мне бросилась дата, стоявшая под документом.

Рапорт Задорожного был подан в тот день, когда исчез рыбак Кораблев.

Это совпадение показалось мне столь важным, что я сразу забыл о неведомом аппарате, который применили немцы. Больше я не вспоминал о нём. И кажется, зря. Не берусь утверждать категорически, но этот самый аппарат мог бы натолкнуть меня на верную мысль. Можно было бы избежать жертв… Впрочем, как знать. Всегда легче рассуждать задним числом.

То, что я обратил внимание на совпадение дат, принесло нам большую пользу. Я внимательно прочитал рапорт ещё раз. Разыскал на карте точку, где произошла встреча БО с подводной лодкой, и убедился, что Задорожный обнаружил лодку всего в двадцати милях от рыбачьего поселка, И ещё одна деталь: старший лейтенант атаковал лодку через четыре часа, после того как Кораблев вышел в море.

Сразу же сам по себе возник вопрос: что делала лодка в этом пустынном районе? Ответ мог быть только один — она приходила за Кораблевым. Он отошел подальше от берега на своем карбасе, был принят на борт лодки и бежал на ней. Ничего другого предположить я не мог.

Кто такой Кораблев и почему он бежал за линию фронта, в этом должен разобраться Астахов. (Кстати, я вспомнил, что папку с делом рыбака майор отложил вправо и намеревался прочесть бумаги ещё раз.)

Я хотел снять телефонную трубку и поговорить с Астаховым, но майор сам позвонил мне. Бывают же такие совпадения: звонок раздался буквально в тот момент, когда я протянул руку к телефону.

— Есть интересные новости! — сказал я, даже не успев поздороваться.

— У меня тоже, — ответил Астахов. — Но мы поговорим потом. А сейчас к вам просьба. Договоритесь, пожалуйста, с дежурным насчет катера. Нам нужно побывать в поселке. Жду на причале через два часа.

— Хорошо, — сказал я.

Майор сразу же повесил трубку.

Я был очень возбужден, и эти два часа пролетели незаметно. Быстро договорился с дежурным. Помнится, он посоветовал мне надеть сапоги вместо ботинок. Я сбегал в офицерское общежитие и взял сапоги из-под чьей-то койки, оставив записку, что скоро верну.

Небольшой катер, вооруженный пулеметом, покачивался возле причала. Мичман, командир катера, доложил мне, что к выходу в море готов.

Я то и дело поглядывал на часы. Назначенное время истекло, а майор не появлялся. Расхаживая взад и вперед по обледеневшим скользким доскам пирса, я мысленно ругал Астахова за медлительность.

В полусумерках полярного дня смутно обрисовывались белые горбы сопок. Несильный, но очень холодный ветер косо гнал сухие снежинки. Они иголочками покалывали лицо. Время от времени, боясь обморозиться, я ожесточенно растирал щеки.

Прошел ещё час, а майора всё не было. Командир катера несколько раз спрашивал меня: скоро ли? Я сердито отмахивался.

Наконец я не выдержал. Отправился в дежурку и позвонил Астахову. Незнакомый голос ответил, что майор несколько задержался и просит извинения.

— Да где же он, в конце концов! — крикнул я.

— Уже вышел и скоро будет на причале, — вежливо ответили мне.

Однако пришлось ждать ещё целых двадцать минут, прежде чем Астахов соизволил явиться. Может быть, потому, что я сильно разозлился, он показался мне в этот раз ещё более невзрачным. Он и так был невысок ростом: на голову ниже меня, а теперь казался совсем коротышкой. Это оттого, что надел под шинель меховую куртку и выглядел непомерно толстым. Шел майор переваливаясь, как утка. Красные щеки его на морозе сделались багровыми, прямо-таки пылали ярким румянцем: приложи руку — обожжешься. Разумеется, встретил я его не очень дружелюбно:

— Жду вас почти два часа.

— Простите, — ответил Астахов без малейшего смущения. — Я был очень занят. Это наш катер? Не будем терять времени.

— Спешить надо было раньше, — пробурчал я.

Майор неуклюже спустился по заскрипевшей сходне на палубу.

Мы едва поместились вдвоем в тесной каютке. Сели на койки друг против друга. Тотчас заработал двигатель, задрожал железный корпус. Катер отошел от причала.

Астахов вытащил из карманов шинели несколько пачек папирос. Все они были помяты. Майор принялся расправлять их.

— Запас, — миролюбиво произнес он. — Курю много. Шел к вам быстро. Поскользнулся. Ну, думаю, поломал папиросы. Однажды было такое. Намучился без курева.

— Не так уж быстро вы шли, — во мне всё ещё не улеглась злость. — Небось теплое белье дома надевали да с женой прощались.

Астахов будто не заметил иронии, ответил спокойно и серьезно:

— Теплую одежду держу на работе. А жены у меня нет. Погибла в Таллине. Не успела эвакуироваться.

Я почувствовал себя неловко. Предложил майору московскую папиросу. И когда мы оба задымили, принялся рассказывать о рапорте Задорожного и о своих выводах. Майор слушал очень внимательно. Казалось, он запоминает мой рассказ слово в слово. Он сидел полузакрыв глаза и шевелился только тогда, когда нужно было погасить одну папиросу и взять другую. Курил Астахов действительно много, почти без перерыва.

— Да, я согласен с некоторыми вашими выводами. — Майор сделал паузу. — Появление подводной лодки возле берега и исчезновение Кораблева — звенья одной цепи. Совпадает место, совпадает время. Таких случайностей не бывает. Должен сообщить ещё одну деталь. Сейчас я осматривал труп…

— Кораблева?! — вырвалось у меня.

— Нет. Труп немецкого лазутчика, шпиона — называйте его как угодно.

— Но почему труп?

— Он застрелился. — Майор взял ещё одну папиросу. — Застрелился сам, когда понял, что положение безвыходное.

— Где это произошло?

— На берегу залива. Точнее — возле заграждений, перекрывающих вход в залив. — Астахов многозначительно посмотрел на меня. — Он был одет в форму нашего офицера. Шел на лыжах. Его остановил часовой. Он сопротивлялся.

— Возле заграждений? — переспросил я. — У него была с собой рация?

— Да, небольшая радиостанция.

— Он успел передать что-нибудь?

— Трудно сказать. В последнее время наши радиоперехватчики чужой работы в эфире не обнаруживали… Но они могут и ошибиться.

— Ещё одно, — сказал я. — Как и когда лазутчик пробрался к нам? Перешел линию фронта? Высадился с моря? Спустился на парашюте?

— Я предполагал, что вы спросите об этом, — чуть заметно улыбнулся Астахов. — Вы хотите знать, не связаны ли между собой подводная лодка, шпион и исчезновение Кораблёва?

— Да.

— Могу сказать определенно: связаны. В тот день, когда не вернулся Кораблев, лазутчика видели краснофлотцы береговой батареи недалеко от поселка. Они проверили документы этого человека и приняли его за советского офицера. Вполне возможно, что лазутчик высадился с той самой подводной лодки, которую бомбил Задорожный.

— Вы ведь знали об агенте ещё вчера? — спросил я с некоторой обидой. — И молчали?!

— Видите ли, вчера были только предположения. Наши сотрудники работали, уточняли факты… Сегодня многое прояснилось. Но далеко не всё. Нам неизвестно место высадки. Я не надеюсь, что на берегу остались какие-либо следы. Но на всякий случай давайте посмотрим.

— Там, где могла приблизиться к берегу подводная лодка? — уточнил я.

— Разумеется. А потом в поселок. Узнаем, что за человек Кораблев.

— Пусть будет по-вашему, — согласился я. — Однако любопытная получается ситуация. Немцы сняли одного агента и вместо него высадили другого.

— Давайте не будем спешить с выводами.

— Мы только второй день видимся с вами, а вы уже пять или шесть раз советовали мне не торопиться. Неужели я выгляжу таким опрометчивым?

— Нет, — сказал Астахов. — Это просто привычка. И обращаюсь я не столько к вам, сколько к себе.

Разговор прервался. В тонкий железный борт катера размеренно и звучно шлепали волны. Журчала вода. Прислушиваясь к этим звукам, я старался сосредоточиться, чтобы сопоставить, проанализировать всё то, о чем узнал сегодня. Кажется, мы нащупали какой-то путь. Но меня беспокоило одно обстоятельство: верный ли это путь, нужным ли делом я занимаюсь? Возможно, что вся эта история вокруг подводной лодки не имеет отношения к морским диверсантам. И я попусту трачу время, упускаю из виду более важные события.

Пока только единственная деталь позволяла надеяться, что лазутчик шел по заданию, связанному с предстоящей операцией немецких смертников: лазутчик был пойман возле заграждений у входа в залив. А эти заграждения должны обязательно заинтересовать морских диверсантов. В этом я был уверен.

* * *

Погода на Севере изменчива и капризна. Особенно зимой. Часто налетают порывы ветра, воет и кружит пурга, валит снег, заметая дороги и тропы. Страшно на несколько метров отдалиться от дома: заблудишься в густом слепящем мраке, замёрзнешь в сугробе. А через час очистится вдруг небо, заблестят звезды, заискрится под луной голубоватый свежевыпавший снег.

Пока наш катер добрался до нужного места, погода менялась дважды. Дважды налетал снежный заряд.

Мы обследовали береговую черту на протяжении десятка километров. Почти сплошь тянулся крутой гранитный обрыв. Из воды там и тут торчали черные камни, о которые разбивались волны прибоя. Удобных мест, куда могло бы подойти судно, обнаружили мы немного, всего три или четыре бухточки. Наш катер осторожно заходил в них. Делали мы это больше для очистки совести. И мне и майору было ясно: если лазутчик высадился здесь и если даже он оставил после себя какие-то следы, всё равно обнаружить ничего не удастся. Следы эти скрыты сугробами.

— В посёлок! — приказал я командиру катера.

Мы с майором спустились в кубрик. Немного согревшись, я спросил Астахова, чем он в первую очередь займется в поселке.

— Не знаю, — сказал майор, и мне понравилось, что он ответил так откровенно, не боясь подорвать свой авторитет в моих глазах. — Этого я ещё не знаю, Осип Осипович. Перед нами сейчас задача с тремя неизвестными. Надо выяснить, что с Кораблевым. Несчастный случай? Или он каким-то образом стал жертвой немцев? Или, наконец, его увезли на подводной лодке? Но и это не всё. Если его увезли, то как: захватили силой или он бежал добровольно?

— Предположим последнее, — сказал я. — Будем считать, что Кораблев у немцев.

— Не знаю, не знаю, — качнул головой Астахов. — Я и решил идти в поселок как раз для того, чтобы посмотреть на месте, побывать в доме Кораблева, поговорить с людьми. Не думаю, что мы сразу найдем там ответ на наши вопросы. Но такое знакомство будет полезно.

— Ладно, — согласился я. — Нужно ещё выяснить, что знал старик о заграждениях, о минных полях. Какой вред он способен нам принести.

— Почему вы так упорно стоите на своем? Ведь нет пока оснований оскорблять человека недоверием, — голос Астахова прозвучал укоризненно.

— Готовлюсь к худшему, — ответил я. — Если Кораблев попал в руки немцев даже и не по своей воле, фашисты узнают от него всё, что им нужно. Допрашивать они умеют. Чего не добьются пытками, выведают хитростью.

Майор не ответил. Пожал плечами и потянулся за новой папиросой.

Между тем катер обогнул мыс и подошел к маленькому деревянному причалу. Мы хотели высадиться, не привлекая к себе особого внимания, но не тут-то было! Появление нашего катера восприняли как важное событие. На причал сбежались все жители от мала до велика. Пожилая высокая рыбачка с грубоватым лицом вызвалась проводить нас в дом Кораблева. На рыбачке — ватные брюки, короткий засаленный полушубок и серая солдатская шапка. Шагала рыбачка крупно, говорила басом. Такая, пожалуй, любого мужчину заткнет за пояс в работе!

Мы вошли в жарко натопленный дом. Марья Никитична Кораблева встретила нас с достоинством, без суеты. Лицо её было спокойно. Только красные, заплаканные глаза выдавали её состояние. Взгляд у неё был отсутствующий, как у человека, который сосредоточенно думает о чём-то своём.

Астахов неторопливо и основательно устраивался за обеденным столом. Развел в пузырьке таблетку чернил, разложил бумаги. Работа предстояла долгая. Нужно было опросить многих людей и записать их показания.

Жителей поселка по одному вызывали в комнату. Женщины и подростки волновались, садясь на стул против майора. Но он как-то умел быстро успокаивать их. Задаст два-три простых вопроса, о погоде, об улове, пошутит. И глядишь, человек чувствует себя смелей.

Между прочим, я впервые услышал, как Астахов шутит. И улыбается. Улыбается искренне и добродушно. Вообще майор сделался совсем непохожим на того человека, каким он представлялся мне до сих пор. Сидит себе за столом румяный веселый толстяк. Ворот кителя расстегнут. Шея короткая, такое впечатление, будто большая круглая голова растет прямо из туловища. И весь вид у него какой-то домашний, располагающий к откровенной беседе.

Я наблюдал за Астаховым и видел, что это не наигрыш, не профессиональный прием. Ему, вероятно, приятно было разговаривать с рыбаками об их бесхитростных делах, об их заботах. И люди чувствовали это. Майор был для них не грозным следователем, а хорошим человеком, с которым хочется поделиться переживаниями, рассказать о своих думах, заботах, нуждах. Иногда люди говорили о вещах, которые не имели никакого отношения к следствию. Майор слушал, не перебивая, давал советы.

Я даже подумал: если вдруг случится, что сам попаду когда-либо на допрос, то пусть следователь будет таким, как Астахов.

При всём том майор хоть и мягко, но настойчиво вёл в каждой беседе свою линию. Он получал ответы на все вопросы, интересовавшие нас. К сожалению, эти ответы почти не прибавляли нового к тому, что уже было известно. О старом Захарии все говорили только хорошее. Он давно жил в поселке, работал бригадиром в колхозе, пользовался общим уважением. Для бегства из поселка у него не имелось никаких причин. Здесь у Захария дом, жена. Старший сын — инженер, младший — моряк. Он гордился детьми. Убить его тоже никто не мог. Посторонние люди в поселке не появлялись. В море Захарии ушел один… Несчастный случай? Но что могло произойти в тихую погоду? Не перекинулся же карбас ни с того ни с сего? К тому же Захарии рыбак опытный…

Такие ответы, хотя и в разной форме, давали все свидетели. Я перестал слушать, полностью полагаясь на майора.

От нечего делать принялся осматривать комнату. Она выглядела очень просторной, потому что в ней было мало мебели. Стол, три стула, длинная лавка возле стены. В углу — старая этажерка с книгами. На бревенчатых стенах — несколько фотографий в деревянных рамках. Некрашеный пол вымыт чисто, доски казались желтыми. Только от стола к двери протянулась темная дорожка — натоптали свидетели.

Постучав, вошла Марья Никитична, спросила, скоро ли будем пить чай.

— Самовар? — деловито поинтересовался Астахов. — Не ставили ещё?

— Нет.

— Тогда ставьте, мы заканчиваем.

Должен сказать, что я был разочарован. Побывав в доме старого Захария, послушав рассказы рыбаков, я начал сомневаться в своей версии о том, что Кораблев добровольно перебежал к немцам. Не та обстановка была здесь, не то говорили люди… Нет, нет, я вовсе не старался думать о Кораблёве плохо. Но согласитесь, всегда трудно менять своё мнение.

Я всё-таки решил, что предполагать нужно самое плохое. Буду считать, что Кораблев находится у фашистов. Из этого следует, что мне необходимо узнать, какие сведения могут добыть немцы от рыбака. Что он может сообщить им о наших заграждениях в заливе? Ведь не случайно фашистский лазутчик задержан поблизости от этих заграждений.

И тут у меня появилась такая мысль: надо пригласить к чаю наиболее опытных рыбаков. Выяснить, что известно им. То же самое должен был знать и старый Захарии.

Астахов закончил наконец свою работу. Стол накрыли белой скатертью. Александра (так звали рослую, похожую на мужчину рыбачку) внесла самовар. Марья Никитична поставила большое блюдо, сказала с полупоклоном:

— Трясцоцки нашей отведайте… Сам покойник готовил, — и всхлипнула, вытирая уголком платка красные глаза. Руки у нее были маленькие, с коричневой морщинистой кожей.

— Рано, мамаша, хороните старика своего, — строго сказал ей Астахов.

Чаевничать сели впятером: мы с майором, Марья Никитична, рыбачка Александра и тощий костлявый старик с лысой головой.

Только на висках сохранились у него жидкие волосы, похожие на белый пух.

Больше всех говорила Александра, заглушая своим басом остальные голоса. Говорила всё об одном и том же: каким хорошим и справедливым человеком был бригадир Захарии Кораблев.

Старик помалкивал, степенно схлебывал с блюдечка чай, откусывая крепкими, хорошо сохранившимися зубами мелкие кусочки сахара. Я завел со стариком беседу отрудностях военного времени, расспрашивал об улове, о том, как снабжают рыбаков продуктами. Получилось, что я подошел к делу с того самого конца, с которого начинал Астахов, опрашивая жителей. Но у майора всё выходило просто и естественно. А у меня — я сам чувствовал — слова звучали как-то фальшиво. Это, конечно, вполне закономерно. Я спрашивал одно, а думал совсем о другом. И по совести говоря, мне было безразлично, какой был улов и как доставляют в поселок продукты. В другое время это, может, и заинтересовало меня. А тогда — нет. Мысли были заняты другим.

