Михайлов Сергей

КРЫСЫ НА ПЕСКЕ

Сергей Михайлов

КРЫСЫ НА ПЕСКЕ (сборник рассказов)

(фантастическая быль)

Иван Нехилый, студент-третьекурсник одного из московских ВУЗов, в то сырое октябрьское утро проснулся поздно. В колледж идти не хотелось: лекции он не посещал принципиально, считая это занятие пустой тратой времени, а к лабам относился как к занятию для остолопов. К тому же вчера он превысил ПДД (или предельно допустимую дозу) и теперь у него раскалывалась башка. На флэту одного из друзей они отмечали День независимости какой-то микроскопической республики, внезапно возникшей где-то в безбрежных просторах Мирового океана на одном из скалистых островов. Нельзя сказать, что Иван был хроником, но выпить любил, и если уж пил, то до "ручки", причём ПДД превышалась им в несколько раз, а иногда вообще пренебрегалась как бесконечно малая величина. Вчера был именно тот случай. Поэтому сейчас ему неудержимо хотелось рассолу.

Прошлёпав босыми ногами на кухню, он выудил из холодильника трёхлитровую банку с мутной жидкостью, в которой плавали редкие тупомордые огурцы, смахнул пальцем плесень и жадно припал к широкому горлышку. Сделав несколько мощных глотков, он поставил банку на стол, выпучил глаза, крякнул от удовольствия и передёрнулся. Отыскав судорожным взглядом стрелки на настенных часах, он убедился, что пивнушка функционирует вот уже полчаса. А свежего пивка ему сейчас явно не хватало. Натянув на тощие ноги видавшие виды джинсы и прикрыв хилые (вопреки фамилии) плечи адидасовской курткой, он сунул руку в карман и вынул оттуда горсть медяков. Сорок шесть копеек. На две кружки не тянуло. Не хватало двух копеек. Иван сморщился и шумно проглотил слюну. А если он не найдёт этой несчастной двушки? "Стрелять" он не умел, чаще "стреляли" у него, а других источников дохода у него не было. Прощай тогда вторая кружка!.. Тут он вспомнил, что под ножкой гардероба должен лежать пятак, который сунул туда ещё в незапамятные времена его отец для компенсации неровностей пола. Пятак, действительно, был там. Подперев плечом заскрипевший шкаф, Иван ногтями отодрал вросшую в линолеум монету и победно препроводил её в карман. Теперь он спасён!..

В "стекляшке" гужевались знакомые лбы. Традиционный духан, насыщенный табачным перегаром, парами разбавленного пива и вонью копчёной ставриды, крепко стоял в воздухе. Народу было немного. Иван взял две кружки и встал за длинную стойку напротив грязного бородатого деда в двух пиджаках и немыслимого цвета пальто покроя пятидесятых годов. Дед слюнявил посыпанный солью край своей кружки и с каждым новым глотком блаженно закатывал слезящиеся глаза. Иван поднёс к горячим губам янтарный сосуд и жадно припал к нему. Целительная жидкость, словно затягиваемая глубоким вакуумом, в один миг перекочевала из кружки в пылающий огнём желудок студента. Первую кружку он всегда пил залпом, зато все последующие любил смаковать, растягивая удовольствие не на один час.

За соседней стойкой какой-то прыщавый юнец лет восемнадцати восторженно толкал туфту своему корешу:

-- Подписал я клёвую тёлку в трубе и завалился с ней к фрэнду на флэт. Там стрёмный фак-сэйшн с найтом наклёвывался, и мы нарисовались как раз вовремя. Ханки было хоть залейся! Всё было по фирме. А тут два стритовых чувака с порнухой подвалили. Кайф! Тащились всей командой. Такие тёлки!.. Люкс! Бизон -- ты его не знаешь -- колёса откуда-то приволок. Вещь! Торчали, как шпалы. Ух!..

На дальнейшее, по-видимому, его словарного запаса не хватило. Тем не менее кореш слушал, разинув рот, и не скрывал зависти и восхищения.

-- Сгоношимся? -- ударил Ивана по плечу какой-то шкет.

-- Я на нулях, - безнадёжно ответил тот.

-- На сушняк? -- не отставал шкет.

-- Голый Вася, хлопнул себя по карману Иван и развёл руками.

Шкет зло сплюнул и отвалил. "А сушняк бы не помешал, -- мечтательно подумал Иван. -- Взять бы пузырь и в лес, на природу". Но карман был хронически пуст. Если иногда и залетал туда редкий рублевич, то более получаса там не залёживался. А если вдруг синий файфушник хрустел в его пальцах, то Иван просто млел от счастья.

"Стекляшка" была, пожалуй, единственным в округе питейным заведением подобного рода, где посетителей обслуживали по старинке. Этим-то "стекляшка" и привлекала Ивана. Он не любил автопоилок: когда недолив осуществлял автомат, он чувствовал себя беспомощным.

--- Здорово, Филипп! -- шваркнул его по спине знакомый друган из местных

-- А, Пима...

-- После вчерашнего как, а? Тяжко? Чайник бо-бо?

-- Угу, -- скривился Иван. -- Но сейчас ничего -- отпустило.

-- Может, вмажем?

-- Бабок нет.

-- Что, совсем?

-- Угу. Вот всё, что осталось, -- Иван вынул из кармана мокрую от пива трёхкопеечную монету.

-- Давай! -- категорически заявил Пима и сгрёб монету к себе в ладонь. -- Ну, бывай...

В дальнем углу его ждала команда из трёх человек, с надеждой взирая горящими глазами на приближающегося кореша. Но тот в ответ только развёл руками.

После второй кружки Ивана потянуло в сортир. Сортир располагался здесь же, в "стекляшке", в противоположном от входа углу.

Резкий запах хлорки ударил ему в нос. У Ивана аж дух перехватило и заслезились глаза. Местные токсикоманы и заезжие бичи часами тащились здесь, с утра толпясь уже перед закрытой дверью. На полу была большая густая лужа непонятного происхождения. Чтобы обогнуть её, Ивану пришлось пройти мимо умывальника, которым здесь не пользовались, видимо, с самого основания "стекляшки" в виду отсутствия сантехнического оборудования. Проходя мимо раковины, ему пришлось принять совершено невообразимую позу, чтобы не замочить ноги.

И в тот же миг...

...сухой горячий ветер хлестнул его по лицу и заставил зажмуриться. Запах хлорки исчез. Иван открыл глаза. Жёлтое небо, жёлтая земля, жёлтые горы... И серое море, слабо бьющее волнами в грязно-жёлтый песок. Ни травы, ни куста, ни чахлого деревца -- совершенно голая пустыня из камня и песка. Знойный воздух обжигал лицо, сухая колючая пыль забивалась в глаза и нос. По небу, медленно покачивая крыльями, пронеслась огромная, отдающая металлическим блеском, птица-самолёт. Шум двигателя доносился до земли, и Иван, оцепеневший от невиданного зрелища, отчётливо слышал его. Где-то за горами громыхнуло несколько взрывов, и небо в том месте озарилось багровым заревом. Взрывная волна достигла берега серого моря, взметнув ввысь тучи жёлтой пыли и сухого песка. Иван закрыл лицо руками. У самого уха пронёсся обрывок какой-то незнакомой песни и тут же смолк. Мимо, словно горох по стеклу, прошлёпало множество мелких ног. Кто-то дёрнул за штанину. Взмахнув руками, Иван инстинктивно шагнул назад, чтобы не потерять равновесия, и в тот же миг...

...резкий запах хлорки снова шарахнул его по мозгам. Липкие стены сортира с образцами местного фольклора выросли словно из-под земли. Дверь чуть приоткрылась, и чей-то сизый нос мастерски высморкался прямо на штанину незадачливого студента.

-- Ну ты... -- вякнул было возмущённый Иван, но нос вовремя слинял.

Иван тряхнул головой. Нет, всё на месте. И сортир, и лужа, и сопля на штанине... "Глюки, -- решил он. -- После вчерашнего. Всё, надо завязывать..."

Уже при выходе из пивняка к подошве его ботинка прилепился кем-то оброненный старый замызганный трояк, а метрах в ста от дома так же благополучно отлепился и остался лежать -- ничейный! -- на дороге. Иван его так и не заметил. Несчастный...

Дома он врубил "Блэк Саббат" и завалился на диван. Но дрим не шёл. Не трогал его и его любимец Оззи -- пожиратель летучих мышей. Не давали покоя виденные в сортире глюки. Неужели допился? Того и гляди, в психушку загребут. Тогда хоть вешайся!

Он снова и снова возвращался к событиям в "стекляшке". Если это глюки, то он, действительно, допился: слишком уж отчётливыми и явственными были видения. А если нет... Тогда что же это?.. А ну их в баню! Забыть -- и не думать!..

В час позвонил Бублик.

-- Хэлло, Ванюха!

-- Прифет!

-- Какой расклад?

-- Да какой там расклад... Карманная лихорадка у меня. Хроническая. Слыхал такую болезнь?

-- Знакомо. В общем, я тоже на бобах. А выжрать жуть как охота. Слышь, может, митинганёмся у стадиона? Придумаем что-нибудь? Голь на выдумки, как говорится... ну, сам знаешь.

-- Ладно, -- нехотя ответил Иван. -- Только чего ловить-то? Погода нелётная, бабок нет. Шататься по стриту в поисках приключений на свою задницу? На трезвую голову как-то не светит.

-- Не ной. Разберёмся. По ходу дела. В общем, жду.

И Бублик бросил трубку. Иван вздохнул и стал собираться. Облачился в телогрейку, старые солдатские брюки и видавшие виды резиновые сапоги. Сунул в карман авоську и окунулся в холодный сырой воздух промозглого осеннего дня.

Бублик уже ждал его. Длинный хайр мокрыми сосульками свисал с его сутулых плеч.

-- Ты чего это так вырядился?

-- спросил он, окинув друга критическим взглядом.

-- Так, на всякий случай, -- пожал плечами Иван. -- Если упаду где -- не жалко будет. Сам знаешь, новьё неохота пачкать.

-- А-а... Мудрая мысль.

Друзья закурили.

-- Знаешь чего, -- вдруг засуетился Бублик, тряхнув хайрами, -- а не завалиться ли нам в общагу к ментам? Здесь недалеко, на Донском. У меня там друган есть, Женька, ну помнишь, я тебе рассказывал. У них получка сегодня, наверняка гудёж в полном разгаре.

-- К ментам? -- с опаской спросил Иван.

-- Не бойсь, они своих не трогают. А что? Такие же люди, а пьют ещё похлеще нашего. Может, там что обломится. Они хоть и сшибают рубли с алкашей, но и щедрыми могут быть. Махнём, а?

Иван пожал плечами.

-- Махнём, -- сдался он наконец.

-- Только за ксивой сгонять надо, у них вход в общагу по документам.

-- Сказал бы сразу, -- с досадой буркнул Иван.

Бублик не ошибся: общага гудела, словно улей. Мент с красной повязкой на рукаве беспрепятственно пропустил их.

-- К кому? -- только и спросил он.

-- К Петрову, -- ответил Бублик.

В Женькиной комнате помимо самого хозяина сидел Кучер. Оба были в одних трусах, обоих колотило.

-- Во, и эти здесь! -- усмехнулся Кучер посиневшими губами.

Женька был крепким бугаём с пышными усами, Кучер же отличался никогда не сходившей с лица саркастической ухмылкой и добрыми глазами.

-- Заваливайте, мужики, -- пригласил Женька. -- Счас что-нибудь сообразим. Бабки-то есть?

Бублик развёл руками.

-- Жень, как будут -- отдадим.

-- Ладно уж, -- махнул рукой хозяин. -- А это кто? -- спросил он, кивая на Ивана.

-- Друг мой, вместе школу кончали, -- отрекомендовал Ивана Бублик.

Женька оценивающе пробежался взглядом по долговязой фигуре Ивана и махнул головой.

-- В магазин сгоняешь? -- спросил он его.

-- Одному как-то не в кайф...

-- Я с ним схожу, -- сказал Бублик.

-- Ладно, -- подытожил Женька.

-- Сколько брать будем? -- обратился он ко всей компании. -- Одну? Две?

-- Четыре, -- предложил Иван.

-- По пузырю на рыло. Всё равно потом бежать придётся, лучше уж сразу.

Женька кивнул в знак одобрения и достал из-под подушки мятый червонец.

-- На, -- сказал он, протягивая его Ивану. -- Чирика хватит?

-- Должно хватить.

-- Ну, с Богом...

Четырёх пузырей не хватило. Не хватило и восьми. Кажется, не хватило и двенадцати. Пили "семь в кубе".

К вечеру Женька прифрантился и слинял, сказал -- к подруге. Иван, Кучер и Бублик остались в номере втроём. Потом подвалил какой-то кайф в тельняшке и стал борзеть: я, мол, старший лейтенант МУРа, если, мол, никто не расколется -- всех, сволочи, урою. Но рыть никого не стал, а затянул, приплясывая, "Чао, бамбина, сори!" Потом пели хором, а того, кто не пел или халтурил, старлей грозился поутру в ментовку сдать. В три часа ночи два переодетых мента торжественно ввели в номер некоего солидного господина при галстуке, который молча окинул присутствующих хозяйским взором, со знанием дела опорожнил предложенный Иваном стакан, начальственно потрепал по щеке вытянувшегося во фрунт старлея и не спеша покинул помещение. Вслед за ним слинял и старлей.

Утром, как всегда, было пиво, и всё понеслось по новой...

Через три дня, в субботу, Ивана снова занесло в "стекляшку". Снова трещала башка, снова колотило организм. И снова лихорадило карман. Народу в пивняке по случаю выходного было больше обычного, но основной костяк составляли всё те же знакомые лбы.

Иван допивал вторую кружку; на третью, как всегда, денег не было. Перед уходом он традиционно намеревался посетить сортир; сие заведение вызывало у него чувство тревоги и смутного беспокойства. А что, если глюки повторятся? За последние три дня глюков больше не было, хотя всё это время Иван пил по-чёрному, но сейчас... Кто знает, что это было и повторится ли опять?

Сортир встретил его всё той же ядовитой вонью хлорки пополам с мочой. Лужа на кафельном полу была шире и гуще, чем в прошлый раз, и являлась главным источником кайфа для местных и заезжих токсикоманов. Вот и сейчас два бича тащились возле неё, не обращая внимания на вошедшего Ивана. А Иван тем временем, брезгливо зажав нос, подошёл к умывальнику, и в тот же миг...

...горячий ветер ударил ему в лицо. Жёлтый песок, словно мелкая дробь, забарабанил по его телогрейке и сапогам. Эхо далёкого взрыва смолкло, потянуло едким дымом. Где-то наверху, за плотным месивом туч, вспыхнул и тотчас погас ослепительный свет, на секунду осветив весь небосвод грязно-багровым цветом. Пробив толщу облаков, в серое море со свистом вонзился цилиндрический снаряд и ушёл вглубь морской пучины. Сизая волна с налётом нефти высоко поднялась на месте падения цилиндра и, вздыбив мёртвое море, с рёвом обрушилась на пустынный берег. Мелкие маслянистые брызги упали на лицо Ивана. Запахло аммиаком. Из-за жёлтой горной гряды показались две самолётоптицы и, ревя двигателями, понеслись к морю. Но не долетая метров трёхсот до береговой линии, стальные птицы внезапно развернулись навстречу друг другу и, медленно качая крыльями, со страшным треском столкнулись. Куски металлической обшивки посыпались на песок. Похоже было, что наверху разыгрывается трагедия, вернее, драка между гигантами. Вот они снова, оглашая воздух яростным металлическим рёвом реактивных двигателей, ринулись в лобовую атаку. Жуткий скрежет заставил Ивана заткнуть уши. В песок низверглась огненная струя то ли раскалённого масла, то ли горящего бензина. Один из двигателей зачихал, пламя из сопла стало вырываться с перебоями. И снова удар. На этот раз обе самолётоптицы сцепились крыльями. Металл не выдержал, и крылья, словно срезанные ножом, полетели вниз. Содрогая атмосферу предсмертным воем, оба гиганта впились друг в друга, грызя и поедая каждый своего врага, а земля тем временем медленно надвигалась на них. И вот предсмертные судороги сменились огненным смерчем, взметнувшим ввысь тонны песка и опалившим нижнюю кромку свинцовых туч своим жарким языком. Через минуту всё стихло, и лишь почерневшие стальные обломки одиноко торчали посредине бушующего моря огня.

