Галина Куликова

Клубничное убийство

Убийство в «Надувной подушке»

Жена сказала Нифонтову, что он гад, что другие мужчины всю неделю зарабатывают деньги, а по выходным кладут плитку в ванной. А он со своей идиотской работой живет на чаевые, а в воскресенье, вместо того чтобы починить замок или всей семьей съездить в гости к тете Мусе, смотрит сериалы по телевизору. И он не обратил внимания на то, что у нее новая прическа. Потому‑то он гад, подлец и не заслуживает ее хорошего отношения. Потом она хлопнула дверью и ушла.

— Какой семьей ты собиралась ехать к тете Мусе? — крикнул ей вслед Нифонтов, не на шутку рассердившись.

Дети уже два месяца жили у бабки в Подольске, и жену это, кажется, вполне устраивало. В октябре он два раза собирал чемодан, но потом подходил поцеловать дочек на ночь и, вздыхая, засовывал его обратно на антресоли. Нет, но однажды она дождется! Вот пусть сегодня его поищет! Не будет он дома сидеть и ждать, пока она вернется из своего вояжа к Мусе, Дусе или кому она там отправилась на мозги капать…

Он рывком открыл шкаф, быстро оделся и вышел из дому, взяв с собой деньги, которые откладывал на отпуск. Он не обратил внимания на ее новую прическу! Вот в чем основная причина этого наезда. По правде сказать, Нифонтов уже давно не обращал на жену внимания. Она была такой привычной, такой знакомой — как старая табуретка, которую использовали для хозяйственных нужд. Даже если положить на нее шелковую подушку, она все равно останется все той же табуреткой, с этим ничего не поделаешь.

А Нифонтову хотелось чего‑то еще. Дни проходили чередой, сменяя друг друга, как пачки молока в холодильнике, и вместе с ними проходила его жизнь — бестолковая, суетливая, не слишком радостная. Неужели с ним уже не случится ничего такого, что всколыхнет в нем все, до самого донышка? Ему нужно приключение — вот что. Что‑то особенное, яркое, заставляющее дышать полной грудью…

Нифонтов представил, как он с головой бросается в какую‑нибудь авантюру, и приуныл. Вряд ли он отважится на такое. Самой большой его авантюрой были походы на сторону. Вот, например, некоторое время назад он познакомился с женщиной, которая показалась ему прекраснее всех на свете. Через полгода он к ней привык. А через год она превратилась в еще одну табуретку, которую хотелось задвинуть куда‑нибудь подальше.

На улице шел снег, мягко приминая к земле прохожих и приглушая электрический свет, растекшийся по всему городу. Нифонтов вывалился прямо в эту нежную белизну, прошелся по припорошенному газону и обернулся, чтобы посмотреть на собственные следы. Следы заносило снегом прямо у него на глазах. «Я никому не нужен, — тоскливо подумал он, задвинув мысль о детях поглубже в подсознание. — Я — одинокая душа».

Через четверть часа одинокая душа уже подходила к ночному клубу с веселым названием «Надувная подушка». В интерьере заведения действительно присутствовали надувные подушки, и пьяные посетители время от времени протыкали их вилками, получая от этого неизъяснимое удовольствие. Испорченную утварь вносили в счет, и хозяин делал на ней не меньше денег, чем на фирменных коктейлях.

Время от времени Нифонтов забредал сюда — как правило, один. Здесь можно было подцепить девчонку на ночь, можно было просто надраться, чтобы забыть обо всех проблемах, или под плотной завесой сигаретного дыма найти родственную душу и всласть нафилософствоваться. Он еще не знал, на чем остановится сегодня. Как фишка ляжет.

Клуб расположился в полуподвале, и, спускаясь по стесанным ступенькам, Нифонтов, словно в гнилую воду, погружался в горячечный клубный сумрак. Он распахнул дверь, и гулкая волна, пропитанная сложными запахами, толкнула его в грудь.

Перед гардеробом стоял мужик с треугольной фигурой. То есть талия у него была узкой, а плечи широченными. Маленькая бритая голова смотрелась на таких плечах забавным недоразумением. Однако морда у него оказалась смазливой, и тут же подоспела дамочка, владеющая всем этим совершенством. Дамочка была, правда, немолодой уже, но вполне «съедобной» — ухоженная, с красивыми ногами, обутыми в короткие сапожки.

— Обещай мне, что ты не будешь этого делать, — тихо сказал ей «треугольный», наклонив голову так, как будто собирался бодаться. — Иначе я уйду, и между нами все кончится, поняла? Но сначала я тебе врежу.

— Отстань, Серж! Я же сказала, что не буду.

Дамочка поморщилась так, как будто ее год кормили конфетами, а потом спросили, не желает ли она варенья.

Нифонтову стало интересно, о чем это они. Может, дамочка закладывает за воротник? Такое случается даже с красивыми и удачливыми. Вечно они чем‑то недовольны, чего‑то ищут и не могут найти…

— Ира, я тебя предупредил, — треугольный поцеловал свою подружку куда‑то в ухо, после чего взял за руку и повел за собой в зал, где на медленном алкогольном огне «кипело» людское варево.

Нифонтов сдал в гардероб тяжелую влажную куртку и уже двинулся было в зал вслед за парочкой, но тут его сильно толкнули, и он едва устоял на ногах.

— Эй, потише! — воскликнул он обиженно, и тут увидел, кто, собственно, на него налетел.

Платиновая блондинка в норковой шубе. Он точно знал, что в норковой — жена допекла его такой шубой. Кажется, она видела в ней смысл своей жизни. И когда Нифонтов однажды заметил, что в метро она в ней запарится, благоверная изо всех сил ударила его веником по спине. Этого, кстати, он ей до сих пор не простил.

— Пардон, — пробормотала блондинка, даже не взглянув на Нифонтова, и скинула с плеч свою драгоценную ношу.

Гардеробщик утащил меха, выдав номерок вместе с сияющей улыбкой. Нифонтов оглядел критическим взором обнаружившуюся под мехами фигуру. Довольно стройна, но слегка суховата. Широкие брюки, приталенный жакет с высоким воротником, пышные, красиво уложенные волосы. Неожиданно для себя Нифонтов почувствовал острый укол в сердце. От незнакомки едва уловимо пахло сладкими духами, и когда он что‑то сказал ей — что‑то обыденное, ничего не значащее — она все‑таки повернула голову и встретилась с ним глазами. Глаза были умными, глубокими и горели жадным огнем, как будто блондинка была вампиршей и пришла сюда напиться свежей крови. Довершали образ карминные губы, полные и влажные. Однако впиваться в Нифонтова этими губами она не пожелала, лениво отмахнулась от него и исчезла в глубине зала, растворившись в толпе.

Нифонтов отправился к бару и заказал выпивку. Напился он довольно быстро, как напиваются все невинно оскорбленные, и в какой‑то момент удивился, что все еще помнит о блондинке. Ему внезапно захотелось заполучить эту женщину, и он отправился разыскивать ее, путаясь в ногах и облокачиваясь о незнакомые спины. Такая, как она, должна знать всю правду о жизни. И о его, Нифонтова, жизни тоже. Что он делает не так?! Почему его жена раньше была раскрасавицей, ради которой он совершал страшные мужские безумства, а теперь вот превратилась в старую табуретку с новой прической? И пусть эта блондинка ему скажет, почему он, Нифонтов, не заслуживает ее внимания? А если заслуживает, то пусть возьмет и увезет его к себе, в квартиру с шелковыми шторами, где пахнет розами, а не щами! И пусть сделает это немедленно!

Нифонтов совершал уже третий тур по залу, когда вдруг сообразил, что дальше путь закрыт. Перед ним стояла маленькая толпа, не давая ему протиснуться дальше. Он догадался, что там, внутри толпы, что‑то происходит. Изловчился и просунул голову между кем‑то и кем‑то. И увидел знакомую парочку — «треугольного» Сержа и его стареющую подружку. Сержа держали за руки двое мордоворотов, но, судя по всему, едва справлялись. Его подружка пятилась назад, глаза ее горели злобой, как у оскорбленной кошки, а он выплевывал ей вслед нецензурные ругательства.

Нифонтов сделал философский вывод, что мужчина не может быть счастлив с женщиной больше одного раза, и последовал к выходу — смотреть, как вышибалы избавляются от Сержа. По дороге он заказал еще один стаканчик согревающего, долго рассматривал диковинные часы на стене, пытаясь понять, есть ли у них стрелки, и в конце концов непонятно как очутился перед гардеробом. Что было делать? Нифонтов достал номерок и надел на себя куртку. Куртка предполагала окончание кутежа, а он был к этому еще не готов.

И вдруг — о чудо! — он неожиданно увидел блондинку, которую больше часа разыскивал по всему клубу. Ее жакет отливал золотом, и крупные клипсы блистали в полумраке, как драгоценные слитки. Губы ее, по‑прежнему густо напомаженные, были сложены в таинственную улыбку. Сейчас она почему‑то показалась Нифонтову злой и оттого особенно прекрасной.

Он подошел к ней походкой, наводящей на мысль о больших кораблях и качке, и с надрывом произнес:

— Мы с вами должны поговорить о важном!

Она как раз надела свою сногсшибательную шубу, заплатив гардеробщику десятку за расторопность. Поганец этого даже не заметил — возле него толпился народ, кто‑то тыкал тлеющей сигаретой в стойку, где воздушной кучей лежали пальто, пьяную девицу тошнило в углу, и после каждого приступа она отчаянно материлась.

Судя по всему, блондинка не собиралась говорить с Нифонтовым — ни о важном, ни о чем другом. Она поправила прическу и повернулась спиной к нему и лицом к выходу. В отчаянье он выхватил из кармана визитку с замусоленными углами — последнюю, которая сохранилась у него еще с прошлой работы, когда он возил большую шишку. Ручка была прицеплена тут же, к внутреннему карману на шелковой подкладке.

Растолкав посетителей, Нифонтов припал к стойке и написал крупными буквами на обратной стороне:

«Позвони мне. Вопрос жизни и смерти». Метнулся вслед за поразившей его воображение блондинкой, изловчился и сунул визитку в карман ее шубы. Шуба ускользнула. Она уплыла из рук Нифонтова, оставив после себя слабый запах духов с ванильным ароматом. Дверь хлопнула перед самым его носом.

И тут же он услышал тонкий и страшный женский крик. Крик бился где‑то рядом, в левом ухе, и Нифонтов рванул к нему, подчиняясь древнему инстинкту, о существовании которого он никогда, впрочем, и не задумывался. Сначала ему в лицо бросилась дверь с разлапистой буквой «Ж» на ней и белый кафель, а потом какая‑то растрепанная соплюшка в драных штанах прыгнула на него и вцепилась насмерть, как кошка, которую поднесли к ванне, полной воды. Рот ее был разинут, именно он исторгал тот жуткий вопль, от которого у Нифонтова сосало под ложечкой.

Он попытался стряхнуть девицу, крутнулся вокруг своей оси и тут наконец увидел… Увидел, что дамочка в коротких сапожках, та самая, с которой ссорился «треугольный» Серж, лежит на полу без движения. Лежит она в кабинке, скрючившись, и только ноги торчат из‑под приоткрытой двери.

Держа вопящую девицу двумя руками, Нифонтов сделал несколько нетвердых шагов и заглянул внутрь. Ему почему‑то сразу стало ясно, что перед ним мертвое тело. Вероятно, соплюшка поняла это тоже, иначе почему она так орала? Ни оружия, ни крови не было видно. Рядом с телом валялась раскрытая сумочка и согнутая стодолларовая купюра. На крючке, привинченном к перегородке, висела какая‑то блестящая финтифлюшка. Нифонтов приблизил к ней лицо, насколько это было возможно, и потряс головой, не веря своим глазам.

На крючке, зацепившись за него петелькой из серебряной тесьмы, висела елочная игрушка. Кот в сапогах — в шляпе с пером и с иезуитской улыбкой на обсыпанной блестками морде. Внизу, возле бачка, валялся глянцевый журнал «Блеск» с яркой обложкой, на которой плоско улыбалась известная фотомодель.

В туалет между тем набилась целая куча народу. У Нифонтова отняли девицу, чему он был страшно рад, и вытеснили его в предбанник. Минуту спустя он снова болтался возле гардероба, а потом непонятно как оказался на улице.

Воздух снаружи был таким холодным, что резанул легкие, словно ножом. Замороженные лужи напоминали лимонные кружки, посыпанные сахарным песком, и он наступал в них, слушая, как звонко хрустит под ногами. Прямоугольник неба, доступный взгляду, отсюда, снизу, казался черной полыньей, в которой плавал лунный обмылок. Нифонтову захотелось еще больше ветра и простора, он поймал такси и велел везти себя на Воробьевы горы. Как ехали, он не помнил. Ему казалось, он только что забрался на заднее сиденье, и вот усталый шофер уже велит ему вылезать.

Качаясь, Нифонтов добрался до места, откуда была видна вся Москва, оцепеневшая в объятьях морозной ночи. Он гикнул и помахал рукой неизвестно кому, сняв перчатку. Исполненная величия картина перевернула его душу. Город лежал в огнях, будто в осколках гигантского созвездия, которое со всего маху шарахнули о землю, и вздрагивал белыми догорающими звездами. Небо над ним было густо‑серым, дымным, словно от взметнувшегося ввысь пепла. Там, внизу, раскинулась столица непостижимой страны, которая читала гламурные книжки и травилась паленой водкой.

О том, что он стал свидетелем убийства, Нифонтов не думал. На следующий день все, что случилось с ним накануне, представлялось ему кошмаром. С кошмаром он расправился радикально — махнул рюмку водки и закусил холодным мясом. Жена с ним не разговаривала. Но на следующий день бабка привезла девочек, и жизнь постепенно вошла в нормальную колею. О блондинке Нифонтов постарался забыть, и это ему почти удалось.

За день до убийства. Новогодний «Блеск». Отчаяние Люси Антиповой

Люся Антипова отличалась от большинства своих практичных сверстниц. Она мечтала не о легкой карьере и богатом муже, а об интересной работе и любимом человеке, который станет ей настоящим другом. Ее внешность служила ярким примером несправедливого отношения природы к романтически настроенным девушкам. Люся состояла из ключиц, локтей, коленок и славных глаз, которые могли смутить даже отпетого негодяя.

Сейчас она сидела на своем рабочем месте — за секретарским столом в приемной — и тихо плакала. Непрошеные слезы падали на список первоочередных дел, который она только что распечатала для главного редактора журнала «Блеск» Аллы Белояровой. После них на листе оставались круглые воронки, портившие жирно набранный текст.

Люся плакала от обиды — с ней так несправедливо обошлись, а она этого совсем не заслужила. Никто, никто из целого коллектива, в котором она проработала три месяца и два дня, не предложил ей сфотографироваться вместе с другими сотрудницами для новогоднего выпуска. В честь праздника всех дам, работающих в редакции, запечатлели в вечерних платьях с бокалами шампанского в руках и украсили этой фотосессией декабрьский номер журнала. Белоярова сначала отказывалась от этой идеи, но под нажимом редакционного совета пусть и не сразу, но все же уступила. Мало того — сама позировала для этой серии, поразив всех обнаженной спиной бесподобной красоты.

Редакционный фотограф никого не пропустил. Он щелкнул главную бухгалтершу, заработавшую как минимум две пенсии по возрасту, и уборщицу Зинаиду, обладательницу бюста, перед величием которого цепенел даже циничный арт‑директор Свиноедов. А про нее, Люсю Антипову, все как будто забыли. Как будто она не женщина вовсе и на нее можно не обращать внимания. Вот как на этот стол, например.

Несколько недель Люся боролась с обидой, и ей вроде бы удалось с ней справиться. Но теперь, когда новогодний номер вышел, настроение снова испортилось. Бедняга уронила еще одну увесистую слезу на документ. В этот момент дверь в приемную широко распахнулась, и громовой голос спросил:

— Люся, душечка, вы в курсе, что сейчас начнется Вавилонское столпотворение? Гунны пойдут войной на Рим?

Вслед за голосом в приемную ворвался беспощадный запах одеколона, и лишь потом на пороге возник его носитель Ярослав Яковкин, ответственный секретарь журнала.

Люся побаивалась этого типа, и не зря. Он легко мог сделать доброе дело, а сразу вслед за этим какую‑нибудь сказочную подлость. У Яковкина были глаза кинозвезды и змеиная улыбка. Убийственное сочетание, сводившее с ума увядающих женщин и страшно мнительного заместителя главного редактора.

— Какие гунны? — на всякий случай уточнила Люся, любившая четкие формулировки. Слезы со щек она проворно смахнула. Еще не хватало, чтобы кто‑нибудь узнал, как она несчастна. Несчастных всегда считают неудачниками.

— Я имею в виду, что сейчас сюда поднимут часть новогоднего тиража, и все сотрудницы как пить дать бросятся к вам выпросить хотя бы по одному номеру. А то и по два! Так вы не давайте, душа моя. На всех не напасешься. До особого распоряжения Белояровой не давайте. Стойте насмерть, понятно? Я лично спрошу с вас за каждый утраченный экземпляр.

Отеческий тон, который избрал ответственный секретарь, врядли мог кого‑нибудь обмануть, даже такую простофилю, как Люся Антипова.

— Ладно, я постараюсь, — пообещала она обреченным тоном, не зная точно, как будет защищать представительскую часть тиража.

Большинство женщин влюблены в собственные изображения, и нужно набраться мужества, чтобы встать на их пути. Вместо мужества Люся вооружилась профессиональной невозмутимостью. Невозмутимость она отрабатывала перед зеркалом по выходным, которые в основном проводила в одиночестве за чтением книг. На ее узком стеллаже хранилась взрывоопасная смесь из произведений Чарльза Диккенса, Ивана Тургенева, Джейн Остин и авторов современных любовных романов. Когда‑нибудь, столкнувшись с грубой реальностью, эта «гремучка» должна была взорваться, раз и навсегда разбив Люсино сердце.

Пока она продумывала, как оборонять журналы, в комнату ввалился мужчина в несвежей куртке и страшной вязаной кепке с пушистым начесом. Мужчина натужно сопел. К груди он прижимал несколько свертков, упакованных в коричневую бумагу. Верхний, придерживаемый подбородком, оказался нагло разодран.

— Принимайте! — выдохнул пришелец, сваливая свой груз возле свободной стены и собираясь уходить.

— А ну‑ка, стойте, — приказала Люся. — Эта пачка вскрыта, я ее не приму.

Грузчик поправил свой фантастический головной убор и выпятил грудь:

— А я что?! — завопил он совершенно неожиданно. — На меня в коридоре ваше руководство напало в виде двух этих… женщин. Что мне с ними, драться, что ли?

— Вы не имели права вскрывать пакет!

Люся вытянулась во весь свой нехитрый рост и задрала подбородок. Грузчик стушевался и попятился, косясь на разоренную пачку журналов. Одним глазом Люся заметила, как блеснула в рваной дыре глянцевая обложка.

В этот момент в приемную торопливо вошла Ирина Аршанская, редактор отдела психологии, сорокапятилетняя дама — белая и гладкая, с крепким контуром лица и четко обрисованными икрами. К ее средним природным данным были приплюсованы ежедневные косметические процедуры и хороший вкус. Одевалась она в классические костюмы, талию подчеркивала тонкими ремешками, волосы стягивала в каменный пучок.

— Люся, оставьте его в покое, Белоярова в холле разговаривает с фотографом. Это она взяла журнал, так что можете так сильно не переживать.

— Я и не переживаю сильно, — громко ответила та.