Старик отвечал короткими фразами, а иной раз и вовсе не отвечал, только кивал или отрицательно мотал головой. И с невозмутимым видом продолжал пить чай. Астахов, наблюдая за нашей, с позволения сказать, «беседой», прикрывал глаза, чтобы я не видел веселых чертиков, прыгавших в них.

— Мотобот у вас исправный? — спросил я старика.

— На ходу.

— Можно в море?

— Горючим не богаты.

— Я вот почему вас спрашиваю. Наш катер пойдет дальше вдоль побережья. Вы не смогли бы доставить нас в базу? А насчет горючего я позабочусь. И на рейс заправимся, и в запас.

— Как Ляксандра, — кивнул старик. — Она моторист. А я что, я могу.

Для Астахова всё это было совершенно неожиданным. Катер спокойно ждал нас у причала. Но майор молчал. Он думал. Думал очень напряженно. Потом напряжение прошло. Астахов потянулся за треской, и мне стало ясно: майор понял.

— Что вы ответите нам? — спросил я женщину.

— Можно и на боте, — сказала она. — Ежели, конечно, горючего подкинете. Чтобы не в обрез, значит, туда и сюда.

— А дорогу знаете? Темно ведь и вьюжит.

Старик усмехнулся снисходительно, наливая чай. Ответила Александра:

— Чудно говорите. Мы тут два десятка годов мотаемся. До самого порта с завязанными глазами пройдем. А вы — «вьюжит»!

— Но ведь залив перекрыт сетями и бонами.

— Это для чужих перекрыт, а мы, чать, свои.

Старик отодвинул стакан, поднялся и пошел к двери, как-то странно волоча длинные тонкие ноги. Я так и не понял, согласился он или нет. Вопросительно посмотрел на Александру.

— Переодеться надоть, — сказала она.

— А с ногами у него что?

— Тот… ревматизм. И годы опять же. Семьдесят ему, а может, и больше…

Пока рыбаки переодевались и прощались с домашними, я приказал командиру катера отдать на мотобот горючее, оставив столько, чтобы можно было дойти до базы.

— Вы со мной или на катере? — спросил я Астахова.

— С вами, если не возражаете.

— На катере быстрей и надежней, — сказал я, глядя на мотобот. Это было старое деревянное суденышко с маленькой рубкой, пропахшее рыбой. На борту — добрый десяток заплат.

— Ничего, — ответил майор. — Прогуляемся в ноевом ковчеге. Если он не развалится по дороге, то к полуночи доберемся. — И, помолчав, добавил: — Думаете, игра стоит свеч?

— Во всяком случае, посмотрим, каким путем ходил Кораблев.

— Посмотрим, — согласился Астахов.

Мотобот только с виду казался неуклюжим. Широкий, с высокими бортами, он хорошо держался на волне, и скорость у него оказалась довольно приличной. Мотор работал ровно. Было темно: не видно ни огней, ни выступов берега. Но старик, стоявший у штурвала, уверенно вел судно.

Чем ближе подходили мы к заливу, тем лучше становилась погода. Среди туч появилась луна. На юге небо полосовали голубые лучи прожекторов.

Мы с майором имели возможность убедиться, что дозорная служба на море несется достаточно бдительно. Два раза наш мотобот задерживали дозорные корабли. Пришлось объясняться, показывать документы. Я отметил в блокноте, в каких местах нас обнаружили и с помощью каких средств: радиолокации, акустики или визуально. Это было важно. Как знать, не этот ли путь изберут себе диверсанты.

Наконец бот приблизился к заграждениям, перекрывавшим залив так, что ни один корабль не мог пройти через них незамеченным. Препятствием для надводных кораблей служили боны, а от подводных лодок залив оберегала противолодочная сеть, достававшая до самого дна.

Проход в заграждениях, охранявшийся дежурными катерами, был известен капитану мотобота, и он вёл судно в том направлении.

— А в другом месте нельзя проскочить? — спросил я.

— Можно угол срезать.

— Ну и срезайте.

— Экий прыткий. А ежели с катера увидят?

— Ничего, действуйте. Отвечать будем мы с майором.

— Ну ладно, в вашу голову, коли так.

Перегнувшись через борт, я смотрел вперед. Неужели в сплошном заграждении найдется хоть одна лазейка? Если да, то она известна и Кораблеву. А может быть, уже и немцам.

Суденышко сбавило ход, двигалось теперь с приглушенным мотором возле самого берега. В одном месте заграждение на каких-то несколько метров не доходило до береговых камней. Здесь, на мели, торчали из воды острые обломки скал. Даже катер не смог бы пройти тут. А мотобот прошел. Поворачивая то вправо, то влево, он как слепой нащупывал путь. Несколько раз днище бота задевало за камни.

— Всё. Вышли на чистую воду, — сказал наконец старик. — Это повезло нам. В тени, под берегом, шли, а то верняком заметили бы с катера.

— С нашим дедом в самом гиблом месте небоязно, — засмеялась Александра. — Ему хоть боны, хоть минное поле — всё нипочем. Хорош мужик, только стар больно. На рыбалку ходит ещё, а для баб никакой пользы нету.

— Цыц, балаболка, — прикрикнул старик. Он хотел добавить ещё что-то, но в это время совсем близко вспыхнул сильный луч прожектора, яркий свет ударил в глаза: к мотоботу полным ходом приближался дозорный катер.

— Ох ты, мать моя! Как бы они из пушки пулять не начали! — испугалась женщина.

— Не будут, — успокоил я.

— Впутаешься тут с вами в историю, ещё за решетку как раз угодишь. Али по допросам тягать начнут. И ты, дед, тоже хорош. «Вышли на чистую воду», — сердито передразнила она. — Вот те и вышли. Будет тебе чистая вода, капитан с того свету!..

Катер подошел к нам вплотную, несколько матросов с автоматами прыгнули в бот.

«Молодцы!» — мысленно одобрил я.

Нам с майором пришлось подняться на катер и поговорить с командиром. Всё это заняло не больше десяти минут. Александра была явно удивлена, когда мы возвратились на бот, а катер отвалил в сторону и скрылся в темноте.

— Пронесло, что ли? — с облегчением спросила женщина.

— Всё в порядке. Идём дальше.

— А на допросы нас не будут потом вызывать, а? — допытывалась Александра. — Вы уж нам какую-нибудь бумажку дайте на всякий случай.

— Хорошо, дам.

Мотобот двигался теперь по середине залива, стиснутого с двух сторон высокими обрывистыми берегами. Мы с майором стояли возле борта. Астахов достал из кармана пачку папирос. Это была последняя пачка. Мы закурили.

— Не жалеете потерянного времени? — спросил я.

— Нисколько. Оказывается, боны — ещё не абсолютная гарантия.

— Понимаете, я далеко не убежден, что немцы воспользуются именно этим путем. Я даже не убежден, что они вообще будут прорываться в залив. Это только один из вариантов.

— В том-то и дело, — ответил майор. — Этих вариантов может быть десяток, и все их нужно предусмотреть.

Бот прибавил скорость. Мелкие волны быстро бежали навстречу суденышку. Низко над горами висела луна, на воде серебрилась лунная дорожка. На фоне черного неба четко вырисовывались причудливые очертания сопок. Залив то суживался, то расширялся; в одних местах врезались в него каменистые мысы, в других виднелись небольшие бухточки.

Мы с майором не знали тогда и не могли знать, что приблизительно в это же время далеко в Германии, в городе Шенеберг, спешно заканчивалось изготовление рисунков с начертаниями тех берегов, мимо которых проходил мотобот. На рисунках были изображены силуэты сопок, распадки, мысы и другие приметные ориентиры под теми углами, под которыми они видны с залива. Всё это составлялось с помощью карт, аэрофотоснимков и других материалов.

Дом бывшей школы, в котором велась эта работа, никак не походил на военное учреждение. Служащие являлись сюда в гражданских костюмах. Никто из жителей города не догадывался, что в школе помещается строго засекреченный научный центр соединения «К»,[1] в состав которого входили смертники, добровольно вызывавшиеся принести себя в жертву: боевые пловцы, водители человекоуправляемых торпед и взрывающихся катеров.

Каждый раз, когда соединение «К» планировало очередную диверсию, научный центр в кратчайший срок готовил необходимые данные: детальное описание берегов, сведения о гидрорежимах данного района и многое другое, что нужно для успешного осуществления замысла. Доктор Фоппель, руководивший центром, требовал от сотрудников подробных и точных разработок, чтобы диверсанту, впервые попавшему в новое место, была знакома там каждая скала, каждый мыс, каждая тропинка на берегу.

Командование соединения «К» наметило провести новую важную операцию. Цель её была известна только узкому кругу лиц. Научный центр за одни сутки закончил разработку необходимых данных. Было учтено и возможное направление ветра, и скорость течений, и время восхода луны, и положение звезд над различными пунктами…

Да, мы с майором узнали обо всем этом значительно позже. И не только об этом. Судьба Захария Ивановича Кораблева стала известна после освобождения Норвегии. Но чтобы не нарушать последовательности событий, я расскажу о Кораблеве сейчас.

В ЧУЖОМ КРАЮ

Сети были выставлены довольно далеко от поселка. Чтобы добраться до них, надо обогнуть длинный мыс, а потом повернуть вправо, к берегу. Мотор работал хорошо; чугунная, похожая на шляпу гриба головка «болиндера» мелко тряслась от напряжения. Карбас легко резал острым носом черную, слегка парившую воду; за кормой бурлила пенистая дорожка.

Рыбак не смотрел по сторонам, сидел возле мотора, спиной к ветру, сберегая тепло. Он не сразу заметил маленький, странной формы катер, быстро мчавшийся от берега в открытое море. Он увидел его только тогда, когда катер, уменьшив ход и описывая полукруг, приблизился к карбасу.

Захарий Иванович удивился: откуда взялось это суденышко? кто на нём?

В эти самые секунды решалась судьба Кораблева. Катер, высадивший на глухой безлюдный берег лазутчика, возвращался к подводной лодке. Немцы знали, что этот район моря бывает обычно пустынным. И вдруг на пути рыбачий карбас!

Надо было уничтожить рыбака. Иначе он сообщит о катере властям, начнутся поиски… Двое немцев подняли автоматы, намереваясь стрелять.

Расстояние между судами быстро сокращалось. Ещё несколько секунд, и можно открывать огонь. Но в это время командир катера лейтенант Мерц крикнул резко:

— Внимание! Русского взять живым!

Между тем Захарий Иванович, видя, что катер направляется к нему, и не подозревая ничего плохого, застопорил ход. Суденышки сблизились. С катера протянули отпорный крюк, подтащили карбас вплотную к борту. Двое, в мохнатых шапках, в кожаных куртках с мехом на отворотах, прыгнули в карбас. Захарий Иванович, принявший их за пограничников, хотел поздороваться, но они молча кинулись на него. Старик упал.

Случись это лет десять назад, не смогли бы немцы так легко справиться с Захарием. Но за последние годы поубавилось у него силенок: и возраст сказывался, и война. К тому же он не ожидал нападения. Одного немца он сбросил с себя, но второй навалился сверху, прижал к борту голову Кораблева.

Действовали фашисты умело, сноровисто. Сунули в рот тряпку, связали руки и ноги. Запеленали старика так, что он и пошевелиться не мог.

Карбас немцы затопили, пробив несколько отверстий в днище.

Катер набрал ход и понесся вперед, прыгая на мелких волнах. Фашисты громко, возбужденно переговаривались.

Захарий Иванович всё ещё никак не мог прийти в себя, не мог понять, что с ним произошло.

Вскоре катер остановился. Совсем близко от него из черной глубины быстро всплывала подводная лодка. С мокрого, лоснящегося корпуса стекали струи воды.

Катер подошел к лодке. Его подняли на палубу и поставили на специальные кильблоки. Пока катер закрепляли, Захария Ивановича на руках перенесли к люку, спустили в узкое отверстие.

Ещё через несколько минут люк захлопнулся, лодка погрузилась и дала ход. Поверхность моря снова была пустынна.

Захария Ивановича поместили в маленьком отсеке. Тут было жарко, сильно пахло горелым маслом. Немцы проявили прямо-таки удивительное внимание к старику. Развязали веревки. Доктор проверил пульс. Принесли чашку кофе и плитку шоколада. Но Кораблев от еды отказался.

Особенно заботился о рыбаке лейтенант Йоганн Мерц, тот самый, который приказал захватить русского живым. Лейтенант был уверен, что начальство останется довольно. Ведь он не только благополучно высадил на берег агента, но и прихватил с собой «языка».

Рыжеволосый, веснушчатый Мерц неплохо говорил по-русски. Улыбаясь, похлопывая старика по плечу, он показал кнопку на стене и объяснил: если что-нибудь понадобится, надо нажать кнопку, и тогда он, Мерц, тотчас придет. Дверь отсека лейтенант за собой не закрыл. На высокий комингс сел матрос-часовой в белой робе.

Захарий Иванович пытался собраться с мыслями. Куда его везут? Зачем? Он не военный. Какой может быть спрос с рыбака? Страха он не испытывал, да и чего было ему бояться? Немолодой ведь, всё к одному концу. Беспокоился только за жену, за Марью Никитичну. Небось подумает, что утонул. Переживет ли такой удар? Известное дело, бабы — они слабые. Вот ведь не зря не хотела сегодня его в море пускать. Всё отговаривала, будто предчувствовала беду…

Приблизительно через час после того, как лодка дала ход, Захарий Иванович услышал несколько гулких взрывов. Замигало электричество, лодку качнуло, подбросило; она свернула влево и остановилась.

Кораблев шагнул к двери, но матрос-часовой вытянул вперед руку с пистолетом, угрожающе крикнул что-то и указал на койку. Захарий Иванович сел. Снова раздались взрывы, но теперь уже дальше и глуше. Лодка сначала медленно, а потом всё быстрее пошла вперед, часто меняя курс.

Старик лег на узкую койку лицом к стене. Было душно. Гудели какие-то машины. Кораблев закрыл глаза, делая вид, что спит. Ему противно было видеть эти чужие стены, бледное лицо часового, противно было дышать спертым воздухом. Он мысленно представлял себе свой просторный дом, чистый белый снег на крыльце, луну, плывущую в темном небе.

Захарий Иванович не мог определить, сколько времени продолжался поход. Наверное, сутки, а может, и больше.

«К норвегам пришли», — прикинул Кораблев.

Он убедился в этом, едва его вывели на палубу лодки. Узкий извилистый фьорд тянулся среди высоких скалистых берегов, теснились вокруг занесенные снегом сопки. Старику приходилось раньше бывать в Северной Норвегии, но он не мог припомнить, что это за фьорд. Много их тут, и все похожи один на другой.

Возле причала стояло несколько подводных лодок, прикрытых сверху нависшей скалой. В стороне видны были тральщики и катера.

Лейтенант Мерц посадил Кораблева в закрытую автомашину. Вскоре они приехали в небольшой поселок. Двумя шеренгами тянулись однообразные стандартные строения. В конце улицы стояли занесенные снегом дома норвежцев.

Захария Ивановича провели в прихожую. На вешалке — несколько шинелей с офицерскими погонами. Лейтенант, оставив рыбака на попечение толстого сонного солдата, ушел, но через несколько минут возвратился.

— Снимите ватник и приведите себя в порядок, — приказал он Кораблеву, подтолкнув его к зеркалу.

Захарий Иванович пригладил волосы, расправил свалявшуюся бороду.

— О, вы имеете совсем хороший вид. С вами будет говорить большой начальник. — Лейтенант поднял вверх указательный палец. — Вы должны быть умным. Всё. Вперед! — скомандовал он.

Прошли полутемный коридор. Лейтенант рывком распахнул дверь и втолкнул Кораблева в комнату. Яркий свет ударил старику в глаза, он прищурился.

— Смотреть! — раздался резкий окрик. — Голову вверх!

Захарий Иванович был несколько ошеломлен такой встречей и в первую минуту растерялся.

Посреди комнаты сидел за столом капитан СС в черной форме, с повязкой на рукаве. Мундир облегал его плотную фигуру, ворот врезался в шею. Сжав тонкие губы, капитан будто гипнотизировал, не мигая смотрел в глаза старика большими, выпуклыми глазами. И столько в них было ненависти и злобы, что казалось: капитан бросится сейчас на Кораблева, будет душить его, бить чем попало. У Захария Ивановича холодок пробежал по спине: черт его знает, может, тронутый этот немец? Где-то раньше видел он такие глаза? «До той войны ещё, — вспомнил старик. — Васька-сапожник перебрал самогонки на свадьбе. Взбесился мужик, с ножом на людей кинулся. Однако очнулся, когда намяли бока…» От этого воспоминания веселей стало на душе Кораблева. Он спокойно выдержал взгляд офицера.

— Фамилия? — крикнул тот.

— Дедом Захарием кличут.

— Фамилия!

— А на кой она вам?