Откуда-то из-за холма показалось несметное количество отдающих стальным блеском мелких крысоподобных существ. Мерно урча, они бросились к месту гибели гигантов и принялись поедать их останки. Несколько птиц-стервятников, издавая металлическое карканье, кружились над побоищем. Стальные крысы одна за другой исчезали в пламени, но на их месте появлялись всё новые и новые полчища жадных зверьков. Вскоре вся местность вокруг места падения самолётоптиц кишела блестящими гладкими спинами. Они стекались в огонь, словно в жерло вулкана. Но вот пламя сбавило свою мощь и вскоре совсем погасло. Сотни и тысячи крыс барахтались в густой маслянисто-бензиновой жиже, лакая её и лязгая зубами от удовольствия. Металлические обломки самолётоптиц таяли буквально на глазах, исчезая в прожорливых чревах ненасытных животных.

Скоро всё было кончено. Досыта наевшиеся крысы валялись тут же, на пропитанном жижей песке, а новые отряды голодных зверей всё подходили и подходили к месту недавней трагедии, влекомые запахом стали и надеждой на поживу. Не найдя ничего, чем бы можно было набить своё брюхо, они стали поедать липкий чёрный песок, а те, кому не досталось и этого удовольствия, принялись за гранитные глыбы и обломки бетонных плит с торчащей арматурой. Отвратительный хруст и жуткий скрежет нависли над жёлтой пустыней. Иван взирал на это зрелище круглыми от шока глазами и боялся вздохнуть.

Вдали, у самых гор, показалась группа человеческих фигур. Она двигалась вдоль каменной гряды, опрыскивая местность вокруг себя чем-то белым и густым. Кто-то помахал Ивану рукой, но Иван не ответил. Резкий запах аммиака разъедал глаза и слизистую горла, чёрный дым стлался над песком и проникал во все поры тела; в довершение ко всему десятка два крыс отделилось от основной массы своих собратьев и приближалось к Ивану с явно агрессивными намерениями. На сегодня достаточно, -- решил Иван и шагнул вперёд. И в тот же миг...

-- А ты откуда здесь взялся? -- Голос Пимы звучал удивлённо и в то же время угрожающе.

Пима с дружками чистил карманы какого-то сопляка. Сопляк хныкал и просил оставить хотя бы на пиво. Иван молча прошёл мимо них и толкнул дверь сортира. Сзади он услышал возню и чьё-то отчаянное сопение. Иван оглянулся. По кафельному полу металась крупная блестящая крыса с гладкой стальной спиной и хвостом, походившим на огрызок провода. Вот она ткнулась острой мордой в открытую дверь и скрылась в зале. И тут же оттуда послышалась отборная брань и чьи-то вопли.

-- Чьё животное? -- вопросил кто-то.

-- Развели здесь тварей! -- возмутился женский голос.

-- В СЭС надо сообщить!

-- Ха! В СЭС! Да здесь для СЭС и без крыс работёнки хватит. Стоим по колено в дерьме, жрём, словно свиньи в хлеву.

Иван вышел в зал. Крыса впилась острыми зубами в металлическую опору ближайшей стойки и со скрежетом грызла её. Народ, сначала приняв её за обычную серую крысу, теперь ошалело пялился на необычное животное. Во мгновение ока перекусив железную трубу, зверёк принялся с остервенением поедать её. Люди замолчали, завороженные необычным зрелищем. Сжевав до основания трубу, крыса окинула маленькими злыми глазками окружающих её людей и с жадностью вцепилась в соседнюю опору. Как только она перегрызла её, стойка накренилась, и несколько пивных кружек со звоном посыпались на усеянный бычками пол. Стальная крыса отскочила было в сторону, но тут же набросилась на стеклянные осколки, глотая их не жуя.

-- Ух, ты!.. -- прошептал восхищённо кто-то во всеобщей тишине.

-- Лови её! -- прозвучал чей-то одинокий призыв.

Но никто не тронулся с места. Одна только тётя Шура, уборщица, отважно ринулась на странное животное со шваброй в руках и ткнула ею в железную морду зверька. Крыса огрызнулась, вцепилась было стальной челюстью в мокрую тряпку, но тут же выпустила её и бросилась вон из зала прямо сквозь огромное окно, оставив за собой в стекле аккуратное круглое отверстие с оплавленными краями.

-- Ну и дела! -- удивлённо воскликнул кто-то, трогая пальцем гладкие, ещё тёплые, края отверстия.

Никто не заметил, как из сортира выскочили ещё две крысы и принялись поедать покосившуюся стойку. Потом и они исчезли сквозь окно.

"Нет, это не глюки, -- твёрдо решил Иван. -- Это явь".

Иван больше не сомневался, что через сортир он попал в параллельный мир, на чужую планету, где случайно стал свидетелем жуткой сцены, являющейся частью неземной жизни. По оценкам Ивана, жизнь эта была ужасна и походила скорее на конвульсии гибнущей цивилизации. Но почему именно через сортир? Впрочем, почему бы, собственно, и нет?..

В понедельник Иван решил посетить свой родной колледж. У входа в институт он увидел знакомых мужиков.

-- В кои-то века! -- воскликнул Паниковский, комсорг их группы, идя навстречу Ивану с широкой улыбкой. -- Надолго к нам?

-- По обстоятельствам, -- рассеянно ответил тот и тряхнул руку комсоргу.

-- Что такой смурной?

-- Осточертело всё...

К ним подвалил Олег Зотов, их староста и одновременно мастер спорта по академической гребле.

-- А, гулящий! -- укоризненно покачал головой Зотов. -- Говорят, тебя целую неделю не было. Опять за старое?

-- А сам-то где был? -- огрызнулся Иван.

-- Я-то? -- Зотов пожал могучими плечами. -- Я-то, положим, на сборах. Причина, думается мне, уважительная.

-- Ещё бы! Как никак, мастер спорта! А я вот без уважительной, в наглую. Я, видишь ли, не сподобился в большой спорт угодить, всё больше по малому. Только результат, по-моему, один: ни ты, ни я ни черта в науках не волокём. Так ведь? Так! А знаешь, какая между нами разница? Ты красный диплом получишь, а мне дай Бог до синего дотянуть. Так-то! И нечего мне мораль читать, сам как-нибудь разберусь. Цепляются тут все...

Иван зло сплюнул под ноги и пошёл прочь. Охота идти на занятия пропала. Но его тут же догнал местный фарцовщик, Мо.

-- Слышь, Вано, -- шепнул Мо, подбегая. -- Трузера есть.

-- Какие?

-- Левис.

-- Родные?

-- Ну так!..

-- Пилятся?

-- Обижаешь!..

-- Покажь.

Мо, с опаской озираясь по сторонам, вынул из-за пазухи полиэтиленовый пакет с джинсами и протянул Ивану. Тот достал из кармана спичку, послюнявил свободный от серы торец, прислонил его к джинсовой штанине и повертел спичку вокруг оси, как бы вкручивая её в материал. Потом внимательно осмотрел спичку: торец окрасился в характерный голубой цвет.

-- Ну? Убедился? -- спросил Мо.

Иван кивнул.

-- Что, берёшь?

-- Сайз?

Мо окинул оценивающим взглядом худую фигуру Ивана.

-- На твой бэк. Как влитые сядут

-- И сколько же?

-- Пятнадцать.

Иван присвистнул и почесал в затылке.

-- Многовато будет.

-- Сам за столько взял, -- горячо зашептал Мо. -- Без навара сдаю. Бабки срочно понадобились, а то бы я ни за что не кинул такой трузер за какой-то вшивый пятнарик. Ну? Берёшь?

-- Может и взял бы, коли б бабки были.

-- А что ж ты мне лапшу на уши вешаешь! -- зло прохрипел Мо и выхватил трузера из рук Ивана.

-- Нищета!..

В колледж Иван так и не попал. Взяв по пути пузырь "Чашмы", он попилил домой. У подъезда, словно бродячий пёс, рыскал Бублик.

-- Ну наконец-то! -- обрадовался он Ивану. -- А я тут уже целый час трусь. Есть чего выпить?

Иван показал горлышко бутылки.

-- Живём, -- воспрянул духом Бублик. -- Куда рванём?

Иван огляделся.

-- Давай в парадняк завалимся, -- предложил он. -- И тепло, и местность просматривается. А то, не дай Бог, менты на хвост сядут.

Пили из горла. На закус выкурили по сигарете.

-- А у меня циклодол есть, -- вдруг вспомнил Бублик. -- Хочешь?

-- Ну да? -- глаза Ивана засветились.

-- Давай!

Бублик отсыпал из стеклянной трубочки в ладонь Ивану несколько мелких таблеток, а остальное спрятал в карман. Иван залпом проглотил колёса и с удовольствием запил их остатками портвейна.

Бублик поморщился, глядя на друга.

-- Попробовал я вчера пять штук, как ты мне говорил, -- сказал он, -- но что-то не въехал. Всю ночь не спал, какие-то мужики в комнате толпились, музыка орала, хотя магнитофон вот уже с месяц не работает...

-- Глюки, -- подытожил Иван.

Бублик пожал плечами.

-- Не понравилось мне, в общем. Да и по мозгам, говорят, бьёт. По мне, так уж лучше стакан вмазать.

-- Ну, это на любителя, -- ответил Иван. -- Лично мне нравится. Особенно всухую, без спиртного. Башка ясная, всё соображаешь -- и глюки... Кайф!

-- Да ну, организм травить. На, хочешь -- всё забери, я всё равно не буду.

-- Давай!..

Всю ночь Иван тащился от колёс, но былого кайфа не словил. Бесцветные глюки не шли ни в какое сравнение с той фантастической явью, которую Иван наблюдал на Жёлтой планете. Не дождавшись рассвета, он с досадой запустил оставшиеся таблетки в раскрытую форточку.

Поутру звякнул Бублик.

-- Слыхал? Крысы, что в "стекляшке" жили, подохли. Все три. Забежали в продмаг, перегрызли бутылки с кефиром и окочурились. Стекло жрут -- ничего, а от кефира коньки отбросили! Представляешь? И не просто сдохли, а превратились в дымящуюся груду ржавого металла. Мне Харитон рассказал, говорит, своими глазами видел; он у них подсобным работает. Какие-то врачи, говорит, понаехали, ещё кто-то... Во, дела!..

-- Слышь, Бублик, -- прохрипел срывающимся от волнения голосом Иван, ещё не оправившийся от колёс, -- я, кажется, знаю, откуда эти крысы. Не кажется, а точно знаю.

-- Ну да!

-- Вот тебе и да. Если хочешь -- расскажу, только не по телефону. Заваливай ко мне -- я один, предки уже слиняли.

-- Ванюха, не могу, -- виновато произнёс Бублик. -- Братан из Питера приехал, в ГУМ просит сводить. Давай вечером?

-- Ладно, -- вздохнул Иван.

-- Пока...

Неодержимая сила влекла его в "стекляшку". Нет, пива не хотелось. Хотелось в тот мир. Что-то тянуло его туда, звало, притягивало -- то ли предчувствие, то ли чья-то сверхволя.

Иван вошёл в пивнушку и тут же, у крайней стойки, столкнулся с Пимой и его командой.

-- Филипп, дай сорок копеек!

-- заклянчил Пима.

Иван отмахнулся и прямиком оправился в сортир.

-- Стой, тебе говорят! -- с угрозой крикнул Пима, но Иван уже скрылся за дверью туалета.

Он с трепетом подошёл к замызганному умывальнику, и в тот же миг...

...правая нога его куда-то провалилась, и Иван, взмахнув руками, упал на что-то мягкое. Он тут же вскочил и открыл глаза.

Иван стоял на дне неглубокой ямы из жёлтого песка, а на её краю трудились десятки прожорливых стальных крыс, с жадностью поедавших песок и камни. Хруст дробящегося гранита и скрежет песка на железных зубах маленьких хищников наводили на Ивана тоску и отвращение. Страха он не чувствовал. Он уже понял, что эти полуживотные-полуроботы питаются неорганикой. Вернее, неорганикой и частью органических соединений нерастительного и неживотного происхождения. То есть, самого его они не съедят, а что касается одежды... Телогрейка, шерстяной свитер, брюки из х/б, португальские ботинки из комиссионки... Хлопок, шерсть, натуральная кожа... Нет, всё не съедобное, всё выросло либо в поле, либо на дереве, либо на животном. Органика в чистом виде, органика, созданная природой. Он вспомнил рассказ Бублика о смерти трёх крыс, отведавших кефиру. Да, именно кефир убил их, именно он стал для них ядом. Иван это понял ещё тогда, когда впервые услышал об этом от Бублика. Органика -- яд для крыс! Но не вся: Иван помнил, с каким удовольствием лакали они бензин. Значит... Значит, можно смело выбираться из ямы.

Крысы не обратили на человека никакого внимания. Но то, что представилось его взору, когда он вскарабкался на сыпучий край ямы, заставило его содрогнуться.

Огромное множество ям избороздило некогда гладкую равнину на берегу серого моря, и в каждой яме копошилось не менее десятка крыс. Сотни, тысячи, миллионы крыс по всей планете поедали её. Ивану показалось, что рельеф жёлтых гор, отчетливо вырисовывавшихся на фоне сизого неба, несколько изменился. Они стали ниже, глаже, невзрачнее. Неужели и горы превратились в объект уничтожения прожорливых животных?! Да, наверное, так оно и было. Их обглодали, словно кости, и бросили, чтобы догрызть потом, когда ничего другого не останется. Какой-то бред!..

Из одной ямы вдруг взметнулся ввысь чёрный нефтяной фонтан, подбросив к низким, тяжёлым небесам несколько стальных тел, и тут же окрасился в ярко-рыжий цвет пламени. Огненно-чёрная струя привлекла внимание ближайших зверьков, которые оставили до поры до времени песок и камни и принялись лакать густую и вязкую нефтяную жижу, не обращая внимания на бушевавшее пламя.

Из моря, метрах в семидесяти от Ивана, выполз огромный таракан величиной с легковой автомобиль и, скрипя ржавыми шарнирами, вперевалку пополз к нефтяному фонтану, то и дело проваливаясь в многочисленные ямы. Но доползти до цели он не успел: множество острозубых крыс впилось в его бронированный панцирь и стало грызть его с ужасающим лязгом и скрежетом. Таракан вяло сопротивлялся, но вскоре затих и замер.

Иван вспомнил, что в прошлый раз видел людей у самой кромки горной гряды. Живы ли они ещё? Может быть, им нужна помощь? И противостоят ли они как-нибудь этому прожорливому нашествию взбесившихся роботов?

Иван решил идти к горам. Он должен найти людей, он должен помочь им. Во что бы то ни стало.

Около двух часов добирался Иван до горной цепи, с отвращением и ужасом глядя на вгрызающихся в планету зверей. Чем ближе к горам он подходил, тем плотнее становилась кишащая стальная масса.

Горы оказались более пологими, чем это казалось издали. Иван решил подняться на одну из них, чтобы с высоты оценить ситуацию и осмотреться. Ещё полтора часа ушло на подъём по голой мёртвой горе, осыпавшейся под ногами инопланетянина жёлтым сухим песком и грязной белесой солью. Крысы сновали под ногами, не причиняя ему вреда. Вот и вершина.

Ужасное зрелище представилось взору Ивана Нехилого. По ту сторону горной гряды раскинулся огромный мёртвый город, кипящий серой стальной массой миллиардов крыс. Словно навозные мухи на трупе крупного животного, -- подумал Иван. Город таял буквально на глазах. Съедалось всё начисто. Где-то в дальнем конце города бушевал пожар. Сизое свинцовое небо тяжело висело над планетой, в любой момент готовое, казалось, рухнуть и погрести под собой её жалкие останки. Где-то за горизонтом один за другим прогремело пять взрывов, обвалилась соседняя с Иваном гора, в недрах планеты что-то заурчало и зашипело.

Совсем рядом, по правому склону, Иван увидел высокий деревянный забор, обрамлявший некое странное сооружение, и группу людей, суетившихся вокруг него. Забор был окружён нешироким рвом с какой-то белой густой жидкостью. Сотни две крыс сидели у рва с наружной его стороны и жадно лязгали зубами. Иван направился туда.

Ров оказался заполнен натуральной простоквашей. Иван определил это по запаху и немало удивился. Впрочем, удивление вскоре сменилось догадкой: простокваша препятствовала проникновению крыс за деревянный забор. Таким образом люди спасали своё имущество от прожорливых хищников.