В двадцать три года нелегко скрывать свои чувства. А эту даму Люся не очень любила за ее менторский тон с яркой снисходительной нотой. Тон менялся, только когда Аршанская вела передачи на радио или разговаривала с мужем по телефону. В эти моменты она казалась чудесной дружелюбной женщиной, которой можно открыть любую тайну. Глядя на нее, Люся уверилась в том, что психологам доверять не стоит.

Воспользовавшись моментом, грузчик тихо смылся, а Аршанская подошла ближе и положила на Люсин стол набитую бумагами папку.

— Для Белояровой, — коротко пояснила она. — Отдайте сразу и не затеряйте, пожалуйста. А ей принесите в холл еще несколько журналов, она потребовала. Да распаковывайте осторожно, она только что палец порезала о бечевку, раскричалась…

Когда Аршанская вышла, Люся со вздохом взгромоздила разодранную пачку на стол и принялась расправляться с упаковкой с помощью канцелярских ножниц. Если ее начальница что‑то требовала, а не просила — это значит, следует шевелиться, настроение у нее отвратительное. Тем более она кричит на фотографа. Сказать по правде, такое случалось нечасто — главный редактор была женщиной хоть жесткой и не слишком любезной, но не крикливой.

Несмотря на спешку, Люся все‑таки не удержалась и торопливо пролистала журнал. Вот они — фотографии! Аж дух захватывает. Женщины со знакомыми лицами — и при этом совершенно незнакомые. С лучистыми глазами, раскованные, прекрасные… Люся тоже могла бы стать прекрасной. Ей бы подобрали длинное платье и сделали прическу, а Люда Горенок, ассистент фотографа, накрасила губы и освежила щеки. И на этот снимок можно было бы любоваться в те дни, когда тебе особенно грустно и так не хватает чего‑то хорошего.

Та же Аршанская на фотографии выглядит просто сногсшибательно. С распущенными волосами она похожа на русалку, ее мягкие обнаженные руки как будто светятся. А до чего хороша Белоярова! Наткнувшись на снимок начальницы, Люся вздрогнула и очнулась. Нужно скорее бежать в холл, пока ее не начали искать. Она выскочила из приемной, традиционно зацепившись локтем о косяк. Раздался глухой стук.

— Уй! — сказал вместо нее появившийся из соседнего кабинета арт‑директор Свиноедов. И, сопереживая, потер собственный локоть. — Девушкам следует быть грациознее. Вы так всю красоту об углы обобьете.

Люся шмыгнула носом, как подросток, которого поймали на том, что он вытирал жирные руки о штаны. Свиноедову лучше не отвечать, себе дороже. Он цеплялся к каждому, кто попадался ему на пути. Его язык жалил, колол и рвал на части. Оппоненты уходили от него окровавленными. Впрочем, это неудивительно — человек с такой фамилией наверняка с детства наслушался всяких гадостей и, рано или поздно, должен был прийти к выводу, что все люди — убого мыслящие кретины со скудным воображением.

Правда, с Люсей до сих пор он был подозрительно сдержан. Возможно, просто присматривался.

Арт‑директору только что стукнуло тридцать, но выглядел он моложе благодаря буйным кудрям и пухлому ребяческому рту. Белоярова называла его человеком со скандальной внешностью. Булавки протыкали его кожу в самых неожиданных местах. В каждом ухе болталось по три колечка, а в правой ноздре застряла металлическая бусина, гипнотизировавшая собеседников. Поговаривали, что украшения у него есть даже в интимных местах, а на попе татуировка в виде сердца и розы. Впрочем, никто не хотел признаваться, что знает это доподлинно.

— А что это у вас такое? Новогодний номер? — спросил он, делая манящие движения рукой. — Дайте‑ка мне посмотреть.

Люся прижала свою ношу к груди и энергично помотала головой:

— Это для Аллы Антоновны, она меня в холле ждет.

— Чего вы жадничаете? — обиделся Свиноедов. — У вас же два экземпляра.

— Там еще фотограф, — пояснила Люся, страдая оттого, что ее заподозрили в жадности. — Ему тоже нужно.

— А! Милованов! Просто замечательно, что он пришел. С самого утра хочу с ним потолковать.

Арт‑директор оживился и двинулся по коридору вслед за Люсей. Дышал он бесшумно и ступал тихо, как кот. Под щекочущим взглядом, изучавшим ее тыл, она два раза глупо споткнулась.

Чем ближе их маленькая процессия подходила к холлу, тем отчетливее оттуда доносились голоса. Ясное дело, Милованов спорил с главным редактором. Он всегда со всеми спорил, потому что имел на все собственное ужасное мнение и отстаивал его с фанатизмом. Это был крупный мужчина с рыжей растительностью на лице и добрыми руками плотника. Худая Белоярова казалась рядом с ним девочкой.

— Наконец‑то! — воскликнула она, заметив собственную секретаршу. — Я думала, у тебя понос. Или позвонили из Кремля, и ты окаменела от неожиданности.

К Люсиным щекам прилила кровь, а сердце гулко забилось. Воспитанная доброй и справедливой бабушкой, она все никак не могла привыкнуть, что люди порой говорят обидные вещи просто так.

— Салют, — бросил Милованов и через ее плечо немедленно обратился к арт‑директору. — Костя, только не ори, я сброшу тебе фотки сегодня вечером.

— Я никогда не ору, — гордо ответил Свиноедов, наблюдая за тем, как главный редактор нервно перелистывает страницы журнала, оставив сигарету во рту и пытаясь справиться с дымом. — Орут только голодные обезьяны. А я повышаю голос. И то лишь в особых случаях. Например, когда такие морды, как ты, навязывают другим свои убогие вкусы.

— Что ты имеешь в виду? — тотчас среагировала Белоярова, вскинув голову. — Что опять у вас случилось?

— Это у всех нас случилось, — хмыкнул Свиноедов. — Обернись, Алла. И вы, Люся, обернитесь тоже, — не обошел он вниманием секретаршу, которая стояла с пылающими щеками и не знала, куда деться. — Посмотрите, что с легкой руки нашего фотогения повесили в холле. А ведь холл — это лицо офиса.

— Ну, не твое же, — немедленно ощетинился Милованов. — Кроме того, это произведение искусства. Очень современное, яркое и, допустим, немного полемичное.

— Если я не ошибаюсь, автор этого шедевра — ты, верно?

Люся сделала несколько шагов вперед, чтобы посмотреть, о чем они спорят. Предмет спора висел на стене, вставленный в массивную раму, и носил помпезное название: «Голубь, гадящий на фигуру Тритона в фонтане на площади Бокка‑делла‑Верита в Риме». Выглядело произведение искусства странно. Голубь был обозначен жирной белой линией и напоминал обведенное мелом место, на котором прежде лежал труп. Изображение фонтана вырезано из журнала и криво наклеено на лист.

— Что это? — озадаченно спросила Белоярова. Доверив создание интерьера ответственному секретарю, она перестала обращать внимание на обстановку в офисе. Картину с голубем она точно не заметила. — Откуда это?!

Если бы Люсю спросили, что в ее начальнице прежде всего обращает на себя внимание, она без колебаний ответила бы — холодные глаза. Люся восхищалась успехами Белояровой, ее деловитостью, раскованностью и женским изяществом. Но, сказать по правде, совсем не хотела, чтобы к тридцати двум годам у нее был подобный взгляд. Люди с таким взглядом вырастают из детей, не верящих в Деда Мороза.

— Это коллаж, — ответил Милованов, закипая от вида глумливой ухмылки арт‑директора. — Прекрасная вещь. Доверьтесь моему художественному чутью. В конце концов, вы разговариваете с профессионалом.

Было ясно, что за гадящего голубя он станет биться до последнего и наверняка победит. Его творческое самолюбие к настоящему моменту достигло угрожающих размеров. Поначалу, во времена становления Милованова как художника, самолюбие было маленьким червяком, точившим гранит его мужского характера. Сегодня червяк разросся до размеров древесного питона и то и дело норовил отхватить у хозяина то совесть, то разум. Ладить с ним Милованов не умел.

— Пусть висит, — неожиданно решила Белоярова. Сделала глубокую затяжку, быстро выпустила дым и посмотрела на Люсю: — Можешь идти, у тебя еще куча дел. Журналы не раздавай кому попало.

— Хорошо, — ответила та. — А кто попало — это кто?

— Кто попало — это все, кроме меня, — отрезала начальница и мотнула подбородком в сторону приемной, побуждая секретаршу двигаться.

Она явно была чем‑то расстроена и раздражена.

Хотя выглядела все равно сногсшибательно. Правда, постриженные под мальчика темные волосы топорщились на макушке, но никто не находил это забавным.

Секретарша молча развернулась и отправилась на свое рабочее место, бросив взгляд на торжествующую физиономию фотографа. Свиноедов молчал, глядя на голубя с брезгливой печалью. Было ясно, что он рассчитывал на поддержку, и теперь разочарован до глубины души.

Очутившись в коридоре, вне поля зрения начальницы, Люся позволила своим плечам поникнуть. Обидно, когда тебя пинают ни за что, ни про что. Просто потому, что ты не можешь дать отпор. Или нужно было дать отпор? В конце концов, она секретарь, а не крепостная. В этот момент до огорченной девушки донеслись слова, заставившие ее замереть на месте. Дождавшись, пока ее помощница уйдет, Белоярова понизила голос и сердито прошипела:

— Андрей, как могло случиться, что Антипова не попала в номер?

— А кто это — Антипова? — удивленно переспросил фотограф.

— Это Люся, которая только что стояла перед тобой, моя секретарша.

— И чего я ей сделал?

— Ты ничего не сделал! Ты не сфотографировал ее для новогоднего номера. Я только сейчас сообразила, что ее там нет. Вот, пролистай страницы. Ее нет!

Люся обмерла, не в силах сделать ни единого шага. Она прижалась спиной к стене и приложила руку к груди. Сердце загрохотало так сильно, что его стук теперь отдавался в ушах.

— А мне кто‑нибудь говорил, что ее следует фотографировать?

— Разве нужно было говорить? Решили делать снимки всех сотрудниц редакции без исключения.

— Но номер ведь долго готовили, — обиженно сказал Милованов. — Наверное, она тогда еще не работала. Она же новенькая!

— Ерунду ты несешь, — Белоярова перестала шипеть, уверенная, вероятно, что Люся уже давно достигла приемной. — Я отлично помню, как ты бегал тут со своим фотоаппаратом, сгоняя дам в комнату, где был выставлен свет. И еще спрашивал у Антиповой, как ей нравится идея украсить мою спину татуировкой.

— А, точно. Она, дурочка, удивилась. Татуировка! Пришлось объяснять, что это всего лишь картинка, которую легко смыть. Да… Выходит, она действительно уже работала.

— Она работает здесь три месяца и два дня, — неожиданно сказал Свиноедов пресным голосом.

— Раз ты все знаешь про нее, мог бы и напомнить, — обиделся фотограф. — Я ведь ничего против нее не имею! Она мне даже нравится.

— Ладно, хватит врать, — резко одернула его Белоярова. — Тебе нравится только один человек — ты сам. Поэтому, несмотря на безумные похождения, ты до сих пор не женился.

— Так я собираюсь! — неожиданно признался Милованов. — Выбрал себе зрелую женщину, у которой нет всей этой дури в голове… Романтики всякой и надежд, которые я не смогу оправдать.

— Да, пожалуй, не сможешь, — холодно ответила Белоярова. — Извините, мне нужно спуститься вниз.

Люся, которая все это время почти не дышала, отклеилась от стены и уже хотела было ретироваться, как вдруг дверь кабинета Яковкина, от которой она находилась в непосредственной близости, тихо скрипнула и начала медленно открываться. Люся отпрыгнула в сторону, чтобы не показалось, будто она торчит у замочной скважины. Однако волнения оказались напрасными — из кабинета никто не вышел. Вероятно, дверь отворилась сама по себе, просто потому, что ее неплотно прикрыли. И снова до Люси донеслись слова, не предназначенные для ее ушей.

— Да, номер привезли в редакцию. Я уже видел. Снимок получился фантастическим, баба — пальчики оближешь. Прости за каламбур, но это баба, которая принесет нам бабки. И еще какие! Помяни мое слово. Завтра номер поступит в продажу, и они немедленно активизируются. Они просто посыплются на наши головы, как кокосы с пальмы! Как только я увидел ее, сразу понял, что это отличная приманка. Это крючок!

Взбудораженная, заинтригованная, Люся осталась стоять на месте. Господи, раньше она никогда не подслушивала! Ну, разве что в детстве, когда еще заплетала косички. А тут такое искушение…

— Подожди‑ка, — неожиданно продолжил Яковкин. — Я выгляну за дверь. Мне показалось, там кто‑то есть.

Люся заметалась, не зная, куда деваться. Делать вид, что она идет из приемной в холл? Или наоборот? Господи, так туда — или обратно? Еще не хватало нажить себе врага! Не придумав ничего лучше, она схватилась за дверную ручку соседнего кабинета, который занимал заместитель главного редактора Полусветов. В конце концов, можно придумать какое‑нибудь пустяковое дело. Яковкин не должен ничего заподозрить.

Она знала, что этого человека следует опасаться. Ее предшественница, сдавая дела, предупредила: «Ответственный секретарь — самое опасное существо в коллективе». Сейчас самое опасное существо глядело на нее в упор. Она не успела даже на ручку двери нажать, когда он возник на пороге — совершено бесшумно. Улыбка выступила на его губах ядовитой росой.

— Так это вы тут бродите?

— Я не брожу, — вскинулась Люся. — Я к Полусветову.

От страха ответ получился довольно грубым. Она наконец справилась с дверью и проскользнула к заместителю главного редактора. К счастью или нет, но Полусветова не оказалось на месте. Вместо того чтобы сразу выйти и укрыться в приемной, Люся зачем‑то подошла к его письменному столу и нервно переложила пачку бумаги с одной стороны стола на другую. И при этом задела чашку, которая стояла на самом краю. Чашка что‑то недовольно буркнула, роковым образом покачнулась и секунду спустя грохнулась оземь.

Ахнув, Люся обежала стол и увидела, что чашка разбилась вдребезги.

— Антипова! — раздался в этот миг из коридора низкий голос ее начальницы. — Вернись на рабочее место! Ты мне срочно нужна.

Люся дернулась в сторону выхода, потом к осколкам, снова к выходу… В этот момент дверь кабинета распахнулась и перед ней возник заместитель главного редактора, Николай Клебовников, неофициально носивший звание «первый», — худощавый сорокалетний мужчина с поразительно спокойными глазами. Он был приветлив, часто улыбался, иногда шутил, но взгляд его при этом никогда не зажигался. За рабочим столом он сидел в одной и той же позе: поставив локти на стол и держась руками за голову, отчего всегда казался взъерошенным. Еще он не любил носить костюмы и чаще всего появлялся в редакции в брюках и темных рубашках, туго заправленных под ремень.

— А, это вы, — повел бровью Клебовников. — А Полусветова, стало быть, нет на месте. Кстати, вас разыскивает начальство. Слышите? Вот, опять… разыскивает.

— Я уже иду! — Люся рванулась к двери, проклиная собственную неуклюжесть.

Недавно в одном журнале она прочла статью, в которой подробно разъяснялось, что если ты постоянно спотыкаешься, роняешь вещи и налетаешь на людей, значит, у тебя есть нерешенные психологические проблемы.

Втайне Люся считала, что у нее только одна проблема — отсутствие любви. Ей уже двадцать три, а ее до сих пор никто не целовал. Ну, тот поцелуй с Гусевым в третьем классе — не в счет. Всю юность она провела в ожидании чуда, а оно не случилось. В нее никто никогда не был влюблен — в этом‑то все и дело. Если бы она кому‑нибудь понравилась, мир изменился бы в ту же минуту.

— Люся, с вами все в порядке? — обеспокоенно спросил Клебовников.

Она притормозила, посмотрела на него и вспыхнула. Мелкая эгоистка! Прежняя секретарша рассказала ей, что Клебовников восемь лет назад потерял жену. Она была молодой, красивой, и он безумно ее любил! Но как‑то утром она вышла в магазин и… больше ее никто никогда не видел. Исчезла, пропала без вести! Говорят, он все еще ждет ее, все еще надеется, что она жива и однажды вернется домой.

История была душераздирающей и оставила в Люсином сердце неизгладимый след. По сравнению с горем Клебовникова ее мелкие горести выглядели просто стыдно.

— Все очень хорошо, — пролепетала она, прошмыгнув мимо него к выходу.

По коридору она промчалась, как ветер, следуя громкому зову Белояровой, которая в настоящий момент обреталась в коридоре и делала выговор охраннику.

— Вы — визитная карточка нашего журнала! — говорила она, приблизив лицо к самому его носу. Охранник был молодым, плечистым и мятым со сна. — Вы не имеете права лежать головой на стойке да еще храпеть! Мало того, что вы не выполняете свои функции, вы еще и позорите редакцию.

— Я больше не буду, — сказал охранник проникновенно.

Люся давно заметила, что «я больше не буду» — типичная реакция мужчин на кричащих женщин. Впрочем, на Белоярову его обещание не произвело должного впечатления. Она велела Люсе взять у него объяснительную записку и ушла, возмущенно цокая каблуками.

— Приложился щекой на пять минут, — пробурчал тот и некоторое время молча сопел над чистым листом бумаги. Потом что‑то коротко нацарапал, сложил лист и подал ей. — Пожалуйста.

Люся взяла лист и вздохнула. Она не раз видела, как некоторые сотрудницы, молодые и не очень, кокетничают с этим самым охранником, и он охотно откликается — расправляет грудь и раздвигает губы в медленной улыбке. На Люсю же он смотрел как на что‑то совершенно неинтересное, и от этого становилось как‑то не по себе. Помимо жизненных принципов, сформировавших ее личность, в Люсиной душе присутствовало и женское начало, которому хотелось всех тех глупостей, которые мужчины совершают ради женщин. Но…

Возвращаясь в приемную, она замедлила шаг возле кабинета ответственного секретаря, припомнив подслушанный недавно телефонный разговор. По правде сказать, разговор был более чем любопытный. И, ясное дело, тайный. Для чужих ушей он точно не предназначался. Интересно, о какой фотографии шла речь? Яковкин сказал: «Эта баба принесет нам бабки». Какая баба? И каким образом она может озолотить ответственного секретаря?

Люся решила вечером, оставшись в одиночестве, просмотреть свежий номер страница за страницей. Возможно, тогда она о чем‑то догадается? Прямо сейчас нужно положить журнал в сумку, чтобы не забыть.

Однако это не удалось. Возвратившись в приемную, она сразу же наткнулась на директора по рекламе Клару Шурьянову, длинную и тощую даму, которая беспрестанно курила и щурила один глаз.

— Носишься? — спросила Клара, поигрывая зажигалкой. — Если бы не я, сокровища уже давно бы разграбили. — Она кивнула на стопки журналов у стены и потребовала: — Достань один и покажи, хорошо ли я вышла. Всю ночь только об этом и думала. Когда фотографировалась, Милованов заставил меня задрать подол. Они с ассистенткой нарисовали на моей ляжке маленький ананас. Пообещали, что это будет выглядеть соблазнительно. Боюсь, наврали.

Клара разговаривала басом, никого не стеснялась и легко употребляла ненормативную лексику. Она выросла с тремя братьями, отлично плавала, увлекалась подледным ловом и умела стрелять из ружья. Мужчины опасались ее, так как Клара была невосприимчива к лести и обидно хохотала, когда ей делали комплименты.