Капитан откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Не хочешь отвечать? Заставим, Или… Вот посмотри. — Он раскрыл большой альбом в дорогой обложке из зелёного плюша. — Смотри сюда, так мы будем делать с тобой, — засмеялся капитан, переворачивая листы.

На глянцевых, прекрасно выполненных снимках Кораблев увидел нечто такое, от чего часто заколотилось его сердце. Здесь были снимки, сделанные во время пыток: голый распятый человек, руки его прибиты гвоздями к стене, каплями стекает кровь; лицо с выколотыми глазами, белое, похожее на маску, с зияющими провалами глазниц; женщина, подвешенная за ноги, волосы достают до пола…

У Кораблева закружилась голова, тошнота подкатила к горлу.

Черный капитан захлопнул альбом:

— Видишь, что мы делаем с теми, кто не хочет отвечать? Ты скажешь мне всё. Или я буду ломать тебе суставы. А потом буду тебя жечь. Сначала правую ногу, потом левую, потом правую руку, потом левую. Ты сойдешь с ума и всё равно всё скажешь.

— Воля ваша.

— Фамилия? — вскочил немец, и Захарий Иванович подумал, что он действительно сумасшедший. То кричит, то смеется. Да и не будет нормальный человек такие снимки держать. А от помешанного добра не жди…

— Ну, Кораблев я.

— Где сейчас стоит линкор?

— Откуда я знаю? — удивился старик.

— Где? В Мурманске? В Ваенге? Говори!

— Не знаю, — резко ответил Захарий Иванович. — Видать, перепутали вы чего-то, не по адресу попали.

Они стояли друг против друга: здоровый, краснощекий, чисто выбритый офицер в новом мундире, в блестящих сапогах и приземистый, широкий в плечах старик в сатиновой рубахе без пояса, в латаных ватных штанах, в валенках, обшитых резиной. Стояли и смотрели друг другу в глаза. Офицер — с ненавистью, старик — спокойно.

— Зря вы всё это, — тихо сказал Кораблев. — Моё дело сети да рыба.

Капитан шагнул к нему, щелкнул зажигалкой, выбросил вперед руку. Пламя опалило старику щёку. Он дернулся, но сзади его схватили за локти. Пламя жгло кожу, запахло горелым, старик застонал от боли.

— Где линкор?

— Не знаю.

Капитан зажигалкой ударил его в нос, на бороду потекла кровь. У Захария плыл перед глазами туман, ослабли, плохо держали ноги.

— Ну вот что, — голос капитана звучал зловеще. — Даю тебе на размышление четыре часа. Потом буду с тобой работать. Ты подумай о своей жизни.

Два солдата подхватили рыбака под мышки и вытащили из комнаты. Офицер, тяжело дыша, сел в кресло и расстегнул ворот мундира. Он не успел ещё закурить сигарету, как в комнату быстро вошел лейтенант Йоганн Мерц.

— Не перестарались вы, Циммерман? — с беспокойством спросил он.

— Нет, всё в порядке. Старик крепкий, — улыбнулся, прикуривая, капитан.

— Ну, вам виднее. — Лейтенант Мерц сел в кресло. — Я всё слышал. Вы артист, у вас незаурядный талант. Когда вы рычали на него, то даже мне становилось страшно. А ведь я не из пугливых.

— Это ерунда, — махнул рукой польщенный капитан. — Маленькая инсценировка. Зато теперь мы сможем вертеть его, как захочется.

— Уверены?

— Абсолютно. Эти русские страшно упрямы. Напрямик их не взять, даже вот такого старика. Туп, безмозгл, а упрям, как все. Надо искать обходные пути. Между прочим, не забывайте: психологический эксперимент с этим рыбаком — моя заслуга.

— Разумеется, капитан. Скажите, где вы взяли этот альбом? Это же уникальная вещь!

— Дорогой Ганс, я два года собирал снимки. Тут и моя работа, и работа коллег. И это не только для воздействия на допросах. Тут есть опыт, есть чем полюбоваться. Со временем за альбом дадут большие деньги, больше, чем за картину из Лувра.

— Я не сомневаюсь. Но если он попадет в чужие руки?

— Этого не случится. Я держу его в сейфе для секретных бумаг. Сегодня достал ради такого необычного случая.

— Да, игра идёт крупная, есть смысл делать любую ставку.

— Послушайте, Ганс, если вы залезли в самую пасть к русским, неужели не могли найти там более осведомленного человека, чем этот бородатый козел?

— У нас не было такой задачи… И вообще, хорошо рассуждать здесь, в тылу. Нам просто повезло, что встретили этого рыбака, — ответил лейтенант, болтая ногой. — Кстати, господин капитан, получена радиограмма из штаба. Адмирал Гейе[2] поздравляет с успехом всех ребят, участвовавших в операции.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Прошло больше недели с того дня, как я приехал на Север, но сделать за это время мне удалось очень мало. Кроме той работы, которой занимались мы с майором Астаховым, я написал ещё подробную докладную записку адмиралу, изложив в ней, какие, по моему мнению, силы и на каких участках может применить противник. Кроме того, в записке содержались некоторые рекомендации по обеспечению безопасности кораблей на рейде и у причалов.

Чем дальше, тем сильнее росли во мне беспокойство и недовольство собой. Нападения смертников можно было ожидать каждую ночь, а полярная ночь, как известно, длится почти круглые сутки. Но я не мог сказать, что всё продумано, всё готово для встречи противника. Да и вообще, можно ли предусмотреть все детали, все случайности и неожиданности?!

Разумеется, не только мы с Астаховым думали о нападении диверсантов. К отражению их атаки готовились на флоте десятки и сотни людей. Сведения о морских диверсантах старалась добыть наша разведка, наши самолеты чаще стали летать над Северной Норвегией, осматривая побережье. Увеличилось количество дозорных судов. Всё шло своим чередом. Но меня не покидала мысль, будто всю ответственность за успех или неудачу операции несу я один. Ведь я специально приехал из Москвы, ко мне стекались все сведения, ко мне обращались с вопросами и за советами.

Мы все хорошо знали коварство фашистов. Надеясь, что бдительность у нас в праздничные дни ослабнет, они к каждому празднику готовили какую-нибудь каверзу: то неожиданную атаку, то воздушный налет на важный объект. И войну-то они начали в ночь с субботы на воскресенье, когда люди отдыхали, меньше всего думая о нападении врага.

Можно было предположить, что в этот раз противник приурочит свою операцию к Новому году. Война, дескать, войной, а праздник праздником. Советские моряки будут веселиться, офицеры и матросы сойдут на берег, а оставшиеся на кораблях начнут в полночь чокаться и произносить тосты.

Что же, в какой-то степени немцы были правы. Настроение у наших моряков действительно было праздничное. Мы провожали хороший год: он принес нам большие победы. И мы надеялись, что наступающий год будет ещё лучше — враг потерпит окончательное поражение.

Но эту праздничную ночь многим офицерам и матросам пришлось провести в открытом море. В дозор было послано больше кораблей, чем обычно. С особым вниманием несли службу сигнальщики и гидроакустики, наблюдатели береговых постов и дежурные в штабах.

Флот ожидал нападения.

Я хотел выйти в море на одном из больших охотников, но адмирал посоветовал мне остаться в базе. «Здесь вы нужней, — объяснил он. — А командиры и без вас знают, что им делать».

Адмиралы всегда бывают правы — мне оставалось только подчиниться.

До позднего вечера я сидел в штабе и, пожалуй, провел бы с оперативным дежурным всю ночь, если бы не майор Астахов. Он позвонил мне по телефону, спросил:

— Волнуетесь?

— Разумеется.

— Давайте волноваться вместе. Оставьте дежурному номер моего телефона и приходите. Тут совсем рядом.

Я колебался. Выйду из штаба, и вдруг в этот момент поступит радиограмма… Ну и что? Я тотчас вернусь… Но радиограммы может и не быть, а нервы тут вымотаешь до предела, расхаживая из угла в угол в непрерывном ожидании. Вдвоем будет легче, время пролетит незаметней.

— Добро, — сказал я Астахову.

Майор встретил меня у крыльца сборного деревянного домика, прилепившегося на склоне сопки. Обмахнув веником ноги, я вошел в комнату. В ней было жарко и накурено.

На столе, накрытом белой бумагой, расставлены консервные банки, блюдца с нарезанной колбасой, сыром и ещё с чем-то — я сразу не разглядел. Посредине высилась бутылка шампанского. Настоящее шампанское — я не пробовал его с начала войны.

— Пить не будем, — перехватив мой взгляд, сказал Астахов. — Нужно сохранить свежую голову. Согласны?

— Да, конечно… Только мне, знаете, неудобно. Хоть бы предупредили, я подарок прихватил бы, как положено.

— Вы пришли — и это самый лучший подарок. Как-то не очень весело одному в праздничную ночь. Даже если волнуешься и ждешь сообщений… В такие ночи одолевают воспоминания, — смущенно улыбнулся майор. — Человеческая сущность неистребима; никакими делами, никакой занятостью нельзя подавить в себе плохое настроение. Ну, что же, пора и за стол.

На Астахова приятно было смотреть. Одет аккуратно. Выбритый, постриженный, в белой рубашке с черным галстуком, он выглядел моложе обычного.

К столу были придвинуты четыре стула. Четыре рюмки стояли на бумаге. Обратив на это внимание, я спросил:

— Должен прийти еще кто-нибудь?

— Нет, — ответил майор. Нахмурился и отвернулся, прикуривая. — Это традиция. Так было у нас с женой, если встречали праздники врозь. Возле меня стоял всегда её стул… Такая привычка. Ведь жена для меня навсегда осталась живой. Я не видел её мертвой… А второй стул — для вашей жены. Если, конечно, хотите.

Он умолк. Курил стоя спиной ко мне. Он ожидал ответа. Мне хотелось подойти и крепко пожать его руку. Но я не сделал этого. Это выглядело бы несколько сентиментально. А я не люблю сантиментов. И майор, по-моему, тоже.

За несколько минут до полуночи мы сели к столу, и всё было так, как на настоящем празднике. Мы поздравляли друг друга и чокались четырьмя пустыми рюмками. Я представлял себе лицо Тани: она улыбалась мне. Конечно, она тоже вспоминала меня как раз в это время. Во всяком случае, мне приятно было так думать. И ещё мне было почему-то немного неловко перед Астаховым.

Со стороны мы выглядели, вероятно, довольно странно. Представьте себе комнату с голыми стенами, полную табачного дыма, двух мужчин, молча чокающихся четырьмя пустыми рюмками. Закуска на столе, бутылка, а возле неё — телефонный аппарат, окруженный консервными банками. Мы нарочно поставили аппарат так, чтобы он находился под рукой.

Где-то играла музыка: старинные вальсы. Иногда с улицы доносились веселые голоса, женский смех. А потом — глухая тишина.

Бутылка стояла нераскрытая. Мы курили, поглядывая на телефон.

— Слушайте, Осип Осипович, — сказал майор. — Вы итальянских смертников своими глазами видели? Или так, понаслышке?

— Видел одного, даже допрашивал.

— Ну и что? Крепкий народец?

— Фашисты на сто с лишним процентов. Но, по-моему, умирать эти смертники не очень торопятся. Сами посудите. Взяли наши в плен диверсанта живым и здоровым. А у него оружие имелось. Спрашиваем — почему не застрелился? Смысла, говорит, не было. Вот если бы погиб, взорвав корабль противника, тогда другое дело. Тогда слава, всякие почести…

— А вреда-то они много нам принесли?

— Вред причинили, конечно, — ответил я. — Понимаете, в чём дело, появились они на Черном море в самое выгодное для них время. В июне сорок второго года, когда шли тяжелые бои за Севастополь. Немцы и румыны штурмовали город. Ресурсы наши быстро таяли. Людей не хватало, запасы продовольствия кончились, боеприпасов и медикаментов мало. Грузы-то ведь доставлялись издалека, с Кавказского побережья. Корабли перебрасывали. А на море — блокада. Немецкие самолеты, подводные лодки, катера за каждым нашим судном охотились. В Севастополь наши корабли прорывались с большим риском, только по ночам. Ну а летние ночи известно какие… Вот в это время и появились итальянские смертники. Обосновались они в Форосе. Знаете, наверно: живописное такое местечко неподалеку от Байдарских ворот. На вооружении итальянцы имели небольшие быстроходные катера, начиненные взрывчаткой. Выходили они в море с наступлением темноты. Тактика у них такая: подкрасться незаметно к кораблю и атаковать с короткой дистанции. Водитель нацеливает свой катер на корабль, развивает большую скорость, а сам незадолго до взрыва выбрасывается в воду. Если успевает, конечно. Таким вот образом диверсантам удалось потопить наш транспорт с боеприпасами, который в Севастополь шел. Удар был чувствительный, ничего не скажешь. В городе каждый патрон на учете, матросы вместо гранат камни кидали… Руки у нас в то время до диверсантов не доходили, не до них было. Судов мало, горючего нет. Вот они и резвились. Я в ту пору старшим лейтенантом был, катером командовал. Стояли мы у причала. Двигатель износился, налаживали своими силами. Выходили мы в море на полуразбитых посудинах. Однако, помню, один из наших командиров крепко психанул тогда. Встретил возле Балаклавы итальянцев и пошел на них. С одним пулеметом. Но не приняли итальянцы боя. Они хоть и смертники, но рассчитывали с триумфом умереть. Чтобы их в национальные герои произвели. Ну, короче говоря, загнал их наш командир к чертям собачьим на середину Черного моря. А настигнуть не мог, скорость не позволила. Еле-еле потом на остатках горючего до Севастополя дотянул.

Я взял себе новую папиросу. Астахов сидел за столом, подперев ладонями подбородок, и слушал, как всегда, очень внимательно. Я знал, что память у него преотличная. Он запоминает всё почти дословно, запоминает даже интонацию говорящего.

— А после Севастополя? — спросил он. — Где они действовали после Севастополя?

— Одно время базировались в Феодосии, потом их перебросили на Азовское море. Но больше ни одной серьезной операции провести они не смогли. Были мелкие стычки. А когда начали мы наступать, итальянцы убрались восвояси. Не знаю, как оправдали они накладные расходы на свою перевозку, но уж надежд, которые на них возлагал противник, не оправдали явно. Тут вот ведь какую сторону надо учесть. Англичанам диверсанты-итальянцы много хлопот причинили. И огорчений. Возле острова Крит потопили крейсер «Йорк». Смертникам удалось проникнуть в Александрию. Прямо в порту взорвали два линейных корабля: «Вэлиент» и «Куин Элизабет». А на Черном море у итальянцев промашка вышла. По сути дела, не выполнили они задачу, ради которой семь верст киселя хлебали, тащились из Рима до Феодосии… Ну а я в ту пору заинтересовался развитием диверсионно-штурмовых средств в иностранных флотах. Потом вот и в Москву отозвали. Дело, сами понимаете, новое. Всё в строгом секрете, особенно у немцев. Приходится по крохам клевать, сопоставлять разрозненные сообщения. Теперь, правда, когда союзники во Францию высадились, материалов побольше стало. Да и немецкие смертники активней действовать начали. Перед концом, видно. К осени муха и та злее делается. Теперь даже в газетах, в английских и американских, о «морских дьяволах» пишут. Как они шлюзы взрывают, как на береговые посты нападают…

— Сенсации, — неодобрительно сказал майор. — Читателям нервы щекочут. Война — это пот и кровь, а не занимательное приключение. Небось ещё и похваливают этих диверсантов?

— И так бывает, — усмехнулся я. — Когда как, конечно. А вот лондонская «Таймс» совсем недавно, шестого октября, если не ошибаюсь, даже с уважением и чуть ли не с восхищением писала. Смертники взорвали мосты через реку Ваал, отрезали английские войска от тыла, принудили остановиться. А «Таймс» восхищается — какие смелые ребята! Буквально такие слова: это была одна из самых отважных диверсионных операций.

— Они могут, — буркнул майор. — Любят они дешевый объективизм изображать. Ну, это дело ихнее. Нам бы со своими делами справиться, а уж они пускай как хотят…

Вероятно, оттого, что в комнате было жарко и накурено, у меня начала болеть голова. Я сказал об этом Астахову.

— Пойдемте на улицу, — предложил майор.

— А телефон?

— Мы его на подоконник поставим. Через открытую форточку звонок услышим. Я часто так делаю, если вызова жду. Заодно и комната проветрится.

Мы накинули шинели и вышли на площадку возле дома, очищенную от снега. В небе блестели звезды, такие яркие, будто надраены были перед праздником опытным боцманом. Ночь казалась светлой и имела какой-то синий оттенок. Темнота мягко обволакивала постройки, скалы, сглаживала резкие очертания сопок. Вода залива, окаймленная белыми берегами, была аспидно-черной. Издалека долетали удары в колокол-рынду. На кораблях отбивали склянки. Слышались музыка, людские голоса, скрип шагов, но никого не было видно. В морозном воздухе звуки разносились на большое расстояние.

— Никак не могу привыкнуть к безлюдью, — сказал Астахов. — Я раньше в городах жил, привык к шуму. А тут каждый звук обращает на себя внимание.

— Вы разве недавно на Севере?