Легко перепрыгнув через ров с простоквашей, Иван обошёл забор по периметру и обнаружил небольшую калитку. Войдя в неё, он остановился. Человек пятнадцать-двадцать мужчин и женщин, все в синих комбинезонах, возились у высокого стального цилиндра, похожего на некий космический аппарат. У самого забора стоял вместительный вездеход на гусеничном ходу.

Никто не обратил на Ивана никакого внимания, все продолжали работать у аппарата. Похоже, что с помощью этого аппарата они собираются покинуть планету. Что ж, в добрый путь...

Далёкая гора взорвалась вулканом, окутав планету горячим пеплом и удушающим запахом серы.

"Как в аду", -- вдруг подумал Иван.

Люди прекратили работу и расселись в вездеходе. Некоторые из них махали Ивану, приглашая его присоединиться к ним. Иван отрицательно покачал головой. Тогда вездеход зарычал и легко побежал по сухой мёртвой земле, оставив за собой и забор, и ров с простоквашей.

На какой-то короткий миг свинцовая мгла небес разорвалась, и в образовавшийся просвет хлынули багровые лучи умирающего солнца -- чужого солнца. Город внизу засверкал мириадами мечущихся бликов. Великий хаос победоносно шествовал по гибнущей планете. Тучи снова сомкнулись, не оставив в небе ни единой надежды на лучшее.

Вездеход с людьми уверенно шел по крутому склону вниз, с хрустом давя стальные панцири крыс. Вот он скрылся за большим обломком скалы.

Нарастающий шум, подобный скрежету ржавых суставов, стоном наполнил вдруг пришедшую в неистовство атмосферу Жёлтой планеты; из-за далёкого горизонта выросла обитая бронированными стальными листами фантастическая голова громадного чудовища с мощными прожекторами вместо глаз. Смрадное дыхание пронеслось по голой планете, вздымая ввысь тучи песка и пыли. Глаза-прожектора выхватили из сумрака серого дня маленький вездеход с людьми, и в тот же момент длинный стальной язык чудовища с воем реактивного снаряда разрезал, подобно молнии, видимое пространство и слизнул беззащитный вездеход со всем его экипажем. Шумно проглотив добычу, чудовище скрылось за линией горизонта.

Иван оцепенел. Всё произошло столь молниеносно и неожиданно, что он не успел даже как следует испугаться. Страх пришёл позже, а сейчас... Сейчас им овладела жажда деятельности. Он бросился к тому месту, где только что был виден вездеход, но нашёл там лишь следы мощной машины, обрывающиеся внезапно и безнадёжно. Он хотел было уже повернуть назад, но услышал чей-то слабый стон. Иван оглянулся. В тени скалы, у самого её основания, лежала бездыханная фигура молодой девушки в синем комбинезоне. Лицо её было безмятежно и светилось неземной красотой; сознание покинуло её. Иван осторожно взял девушку на руки и удивился лёгкости её тела. Идти с ней по каменистому склону было нетрудно, и Иван направился назад, к морю.

Шёл он около трёх часов, иногда останавливаясь на отдых, и за всё это время девушка так ни разу и не открыла глаз. Была ли она без сознания, или просто спала -- Иван не знал. Сейчас для него важно было только одно -- спасти её, выбраться из этого ада.

Иван не без труда нашёл то место, откуда он начал свой путь. Рельеф местности заметно изменился под разрушительным воздействием всепожирающих крыс. В самый последний момент, когда Иван собирался покинуть Жёлтую планету, он был внезапно атакован большой, похожей на обгоревший бомбардировщик, самолётоптицей. Кинувшись на дно ямы и прикрыв собой тело девушки, он успел увернуться от лап-шасси железного хищника. Не сумев справиться с инерцией, цивилизованный аналог птеродактиля со всего маху воткнулся в спокойную маслянистую гладь серого моря и бесшумно ушёл в глубину. Ни взрыва, ни всплеска -- ничего...

От падения девушка пришла в себя. Она открыла свои удивительные глаза и без страха посмотрела на Ивана. Он встал и помог подняться девушке.

-- Пойдём, -- сказал он и протянул ей руку. Она доверчиво протянула ему свою, и он повёл её, расшвыривая ногами прожорливых крыс, в свой мир. Бок о бок, они поднялись на край ямы, и в тот же миг...

...кафельные стены туалета сомкнулись вокруг них. Но девушка не удивилась, она, похоже, всё

понимала и всё знала наперёд. Иван торопливо вывел её в зал и, расталкивая пропахших пивом и рыбой мужиков, направился к выходу.

-- Стой! -- крикнул Пима и вырос на их пути. -- Ты куда это задевался?

-- Уйди, -- процедил сквозь зубы Иван и отстранил Пиму рукой.

Только сейчас Пима просёк, что за руку Филиппа держится обалденная тёлка и спокойно пялится на него, Пиму. Пима присвистнул и отвалил к своим дружкам.

-- Во, секи, какую клёвую гирлу Филипп в сортире подписал! -- с завистью произнёс он, толкая в бок Голубого, своего кореша.

-- Где? -- завертел тот небритой ряхой.

-- Да вон, к выходу киляют.

-- Ух, ты!..

Иван и девушка вышли на улицу, под мелкий, словно пыль, холодный дождь. Девушка вырвала руку, подбежала к большой старой липе и нежно обняла мокрый ствол. Потом оглянулась и неожиданно улыбнулась. Какая это была улыбка!.. Иван даже зажмурился от ослепительного блеска её неземных очей. Когда он открыл глаза, её не было. Словно что-то оборвалось в его груди и навсегда разбилось вдребезги. Девушка исчезла. Исчезла, как будто её не было вовсе. Исчезла, словно призрак.

-- Филипп! -- услышал он сзади ехидный, опротивевший до одури голос Пимы. -- Познакомил бы с тёлкой, а? Куда ты её дел?

-- Да пошёл ты... -- прошипел Иван, не глядя на этого придурка, и скривился в брезгливой гримасе.

-- Что-о? -- челюсть Пимы отвисла от столь неслыханной наглости. -- Борзеть?

Исчезла! Как он мог её потерять? Ведь он только зажмурился... Словно последняя надежда, она растаяла в свете меркнущего осеннего дня. Да была ли она вообще? Не могла не быть, это он знал наверняка. Искать! Искать, пока не поздно!.. Она где-то здесь, где-то рядом...

Кто-то грубо схватил его под руки и поволок за пивнушку. Дружки Пимы не дремали: видно, были на подхвате. Сам Пима шёл сзади и сокрушался по поводу невоспитанности Филиппа и отсутствия у него понятия об элементарной вежливости.

-- Ай, нехорошо! -- качал головой Пима, с замиранием сердца предвкушая грядущую расправу. -- Грубо, Филипп, и некрасиво. Что-то рано ты борзеть начал. Ну ничего, Голубой тебя поучит вежливости, он в этих делах профессор. Правда, Голубой?

Ряха Голубого сморщилась в довольной ухмылке.

За пивнушкой, среди пустых ящиков и селёдочных хвостов, Ивана прижали к стене и окружили полукольцом.

-- Ну что, Филипп? -- спросил напоследок Пима, сжимая пальцы правой руки в кулак и тут же разжимая их.

Иван молчал.

Голубой ударил первым. Ударил без злости, без вдохновения, так, скорее по привычке, но ударил тяжело. Потом били другие. Но Пима не бил, он кривлялся, ужом вился у ног своих дружков и затравленно озирался по сторонам. Он нёс какую-то чушь и гадко лыбился.

Туман окутал сознание Ивана, он потерял счёт ударам. До его слуха смутно донёсся приглушённый шёпот Пимы; он увидел его перекошенный рот, испуганные глаза Бублика и кого-то ещё. Его больше не били, били теперь других, кажется, Голубого с дружками. Потом он отключился.

Очнулся Иван тут же, за пивнушкой, сидя на пустом ящике из-под сыра. Рядом курили Назар, Кучер и Турецкий и весело гоготали. Бублик сидел на корточках и участливо заглядывал Ивану в глаза.

-- Ну что, Ванюха? -- спросил он.

-- Нормально, -- мотнул головой Иван.

-- Жив, Студент? -- добродушно спросил Назар.

-- Да жив...

-- То-то. Крикни, если что, мы подойдём.

И они, не обращая больше внимания на Ивана, скрылись за углом "стекляшки". Бублик и Иван остались вдвоём.

-- За что они тебя?

Иван пожал плечами.

-- А ни за что. Ты же знаешь Пиму. Сволочь!.. -- Иван сплюнул чем-то розовым; только теперь он заметил, что двух верхних резцов у него не хватает.

С этого дня тоска надолго поселилась в его сердце. Что-то прорвалось у него в душе и затопило всего его целиком горячим чувством стыда и горечи. Словно пелена спала с его глаз...

Прошло пять лет.

Иван Нехилый, он же Вано, он же Ванюха, он же Филипп, он же Студент, за это время остепенился, закончил институт, женился, обзавёлся солидным брюшком и тремя дочерьми, и теперь работал простым советским инженером в одном из закрытых столичных "ящиков".

И снова в мире стояла осень.

Иван, как обычно, ехал с работы домой и с грустью вспоминал былые свои пьяные годы, когда жизнь катилась столь бесшабашно и легко, и ни грязь её, ни мерзость не прилипали к душе горе-студента. Нет, не жалел он о той жизни, не желал бы её возврата, совсем наоборот, рад был, что её больше нет и никогда не будет. И всё-таки... всё-таки тогда ему было девятнадцать, а это кое-что значит...

Переполненный вагон метро катил его по подземной Москве сквозь толщу бетона и коммуникаций к далёкой станции на одном из концов многоногого осьминога, нелепые рисунки которого во множестве висят в каждом вагоне московского метрополитена.

Кто-то осторожно потянул его за рукав. Иван оглянулся.

-- Это я, -- печально сказала девушка.

Да, это была она. Она сама нашла его, спустя годы, спустя сомнения, ожидания и мечты. Она совсем не изменилась, и лишь одежда её стала более земной, хотя и с еле уловимым неземным оттенком. Обыкновенная девушка, ничего в ней особенного. Красивая только...

Иван вдруг понял, что ему нет до неё совершенно никакого дела. Время, видать, взяло своё, перегорел, перебесился бывший студент. Да и семья, заботы разные, работа, новые интересы вытеснили из головы былую блажь. Жизнь его стала размеренной, наполненной смыслом, и не раз в последнее время он ловил себя на мысли, что, может быть, ничего с ним и не случилось, что всё это плод его юношеской фантазии, а Жёлтая планета, неземная девушка, крысы, поедающие жёлтый песок -- лишь сон, грёзы наяву... С того самого дня, когда столь внезапно исчезла спасённая им девушка, он так ни разу и не посетил Жёлтую планету, более того, он стал обходить стороной саму "стекляшку". Какая-то сила держала его на безопасном расстоянии от злополучного перехода в параллельный мир, не пускала его туда. А потом... потом и интерес к тому миру потускнел, отошёл на второй план и в конце концов совсем пропал. Другие заботы, другие люди...

-- Здравствуй, -- сказал Иван и натянуто улыбнулся.

-- Ты оставил меня тогда, -- ответила она, глядя немигающим взглядом в его глаза. -- Ты поступил плохо, но я не сержусь.

-- Эх, если б ты знала, как я тогда жалел об этом...

-- Пусть. Ты один знаешь обо мне правду. Ты спас меня тогда. И поэтому я прощаю тебя. Но ты должен помочь мне. Сегодня же.

-- Как тебя зовут?

-- Улия.

-- А меня Иван.

-- Я знаю.

-- Откуда?

-- Я знаю. Не в этом дело. Отвези меня на то место. Я искала его, но не смогла найти. Мне нужно вернуться домой. Я должна.

Говорила она отрывисто, монотонно, словно заученный урок. И ни разу не улыбнулась. Печальная, бледная, но до жути красивая...

Иван пожал плечами.

-- Ладно, -- сказал он. -- Я помогу тебе.

-- Спасибо. -- Она крепко сжала его руку, и глаза её блеснули благодарным огнём.

-- Я не был там уже три года, -- сказал Иван. -- Я ведь живу теперь в другом месте, квартиру получил. Женился, -- добавил он и почему-то смутился.

Но её, похоже, не интересовали эти подробности. Да и сам Иван её не интересовал. Она была одержима только одной идеей -- вернуться на родину.

-- Так едем же скорее! -- в нетерпении она дёрнула Ивана за рукав.

-- Едем, -- коротко ответил он.

Поезд остановился, и они вышли. Обратный путь лежал через всю Москву.

-- Ты куда сейчас направлялась?

-- спросил Иван, когда они сели на встречный поезд.

-- Неважно.

-- Как же ты жила все эти годы?

-- Неважно, -- повторила она и криво усмехнулась. -- Нашлись добрые люди. Вернее, человек. Молодой, красивый... Добрая душа...

В словах её слышалась горькая ирония, а в глазах стояла такая печаль, что Иван больше не решился расспрашивать девушку с Жёлтой планеты. Она заговорила сама, но не о себе, а о своей родине.

-- У меня было двести семнадцать братьев и сто семьдесят сестёр. Почти все они погибли. Железная Смерть поглотила наше человечество, и лишь единицы остались на умирающей планете. Но я должна быть там в последний её час.

-- Железная Смерть? -- переспросил Иван.

-- Да, ты же ничего не знаешь. Железная Смерть -- это порождение нашей цивилизации. Более двадцати лет назад, когда мы достигли вершин благоденствия, роботизация и кибернетика оплели все сферы нашей жизни, проникнув в самые потаённые её уголки. Роботы были всюду; они заменили людей на производстве, за прилавками магазинов, в сфере услуг, в медицине -- везде, где совсем ещё недавно работали люди. Более того, киберы проникли в науку, искусство и постепенно вытеснили оттуда людей. Но всё началось не с них, всё началось с безобидных детских игрушек. В то время наша промышленность выпускала некие игрушки-роботы, среди которых оказалась партия игрушек с одним незначительным дефектом. Был ли этот дефект случайным, или специально заложенным роботом-конструктором -- так и осталось невыясненным. Но сейчас это неважно. Важно то, что детские игрушки стали убегать из дома, самовольно покидая своих хозяев. Сначала этому не придали значения, но когда по улицам стали носиться голодные стаи бездомных роботов-игрушек и поедать всё металлическое, люди забеспокоились. Дело в том, что исправные роботы питаются только электроэнергией, им достаточно в течение определённого времени стать на подзарядку -- и они снова жизнеспособны. Эти же питались подобно живым существам. Это-то и вселило в людей ужас. Они перестали быть роботами, они превратились в живые, хотя и небелковые, организмы. Они были напичканы электроникой, но у них появился желудок и пищеварительная система, у них не было сердца, но у них возник мозг, пусть примитивный, способный генерировать лишь животные инстинкты, но всё же это был мозг, управляющий стальным существом непредсказуемо для человека. Это был некий качественный скачок в эволюции как живого, так и неживого мира, о котором даже и не помышляли учёные. Постепенно это бедствие охватило всю планету. Стали бунтовать роботы на заводах и фабриках, ломать оборудование, крушить здания. Но людей не трогали, люди были для них чем-то святым, неприкосновенным. Роботы и киберы уходили из городов в леса и горы, там дичали, превращались в полуживотных-полумеханизмы, эволюционировали дальше, видоизменялись внешне, теряли остатки скудного интеллекта, заложенного в них человеком, -- и в конце концов возвращались обратно в города голодными и жадными до металла животными. В довершение ко всему они обрели способность к размножению. Появились совершенно новые, порой уродливые виды электронных существ. Их численность росла с умопомрачительной быстротой. Пластиковые организмы гибли, жизнеспособными оказались лишь металлические и, в основном, стальные животные. "Умные" роботы, наделённые мощным электронным мозгом и интеллектом, попытались направить эту стихию в нужное им русло, придать ей некий вид порядка и законности, но бурный всплеск металлической жизни поглотил и свёл на "нет" их слабые попытки. Позже все роботы-интеллектуалы были съедены либо деградировали и превратились в безмозглых злобных животных типа крыс или самолётоптиц. Со временем металла становилось всё меньше и меньше, и среди железного животного мира начался голод. Многие погибли, кого-то съели, но самые живучие адаптировались и стали поедать кроме металла камни, бетон, песок -- одним словом, всю неорганику. В первую очередь это относится к крысам. Причём органические соединения для большинства животных стали ядом, превращавшим их в груду металлолома. Но и на этом процесс эволюции не остановился. Крысы, например, стали употреблять в пищу и часть органических соединений небелкового происхождения, то есть всю синтетику, пластмассы и так далее. Но основной их пищей стал песок. И вот теперь... крыс становится всё больше и больше, и скоро вся поверхность планеты покроется их стальными панцирями... Словно огромный шевелящийся муравейник... Это и есть Железная Смерть.