— Жуть, — сказала она, пролистав журнал, который Люся достала из открытой пачки. — Ты это видела?

— По‑моему, очень красиво, — тихо сказала Люся. — Такие платья…

— При чем здесь платья? Ты на рожи, на рожи посмотри. Так нравиться самому себе — это просто разврат. Какое фантастическое самодовольство. Ты меня видела? С ананасом? — Она сунула секретарше в нос собственную фотографию. — Нет, я рождена не для этого.

— А для чего? — спросила Люся с боязливым любопытством.

— Не знаю, — пожала плечами Клара. — Возможно, для того, чтобы выкурить полторы тонны сигарет. Или возделать огород в Тверской области. Или задушить собственного мужа, когда он в очередной раз положит вывернутые носки в вазу для фруктов. Не знаю, — повторила она.

В этот момент в приемную ворвалась Белоярова и, не останавливаясь, двинулась к своему кабинету. На ходу она резко спросила:

— Люся, тебе кто‑нибудь что‑нибудь для меня оставлял?

Ее глаза сверкнули негодующе.

— Аршанская, — спохватилась та. — Вот эту папку.

— Дай сюда.

Не дожидаясь, пока ей подадут требуемое, Белоярова влетела в кабинет и захлопнула за собой дверь с такой силой, что в цветочных горшках на подоконнике вздрогнули фиалки.

— Поспеши, — посоветовала Клара. — Сегодня у нас извержение вулкана. Давненько я такого не видела. Интересно, что случилось…

Люсе вовсе не было интересно. Как только Клара вышла, она схватила вышеупомянутую папку и метнулась за сердитой начальницей. Требование следовало исполнить немедленно. Ей и в голову не пришло, что нужно постучаться. Она без предупреждения распахнула дверь и тотчас сдала назад.

Сцена, открывшаяся ее глазам, была сколь неожиданной, столь и невероятной. В комнате Белоярова была не одна. Здесь же находился Клебовников, который, судя по всему, уже поджидал ее внутри. И когда Люся вошла, он как раз выворачивал главному редактору руку. То есть реально выламывал ее, заведя далеко за спину. Он бы зол, как черт, и тяжело дышал, а на лице согнувшейся пополам Белояровой застыла мука.

Как только Люся открыла дверь, Клебовников резко дернул головой и сразу же выпустил свою жертву. Вместо того чтобы закричать на него или как‑то еще выразить свои эмоции, Белоярова схватила сумочку из крокодиловой кожи, валявшуюся на столе, метнулась к своему креслу и упала в него с видимым облегчением.

Клебовников с независимым видом засунул руки в карманы брюк и воззрился на Люсю.

— Папка… — квакнула она, обращаясь непосредственно к нему, а не к собственной руководительнице. — Мне сказали принести.

Она еще никогда не оказывалась в экстремальных ситуациях, касавшихся отношений между людьми. Страсти, о которых Люся читала в книгах, без сомнения, хватали за душу, но при этом всегда были такими красивыми… В реальности все оказалось по‑другому. Люсе стало страшно.

Невесомыми руками она положила папку на край стола и попятилась назад, в безопасную прохладу приемной.

— Закройте за собой дверь, — бросил Клебовников.

На нее уставились два утративших голубизну цинковых глаза. Она кивнула и молча выполнила его требование. После чего секунду или две стояла на месте, не двигаясь — в центре жесткого офисного ковра с консервативным узором. Потом вдруг Люсю окатила жаркая волна ужаса. Что, если Белоярова рассчитывала на ее помощь? А она даже не посмотрела в ее сторону — выскочила из кабинета как ошпаренная!

Нужно перестать паниковать и убедиться в том, что начальница в безопасности. На цыпочках Люся возвратилась к двери в кабинет и прильнула к ней худеньким телом, плотно прижав ухо к шероховатой поверхности. К счастью, дверь была тяжелой и значительной и, когда ее торопливо толкали, не захлопывалась до конца. Только поэтому у Люси появился шанс услышать то, о чем говорят внутри.

Диалог оказался захватывающим и поразил Люсю до глубины души.

— Зачем тебе пистолет? — спросил Клебовников.

Вероятно, это был первый вопрос, который он задал Белояровой после ухода секретарши. Эти несколько секунд оба молчали, приходя в себя.

— Ты забрался в мою сумку. — Голос Белояровой предательски дрожал. Не от гнева. Она пыталась справиться со слезами.

— Мы работаем вместе чертову прорву лет, — продолжал Клебовников. — Я знаю тебя, как облупленную.

— И что? — с вызовом спросила она. — Это дает тебе право брать чужие вещи?

— В дамских сумочках лежат ответы на многие вопросы, — хмыкнул Клебовников. — Я заметил, что ты сама не своя и чуть что — хватаешься за нее.

Люся не могла заставить себя отлепиться от двери, хотя уже поняла, что начальнице больше ничто не угрожает. По крайней мере, Клебовников выступает в роли друга, а не врага.

— Коль, это не твое дело.

— А чье, интересно? Я работаю в журнале, который ты возглавляешь. Если что‑нибудь случится, пострадают все. Ты об этом не думала?

— Да с чего ты взял, будто что‑то случится? — Белоярова постепенно оживала. Голос ее набрал силу и обрел необходимую твердость. — Масса женщин носит с собой оружие.

— Мне только сказки не рассказывай. — Скрипнул пол. Вероятно, Клебовников прошелся по кабинету. После паузы спросил: — Ты кого‑то боишься?

— Я никого не боюсь.

Белоярова сказала это так твердо, что при других обстоятельствах Люся ей поверила бы. Хотя… Она — не показатель. Ее легко может обвести вокруг пальца даже дрессированная лошадь.

Что ответил на это заявление Клебовников, Люсе узнать уже не удалось. Ей показалось, будто кто‑то медленно приближается к приемной, хотя ворсистая ковровая дорожка и проглатывала звук шагов. Не желая быть застигнутой на месте преступления, Люся порхнула к рабочему креслу и, чтобы скрыть смятение, принялась вращаться в нем, отталкиваясь воздушной ножкой от пола.

Она успела сделать лишь два оборота, когда на пороге нарисовался глубоко и гневно дышащий Леонид Карлович Полусветов. Былая сила уже перебродила в нем, но все еще напоминала о себе мощной поступью. Это был крупный старик с завидным разворотом плеч и мшистыми бровями. Впрочем, сильнее всего возраст выдавала редкая тусклая щетина. У охранника Игоря, к примеру, растительность на лице была сочной, жесткой и росла весело, как канадский газон. Лицо же Полусветова напоминало серый валун, обросший бледным мхом. Однако на людей он смотрел остро и зорко, как всегда готовый к драке бродячий пес. Какими путями представитель «старой гвардии» попал в редакцию модного глянцевого журнала, Люся не знала. Зато знала, что Полусветов скоро уволится, потому что уезжает жить к сыну в Лондон.

— Здрасьте, — пролепетала она, притормозив носком туфли. — Алла Антоновна занята. У вас что‑то срочное?

— Срочное, — неожиданно рявкнул на нее степенный Полусветов. — Я жаловаться пришел.

В ту же секунду дверь заветного кабинета отворилась, и на пороге возник Клебовников.

— Жаловаться? — удивленно переспросил он. — Ты — и жаловаться? Сегодня просто день чудес.

Белоярова появилась из‑за плеча своего зама, лицо ее пылало. «Уж не целовались ли они?» — подумала Люся с сомнением. Обычно игривые мысли не приходили ей в голову вот так вот, с лету. Но сегодня случай был особый. Целовались или боролись. Или же словесная перепалка их так взбудоражила.

— Что такое, Леонид Карлович? — деловито спросила Белоярова.

«Нет, вряд ли они целовались, — снова подумала Люся. — Слишком уж быстро она пришла в себя». Если бы ее кто‑нибудь поцеловал, да еще на рабочем месте, она улетела бы к звездам и вернулась дня через два. Впрочем, Белоярова — не она. Белоярова — жесткая, но очень естественная. Люся ей завидовала. Не тому, что у нее фантастическая фигура, яркое лицо, короткие и густые красивые волосы. А вот именно этой врожденной грации и внутренней свободе, которая или есть, или нет. Люся не была дурочкой и понимала, что ей никогда не стать похожей на свою начальницу.

— Что такое?! — переспросил Полусветов. Он отдувался, как закипающий чайник, и слова снарядами вылетали у него изо рта. — Вандалы ворвались в мой кабинет! Разбили мою чашку! Ее подарили мне четверть века назад, я привык к ней! Я не смогу без нее! Разбили вдребезги! Кто‑то прокрался и…

Белоярова озадаченно потерла переносицу и переступила с ноги на ногу. Кажется, она все еще была в замешательстве. Клебовников между тем бросил быстрый взгляд на Люсю Антипову, которая болталась где‑то позади Полусветова, и сразу все понял. Виду секретарши был ужасный. Именно с таким выражением лица драматические актрисы падают в обморок, сотрясая подмостки.

Клебовников не удержался и хмыкнул. Люсю Антипову следовало спасать. Против Полусветова она не выстоит, «чашечная буря» способна перевернуть и потопить утлое суденышко ее самоуважения.

— Слушай, Леонид Карлович, — сказал он, изобразив раскаянье и замешательство. Для пущего эффекта он даже потер затылок. — Ты уж прости, но это не вандалы. Это я. Зашел я, понимаешь, к тебе в кабинет, тут телефон зазвонил. А чашка твоя на краю стола стояла. Опасно так стояла. Ну, рукой я махнул, она возьми и…

— Именно так самое страшное и случается, — неожиданно вмешалась Белоярова. — Ты ни о чем таком не подозреваешь. А потом делаешь один неосторожный шаг — и все, ничего не поправить.

— Так чего ж ты. Даже осколки не собрал! — Грудь Полусветова все еще бурно вздымалась, однако с лица схлынула нехорошая бледность, и оно покрылось нежно‑розовыми пятнами. — Ушел, все бросил… Я думал — вандалы!

— Меня срочно на переговоры вызвали, Лень, — продолжал оправдываться Клебовников, тревожно поглядывая на Люсю Антипову.

Сообразив, что заместитель главной обо всем догадался и теперь ее выгораживает, она пришла в такое волнение, что едва не вылезла из своей дурацкой кофты. Ломая руки и кусая губы, она стояла позади Полусветова, готовая сейчас же выйти вперед, признаться во всем и тут же отправиться на казнь.

Она вообще была девушкой особенной, не из этой жизни. Когда Клебовников увидел ее в первый раз, он даже опешил. Глаза бескорыстные и серьезные, как у щенка, притащившего палку. Именно такие дурочки без колебаний углубляются в темный лес, чтобы угостить бабушку пирожками. Что с этим можно поделать, Клебовников не знал. Зато он знал твердо, что не сегодня, так завтра кто‑нибудь обломает ей крылья. И тогда она или повзрослеет и окрепнет, или совсем пропадет. Клебовникову было жалко, чтобы она пропала.

Стараясь как‑то подбодрить Люсю, он улучил момент и заговорщически подмигнул ей. Она несколько раз судорожно вздохнула, после чего зажала рот рукой и бросилась вон из приемной.

— Что это с ней? — спросила Белоярова, изумленно наблюдая за бегством собственной секретарши. — Она сегодня очень странная.

— Сегодня все очень странные, — сердито ответил на это Полусветов.

Негодование боролось в нем со справедливостью. Вымещать на Клебовникове свою досаду было глупо, да и не с руки.

Люся тем временем неслась к туалету. Ей необходимо было уединиться и выплакать те чувства, которые затопили ее душу. Благодарность к Клебовникову и одновременно жгучий стыд за свой поступок. Конечно, нельзя было позволять ему брать на себя разбитую чашку, но это было так… сладко: сначала испугаться, а потом вдруг совершенно неожиданно оказаться в безопасности. Она никак не могла проглотить комок, застрявший в горле, поэтому спряталась в кабинке, за неимением носового платка оторвала клочок туалетной бумаги и уткнулась в него носом.

Однако поплакать ей не дали. Наружняя дверь открылась, стукнув о стену, и по кафельному полу заклацали шпильки. В редакции практически все женщины ходили на высоких каблуках, и было непонятно, кто вошел. Люся закусила губу, чтобы не всхлипывать. Однако шпильки не двинулись в соседнюю кабинку, они замерли на месте. Почти тут же дверь хлопнула снова, и раздался голос уборщицы Зинаиды:

— Вот ты где, засранка! А ну‑ка, дай ее мне сюда!

Говорила она сердито, прямо как Полусветов, и Люся страшно удивилась: кого это уборщица могла назвать таким пошлым словом. Кого‑то из редакции? Быть не может.

— Уйди, дура! — раздалось в ответ, и Люся с изумлением узнала голос Ирины Аршанской. — Уйди, или я за себя не отвечаю.

— А вот я возьму и все ему расскажу, — выплюнула Зинаида. — Получишь тогда на орехи.

— Я приказываю тебе отвалить! Приказываю!

— Да хоть обприказывайся!

— Отдай, гадина!

Было ясно, что они что‑то отнимают другу друга, и уступать ни одна, ни вторая не собираются. Послышалась возня, сдавленные ругательства, вскрик — и Люся, позабыв про свои заплаканные глаза, неожиданно для всех, и для себя самой тоже, вывалилась из кабинки. Вероятно, у нее в крови жил какой‑то опасный вирус, который заставлял ее — чуть что — бросаться на помощь ближнему.

Аршанская стояла возле умывальника вся красная, с растрепавшимися на висках волосами и раздувала ноздри. Зинаида, острогрудая и мощная, как ледокол, прижималась спиной к стене. В руках она держала изящную бархатную сумочку с логотипом известной фирмы. Эта вещь по определению не могла принадлежать Зинаиде, откровенно презиравшей все миниатюрное. Она постоянно иронизировала над крошечными кофейными чашками в кабинете Белояровой и ворчала, протирая корешки коллекционных книг размером с ладонь. Если уж покупать вещь, так значительную, а не какую‑то фигню.

— Простите, — сказала Люся решительно. — Могу я вам помочь?

Она переводила взгляд с одной женщины на другую. Обе не шевелились, глядя на нее одинаково обалдевшими глазами.

— Помочь? — наконец выдавила из себя Аршанская, сдувая со лба взмокшую прядь. — Зачем это? Мы просто немного поспорили. Иди, Зинаида.

— Иду, иду, — проворчала та уже совершенно по‑доброму. Словно нянька, которая легко прощает нерадивое чадо. — И эту штуку с собой возьму.

Она потрясла в воздухе сумочкой, потом сунула ее под мышку и вышла. Люся тут же вспомнила слова Клебовникова: «В дамских сумочках находятся ответы на многие вопросы». Правда, у самой Люси в голове не было ни одного достойного вопроса.

Аршанская распустила волосы, пригладила их двумя руками и весьма ловко закрутила в пучок, повернувшись лицом к зеркалу. Так что на Люсю зыркнула не она сама, а ее отражение. Потом Ирина Макаровна похлопала ее по плечу и ушла, покачивая бедрами. Когда она открывала дверь, в туалет ворвались мужские голоса. Люся прислушалась. Это снова были фотограф и арт‑директор, застрявшие в коридоре. Судя по всему, они забыли о голубе и нашли другую интересную тему для разговора — женщин.

Люсе не хотелось проходить мимо них с заплаканными глазами. Она побрызгала себе в лицо холодной водой, чтобы охладить покрасневший нос, но не преуспела. Ненадолго застыла у двери, решая — идти или не идти. И услышала, что мужчины обсуждают. Вернее, кого. Полину Ландарь, редактора отдела «Путешествия».

— У нее фигура классная, — мечтательно протянул фотограф. — Это огромная редкость. Обычно бабы бывают или радикально толстыми или дохлыми, как недокормленные канарейки. А у этой? Всего в меру, не придерешься. Я хочу куда‑нибудь ее пригласить. Начать, так сказать, официальное ухаживание.

— Но ты должен знать, Андрей, — заявил подлый Свиноедов, — раз она немолода и так хорошо выглядит, это означает только одно. Ее тело подверглось серьезному воздействию извне.

— Какому это? — ревниво спросил тот.

— Его мяли свирепые массажисты и резали пластические хирурги. Ну, если не резали, то обкалывали ботоксом. Отсасывали лишний жир с бедер. И что‑нибудь наверняка засунули в бюст — я случайно задел его локтем, он твердый, как хрящ.

— Меня сейчас вырвет, — сказал Милованов. — Тебе не нужны два билета на мюзикл? А то у меня лишние… образовались.

Люся решила, что стыдно стесняться таких идиотов, как эти двое, и гордо вышла из туалета. Вернее, это ей показалось, что гордо. На самом деле выглядела она совершенно убитой. Свиноедов мгновенно это усек и громко спросил:

— Люся, что у вас случилось?

— Чулок поехал, — бросила она, прибавляя шаг.

— Но вы ужасно расстроены!

— Для меня это страшная неприятность, — не оборачиваясь, ответила она. — У меня зарплата маленькая.

Позади нее повисла трагическая тишина. Люся решила, что ответила удачно. На самом деле, у нее редко так получалось. Чаще всего она не умела найти с ходу нужную фразу — чтобы от нее отвязались. Начинала лепетать и выглядела глупо.

Ковровая дорожка лежала посреди коридора, как линейка, четко знающая, где всему начало и где конец. Люся шагала по ней, жалея, что в жизни нет таких же понятных ориентиров и каждый поступок заносит тебя то на одну сторону, то на другую, а то и вовсе выкидывает на обочину.

Клебовников сидел в ее собственном рабочем кресле и разговаривал по мобильному телефону. Одновременно он рисовал на каком‑то документе кривые ромашки — одну за другой. Десятки ромашек, заполонивших белые поля на странице. Увидев Люсю, он во второй раз за день подмигнул ей и быстро свернул разговор.

— Ну, чего вы расстроились? — спросил он вполне человеческим тоном. — Вместо того чтобы обрадоваться…

— Я обрадовалась, Николай Борисович. Я вам ужасно благодарна, но вы не должны были…

Да нет, вы ошибаетесь. Мужчины иногда кое‑что должны. Прекратите самобичевание и принимайтесь за работу. Алла Антоновна оставила вам целую кипу писем. — Он встал, уступая ей место. — Кстати, вы завтра идете на вечеринку, которую устраивают спонсоры? Вот конверт с вашим приглашением. Приглашение на два лица.

Тут Клебовников снова проявил чудеса героизма и успел предвосхитить Люсину панику.

— Но если вы придете одна, это не страшно. Там многие будут в единственном лице. Я, например, тоже без пары. И наш арт‑директор, и Милованов, да было бы вам известно. Наденьте завтра что‑нибудь нарядное… Ну, бусы какие‑нибудь или брошку, и вечером отправимся. Если хотите, я вас на машине подвезу. У вас ведь нет машины?

Машины у Люси не было, и она молча помотала головой. Клебовников был слишком добрым, и ее глаза снова сверкнули влажной благодарностью.

— Еще раз спасибо… С чашкой вышло так глупо…

— Пусть это будет самой большой неприятностью в нашем коллективе, — ответил Клебовников искренне.

Перед тем как выйти из приемной, он незаметно посмотрел в окно. Тип в сером полушубке, замотанный шарфом по самый нос, по‑прежнему отирался возле киоска, под самым фонарем. С такого расстояния Клебовников не мог видеть его глаз, но был уверен, что они неприятные. Выходить на улицу не хотелось. Там было холодно, и валил снег, притупляя темноту и скрадывая звуки. Окно висело на стене, как черный лист, на котором кто‑то густо и неразборчиво писал белыми чернилами. Клебовников с трудом перевел дух. Рабочий день заканчивается. К сожалению. Вполне возможно, что как только он шагнет за порог, тусклая пуля с крошечным отблеском на острие рванет ему навстречу.