— Порядочно уже. Осенью сорок первого был ранен под Ленинградом. Потом из госпиталя направили сюда. И знаете, меня не покидает странное ощущение: здесь конец фронта, край земли. Не верится, что дальше ничего нет, только море, льды да снега. Вы бывали там, севернее? — махнул он рукой.

— Доводилось, — ответил я. — Мне тоже раньше странным казалось… Великая северная пустыня. Но это не совсем точно. Там ходят корабли. Хоть и редко, но ходят. На островах есть зимовщики.

— Кстати, — сказал майор, — ведь тут у нас стоит первый пограничный столб. Самый первый во всём Союзе. На берегу моря, на крутом обрыве. И ведь не пустили тут немцев через нашу старую границу. Так и задержали их возле столба, и отбросили теперь.

— Вот вам и край земли! Гордиться можно.

— А я и горжусь, — очень серьезно ответил Астахов. — Горжусь, что и я вместе со всеми вахту несу. Нашу тревожную вахту… Людьми горжусь. Хороший здесь народ. Крепкий, суровый. — Майор помолчал, часто затягиваясь папиросой. Потом, бросив окурок, повернулся ко мне: — Вот что, Осип Осипович. Я долго думал о Кораблеве. Навел справки о его сыновьях. Они — честные советские граждане. Да и сам старик — вы же знаете. Таким людям нельзя не верить. Просто грешно не верить в их порядочность. Они — первооснова. Гранит, на котором всё государство держится.

— Зачем вы всё это мне растолковываете? — удивился я.

— Как зачем? Это очень важно для наших предположений: верить или не верить Кораблеву. Мы должны понять, как он будет вести себя, если оказался у немцев!

— Я уже говорил вам: давайте думать о худшем. Меньше разочарований.

— Надо доверять людям, — упрямо произнес Астахов, повысив голос.

— Тише, — предупредил я. — Этак мы не услышим звонка.

— Верно, — согласился майор и зачем-то посмотрел через форточку на телефон. Потом вздохнул и вытащил из пачки новую папиросу.

«МОРСКИЕ ДЬЯВОЛЫ»

Захарий Иванович очнулся в темной комнате с одним окном, забранным частой решеткой. Болела грудь, болела обожженная щека. Старик ощупал себя — переломов не было, хотя конвоир, когда вел сюда, несколько раз ударил его прикладом. Но внутри будто что-то оборвалось, трудно было дышать. Он тяжело поднялся на ноги, прошел по комнате и снова сел на голый дощатый пол. Немцы, правда, позаботились: бросили сюда его ватник. Захарий Иванович прилег. Побои ослабили его, он находился в каком-то оцепенении, забывался, дремал.

Кораблеву казалось, что вот-вот откроется дверь и его опять поведут к черному капитану. Он гнал от себя мысль о предстоящих мучениях, но перед глазами всплывали фотоснимки, виденные в плюшевом альбоме. Да, от пыток теперь не спасешься. Самыми страшными будут первые минуты, первая, самая острая, боль…

Старик хотел покончить с собой, но ничего не было под рукой: ни ножа, ни даже ремня — сняли немцы. И часовой то и дело поглядывал через квадратное отверстие в двери.

Вот как поворачивается иной раз судьба. Не думал не гадал Захарий Иванович, что случится такое: придется принимать смерть в муках, среди палачей, вдали от своих. Истерзают, выбросят в снег на съедение собакам. Может, потом и похоронят норвеги, они душевные, хотя и суровые на вид. А может, и не похоронят… Так и останется в сундуке у Марьи Никитичны давно уже приготовленное чистое смертное белье. И ни старуха, ни сыновья не узнают, где он и что с ним.

Вздыхал и ворочался на полу старый рыбак. Перекатывались на скулах твердые желваки. Ворочался и думал: раз выпала ему такая смерть — примет её, как подобает: не закричит, не поползет на коленях перед палачами, не унизит поморскую гордость.

Кораблев вздрогнул от резкого скрипа открывшейся двери. Часовой жестом показал: выходи. «Это всё», — подумал старик и пошел медленно, едва переставляя ноги, инстинктивно оттягивая то страшное, что ожидало впереди.

Его привели в ту же комнату, где допрашивали первый раз. Но капитана в черной форме не было. Навстречу старику предупредительно поднялся из-за стола рыжеволосый лейтенант Йоганн Мерц. Его лицо, покрытое крупными веснушками, выражало смущение. Он предложил Кораблеву сесть, придвинул стул.

— Вы должны извинить нас, господин э-э-э… Кораблёф, — с просительной улыбкой сказал лейтенант. — Произошла ошибка. Так случается на войне. Мы должны были захватить одного русского разведчика. А привезли вас. Мы сами очень огорчены неудачей и тем, что вам пришлось э-э-э-э… немножко пострадать. — Лейтенант тщательно подбирал слова. — Германская армия не воюет с мирными жителями. Командование уже наказало виновных. В том числе и меня. Мне поручили извиниться перед вами. Вы теперь можете быть спокойны, мы создадим вам условия…

Захарий Иванович слушал, склонив голову. Он был потрясен таким резким поворотом событий. Сам не замечая того, выдергивал из бороды волоски и не чувствовал боли. «Про какие это условия распространяется немчик? В лагерь запрут или в тюрьму, куда же ещё? Но это уж не так страшно. Рано или поздно придут наши, придут обязательно. Ведь фашистов гонят на всём фронте!..»

Явился толстый заспанный солдат с подносом, поставил на стол банки с консервами, бутылку водки. Лейтенант налил старику граненый стакан. Себе — рюмку.

— Выпьем, господин Кораблеф, по русскому обычаю за хороший конец.

— А вы их знаете, что ли, обычаи русские?

— О да! — обрадованно закивал лейтенант. — Я немножко учил кое-что.

«Ты не немножко, ты крепко учил, — подумал Захарий Иванович, окидывая взглядом раскрасневшееся, сияющее лицо лейтенанта, его стройную фигуру. — Тебя небось с детства тренировали. Хочешь, чтобы захмелел я? Ну, будь по-твоему…»

Кораблев разом выпил стакан, степенно вытер рот и принялся за закуску. Немец тоже выпил, но, видно, непривычна для него была водка. Даже передернулся весь. Поел немного и спросил:

— Ещё по одной?

— А вот закушу.

— Ну, с делом мы покончили… А теперь что же? Отпустить вас?

— Домой надо, — сказал Кораблев.

— Для нас не имеет значения, где вы будете жить. Важно, чтобы вы молчали. Никто не долженз знать, что произошло с вами.

— Ну, молчать буду.

— Лично я вполне верю вашему слову. Я верю старым людям. Но служба СС… — лейтенант возмущенно пожал плечами. — Помните капитана, который допрашивал вас?

— Да уж никогда не забуду.

— Грубый человек. И жестокий. Так вот: капитан требует или доказательства вашей лояльности, или… Требует, чтобы вас отдали в его распоряжение. Я виноват, что привез вас сюда, и мне хочется оградить вас от новых неприятностей. Отдать вас капитану — это очень плохо. Но есть выход. Вы дадите какие-нибудь сведения. Никто и никогда не узнает об этом. Не нужно ни расписки, ни подписи. Мне нужен аргумент, чтобы подтвердить вашу лояльность.

— Но мне ничего не известно.

— Конечно, вы простой рыбак и не можете знать военную тайну. Но подумайте сами, что бы вы могли нам сообщить.

Захарий Иванович никак не мог разобраться, запутывает его лейтенант или действительно хочет исправить свою ошибку. Во всяком случае, сейчас, когда появился проблеск надежды, Кораблеву совсем не хотелось встретиться вновь с черным капитаном.

— Да не знаю же я ничего, — ответил старик.

Лейтенант насупился, задумавшись, забарабанил пальцами по столу.

— Как бы мне помочь вам? — проговорил он, доставая из ящика стола хрустящую карту. Кораблев сразу узнал знакомые очертания берегов. Карта была новой, совсем чистой, карандаш не касался её.

— Ещё стаканчик за ваше здоровье, — предложил лейтенант.

— И это можно.

Они выпили. Офицер разложил карту на столе, аккуратно разгладил места сгибов.

— Наверно, каждый камень вам тут знаком? — спросил он. — Покажите, где ваш поселок.

— Здесь, — ткнул ногтем Захарий Иванович.

— Верно. Ну, покажите мне хотя бы… — лейтенант наморщил лоб, — хотя бы путь от вашего поселка до порта. На пути, вероятно, есть какие-нибудь заграждения?

— Море не загородишь.

— Совсем правильно. Вот и покажите, господин Кораблеф, как бы вы прошли в порт.

— И тогда, значит, вы пустите меня на все четыре стороны?

— О, конечно!

— А куда же я подамся без документов в чужом краю?

— Дадим вам документы и деньги.

— Сколько денег-то? И в какой валюте опять же?

— В какой хотите. Двадцать тысяч рублей.

— Маловато по нонешним-то временам.

— Я договорю с начальником.

— Деньги-то не в цене нынче, — упрямился Кораблев, старавшийся показать, что захмелел. — Жить-то мне надо будет или куски ходить собирать? Норвеги не дадут много.

— О! Вы хотите использовать этот случай и разбогатеть, — засмеялся лейтенант.

— Да-а, с вами разбогатеешь.

— Я буду заботиться о вас, — офицер подвинул ему карту. — Ну, старый капитан, начинайте прокладку курса.

— Ладно, — Кораблев навалился грудью на заскрипевший стол. — Давай карандаш, нарисую.

* * *

Немцы не рассчитывали получить от Кораблёва какие-нибудь особо важные сведения. Они сами располагали данными о заграждениях у входа в залив, куда предстояло прорваться смертникам. Эти данные они получили с помощью авиационной разведки и своей агентуры. Последний агент, высаженный в советском тылу совсем недавно, успел передать несколько радиограмм, а потом замолк. Немцы хотели ещё раз проверить и уточнить имевшиеся у них данные. Для этого и затеял лейтенант Мерц «невинную» беседу с рыбаком. Капитан Циммерман посоветовал лейтенанту ничего не спрашивать напрямик. Пусть старик сам разговорится. Надо только слегка направлять его, не уходить от нужной темы.

Лейтенант Мерц был молод и самоуверен. Он совершенно искренне считал, что принадлежит к высшей расе. А все остальные — дегенераты. Тем более этот бородатый старик, который за всю жизнь ничего, вероятно, не видел, кроме рыбацких сетей. И уж конечно он, Мерц, сумеет обвести вокруг пальца этого русского. Такая игра нравилась лейтенанту.

Между тем Захарий Иванович довольно скоро смекнул, что к чему. Житейский опыт подсказывал: надо принять эту игру и провести её с выгодой. Немец хотел, чтобы Кораблев был ошеломлен, растерян, чтобы проникся благодарностью к Мерцу. Ну что же, Захарий Иванович постарался изобразить это. Немец хотел, чтобы Кораблев был пьян? Можно и выпить, можно и захмелеть для виду.

Что намерены выпытать фашисты — вот о чём думал Кораблев, прокладывая на карте привычный маршрут. Прежде всего — что они знают? Конечно, то, что видно простым глазом. Ихние самолеты летают над морем и над заливом. А раз так, то фашистам известно, где находятся боны, где патрулируют дозорные суда. Значит, об этом можно сказать немцу. Этот рыжий увидит, что старик говорит правду, и поверит ему. А вот о минных полях надо молчать. Они под водой, их с самолетов не различишь. Но зачем молчать? Можно и минные поля на карте нарисовать. И проход между ними изобразить. Только не хотел бы Захарий Иванович сам идти потом с такой картой по такому проходу.

— А ну, — сказал повеселевший Кораблев лейтенанту. — Налей-ка мне ещё стопку. Не жадничай, на тебя ведь работаю.

* * *

Через час после того, как закончился разговор с рыбаком, офицеры 265-й флотилии соединения «К» были собраны у командира. Присутствовал также капитан СС Циммерман.

— Опыт удался, — так начал свое сообщение лейтенант Мерц. — Всё шло по плану, который разработал господин капитан. Старик считал, что его будут пытать. Он обрадовался, узнав об избавлении. Он ответил на все вопросы. Господа, — Мерц повысил голос, — то, что сообщил старик, совпадает с имеющимися у нас сведениями. Я не буду останавливаться на деталях. Они доложены командованию. Скажу только, что старик указал тот самый фарватер, который был предварительно проложен нами на основании всех имевшихся данных…

Мерц сделал паузу, поглядывая на слушателей, подогревая их нетерпение. И только когда командир флотилии недовольно повел плечами, продолжал:

— Это ещё далеко не всё. Нас интересовало, когда открываются проходы в заграждениях. Так вот. Рыболовецкие боты и шхуны идут в глубь залива обычно в полночь. Иногда часом раньше или позже. В поселок, где жил старик, раз в неделю является катер и забирает улов. С рыбой он возвращается в залив. Приблизительно в двадцать четыре часа тридцать минут он подходит к первому заграждению. Так что, если идти вслед за этим катером… Кстати, шум его винтов заглушит работу других двигателей, гидроакустики неспособны будут ничего уловить. Кроме того, господа, этот старик дал и другие ценные сведения. Очень ценные, — подчеркнул Мерц. — Он указал границы минных полей, выставленных русскими в прошлом году. Мы не знали об этих полях, и наш предполагаемый курс проходил через них. До прошлого года старик рыбачил в этом районе и своими глазами видел, как ставили мины…

— Старик мог соврать, — сказал один из офицеров.

— Не думаю, — ответил Мерц. — Я же вам говорю, что другие его показания почти совпали с теми, что имеются у нас.

— Он мог просто ошибиться, в конце концов.

Командир флотилии поднял руку. Все стихли.

— Конечно, господа, — медленно заговорил он. — Мы не можем полностью верить этому русскому, не можем ставить всю операцию в зависимость от его показаний. Но мы сделаем следующее. Одна группа пойдет прежним маршрутом вдоль края этого минного поля. Второй группе предстоит двигаться по новому маршруту, в обход опасного района. Это несколько увеличивает расстояние. Так что придется ещё раз пересмотреть наш план…

Совещание затянулось надолго. Офицеры наносили на свои карты заграждения и минные поля противника, получали указания о том, как вести последнюю подготовку к операции. Прощаясь, командир флотилии, сухой, сдержанный человек, пожал руку Мерцу и капитану Циммерману. Другие офицеры понимающе переглянулись — это рукопожатие означало многое. Можно было не сомневаться, что оба скоро получат награды: Мерц — за захват рыбака, а Циммерман за ту ловушку, в которую он заманил этого русского.

Лейтенант и капитан вышли из штаба вместе. На улице стояла темная ночь, лишь на северо-востоке светилась у горизонта полоска далекого сияния, похожая на зарево.

— Что вы намерены сделать со стариком? — спросил Мерц.

— Он выложил всё, что знает, — махнул рукой Циммерман. — Теперь этот выпотрошенный козел нам не нужен.

— Завтра вы покончите с ним?

— Нет, подержим до начала операции. Вдруг понадобится что-нибудь уточнить. Прикончить его никогда не поздно. Я сам займусь этим, когда вы уйдете в море. До свидания, — козырнул капитан, сворачивая на боковую тропинку.

Йоганн Мерц основательно утомился за сегодняшний день. Думал, что уснет сразу, едва доберется до своей кровати. Но сон не приходил, вероятно, потому, что Мерц нарушил привычный режим.

В комнате вместе с лейтенантом жил его напарник Зигфрид Штумме, тридцатилетний фельдфебель, призванный в начале войны из резерва. У него было смуглое лицо и черные вьющиеся волосы, что редко встречается среди немцев. Однако в родословной фельдфебеля насчитывалось двенадцать чисто арийских поколений.

Штумме — испытанный товарищ, который не растеряется и не подведет в трудную минуту. Мерц полностью доверял ему. Один только недостаток был у фельдфебеля — чрезмерная страсть к женщинам. Он готов волочиться за каждой девчонкой.

Лейтенант лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту, вспоминая те дни, когда познакомился с фельдфебелем. В начале 1944 года Йоганн Мерц с группой военнослужащих, откомандированных из разных частей, прибыл в казарму на берегу Балтийского моря, неподалеку от Хейлигенхафена. Сюда направляли людей физически крепких, с незапятнанной репутацией. Здесь формировались отряды «морских дьяволов», в которые брали только добровольцев, готовых без всяких колебаний отдать жизнь за фюрера и Великую Германию.

Война складывалась неблагоприятно для немцев. Надо было добиться перелома в ходе событий. Фюрер обещал, что это скоро будет сделано с помощью нового оружия. Мерц гордился, что является одним из тех, кому доверено применить это оружие на фронте.

С ужасом думал лейтенант о том, что русские могут прийти в Германию. Это хуже смерти. Рухнут все идеалы, которыми он жил с самого детства. Немцы должны править миром — к этому он привык ещё на школьной скамье. За это он готов драться, не жалея себя. Он мечтал только об одном: умирая, совершить подвиг. Такой подвиг, чтобы о нём узнал сам фюрер, чтобы в классе, где учился Йоганн, повесили его портрет, чтобы люди говорили друг другу: «Надо брать пример с Мерца. Он был настоящим солдатом и погиб как солдат…»

С такими мыслями он приехал в Хейлигенхафен. Новички проходили тут строгую проверку. Учитывались и прошлая служба, и состояние здоровья, и положение родственников, и многое другое. После проверки некоторые были отправлены обратно в свои части. Лейтенант Мерц остался. Он был совершенно здоров и любил фюрера. Его родственники не вызывали подозрений. Отец и старший брат возглавляли фирму, поставлявшую армии фруктовые консервы. Йоганн — наследник. Ему было за что воевать.