-- А что же люди? -- спросил потрясённый Иван. -- Неужели они не попытались противостоять нашествию Железной Смерти?

-- Пытались, но слишком поздно. Да и что они могли сделать, когда всё находилось в руках их "верных" помощников -- киберов и роботов? Люди давно уже отошли от управления производством, как, впрочем, и от управления вообще. Они оказались бессильны в час испытаний. Поэтому наша планета гибнет.

-- Так зачем же ты стремишься туда? Оставайся здесь. Я постараюсь помочь тебе. Квартира, и всё такое...

-- Нет, -- твёрдо сказала Улия.

-- Я должна быть там. Мои мать и отец, мои братья и сёстры, мои земляки -- все умерли там. Значит, и моё место там, на родине. Иначе я умру здесь.

-- Ты хочешь умереть?

-- Нет. Но я умру. Я знаю.

Иван не ответил. В это время поезд остановился на нужной им станции, и они вышли.

Пивнушку снесли, на её месте строился детский садик. Было часов семь, и работы на стройке уже прекратились. Колючий дождь моросил, как и пять лет назад; мокрый фундамент, частично возведённый в песчаном котловане, грустно блестел в свете неоновых фонарей. Иван почесал затылок.

-- Да-а, -- протянул он в замешательстве.

-- Дела...

-- Что случилось? -- забеспокоилась Улия.

-- Да нет, ничего особенного. Только место это найти будет трудно... Ладно, пойдём.

И Иван, пробравшись сквозь дыру в заборе на территорию стройки, смело зашагал по битому кирпичу и осколкам стекла.

Улия неотступно следовала за ним. Обойдя стройку кругом, Иван в раздумье остановился. Он вспоминал расположение "стекляшки", сопоставляя его в своей памяти с расположением нынешней стройки, но определить то место ему никак не удавалось.

-- Я знаю, где это, -- вдруг сказала Улия.

Она уверенно пошла в самый дальний угол стройплощадки, туда, где котлован был ещё свободен от фундамента и где длинная доска пересекала его, словно мост. Улия смело ступила на зыбкий конец доски и сделала первый шаг.

-- Куда ты? -- закричал Иван, бросаясь вслед девушке.

-- Это там, -- ответила Улия, ткнув пальцем в середину доски. -- Я вспомнила.

Она пошла, балансируя руками, по хлипкой опоре. Иван с замиранием сердца следил за ней. Не доходя двух шагов до середины доски, Улия остановилась и помахала Ивану рукой.

-- Счастья тебе, Иван! -- сказала она и вдруг улыбнулась. -- Прощай!..

Она сделала ещё один шаг, и в тот же миг...

...канула в небытие. Жёлтая планета, её родина, два года назад была съедена железными крысами...

октябрь, 1989 года.

Москва

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА

На следующий день я проснулся поздно и с трудом. Следующим он был, разумеется, по отношению ко вчерашнему, а вчерашний оказался знаменателен тем, что этот тип из восемнадцатой квартиры, набивавшийся ко мне во друзья-товарищи, приволок ни с того, ни с сего полбанки настоящего контрабандного кофе (кажется, из Гондураса), прямо в дверях сунул мне его в руки (в порядке подхалимаша, я думаю), скорчился в туповатой ухмылке и прогнусавил, что, мол, кофеина в нём все сто, а не ноль целых ноль десятых, как в нашем, магазинном, пропущенном через Минпищепром. Я машинально принял подношение и также машинально захлопнул перед его мясистым носом обитую дерматином дверь. Нет, кажется "спасибо" я всё-таки сказал. Дело в том, что по телеку в тот момент "Дочки-матери" транслировали, где наш выдающийся сатирик М. Задорнов сыпал плоскими шуточками, а Алан Чумак раздавал всем присутствующим по обе стороны телеэкрана несуществующие яблоки. Нет, на яблоки я не клюнул -- не дурак всё же, кумекаю, а вот на дочек и их мамаш поглядеть охота была (особенно сцену в бассейне -- помните?). Так что того типа из восемнадцатой принимал не я, а мой автопилот; тот же автопилот сварил этот проклятый кофе, чёрт бы его побрал, по всем правилам кулинарного искусства, а расхлёбывать его пришлось, разумеется, мне. Поскольку же "Арабику" и ей подобные сорта я привык потреблять литрами, то и этот дурацкий контрабандный порошок я потребил по полной программе, а потребивши, понял, что все сто, обещанные тем типом, -- это не пустой звук, а объективная реальность, данная мне в ощущениях посредством гулко забившегося, словно рыба об лёд, сердца где-то внутри моей грудной клетки. Сердце рвалось наружу, в панике биясь о рёбра, причём рёбра мои при этом вибрировали и излучали звуковые волны достаточно широкого диапазона частот. Даже Катька, жена моя, подозрительно скосила на меня свои большущие глазищи, на секунду оторвавшись от телека, и попросила меня не греметь, а то у неё от этого грёма (это она так выразилась) в глазах рябит. Словом, удружил мне сосед. Кто ж знал, что этот буржуйский напиток надо пить напёрстками, а не трёхсотпятидесятиграммовыми бокалами!.. Но главная пакость состояла в том, что возлияние это проистекало на ночь глядя, на сон грядущий, и потому пришлось мне потом полночи елозить по сбившейся простыни, ища ту единственную, но с удивительным постоянством ускользающую позу, приемлемую для отбытия в царство Морфея, и лишь под утро я забылся тяжёлым, наполненным сюрреалистическими ужасами сном. Дураку ясно, что на работу я проспал. К тому же ещё Катька, как нарочно, не разбудила вовремя, сама же смоталась, даже не предупредив. Меня всего колотило и трясло, словно с похмелья. Решив полечиться по принципу "клин клином", я сварил себе ещё порцию дьявольского зелья, но на этот раз потребил дозу, имеющую хождение в загнивающем западном мире. И тем не менее в груди у меня что-то жалобно застонало, заскулило, забулькало. Но пусть оно даже волком завоет, а на работу всё равно переться надо. Куда ж от неё денешься? Труд -- почётная обязанность каждого гражданина нашей страны... Тьфу, чтоб его!.. Хорош труд, когда за него гроши платят! А ещё лучше те гроши, на которые в магазине купить нечего... Но хошь не хошь, а вынь да положь -- тунеядство у нас ещё никто не отменял. А посему я собрал свою волю воедино, прошлёпал босыми ступнями в ванную, умылся, оделся, что-то запихал себе в рот, подхватил на ходу электробритву -- станком я принципиально не бреюсь ввиду повышенной чувствительности моего эпителия -- и расположился с нею в руке напротив большого, во весь рост, зеркала, являющегося неотъемлемой частью гардеробной двери. Соскребая суточную щетину со своих щёк, я полностью отдался созерцанию своей физиономии. Ну и рожа, нечего сказать! Четвёртый десяток на исходе, а всё такая же бесцветная, незаметная, безликая. Рожа неудачника -- такую видишь и тут же забываешь. Вот и оттенок какой-то синюшный проступил. Я выпятил подбородок, облизывая его бритвой, и отражение в зеркале повторило сию эволюцию, но, как мне показалось, с некоторым запозданием. Впрочем, этого и следовало ожидать: как-никак, а кофеин относят к разряду наркотиков. Ну, попадись мне этот придурок из восемнадцатой, я ему припомню его контрабандный товар! Не хватало ещё в дурдом загреметь... Из соседней комнаты взвизгнул телефонный звонок, и я ринулся было туда, но тут же остановился как вкопанный, ибо никакого телефона у нас и в помине нет, не было и неизвестно, будет ли, а если и будет, то опять-таки неизвестно -- когда, через сколько лет и в каком тысячелетии, так как на очередь мы с Катькой встали ещё в те далёкие, дозастойные времена, и с тех пор ни слуху, ни духу о вожделенном, мифическом телефоне нет, и опять-таки неизвестно -- будет ли, а если и будет... Словом, прозвенело три раза и смолкло. Видно, и это наваждение придётся списать на те же "все сто", щедрой дланью отсыпанные мне благодетелем соседом, чтоб он провалился вместе со своим Гондурасом... Когда я снова вернулся к зеркалу, чтобы продолжить ежедневную, до жути осточертевшую процедуру выскребания суточной щетины, моего отражения в зеркале уже не было. То есть здесь, в комнате, по сю сторону зеркала я был, а там, в точно такой же комнате, но уже по ту сторону того же зеркала -- меня не наблюдалось. Меня охватила ярость. Наверняка тот индюк подсыпал мне какой-нибудь гадости: травки какой или порошка какого буржуйского. А посему индюку тому я мысленно поклялся вынуть ноги сегодня же, сразу по приходе с работы, как раз накануне футбольного матча, чтобы не топал он ими от радости, если, не дай Бог, его дурацкая "конюшня" сдуру банку киевлянам влепит. Но прошло пять минут, и я уже кончил бриться, а меня там всё ещё не было. Вот тут я впервые ощутил страх. Неужто и впрямь крыша поехала? Совсем это некстати, надо заметить. Мне почему-то представилось, как волокут меня под белы рученьки два огромных санитара, а маленький вертлявый докторишка с козлиной бородкой этаким живчиком скачет вокруг нас и приговаривает: "Граждане! Минздрав СССР предупреждает: контрабандный кофе чертовски вреден для вашего здоровья!" Ну, индюк, ну, бегемотище, я тебя встречу в тёмном переулке, ты у меня спляшешь ламбаду под аккомпанемент своих же собственных рёбер!.. Тут я заметил, что на меня кто-то затравленно взирает с правой стены, -- с той, где ковёр раскинулся о края и до края. Не то, чтобы я испугался, а стало мне всё это на нервы действовать. Дело в том, что со стены на меня пялился я сам, вернее, мое утерянное отражение -- плоское, двухмерное, но передающие мельчайшие детали своего оригинала. Но всё бы это было ещё ничего, если бы оно, отражение это, вдруг не стало перемещаться -- и это при полной моей неподвижности -- в сторону двери, ведущей из комнаты. Оно скользило по ковру, словно солнечный зайчик, и продолжало в упор разглядывать меня, удивляясь, кажется, не меньше меня самого. Вот так мы и смотрели друг на друга, пока оно не выскользнуло за дверь и не исчезло в коридоре. Я не стал преследовать своего плоского двойника, а приблизился к гардеробу. Либо я свихнулся, либо с этим зеркалом творится что-то неладное. Я пригляделся к нему повнимательнее. Всё как обычно: пыльное, заляпанное жирными отпечатками, старое, толстое стекло с кое-где облупившейся серебряной краской, отражение комнаты за ним -- и лишь меня там нет. Я протянул руку, чтобы дотронуться до зеркала, но... но рука моя прошла сквозь него, словно никакого зеркала и в помине не было! Рука отчётливо виднелась по ту сторону заколдованного зеркала, и никакого препятствия, никакого затруднения я не испытывал, держа её там. Именно так, наверное, и сходят с ума. А, была не была! Что нам теперь терять, кроме своих цепей?.. Я занёс ногу и отчаянно шагнул сквозь зеркало, предварительно зажмурившись и вот-вот ожидая звона осыпающегося стекла. Но никакого звона не последовало. Когда веки мои вновь разверзлись, я обнаружил себя стоящим, как и прежде, перед зеркалом. Только теперь комната являла зеркальное отражение себя самой, иными словами, всё в ней переместилось справа налево, а слева -- направо, в то время как лично я чувствовал себя вполне сносно и никакой метаморфозы в своём организме не обнаруживал. А почему, собственно, нужно ждать вечера, почему не пойти и не вынуть ноги этому индюку прямо сейчас, не откладывая? Ведь он, кажется, сегодня выходной. Вот только вернусь обратно... Я сунулся было снова сквозь зеркало, но не тут-то было: зеркало стало непроницаемым, каким ему, впрочем, и надлежало быть всегда. Тогда я решил, что никакого перехода сквозь него я не совершал, а всему виной явилась анаша или, ещё того хуже, героин, каковые зелья наверняка подмешал мне этот гондурасский шпион из восемнадцатой. Пожалуй, одними ногами он не отделается, придётся, пожалуй, и башку ему отвернуть. Интересно, какая у его башки резьба -- правая или левая? Если правая, решил я, то он точно -- шпион. А если левая, вдруг шарахнуло меня по мозгам, то я -- псих... Кстати, я не представился. Антон Антонович Пустобрёхов, инженер-неудачник с экспериментального завода малолитражных холодильников, тридцати семи лет, женат, детей не имею, беспартийный, в связях, порочащих меня, не состоял. Это так, на всякий случай, если я, не дай Бог, на самом деле сбрендил. Может статься, что через пару минут я уже Наполеоном Шестым или аятоллой Хомейни Сто Тридцать Пятым назовусь -- кто знает? Впрочем, хватит чушь нести, сбрендил я или нет -- это вопрос десятый, а на работу всё равно идти надо, так как и по ту сторону зеркала с тунеядством, похоже, те же дела хреновые... Я взглянул на свои часы ("Полет", 19 камней) и обнаружил, что циферблат теперь являл собой зеркальное своё отражение, а секундная стрелка, вопреки законам механики, шла супротив стрелки часовой. Если у меня и "поехала крыша", то капитально. Ладно, потом разберёмся. Я поднёс часы к зеркалу и уже по нему сумел установить время: 10.30. Опаздываю на полтора часа. Значит, кварталки не видать мне как своих ушей, вслед за ней тринадцатой, прогрессивки и всех остальных "левых" сверхдоходов. Что ж, будем жить на голую зарплату. А всё индюк гондурасский со своим буржуйским марафетом, будь он трижды подброшен и ни разу не пойман... Я зло хлопнул входной дверью и вышел на лестничную клетку. Вот и лестница стала зеркальной. Ладно, нехай будет всё навыворот. Наверное, с глазами у меня стало что-то не так: левый стал правым, а правый -- левым... При выходе из подъезда я столкнулся с тётей Клавой, нашей уборщицей, сердито гремящей вёдрами и вечно ворчащей себе под нос прописные истины о необходимости блюсти чистоту в доме, в котором живёшь, ведь не свиньи же, поди, а люди, хотя какие же это люди, когда гадят прямо в лифте, а до мусоропровода дойти -- сил нету, всё норовят в окно, в окно, свиньи и есть, прости Господи, вот заставить бы их самих, может, поняли бы, да нет, куда им, свиньи и те, право же, чище, а эти только и знают, что гадить, окурки кидать и бумагу сыпать, как незнамо кто, свиньи и есть, прости Господи, спаси и сохрани... Когда я поравнялся с этим ходячим репродуктором, тётя Клава разогнулась, заранее сердито сдвинула брови, подняла на меня полные праведным гневом глаза и вдруг испуганно запричитала, истово закрестилась (я всё-таки успел заметить -- слева направо), стала пятиться к стене и... поглотилась его, то есть стеною, без остатка, и лишь ведро осталось наполовину торчать из совершенно гладкой, без единой трещинки, недавно крашеной, но уже успевшей высохнуть, стены. Вот тут-то я и понял, что действие этого гондурасского яда только ещё начинает набирать силу. Что-то будет дальше?.. Тётю Клаву размуровывать из стены я не стал, потому как не вполне был уверен, что меня поймут случайно забредшие в подъезд ротозеи или же мои соседи. Тогда не миновать мне психушки -- это уж как пить дать. А посему я прошествовал мимо, краем глаза успев заметить, что и оставшаяся на воле половина ведра тоже ушла в стену. Тем самым, решил я, инцидент можно считать исчерпанным, потому что никакой тёти Клавы как бы и не было вовсе. Сделаем такое допущение, решил я. Пригрезилась она мне -- и все дела. И концы в воду, как обычно говорят... не помню -- кто... Выйдя на оперативный простор предподъездного пространства, я вздохнул полной грудью и тут же про себя отметил, что солнце медленно движется с запада к своему дневному зениту. Значит, и на светило небесное способно оказывать гондурасское зелье своё воздействие. Ай да индюк безногий! (А priori я уже видел его без нижних конечностей). Видать, и рук его лишить придётся. Ведь что ни говори, а через руки его и все мои беды, не будь у него рук, не смог бы он мне всучить эту треклятую банку с крысиным ядов карибского производства... Чтобы не бередить свои и без того вспухшие мозги, я впредь решил стоически и где-то даже философски сносить гримасы окружающего меня мира, не пытаясь пока найти разгадку возникшему феномену и накапливая лишь получаемую мною извне информацию. А там, Бог даст -- будем живы... Как только я ступил на тротуар, меня тут же чуть было не сшиб какой-то лохматый трёхглазый тип, возникший из ниоткуда буквально перед моим носом и дико вращающий на меня всеми своими тремя глазами, и тоже, заметьте, против часовой стрелки. Я неловко посторонился и столь же неловко извинился, при этом глупо ухмыляясь сам не зная чему. Он прочирикал что-то в ответ на тарасконском наречии, обернулся ясным соколом, ударился оземь и поковылял дальше моим соседом по подъезду с пятнадцатого этажа, старым столетним дедом Тихоном, реабилитированным бандеровцем, не теряющим надежду увидать всё-таки родную Украину "самостийной". Той надеждой и живёт. Видать, жить ему ещё добрую сотню лет. Все, молчу, молчу, никакой политики... Дальнейший мой путь прошёл без приключений, если не считать чьих-то голосов, невнятного мычания, лязганья чего-то металлического и откровенных вздохов, которые то и дело слышались в окружающем меня пространстве. Раза два в воздухе возникали чьи-то руки, но тут же исчезали, а то вдруг грязное, давно немытое ухо материализовалось в двух сантиметрах от меня, и я еле успел увернуться, чтобы не войти с ним в тесный и явно нежелательный контакт. И только у самой остановки, куда я, собственно, и держал путь, меня постигла неудача: внезапно выплывшая из пустоты могучая туша грузчика по кличке "Кувалда" из местного магазина ВВС ("вина-воды-соки") смела меня со своего пути, и я долго пикировал над самой землей, пока не тормознулся о край массивной каменной урны, над которой шапкой возвышались миллионы "бычков" и которая лишь глухо охнула мне в ответ. Первопричина же моего полёта послала мне вдогонку страстное пожелание отправить меня в далёкое эротическое турне, гораздо более дальнее, чем то, в которое она уже спровадила меня своим литым торсом. Я выразил надежду (мысленно), что это турне не состоится. Потом, когда я понял, что моя надежда сбылась, я поднялся, кряхтя и охая, и заковылял к остановке, стараясь держаться самого края тротуара. Прохожие проносились мимо, возникая из воздуха, исчезая в нём, видоизменяясь до неузнаваемости в короткие периоды своего видимого существования, -- и все без исключения удивлённо косились на меня, словно не они, а я представлял из себя некое чудо-юдо лохматое, трёхглазое, да ещё с тёмным бандеровским прошлым и грязными ушами. Не иначе, как мир перевернулся вверх тормашками! Интересно, где у мира тормашки? И откуда они вообще растут, эти самые тормашки? Вот у меня, к примеру, где тормашки? Я машинально взглянул себе на ноги. Ага, ноги! Значит, тормашки -- это ноги. Наверное. Всё же непонятно, почему же именно тормашки? Меня, кстати, с детства интересовали такие вот вопросы, касающиеся неидентифицированных мною частей человеческого тела: что такое тормашки, загривок, взашей, карачки, пазуха, шиворот?.. Никто не задумывался? Подумайте, пока я жду автобуса... А автобус всё не шёл. Вместо него всё подходили и подходили танки -- разные, начиная с Т-34 и кончая немецкими "Пантерами" времён Второй мировой войны. Танки останавливались, выплёскивали пассажиров, забирали новых, на минуту превращались в двухэтажные конки, толкаемые лошадьми почему-то сзади, вновь оборачивались танками и, влекомые залихватской песней о трёх танкистах, трёх весёлых другах, лихо неслись по асфальтовой мостовой, распугивая стаи диких гусей и разноцветных марабу. Люди мерцали передо мной, как, впрочем, мерцало здесь всё, в том числе и старый дуб, под кроной которого решил я ждать нужное мне транспортное средство. Помимо характерных, резных, присущих данному виду дерева листьев на сём могучем древе мерцали и шелестели также не менее резные листья клёна, каштана и даже грецкого ореха. Я стоял у самого ствола, вдали от основной массы пассажиров, когда в полуметре от себя я увидел мужскую голову, которая прикуривала видимую сигарету от невидимой спички; прикурив, голова вдруг узрела меня, испуганно шарахнулась в сторону, тут же на моих глазах обросла густой рыжей шерстью, оскалилась, выставив напоказ длинные острые клыки, и ловко укусила себя за нос. Потом повернулась и пошла, вернее, поплыла прочь, одновременно дорастая до всего туловища, и вот наконец передо мною возник великолепный экземпляр йетти с сигаретой в зубах, так и просящийся на рекламный проспект какого-нибудь гималайского туристического агентства... Но вот наконец подкатил долгожданный автобус. Осторожно, чтобы невзначай не столкнуться с каким-нибудь йетти или, к примеру, папой римским, я подкрался к задней его двери и, к величайшему своему удивлению (чувствуете, я снова удивляться начал? и чему? тому, что я беспрепятственно вошёл в автобус!) беспрепятственно вошёл в автобус. Но как только двери захлопнулись, я обнаружил себя стоящим на мостовой, в двух шагах от парапета, а уходящий автобус лишь вильнул мне хвостом. Ладно, не будем отчаиваться, тем более, что следом подошёл ещё один автобус. Теперь я проник через переднюю дверь -- и снова та же история. Мне оставалось только воскликнуть: что за чертовщина?