Корпоративная вечеринка. Драку заказывали? VIP на грани нервного срыва

Зима вошла в город захватчиком, и за одну ночь погребла под снегом материальный мир, наделав повсюду круглых бугров. Люся отодвинула шторы, оперлась ладонями о подоконник и заглянула вниз. Внизу все изменилось со вчерашнего дня. Легковушки, оставленные на стоянке возле дома, сверху казались варениками, выложенными на обсыпанный мукой противень. По снежному морю двора носилась овчарка, погружаясь в сугробы и выныривая из них, как дельфин. Она повизгивала, делясь с хозяином неизбывным собачьим счастьем и оставляя за собой буруны. Длинный розовый язык болтался в ее пасти, словно детский носок.

Люся села на подоконник, размышляя о предстоящей сегодня пытке. Вечеринка. Возможно, для других это повод развеяться, но уж точно не для нее. И вот еще что. Если она явится на службу нарядная, Белоярова наверняка отпустит какой‑нибудь комментарий, от которого душа покроется волдырями.

В конце концов выход нашелся. Люся выбрала простое платье и надела сверху деловой пиджак. Ас собой взяла вечерний, с блестками. Достаточно одной минуты, чтобы преобразиться в конце дня. Поколебавшись, она распустила волосы и подкрасила ресницы. По ее мнению, получилось довольно выразительно. Вооружившись ледяным спокойствием, Люся отправилась на работу.

Однако стоило ей переступить порог редакции, как лед пошел трещинами. Охранник Игорь, приросший к своему стулу возле входа на этаж, поздоровался с ней вежливо и посмотрел равнодушно. Таким взглядом мужчины смотрят на редиску, сопровождая жену в ее странствиях по базару. В коридоре Люся догнала лилового с мороза Полусветова. Он немедленно спросил, есть ли у нее кавалер на сегодняшний вечер, и так ущипнул за бок, что едва не сломал ребро. Проделывать такие фокусы в его возрасте почему‑то считалось нормальным.

Потирая бок, Люся вошла в приемную и нос к носу столкнулась с Белояровой, которая явилась минутой раньше.

— Ты опоздала, — выговорила она. Оглядела секретаршу с ног до головы, заметила подкрашенные ресницы и добавила: — Девушка, которая хочет хорошо выглядеть, должна мало спать и много двигаться, а не раскрашивать лицо, как индеец. Учти на будущее.

Весь день Люся обреченно ждала вечера. Будь у нее выбор, она отказалась бы от участия в празднике вообще. Лучше зайти в кафе и полистать новую книгу, заедая ее порцией шоколадного мороженого. Но Белоярова велела себя сопровождать, объяснив это тем, что хочет подарить какому‑то Пеструхину из команды спонсоров фирменный календарь… а тот не помещается в вечернюю сумочку. Поэтому Люся должна носить календарь за ней, пока не представится случай от него избавиться.

Бабушка учила ее в каждом событии находить что‑то позитивное. Люся долго искала и наконец нашла. Обычно на больших мероприятиях ее одолевало смущение, и она не знала, куда деть руки. Сегодня вечером руки у нее будут заняты календарем. Нужно этому радоваться. Она честно пыталась радоваться, но не слишком преуспела.

Клебовников появился в приемной ровно в семь вечера. В распахнутой дубленке и ярком шарфе, благоухающий одеколоном и, разумеется, всклокоченный. Впрочем, ему это шло. Люся робела перед ним. Он казался слишком взрослым, слишком умным, слишком успешным… Трагедия, случившаяся в его жизни, внушала ей мистический ужас. Люся полагала, что человек, переживший подобное несчастье, заслуживает особого обращения, а она в таких делах совершенный профан. Кроме того, она слышала, что у него на прошлой неделе умерла мать. И эту смерть он очень тяжело переживал.

— Ну, что? Пора ехать, — сказал Клебовников бодрым тоном и посмотрел на нее глазами человека, похоронившего свою душу восемь лет назад. — Не забыли, что я обещал вас подвезти?

В тот момент, когда он выводил Люсю из приемной, придерживая ее за локоть, в коридоре появился Свиноедов, наряженный в свежую, криво застегнутую рубашку.

— Вы куда? — спросил он с мрачной подозрительностью мужа, встретившего на лестнице жену под ручку с почтальоном.

Люся на всякий случай робко улыбнулась, а Клебовников невозмутимо ответил:

— Полагаю, туда же, куда и ты.

— А я куда? — не унимался Свиноедов. — И главное — зачем? Что мне делать среди людей, которые немедленно напьются, — простите мою смешную аналогию, — как свиньи, и учинят какое‑нибудь безобразие?! Вероятно, я сошел с ума.

— По‑моему, с тобой все в порядке, — заметил Клебовников, проталкивая Люсю вперед. — Впрочем, не знаю. На сегодняшних переговорах ты выглядел странно. А бедную журналистку чуть не просверлил взглядом.

— Я просто пытался понять — то ли это она меня так сильно возбуждает, то л и я купил себе тесные трусы.

Клебовников засмеялся. Он всегда смеялся над шуточками Свиноедова, хотя Люся считала, что тот больше смахивает на трагика, чем на комика.

— Возьмите меня с собой, — потребовал между тем арт‑директор не терпящим возражений тоном. — Уверен, я вам зачем‑нибудь пригожусь.

— В смысле — если спустит колесо, сам справишься с домкратом?

— По крайней мере помогу советом.

Он сходил за своим пальто, и все трое спустились по лестнице на первый этаж, очутившись через минуту на улице. Клебовников немедленно застегнул дубленку, потому что ветер уже обшарил его ледяными руками и попытался утащить шарф. Потом он незаметно огляделся по сторонам, отыскивая типа в сером полушубке. Тип стоял все там же, возле киоска, и от холода притопывал ногами. Клебовников быстро отодвинулся от своих спутников. Если в него выстрелят, они не должны оказаться на линии огня. Потом велел им ждать у подъезда и отправился за машиной.

Люся не знала, о чем говорить со Свиноедовым, который стоял молча, засунув руки в карманы длинного пальто. Тогда она стала смотреть по сторонам, тихо радуясь наступившей зиме. Продолговатые леденцы фонарей застряли в небесном сите, через которое сыпалась вниз тонко смолотая мука. Автобусы шли медленно, увозя отяжелевших от усталости людей. Отваливаясь от остановок, они басисто вздыхали. Их глушители кашляли, оставляя в воздухе мохеровые клубки выхлопного газа.

— Люся, у вас есть ухажер? — неожиданно спросил Свиноедов, не поворачивая головы. Его густые кудри летели по ветру, напоминая щупальца горгоны Медузы. — Кавалер, кадр, жених, любовник?

Люся вздрогнула и посмотрела на него со священным ужасом.

— Кто‑нибудь, кто может подарить вам варежки? Вы постоянно ходите с голыми руками.

— У меня есть, — жидким голосом ответила она. — Перчатки.

Это был самый стыдный вопрос, который только можно было вообразить. Существует ли мужчина, который захочет о ней позаботиться? Свиноедов безошибочно отыскал Люсино больное место. Она достала из кармана перчатки и быстро натянула их, изо всех сил удерживая на лице легкую улыбочку. К счастью для нее, Клебовников как раз подкатил на своем автомобиле к подъезду и посигналил.

Ехали недолго, и вскоре оказались возле внушительного здания с колоннами, которое вылезало брюхом на небольшую площадь, подавляя маленькие особнячки, много лет подпиравшие друг друга плечами. Здание не вписывалось в архитектурный ансамбль, как почти все новое, наглое и скороспелое. Площадь была запружена машинами, которые тройным ожерельем обвились вокруг памятника, взгромоздившегося на высокий постамент. Люся понятия не имела, кто этот человек, увековеченный в бронзе, но он показался ей ужасно сердитым. На голове у него лежала смешная белая шапка.

Завидев на входе охранников, она торопливо достала из сумочки приглашение и выставила перед собой, но Свиноедов тотчас отобрал его со словами:

— Позвольте уж мне.

Охранников было четверо, они выглядели довольно устрашающе в своих черных костюмах, с квадратными плечами и вставленными в ухо горошинами переговорных устройств. Люсю и Свиноедова они пропустили молча, а представительному Клебовникову сказали: «Добро пожаловать!»

Очутившись внутри, их маленькая компания сразу же попала в эпицентр урагана. Огромный холл первого этажа, украшенный к празднику, был погружен в полутьму. По стенам и потолку носились обезумевшие огни, а динамики грохотали так, словно музыкантам платили за каждую лопнувшую голову отдельно. Около сотни гостей перемещались по залу, уничтожая закуски, танцуя и смеясь. Поверх лысин, начесов и женских укладок, словно плоты, плавали подносы, уставленные бокалами со спиртным.

— Журнал «Блеск»? Вам в правую раздевалку.

Возле них затормозил один из распорядителей вечера — с длинным лицом и бешеными глазами. Он был похож на лошадь, которая после выстрела стартового пистолета ускакала в другую сторону и только что опомнилась.

— Люся, позвольте, я за вами поухаживаю, — Клебовников подошел к ней сзади и взял за плечи, побуждая выскользнуть из верхней одежды.

У Свиноедова он тоже забрал пальто, после чего врезался в толпу, клубившуюся неподалеку от входа. Никаких гардеробщиков, выдававших номерки, здесь не наблюдалось. Гости были отборные, считаные, поэтому вешали они свои шубы и куртки, куда хотели. Им указывали лишь сектор, а дальше следовало проявлять инициативу.

Три молодые дамы, оказавшиеся на пути Клебовникова, обратили на него самое пристальное внимание. Они по очереди осмотрели потенциальную жертву с ног до головы, захихикали, склонив головы друг к дружке, и одна из них — с гривой черных кудрей и жгучими очами — отпустила ему в спину какое‑то замечание. Клебовников обернулся и ответил. Он улыбался. Как обычно — одними губами. Брюнетка что‑то забросила в рот и запила это что‑то шампанским. После чего захохотала, закинув голову назад, поскольку ее подружка, яркая блондинка в пышном платье с цветком на груди, подошла к Клебовникову и пощекотала его длинным ногтем под подбородком.

Клебовников спустил ей это. Кажется, ему понравилось. Потом он исчез среди вешалок, а дамы продолжали прихорашиваться.

— Люся, как вы расслабляетесь на вечеринках? — спросил Свиноедов, не сводя глаз с брюнетки. — Травка? Таблетки? Случайный секс?

— Я просто напиваюсь, — пискнула та. Хотя сроду не употребляла ничего крепче рябиновой настойки. — Но сегодня мне нельзя. Я могу понадобиться Алле Антоновне.

Она потрясла перед собой пакетом, в котором лежал календарь, показывая, что все еще при деле.

— Алла Антоновна должна была позволить вам оторваться по полной программе. Вы заслужили, — сказал Свиноедов, повернулся к Люсе и неожиданно посмотрел ей прямо в лицо.

Его глаза смеялись. Люся поняла, что он подтрунивает над ней, и покраснела. Никто не принимает ее всерьез. Даже если она совершит настоящий подвиг, ее будут нахваливать, как ребенка, прочитавшего стих с табуретки. Нужно было что‑то сказать, но что? Пришлось призвать на помощь книжный опыт.

— Я бы выпила шампанского, — выдавила она из себя. Что‑то в этом духе обычно произносили героини романов, обращаясь к своим кавалерам на балах.

Впрочем, Свиноедов не был ее кавалером. Это был совершенно чужой, почти незнакомый мужчина, случайно оказавшийся рядом. И очень даже жалко, потому что, несмотря на многочисленные заклёпки на теле и бесчисленные сплетни, которые окружали Свиноедова, Люсе он, несомненно, нравился. В полумраке зала его кожа выглядела темной, глаза блестели, скрывая неведомые Люсе мысли, возможно порочные. Серебряная бусина на крыле носа казалась каплей ртути, остановившейся на полпути.

— Шампанского? Нет вопросов, сейчас принесу, — сказал он покорно, нырнул в толпу и исчез.

Люся тотчас почувствовала себя обломком кораблекрушения. И пожалела, что отослала единственного человека, к которому можно было прибиться. Впрочем, скоро должна появиться Белоярова. Наверняка она захочет держать секретаршу под рукой — по крайней мере до тех пор, пока не одарит календарем господина Пеструхина, кем бы он ни был. И еще должен возвратиться Клебовников. Он же должен возвратиться?

Она повертела головой и приподнялась на цыпочки. И тотчас поняла, что вряд ли это случится. Клебовников стоял рядом с нахальными девицами, одной рукой приобняв развеселую брюнетку, и рассказывал что‑то милое — девицы покатывались со смеху.

Люся озиралась по сторонам, стараясь удержать на лице безразличное выражение. Она надеялась увидеть кого‑то из знакомых. И тут заметила уборщицу Зинаиду, которая оделась, как обычно, только приколола к воротнику кофточки большую тряпичную розу. Она разговаривала с какой‑то незнакомой юркой женщиной и все время стреляла глазами по сторонам, как будто боялась, что их услышат. Хотя услышать хоть слово в таком шуме и гаме было невозможно практически с трех шагов. Юркая женщина что‑то отдала Зинаиде, какой‑то небольшой блестящий предмет, и сразу ушла, вернее, растворилась в толпе. А Зинаида закатила глаза и быстро перекрестилась.

Сразу вспомнилась потасовка в туалете и растрепанная Аршанская, с которой Зинаида не поделила сумочку. «Любопытно, какими такими делами она занимается», — только и успела подумать Люся.

— Алло! — неожиданно крикнули сзади ей в ухо. Голос был звонкий, дурашливый. — Ты чего тут стоишь, как девушка с веслом в центре парка?

Люся обернулась и нос к носу столкнулась с Людой Горенок, ассистенткой Милованова, про которую тот говорил, что никогда не променяет ее ни на какую другую. Именно Люда готовила его модели к съемкам — придумывала для них прически, накладывала макияж и отвечала за красоту в целом. Вообще‑то Люда работала в театре и в кино, но когда Милованов подавал знак, всегда старалась освободиться. В редакции все любили ее за добрый характер и легкое отношение к жизни.

— Какая ты бледная, Люська! Так не годится. Пойдем в туалет, я тебя накрашу. Я Белояровой перед вечеринкой макияж делала, теперь приходится таскать с собой рабочий инструмент. — Она показала разноцветный пузатый чемоданчик с гримом, к виду которого уже давно все привыкли.

Люда была невысокой, крепенькой, широколицей и очень привлекательной. Мужчины называли ее милашкой и поедали глазами, что вызывало у нее исключительно положительные эмоции.

— Пойдем, — согласилась Люся, втайне считая, что отправившийся за шампанским Свиноедов никогда не вернется.

Держась за руки, они пробрались к дамской комнате, которая оказалась размером с гимнастический зал. Люда по‑хозяйски расположилась напротив зеркала, подтащив поближе стул на кованых ножках и усадив на него Люсю. Входившие и выходившие женщины смотрели на них с любопытством.

— Жалко, что ты болела, когда всю редакцию снимали для новогоднего номера, — сказала Люда, раскрывая свой чемоданчик. — Уж я бы сделала из тебя конфетку!

— Я не болела, — ответила та мрачно. — Я в приемной сидела, меня просто не позвали.

— Ну да? А я думала — раз тебя нет, значит заболела!

Она принялась за свое дело с таким энтузиазмом, что через пять минут собрала вокруг себя целую толпу зрительниц. Среди них оказалась пышная дама лет пятидесяти с богатой фигурой и разбойничьим лицом. У нее была сложная прическа, на которую ушел флакон лака сильной фиксации и полкило шпилек.

— А мне вы макияж поправите, когда закончите с этой Дюймовочкой? — поинтересовалась она. — Уж я бы вас отблагодарила… Вам же деньги нужны? Наверняка нужны… Если работаешь по туалетам, значит, остро нуждаешься в средствах.

— Ты иди, — шепнула Люда подруге, положив последний мазок помады на ее губы. — А я тут немного пошустрю.

Похорошевшая Люся кивнула головой и поднялась со стула, прижимая к себе пакет с календарем. Оторвать взгляд от собственного отражения в зеркале оказалось очень трудно. Она выскользнула за дверь, вновь очутившись среди буйства музыки и света.

— Меня зовут Агния Альбертовна, — сообщила между тем дама, усаживаясь на освободившийся стул, бесследно исчезнувший под ее мощными ягодицами. — А фамилия моя — Жузич. Я человек сложных кровей, поэтому характер у меня не сахар. Так что принимайте меня как факт. Во мне смешались такие гены, что страшно подумать. Мои предки по материнской линии были настоящими самками. Уж не знаю, что за удовольствие рожать детей от кого попало — и от цыган, и от китайцев…

Люда поддакивала ей, прикидывая, как бы угодить незнакомой клиентке.

— Да что мы здесь, в туалете, сидим? — неожиданно вскинулась та и посмотрела на стоявших вокруг дам с генеральским раздражением. Казалось, будь у нее шашка, порубила бы всех в капусту. — Пойдемте, милочка, наверх, в мой кабинет. Я, между прочим, большой пост занимаю в этой компании. А вы что думали? Жузичи всегда добиваются поставленной цели. Я еще в пятнадцать лет задумала сделаться начальницей. И сделалась ведь! Теперь у меня в подчинении куча глупых мужчин.

— Ну да? — спросила Люда, просто для того чтобы поддержать разговор.

— Разумеется, мужчины глупые. Никогда не обращали внимания? Вы не смотрите на то, как они себя ведут. Важничают, умные разговоры разговаривают. А отпусти вожжи, и что? Выясняется, что ими движут примитивные инстинкты. Старик Фрейд был прав. Гораздо лучше, чем мозги, у мужиков работают органы внутренней секреции.

Определенно похорошевшая Люся между тем пробралась к столу с едой и проглотила корзиночку с красной икрой, запив ее апельсиновым соком. Потом достала мобильный телефон и проверила, нет ли пропущенных звонков от Белояровой. Ничего не обнаружив, она вздохнула с облегчением и тут заметила охранника Игоря, который стоял возле колонны и обшаривал глазами толпу. На нем был мешковатый костюм, портивший его фигуру. В джинсах и водолазке он выглядел гораздо эффектнее. Заметив Люсю, Игорь оживился, помахал рукой и двинулся прямиком к ней. Люся заволновалась. Неужели на нее наконец обратили внимание?

— Добрый вечерок, — прокричал тот, подойдя поближе. И улыбнулся своей коронной улыбкой, от которой у женщин происходило защемление здравого смысла. — Хотел узнать, где наша основная?

— Кто?

— Ну, главная. Белоярова! Неужели не пришла? Бросила своих подчиненных в новогодний вечер?

— До Нового года почти месяц, — ради справедливости напомнила Люся. — Кроме того, Алла Антоновна обязательно придет. Ой, да вон она, глядите!

Игорь шустро обернулся и действительно заметил Белоярову, которая стояла рядом с группкой незнакомых мужчин и что‑то оживленно им рассказывала. Судя по всему, Пеструхина среди ее собеседников не было, иначе ей потребовался бы календарь, а вместе с ним и секретарша. Высовываться раньше времени не хотелось.

— Ну, ладно, я пошел, — сообщил Игорь, неожиданно потеряв к Люсе всякий интерес. — Просто собираюсь поговорить с ней… с главной… в неформальной обстановке. Чтобы, значит, на ту докладную она глаза закрыла. Будто и не было ее вовсе.