Мерц подписал обязательство хранить тайну, порвать все связи с внешним миром, служить без увольнений и отпусков, отдать делу все физические и душевные силы. Добровольцы именовали такое обязательство «смертным приговором», и то, что все они подписали себе приговор, сблизило их между собой и отдалило от других людей. Между ними возникла дружба обреченных. Особенно чувствовалось это первое время, пока они не привыкли к новому положению. Среди добровольцев были и рядовые, и курсанты, и офицеры. Чтобы ничем не выделяться среди товарищей и быть всем на равной ноге, они сняли свои знаки различия.

«Морских дьяволов» учили презирать смерть. Их поднимали по ночам, гнали бегом и приказывали прыгать с обрыва. Они катились вниз, рискуя сломать шею. Но это ничего не значило по сравнению с другими видами закалки. Группа из восьми человек, надев каски, ложилась на землю, головами к центру круга диаметром в четыре метра. В круге, в специально вырытой ямке, устанавливалась ручная граната, из неё выдергивалась чека. Лежавшие вслух, хором считали секунды: одна, две, три… Граната рвалась с оглушающим треском, казалось, что лопаются барабанные перепонки. Был случай, когда один доброволец не выдержал напряжения, вскочил и побежал. Осколки изрешетили ему спину.

Чем только не занимались они в те месяцы, пока были в лагере! Инженерным делом, плаванием, джиу-джитсу… Они усвоили, как одним ударом сбить с ног человека, как пользоваться радио, взрывать морские и береговые объекты, зазубрили часто употребляемые фразы и ругательства на русском, английском и французском языках. Мерц, умевший говорить по-русски, сам проводил занятия.

Но больше всего они изучали водолазное дело, тренировались в кислородных масках.

Потом наступило наиболее трудное. По плану подготовки это именовалось «воспитанием личной инициативы». Будущим диверсантам давались самые неимоверные задания, чтобы проверить, на что они способны. Их посылали в форме, но без всяких документов в отдаленные города. Добираться надо было как сумеешь, только нужно вернуться к сроку и привезти с собой доказательство того, что побывал в назначенном месте. Один доброволец привез в качестве такого доказательства полицейскую печать из города Гамбурга. Печать в тот же день анонимно отослали обратно.

В случае провалов начальство быстро улаживало дело, но неудачник попадал в разряд «слабых».

Йоганну Мерцу и Зигфриду Штумме поручили в течение одной ночи раздобыть две солдатские каски. Это было тем более нелегко, что солдаты большей частью ходили в пилотках. Лейтенант и фельдфебель набросились ночью на вооруженный патруль возле маленькой железнодорожной станции. Солдаты — юнцы последнего призыва — сопротивлялись неумело. Но Йоганну всё же заехали в живот сапогом, а Штумме царапнули штыком плечо. В лагерь лейтенант и фельдфебель вернулись с трофеями…

Адмирал Гельмут Гейе с гордостью говорил о своих подчиненных: «Бога они боятся, но больше ничего на свете!» Да, Йоганн Мерц мог подтвердить это. Впереди — смерть. Пути назад не было. Их познакомили с такими тайнами, что отчисленный из соединения человек не мог остаться живым. Он попадал в руки гестапо.

…Воспоминания Йоганна прервал Зигфрид. Он заворочался на кровати, выругался и сел, протирая глаза.

— Ты что? — спросил Мерц.

— Дай мне сигарету. Черт возьми, не могу спать спокойно. Вот уже целый месяц я не видел ни одной женщины. И каждую ночь один и тот же сон. Красавица с распущенными волосами. Я тянусь к ней, хочу обнять, но она превращается в этот дурацкий матрац, набитый пробкой.

— Да, старик, у тебя трудное положение, — засмеялся Мерц. — У тебя только один выход — надо съездить в бордель.

— Верно, Ганс, я попрошусь. Люди же мы наконец! Мне всё опротивело тут на Севере: и эти скалы, и темнота, и снежная пустыня. Когда только кончится всё это?

— Скоро, Зигфрид. Может быть, гораздо скорее, чем ты думаешь.

— Я не думаю. Я ни о чём не хочу думать, — буркнул фельдфебель и снова лег, повернувшись лицом к стене.

НАША ОШИБКА

Адъютант разыскал меня в столовой. Подошел к моему столику, сел напротив и сказал негромко:

— Товарищ капитан третьего ранга, вас вызывает адмирал.

— Сейчас?

— Немедленно.

Я быстро выпил стакан компоту и поспешил в раздевалку.

Мне привелось уже несколько раз беседовать с адмиралом. Вызывал он меня для консультаций, для доклада о ходе дела. Обычно время назначалось заранее. А сегодня вызов был столь неожиданным, что я заволновался. «Вероятно, случилось что-то важное», — сказал я себе.

Адмирал пожал мне руку, предложил сесть и указал на открытую пачку «Казбека». Я знаю — так он встречал всех, независимо от звания. Бывали, конечно, исключения для особо провинившихся, но редко. «Вежлив, как наш адмирал», — говорили на флоте.

Выглядел он моложаво. Движения быстры, резки. Говорил кратко. Чуть скошенный назад лоб казался очень большим от залысин. На макушке волосы всегда топорщились хохолком. Он часто привычным, автоматическим движением приглаживал хохолок, но волосы не хотели лежать и сразу же поднимались. Я думал, что такой хохолок адмиралу просто необходим: иначе он будет выглядеть слишком суровым.

В кабинете ярко горела электрическая лампочка. На столе блестела начищенная снарядная гильза с карандашами и ручками. Она заменяла письменный прибор.

— Ну вот, — сказал адмирал, едва я сел. — Установлена база этих самых головорезов, как, бишь, они себя называют? «Дьяволы», что ли?

— «Морские дьяволы».

— Ну, они самые. Устроились возле Харстада. С комфортом устроились. Сегодня мы усилили авиаразведку в том районе. Отмечены подводные лодки несколько необычной формы. Перед боевой рубкой и позади неё расположены какие-то сооружения. На снимках разобрать трудно. Похоже — какие-то надстройки.

— А размеры лодок?

— Стандартные.

— Товарищ адмирал, могу предположить только одно. Подводные лодки специально оборудованы для доставки; малых штурмовых судов в район атаки.

— Да, я тоже так думаю. Ну, эти «дьяволы» здесь, лодки здесь, — адмирал чуть заметно усмехнулся. — Значит, нападения надо ждать в самое ближайшее время.

— Мы давно уже ждём.

— И правильно. Однако ближайшие несколько суток будут самыми опасными. Всё говорит за то, что фашисты не хотят больше медлить. Отмечена активность их авиации. Разведывательные самолеты летают, как только всходит луна, прощупывают побережье и залив… Да и обстановка сейчас такая: откладывать они не могут.

Адмирал резко повернулся в своем вращающемся корабельном кресле, отдернул полог, скрывавший карту на стене.

— Глядите сюда. Немецкий фронт трещит и ломается. У нас на Севере мы разгромили недавно девятнадцатый горноегерскии корпус и вышвырнули остатки в Норвегию. Фашисты, когда отступали, разрушили за собой мосты, дороги, почти все жилые постройки. Нашим войскам сейчас очень трудно. Неимоверно трудно. Пурга, мороз. Дороги разбиты и занесены. Обогреться негде. Даже кипяток согреть не на чем. Тылы и обозы отстали. Еле-еле успеваем снабжать передовые части патронами и сухой колбасой. Ну а немцы учитывают, конечно, всё это. Они заняли позиции в районе Люнгс-фьорда, загородили нам путь в Норвегию. Что им надо? Пока наши войска в трудном положении, фашисты надеются выиграть время, закрепиться на новом месте. Потом их трудно сковырнуть будет… Но немцы знают и другое: флот способен быстро перебросить в район боев подкрепления, обеспечить снабжение, высадить десанты.

— Значит, надо ослабить флот, — сказал я.

— Да, потопить несколько наших кораблей, по возможности крупных, посеять панику, сорвать перевозки. И конечно, моральный фактор… По-моему, такова их задача. И они вряд ли догадываются, что их замысел в общих чертах нам известен.

Адмирал задернул шторку, удобно устроился в кресле, вытянув ноги.

— Значит, задачу немцев мы знаем. Теперь давайте конкретно поговорим о средствах выполнения задачи. Тут уж ваше слово, товарищ капитан третьего ранга.

— У меня есть продуманные варианты.

— Слушаю, — кивнул адмирал.

— Я исходил из практики действия диверсантов в других районах и учитывал условия нашего морского театр. Зима, полярная ночь, холодная вода… Боевых пловцов немцы тут не выпустят. Не та обстановка. А вот человекоуправляемую торпеду «Негер» применить могут.

— «Негер»? Негр по-немецки? — спросил адмирал.

— Да. Этот аппарат состоит из двух обычных торпед причём одна смонтирована на другой. В два этажа, пальцами показал я. — Сверху расположена торпеда-носитель. В её головной части — маленькая кабинка для водителя, покрытая прозрачным колпаком… Действуют «негеры» таким образом. Ночью или в тумане незаметно подходят к кораблям противника. Как можно ближе. Водитель выпускает в цель нижнюю торпеду. А в ней — заряд. Бьют наверняка. Между прочим, так они потопили английский крейсер «Дрэйгон».

— У торпед мал радиус действий, — сказал адмирал. — Ну куда тут торпеды на наших просторах.

— В район атаки «негеров» доставляют на судах.

— Всё равно. Эти игрушки немцам пришлось бы спускать на воду за линией наших дозоров. Оттуда не доберутся они до залива… Пороху не хватит. Да и волна.

— Были случаи, когда «негеров» доставляли по воздуху.

— А вот это уже вернее, — кивнул адмирал и тотчас пригладил свой хохолок. — Это я запишу себе. Дадим указания кому следует. Особенно истребительной авиации… Так, что ещё?

— Взрывающиеся катера типа «Линзе». О них я вам докладывал подробно.

— Да, это помню. Набивают катер взрывчаткой и очертя голову несутся в атаку… Варварство какое-то, ей-богу. Средневековье. Мы в самые трудные дни об этом не помышляли… Нет, тяжелая жизнь для фашистов пришла, если они на таких фокусах выехать рассчитывают.

— Но потери они причинить могут.

— Об этом мы тоже говорили прошлый раз. Меры приняты. Усилена охрана заграждений. Усилен дозор. Да вы сами знаете. А сегодня с двадцати часов количество дозорных кораблей увеличивается вдвое. Что ещё следует предпринять? — развёл руками адмирал. — В резерве два больших охотника и тральщик. Оперативно они подчиняются вам.

— Разрешите мне выйти в море на тральщике?

— Смотрите сами, — сказал адмирал. — Если сможете руководить всеми участками…

— По радио. Расстояние невелико, связь надежная.

— Добро. Главное, держите меня в курсе дела. Обо всём сообщайте без малейшей задержки. В случае необходимости мы приведем в готовность вторую линию дозора — в самом заливе.

Вот на этом кончился тогда мой разговор с адмиралом. Кажется, мы предусмотрели всё. Но, увы, ни я, ни адмирал не знали в то время, что немцы собирались применить совсем новое, ещё не известное нам оружие.

Командир соединения «К» решил послать к нашим берегам одноместные погружающиеся лодки «бибер».[3] По данным немецкой разведки значилось, что в заливе стояла на рейде большая группа советских кораблей, в том числе линкор «Архангельск», крейсер и эсминцы. Для фашистов это была крупная добыча. Они считали, что, если операция пройдет успешно, оправиться от потерь нам будет очень трудно.

Да, к сожалению, мы тогда не знали всего этого.

* * *

Атака «морских дьяволов» была назначена на вторую половину ночи. «Биберы» в полной темноте минуют, погрузившись в воду, линию советских дозоров. Потом преодолеют боковые и сетевые заграждения у входа в залив. После полуночи взойдет луна, которая будет находиться в последней четверти. Неяркий свет её помешает противнику обнаружить «биберы». В то же время луна даст возможность водителям лодок ориентироваться в заливе и вовремя заметить советские корабли.

По плану операции погружающиеся лодки должны были атаковать все одновременно, с точностью до минуты. Иначе взрывы первых торпед поднимут на ноги всю оборону русских, и другие «биберы» не сумеют выполнить задачу.

Чтобы дать диверсантам надежду на возвращение, было обещано, что водителей будут дожидаться в условленных местах подводные лодки. Но и адмирал Гейе и командир флотилии знали, что ни один диверсант назад не вернётся.

В базе «морских дьяволов» шли последние занятия. Водители учились ориентироваться в заливе. Боевые рубки «биберов» возвышались над водой всего на полметра, кругозор водителей был очень ограничен. Диверсанты заучивали очертания береговых линий по рисункам, присланным из научного центра, особое внимание обращали на сопки и высокие скалы.

— Чёрт меня возьми вместе со всеми потрохами, если я смыслю что-нибудь в этом деле, — ругался фельдфебель Зигфрид Штумме. — Я с детства терпеть не мог географии.

— Хочешь остаться живым — учи, — равнодушно говорил ему Йоганн Мерц. — Ты совсем не знаешь положение звезд над заливом.

— Да я что, астроном, что ли?! — взрывался экспансивный фельдфебель. — Не могу я забивать голову всякой дрянью!

— Учи, приятель, учи. Собьешься с курса, попадешь в лапы к русским, и спустят они с тебя твою нежную шкуру.

— Уж я-то к ним в лапы не попаду! — кричал Штумме. — Можешь быть в этом уверен. Я не сосунок, знаю, что нужно делать!

— А что нужно?

— Что все, то и я.

— Чувство стадности, — усмехался Мерц, потряхивая огненно-рыжей шевелюрой. — Это доказывает, что твоё интеллектуальное развитие не намного выше, чем у пещерного человека.

— Не беда! Пещерные люди умели постоять за себя лучше теперешних сопляков! — бушевал Штумме и вдруг заканчивал неожиданно: — А ну, давай звездный атлас, лейтенант!

Мерц привык к вспышкам, к резким переходам настроения у своего напарника и не удивлялся им. Кроме того, он знал, что в случае необходимости Зигфрид умеет держать себя в руках. Этот черномазый вертлявый фельдфебель был, в сущности, хитрой бестией.

Если Мерц и Штумме встретились бы не в трудной военной обстановке, а в мирное время, они никогда не стали бы товарищами. Только опасная совместная служба сблизила их, хотя в душе лейтенант Мерц испытывал некоторое пренебрежение к приятелю. Дело не в разных званиях и не в том, что Штумме на шесть лет старше. Дело в том, что они были людьми разных кругов. Отец Мерца — коммерсант, бывший офицер — глубоко чтил фюрера и сыну привил любовь к нему. Даже сейчас, когда дела на фронте шли скверно, Йоганн верил, что Гитлер исправит положение, что Третья империя сумеет в конце концов утвердить на земном шаре господство арийской расы. Многие погибли ради этого, многие ещё погибнут. В том числе и он сам — лейтенант Мерц. Но немцы завоюют мировое господство. Раз и навсегда.

Так думал Йоганн. А фельдфебель Штумме мыслил несколько иначе. Он уже успел повидать жизнь. Работал в порту, служил радистом на торговых кораблях, побывал во многих странах. Слова о величии Германии давно перестали воспламенять его. К фюреру он относился с казенной почтительностью. Однажды лейтенант Мерц спросил фельдфебеля, почему он пошел в диверсионное соединение.

— Всё равно где воевать, — ответил Штумме. — Тут хоть интересней, и заботятся о нас, как о непорочных невестах. В конце концов, лучше погибнуть в море, чем в грязном вонючем окопе.

Ответ не удовлетворил Мерца, не было в нем того энтузиазма, который испытывал сам Йоганн.

Оба они, и лейтенант и фельдфебель, устали за последние дни, как, впрочем, и другие водители. Работали почти без отдыха. Нужно было проверить двигатели «биберов», приборы и механизмы.

Наконец всё было готово. Шесть «биберов» стояли на палубах подводных лодок, которые должны были доставить их к месту боя.

Закончив работу, лейтенант Мерц задержался у пирса. Смотрел на подводные лодки, плавно качавшиеся на воде. Фантастическое зрелище представляли они здесь, среди нагромождения скал, в этой бухточке, затерянной в снежной пустыне. Лодки были похожи на живые существа, на спине у каждой приютилось по два «детеныша» — «бибера». Эти «детеныши» имели по восемь метров длины. В их корпусах размещалось сложнейшее оборудование. Посредине корпуса — боевая рубка, а над ней полутораметровый перископ и шнорхель для подачи с поверхности свежего воздуха. Каждый «детеныш» имел две торпеды, прикрепленные к бортам, и каждая из них способна была пустить на дно крупный корабль.

Йоганн Мерц с гордостью смотрел на свой «бибер». Может быть, на нём он совершит такой подвиг, который навсегда обессмертит его имя.

К лейтенанту подошел Штумме, только что вернувшийся с обеда.