-- но я сего не сделал, ибо восклицать нечто подобное мне должно было намного раньше, ещё глядючи на себя в зеркало и уже не видючи себя в нём. Возможно, тогда уже мне следовало перекреститься. Сейчас же крестным знамением мир вспять уже не повернёшь... С автобусами мне не везло. Ни один из них не провёз меня даже трёх шагов. Не знаю, насколько эта причина является объективной и удовлетворит ли она моё начальство, но для меня она являлась единственной, вполне реальной, препятствующей моему прибытию на службу. Ну и чёрт с ней, с работой, решил я, пойду-ка я лучше в "Тридцать три коровы", пропущу пару кружек свежего пивка -- глядишь, и на душе полегчает... Но в "Коровах" пива не оказалось, подавали один лишь кефир. Я уже хотел было покинуть сие заведение, как некто положил руку на моё плечо. Тая в глубине души инстинктивный страх и волнение, я оглянулся. Прямо передо мной стоял Я со стаканом кефира в руке.

-- Пойдём вон в тот уголок, под пальму, -- без вступления произнёс тот, что с кефиром, -- а то твой видок слишком необычен для местной публики. Там и поговорим.

Я безропотно подчинился.

Эта уникальная пальма имела весьма глубокие корни в людской памяти. Была она старая, ощипанная, пыльная и чрезвычайно неприхотливая. В тёмном, затхлом углу, где она произрастала на правах полноправного члена семьи любителей пива, не водились даже крысы, но ей всё было нипочём. Лет двадцать назад один постоянный и весьма почтенный клиент "Тридцати трёх коров", собравшийся в последний свой земной путь, возлежа на смертном одре, возвестил верным друзьям и домочадцам последнюю свою волю. Сей волей предопределил он дальнейшее пребывание китайской пальмы -- своей единственной личной собственности на этом свете (вся остальная собственность была обобществлена семьёй умирающего на заре её, то есть семьи, возникновения, а посему личной не являлась) -- в самом почётном углу общепитовской забегаловки. При этом он добавил, смахивая набежавшую слезу, что его красавицу надлежит поить только неразбавленным жигулёвским пивом -- и обязательно свежим! -- какового требуется литр в день и каковым поливает он её с самого её рождения. Верные друзья и скорбящие домочадцы, услышав волеизъявление умирающего, возликовали: первые -- по причине неслыханной щедрости, вторые -- по причине счастливого и долгожданного избавления от этого урбанизированного представителя тропической флоры, на протяжении многих лет вызывающего у несчастной и безутешной ныне вдовы обильное выделение желчи и скрежет зубовный. Препровождение чудо-дерева в кадке в вышеозначенное заведение состоялось при большом стечении народа и в присутствии всей администрации "Коров" (говорят, был представитель райкома -- инкогнито). Друзья-товарищи почившего в бозе героя дня, потупив взоры, пускали обильную слезу и не менее обильную слюну, предвкушая ещё более обильное возлияние в этот знаменательный для "Коров" день. А потом прошли годы. Пальма прижилась на новом месте, подкармливаемая ежедневными порциями свежего пива, и прекрасно чувствовала себя в затхлой, отдающей кислятиной и несвежей рыбой, атмосфере. Земля в кадке вокруг ствола была усеяна, утыкана, унавожена рыбьими скелетами, костями, головами, хвостами и чешуей, и весь этот конгломерат орг-- и мин-удобрений вбирался, перерабатывался, усваивался и стопроцентным фосфором вливался в тропический уникум, являющий собой величайшее достижение нашей отечественной агрономической мысли. Говорят, что по ночам пальма светится. Верю, хотя сам сего чуда не наблюдал. Но сегодня по неведомой никому причине пива не подвезли (пополз упорный слух, что пивзавод бастует), а кефиром местные агрохимики-любители поить бедняжку не рискнули -- не дай Бог, зачахнет! И сидела поэтому наша общая любимица в сухой, как Сахара, кадке, на совершенно голодном пайке. И вот как раз под эту самую развесистую, разлапистую и раскидистую пальму, весьма схожую с головой нынешнего панка, и увлёк меня мой странный двойник.

-- В угол садись, к стене, -- приказал он, -- и по возможности не шевелись.

-- Это ещё почему? -- возник я, хорохорясь.

-- Дурак ты, -- устало ответил он, отхлёбывая кефир, и добавил что-то длинное, витиеватое на отлично поставленном эсперанто с некоторыми вкраплениями иврита. -- Ты -- моё отражение, и чем скорее ты это поймёшь, тем лучше.

-- А чего тут понимать, -- не удивился я, -- я -- твоё отражение, это ясно как день, тут и понимать нечего, тут любой сопляк поймёт. Обычное дело.

-- Не юродствуй, -- строго сказал пьющий кефир.

-- Дело серьёзное. -- Он снова затараторил на тарабарском наречии, потом звук словно кто-то выключил, а изображение оставил -- и вдруг его прорвало: -- Надеюсь, ты всё понял?

Я категорически замотал головой.

-- Ни черта я не понял. Коли можно, выражайся по-русски и на нормальном уровне громкости.

-- Ясно, -- буркнул он и залпом допил свой кефир. Потом обшарил зал глазами, глазами же зацепился за что-то в нём, поднял высоко вверх руку с двумя торчащими пальцами и крикнул:

-- Михаил! Пару!..

И в ту же минуту из ближайшей стены выплыла обширная задница нашего общего благодетеля Миши, шваркнула об стол два стакана с кефиром и приятным баском протянула:

-- Антоша! Да для тебя я готов целовать песок...

-- ...по которому я ходила, -- закончил любитель кефира. -- Не надо целовать. Лучше пивка сваргань. -- Мой двойник заговорщически подмигнул.

Миша безнадёжно раскинул лопатообразные руки.

-- Нетути пивка. Прямо катастрофа какая-то. Народ бунтует, на съезд писать собрался. Подпишешь?

-- Ни-ни, я в такие игры не играю.

-- Ну, как знаешь... А это кто? -- шёпотом спросил халдей Миша, низко наклонившись к моему соседу и косясь на меня. -- Плоский какой-то...

-- Это мой братан, -- последовал мгновенный ответ, -- из Биробиджана. В гости прикатил. А плоский потому, что кушал мало. С детства.

-- Из Биробиджана? -- недоверчиво спросил Миша и обжёг меня хмурым, неприязненным взглядом убеждённого антисемита.

-- Именно. Иди, Миша, иди, мне с братаном поговорить надо, тет-а-тет. Усёк?

-- Не дурак, поди... -- хотел было обидеться Миша, но тут его кто-то позвал, и он стал исчезать в стене; последней, разумеется, исчезла его обширная задница в чёрных лоснящихся штанах, которую стена приняла с трудом и неохотно.

Помимо нас с "братаном" и замурованного в стене Миши в зале находилось ещё три человека, хотя в обычные дни, когда пиво лилось рекой, здесь яблоку упасть негде было. Эти трое уныло тянули вязкий кефир и стыдливо отводили взгляды друг от друга. Ещё бы! Так низко пасть в собственных глазах и глазах всего мира -- до кефира... Все трое, как и вообще всё вокруг в этом странном мире, то и дело исчезали, вновь появлялись, но уже в других позах и в других местах, потом опять пропадали, чтобы тут же материализоваться в образе древнерусского витязя с маузером на боку, двухголового бедуина с олимпийской символикой на волосатой груди или чёрно-синего африканского негра в чём мать родила с серпом и молотом в обеих руках. Ко всему этому я уже привык и относился спокойно, но когда я вдруг обнаружил, что подобными эволюциями увлекается и мой "братан", у меня это вызвало сильное раздражение. А мерцал он, прямо надо сказать, виртуозно. Вот он заглотил стакан с кефиром целиком и тут же вынул его из бокового кармана пиджака, но в нём был уже не кефир, а груда канцелярских скрепок. Покрывшись ярко-голубой рыбьей чешуёй и расползшись мутным зловонным пятном по грязному, исцарапанному нецензурщиной, столу, он в следующий момент сиганул с пальмы прямо в окно, а затем кряхтя вылез из-под стола и как ни в чём не бывало произнёс:

-- Я постараюсь говорить так, чтобы ты понимал меня, но, поверь, это зависит не только от моей воли. Ты уже понял, что с миром творится что-то неладное. Понял ведь?

-- Надо быть круглым идиотом, чтобы этого не понять, -- ворчливо ответил я, недовольный, видимо, тем, что он сам пьёт кефир стакан за стаканом, а мне сей пивозаменитель не предложил ни разу. Хорош "братан", нечего сказать!

-- Теперь слушай внимательно, -- сказал он, -- и сразу же отбрось все сомнения, которые у тебя будут возникать по ходу моего рассказа. Начну с того, что повторюсь: ты -- моё отражение. У каждого человека есть своё отражение, и в то же время каждый человек суть отражение. Весь мир отражает и отражаем. Ты живёшь в трёхмерном мире и сам ты трёхмерен. -- Всё-таки он сорвался и произнёс несколько фраз на старославянском. -- Но твой трёхмерный мир -- это лишь отражение мира более сложного, четырёхмерного. Можешь назвать их параллельными, такой термин в науке существует. Дело же в том, что по воле одного великого учёного ты перешагнул порог, отделяющий оба мира -- оригинал и отражение -- и попал в четырёхмерное пространство, имеющее не три, а четыре пространственные меры: длину, ширину, высоту и... -- он выдал нечто замысловатое и совершенно не воспроизводимое трёхмерным языком. -- А поскольку четырёхмерное пространство твоим трёхмерным мозгом без искажения воспринято быть не может, то вот тебе и мерещится всякая чертовщина, весьма сходная с галлюцинациями и откровенным бредом сумасшедшего. Не обращай на это внимания, но в то же время будь предельно осторожным: любой твой шаг в этом мире, имеющем дополнительную пространственную меру, чреват самыми неожиданными опасностями. Ты слеп в этом мире, не забывай этого. Это что касается твоих ощущений здесь, в четырёх измерениях. Теперь пару слов о том впечатлении, которое произвёл твой вид на жителей этого мира и на меня в том числе. Ты обратил внимание, когда шёл сюда, как реагировали на тебя прохожие? -- Я кивнул. -- А понял -- почему? И почему этому толстозадому Мише ты показался плоским? -- Я снова кивнул. -- А, понял! Отлично. Для нас, четырёхмерных, ты кажешься плоским, как для тебя, трёхмерного, показался бы плоским твой двухмерный двойник.

Я внезапно вспомнил своё убегающее по ковру отражение. Интересно, каким оно видело меня? Этаким уродом с тремя носами и оленьими рогами на лбу?..

-- Кефира я тебе не предлагаю, -- вновь включился мой собеседник после непродолжительного беззвучного монолога, -- по той простой причине, что не имею ни малейшего представления, каким образом сей четырёхмерный напиток усвоится твоим плоским, трёхмерным, нутром. Так что не обессудь.

-- Бог с ним, с кефиром, -- отмахнулся я, -- объясни лучше, как я попал в этот ваш мир, будь он неладен...