Люся растерянно кивнула. Вот оно что. Игорь подошел к ней за информацией, и только. Что ж, это понятно. С макияжем или без…

— Кстати, — неожиданно добавил тот, обернувшись. — Забыл поздравить.

— С чем же это?

— С романчиком. Ну… У вас теперь отношения… Со Свиноедовым. Он давно уже зарился! Я заметил.

Игорь ушел, не подозревая о том, какую безумную надежду подарил Люсе. Впрочем, она не успела толком обдумать услышанное, потому что заметила Милованова. На самом деле, его трудно было не заметить. На голову выше толпы, он двигался прямо на нее. Сегодня фотограф надел красную рубашку, гармонировавшую с рыжей бородой, и убийственный галстук, уже чем‑то заляпанный. Милованов шел очень прямо и выглядел страшно серьезным. Судя по всему, он был в стельку пьян, но имел некую вполне определенную цель.

Тут же стало ясно, что Люся и есть его цель. Он воткнулся в нее, остановился, с чувством икнул, потом сфокусировал взгляд на ее макушке и мрачно заявил:

— Люся, раз вы женщина, у вас должна быть грудь. Скажите честно, она настоящая?

Люся открыла рот и тут же его захлопнула. Вероятно, этот возмутительный вопрос имел прямое отношение к вчерашнему разговору в коридоре, во время которого фотограф с арт‑директором обсуждали достоинства и недостатки Полины Ландарь.

— Желаю убедиться, что женщина, которой я собираюсь предложить руку или, на худой конец, сердце, — подтвердил ее догадку Милованов, — это подлинник, а не фальшивка! Для этого мне нужны… сравнительные тактильные ощущения.

С этими словами он протянул руки с растопыренными пальцами в Люсину сторону. Та неловко отпрыгнула и… налетела на Агнию Альбертовну Жузич, которая как раз вела Люду Горенок к лестнице на второй этаж, позвякивая ключами от своего рабочего кабинета.

Милованов качнулся, потерял равновесие, испустил хриплый крик вспугнутой ночной птицы, и дородная Агния Альбертовна, не успев и глазом моргнуть, очутилась в его пьяных объятиях.

— Нахал! — крикнула она и ударила Милованова по голове раскрытой ладонью. — Пошел прочь! Прочь!

— Какой бюст!.. — восторженно пробормотал фотограф, не в силах оторваться от созерцания неожиданно обретенного сокровища. — Поистине королевский… Больше, чем у нашей уборщицы… Скажите, п‑жал‑ста, он настоящий?! Вам туда ничего не подкладывали?

— Ах, ты, хамлюга бородатая! — пуще прежнего возмутилась Агния Альбертовна, дрыгая туловищем, потому что Милованов ни за что не хотел от нее отцепляться.

Люда Горенок, ахая и охая, бросилась вызволять своего шефа из неприятной ситуации. Она обхватила его сзади обеими руками за талию и теперь изо всех сил тащила назад.

— Этот бюст тоже липовый! — неожиданно решил Милованов, и его косые глаза сверкнули неподдельным гневом. — Его слишком много. Не может быть, чтобы столько тела сосредоточилось в одном месте!

Агния Альбертовна взвизгнула и дрыгнулась еще раз, очень мощно. Милованов чавкнул, как вантуз, и отлепился от нее, завалившись назад. Именно в это время неизвестно откуда возник Свиноедов с двумя бокалами шампанского в руках.

— Что за шум, а драки нет? — спросил он, глядя по очереди то на Люсю, то на Агнию Альбертовну. Они обе были красные, как будто их облили томатным соком, и бурно дышали.

Эта пьяная скотина! — грозным голосом объяснила ему возмущенная Жузич, указав перстом на Милованова, который находился в вертикальном положении только благодаря усилиям Люды Горенок. Глаза его разбежались в разные стороны. — Он на меня напал!

— Так‑так, понятно.

Агния Альбертовна вырвала у арт‑директора из рук бокал шампанского и выпила его одним духом. Прислушалась к себе, потом, игнорируя сопротивление, отняла второй бокал и отправила его вслед за первым. После чего продолжила повествование:

— Он налакался до поросячьего визга…

— Узнаю своего коллегу.

— Упал на меня, ткнулся своим рылом мне в декольте…

— Возмутительно.

— Потом он меня всю обслюнявил и еще хрюкал прямо в ухо!

— Как я вам сочувствую.

— В общем, вел себя, как свинья! — подытожила Жузич. — Кстати, вы кто?

— Свиноедов.

— Издеваетесь?! — гневно крикнула Агния Альбертовна. — На меня нападают, а вы издеваетесь?!

Она повернулась к Люде Горенок, которая прислонила гениального фотографа к ближайшей колонне и с тревогой ждала — упадет или не упадет.

— Идемте, милая, нам пора. Мы и так изрядно задержались. А вы паяц! — сообщила она арт‑директору, оставшемуся стоять с двумя пустыми бокалами в руках.

— Но его фамилия действительно Свиноедов, — звонким голосом сказала справедливая Люся.

— Ну да? — не поверила та. Пожевала губами и нравоучительно заметила: — В нашей стране носить подобную фамилию просто аморально. Обещайте, молодой человек, что смените ее на что‑нибудь более…

— Вегетарианское, — подсказал тот.

— Грибоедов, — неожиданно четко выговорил Милованов и захохотал.

Хохот его был таким громким и заразительным, что привлек внимание группы людей, среди которых находилась и Белоярова. Она повернула голову, сразу заметила пьяного фотографа, а рядом с ним пунцовую Агнию Альбертовну. Сообразила, что подчиненный попал в историю, и выдвинулась на место происшествия, чтобы расставить все по своим местам.

— Люся, ты не забыла календарь? — спросила она, подойдя и погремев ледяными кубиками в бокале. — Пеструхин — новый человек в холдинге, мне нужно наводить мосты… Я хочу завязать с ним дружеские отношения. Полагаю, ты трезвая? Тогда вот что. Возьми Милованова и выведи его на улицу.

— Но там холодно! Надо пальто взять…

— Не надо, — отрезала Белоярова. — Вам хватит двух минут. Давай‑давай, выводи его. Мороз быстро приведет его в чувство. Еще не хватало, чтобы он плясал тут цыганочку с выходом. Отдай мне календарь и твою сумочку, я подержу.

Милованов покорно поплелся за Люсей, которая провела его мимо охранников в предбанник и вытолкнула на заснеженное крыльцо. На улице было жутко холодно, и от разгоряченного фотографа мгновенно повалил густой пар. Он растерянно огляделся по сторонам, потом издал длинный собачий вой, обхватил себя руками за плечи и гневно спросил:

— Ты что, Антипова, охренела? Живого человека — на мороз!

— Мне Белоярова приказала…

— А если бы она тебе приказала шишки грызть?!

— Какие шишки? — растерялась Люся.

— Прочь с дороги!

Милованов бросился к двери, мечтая попасть обратно, в благословенное тепло холла, но охранники его не пустили.

— Ваше приглашение, — потребовали они.

— Да я только что выходил, вы что?!

— Приглашение.

— У меня пиджак внутри остался, а там — все! И приглашение ваше идиотское тоже.

— Ничего не знаем.

— Антипова! — заревел фотограф. — Сделай так, чтобы меня пустили назад!

Появилась синяя Люся в блестящем пиджачке и с пустыми руками.

— Сумочка… — растерянно сказала она. — У Аллы Антоновны осталась. А приглашение у меня вообще Свиноедов забрал.

— Наше приглашение у Свиноедова, — сообщил фотограф охранникам, но те только рассмеялись ему в лицо.

— Мало вас тут шляется, пьяных, — сказали они. — Знаем мы этот номер. Выскакивают из машин голые и делают вид, что только что вышли. А ну‑ка, валите отсюда!

Простояв несколько минут в предбаннике, Милованов самую малость протрезвел и мрачно сказал:

— Думаю, нам нужно поискать еще один вход. Ничего другого не остается.

Когда Белоярова отправилась «строить» фотографа, ее недавние собеседники некоторое время молчали, приканчивая свои коктейли.

— Очаровательная женщина, — сказал наконец Евгений Иванович Зимин, глава холдинга «Витязь», куда входил и завод игристых вин, генеральный спонсор журнала «Блеск». За его плечами был жестокий тридцатилетний жизненный опыт, навсегда оставшийся на лице. Невысокий рост этот человек компенсировал взглядом свысока, а непрезентабельную фигуру — идеально подобранным костюмом.

— Да, очаровательная, — поддакнул его помощник Валерий, приземистый юноша с беспокойными руками и ускользающим взглядом. — Производит впечатление.

— А по‑моему, она жесткая, как тарань, — не согласился с ними Антон Балязин, вице‑президент холдинга.

Он никогда не стеснялся в выражениях. А поскольку был женат на сестре Зимина, ему обычно внимали, как оракулу. Это был длинный бесцветный человек, похожий на растение, набиравшее силу под чужой кроной — чтобы ухватить немного света, ему потребовалось тянуться вверх изо всех сил.

— Простите, босс, — тихо сказал помощник, наклонившись к Зимину. — По‑моему, приехала Анжелина.

Он сделал осторожное движение подбородком, показывая, куда следует смотреть. Но Зимин даже головы не повернул, а только едва заметно поморщился. Анжелина… С ней нужно что‑то решать. Он сплоховал, зазевался и позволил ей царапнуть свое сердце. Хотя точно знал, чего следует от нее ждать. Молодая, хваткая, чуявшая деньги так же хорошо, как акула кровь, она определилась с целью и теперь торпедой неслась к ней — только брызги летели.

Зимин не любил откладывать выполнение уже принятых решений.

— Пойдем‑ка, — сказал он своему помощнику. — Мне нужно подняться в кабинет.

В его личном сейфе лежал прощальный подарок для Анжелины. Он был куплен еще до того, как их отношения достигли своего пика.

— Э‑э… — замялся Валерий и посмотрел на свои ботинки. — У меня… У меня небольшая проблема, босс. Живот… Схватило живот. Мне нужно в уборную.

— Черт с тобой, — бросил Зимин и, коротко кивнув Балязину, один направился к лестнице.

Ему и в голову не приходило, что его может подстерегать опасность в лице директора по рекламе журнала «Блеск» Клары Шурьяновой. Случилось так, что Клара явилась на вечеринку вместе с Миловановым, и вдвоем они довольно быстро накачались спиртным. Когда‑то у Клары были неприятности с алкоголем. С тех пор напивалась она редко, но хмелела с космической скоростью, становясь при этом не просто агрессивной, а практически неуправляемой.

Некоторое время она развлекалась тем, что подкарауливала официантов — непременно тех, у которых были заняты руки, — хватала их за «бабочки», прицепленные резинками к шее, оттягивала их и резко отпускала. Вероятно, это было больно, потому что некоторые взвизгивали, а кое‑кто отпускал нецензурные замечания, от которых Клара приходила в совершеннейший восторг. Кроме того, они били бокалы — получалось шумно и весело. Потом она стала выискивать в толпе женщин в длинных платьях, каковых, к слову сказать, оказалось здесь немало, наступать им носком туфли на «хвост» и наблюдать за тем, как они дергаются. В конце концов Кларе это занятие тоже надоело, а еще захотелось в туалет, но найти его она не смогла и решила обратиться за помощью к охранникам.

Однако охранники оказались заняты. Прямо у нее перед носом к ним подскочил нервный тип в ярком пиджаке. У него был большой рот, высоко задранные брови и глумливые глаза школьника с вечным «неудом» за поведение. Тем не менее отнеслись к нему почтительно.

— Послушайте, мэ‑э‑э… — протянул тип, которого Клара слышала отлично, потому что стояла прямо у него за спиной. — Вы помните о нашей договоренности? Сейчас должны прийти каскадеры. Их услуги оплачены, поэтому вы им препятствовать не должны. Они будут исполнять роль массовиков‑затейников.

— А мы что? — спросил один из охранников, морща лоб.

— Не забудьте, вы не должны им мешать. Еще раз о сценарии. Они устраивают драку. Образцово‑показательную. Это сейчас модно, если вы не в курсе. Нужно же как‑то встряхнуть народ. А то скучно.

— Чего же мы, должны стоять и смотреть? — поинтересовался другой. — Нас ведь на помощь звать будут.

— Не будут, — обнадежил тип. — Не успеют. У нас договоренность. Я подойду, скажу: «Эй, вы! А ну‑ка, выметайтесь с нашего праздника!» Возьму одного хулигана за шкирку и выброшу вон. Вы можете мне дверь открыть. А остальных — раз, раз, и раскидаю в разные стороны. Я тут человек новый… Мне нужно себя как‑то зарекомендовать. Никто же не будет знать, что это каскадеры. Кроме вас. Но вы молчите. Понятно?

— Понятно, — нестройно ответили ему.

Тип полез в карман, и Клара услышала характерное похрустывание новеньких денежных купюр. Как только он отошел, самый молодой охранник спросил:

— Кто это хоть такой‑то?

— Новый зам самого, — ответили ему. — Олег Валентинович Пеструхин. Говорят, с большими связями мужик. И жена у него какая‑то… особенная. Из верхов. Везет же некоторым.

— Везет тому, кто не сел в тюрьму, — сообщила Клара, которая до сих пор стояла поблизости и все слышала. — Где у вас тут туалет?

— Женский?

— А что, есть варианты? — удивилась та.

Именно в этот момент у нее за спиной взвизгнули, потом как будто что‑то упало, и раздались отчетливые хлопки, которые не смогла перекрыть даже буйная музыка.

— Вот они, — врастяжку сказал один охранник своим напарникам и мотнул головой. — Каскадеры!

— Отлично начали, — похвалил второй. — Дерутся как взаправду. Даже не поверишь, что все подстроено.

Клара величественно обернулась и увидела драку. Драка была красивая, сочная. Дрались трое. Один из дерущихся был без пиджака, второй с галстуком, перевернутым на спину, третий с расквашенным носом. Разумеется, сражались никакие не каскадеры, а пьяные гости, которые обсуждали какой‑то важный политический вопрос и не достигли консенсуса.

Клара поискала глазами Пеструхина, который должен был всех раскидать, и увидела, что тот с грозным лицом уже выдвигается на нужную позицию. Еще секунда, и новоявленный герой протянул руку, чтобы схватить первого «каскадера» за шиворот. Он даже успел сказать:

— Эй, вы…

Однако его реплика так и осталась незаконченной, потому что в следующую секунду он уже летел вверх тормашками. Пролетев половину зала, новый заместитель скользнул по полу, словно приземлившийся бумажный самолетик, врезался головой в колонну и затих, дрыгнув ногой.

— Супер, — прокомментировал его полет один из охранников. — Мне нравится. Ты платишь за драку, а потом тебя же и бьют.

Клара Шурьянова тоже пришла к выводу, что это страшно несправедливо. И решила подхватить, так сказать, брошенное знамя. Стараясь держаться прямо, она подошла к дерущимся на опасно близкое расстояние и, широко махнув рукой, крикнула:

— Эй, вы! А ну‑ка, выметайтесь с нашего праздника!

Мужики на секунду перестали мутузить друг друга и мельком посмотрели на нее. Решили, вероятно, что она не заслуживает внимания, и продолжили свое занятие, самозабвенно выбрасывая кулаки и крякая. Клару это ужасно рассердило. Если ты выросла среди драчливых братьев, то у тебя на вооружении есть только один способ заставить уважать себя. Клара немедленно им воспользовалась.

— Открывай! — приказала она главному охраннику, подтаскивая к двери первого дебошира, которого она коварно дернула за галстук, повалила на пол и стукнула лбом о мраморную плитку. Теперь она держала его одной рукой за шиворот, другой — за ремень штанов. Лицо ее покраснело от натуги, и под платьем прорисовались рельефные мускулы.

Тот послушно открыл дверь, и Клара выбросила свою жертву в предбанник. Двое оставшихся продолжали бороться. Откуда им было знать, что она отлично боксирует и знает несколько приемов, позволяющих вывести мужчину из строя в считаные секунды?

— Я сказала! — снова крикнула Клара, возвращаясь. — Убирайтесь с нашего праздника! — Подумала и добавила: — Эй, вы.

После этих слов она очень быстро разметала «каскадеров» и тоже выбросила их из холла. Зрелище вышло безумно впечатляющим. Публика бурно аплодировала. Клара отряхнула руки и махнула еще один коктейль с водкой, ловко схватив его с подноса проносившегося мимо официанта. Потом подошла к поверженному Пеструхину, которого все обходили стороной, присела на корточки и похлопала его по щекам. Он неохотно ожил и посмотрел на нее глазами разбуженного младенца — ясными и счастливыми.

— Вставайте, граф, — сказала Клара. — Рассвет уже полощется.

— Кто полощется? — не понял Пеструхин, садясь и прислоняясь к колонне спиной. — А вы кто?

— Я ваша добрая фея. Поднимайтесь с пола, там сквозняки. А то отморозите себе что‑нибудь, что еще может кого‑то порадовать.

— У меня ничего такого нет, — слабым голосом ответил Пеструхин, становясь на четвереньки, а потом поднимаясь в полный рост.

— Ну да? — не поверила Клара. — Первый раз встречаю эдакого скромника.

— Мне бы… На диване полежать.

— Где же я вам диван возьму? — удивилась она и обескураженно огляделась по сторонам. — Здесь даже стульев раз, два — и обчелся. И все они заняты какими‑то гнусными типами.

— Наверху, — сообразил Пеструхин. — На втором этаже. Отведите меня туда.

Клара молча обняла его за талию, дав почувствовать, какие у нее сильные руки, и потащила к лестнице. «Пациент» всю дорогу молчал, пытаясь привести в порядок мысли. Он, безусловно, здесь работает. Он помнит, что наверху есть множество уютных кабинетов и какой‑то из них принадлежит ему. Но какой? И как его, собственно, зовут?

Пеструхину было странно, что он не помнит своего имени. Однако признаваться в том, что допился до беспамятства, было стыдно. Удар в живот был столь стремителен, что выпал из его сознания, и потому он его в I расчет не принимал. Каскадеры тоже вылетели у него из головы, оттого‑то бедолага все списывал на «кровавую мэри», перемешанную с вермутом.

Клара честно дотащила пострадавшего до второго этажа. По дороге она насвистывала бодрый мотив и делала шумные выдохи.

— Ну вас к черту, — наконец сказала она, свалив его на первый же диван, встреченный ею в коридоре второго этажа. — Дальше сами решайте, что делать.

Коридор был длинный, хорошо освещенный, с реалистичными пейзажами и натюрмортами на стенах — вазы, розы, стога, деревья, яблоки и дохлые утки. Еще здесь стояли банкетки, фикусы в горшках и этажерки с журналами. Пеструхин со стоном припал к подголовнику, радуясь тому, что его разгоряченная щека касается холодной кожаной обивки.

— Хочу в свой кабинет, — плачущим тоном пробормотал он и протянул ключ на кольце, к которому не было приделано никакой опознавательной бирки.

— Где он? Где кабинет? — спрашивала Клара, тормоша Пеструхина изо всех сил. Тот попискивал и отбивался.

Тогда Клара попробовала воткнуть ключ в замок ближайшей к ней двери. Ничего не вышло — замок чудесным образом перемещался, оказываясь все время в разных местах. Когда Клара наклонялась, она видела два одинаковых отверстия — слева и справа. Тогда она прицелилась и воткнула ключ ровно между ними. Ключ не подошел. Она переместилась к следующему кабинету, затем к следующему. Таким манером она ушла довольно далеко от своего подопечного, и вдруг за одной из дверей услышала горький женский плач.