— Ты романтик, Ганс, — сказал он. — По твоему лицу я вижу, о чём ты сейчас думаешь. Но жизнь — это проза. Иди в столовую, там ждёт тебя коньяк и сытный обед.

— Потом, — отмахнулся лейтенант.

— Нет, Ганс. Командир группы приказал всем водителям лечь спать не позже чем через два часа. Он сам проверит.

— Значит, завтра выход, — обрадовался Мерц. — Наконец-то! Я доволен.

— Вижу, — усмехнулся Штумме. — Отправляйся в столовую. Там, кстати, сидит твой приятель капитан Циммерман. Он ведь тоже романтик, только практичней тебя. Он не спеша пьет коньяк. Ему некуда торопиться. Он будет на том свете в положенный ему срок.

— Ты о чём это?

— Да так. Помню, у нас в порту был один грузчик. Он никогда не стоял под стрелой крана. Он говорил: лучше тысячу раз посторониться, чем один раз умереть.

— Но при чём тут Циммерман?

— Ладно, лейтенант. Ты хороший парень, но зеленый ещё. Мы ведь пойдем в тот проклятый залив вместе, и я присмотрю за тобой.

— Вместе, Зигфрид, как всегда.

— Это хорошо. Думаю, что твоей маме не придется всё-таки носить траур по своему единственному ребенку…

— Надо думать об операции, а не о смерти, — наставительно и с укором сказал Мерц.

— Верно, лейтенант, — засмеялся Штумме. — Ты прав. Думать о смерти нам ещё рано.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Получив разрешение адмирала, я тотчас перебрался на тральщик. Майор Астахов тоже. Он обосновал это таким образом: «Юридически мы с вами одно лицо, выполняем совместно одно и то же задание. Значит, разрешение, данное вам, автоматически распространяется и на меня».

Строго говоря, майор должен был остаться на берегу. Но ему, как и мне, надоело ожидание. Хотелось быть в том месте, где должны развернуться главные события. Собираясь на тральщик, Астахов проинструктировал своего помощника, приказал ему поддерживать с нами радиосвязь.

Не скрою, в глубине души я был доволен, что майор вышел в море вместе со мной. Хоть и недолго были мы с ним знакомы, но успели сдружиться. Особенно после новогодней ночи. Я уже привык делиться с ним своими мыслями и сомнениями. И странное дело, Астахов не казался мне больше непривлекательным. Я как-то не замечал теперь ни его чрезмерной полноты, ни багровых щек, ни мешковатой одежды. Рассудительность, неторопливость майора успокаивающе действовали на меня. Думалось так: если в сложной обстановке один я не смогу быстро принять решение, то вместе с Астаховым мы сделаем это наверняка и безошибочно.

На карте цепочка кораблей дозора выглядела внушительно. Создавалось впечатление, что все подходы к заливу плотно перекрыты. Но это только на карте. А в море каждому дозорному судну приходилось контролировать довольно большой участок. Прибавьте ещё темноту, туман, снежные заряды. Всё это — союзники диверсантов и наши враги. Нет, мы не могли гарантировать, что немцы не проникнут через линию дозора. И кто знает, может быть, они скрытно, за снеговой завесой, пробираются уже к заливу? Эта мысль не покидала меня.

Мы с Астаховым стояли на мостике тральщика, когда сигнальщик вдруг крикнул громко:

— Правый борт тридцать пять! Плавающий предмет!

Нервы мои были настолько напряжены, что я вздрогнул и зачем-то схватился за кобуру пистолета. Потом я не мог без стыда вспоминать об этом.

Тральщик резко свернул в сторону. Вытянулись вперед тонкие стволы пушек и пулеметов.

— Плавающее бревно! — доложил сигнальщик.

Напряжение, охватившее меня, сразу прошло. Но я, наверное, был очень бледен: командир тральщика с удивлением смотрел на меня.

— Пойдемте выпьем горячего чайку, — предложил Астахов, взяв за локоть. И уже на трапе добавил тихо: — Надо поблагодарить сигнальщика.

— За что?

— Он хорошо наблюдает. Не его вина, что это только бревно.

— Да, — согласился я и крикнул: — Командир, объявите краснофлотцу благодарность от моего имени. Предупредите всех наблюдателей: смотреть внимательно!

— Есть! — ответил командир.

Мы с майором спустились вниз, в теплую, ярко освещенную каюту. Астахов потушил верхнюю лампу, оставил только настольную. Сказал строго:

— Ложитесь, Осип Осипович. Вы не спали почти сутки, а впереди ночь без отдыха.

Я послушался. В самом деле, отдохнуть было просто необходимо. Но сон не приходил. Я лежал, закрыв глаза, и лишь изредка поглядывал на майора. Он сидел возле стола слишком высокого для него. У себя в кабинете Астахов подкладывал на стул подушку, а тут ему нечего было подложить. Он водил по карте пальцем и шевелил при этом губами, будто разговаривал сам с собой.

Потом я всё-таки задремал. Проснулся часа через четыре. В каюте было пусто. Я вышел в коридор и спросил вестового, где майор Астахов.

— На мостике. Приказал доложить ему, когда вы встанете.

Через минуту майор был уже в каюте. Вошел холодный, в заиндевевшей шинели. Щёки его прямо-таки пылали багровым румянцем. Влажно блестели глаза. Он был чем-то очень доволен.

— Слушайте, какое решение, — быстро заговорил он. — Тральщик должен стоять у входа в залив. Я уже советовался с командиром корабля. — Он посмотрел на меня, ища одобрения. Я кивнул. — Нам незачем мотаться в море. Рядом с нами будут стоять резервные большие охотники. Во-первых, этим самым мы создаем как бы еще одну линию дозора. А во-вторых, это центр участка. Отсюда нам легче следить за событиями. Отсюда удобно послать резервный БО в то место, где появится опасность. Я бы даже снял с первой линии ещё несколько кораблей.

— Ну, это уж чересчур, — возразил я. — И не в нашей власти. А всё остальное одобряю. Вы нашли как раз ту господствующую высоту, на которой надлежит быть командирам.

— Осип Осипович, вы уже способны шутить! — обрадовался майор. — Значит, теперь всё в порядке!

Мы разложили на койке карту и ещё раз обсудили предложение Астахова. План его действительно был хорош. Кроме всего прочего тральщик стоял на том фарватере, по которому мы в своё время возвращались из поселка и который был известен рыбаку Кораблёву…

Я всё время пишу о наших планах, догадках, о наших разговорах про «морских дьяволов». Тут ведь вот какое дело. Обстановка сложилась такая, что мы были поставлены в пассивные условия. Мы могли только размышлять и предполагать. Инициатива в данном случае принадлежала немцам. Разгадать намерение противника — в этом заключалась наша цель. Ещё раз повторяю: мы сделали всё, что могли. Но мы не знали, что фашисты бросят в бой не надводные суда, а погружающиеся лодки «бибер».

* * *

Побережье Северной Норвегии изрезано многочисленными фьордами, которые глубоко врезаются в материк. Среди других выделяется Люнгс-фьорд. Он довольно просторен, в глубине его меньше островков. Сюда могут заходить крупные корабли.

В январе 1945 года в Люнгс-фьорд упирался левый фланг двадцатой гитлеровской армии. Выбитые с советской земли и из Финляндии немецкие горные егеря заняли тут новые позиции, обороняя подступы к важному порту Нарвик.

Поздно вечером в Люнгс-фьорд вошли три подводные лодки, несущие на себе «биберов». Когда появилась луна, осветившая сопки и черную поверхность фьорда, на воде уже ничего не было. Лодки погрузились и легли на грунт. Советский разведывательный самолет, пролетевший вскоре над фьордом, не обнаружил здесь никаких изменений. Как всегда, его обстреляла зенитная батарея, как всегда, бороздил воду патрульный катер.

А на каменистом дне фьорда шла тем временем своя жизнь. Все шесть водителей «биберов» находились на одной лодке, где для них отвели специальное помещение. Они отдыхали, ещё и ещё раз припоминали очертания берегов в заливе, положение звезд. Врач советовал больше спать.

Лейтенант Мерц чувствовал какую-то непроходящую тоску, с жадностью смотрел на лица товарищей, слушал их голоса. Это была жизнь, и не верилось, что всё вдруг может кончиться, что останется эта подводная лодка, кто-то из этих людей, а его, Йоганна Мерца, больше не будет. Лейтенант гнал расслабляющие мысли. Впереди — встреча с противником. Нужно выполнить свой долг, всё прочее не имеет никакого значения.

Мерц и фельдфебель Штумме внешне были совершенно спокойны. Остальные водители, молодые парни, не научились ещё скрывать свои чувства. Они неестественно громко разговаривали и хохотали. Потом возбуждение сменялось задумчивостью, каким-то оцепенением.

— Проклятое ожидание действует на психику, — сказал Зигфрид Штумме. — И чего мы тут околачиваемся, а, Карл? — обратился он к сидевшему рядом с ним ефрейтору Заукелю.

— Командиры знают, что делать, — ответил тот.

— Э, что с тобой говорить! — махнул рукой Штумме. — Ничего хорошего ты не скажешь. Ты из тех людей, которые считают, что у каждого начальника по две головы.

Все засмеялись. В соединение «К» Заукель пришел из концлагеря, где служил надзирателем. Его взяли потому, что он был хорошим спортсменом — пловцом. Однажды, выпив, он показывал товарищам свои крепкие, с короткими пальцами руки и говорил, что этими руками он убил двадцать шесть поляков и евреев. Ему верили. Заукель ненавидел русских, хотя сам не был на Восточном фронте и никто из его родных не погиб там. Может быть, он боялся расплаты. Фельдфебель Штумме как-то сказал Мерцу, что в Германии здорово научились обрабатывать таких щенят, как Заукель. Штумме был прав, но Мерца коробил его цинизм. Фельдфебель недолюбливал Заукеля и часто посмеивался над ним.

— Ты не наедайся на дорогу, — посоветовал ему Штумме. — «Бибер» отрегулирован точно по весу водителя. Перехватишь лишку — не сможешь всплыть.

— Не есть теперь, что ли? — проворчал Заукель.

— Скорей бы в поход, — продолжал Штумме. — Ей-богу, мне надоело сидеть тут и любоваться этим юношей последней модели. Карл, отойди от меня. Из твоего уха пахнет навозом.

— Оставь его, — вмешался Мерц. — И куда ты спешишь? Успеешь в пасть к русским.

— Я настроен идти в бой — и вдруг отменят операцию! — Штумме говорил, усмехаясь. Лейтенант не верил в искренность его слов.

— Не отменят. Дело зашло слишком далеко.

— Всякое бывает. Какой-нибудь пустяк, и операция сорвалась.

— У нас не сорвется, — заявил Карл Заукель.

— Вот теперь я верю! — воскликнул Штумме. — Я ведь знаю, чем набита твоя голова! Как ты сказал, так и будет!

Все снова засмеялись, а Карл Заукель недоумевающе и обиженно посмотрел вокруг…

Подводные лодки пролежали на грунте до следующего дня.

В 11 часов немного посветлело, улучшилась видимость. Но не надолго. Сумерки полярной ночи вскоре сгустились снова. Под прикрытием темноты лодки вышли в море.

Водители «биберов» заняли свои места, готовые в любой момент захлопнуть крышки люков, если лодка начнет погружаться. Лейтенант Йоганн Мерц сидел в тесном отсеке своего «бибера». Все остальные помещения его судна, разделенного переборками, были заняты балластными цистернами, бензиновым мотором, электродвигателем для подводного хода и различными механизмами. В главном отсеке, вокруг водителя, под ним и даже над ним, находились рычаги управления, а также баллоны с сжатым воздухом для продувания цистерн, кислородный баллон для искусственного дыхания, бензобак и бензопроводы, идущие к двигателю.

Тоскливо сидеть в отсеке одному. В голову приходят невеселые мысли. Вспоминается дом, детство, вся прошлая жизнь. Да, вся жизнь теперь в прошлом. Будущего нет. Ещё несколько часов — и конец…

Совсем другими мыслями занят был фельдфебель Зигфрид Штумме, тоже сидевший в одиночестве в своем «бибере», укрепленном на палубе той же самой подводной лодки, позади боевой рубки. Штумме здраво смотрел на вещи. В 1940–1941 годах казалось, что фюрер действительно завоюет мир. Зигфрид надеялся, что и он после войны получит хороший кусок земли где-нибудь на востоке. Но война проиграна. Теперь надо заботиться о том, как сберечь себя до мирного времени.

Оказаться в плену Штумме не хотел. Он испытывал глубокий внутренний страх, едва начинал думать об этом. Немцы принесли русским столько жертв и разрушений, что ужасно было представить себе, какова же будет расплата. Во всяком случае, он, Штумме, не имел никакого желания расплачиваться. Ни плен, ни смерть не устраивали его.

Штумме никогда не считал себя дураком. И сейчас он искал выход из положения.

Подводная лодка шла быстро, её дизель работал на полную мощность. Корпус лодки мелко дрожал, вместе с ним вибрировал и корпус «бибера». Эта мелкая дрожь и натолкнула фельдфебеля на нужную мысль. Он вспомнил случай, который произошел на испытаниях месяца четыре назад. Один «бибер» везли на подводной лодке. В открытом море его спустили на воду. А когда включили электродвигатель, раздался взрыв. Водитель был тяжело ранен.

Это происшествие вызвало большой переполох, конструкторы долго ломали голову, пытаясь понять, в чем дело. Оказывается, сильная вибрация подводной лодки привела к тому, что у «бибера» ослабли соединительные гайки бензопроводов, внутри судна распространились пары бензина. Они взорвались от искры, возникшей при пуске электродвигателя.

В конструкцию внесли некоторые изменения. Считалось, что теперь «биберы» могут переносить тряску и вибрацию. Но ведь это только теоретически. Почему бы после долгой тряски бензопроводам и в этот раз не выйти из строя?

Штумме повеселел. Надо, чтобы в кабине чувствовался запах бензина. Тогда «бибер» не пошлют в операцию, это факт. Рискованно будет запускать двигатель. Да и закрывать водителя в кабине, наполненной парами бензина, тоже невозможно. Сейчас, в походе, когда время точно рассчитано, командиру и механику некогда будет искать место повреждения.

Фельдфебель взялся за гайку бензопровода, хотел чуть-чуть ослабить её. Но техники в базе постарались на совесть, гайка была закручена так крепко, что Штумме едва не бросил свою затею. Он вспотел, содрал кожу на пальцах, когда гайка наконец подалась. И этого было вполне достаточно. В отсеке появился пока ещё еле уловимый запах бензина. Ослабленная гайка выглядела, как и все другие. Штумме пробормотал весело:

— Черт возьми, никогда не думал, что бензин может пахнуть так приятно…

Не теряя времени, он вызвал командира и доложил ему. Тот, встревоженный случившимся, подробно расспросил фельдфебеля, а потом приказал найти и устранить неисправность.

Штумме горячо взялся за дело. Надо было показать, что работает он вполне добросовестно. Но тут как раз объявили воздушную тревогу. Лодка быстро погрузилась и некоторое время двигалась под водой. Когда она всплыла, фельдфебель снова обратился к командиру. Пока люк «бибера» был закрыт, в отсеке скопилось много паров бензина. Найти место утечки он, Штумме, не в силах. Вероятно, ослабли крепления в нескольких местах.

При этом у фельдфебеля был такой убитый вид, лицо выражало такое огорчение, какое бывает у человека, переживающего горькое разочарование.

— Я всё равно пойду! Я попробую! — воскликнул он. И тут же добавил: — Если, конечно, «бибер» не взорвется при запуске двигателя.

— Нет, — сказал командир, — это невозможно. Если «бибер» взорвется возле лодки, то повредит её. Если в пути — взрыв выдаст противнику не только тебя, но и других.

— Мне так хотелось ударить по этим проклятым русским!

— Понимаю, вполне понимаю твоё состояние, Штумме. Но ты не отчаивайся. Ты пойдешь в следующую операцию, я обещаю это.

— Хорошо быть в числе первых, — вздохнул Штумме и подумал, что до следующей операции далеко и неизвестно, состоится ли она.

— Я всё-таки попытаюсь поискать ещё, — сказал он, спускаясь в люк «бибера», — может быть, ещё удастся что-нибудь сделать…

…Лодка, на которой находились лейтенант Мерц и фельдфебель Штумме, двигалась головной и точно в срок прибыла в намеченный район.

Немцы выбрали место для спуска «биберов» северо-восточнее входа в залив. Они рассчитывали, что с этой стороны патрулирование ведется менее бдительно, чем со стороны, обращенной к фронту. И действительно, вокруг всё было спокойно. Корпус «бибера» скрылся в воде. Лишь невысокая рубка с колонкой перископа виднелась над поверхностью. Лейтенант Мерц, одетый в теплый непроницаемый комбинезон, поправил шлем и шагнул к Штумме. Лицо у лейтенанта белое. Он с трудом разжал сведенные волнением губы:

— Прощай, Зигфрид.

— Ганс, дорогой, очень прошу тебя, проверь, не пахнет ли в отсеке бензином…

Это было единственное, чем Штумме мог сейчас помочь своему приятелю. Ведь он обещал позаботиться о нём.