-- Как? Ты разве ещё не понял? -- от удивления он вдруг исчез и тут же снова появился, напомнив мне давно забытого с детства Чеширского Кота, который имел обыкновение исчезать в самый неожиданный момент и оставлять на всеобщее обозрение всего лишь свою улыбку, весьма, надо сказать, обаятельную. -- А зеркало помнишь? И как прошёл ты сквозь него? Ага, вспомнил! Вот это и был твой переход из мира твоего в мир мой, из мира-отражения в мир-оригинал.

Пальма стала обрастать длинными пупырчатыми огурцами и шелестеть куцей, стреловидной листвой, словно от внезапного порыва ветра. Мой собеседник вмиг облысел и запрядал ушами. Когда он вновь заговорил, у него появился грузинский акцент.

-- Как это стало возможным, я тебе объясню чуть позже. Теперь о зеркале. Вернее, о зеркалах вообще. Глядя в него, что ты там видишь? Своё отражение. А каково оно, твоё отражение, ты задумывался? Я так и полагал, что нет. Я тоже, кстати, до сегодняшнего утра в зеркале видел лишь кусок стекла, покрытый серебряной краской.

С потолка мутной гигантской каплей стёк халдей Миша и услужливо прогундосил:

-- Чево желают их сиятельства?

-- Виски с содовой. Графинчик. Мне и моему братану из провинции. И омаров этак с полфунтика, тоже на двоих.

-- Увы!.. -- развёл руками Миша и весело завилял задом. -- Но зато могу предложить свежего кефиру, только что подвезли. Не желаете, ваши сиятельства?

-- Наши сиятельства желают видеть тебя, Михаил Батькович, в... -- мой двойник привлёк к себе халдейскую голову и что-то шепнул ему в самое ухо. Тот отпрянул от него, как от зачумлённого.

-- Фу, как не стыдно! -- Миша сокрушённо покачал головой. -- А ведь интеллигентный человек...

Он обиженно выпятил толстые губы и с достоинством удалился сквозь стену (двери он почему-то категорически игнорировал).

-- Зеркало -- это окно в мир-отражение, -- продолжил мой четырёхмерный собеседник, чиркнув указательным пальцем о корявую поверхность стола; вспыхнувшим перстом он прикурил выплывший из недр его рта массивный "Данхилл", затянулся и слегка позеленел.

-- Вы в вашем трёхмерном мире имеете возможность наблюдать через зеркало двухмерный мир-отражение. Двухмерный он потому, что существует только на слое зеркальной серебряной краски -- по крайней мере, та его часть, которая видима вами, трёхмерными. В нашем, четырёхмерном, мире тоже есть зеркала, и в этих зеркалах отражён ваш, трёхмерный, мир. Понял теперь? Здесь применим некий эффект матрёшки; мир в мире, Вселенная во Вселенной, причём этих матрёшек не одна, не две, не три, а гораздо больше.

-- Сколько же? -- спросил я.

-- Девяносто шесть, -- ответил он как раз в тот момент, когда рука его, начавшая гореть с пальца, догорела до плеча и, испустив прощальный дымок, погасла. -- Но об этом чуть позже. Сначала закончим с зеркалами. Ты обратил внимание, на какой руке у меня обручальное кольцо? Нет? А, теперь обратил. На какой же? -- Я сказал, что на левой. -- Правильно, на левой. А у тебя? На правой. И сердце у нас в разных углах грудной клетки: у тебя -- слева, а у меня -- справа. И наверняка ты уже заметил, что всё в этом мире наоборот, всё наизнанку, всё левое стало правым, а всё правое -- левым. А почему? Да потому, что ваш мир -- это не просто отражение нашего, а зеркальное его отражение. Понял, да?

-- Я сказал, что да, понял. -- Вот и отлично. Теперь слушай дальше. Все, о чём я тебе сейчас говорю, мне стало известно буквально полчаса назад -- и от кого, как бы ты думал? Да от Антона Антоновича Пустобрёхова, но только пятимерного! Я также, как и ты, попал из своего мира-отражения (ведь мой четырёхмерный мир -- это лишь отражение другого, пятимерного, мира) в мир-оригинал, где после злоключений, схожих с твоими, был отловлен моим пятимерным двойником. Он-то мне обо всём и поведал. А ему в свою очередь рассказал эту же история его шестимерный оригинал -- при аналогичных же обстоятельствах. И так далее, так до девяностошестимерного Антона Пустобрёхова, великого учёного, который и затеял весь этот грандиозный эксперимент. Он создал теорию, согласно которой одновременно существует девяносто шесть параллельных миров, как бы вложенных один в другой и являющихся в то же время отражениями миров более высокого порядка. И только самый сложный, девяностошестимерный мир не является ничьим отражением. Не следует думать, что миры существуют независимо друг от друга. В том-то вся и штука, что отражение не может существовать без своего оригинала. Все мы существуем только до тех пор, пока живёт и здравствует наш пра-пра-пра-пра-мир -- тот, что имеет 96 пространственных измерений. Исчезнет он -- исчезнем и мы. Вполне правомерен вопрос, который я от тебя почему-то не слышу: как же могло получиться, что у такого великого учёного, как девяностошестимерный Антон Пустобрёхов, отражения, то есть мы с тобой, столь бездарны и ничтожны? Резонно было бы предположить, что у учёного и отражения -- все девяносто пять -- учёные же. Но дело обстоит несколько иначе. Ничего здесь сложного нет, просто нужно вспомнить законы классической физики. Если сравнить интенсивности двух солнечных лучей -- прямого и отражённого от зеркала -- то у первого интенсивность будет больше, то есть прямой луч ярче отражённого. Это происходит потому, что часть энергии прямого луча поглощается зеркалом. А теперь представь себе 96 зеркал и луч, поочередно отражённый в них. Что мы увидим в последнем, девяносто шестом зеркале? -- Я пожал плечами. -- Боюсь, что ничего. Впрочем, может быть что-нибудь и увидим, но это будет очень слабый луч, всю или почти всю энергию которого поглотят десятки зеркал. Это что касается обычной световой энергии. Но так как в нашем случае всё гораздо сложней, то и всю проблему нужно рассматривать под более широким углом зрения. Свет великого ума затерялся в многочисленных зеркалах и дошёл до нас лишь слабой искрой, бесплодной и почти холодной. Мы лишь тень гения, отблеск его таланта. Это следует принять как неизбежность. Теперь о самом гении. Создав теорию о зеркальных параллельных мирах, он решил провести эксперимент, чтобы тем самым подтвердить её. Одному ему ведомым способом он создал условия, благодаря которым оказался возможен переход из одного мира в другой, причём этот эксперимент он решил провести исключительно на себе. И провёл, в результате чего все девяносто пять его отражений смогли беспрепятственно проникнуть в миры-оригиналы.

-- И все они проделали этот путь через зеркало?

-- догадался я.

-- Именно. Причём произошло это не одновременно. Всё дело в том, что в момент проведения эксперимента все 96 Антонов Пустобрёховых переставали быть своими собственными отражениями или оригиналами, между ними нарушалось былое незыблемое соответствие, переставал действовать некий закон -- они превращались в независимые друг от друга существа. Иначе мы с тобой не сидели бы сейчас здесь, в этом зале. Эксперимент начался трое суток назад, в 12 часов ночи, и закончится сегодня, тоже в полночь. К этому времени ты должен вернуться в свой трёхмерный мир, как это уже сделал я. А вернувшись, передать эту информацию своему двухмерному двойнику. После полуночи всё снова должно быть подчинено закону зеркального отражения параллельных миров.

Возможность вернуться назад, в мой привычный мир, обрадовала меня.

-- Каким же образом я вернусь? -- спросил я.

-- Тем же, что и попал сюда. Через зеркало.

-- Я уже пытался -- не выходит. Зеркало непроницаемо.

-- Ну, это дело поправимо. Нужно всего лишь прочесть заклинание.

По поводу заклинания я тоже не удивился. Подумаешь, заклинание! Вот девяностошестимерный Антон Пустобрёхов -- это да! Это впечатляет.

Мой двойник тем временем щелчком пальцев вызвал из воздуха четырёхмерный оригинал халдея Миши (знал бы этот оригинал, что он тоже всего лишь отражение!) и бросил на стол горсть мелочи.

-- Прими расчёт, Михаил. Мы уходим. Спасибо за виски.

Одна монета укатилась на пол. Я поднял её. Это был гривенник, обыкновенный потёртый гривенник шестьдесят первого года выпуска. Но вот он превратился в миниатюрный кубик Рубика, потом поочередно в золотой перстень с бриллиантом, серебряную медаль "За храбрость" 2-й степени с изображением самодержца Всероссийского Николая Второго, заплесневевший хлебный сухарь, холостой патрон от трёхлинейки, гусеницу, обломок пуговицы, чей-то выбитый зуб с вывалившейся пломбой, засушенного скорпиона, божью коровку и... Впрочем, божья коровка была последней: ни во что не успев превратиться, она просто-напросто улетела.

-- Сейчас мы пойдём домой -- ко мне или к тебе, называй как хочешь, -- и там я провожу тебя в твой трёхмерный мир, -- сказал мой двойник, когда задастый Миша отвалил. -- Держись за мою руку, да покрепче, чтобы с тобой, не дай Бог, ничего не случилось.

-- А что со мной может случиться, -- невесело усмехнулся я, -- когда ты, мой оригинал, жив, здоров и невредим? Не может же твоё отражение попасть под колёса машины, а тебя в то же время сия судьба миновать?

Он как-то странно посмотрел на меня.

-- Не мудри. Держись -- и всё, а остальное не нашего ума дело. Ни тебе, ни мне этого не понять.

-- Ну почему же, -- ответил я со всё растущим раздражением, -- всё абсолютно ясно. Наша судьба предрешена. Как соизволит наш общий супероригинал поступить, так оно и будет для всех девяносто пяти, то бишь для нас и остальных, таких же как мы, подневольных, подопытных белых мышек. Ему-то что! Он эксперимент поставил, теорию свою дурацкую подтвердил, лауреата какого-нибудь получил -- и все дела. А нам каково? Каково нам теперь знать всё это? Об этом он подумал, этот твой гений, великий учёный? Как жить теперь дальше, он тебе сообщил через всех этих многомерных, полимерных Антон-Антонычей?

Теперь он уже испугался.

-- Пойдём скорее, -- сказал он тихо, хватая меня под руку и выволакивая из четырёхмерных "Коров", -- а то у меня дела срочные, некогда с тобой возиться.

Он боялся смотреть мне в глаза -- это мне-то, своему отражению! Вот потеха!

Домой мы вернулись без происшествий. Он всю дорогу молчал и хмуро косился на меня. Дома он поставил меня перед большим зеркалом (тем самым) и заявил:

-- Произнеси заклинание: "Сезам, откройся" и одновременно перекрестись, только слева направо, понял? -- Я молча кивнул. -- Ну, прощай, Антон Пустобрёхов, видать, не свидимся мы больше по одну сторону зеркала, -- произнёс он на прощание чуть дрогнувшим голосом и порывисто сжал мою пятерню.

-- Будь, -- буркнул я и нехотя ответил на рукопожатие. Потом прошептал древние магические слова, перекрестился в нужную сторону, зажмурился и шагнул в зеркало. Переход состоялся без осложнений. Когда я открыл глаза, то в комнате уже никого не было. Да и сама комната стала теперь обычной, а не зеркальной. Но одно обстоятельство всё же смутило меня: зеркало было пусто. Ага, понял я, значит мой плоский двухмерный двойник, моё отражение ещё где-то плутает в ужасном и непонятном ему трёхмерном мире... Я не стану описывать здесь, как я нашёл его и что рассказал ему, как он среагировал на мой рассказ и чем всё это кончилось -- это неинтересно. Добавлю лишь, что перед своим соседом из восемнадцатой я мысленно извинился. А ровно в полночь я разбил своё большое зеркало, как, впрочем, и все остальные зеркала в доме. Пусть теперь попробуют эти шибко гениальные полимеры воздействовать на меня! Как же, не на того напали! Не хочу я быть ничьим отражением.

20 -- 24 марта 1990 года.

Москва

ТАКСИ-ПРИЗРАК

1

-- Милиция! Где милиция?

Мужчина растрёпанной наружности бежал по безлюдному вестибюлю станции метро "Красносельская" и взывал к блюстителям правопорядка. Добежав до конца подземного коридора, ведущего к платформе, он внезапно очутился у открытой двери в комнату дежурного милиционера. Сержант безмятежно спал за письменным столом, удобно положив голову на согнутый локоть правой руки. Было начало второго ночи. Только что отошёл последний поезд в сторону центра.

-- Сержант! Проснись!

Мужчина влетел в помещение дежурного и внёс с собой беспорядок и суету. Сержант вскочил, ошалело хлопая глазами.

-- А? Что случилось? Вы кто такой?

-- Машину у меня угнали! Только что, из-под самого носа... Да проснись ты!.. Сажают здесь всяких...

-- Машину? Вашу? -- Сержант, похоже, окончательно проснулся и овладел собой. -- Когда? Где?

-- Да здесь, на углу Краснопрудной и Верхней Красносельской, три минуты назад. Таксист я. Стандартный моя фамилия, Иван Игнатьевич. Третий таксомоторный. Вышел из машины на две секунды, кости поразмять, оглянулся -- и только хвост её увидал. И как быстро сработали, мерзавцы! Ведь только вышел...

-- Так они что -- такси угнали? -- догадался сержант.

-- Ну так а я о чём толкую! Именно такси. Моё! На секунду выскочил, дай, думаю, разомнусь, а то, знаете, целый день за баранкой, устал, как собака, руки-ноги затекли, спина деревянная... А они тут как тут! И ведь не видел никого, когда из машины выходил. Пусто было на улице, клянусь!

-- А от меня, гражданин Стандартный, вы что, собственно, хотите? -- спросил сержант, зевая.

-- Как -- что? Помощи, разумеется. Вы же милиция!

-- Увы, помочь я вам не могу. Там, -- сержант ткнул пальцем в потолок, -- не моя епархия. Вот если кто поезд угонит или вагон отцепит -- тогда другое дело, тогда я обязан вмешаться. А тут...

-- Тебе всё шуточки, сержант, -- зло блеснул глазами таксист Стандартный, -- а ведь дело серьёзное. Пока они не успели далеко уйти, их надо перехватить. Позвони, что ли, куда следует...

-- Позвонить я могу, -- согласился сержант. -- Позвонить -- это дело хорошее. Номер машины?

Сержант снял трубку с телефонного аппарата...

2

Стоял конец декабря. Метель гуляла по улицам ночной Москвы, ветром воя в подъездах безмолвных домов. Сугробы росли и перемещались, словно барханы в пустыне. Одинокий пожилой человек, пряча лицо от колючего, обжигающего ветра, осторожно шёл по скользкому тротуару, нащупывая дорогу лёгкой металлической тростью. Он подошёл к краю дороги и поднял руку. Редкие машины проносились мимо, но ни одна из них не откликнулась на призыв одинокого прохожего. Он не видел их, потому что был слеп, но он знал, что среди них есть и такси. И наверняка таксистам хорошо была видна одинокая фигура замерзающего человека у кромки шоссе, но ни у кого из них не шевельнулось чувство жалости к нему: ведь в минуте езды отсюда их ждали Три Вокзала -- богатые приезжими провинциалами и щедрые на "левые" доходы, в десятки раз порой превышающие доходы официальные.

Но вот послышался скрип тормозов, шелест покрышек по свежему снегу и шум открывающейся дверцы.

-- Куда? -- раздался откуда-то снизу грубоватый голос.

-- В Отрадное, -- ответил человек чуть слышно.

-- Не пойдёт.

Дверца захлопнулась, двигатель заскрежетал -- и через секунду всё стихло. Один лишь ветер выл в проводах, навевая грусть и тоску на одинокого прохожего и заставляя его плотнее кутаться в старое осеннее пальто. Прошло ещё минут двадцать.

Когда человек окончательно потерял надежду попасть сегодня домой, у самых его ног вдруг мягко затормозил автомобиль. Открылась дверца, и вежливый голос произнёс:

-- Садитесь, пожалуйста.

-- Мне в Отрадное, -- предупредил человек с тростью.

-- Садитесь.

Человек недоверчиво подошёл к автомобилю и с трудом нащупал ручку дверцы.

-- Я на заднее сидение, если не возражаете, -- сказал он с просящими нотками в старческом голосе.

-- Как вам будет угодно, -- последовал ответ.