Клара считала себя сильной. Если кто‑то обижал женщин, она приходила в совершеннейшее неистовство, зная, что не каждая способна защищаться. Однако будучи пьяной, она была готова постоять не только за себя, но и за других.

Находилась она, разумеется, перед кабинетом Зимина, который как раз сделал Анжелине прощальный подарок и жестоко рвал с ней отношения. Однако Анжелину отношения устраивали, и она пыталась сохранить статус‑кво. Сначала она язвила и наскакивала, потом начала рыдать. Зимину это надоело, и, чтобы прекратить концерт, он высказался очень‑очень резко. Знай Евгений Иванович, КТО его подслушивает, возможно, он и воздержался бы от обидных слов. Но он не знал и говорил то, что считал нужным.

Когда, промокшая от злых слез, Анжелина, прихватив подарок, выбежала в коридор, она даже внимания не обратила на высокую рассерженную даму, болтавшуюся поблизости. Просто оттолкнула ее плечом, вихрем пронеслась к лестнице и исчезла навсегда. Клара же налегла на дверь всем своим весом, и когда Зимин через некоторое время тоже захотел выйти, она его не выпустила. Услышав, что с той стороны громко дышат, он сердито крикнул:

— А ну! Кто там такой сильный и смелый? Отойдите немедленно. Я хочу выйти!

— Фиг тебе, — немедленно ответила Клара. — Ишь, какой! Думаешь, ты будешь бабе всякие гадости говорить, и тебе все с рук сойдет? Негодяй! Посиди там, подумай о своем поведении.

Зимина уже много лет никто не называл негодяем.

По крайней мере, в глаза. Он раздраженно хмыкнул и схватился за мобильный телефон. Его шофер Андрюша сидел внизу, в серьезном черном автомобиле. Когда случались неприятности, Андрюша выполнял функции телохранителя, для этого у него были все необходимые данные.

— Андрюша, — сказал Зимин, как только его соединили. В его голосе ясно читалось удивление и раздражение. — Меня тут взяли в заложники…

Договорить он не успел. Клара Шурьянова ворвалась в кабинет и выбила у него из рук телефон одним мощным ударом. Потом подобрала телефон с пола и со злорадным выражением лица отключила.

К несчастью для всех, Андрюша в этот момент взошел на крыльцо офиса — выкурить свою вонючую сигаретку. В машине он себе такого не позволял, чтобы не пропитать неподобающим запахом эксклюзивные сиденья цвета слоновой кости. Компанию ему составил один из охранников, карауливших вход, и двое вертлявых журналистов, вечно рыщущих в поисках сплетен по тусовкам и вечеринкам.

— Алло, босс! — кричал Андрюша, выронив сигаретку изо рта на запорошенное снегом крыльцо. — Что значит — взяли в заложники?!

Тусклые глаза журналистов загорелись голодным огнем. Свежая гадость — что может быть прекраснее? Поэтому когда взъерошенный Андрюша бросился за помощью, они сели ему на хвост.

Тем временем задубевший Милованов пытался согреть остекленевшую Люсю Антипову, колотя ее ладонью по спине. У них не было пальто, не было пригласительных, не было денег на такси. Мозги у обоих тоже заиндевели и отказывались соображать. Один раз, взявшись за руки, они обежали здание по периметру, черный вход не нашли, зато увидели открытую форточку, но — на втором этаже. Они остановились прямо под ней и задрали головы.

Наверх было страшно смотреть. Взгляду открывалась сумасшедшая высота, перед лицом которой легкие надувались, как паруса, а утренние грандиозные планы выглядели копеечными. Плоская луна катилась краем неба, оставляя за собой дорожку золотой пыльцы. Космос разинул черный рот, выплюнув на ладонь круглые камушки звезд.

Люся была так очарована открывшейся картиной, на которую обычный человек даже не обращает внимания, что даже перестала дрожать. Милованову пришлось тащить ее обратно на буксире.

Теперь парочка стояла в предбаннике и строила планы относительно того, как можно добраться до этой форточки и при этом остаться в живых.

Удивительно, но их разговор страшно заинтересовал двух мужчин, которые тоже во что бы то ни стало хотели попасть на праздник, но их не пускали, потому что какой‑то Пеструхин не отвечал на звонки.

— Да его вообще TVT нет, вашего Пеструхина! — заявила Люся. — Я для него календарь в пакете носила‑носила, а он так и не появился.

— Нам все равно надо аванс отработать, — сказали те. — Покажите нам открытую форточку, и мы все устроим. К слову сказать, мы профессиональные каскадеры.

— Сильные? — спросил Милованов.

— В каком смысле?

— В прямом. Нас внутрь сможете затянуть? В конце концов, выбору нас с Антиповой невелик — или окостенеть, или разбиться на мелкие кусочки.

…Пока Клара Шурьянова воевала с Зиминым, оставленный без присмотра Пеструхин неожиданно почувствовал неодолимую жажду. Он встал с дивана, подергал ближайшую дверь и, не добившись результата, постанывая, пустился в обратный путь — по лестнице вниз, в гущу праздника. Шагнув с последней ступеньки, он налетел на незнакомых женщин, одной из них отдавил ногу и начал униженно извиняться.

— Господи, вы кто? — смеясь, спросила та.

Пеструхин задумался. Действительно, кто он? Тут ему в голову пришла мысль о визитных карточках. Он полез во внутренний карман пиджака и — о, счастье! — действительно нашел там пачку визиток. Он и не подумал, что это не его личные визитки, а те, которые он получил от разных людей в момент знакомства. Взял верхнюю, заглянул в нее, отдал ее женщине и представился:

— Иван Петрович Огузкин, маркетолог. Прошу любить и жаловать.

Несмотря на пришибленный вид, маркетолог дамам понравился, и они еще долго шушукались, прикидывая, стоит ли приглашать его танцевать, когда заиграет подходящая музыка.

Пеструхин между тем отправился дальше, и поскольку путь его пролегал по залу, полному народа, он то и дело попадал в мелкие неприятные истории, которые пытался замять с помощью обаятельных улыбок. При этом он направо и налево раздавал визитные карточки — не без внутренней дрожи. Потому что каждый раз оказывалось, что зовут его как‑то по‑другому, а правда это или нет, он не помнил. Пожилой паре он представился инженером Мухиным, компании молодых людей — бухгалтером Десяткиным, а одной роскошной женщине с длинной челкой — финансовым директором Карапетяном.

Когда телефон Зимина отключился, его шофер Анд‑рюша немедленно поднял на ноги всех своих. «Свои» быстро выяснили, что перед тем, как исчезнуть, босс был замечен в компании его собственного помощника Валерия и вице‑президента Антона Балязина. После того как Зимин исчез, Валерия тоже больше никто не видел. Войти и выйти из здания, минуя охрану, можно было только через черный ход, хотя найти его не так‑то просто. За главным же входом следили бдительные охранники. Представители службы безопасности холдинга принялись искать Балязина, чтобы с пристрастием допросить.

Впрочем, даже под страхом смертной казни Балязин сейчас вряд л и мог сказать что‑нибудь путное. Дело в том, что добрые друзья из рекламного отдела напоили главного аналитика отваром сушеных мухоморов и пообещали, что скоро ему станет хорошо и он увидит такие яркие картины, которые останутся в его памяти на всю жизнь. Через пять минут после этого праздничного обещания Балязин бросился в туалет, где его вывернуло наизнанку. Некоторое время он приводил в порядок свое отражение в зеркале, потом нетвердой походкой возвратился в зал. Однако мухоморы оказались коварными и успели отравить кровь вице‑президента. Ему стали чудиться всякие странные вещи, которых в реальной жизни, как он полагал, быть не могло.

Сначала он увидел драку. Какая‑то женщина с короткими криками, какие обычно издают лесорубы, вонзая топоры в стволы кедров, валит мужиков, раскидывая их в разные стороны, а потом по одному выбрасывает в предбанник. Балязин помотал головой, чтобы развеять наваждение, и отправился к столу выпить воды. После этого ему захотелось открыть какое‑нибудь окно и глотнуть свежего воздуха. Окон в холле не было. Тогда он прошел по коридору первого этажа, забрел в какое‑то служебное помещение, долго дергал раму и, наконец, по пояс вывалился на улицу, в безлюдный заснеженный двор, освещенный одиноким фонарем, который неприветливо таращился на него. Балязин сделал глубокий вдох и поежился. Снаружи было страшно и как‑то неуютно. Сверху на него взирала жуткая лысая луна. Чтобы получше рассмотреть ее, Балязин задрал голову… И сразу увидел ноги. Это были женские ноги, они висели у него над головой совершенно неподвижно — в чулках, туфлях, все как полагается. Ухмыльнувшись, он протянул руку и пощекотал правую щиколотку. Ноги немедленно подобрались, потом разогнулись, взвизгнули и… ударили Балязина по голове. Ойкнув, он завалился назад, хлопнулся на пол и некоторое время сердито потирал макушку, удивляясь, отчего это его галлюцинации такие агрессивные. Потом поднялся и попятился от окна. Ему показалось, что кто‑то там, за окном, прошипел: «Тащите, тащите, гады! Да смотрите, не уроните ее!» Он вышел в коридор и побрел обратно, чтобы присоединиться к ликующей толпе гостей.

По дороге ему встретился новый заместитель главного, Олег Валентинович Пеструхин. Он посмотрел на Балязина ясным взором, протянул руку и сказал:

— Добрый вечер. Разрешите представиться — Балязин, вице‑президент холдинга.

— Помилуйте, — опешил тот, ощутив слабость в коленках. — Вице‑президент — это я.

— Не может быть, — засмеялся Пеструхин. — У вас, верно, галлюцинации.

Он подал ошалевшему вице‑президенту его собственную визитную карточку и, похлопав по плечу, отправился дальше. «Какие странные видения, — подумал Балязин. — И нет в них ничего особо прекрасного. Убью этих гадов‑рекламщиков». На всякий случай он подошел к пожилой паре, с которой самозванец общался до него, и поинтересовался, с кем они имели честь разговаривать.

— Это инженер Мухин, — ответили ему. — Очень приятный человек, он рассказал нам бородатый анекдот, но в такой исключительной интерпретации!

«Господи, кто такой Мухин? — с ужасом думал бедняга, ощупывая голову, украшенную шишкой. — Почему, когда подходит один человек, мне кажется, что это кто‑то совершенно другой?! Невероятно». Повинуясь порыву, он позвонил «ноль три», продиктовал адрес и сообщил, имея в виду себя, что на вечеринке одному человеку стало очень плохо. У него сильная тошнота и видения. Позвонил — и тут же забыл об этом.

Как ребенок, который расчесывает до крови болезненный прыщик, Балязин продолжал следовать за своим кошмаром, и чем дальше, тем сильнее холодело его сердце. «Я отравился навсегда, — думал он. — Это не галлюцинации, это белая горячка».

Пеструхин между тем находился примерно в том же состоянии. В ужасе от того, что не помнит своего имени, адреса и всего остального, что так важно для всякого человека в здравом уме, он присел за маленький столик, на который официанты складывали чистые тарелки и ножи, и замер, истово копаясь в черных глубинах памяти.

Вице‑президент последовал за ним, подтащил поближе колченогий стул и уселся напротив. Пеструхин поглядел на него умильными глазами, достал из кармана визитку, бросил на нее короткий взгляд, затем протянул через стол руку и сказал:

— Разрешите представиться. Марина Николаевна Лихачева, начальник отдела сбыта.

— Очень приятно, Марина Николаевна, — ответил Балязин, замирая от ужаса. — Как ваши дела?

— Прекрасно, прекрасно. Я тут, видите ли, отдыхаю в уголке.

Официант, притащивший очередную стопку чистых тарелок, поставил ее на стол и, закатив глаза, шепнул своему напарнику:

— Эти корпоративные вечеринки — просто жуть малиновая. Напьются, накурятся всякой дряни, надышатся, нажуются… Я бы на месте нашего шеф‑повара не особенно парился. По‑моему, они все равно не понимают, что едят.

Алла Белоярова некоторое время стояла на одном месте, держа в руках пакет с календарем и сумочку Люси Антиповой. Ни секретарши, ни Милованова на горизонте не наблюдалось. Тогда она направилась к Яковкину, который весь вечер попадался ей на глаза с одной и той же женщиной — женой директора завода игристых вин, крупной шатенкой с красивыми формами и затуманенными глазами. Шатенка носила звучное имя Бэлла и вполне приятную фамилию Куприянова. Было ясно, что она любит свое тело, любит всех, кто обращает на нее внимание, любит своего мужа, который держится на расстоянии и присматривает за ней издали. Время от времени супруги обменивались понимающими взглядами. Это не мешало Яковкину вертеться поблизости и обхаживать Бэллу.

— Послушай, Ярослав, — обратилась Белоярова к своему ответственному секретарю, оттаскивая его в сторону. — Тут у меня сумочка Антиповой. Ты за ней последи, пока сама Антипова не вернется.

— Алл, но я не могу, — ответил тот, пританцовывая на месте. — Мне нужно будет ненадолго отлучиться.

— Ты уже отлучался, — зло заметила та. — Полагаю, не один. Смотри, чтобы тебе не надрали задницу.

По губам Яковкина скользнула сальная улыбка:

— Не беспокойся.

Белоярова не любила, когда что‑нибудь складывалось не так, как она задумала. Сумочка Антиповой по‑прежнему ей мешала. Поэтому вместо того чтобы отойти, она раздраженно спросила:

— Ну, хоть кто‑нибудь из наших поблизости есть? Клебовников или Полусветов на худой конец?

— Клебовникова я недавно видел возле стола с закусками. Он показался мне подозрительно мрачным. А Полусветов скорее всего уже слинял. Наверное, подцепил какую‑нибудь дурочку и теперь рассказывает ей «подлинные» истории из жизни Версаче.

— Мне кажется, я где‑то видела эту женщину, — неожиданно перебила его Белоярова, указав глазами на Бэллу. — Никак не вспомню…

— Вполне возможно, вполне, — пробормотал Яковкин. — Она ведь жена Куприянова. Светская, так сказать, львица. — Он усмехнулся. — Где угодно ты могла ее встретить. Скорее всего на какой‑нибудь тусовке.

Алла неохотно согласилась и машинально потрогала свою сумочку. Клебовников, который следил за ней из‑за колонны, сразу понял, что она на ощупь проверяет, на месте ли пистолет. Вероятно, оружие придало ей уверенности, потому что она снова приосанилась и вздернула подбородок. Нашла кого‑то глазами в толпе, явно оживилась и двинулась вперед. Из‑за грохотавшей музыки, которая уже давно растрясла все его внутренности, Клебовников практически оглох и мог полагаться только на зрение.

Между тем Белоярова увидела того, кого, собственно, искала с самого начала — Пеструхина. На ходу она достала из пакета календарь и с хищной улыбкой подошла к своей жертве.

— О! Кого я вижу! — воскликнула она громко, с показной радостью. — Олег Валентинович!

— Разве? — удивленно спросил тот. — Я — Олег Валентинович? Это вряд ли. Впрочем, могу и ошибаться.

Белоярова некоторое время переваривала его слова, потом хихикнула и сказала:

— Олег Валентинович, разрешите вручить вам маленький презент от редакции нашего журнала…

— Спасибо, — сказал Пеструхин замороженным голосом. Взял календарь, прижал его к груди двумя руками и заплакал.

— Что с вами? — всполошилась Белоярова.

— Ы‑ы‑ы! — заскулил Пеструхин, садясь на пол, запрокидывая лицо к потолку и вцепившись руками в прическу. — Я ничего не помню‑ю‑ю!

— Конечно, его же сильно ударили! — подсказала какая‑то дама в красном плюшевом платье. — У него шок! Он летел через весь зал, ударился головой о колонну… Какие‑то бандиты на него напали, это все видели!

Ее слова шрапнелью разлетелись по залу, перемешавшись с беспорядочными выкриками шофера Андрюши, носившегося колбасой в поисках кого‑нибудь, кто видел его шефа. Получилась страшная мешанина, из которой невозможно было составить правильного впечатления о происходящем. «Шок, взят в заложники, драка, ударился головой, какая‑то женщина раскидала бандитов» и так далее, и тому подобное.

Когда появились санитары с носилками и хмурый врач с чемоданчиком, людское море расступилось, освобождая путь к сидевшему на полу и подвывавшему Пеструхину. Его погрузили на носилки, накрыли одеялом, надели ему на нос кислородную маску и унесли, прихватив с собой в качестве «родственника» попавшегося под руку главного аналитика Балязина.

Вздохнув, Клебовников вернулся к столу с закусками, наложил на большую тарелку всего понемногу и отправился к лестнице, ведущей на второй этаж. Легко взбежал по ступенькам и через минуту уже открывал дверь кабинета, окна которого выходили во двор. За окнами было темно, и он включил настольную лампу на чужом письменном столе. Брюнетка, которая притащила его сюда, сопела на диване, трогательно подогнув колени. У нее были красивые ноги, и Клебовников некоторое время с удовольствием ими любовался.

Потом взгляд его упал на принесенные закуски. Он вяло пожевал, поковырявшись в тарелке, с недовольной миной достал из кармана сигарету и засунул в рот. Порылся в кармане пиджака и извлек из него зеленую зажигалку. И в этот момент услышал сначала шуршание снаружи, за окном, а потом натужные стоны. Резко обернулся и увидел, что на узкой терраске, опоясывавшей здание, стоит незнакомец в спортивной куртке. Поскольку лампа светила тускло, незнакомца было отлично видно. Он оказался невысок и хорошо сложен и при этом подавал Клебовникову какие‑то отчаянные знаки.

Не успел тот и глазом моргнуть, как откуда‑то снизу, словно кузнечик, выпрыгнул еще один тип, удивительно похожий на первого, а вслед за ним медленно, подтягиваясь на руках, словно красная гусеница, выполз… Милованов. Он был в одной рубашке, и его рыжая борода от холода покрылась белым инеем, сделавшись похожей на пучок проводов, вырванных из какого‑нибудь агрегата. Незнакомцы тем временем перегнулись через низкие перила и через минуту выудили из темноты не кого‑нибудь, а Люсю Антипову. У нее было стеклянное от мороза лицо и два прозрачных шарика вместо глаз.

Клебовников сначала развел руками, показывая, что поражен, потом щелкнул зажигалкой, закурил и глубоко затянулся. Только после этого он подошел к двери на лоджию и повернул ручку. Милованов немедленно налег на дверь и ввалился внутрь, принеся с собой морозный дух, круто замешанный на запахе алкоголя. За ним в кабинет просочились все остальные.

— Вы что, занимаетесь промышленным альпинизмом? — с недоверием спросил Клебовников, бросив быстрый взгляд на брюнетку, спавшую на диване. Та почмокала губами, но глаз не открыла. И все‑таки из‑за нее он говорил приглушенным голосом. — Люся, Бог мой, только посмотрите на себя!

Клебовников сделал еще одну нервную затяжку, после чего быстро раздавил сигарету в пепельнице, которая плавала в сверкающей полировке стола.

— Мы, Николай Борисович, в катастрофу попали, — сообщила Люся пластилиновыми губами. — Вышли на улицу, а обратно нас не пустили, потому что у нас приглашения с собой не было.

— А позвонить по мобильному телефону?!

— Он в сумочке остался, а сумочка — у Аллы Антоновны.