— Да, хорошо. — Мерц кивнул, но видно было, что он даже не разобрал слов фельдфебеля, думая о другом. Между ним и остающимися на корабле уже выросла глухая стена обреченности. Он вскинул руку: — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — дружно ответили ему.

Мерц втиснулся в узкий люк. Рубка «бибера» угрожающе накренилась, когда лейтенант свесился на левый борт, проверяя клапан выхлопной трубы. Потом Мерц спустился вниз и закрыл за собой крышку люка. Через стекло рубки было видно его напряженное лицо. Он кивнул, слабая улыбка появилась у него на губах.

«Бибер» дал ход и медленно отошел от борта подводной лодки. Через минуту рубка исчезла, будто растворилась в темноте.

Мерц остался наедине с собой. Задвинув крышку люка, он отрезал себе путь назад, к жизни, к товарищам.

В его распоряжении было двенадцать часов. За это время нужно дойти до залива и преодолеть заграждения. Мерц не знал, сколько «биберов» следуют за ним. Ровно в три часа ночи все, кто доберутся до цели, выпустят свои торпеды. Тогда можно будет по взрывам сосчитать, скольким водителям повезло.

РАСПЛАТА

Захария Ивановича, спавшего в камере на своем ватнике, разбудил среди ночи солдат-часовой. Усмехаясь, легонько подталкивая прикладом, отвел в знакомую комнату. Там ждали его капитан Циммерман и ещё несколько офицеров. Все они были изрядно навеселе.

Циммерман приказал старику сесть рядом с собой, подвинул ему стакан водки. Ослепленный ярким светом, Захарий Иванович всё ещё не мог понять, в чём дело.

— Пей! — распорядился капитан, чокаясь с ним. Офицер, стоявший сбоку, щелкнул фотоаппаратом.

— По ночам не употребляю, — ответил Кораблев, ставя стакан на место.

— Как хочешь, — засмеялся Циммерман. — Ты помог нам, и я прощаю тебя. Сегодня, уже сейчас, — он взглянул на часы, — заканчивается та операция, из-за которой пришлось тащить тебя к нам вместе с твоей вонючей бородой. Но ты молодец. Мы умеем ценить таких, как ты. Знаешь зачем тебя сфотографировали?

— Нет, — угрюмо сказал Кораблев, перебирая в памяти всё то, что сообщил прошлый раз рыжему лейтенанту. Нет, он ни в чём не помог фашистам, всё, что он сказал, было выдумано им. И если фашистам повезло, то он не виноват.

— Этот снимок я помещу на первой странице альбома, — продолжал Циммерман, взяв у офицера фотоаппарат. — Это уникальный снимок. Мирная беседа с захваченным врагом. Я буду показывать фотографию своим детям и вспоминать, как мне удалось перехитрить русского бородача. Ты первый, кого капитан Циммерман отправит на тот свет невредимым. Ты был благоразумен, и я дарю тебе легкую смерть.

Захарий Иванович молчал, хмуря густые брови; тяжелой, с вздувшимися венами рукой катал по столу хлебные крошки. Он смутно слышал, что ему говорили, в голове была одна мысль: неужели немцам удалось пройти в залив? Неужели они тогда не поверили его сведениям насчет минных полей?

— Какая у тебя будет последняя просьба? — услышал он вопрос капитана и ясно понял, что теперь его действительно убьют; он им больше не нужен. Убьют и выбросят в снег…

— Я рыбак, — тихо сказал он. — Похороните меня в море.

— О, это романтично! — засмеялся Циммерман, обнажая ровные плотные зубы. Он перевел своим товарищам ответ старика, и те засмеялись тоже.

— Я не могу вывозить тебя в море, — повернулся к рыбаку Циммерман. — Это слишком долго. Но я могу расстрелять тебя на берегу, на скале. Там обрыв, ты упадешь вниз, в воду, — показал он рукой.

Кораблев кивнул.

— О, ты есть хороший человек, ты со всем согласен. Ты принес мне орден. Вот он, видишь? Я получил его сегодня. Я хочу выпить вместе с тобой.

— Нет, — твердо сказал Кораблев, — перед смертью нельзя.

— Ты веришь в бога? Очень хорошо. Я тоже верю, — поднялся Циммерман. — Ты можешь идти к себе и помолиться. Даю тебе один час и сорок минут. Потом я поведу тебя. — Капитан был пьян, покачивался, держась за спинку стула. — Эй! — крикнул он конвоиру, уводившему старика. — Почему у него не связаны руки? Связать! Это не помешает ему молиться.

— Слушаюсь! — ответил солдат.

— Господа! — обратился капитан к окружавшим его офицерам. — Господа! Я прошу выпить за наших героев. За лейтенанта Мерца. Это был хороший немец. Он честно служил фюреру.

Офицеры неохотно подняли рюмки. Пить за Мерца как за покойника было кощунством: час атаки ещё не наступил и лейтенант пока ещё был жив. Но никто не посмел отказаться: никто не хотел противоречить капитану.

Захарий Иванович стоял в это время в своей камере возле окошка, пробитого на уровне глаз, вдыхал морозный воздух, тонкими струйками просачивавшийся через пазы в раме.

Старый рыбак спокойно думал о смерти. Днём раньше, днем позже, не всё ли равно? Он давно понял, что живым ему отсюда не выбраться. Прикасаясь лбом к холодному стеклу, он вспоминал жену, сыновей, домик на берегу моря и само море, с которым связана была вся его жизнь. Мысленным взором окидывал он своё прошлое, отбрасывая мелкое, несущественное, и оставляя главное. Верно ли прошел он сквозь годы, правильно ли проложил свой курс?

Лет сорок назад приплыл Захарий Иванович на Мурман с ватагой архангельских рыбаков, прельстившихся большими уловами в этом диком краю. Облюбовали место в распадке между сопками. Хоть и невысокие, росли в затишье березки, напоминавшие родную сторону.

Трудно обживалось скалистое пустое побережье. На камнях рос только мох: ни тебе картошку посадить, ни обзавестись коровой. На одной, почитай, рыбе жили первые годы. Вылавливали в воде плавник, строили избушки по-курному — с низкими потолками. И голод изведали, и цингу. Кто послабей — уходил в освоенные места, в Кольский залив, на Гремиху.

Окреп поселок, только когда создали колхоз. Ценила Советская власть нелегкий рыбачий труд. С хорошими сетями стали ходить на лов, и не на дырявых лодках — на новых моторных ботах. Да и Север не тот стал. Перед войной понаехало много народу, строились новые поселки. И прямо на глазах, меньше чем за десяток лет, вырос военный флот.

Двух сыновей вывел в люди Захарий: оба в отца, кряжистые, крепкие…

Вспоминал свою жизнь старый рыбак и не мог найти в ней ничего такого, что лежало бы на душе темным пятном. Со спокойной совестью готовился он к смерти.

Вот только хоть и старался, да не сумел, видно, напоследок помочь своим. Обидно было, что черный капитан считает его пособником, что проклятый фашист даже получил за него награду.

— Ну, боком выйдет тебе этот орден, — тихо произнес Кораблев, поводя плечами. — Будет тебе и орден и фотография, кровопивец, паскуда! — ругался он, пытаясь ослабить веревки. Но руки были стянуты умело и крепко.

Не приходили за Захарием Ивановичем долго. Капитан, пьянствуя, забыл о нём. И лишь под утро, когда сменился часовой, явились заспанные, злые солдаты.

Кораблева повели по пустынной улице поселка. Капитан шагал впереди, зло повизгивал под его сапогами сыпучий свежевыпавший снег. Было темно и морозно. Ни месяца, ни звезд не видно на затянутом тучами небе. Шли быстро — всем было холодно, старались согреться. По узкой крутой тропинке зигзагами поднимались вверх. На склоне сопки там и тут черными пятнами проступали не занесенные снегом камни. Чем выше, тем чувствительней становился ветер, проникал под одежду, остужал тело. У Кораблева занемело ухо. Хотел потереть его плечом, но не стал, подумав: зачем это?

Солдаты переговаривались отрывистыми, короткими фразами: похоже — ругались. Их раздражало, что старика надо вести так далеко. Несколько раз Захария Ивановича ткнули в спину. Он промолчал — нужно было держать себя спокойно, чтобы не насторожить немцев.

Наконец подъем кончился. Тяжело дышавший капитан, повернувшись спиной к ветру, прикурил сигарету. Кораблева поставили на краю обрыва. У его ног зияла черная пропасть, он подался телом вперед, боялся пошевелиться, чтобы не поскользнуться.

Далеко внизу размеренно плескались волны: был штиль, и вода мягко накатывалась на гранитную стену обрыва. Особый, свежий и горьковатый запах поднимался от воды. Этот родной, привычный запах щекотал ноздри старика, и поэтому, наверно, навернулись на глаза Кораблева слезы. Он мотнул головой, стряхивая их, чтобы не видели враги, не подумали, что он плачет.

Солдаты торопливо выстраивались в десяти шагах от него, утаптывали ногами снег. Капитан Циммерман расстегивал кобуру пистолета.

«Ну, ребятишки мои, не поминайте лихом, — мысленно произнес Захарий Иванович. — И ты, Марья, прости, ежели обижал когда. Не по злу ведь… На Урал бы ей, к Гришке уехать, чего ж теперь дома-то одной…» — подумал он и усилием воли заставил себя не вспоминать больше о доме. Слишком мало осталось у него времени — солдаты уже вытянулись ровной шеренгой.

— Господин капитан, — позвал старик, и голос его дрогнул от внутреннего напряжения, от сильного волнения: только бы подошел, не струсил фашист.

— Чего тебе? — спросил Циммерман. — Ты чем-нибудь недоволен? Мы расстреливаем тебя с почетом. Или ты хочешь сфотографироваться ещё раз? — засмеялся капитан.

— Воля ваша, господин капитан. Только напоследок сигаретку бы мне, затянуться разок. Не откажите. За ваш орден не откажите…

— А ты дипломат, старик! Возьми, только быстро. Одна минута. — Капитан подошел к нему, держа в левой руке пистолет, правой сунул в рот старика недокуренную сигарету. — На! Опали свою бороду, — снова засмеялся Циммерман, дохнув в лицо Захария Ивановича спиртным перегаром. И в ту же секунду Кораблев, развернувшись, со всей силой ударил его плечом. Капитан пошатнулся, но удержался, балансируя на краю обрыва. Старик, теряя равновесие, ударил его ещё раз — головой, и оба они полетели в пропасть.

Пронзительный, полный ужаса крик капитана оборвался в плеске морской волны.

* * *

Так рассказывают о смерти Кораблева норвежские рыбаки, люди суровые и неразговорчивые, не любящие преувеличивать. Я не знаю, где в этом рассказе кончаются факты и начинается легенда. Во всяком случае, после той ночи никто из норвежцев не видел больше черного капитана. А память о мужестве русского старика до сих пор жива среди тамошних рыбаков.

БОЙ С НЕВИДИМКАМИ

У нас не было никаких оснований ожидать появления «морских дьяволов» именно в эту ночь. Авиаразведка не обнаружила ничего подозрительного. Из штаба не поступало новых сведений и указаний. Всё шло своим чередом.

Тральщик наш стоял на якоре у входа в залив. Ближе к скалистому берегу — два больших охотника, выделенные в резерв. Третий БО медленно курсировал от одного берега до другого, то исчезая в темноте, то появляясь вновь.

В эту ночь была моя очередь дежурить. Поздно вечером мы с Астаховым пили чай в маленькой кают-компании. Майор только что спустился с мостика. Замерзший, красный, он грел о стакан короткие толстые пальцы. Он был доволен тем, что попал в тепло и сможет теперь выспаться в каюте.

Астахов прихлебывал крепкий, почти черный, чай и грыз маленькие соленые сухарики. Такие сухарики давались обычно подводникам, но хозяева тральщика где-то разжились ими и щедро угощали нас. Майору сухарики очень нравились. Он набивал ими карманы, отправляясь на дежурство, они лежали там вместе с папиросами. Даже курил меньше — рот занят. А сейчас Астахов, улыбаясь, говорил мне, что после этой операции обязательно познакомится накоротке с подводниками.

— Может, курить брошу, — сказал он. — Только бы сухарей таких на берегу раздобыть.

О деле мы не вспоминали вслух. Мы думали о нём непрерывно, подчинили ему всё. Хотелось хоть десять минут посидеть вот так в тепле, при свете и отдохнуть, болтая о пустяках.

Потом майор ушел в каюту. Я надел валенки, а поверх шинели — полушубок. Его выдал нам на двоих интендант тральщика. Мне полушубок был короток, а майору — чересчур длинен. Снарядившись для вахты, я поднялся на мостик.

Ночь выдалась такая, какие редко бывают в этих краях. Ни ветра, ни тумана, ни облачности. И мороз не слишком сильный, градусов на пятнадцать. После светлой кают-компании тьма вначале показалась мне слишком густой. Небо усыпано холодными большими звездами. Вверху они примерзли намертво. А внизу, на черной воде, колыхались, зыбились их отражения. Под палубой, в недрах тральщика, глухо работали какие-то механизмы. Только эти звуки нарушали первозданную тишину, настолько глубокую, что даже слышно было, как позванивает разреженный морозный воздух.

Кроме меня на мостике находился ещё помощник командира корабля, пожилой офицер, бывший моряк торгового флота, призванный из запаса. Ему, вероятно, давно уже осточертели якорные вахты, тем более ночные — собачьи вахты, как называют их старые моряки. Подняв воротник тулупа, он подремывал стоя. На вопросы мои отвечал с такой неохотой, что я скоро перестал обращаться к нему.

Двое сигнальщиков наблюдали за морем, изредка негромко переговариваясь. Казалось, что на корабле бодрствовали сейчас только мы. Но я знал: третья часть личного состава дежурит на боевых постах, возле машин и механизмов, возле пушек и пулеметов. Особо ответственную вахту несли радисты. Они держали связь с кораблями дозора и со штабом. Сюда, к нам, должны были поступать все сообщения о морских диверсантах. Но сообщений не поступало. Всё было спокойно. Даже слишком спокойно. И это волновало меня. Я чувствовал себя так, как человек с завязанными глазами, который знает, что его должны ударить, но не видит, откуда и когда удар будет нанесен.

Наша размеренная, ставшая привычной за последнее время жизнь, внешне однообразная, но наполненная непрерывным ожиданием, окончилась разом. Кончилось прицеливание — грянул выстрел.

О выстреле — это для образности. А на деле было так. Издалека докатился до тральщика приглушенный звук взрыва. Эхо несколько раз повторило его, и трудно было понять, с какой стороны он пришел.

Матросы-сигнальщики схватились за бинокли. Помощник командира замер как изваяние, отвернув воротник тулупа. Даже на цыпочки приподнялся прислушиваясь.

Через несколько минут далекий гул повторился.

— С моря, — сказал помощник.

Хорошо, если так! Но я вовсе не был уверен в этом. А если взрывы раздались в глубине залива, значит — всё! Пошла насмарку вся подготовка. Немцы обманули нас, проникли в базу, и там гибнут сейчас наши корабли, гибнут сотни, а может, и тысячи моряков.

Я никогда не жаловался на своё сердце. Но тогда оно вдруг стиснулось в комок и будто перестало работать. Я хватал ртом воздух, стараясь преодолеть слабость, возникшую во всём теле. Продолжалось это всего несколько секунд — как раз те секунды, когда я соображал, что предпринять.

— Боевая тревога! — скомандовал я. — Сигнальщики, передайте на БО: подойти к борту!

Взрывов было всего два. Новых не слышно. А немцы, конечно, послали в операцию больше судов. В несколько раз больше. Значит, эти суда ещё где-то на подходе! Но где?

По трапу взлетел на мостик радист.

— Товарищ капитан третьего…

— Давайте! — Я выхватил из его рук бумажку. На бланке карандашом крупные буквы. Командир дозорного корабля сообщал время и координаты взрывов, запрашивал, что делать.

Я мысленно повторил координаты, представил место на карте и засмеялся. Самым настоящим образом засмеялся от радости. Помощник посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Я, кажется, подмигнул ему. И скорее — к карте. Да, точно! Немцы не проникли в залив! Взрывы произошли в открытом море, на наших минных полях. Повторяю: на минных полях — это самое важное!

Кто-то тяжело дышал у меня за спиной. Я обернулся. Рядом стоял Астахов. Он выбежал по тревоге без шинели, в меховой безрукавке поверх кителя. Спросил взволнованно:

— Ну?

— Они! — ответил я. — Оставайся здесь, майор! Радируй кораблям дозора: враг появился. Сообщи адмиралу. И сам тут…

— А ты разве…

— В море, навстречу!

С левого борта медленно приближался вызванный мною большой охотник. Я пожал руку Астахова. Он вытащил из кармана пачку папирос, сунул её мне. Я даже не успел поблагодарить. БО поравнялся с тральщиком и почти остановился. Я прыгнул на палубу большого охотника.

Лишь спустя несколько дней, перебирая в памяти всё связанное с нашим прощанием, я вспомнил, что мы с Астаховым впервые говорили друг другу «ты».