Человек с тростью разместился позади сидения водителя, и такси тронулось с места. Пассажир, только сейчас начинавший осознавать, какое счастье ему привалило, назвал свой адрес и приготовился было к долгому путешествию по ночной Москве на самую её окраину, но не прошло и пяти минут, как такси мягко остановилось, и всё тот же вежливый голос произнёс:

-- Такси подано по указанному адресу. Будьте любезны уплатить один рубль пятьдесят семь копеек.

-- Что, уже приехали? -- удивлённо спросил пассажир.

-- Да.

-- Вот это я понимаю! -- воскликнул он; настроение его сразу улучшилось, в голосе послышались весёлые нотки. -- Вот это прокатил! Порадовал старика. Огромное вам спасибо, молодой человек.

Он вынул из кармана пальто несколько смятых бумажек и протянул вперёд.

-- Возьмите, сколько нужно.

Пассажир почувствовал, как одна из бумажек выскользнула из его пальцев, и в тот же момент он услышал:

-- Будьте любезны получить сдачу.

-- А? -- не понял пассажир.

Карман его пальто слегка оттопырился, и в него со звоном ссыпалась горсть мелочи.

-- Какая сдача? Вы что? -- изумился пассажир с тростью. -- Вы в первый раз, что ли?

-- Водитель такси обязан дать пассажиру сдачу с полученной им суммы, если таковая превышает стоимость проезда, -- нравоучительно произнёс голос.

Пассажир недоверчиво покачал головой.

-- Так-то оно так, -- печально ответил он, -- да только не в обычае это наших таксистов... Что ж, молодой человек, очень вам благодарен за доставленное мне удовольствие. Побольше бы было таких, как вы. Прощайте!

-- Всего хорошего.

Человек с тростью слышал, как такси чуть слышно тронулось с места, но где-то совсем рядом раздался громкий, требовательный голос:

-- Эй, шеф! Стой! Да стой же ты, наконец!..

3

К машине подбежал здоровенный тип в распахнутом полушубке и с длинным шарфом, трижды обмотанным вокруг мощной шеи и свисающим до самых его колен. Вновь прибывший был явно навеселе.

-- Стой, шеф, погоди! Подбрось до Чухлинки! -- с фамильярностью, переходящей все пределы вежливости, пробасил он. -- Четвертной отстегну!

-- Машина идет в парк, -- ответил невозмутимый голос из недр такси.

-- Как -- в парк?! Да ты что? Я же плачу! -- взревел тип и дёрнул переднюю дверцу -- ту, что со стороны водителя, -- на себя. Дверца поддалась.

-- Поедешь как миленький! -- гремел тип в полушубке. -- И не таких обламывал...

Он нагнулся и заглянул в салон такси. Автомобиль был пуст.

-- А... Где?.. -- сдавленным шёпотом произнёс тип в полушубке и испуганно воззрился на слепого человека с тростью, стоявшего поодаль.

Дверца самопроизвольно захлопнулась, двигатель завёлся, и автомобиль, тихо шурша покрышками, беспрепятственно укатил в темноту ночи.

-- А где шеф? -- прошептал тип, растерянно озираясь по сторонам и непонятно к кому обращаясь.

-- Прошу прощения, вы меня спрашиваете? -- спросил человек с тростью.

Тип в полушубке вплотную приблизился к нему и шумно выдохнул ему в лицо струю насыщенного алкоголем пара.

-- Ты на этой тачке прибыл, отец? -- спросил он.

-- Во-первых, не "ты", а "вы". Что же касается вашего вопроса, то я, действительно, приехал на этой, как вы выражаетесь, "тачке".

Тип, видимо, пропустил упрёк мимо ушей. Обалделым взглядом он шарил по ближайшим сугробам и скрёб массивной печаткой свою щёку.

-- Но ведь тачка пуста!

-- Пуста?

-- Пуста! Ты что, ослеп, что ли?

-- Молодой человек, -- холодно произнёс мужчина с тростью и гордо вскинул подбородок, -- я потерял зрение ещё в пятьдесят шестом, в Будапеште, когда какой-то школьник плеснул мне кислотой в лицо. С тех пор уже прошло более тридцати лет...

Тип в полушубке смутился.

-- Извини, отец, я не знал...

Ветер взвыл с новой силой, обдав обе фигуры колючей снежной пылью...

4

Через два дня по городу поползли странные слухи. Будто бы носится по улицам Москвы такси-призрак -- без водителя, без пассажиров, -- и соревнуется в скорости с вот уже неделю не стихающим северо-восточным ветром. Никто не видел его стоящим -- необычное такси всегда было в движении; лишь светофоры властны были на несколько секунд остановить новенькую голубую "Волгу", но в следующий момент она вновь уже неслась по городу, обгоняя своих пилотируемых собратьев. Кстати, голубое такси очень педантично относилось к правилам уличного движения и, в частности, к дорожным знакам. У сотрудников ГАИ не возникло ни единого нарекания в адрес необычного такси: не было зарегистрировано ни одного случая нарушения им установленных правил; ведь в правилах ничего не сказано о том, что в момент движения автомобиля за его рулём обязан находиться водитель.

Видавшие виды москвичи восприняли слухи о необычном такси спокойно, с известной долей иронии и скепсиса. Подумаешь, такси! Эка невидаль! Вот НЛО, полтергейст, феномен Кашпировского или чудодейственные пассы Алана Чумака, создающие сквозняк в комнате и снижающие концентрацию паров ртути в помещении, -- это да, это впечатляет, а такси... Ничего такого, чтобы... Какой-нибудь чудак-радиолюбитель радиофицировал свою машину и гоняет её по Москве посредством дистанционного управления, а для пущего эффекта шашечки на ней изобразил -- и такси готово!

Версия о радиолюбителе быстро прижилась. В неё поверили, потому что она давала простое и понятное объяснение этому странному на первый взгляд явлению. Последние сомнения, которые порой ещё возникали в среде наиболее скептически настроенных московских обывателей, исчезли, когда в одной из центральных газет появилась небольшая заметка о необычном такси, где недвусмысленно заявлялось о некоем инженере-изобретателе Ф. (полную фамилию газета по вполне понятным соображениям не привела); ему-то, как сообщалось в заметке, якобы и принадлежал вышеупомянутый автомобиль. Одна из местных газет перепечатала эту заметку, дополнив её интервью, которое "любезно согласился дать нашему собственному корреспонденту известный изобретатель и рационализатор, пожелавший остаться инкогнито". И так далее и тому подобное. Скоро все городские газеты пестрели сообщениями о такси-призраке и его владельце. Что ещё оставалось делать бедному обывателю? Только верить...

А голубое такси тем временем продолжало носиться по Москве, нарушая покой и сон жителей столицы.

В конце концов дело зашло настолько далеко, что им заинтересовались некие компетентные органы. И тут начали происходить необъяснимые явления. В прессе -- сначала в местной, а потом и в центральной -- стали появляться опровержения по поводу опубликованных ранее статей о такси-призраке и изобретателе Ф., в которых редакции и издательства извинялись перед читателями за "ряд ошибок, вкравшихся в текст по вине недобросовестных корреспондентов". Потом выяснилось, что никакого Ф. нет и не было вовсе, и что всё это домыслы и происки врагов перестройки и демократии. Появился какой-то свидетель, который клялся и божился, что своими собственными глазами видел, как из злополучного такси выходил пассажир -- какой-то слепой старик в куцем пальтишке. Но старика найти не удалось, и о свидетеле забыли. Самым же ярким событием в этом деле явилось сообщение таксиста Стандартного. Совершенно случайно выяснилось, что номер угнанного у него десять дней назад такси совпадает с номером неуловимого такси-призрака. Этот факт привлёк к гражданину Стандартному пристальное внимание как компетентных органов, так и вообще всех любопытных. Его имя замелькало в прессе. Молодой следователь, которому поручили вести дело об угоне такси, настолько рьяно взялся за него, что после первой же беседы с пострадавшим открылся ряд важных деталей, о которых Стандартный ранее не упоминал (или умышленно умолчал?) и которые не столько прояснили дело, сколько, наоборот, ещё больше усложнили его. Выяснилось, в частности, что угона как такового, в общем-то, не было -- такси уехало само. В тот день в районе часа ночи машина, которую вёл Стандартный, вдруг перестала слушаться руля и самопроизвольно остановилась на улице Краснопрудной, недалеко от метро "Красносельская", предварительно выполнив все необходимые перед остановкой (согласно "Правилам дорожного движения") предписания. И как ни вертел водитель рулём, как ни жал на газ -- всё было напрасно: автомобиль полностью вышел из-под его контроля. Как только такси остановилось, передняя дверца -- сама! -- открылась, и чей-то голос, возникший, как показалось Стандартному, прямо из пустоты, произнёс: "Иван Игнатьевич, будьте так любезны, покиньте, пожалуйста, мой салон". Стандартный опешил, но из машины всё-таки вышел. Мало ли... лучше подчиниться... В тот же момент он почувствовал, как чья-то нога -- а пострадавший уверен, что это была именно нога, -- пнула его в область, расположенную чуть ниже поясницы. Стандартный нырнул в сугроб, а когда поднялся -- увидел, как дверца его такси захлопнулась, а само оно -- пустое! -- взревев двигателем, унеслось в сторону Сокольников. И ни единой живой души вокруг...

На вопрос следователя, почему гражданин Стандартный не сделал подобного признания раньше, тот ответил, что "боялся угодить в психушку". Что ж, опасения вполне обоснованные; десять дней назад ему, действительно, поверили бы с трудом. Зато теперь...

Руководство третьего таксомоторного парка подтвердило, что, действительно, такси под таким номером числилось у них и было угнано около двух недель назад.

А две недели спустя после появления на улицах Москвы голубого такси-призрака городские власти приступили к операции по его захвату. Блокировали все магистрали, ведущие из столицы...

5

Трое парней, ёжась от холода и притопывая замёрзшими ногами в такт дробному стуку их зубов, стояли на тротуаре возле шоссе Энтузиастов и зорко вглядывались в блестящую асфальтовую ленту бывшего Владимирского тракта. Старшему из них было года двадцать два-двадцать три, младшего же вот-вот должны были забрать в армию.

-- Долго ещё, Клим? -- спросил один из тех, кто помоложе.

-- А я откуда знаю! -- хрипло отозвался Клим, самый старший из парней. -- Может, ещё неделю проторчим здесь. Как повезёт...

-- Уж третий день пасём эту тачку, -- жалобно заскулил призывник, -- и всё без толку.

-- Не ной, Боб! -- оборвал его Клим.

-- Дохлый номер, -- сплюнул третий из парней. -- Зря я с тобой связался, Клим. Не поймать нам её.

Клим прищурился и смерил паникёров презрительным взглядом.

-- А тебя, Шпунт, я вообще не звал -- сам напросился, -- прохрипел он, засовывая отмёрзшими пальцами сигарету в зубы. -- Я ведь предупреждал, что ловить придётся, возможно, не один день. Предупреждал ведь, Шпунт?

-- Ну... -- промычал тот угрюмо.

-- Боб?..

-- Предупреждал, Клим, -- с готовностью ответил Боб, -- только мы ведь не против...

-- Тогда не скулите, -- буркнул Клим и отвернулся. -- Следите лучше за шоссе, а то упустим.

Возле них остановился какой-то частник.

-- Подбросить, мужики? -- крикнул он весело.

-- Проезжай! -- махнул рукой Клим.

-- Хозяин -- барин, -- пожал плечами частник и укатил в сторону центра.

К вечеру мороз усилился. Стоять стало совсем невмоготу.

-- Всё, я пас, -- заявил Шпунт. -- С меня довольно.

Теперь и Клим стал сомневаться в успехе предприятия.

-- Ещё полчаса, мужики, -- глухо произнёс он, как бы спрашивая совета у приятелей. -- А?

-- Нет, -- отрезал Шпунт, закуривая.

-- Да ладно, тебе, Шпунт, -- сказал Боб, отчётливо вибрируя на фоне огромного белого сугроба, -- полчаса ещё потопчемся. Жалко всё-таки, столько простояли...

Шпунт ничего не ответил и только зло сплюнул на посыпанный солью и песком тротуар.

Клим то и дело прикладывал к глазам небольшой театральный бинокль и высматривал среди бегущих мимо лакированных автомобилей нечто, ему одному известное.

Около восьми вечера Шпунт хлопнул Клима по плечу и прохрипел:

-- Я пошёл. Хватит. А вы как знаете.

Клим вздрогнул и судорожно прижал окуляры бинокля к щекам.

-- Она, -- прошептал он и вдруг заорал: -- Она, мужики!

По шоссе грациозно плыла голубая "Волга", или такси-призрак, и заманчиво сверкала лакированным корпусом в свете люминесцентных фонарей.

-- Она, мужики! -- вновь заорал Клим, порывисто пряча бинокль в карман телогрейки. -- И цвет, и номер -- всё подходит!

-- Вперёд! -- рявкнул Шпунт, и трое парней, сцепившись руками, высыпали на дорогу.

К счастью для них дорога была пуста -- только голубое такси неслось на троих авантюристов. Они перегородили дорогу, крепко взявшись за руки, и со страхом ждали развязки.

-- А если не затормозит?

-- Спокойно, Боб!

-- А вдруг?..

-- Заткнись!..

Буквально в метре от живой баррикады такси резко остановилось.

-- Есть контакт! -- взвизгнул Боб.

Все трое бросились к автомобилю. Клим подбежал первым.

-- Пуста! -- крикнул он и дёрнул за ручку передней дверцы -- той, что со стороны водителя. Дверца поддалась, и Клим буквально ввалился в кресло, вцепившись обеими руками в руль. С противоположной стороны влетел Шпунт и занял место рядом с сидением водителя. В этот момент такси рвануло с места.

-- Боб, скорее!

Боб, самый последний из троих, впрыгнул в машину уже на ходу.

-- Сел? -- крикнул Клим.

-- Сел! -- радостно отозвался Боб с заднего сидения и шмыгнул носом. -- А здорово мы, а?

Клим усиленно вертел руль и жал на педаль газа.

-- Ну как, Клим? -- с тревогой спросил Шпунт.

-- Кажется, слушается, -- ответил Клим, тяжело дыша и судорожно жуя потухшую сигарету. -- Идёт, мужики! А какой плавный ход!

Машина, после некоторого сопротивления, покорилась. Клим, водитель-профессионал второго класса, легко вёл её в сторону кольцевой. Вздох облегчения пронёсся по салону.

-- Ну вот, мужики, а вы дрейфили, -- еле скрывая восторг, произнёс Клим. -- Я же говорил, что мне всегда везёт.

-- Ура! -- заорал Боб, подпрыгивая на своем сидении. -- Наша взяла!

Даже вечно хмурый Шпунт чуть заметно улыбнулся.

-- А теперь куда? -- спросил он. Клим пожал плечами.

Конкретного плана у них не было. Основная цель операции -- захват беспризорного такси -- была выполнена, а в остальном они полагались на импровизацию, случай и собственную фантазию.

-- Пока прямо, а там как карты лягут.

-- В таком случае предлагаю погреться, -- сказал Шпунт и вынул из-за пазухи бутылку "Сибирской".

-- Я пас, -- ответил Клим.

-- Почему?

-- Я за рулём.

-- Ну и что? -- удивился Шпунт.

-- За рулём не пью.

-- Ну, как знаешь. -- Шпунт пожал плечами. -- Ты, Боб?

-- После тебя, -- ответил Боб.

-- Как хочешь. Боюсь, после меня не останется.

Шпунт ловко скинул пробку с бутылки и приложился к горлышку.

-- Хорош, оставь другим, -- остановил его Боб, когда в бутылке осталось не больше половины.

Боб пил долго, тяжело, с причмокиванием.

-- Не умеешь пить -- не пей, -- зло процедил сквозь зубы Шпунт.

-- Ладно, и мне оставь, -- сдался Клим и в два глотка прикончил остатки спиртного.

-- Вот это по-нашему, -- одобрил Шпунт и принял от Клима пустую посуду; в следующий момент бутылка полетела в открытое окно.

Через несколько минут всем стало весело -- спиртное подействовало, Напряжение спало, посыпались шутки и анекдоты, перемежаемые взрывами хохота.

-- Нет, Клим, всё-таки ты гений, -- восхищённо гундосил Боб, сильно затягиваясь сигаретой. -- Как ты всё точно рассчитал!

-- Я всегда верно говорю...

Прошло минут двадцать. Кольцевая давно осталась позади.

-- Пора назад, -- сказал Клим.

Шпунт кивнул.

-- Что... что такое?.. -- Клим побледнел.

-- В чём дело? -- насторожился Шпунт.