— А где твой телефон? — напустился Клебовников на Милованова. Схватил Люсю за руки и начал растирать их с такой скоростью, как будто собирался с их помощью добыть огонь. — Где ваши, блин, телефоны? — повернулся он к незнакомцам. — Вы что все, из дремучего леса?

— Наши при нас, — ответили те покорно. — Но на звонки никто не отвечал.

— Ты что, идиот? — снова повернулся Клебовников к фотографу, бросив Люсю, которая принялась громко стучать зубами. — Не мог позвонить по их мобильнику? Люся, ну а вы‑то?!

Та беспомощно посмотрела на Милованова. Он громко икнул от холода. Его рубашка стояла колом и в некоторых местах примерзла к телу. Галстук выглядел так, словно его изваяли из камня.

— Мы увидели открытую форточку, — пробормотала она наконец. — Вон там, в соседнем кабинете. И целиком на ней сосредоточились. Мы просто не подумали о таком простом выходе из положения…

Тут она наконец заметила на диване спящую брюнетку — ту самую, которая заигрывала с Кдебовниковым еще в гардеробе, и из бело‑голубой мгновенно сделалась ярко‑розовой. По Люсиным меркам, застать мужчину и женщину в столь интимной обстановке было… чертовски неприлично.

— Вот гадство! — неожиданно воскликнул Клебовников и яростно почесал мочку уха. — Неужели в салате были кальмары?! У меня аллергия на морепродукты!

Он расширил глаза, и тут, наконец, Люся заметила, что мочки ушей у него бордового цвета. Практически на глазах два таких же пятна выступили у Клебовникова на лбу и на правой щеке.

— Зараза! — еще раз выругался он. — Как я мог так лажануться? Не умнее вас, честное слово. До сих пор не могу поверить, что вы вчетвером лезли на второй этаж в призрачной надежде протиснуться в какую‑то там форточку! — выговаривал он, наблюдая за тем, как Милованов с Люсей колотят друг друга по плечам и по спине. Они вообще вели себя как два боевых товарища, переживших шквальный огонь врага.

Где‑то в коридоре послышался топот, шум борьбы и ужасающие ругательства, от которых в другое время в организме Люси Антиповой остановился бы обмен веществ. Клебовников среагировал первым. Он резво подскочил к двери и выглянул в коридор. Тут же втянул голову обратно, потом снова высунулся. По коридору, громко матерясь, бежал глава холдинга «Викинг» Евгений Иванович Зимин. Он пригибался к земле и прикрывался руками. За ним огромными прыжками неслась Клара Шурьянова, похожая на расшалившуюся самку гориллы. Время от времени она выбрасывала руку и метала в удирающего Зимина тяжелые дротики, которыми обычно поражают игровую мишень.

— На баб нападать?! — кричала она, перекрывая отборный мат, который сыпался из Зимина, как просо из дырявого мешка. — Унижать? Подличать? А они, значит, бедняжки, молча утирайся?!

— Ее надо поймать, — сказал Клебовников, когда оба пронеслись мимо, потусовались в конце коридора и повернули обратно. — Я попытаюсь подставить ей подножку, а вы прыгайте сверху, — приказал он всем сразу и никому конкретно.

— Завалим, — дружно пообещали типы и пояснили: — Мы профессиональные каскадеры. У нас выучка.

— У Клары тоже выучка, — предупредил Клебовников. — Поэтому будьте начеку.

Как только Зимин пронесся мимо кабинета, он выставил конечность, и Клара, налетев на нее, высоко подпрыгнула, перебирая в воздухе ногами. Через минуту все было кончено. Агрессорша лежала на полу и билась под двумя каскадерами, как сильная рыбина, выброшенная на палубу. Зимин остановился на безопасном расстоянии, тяжело дыша.

Люся, которая выступала в роли стороннего наблюдателя, неожиданно заметила какое‑то легкое движение справа от себя. Она повернула голову и увидела, что дверь соседнего кабинета — того самого, в котором была распахнута форточка, — приоткрылась и в щелке появился испуганный глаз. Люся могла бы поклясться, что этот глаз ей знаком. Только она никак не могла сообразить, откуда. Кто там прячется? Она сделала движение в направлении глаза, в ответ на которое дверь немедленно закрылась. Она даже услышала тихий щелчок замка.

— Там кто‑то прячется. — сообщила она Милованову, толкнув его локтем в бок.

Фотограф оттаивал медленно, как замороженный слон. Он посмотрел на закрывшуюся дверь странным взглядом и предположил:

— Думаю, это Агния Альбертовна Чузич. Или Чучич. Пучич… Кучич… — забормотал он. — Или, прости Господи, Жучич. Та самая — с бюстом и рубиновыми ногтями. Которая Люду Горенок увела.

— Отнимите у этой дуры мой мобильный, — потребовал тем временем Зимин, не спрашивая, кто такие его спасители и что они делают здесь, наверху. В ответ Клара принялась верещать.

Клебовников наклонился, вытащил из ее руки телефон и подал хозяину. Телефон немедленно зазвонил.

— Да, — резко бросил Зимин. Некоторое время слушал, потом возмущенно сказал: — Мам, ну что ты выдумываешь? Никто меня не похищал! Я в офисе, у меня все хорошо. По какому, говоришь, каналу? Ну, перестань‑перестань, успокойся. Я подам на них в суд за клевету. Нет, я не в шоке, даю тебе честное слово. Не верь журналистам: они врут, чтобы как‑то существовать.

Он отключил связь и, пожав плечами, сказал:

— Какой‑то бред! По телевизору объявили, что я похищен с вечеринки. Что вы на это скажете?

— Убиться веником, — ответила за всех Люся, представляя себя в постели с высоченной температурой. По меньшей мере простуда, а скорее всего — воспаление легких.

— И где они, интересно, эти?.. — Он произнес непечатное слово. — Мой помощник, мой шофер… Все эти нахлебники, которые не смогли уберечь меня от одной‑единственной чокнутой тетки?

— Да она просто пьяная, — заступился за свою коллегу Клебовников. — Мы сейчас ее отсюда быстренько увезем.

— В тюрьму, на пятнадцать суток, — подсказал Зимин.

Клару уже подняли на ноги и держали с двух сторон за локти. Она стояла смирно и смотрела на своего противника с надменной ухмылкой.

— Бандитка, — добавил тот с чувством. — Она бросила в меня пресс‑папье, а беспроводной «мышью» попала в лоб. И еще она плевалась, как верблюд в зоопарке.

— Жаль, не доплюнула, — ехидно сказала Клара.

— Скажите же мне, кто она такая!

— Ее на праздник пригласили, — неопределенно ответил Клебовников.

— Я уволю распорядителя вечеринки, — решил Зимин. — Вот только разберусь с помощником и шофером.

Фраза повисла в воздухе, потому что в эту самую секунду в коридор с лестницы влетел один из его заместителей и, увидев босса, воздел руки к небу в немой благодарности.

— Я же говорил этим идиотам, что с вами все в порядке! — заорал он, потрясая портативным приемником. — Журналисты просто как с цепи сорвались!

Из приемника доносился картонный голос диктора — таким обычно сообщают о чрезвычайных происшествиях. Все замерли, загипнотизированные словами, лившимися из динамика: «Сегодня вечером было совершено нападение на генерального директора холдинга „Викинг“, Евгения Ивановича Зимина. Преступники рассчитывали похитить известного бизнесмена, вероятно, с целью получения выкупа. Нападение было совершено в здании центрального офиса, находящегося в центре столицы, в то время, когда там проходила вечеринка. Однако бандиты совершили оплошность, и в холле офиса при большом скоплении людей завязалась драка. Как стало известно нашему корреспонденту, среди преступников были профессиональные каскадеры. Вероятно, именно они помогли шайке проникнуть внутрь хорошо охраняемого здания. Благодаря самоотверженному поведению представительницы одного из СМИ преступники бросили свою жертву. Зимин в состоянии шока госпитализирован в одну из центральных московских клиник».

— Красота! — весело прокомментировал Зимин, как только диктор перешел к следующей новости. — Вот уж поистине: складно врешь — живешь богато.

Ваш выход, Сильвестр Бессонов! Майя на тропе войны

— Сильвестр Семенович! — крикнула Майя, отворив дверь и увидев за ней Стаса Половцева. — К вам милиция пришла.

Гость ввалился в коридор и привычно потоптался на мокрой тряпке, расстеленной возле порога.

— Почему только к Сильвестру? К вам она тоже пришла, — ворчливо возразил он. — И хороши же вы! Даже не поздоровались, не кивнули, не улыбнулись старому знакомому…

Стас по традиции был усталым и осунувшимся. Пока он шел по улице, мороз потерся о его лицо своей ледяной щетиной, оставив на нем багровые пятна. Шарф, в который Половцев был замотан, насквозь пропитался никотином и посерел. Ничего удивительного — дни напролет он висел в кабинете, где дышали просто потому, что курили. Ветер ничего не смог с этим поделать, сколько ни пытался проветрить Стаса на ходу, встряхивая его, как вешалку в гардеробе.

— Вам улыбнешься, старший лейтенант, вы начнете к зубам придираться, — пробурчала Майя, прислушиваясь, не идет ли босс.

Стас вздохнул. Другой бы он ответил, так ответил. Но перед этой терял всю свою злость. Глаза зеленые, нос вздернут, словно кто‑то щелкнул по нему снизу, родинка над верхней губой — маленькая, шоколадная и наглая, будто специально нарисованная, чтобы его обезоружить. Про таких девчонок говорят — «свой парень», до тех пор пока они не вырастают, не хорошеют и не начинают пить вашу кровь.

— Я? — изумился Стас. — Когда это я к вам придирался? Я наоборот — только помогал. А долг, как говорится, платежом…

Он не успел закончить выгодную для себя пословицу, когда в коридоре возник тот, ради кого Стас, собственно, и явился в квартиру номер девятнадцать. Сильвестр Бессонов — человек, к которому Половцев относился с осторожным уважением. Вот ведь какое дело: мозгов у этого типа не больше, чем у любого другого, но варят они как‑то иначе, с каким‑то вывертом. Порою очень полезным для дела.

Сильвестр уже отметил свое сорокалетие и был довольно импозантен. Однако дурацкий характер и циничный взгляд наложили на его внешность свой отпечаток, испортив, так сказать, красоту.

— А, старший лейтенант! — протянул Бессонов, спрятав руки за спину. — Кажется, вы сегодня ели чеснок?

Он повел носом, как пес, выделивший нужный запах среди тысячи других. Его широкие ноздри хищно дрогнули.

— Вы же не собираетесь со мной целоваться, — сердито ответил Стас, которого страшно раздражало умение Сильвестра различать едва уловимые ароматы.

— Разбили мои надежды, — иронически заметил тот.

Майя приняла у старшего лейтенанта куртку с шарфом и повесила все это добро в шкаф. По дороге сделала глубокий вдох и поморщилась:

— Да вы прокурены, как картежник, который неделю не вылезал из‑за стола.

Стас не выдержал и возмутился уже по‑настоящему:

— Я пришел сюда не для того, чтобы вы оба меня тут обнюхивали!

А для чего? — тотчас поймал его на слове Сильвестр. — Я как раз собирался спросить. Вас давно не было видно. И тут вдруг такая нечаянная радость…

Стас прошел в знакомую, до отвращения чистую кухню и уселся на табурет. Чувствовал он себя неуютно. Дело в том, что он обладал поразительной способностью устраивать беспорядок всюду, где находился больше пяти минут. Однако здесь не из чего было устраивать беспорядок. Под рукой не нашлось ни салфеток, ни конфет, с которых можно было бы содрать фантики, чтобы скатать из них комки, ни других предметов, подходящих для такого дела. Все вокруг блистало, сияло и отражало свет. Стас подумал, что если провести пальцем по столу или плите, максимум, что на нем останется, — это трупы убиенных микробов.

— Неужели не догадываетесь? — с подозрением спросил Стас, складывая руки на коленях. — Или просто Ваньку валяете? Вы не можете не знать. Вся Москва знает, а вы нет?

Сильвестр повернул голову и посмотрел на Майю вопросительно:

— У нас в стране что‑нибудь случилось?

Его челка по обыкновению топорщилась, зоркие глаза блестели, словно у таксы, отыскавшей лисью нору.

— Откуда мне знать, босс? — пожала плечами та, демонстративно глядя в окно. — Неделю я сижу без выходного, радио у нас нет, один телевизор сломался, а второй вы узурпировали.

— Ничего себе — претензии! Как будто ты не знаешь, что мне нужно смотреть много фильмов подряд, чтобы писать рецензии и на хлеб зарабатывать. Еще и тебе зарплату платить, — возмутился Сильвестр. — А ради просвещения могла бы и газету купить.

Стас не удержался и вставил:

— Классно препираетесь! Если бы я не знал правды, то подумал бы, что вы муж и жена.

Но правду он знал. Сильвестр Бессонов, за плечами которого была карьера военного, в самом расцвете сил неожиданно выпал из обоймы. Аллергия, которую многие считают ерундовой напастью, на самом деле может испортить и жизнь, и карьеру. Сильвестр был вынужден уйти из армии и долгое время пытался найти себе новое дело, позволявшее работать дома — на что‑то же надо было существовать. До тех пор пока старые друзья, торговавшие пиратскими видеокассетами, не предложили ему как‑то классифицировать все, что спонтанно появлялось на прилавках. Тогда Сильвестр написал несколько сотен коротких аннотаций, из которых приятели сделали справочник, пользовавшийся большой популярностью.

Затем он подготовил еще один справочник, и еще один. Постепенно накопил определенный опыт и знания и начал публиковать аннотации в газетах и журналах, а теперь вот дело дошло до собственных колонок. Он не любил выходить из квартиры, так как спровоцировать аллергический приступ могло что угодно — даже встреча с соседской собакой.

Для того чтобы чувствовать себя комфортно, Сильвестру требовался человек, который мог бы свести его контакты с внешним миром к минимуму. Подстраховать, если что случится — вызвать врача или сделать укол. В конце концов, он нашел Майю, которая стала его помощницей и выполняла свою работу с завидным рвением и оптимизмом.

Сам Стас не вынес бы и двух дней рядом с этим типом. Ум и проницательность — это, конечно, хорошо. Но есть еще придирчивость, несговорчивость, упрямство и масса других отрицательных качеств, которые делали Сильвестра Бессонова малосимпатичной личностью. Впрочем, Стас был готов терпеть его ради дела. Да и попривык уже, что и говорить…

— Придется вам смириться с тем, что мы не знаем о происшествиях в городе, — заметил Сильвестр и предложил: — Чаю хотите?

— Не хочу.

— Конечно, хотите. Майя, сделай нам чаю. Вас наверняка привела сюда какая‑нибудь скверная история, от которой у следователя сделалась изжога. Начнете рассказывать — горло пересохнет. Кроме того, на улице холодно, а у вас в ботинках картонные стельки. Я прямо чувствую, как по вашей коже бегают мурашки.

Стас посмотрел на него с подозрением. Издевается? Ботинки‑то он не снимал. Как тогда Сильвестр узнал про стельки? Не наблюдательность, а фокусничество какое‑то.

— Вы вот что, — сказал он. — Давайте, сосредоточьтесь. Это официальный визит, а не хрен с маком.

— Да что ж такое случилось‑то? — нахмурился Сильвестр. — Официальный визит… Не мог же я, сидя дома, во что‑нибудь вляпаться?

— Я вас расспросить должен. Как сотрудника глянцевого журнала «Блеск», пусть и внештатного. Я сразу вспомнил, что видел у вас дома целую стопку этих журналов, да еще с закладками. Вы ведь там колонку ведете, верно?

— И что же случилось в «Блеске»? — спросил Сильвестр, подобравшись. Его большие красивые руки, которые он положил на стол, выбили быструю дробь всеми пальцами по очереди. — Там что, убили кого‑нибудь?

Редакция журнала находилась неподалеку, то есть на территории того самого округа, где работал старший лейтенант. А криминальная милиция просто так волну не гонит.

— Убили, — подтвердил Стас, глядя Сильвестру в переносицу.

В глаза ему он не любил смотреть. Не то чтобы не мог… Просто не любил, и все. В такие моменты он сразу чувствовал, что у него, Стаса, есть душа, и эту душу пытаются вскрыть, как сейф.

— И кого убили?

— Ирину Аршанскую.

— Редактора отдела психологии? — Сильвестр подался вперед и присвистнул.

— Жену Игоря Аршанского?! — ахнула Майя, которая уже давно перестала смотреть в окно и сосредоточилась на разговоре. — Я ее помню! Такая… белолицая, с гладкой прической и красивыми ногами.

Стас немедленно отметил, какой разной была реакция на его сообщение. Каждый выделил то, что казалось ему наиболее важным.

— Только убили ее не в редакции, — объяснил он. — А в ночном клубе «Надувная подушка», знаете такой?

— Проезжал мимо на такси, — коротко кивнул Сильвестр. — Это тоже ваша территория?

— Наша, наша, — подтвердил Стас. — Вы должны выложить мне все, что знаете об Аршанской. Какие у вас были отношения? Когда вы виделись в последний раз? Не заметили ли вы чего‑нибудь подозрительного? Как она себя вела? Ну, и все такое… Да вы лучше моего знаете, что нужно оперативнику, работающему по делу.

Сильвестр схватился рукой за подбородок и принялся мять его, глядя мимо старшего лейтенанта на свой вылизанный пол. Вылизывал его приходящий уборщик Степан. День без влажной уборки в этом доме считался плохим днем.

— Расскажите, как ее убили, — потребовал наконец Сильвестр и уперся в оперативника командирским взглядом. — Каким оружием? Есть ли подозреваемые? Свидетели? Какие у вас версии?

— Тю‑ю! — протянул Половцев. — Начинается! Я первый спросил.

— Так вы же помощи хотите, — удивился Сильвестр.

Стас обиженно засопел. Он сильно пил и потому застрял в старших лейтенантах. Повышение ему не светило, а светили одни только выговоры. Если, конечно, он не отличится. Убийство жены известного на всю страну актера было как раз таким делом, которое могло помочь ему повысить свои ставки. В случае удачи, разумеется. А его удача, как он считал, сидела сейчас на табуретке напротив и собиралась пить чай.

— Сладкое любите? — спросила Майя, поставив на стол и подтолкнув к нему ушастую сахарницу и тарелку, наполненную глазированными пряниками. Потом принесла абсолютно белую чашку — такую изящную, что из нее хотелось отхлебывать, оттопырив мизинец.

Однако было заметно, что хозяйственные заботы ее нисколько не занимают — она следила за гостем с напряженным вниманием, как жадный купец из сказки, ожидающий, что изо рта у него посыплются рубины с алмазами. Сильвестр, судя по всему, ожидал того же.

— Давайте, старший лейтенант, приступайте, — велел он, устраиваясь поудобнее.

Стас с тоской посмотрел на улицу — снег там сыпал и вертелся так, будто кто‑то встряхивал за окном ажурную занавеску. На замотанном кружевом тополе неподвижно сидела ворона и думала о вечном. Время от времени она шевелила крыльями, чтобы не превратиться в сугроб.

. — Ладно, — решился наконец Стас. — Что, собственно, тут скрывать? Желтая пресса давно уже все обмусолила. У корреспондентов, кажется, даже больше версий, чем у специалистов. Аршанскую убили пятого декабря. Как раз утром в продаже появился праздничный номер «Блеска». На мой взгляд, слишком рано, до Нового года ведь почти месяц…

— Этот номер еще в начале октября начали готовить, — заметил Сильвестр. — Для глянцевых журналов обычная практика.