Вообще на тральщике должен был остаться не только майор, но и я. Оттуда легче было следить за ходом событий и направлять их. Но я решил, что принесу больше пользы на месте боя. В конце концов, на охотнике тоже есть рация, и я смогу быть в курсе дела. Я не сумел, да и не хотел побороть охвативший меня азарт — другое слово трудно найти. Ведь я уже длительное время занимался этими «морскими дьяволами», но до сих пор не встречался с ними в настоящем бою. Я считал, что направляюсь в самое ответственное и опасное место. Но на войне далеко не всегда можно определить, где опасно.

Двигатели большого охотника работали на полную мощность. Корабль шёл очень быстро. Мы приближались к линии нашего дозора. Я прислушивался. Но взрывы больше не повторялись. Не раздавалось и стрельбы. Это могло означать только одно: остальные немецкие суда ещё не обнаружены.

Несколько раз вспыхивали вдали прожекторы, то в одном, то в другом месте. Лучи шарили по морю и гасли. Мы тоже включили на минуту свой прожектор: сигнальщик заметил что-то подозрительное. Но ему, вероятно, показалось. Поверхность воды была пустынна.

Я очутился по воле случая на том БО, которым командовал старший лейтенант Задорожный. Тот самый Задорожный, чей рапорт о погоне за подводной лодкой мне довелось читать.

Он был опытным офицером. Я понял это по той уверенности, с которой он вёл свой корабль в ночном море, по его коротким деловым распоряжениям. Высокий, в большой шапке, глубоко надвинутой на уши, Задорожный стоял на мостике, отдавая команды негромким спокойным голосом.

Старший лейтенант изредка запрашивал акустика, не слышно ли шума чужих судов. Запрашивал, вероятно, по привычке. Ведь для больших охотников, главная задача которых — борьба с подводными лодками, гидроакустика является важнейшим средством обнаружения противника. Сейчас мы ожидали встречи с надводными судами. Но именно гидроакустика помогла нам.

Мы находились на линии дозора, возле минного поля, где недавно прозвучали два взрыва. И в это время акустик доложил, что слышит непонятный звук.

— Дистанция? Курсовой угол? — спросил Задорожный.

Акустик ответил, что звук слишком слаб и дистанцию можно определить только приблизительно. «Что за чёрт! Неужели подводная лодка?! — подумал я. — Комбинированная атака?»

Рассуждать не оставалось времени. Неизвестное судно шло навстречу нам вдоль кромки минного поля. Задорожный сдвинул на затылок шапку. Глаза его блестели весело и озорно.

— Вперед? — спросил он.

— Давай!

Старший лейтенант резко двинул ручки машинного телеграфа. Большой охотник рванулся как подстегнутый, по обеим сторонам форштевня выросли белые буруны.

Над горизонтом к этому времени поднялся уже серп месяца, было достаточно светло. Я окинул взглядом палубу БО. Ожидая команду, застыли возле пушек комендоры. На корме у глубинных бомб стояли наготове минеры.

Пологие глянцево-черные волны лениво катились навстречу. Вдали гребни их тускло блестели под лунным светом.

Матрос-сигнальщик закричал вдруг голосом таким пронзительным, что я вздрогнул:

— Перископ справа двадцать!

— Где? — бросился к нему Задорожный. Сигнальщик вытянул руку.

Я увидел белую пенистую полоску, бежавшую по черной воде.

Задорожный оттолкнул рулевого, сам схватился за штурвал, крикнул:

— Иду на таран!

Кто-то поспешно повторил его команду. Лицо у Задорожного напряженное, глаза расширены. Он принял опасное решение. Можно разбить корпус БО о корпус подводной лодки. Лучше бомбить её. Я ещё мог поправить командира. Но я не поправил. Таран — это наверняка!

Я вцепился руками в обвес мостика, наклонился вперед, спружинил ноги. Перископ рядом! Помню, я ещё успел удивиться: почему он такой маленький?!

Охотник содрогнулся от удара, нос его подбросило вверх, раздался скрежет и треск. Меня швырнуло на палубу. Упал на что-то мягкое. Подо мной ворочался и стонал сигнальщик в шубе.

Сразу вскочил на ноги. Задорожный стоял у штурвала без шапки. На лбу содрана кожа, по щеке ползли капли крови. БО описывал по воде круг.

— Вы ранены, дайте мне! — взялся я за ручку штурвала.

Задорожный отступил, покачнулся, но удержался на ногах. Скомандовал через переговорное устройство, чтобы мотористы уменьшили ход до малого.

— Сделано, — сказал он мне каким-то неуверенным голосом. — Что сделано, то сделано…

Он принял решение сгоряча и теперь сомневался, правильно ли поступил. Он искал у меня поддержки.

— Молодец! — крикнул я. — Добро, командир!

Задорожный обрадованно закивал. Рулевой хотел перевязать его, но старший лейтенант показал рукой на сигнальщика, ворочавшегося на палубе.

К нам на мостик поступали доклады из разных мест корабля. Несколько краснофлотцев были ранены. Одного сбросило за борт. Погас свет — было включено аварийное освещение. Через пробоину возле форштевня поступала вода. Помощник командира уже работал там вместе с боцманом и аварийной командой.

Чтобы уменьшить напор воды на пробоину, Задорожный повел БО задним ходом. Краснофлотец за бортом удержался на поверхности, и его удалось сразу найти. Подняли закоченевшего, потащили в кубрик оттирать спиртом.

Большой охотник приблизился к тому месту, где таранил лодку. По воде расплывался маслянистый круг. Мы ждали, не всплывет ли что-нибудь.

Многое казалось мне странным. Почему такой маленький у лодки перископ? Почему удар при таране был сравнительно слабым? Может, наш БО задел только верх рубки подводной лодки? Но откуда тогда маслянистое пятно? И ведь это не масло, не соляр, какой бывает на подводных лодках. Это самый настоящий бензин.

Уступив место рулевому, я раздумывал над всем этим, ожидая, пока перевяжут Задорожного. Едва кончилась перевязка, старший лейтенант наклонился к переговорной трубе, отдавая команды.

— Наденьте шапку, — сказал я Задорожному. — Голову ведь застудите.

Он посмотрел на меня непонимающе, буркнул что-то и махнул рукой. Краснофлотец подал мне шапку. Я осторожно надел её на забинтованную голову старшего лейтенанта.

На том месте, где произошел таран, мы сбросили несколько глубинных бомб. Они взорвались с дребезжащим гулом, вспучив поверхность моря. Когда успокоилась взбаламученная вода, мы нашли на ней выброшенную взрывом меховую перчатку.

— Доконали, — сказал Задорожный.

С севера доносились звуки орудийных выстрелов. Я запросил по радио дозорные суда. В чем дело? Скоро поступил ответ: сторожевой корабль обнаружил вражеское судно, идущее под перископом, и расстреливает его ныряющими снарядами.

Бой продолжался и, может быть, уже достиг своей высшей точки, хотя никто из нас ещё не видел противника. Никто не видел живыми этих пресловутых «морских дьяволов».

Тогда в бою у меня не было времени для анализа, для сопоставления. Всем этим пришлось заниматься позже. Но, забегая вперед, я расскажу вот о чём.

После войны среди трофейных немецких документов мы обнаружили карту северного побережья. На ней было нанесено, хотя и не совсем точно, минное поле, преграждавшее вход в залив. Странно, что немцы, зная о минном поле, всё же полезли туда, навстречу своей гибели.

Но на той же карте легким пунктиром был отмечен проход среди мин, хотя в действительности такого прохода не существовало. Откуда же он взялся?

Только узнав от норвежцев о том, как держался в плену Кораблев, узнав легенду о гибели старого рыбака, я понял, в чем дело. Захарий Иванович дал фашистам некоторые сведения, какие они могли получить и без него. А когда фашисты убедились, что старик говорит правду, он указал этот «проход» в минном поле.

Однако командиры морских диверсантов не пошли на риск. Они проложили для смертников маршруты, не пересекавшие опасный район. Но на всякий случай, для сведения, диверсанты отметили на своих картах показанный стариком «проход».

Что же случилось дальше? Два «бибера», шедшие в паре, или проплутали в открытом море, или задержались ещё по какой-то причине. Чтобы сократить расстояние, чтобы выйти точно в срок к месту атаки, водители решили форсировать минное поле через обозначенный пунктиром «проход». Они взорвались, едва только пересекли границу минного поля. Эти взрывы и слышал я, когда стоял на мостике тральщика.

Да, старый рыбак Кораблев имел право умереть со спокойной душой! Он сделал для нас даже больше, чем предполагал. Он не только погубил два «бибера». Грохот мин, раздавшийся среди ночи, послужил для нас сигналом тревоги, предупредил о том, что атака «дьяволов» началась.

ТРЕТИЙ ВЗРЫВ

Лейтенант Йоганн Мерц издали увидел советский военный корабль. На нём несколько раз включали прожектор, голубой луч шарил по воде. Мерц определил, каким курсом движется дозорное судно. Погрузился и переждал, пока минует опасность.

Потом, примерно через час, Мерц встретил патрульный катер. «Бибер» опять ушел под воду, опять пришлось терять драгоценное время.

И вот снова вокруг пустынное море, залитое мертвенным лунным светом. Такое впечатление, будто ты один во всем мире. И каждая секунда, каждый поворот винта приближает последний миг…

Чтобы успокоить нервы, лейтенант проглотил таблетку сильнодействующего препарата. И усмехнулся, вспомнив, что говорил командир флотилии: эти таблетки придают человеку смелость дикого зверя.

Препарат сразу подействовал. Яснее заработала голова, появилось безразличие к опасности. Это было похоже на легкое опьянение, придающее силы и храбрость. Мерц знал: когда действие наркотика прекратится, наступит упадок. Но у Йоганна имелся большой запас таблеток, их хватит на весь оставшийся путь. Можно глотать одну за другой. Отравление организма? Оно наступит не раньше чем через двенадцать часов.

Лейтенант слышал отдаленные взрывы и глухую стрельбу. Значит, одного «бибера», а может и двух, русские сумели пустить на дно. Ну что же, выходит, ребятам не повезло.

На одну секунду возникла у него мысль вернуться назад, к Штумме, к своим. Ещё можно успеть… Но что ожидает там? Позор и насмешки? Не выполнил приказ — разжалуют и отдадут под суд.

Впереди гибель, но со славой. Сзади — расстрел… Нет не надо ни о чём думать. Теперь уже всё кончено.

Мерц напевает песню, но это ничего не значит, все равно он уже труп.

Ему не хватало воздуха. Хотя оксилитовый патрон ещё не отработал свой срок, Мерц сменил его. Однако от это не стало легче. Проклятое волнение — вот в чём дело. Сдают нервы. Пришлось принять ещё одну таблетку наркотика.

Лейтенант опаздывал. Его задержали два погружения смена курсов. Он сориентировался по очертаниям берега. «Бибер» ещё только приближался к входу в залив. Ровно в три часа все диверсанты должны одновременно нанестиудар. Но Мерц теперь не успеет за оставшийся срок добраться до советской базы. Тем более, что впереди оказалось ещё одно, не предусмотренное планом препятствие.

При свете месяца Йоганн Мерц увидел суда, патрулировавшие у входа в залив. Два катера ходили от берега до берега. Трудно было прокрасться мимо них незаметно.

Слева стоял на якоре корабль более крупный, чем катера. Лейтенант, присмотревшись, определил, что это тральщик.

Не имей Йоганн таблеток, он, вероятно, почувствовал бы отчаяние. Он прорвался через линию дозора, не взорвался на минах, не угодил под глубинную бомбу. И всё напрасно. Ещё одна преграда. Если даже он преодолеет её, преодолеет сети и боны, находившиеся впереди, он всё равно не успеет вовремя.

Мерц принял сразу две таблетки. Пусть всё идет прахом. Главное, не думать, не переживать. Вот там, у берега, стоит какой-то тральщик. Конечно, жалко тратить на него две торпеды, способные уничтожить крупный корабль. Это — не цель для «бибера».

Но в конце концов, лучше тральщик, чем ничего. Мерц умрет, так хоть не один…

Лейтенант опьянел от таблеток. Принял слишком большую дозу. Кружилась голова. Тело казалось пустым и легким. Он повел «бибер» к тральщику.

Вон они, русские, совсем близко. Ходят по палубе, разговаривают, наверно, и никто не догадывается, что смерть рядом. Сейчас все они взлетят на воздух. Мерцу представилось, как летят маленькие человечки и шлепаются сверху в воду. Это было интересно — Йоганн засмеялся. Потом почувствовал тошноту. На миг прояснилось в голове. «Скорей бы кончить всё это», — подумал он.

«Бибер» шёл полным ходом. Теперь уже невозможно было отвернуть. И в эту последнюю секунду Мерца вдруг охватил ужас! Нет, он не хотел умирать сам! В глубине души он всегда верил в чудо, в спасение. Он закричал, теряя сознание от страха.

Удар в грудь отбросил его назад. Перед глазами вспыхнул багровый шар. Мерц задохнулся от нестерпимой жары. И сразу же всё исчезло. Стало темно.

«Бибер» вместе с двумя торпедами врезался в тральщик.

* * *

О гибели тральщика мне сообщили по радио. Через сорок минут большой охотник застопорил ход в том месте, где произошел взрыв. От корабля ничего не осталось. Торпеды разметали его. Из экипажа уцелело несколько человек. Их далеко отбросило взрывной волной. Контуженные, оглушенные, они были подобраны подоспевшими катерами.

Майора Астахова среди них не оказалось.

Я смотрел на черную воду, ставшую могилой для моряков, вспоминал знакомые лица. Я знал командира тральщика, пожилого помощника, сигнальщиков, радистов. Простился с ними совсем недавно. Собственно говоря, на тральщике вместе с Астаховым должен был остаться и я. И ведь уходил отсюда, думая, что иду навстречу опасности.

Я курил одну папиросу за другой, машинально доставая их из пачки. Из той пачки, которую три часа назад положил мне в карман майор Астахов.

ЭПИЛОГ

На следующий день немецкие разведывательные самолеты настойчиво пытались прорваться к заливу. Фашисты хотели узнать, каковы же результаты нападения диверсантов. Взорваны ли крейсера и линейный корабль. Наши истребители сбили разведчиков.

Пять «биберов» послали фашисты атаковать базу флота. Из них два подорвались на минном поле, один был таранен большим охотником и один расстрелян ныряющими снарядами. До входа в залив сумел добраться только лейтенант Мерц.

Вероятно, немцам удалось каким-то путем узнать о плачевном исходе операции, на которую они возлагали большие надежды. Фашисты не решились предпринять новое нападение. Флотилия смертников вскоре покинула Северную Норвегию и возвратилась в Германию.

Через некоторое время в штабе флота состоялся разбор боевых действий. После разбора мы остались вдвоем с адмиралом. Разговор шёл о моем предстоящем отъезде в Москву. И уже под конец беседы адмирал, пригладив вихор, сказал негромко:

— Жаль Астахова. Людей жаль. Но по совести говоря, я думал, что диверсанты принесут нам больше вреда. Вы же знаете, сколько неприятностей причинили они англичанам. А тут сорвалось у них. — И, поднявшись с кресла, адмирал добавил резко: — Какие они к черту «морские дьяволы»! Слишком уж громко. «Мокрые курицы» — это вернее будет.

Из штаба я отправился на квартиру Астахова. У него не было родных. В доме собрались его товарищи по службе. Мы сели за стол вчетвером. Рядом со мной стоял пятый стул, на котором обычно сидел Астахов. Мы выпили за майора, за светлую память о нём.

Вместе со мной уезжала с Севера Марья Никитична Кораблева. Ей тяжело было оставаться одной в поселке, в пустом доме, где всё напоминало о старом Захарии. Она ехала на Урал к сыну, и я вызвался проводить её до Москвы.

В вагоне было холодно, сквозь щели дул ветер. Я помог Марье Никитичне устроиться на полке, накрыл её пальто, а сверху ещё шерстяным платком. Потом вышел в тамбур. Сыпал колючий снег. Ветер крутил поземку. С одной стороны вагона теснились крутые скалы, с другой — тянулась извилистая долина реки Колы, и поезд бежал, следуя её изгибам.

В тамбуре стояли двое солдат-фронтовиков с зелеными погонами. Через плечо у обоих перекинуты автоматы. Вероятно, солдаты готовились выйти где-то на ближайшей станции.

Война продолжалась. Я ехал в Москву. Впереди была встреча с женой, с дочкой. А мысли уже забегали дальше: куда, в какие края бросит теперь меня судьба, или, выражаясь точнее, приказ начальства? Я думал, что мне придется ещё встретиться с немецкими смертниками. Думал — и не ошибся. Но об этом я расскажу в другой раз.

Notes

1

Соединение «К» (Kleinkampfverband) — «соединение малого боя», диверсионно-штурмовое соединение германских военно-морских сил.

2

Адмирал Гельмут Гейе — командир соединения «К».

3

Бибер — бобр (нем.).

Content

Владимир Дмитриевич Успенский
ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА
Повесть

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО (Вместо предисловия)

СТАРЫЙ РЫБАК

МАЙОР АСТАХОВ

ЗАДАЧА С ТРЕМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

В ЧУЖОМ КРАЮ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

«МОРСКИЕ ДЬЯВОЛЫ»

НАША ОШИБКА

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

РАСПЛАТА

БОЙ С НЕВИДИМКАМИ

ТРЕТИЙ ВЗРЫВ

ЭПИЛОГ

Notes