Клим изо всех сил жал на тормоз и крутил руль то в одну, то в другую сторону, но такси продолжало нестись прямо по пустынной ночной дороге.

-- Не слушается, -- прохрипел Клим.

-- Как так? -- испугался Боб.

-- Руля не слушается! -- взревел Клим и с остервенением начал жать на все педали подряд. -- И тормоза отказали! Крышка нам!

Такси самопроизвольно прибавило скорость. Дорога стала петлять, но автомобиль уверенно нёсся по ней, чётко следуя конфигурации шоссе.

-- Клим, сделай что-нибудь! -- в страхе закричал Боб.

-- Заткнись, щенок! -- прикрикнул на него Шпунт.

Скорость ещё больше возросла; на спидометре было уже сто пятьдесят.

-- А-а-а!.. -- заорал Боб и зарылся лицом в сидение.

-- Я прыгаю! -- решительно заявил Шпунт.

-- Дурак, разобьёшься! -- крикнул Клим.

Вдоль корпуса автомобиля появилось какое-то голубоватое свечение, послышался шум, напоминающий гул реактивного двигателя.

Клим тряс руль, пытаясь как-то воздействовать на проклятую машину, но безрезультатно. Кольцо руля вдруг начало уменьшаться в диаметре, ещё секунда -- и руль совсем исчез, осталась лишь ось, на которой он только что крепился. Клим, словно заворожённый, смотрел на эту метаморфозу. Но вот и ось стала исчезать, таять, уходить вниз, под пол, и, в конце концов, скрылась вся, без остатка. В следующий миг под ногами Клима провалились все педали, а то место, где они только что были, заросло полом -- ровным, гладким, без единой вмятины или шва.

-- Всё, -- безнадёжно прохрипел Клим, опустив руки, -- нам каюк.

-- Я прыгаю! -- упрямо повторил Шпунт и дёрнул ручку двери, но дверь не поддалась.

-- Ч-чёрт, заклинило! -- взвыл он.

Тут же выяснилось, что не открывается ни одна дверь. Попытка выбить стекло также не привела к успеху -- стёкла были крепче стали. На спидометре было уже двести восемьдесят... Голубоватое свечение сменилось ярким пламенем. Стало жарко.

-- Горим!! -- заорал Боб и начал колотить кулаками и сапогами по внутренней обшивке салона.

Автомобиль стал вытягиваться в длину, увеличиваясь прямо на глазах. Случайно оглянувшись, Клим встретился взглядом с совершенно безумными глазами Боба. Тот сидел уже метрах в пяти позади сидения водителя и, крепко вцепившись в кожаное кресло, тихонько повизгивал. И за те несколько секунд, что Клим смотрел на него, Боб "уехал" назад ещё метра на два. Такси стало похоже на длинную, похожую на торпеду, трубу, объятую пламенем и помещённую в эпицентр ядерного взрыва.

Скорость перевалила за пятьсот...

-- Спокойно, мужики!! -- взревел Клим, уперевшись ногами в то место, где ещё совсем недавно был руль. -- Мы им ещё покажем!..

Салон озарился яркой вспышкой -- и всё вдруг стихло.

Такси стояло у обочины шоссе -- обычной длины, целое и невредимое, но без руля и педалей управления. Тихая зимняя ночь нависла над землёй, безмолвные гигантские ели, с шапками снега на мохнатых лапах, холодно взирали на маленький автомобиль.

Дверцы разом открылись, и тихий, вежливый голос произнёс:

-- Рад был с вами познакомиться, господа. Будьте добры покинуть мой салон!

Трое авантюристов, словно по команде, вылетели из такси и в мгновение ока рассыпались до лесу. А голубой автомобиль захлопнул дверцы, развернулся и укатил в сторону Москвы.

6

-- Голубая "Волга" пересекла кольцевую дорогу и проследовала к центру!

-- Срочно группу захвата, в квадрат тринадцать!

-- Группа захвата отправлена!

-- Перекрыть шоссе! Запретить въезд на него с прилегающих улиц!

-- Стянуть все имеющиеся в наличии силы к месту возможного следования объекта!

-- Группа захвата следует по шоссе Энтузиастов!

-- Говорит командир группы "Норд"! Вижу объект!..

Эфир был насыщен этими и подобными сообщениями и распоряжениями. Операция по захвату такси-призрака близилась к завершению. Шоссе Энтузиастов, по которому следовала голубая "Волга", было блокировано со всех сторон, все возможные пути бегства были перекрыты и отрезаны. Более трёх десятков автомобилей, принимающих участие в операции, было сосредоточено в этом районе Москвы. Специальная группа захвата шла навстречу с так называемым "объектом".

В районе кинотеатра "Слава" путь такси-призраку преградила шеренга из шести автомобилей; это и была группа захвата под кодовым названием "Норд". Группа захвата двигалась широким фронтом по всей ширине шоссе. Голубое такси резко развернулось и понеслось обратно.

-- Объект уходит в сторону кольцевой! -- снова послышалось в эфире.

-- Меры для встречи объекта приняты!..

Такси набирало скорость, но и автомобили группы захвата не отставали. На всех улицах, прилегающих к шоссе, видны были кордоны милиции и спецподразделений внутренних войск. Впрочем, такси не делало попыток свернуть: оно продолжало увеличивать скорость.

-- Смотрите, она растёт!..

На глазах у удивлённых преследователей голубая "Волга" начала удлиняться, принимать более обтекаемую форму, и вскоре стала похожа на длинный вытянутый снаряд с небольшими треугольными крыльями. В задней её части показалось пламя.

-- Что это?!

Скорость бывшего такси резко возросла, и группа захвата безнадёжно отстала. Теперь голубой снаряд нёсся по шоссе в гордом одиночестве. Но вот метрах в трехстах от МКАД на пути такси-снаряда выросло два длинных рефрижератора, перегородивших дорогу поперёк. Возможности куда-либо свернуть не было. Назревала неминуемая катастрофа.

-- Людей в укрытие! -- послышался резкий голос из милицейских динамиков.

Но в самый последний момент, когда, казалось, изменить что-либо было уже невозможно, голубой снаряд оторвался от земли и с рёвом взмыл в ночное декабрьское небо, оставив внизу растерянных и беспомощных людей, безрассудно отважившихся на схватку с неведомым явлением.

7

В одну из последних предновогодних ночей многие дети, глядя из окон московских квартир в ясное звёздное небо, были необычайно обрадованы открывшейся перед ними картиной.

-- Дед Мороз! Дед Мороз полетел!..

-- Ура!!

-- Дед Мороз на ракете!

-- Целая ракета с подарками!..

-- Дед Мороз! Лети к нам!..

Небольшая ракета, объятая голубоватым свечением, бесшумно пересекла московское небо...

8

Сутки спустя на межзвёздной станции неземного происхождения два разумных автомобилеподобных существа вели беседу.

-- Судя по последнему сообщению, у него не всё в порядке.

-- У кого? У РС-Х-21? Не беспокойся, выкарабкается...

-- Да, этому авантюристу всегда везло. В каких только передрягах не бывал. И всё же...

-- Да ну, не бери в голову. Он сам напросился на эту поездку. Два месяца всё шло нормально, а на третий у него, видишь ли, нервы не выдержали. А раз нервы шалят -- нечего было соваться...

-- Хорошо говорить, сидя в безопасности, в тепле и уюте, на борту оснащённого всеми необходимыми средствами корабля, а ты бы сам попробовал...

-- А я разве не пробовал? Я предлагал свою кандидатуру, только Двадцать Первый ведь напролом лез, и мне ничего не оставалось, как уступить. Ты ж его знаешь.

-- Да уж на первый десяток лет. Потому и боюсь я за него -- отчаянный он. Как бы не попал в переделку...

-- Рассказал бы ты мне о результатах разведки, я ведь второй день здесь и ничего толком не знаю. Как он там, на Земле? Что удалось установить? Каковы выводы корабельного Центра?

-- Как, ты ничего не знаешь? Неужели тебя не ознакомили с данными разведки? Я думал, ты в курсе.

-- Какое там! Только одна командировка закончилась -- сразу в другую пихнули. Сказали -- с материалами ознакомишься на месте. Ты же знаешь, как у нас там делается. Сначала тянут, а потом гнать начинают -- спешка, авралы...

-- Известное дело... Ладно, слушай. Буквально в двух словах. Как ты уже знаешь, семьдесят земных суток назад РС-Х-21 был отправлен на Землю для сбора разведывательной информации о способе существования разумных земных существ. По данным астрогезической мурлографии Земля должна быть населена разумными существами, подобными нам. Собственно, их разительное сходство с нами и навело нас на мысль внедрить нашего разведчика в их среду, практически не подвергая его риску. Для пущей убедительности мы сделали Двадцать Первому небольшую пластическую операцию, окончательно уподобив его местным аборигенам, и благополучно высадили его на окраине их города. Но первое же донесение повергло нас в ужас и смятение.

-- Вот как?

-- Выяснилось следующее. Оказывается, те существа, которых мы сначала приняли за разумных, на самом деле таковыми на являются, более того, они мертвы и используются на их жалкой планете в качестве транспортных средств. Это просто обычные механизмы -- и ничего более.

-- Какой ужас! И какая насмешка над образом нашим и подобием!

-- Вот именно. А называют их там автомобилями. Двадцать Первый, как выяснилось, соответствует у них автомобилю марки ГАЗ-24.

-- Как странно! Ну, а разум, разум у них на планете есть?

-- Согласно выводам корабельного Центра разум на планете Земля отсутствует. Хотя часть белковых существ считает себя разумными а именуют друг друга человеками. Но это разум примитивный, способный лишь разрушать, и за таковой Центром не признаётся.

-- Но ведь они создали... как их... эти... автомобили?

-- Да, это, пожалуй, единственное их положительное деяние за всю историю существования человеков.

-- И как же вы среагировали на донесение Двадцать Первого?

-- Сначала мы решили, что он сошёл с ума, и хотели было отозвать его, но когда он подкрепил своё донесение гасто-снимками со звуковым наполнением, Двадцать Первого оставили в покое. Тем более что он всё равно бы ослушался приказа. Ты же его знаешь...

-- Что же дальше?

-- Он устроился работать так называемым "такси". Их автомобили созданы таким образом, что для управления ими необходимо вмешательство человека. Этого человека у них почему-то принято называть "водителем". Так вот, Двадцать Первому достался очень неплохой водитель -- молодой, покладистый, серьёзный. Двадцать Первый думал даже -- в нарушение инструкции -- вступить с ним в контакт, но не успел -- тот заболел.

-- Что сделал?

-- Заболел. Ну, как тебе объяснить... Болезнь -- это... это вынужденная временная нетрудоспособность, вызванная отправкой на ремонт.

-- А! Понял!

-- А вместо этого парня Двадцать Первому подсунули какого-то проходимца... Впрочем, лучше я тебе прочту. Вот тут несколько его донесений, в которых он вкратце описывает впечатление о своём втором водителе. Слушай. "...человек Стандартный употребляет в своём лексиконе нецензурные выражения, пьёт разбавленный этиловый спирт, курит табак и вообще ведёт себя в моём присутствии крайне некультурно". Вот тут ещё: "этот тип любит обсчитывать пассажиров, сдачи не даёт никогда и никому. Груб. Драчлив. Неряшлив. Воняет какой-то гадостью, так что постоянно приходится дезактивироваться, чтобы не подхватить местной инфекции". Так, где-то ещё было... А, вот. "Я полностью подчинялся ему, чтобы не вызывать подозрений, но вчера, когда он пытался проскочить на красный свет светофора, я не выдержал и самовольно затормозил, после чего человек Стандартный высказался в мой адрес в крайне неприличных выражениях... ударил меня сапогом по задней части корпуса. Моё терпение лопнуло... поздно ночью, в безлюдном месте я отделался от этого типа раз и навсегда. С этого момента я начал передвигаться один, без водителя, и сразу привлёк к себе внимание..." И так далее. Одним словом, тебе теперь ясно, в какую переделку попал Двадцать Первый по вине своего второго водителя и своей собственной горячности. В донесениях встречается множество сленговых выражений, которыми в последнее время стал пользоваться Двадцать Первый, но, несмотря на трудности, связанные с их переводом, ты, конечно же, понял общий смысл, этих материалов. Они не могут не вызвать тревоги и опасений за жизнь Двадцать Первого, тем более, что последние двое суток он ни разу ни выходил на связь. Если до вечера я не получу от него никакой информации, то буду вынужден высадить на территорию города спасательный десант.

-- Н-да.... Вот и верь после этого данным астрономической разведки! А с виду такая приличная планета...

9

Высокая пластиковая дверь бесшумно разошлась своими половинками и исчезла в толстой, бледно-матовой стене. В обширное помещение, где только что велась беседа между двумя представителями внеземной цивилизации, стремительно влетела голубая "Волга" и приветливо улыбнулась.

-- Моё почтение, господа! Вот и я!

-- Двадцать Первый? -- удивился "Мерседес-Бенц" довоенной модели -- тот самый, который вводил в курс дела своего недавно прилетевшего собеседника -- микроавтобус фирмы "Вольво". -- Мы тебя совсем не ждали. Почему без вызова?

-- Чрезвычайные обстоятельства. Меня рассекретили. Была попытка захвата. Но я, к счастью, вырвался. -- Двадцать Первый никак не мог отдышаться; его короткие, отрывистые фразы падали, словно камни, и разбивались о тяжёлые металлические плиты пола.

В помещение неуверенно въехала восьмая модель "Жигулей" и замерла у самого порога.

-- А это кто? -- насторожился "Бенц".

-- Господа! -- торжественно произнёс Двадцать Первый. -- Прошу любить и жаловать. Это моя супруга.

-- Как -- супруга?! -- хором воскликнули обе заграничные модели. -- Ты в своём уме? Откуда она?

-- Это моя супруга, -- жёстко произнёс Двадцать Первый.

"Восьмёрка" робко выдвинулась вперёд.

-- Лада, -- чуть слышно представилась она и скромно потупила фары.

-- Я думаю, господа, -- с вызовом продолжал Двадцать Первый, -- у вас нет возражений против моего выбора. Не так ли?

-- Да... конечно, -- замялся микроавтобус. -- Разумеется, нет... Очень рады, сударыня, видеть вас на борту нашего корабля, чувствуйте себя здесь, как дома.

-- Где ты её откопал? -- шёпотом спросил "Бенц" у Двадцать Первого, незаметно приблизившись к нему.

-- О! Лада -- чудесная девушка! -- восхищённо воскликнул Двадцать Первый. -- Я нашёл её, занесённую снегом, во дворе какого-то дома. Я ведь уже сообщал, что их автомобили мертвы и лишь внешне напоминают нас. И всё же, ни на что не надеясь, я неоднократно делал попытки вступить в контакт с ними. Они молчали; правда, кое-кто из них, как мне показалось, подавал слабые признаки жизни, но они -- эти признаки -- были настолько слабы, что обычно я проезжал мимо. Но Лада совсем другое дело. Она сразу ответила на мой призыв, и я тут же понял, что это несчастное существо не только живо, но и разумно. Кстати, она великолепно берёт тройные интегралы и решает дифференциальные уравнения 15-го порядка. В уме, заметьте. Я предложил ей лететь со мной -- и она тут же согласилась. И вот мы здесь.

-- Поразительно! -- воскликнули оба слушателя.

-- Тебе, старина, всегда везло на женщин, -- прошептал "Бенц", лукаво подмигнув подфарником. -- А ведь хороша, чёрт возьми! А?

Позже, когда Двадцать Первый с супругой отбыли на дезактивацию -- обязательную процедуру перед отлётом на родину -- "Мерседес-Бенц", глядя им вслед, задумчиво произнёс:

-- Да-а, выходит, у планеты всё же есть будущее. Если верить этому отчаянному малому, среди земных автомобилей стали появляться первые искорки жизни. Что ж, остаётся верить, что когда-нибудь жизнь здесь вспыхнет с полной силой и уничтожит тиранию этих двуногих варваров. Прилетим-ка мы с тобой сюда, старый мой приятель, лет эдак через миллион -- вот тогда и посмотрим, сбудутся мои предсказания или нет... А пока -- махнём-ка мы в буфет! Проголодался я что-то...

5 -- 20 октября 1989 года.

Москва

Content

Михайлов Сергей КРЫСЫ НА ПЕСКЕ

Сергей Михайлов

КРЫСЫ НА ПЕСКЕ (сборник рассказов)

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА

ТАКСИ-ПРИЗРАК