Стас неопределенно дернул плечом и спросил:

— Сильвестр, вас пятого приглашали развлекаться? Спонсоры журнала устраивали в своем офисе вечеринку для партнеров, вас звали или нет?

— Конечно, звали, — сердито вмешалась Майя. — Босса в редакции считают весьма ценным сотрудником. У нас даже пропуск сохранился — на два лица. Хотите, покажу? Мы, правда, не ходили…

Стас отказался, объяснив, что уже видел целую кучу этих пропусков.

— Значит, вы в курсе, — продолжил он, — что именно пятого вечером практически вся редакция отправилась гулять.

Он взял пряник, повертел его, потом засунул в рот, перемолотил зубами и быстро проглотил. Сразу стало ясно, как сильно он голоден. Майя молча поднялась и отправилась к холодильнику, чтобы достать более сытную еду. Принесла жареную куриную ногу, колбасу, сыр и хлеб. Стас поблагодарил и, крякнув, принялся за угощение, поглощая его именно в этой самой последовательности — курица, колбаса, сыр, а потом уже хлеб.

Глянцевую корочку он запил остатками чая, который щедро насахарил. Сильвестр смотрел на это сахарное варварство молча, терпеливо ожидая продолжения.

— Итак, вся редакция отправилась гулять к спонсорам, а вот Аршанская от коллектива откололась. Вместо этого она со своим любовником пошла в ночной клуб «Надувная подушка». Кстати, в редакции все знали, что у нее есть любовник. А вы знали?

— Я догадывался, — ответил Сильвестр. — Но точно не знал. Я ведь бываю в редакции один раз в месяц. Белоярова настаивает на том, чтобы на итоговом совещании присутствовали все, кто принимает решения относительно публикуемых материалов.

— А вы принимаете?

— В общем, да. Никто мне не диктует, какие фильмы рецензировать.

— Понятненько, — протянул Стас, вытирая руки поданным полотенцем. — Итак, мы остановились на любовнике.

Он произнес это слово как‑то особенно плотоядно. Наверное, любовник у него изначально был подозреваемым номер один.

— И эта женщина завела дружка? Просто поверить не могу, — воскликнула потрясенная Майя. — Имея такого охренительного мужа…

— Жить со звездой, — назидательно сказал Стас, окинув ее сытым взглядом, — все равно что владеть «Моной Лизой». Больше охраняешь, чем наслаждаешься. От этого и озвереть можно.

Когда Майя уносила его тарелку, он с сожалением проводил глазами куриную косточку. Было бы здорово запить ужин не чаем, а пивом. И еще ему до чертиков хотелось курить. Однако он твердо знал, что нельзя. Тут как в самолете — нельзя, и баста.

— Так что произошло в клубе? — вернул его к действительности Сильвестр. — Удалось что‑нибудь полезное узнать?

— В половине восьмого дружок уже ждал Аршанскую возле редакции. Бродил вокруг своего автомобиля, камушек пинал. Первым его засек завхоз, который выскочил из подъезда раньше времени. Потом уж все по очереди любовались. Кто домой шел, кто на вечеринку отчаливал, а этот парень даже не отворачивался.

— Ну, если все о нем знали, чего ему прятаться?

— Может быть, у Аршанской с мужем договоренность была? — снова встряла Майя. — Живут вместе, а удовольствие получают врозь. Бывают же такие браки… И кто же этот тип? — спросила она пренебрежительно.

Сильвестр поглядел на нее задумчиво и почесал бровь. Оказывается, его помощница в полном восторге от Аршанского. Актер, конечно, хорош, ничего не скажешь. Блистательная внешность, шарм, удачные роли… Но она никогда ничего такого не говорила… Женщины — вообще очень скрытные существа. Правда, скрывают, как правило, всякие глупости.

— Этот тип — Сергей Фирсанов. Сорок один, женат, разумеется. Работает тренером в фитнес‑клубе. Сам считает, что состоит из одних достоинств. Роман с Аршанской у него длился около года. Значит, ближе к делу. Примерно в восемь — точно он не помнит — парочка закатилась в «Надувную подушку». Обратите внимание, что действие драмы разворачивалось в трех шагах от редакции. И еще спонсорская вечеринка гудела за два квартала. Все на нашей территории, — с сожалением добавил Стас. — Вечеринка тоже в восемь часов началась.

— Я в курсе, — кивнул головой Сильвестр. — Мне же приглашение присылали.

— Аршанская воспользовалась таким замечательным предлогом, чтобы погулять вволю. Она при Фирсанове позвонила мужу и предупредила его о том, что вернется поздно. И именно потому, что якобы идет гулять вместе со всей редакцией.

— Значит, все‑таки обманывала… — подвела итог Майя, прищурив один глаз так, как будто целилась из ружья.

Сильвестр решил, что не завидует будущему мужу своей помощницы. Судя по всему, в голове у нее сложился образ идеального брака, который она станет воплощать в жизнь любой ценой.

— Короче, Фирсанов ее еще возле гардероба предупредил, чтобы она ничего себе не позволяла. Дело в том, что Аршанская нюхала кокаин. Как выяснилось. А в «Надувной подушке» она его покупала.

— Я уж давно догадался, — Сильвестр махнул рукой пренебрежительно. — Лихорадочный блеск глаз, нервозность, перепады настроения… Все симптомы были налицо.

— Когда его дама в очередной раз запросилась в туалет, Фирсанов сообразил, почему она постоянно отлучается, и вспылил. Они поругались. Причем ругались шумно, многие это слышали. Но Аршанская на него плюнула и все‑таки отправилась в дамскую комнату.

— Кокаин против любовника… — пробормотал Сильвестр. — Да, бедняге не повезло.

Там ее и пришили, — подвел итог Стас. — Она вошла в кабинку, достала из сумочки зеленую купюрку, насыпала порошочек… Не знаю, что произошло потом. Аршанская кого‑то впустила к себе. Или ее позвали снаружи, она прервала свое занятие и лицом к лицу столкнулась с убийцей. Он воткнул шприц ей в шею. Мгновенная смерть.

— А что вколол?

— Лекарство, парализовавшее дыхательный центр. Вы же знаете, нам не положено разглашать.

Сильвестр ничего не сказал, только по своему обыкновению хмыкнул.

— Так выходит, убийца — женщина? — сообразила Майя. — Не мог же мужчина войти в дамскую комнату, потом выйти из нее и остаться незамеченным?

— Не мог, слишком рискованно, — согласился Стас и зевнул с закрытым ртом.

После мороза и плотного ужина его потянуло в сон. За окном стремительно темнело. Дом погружался в сумерки, как подводное судно, уходящее в глубину. Майя включила свет и задернула шторы, огородив свой уютный мир от непогоды, да и от всего мира, оставшегося по ту сторону.

— Шприц убийца бросил? — уточнил Сильвестр.

— Бросил. Ясный пень, чистый. Отпечатков нет. И еще. На крючке, где женщины обычно сумочки пристраивают, висела елочная игрушка. Кот в сапогах, — добавил он.

— А в «Надувной подушке» елка уже была наряжена? — тотчас поинтересовался Сильвестр. — Может быть, какая‑нибудь поддатая дамочка сняла с елки игрушку, таскала ее с собой, а потом забыла в туалете?

— В том‑то все и дел о, — на лице Стаса появилось торжествующее выражение. Как у мальчишки, который плюнул дальше других пацанов. — Это не простая игрушка. А очень старая — я такие в детстве, у своей бабушки на елке видел. Их теперь коллекционируют, они дорого стоят.

— Сама Аршанская могла ее принести?

— Исключено. Когда она с Фирсановым собачилась, в руках у нее ничего не было, кроме сумочки. А сумочка крохотная, туда если что и влезло, так это наркота и пять копеек. Ума не ПОИЛОЖУ, зачем женщинам такие сумочки!

Он посмотрел на Майю с требовательным изумлением, как будто она должна была немедленно ответить за всех женщин на свете.

— Некоторые любят и большие сумки, — пожала плечами та. — Чтобы зонт вошел и косметичка.

Под «некоторыми» она наверняка подразумевала себя. Однако Сильвестра мало интересовали дамские сумки. Он потеребил нижнюю губу и заметил:

— Остается два варианта. Либо кота в сапогах кто‑то элементарно забыл в кабинке. Либо… его принес убийца.

— Глупость какая, — высказала свое мнение Майя. — На кой черт убийце это надо? Ей бы ноги в руки — и бежать! Тут ведь каждая минута на счету…

— Большой опыт в этом деле? — подколол Стас. — Небось, вы с боссом все детективы пересмотрели, какие только на свете есть…

— Увы. Должна признать, что мне путь к его телевизору заказан. Ни разу не позвал посмотреть с ним месте какой‑нибудь шедевр. Босс считает, — поспешно пояснила она, заметив, что Сильвестр собрался возразить, — что сам факт присутствия женщины мешает мужчине работать. Нет, все же один раз он меня позвал, — язвительно продолжала она. — И знаете, что выяснилось, старший лейтенант? Что я испускаю какие‑то флюиды, которые сбивают его с толку.

— Флюиды! — возмутился Сильвестр, апеллируя к Половцеву. — Это была мелодрама с Кевином Костнером. А на Костнера у нее давние виды. Невозможно сосредоточиться и думать о режиссуре, когда рядом сидит горка розовых соплей, и глаза у нее блестят ярче экрана. И время от времени она еще вздыхала, как девственница на сеновале.

— А Костнер это у нас кто? — осторожно спросил Стас.

— «Телохранитель», — коротко пояснил Сильвестр.

После такого вопроса Майя поглядела на старшего лейтенанта с высокомерной жалостью. Фильм Стас помнил, а вот Костнера — весьма смутно. Вероятно, это был какой‑то кумир в мире кино. В конце концов, девица молодая, у нее кровь горячая. А он что? Его кровь, перемешанная с дешевым алкоголем, тысячи раз холодевшая в засадах и закипавшая на задержаниях, превратилась в особую субстанцию, которая помогала сердцу Стаса стучать ровно и не дрыгаться чуть что.

— Может, это кокаиновые дела? — вернулся Сильвестр к деловому разговору.

— Мы проверяем, но врядли. Аршанская была еще на плаву. Фирсанов бушевал, потому что вообще поборник здорового образа жизни. От пива толстеют, вобла задерживает мочу, никотин убивает лошадей, ну и все такое прочее. А тут кокаин! Конечно, он пытался вмешаться.

— Свидетели?

— Полно. И все либо были пьяные, либо просто идиоты. Как всегда, ничего нового.

— Подозреваемые?

— Ну… — Стас замялся, зыркнув на Майю. Она заварила для себя чай и теперь сосредоточенно совала нос в облачко пара, взлетевшее над чашкой. — Муж, разумеется.

— Алиби?

— Есть, но мутное. Был на тусовке… Его видели то тут, то там…

— По этой же причине, полагаю, нет алиби ни у кого из коллег, зажигавших на вечеринке спонсоров?

— Мы пока даже с мотивами не определились, — проворчал Стас. — Изучаем помаленьку. В конце концов, я не следователь.

— А я не факир, — напомнил Сильвестр. — Мне подумать надо.

— Думайте, сколько влезет, — разрешил старший лейтенант. — Только про Аршанскую доложите, что знаете.

— Мало что я про нее знаю, — ответил Сильвестр, закинув ногу на ногу и обхватив коленку руками. — Мы встречались на редакционных советах, друг с другом разговаривали редко. Так, в коридорах сталкивались… Пару раз я ей пальто подавал. Сумку донес до машины, дверь подержал.

У Стаса дернулся уголок рта. Ну еще бы… Что наша армия всегда делала хорошо — так это воспитывала офицерский состав в духе уважения к женщине, жене и матери. Хотя… В Сильвестре, кажется, с рождения сидела зараза джентльментства. Когда сам Стас подкатывался к бабам, хотел проявить вежливость, они сразу заявляли, что он грубый льстец и отпихивали его ручкой. Вежливость у него выходила какая‑то кособокая. Что ж, люди разные. Не зря его коллега Бутов постоянно повторяет: «Кому крендель, а кому пендель».

— Ну, а какие у вас мысли относительно убийства? — прицепился он к Сильвестру. — Вы меня на ум навести должны. Когда ваша Майя потеряла все документы, кто ей помог — быстро и совершенно, заметьте, бескорыстно?

Я не потеряла, у меня украли! — возмутилась Майя, едва не подавившись пряником. — И почему это бескорыстно? Кто вам в прошлый раз убийцу преподнес на блюдечке с голубой каемочкой?

Ее глаза полыхнули неукротимой кошачьей дерзостью.

— Ладно‑ладно, — попытался примирить их Сильвестр. — Есть у меня одна зацепка.

— Ну да? — спросил Половцев, выпрямляясь на своей табуретке. За время разговора он уже успел растечься по ней, привалившись спиной к батарее. — Какая же это?

— Зеленые зажигалки.

Стас с Майей молча воззрились на него. Глаза у них стали одинаково оловянными. Кажется, что угодно они готовы были от него услышать, но уж точно не такое неожиданное заявление.

— В последний раз, когда мы виделись, я как раз подавал Аршанской пальто. Я упоминал об этом. Так вот, она сунула руку в карман и достала оттуда зажигалку. Обычную одноразовую зажигалку, ярко‑зеленую. Скорчила рожу и говорит мне: «Господи, опять! Ума не приложу, откуда они берутся. И именно зеленые, обратите внимание. Появляются каждый день. То в кармане, то на сиденье машины, то в пакете с продуктами, который я из супермаркета домой приношу… Просто наваждение какое‑то. Я уже всех в редакции одарила этими зажигалками, а они все прибывают и прибывают. Как вы думаете, что это может означать?»

— Ну? И что же? — с напряженным вниманием глядя на него, спросил Стас. — Что это означало?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Сильвестр. — Я тогда этому значения никакого не придал.

— А как же ваш изощренный ум? Неужели не зацепился за такой ребус?

Сильвестр посмотрел на старшего лейтенанта с изумлением:

— Почему это у меня ум изощренный? По‑моему, самый обычный. Только работает не на холостых оборотах, как у некоторых.

— Значит, вы заявляете, что незадолго до убийства кто‑то подкладывал Аршанской зеленые зажигалки? — на всякий случай уточнил Стас.

— Я не заявляю, а говорю с чужих слов.

— И что мне с этим делать?

— Вы спрашиваете меня так, как будто я ваш папа.

— И все‑таки?

Половцев смотрел на Сильвестра с напряженным вниманием, как кот, наблюдающий за вялой мухой. Он был уверен, что у этого типа есть готовый рецепт. И то, что он посоветует, лучше исполнить без обсуждения.

— Думаю, что нужно побывать в редакции, поспрашивать у людей — что видели, что слышали про эти зажигалки. Только сделать это следует деликатно. Пусть Майя туда поедет и покрутится. Она всегда сопровождала меня на совещания, к ней там все привыкли.

— Но она ведь дилетантка! Я уж имел случай убедиться…

— В нашей ситуации лучше неумелые женские пальчики, старший лейтенант, чем ваши опытные грабли.

— А может, сами? — неуверенно предложил Стас, глянув на свои грабли и поразившись тому, какие у него желтые пальцы. От никотина, точно. Сдохнет он когда‑нибудь от этой заразы, как пить дать. — Может, сами заглянете в редакцию?

Сильвестр отказался наотрез. Уже в коридоре, провожая гостя, Майя торопливо оглянулась и шепотом пояснила:

— Не предлагайте боссу сейчас выбираться из дому. После того случая с банановым убийцей у него был серьезный приступ. Его теперь вообще на улицу калачом не выманить. Он из‑за этого нервничает. Лучше уж я…

— Чего так обреченно? — хмыкнул Стас и передразнил: — Лучше уж я… Как на смерть собрались. Героиня. А всего‑то и надо, что пошустрить по кабинетам. Пофлиртуйте с кем‑нибудь. Вы флиртовать умеете?

— А вы что, сомневаетесь?

— Помню, помню, как вы мне пытались глазки строить! Топорная работа.

— Что?!

Старший лейтенант Половцев, ухмыляясь, одним прыжком покинул квартиру номер девятнадцать. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, как будто хотела догнать его и сплющить.

Похороны Ирины Аршанской. Соболезнования убийцы?

Погода вдень похорон Ирины Аршанской была самой подходящей для такого печального события — свинцово‑серое низкое небо, откуда без устали сыпал мелкий колючий снег, сводя на нет любые усилия дворников с лопатами и водителей специальной снегоуборочной техники.

Проводить Ирину в последний путь собралось неожиданно много народа, поэтому перед кладбищенскими воротами, от которых, согласно утвержденной церемонии, гроб должны были на руках нести физически крепкие родственники и друзья, образовалось некоторое столпотворение и неразбериха. Было заметно, что завхоз редакции, пожилой лысый дядька, полковник в отставке, на которого и была возложена организация похорон, нервничал и излишне суетился. Однако боевое прошлое полковника наконец возобладало над эмоциями: ему удалось организовать всех прибывших в некое подобие колонны по четыре. Грустная процессия двинулась к месту «последнего пристанища усопшей», как высокопарно выразился хорошо проплаченный накануне и оттого чрезвычайно любезный кладбищенский администратор.

Чувствуя себя здесь абсолютно чужой и лишней, Майя с видом бедной родственницы пристроилась в самом конце траурной процессии. Монотонное однообразие черного ничто не нарушало — букеты и венки были почему‑то преимущественно белого цвета и оттого растворялись в пелене падающего снега.

«Интересно, откуда столько народа? Редакция, вероятно, в полном составе, а это — человек двадцать, а то и больше. Во всяком случае, знакомых ей лиц сотрудников журнала много. Родственники, в том числе дальние, подруги, знакомые… Кто еще?» — строила догадки Майя.

Становилось зябко от слабого, но отчетливо холодного ветерка, за шиворот противными холодными струйками стекал таявший на ее непокрытой голове снег. «Слава Богу, обошлось без оркестра, а то бы тут такое началось…» К счастью, Майя за свою жизнь была на похоронах всего два раза, но запомнила, как печальная, рвущая душу музыка придавала скорби такой невыносимый характер, что рыдать в голос начинал и даже закаленные крепкие мужики. Сжимая замерзающими руками букетик с четным количеством белых гвоздик, она попыталась было направить мысли в конструктивное рабочее русло. Например, как умудриться выделить из толпы и зафиксировать подозрительных лиц, если все вокруг одинаково черные и печальные. Но тут ей прямо в ухо насмешливо бухнули:

— А последнее пристанище ничего себе!

Испуганно отпрянув, Майя обернулась на наглеца, осмелившегося шутить шутки в такое время и в таком месте. Наглецом оказался Половцев. Он дышал на нее перегаром, был небрит, помят лицом и одет для похорон несколько вызывающе — голубые джинсы, светло‑коричневая кожаная куртка и кроссовки. На голове дикая шапочка, в которой, похоже, дедушка героического оперативника сдавал школьные нормы на значок «Готов к труду и обороне».

— Вы с ума сошли! — ахнула Майя и испуганно огляделась — не смотрит ли на них кто. — Почему вы такой… ужасный? Это же похороны, а не бразильский карнавал.

— Ничего не попишешь, — выдохнул Стас. — Я вторые сутки домой попасть не могу.

— В загуле, что ли?

— Ну, почему так, — приятно улыбнулся Половцев небритым лицом. — Работа. Сложную операцию проводили, вот только под утро все закончилось. Так что я прямо с корабля — на бал. В смысле — на похороны.

— С какого корабля? Сейчас навигации нет, лед везде. Или вы проводили операцию на атомном ледоколе?

— Это в переносном смысле. У вас, дорогая, видимо, немного замерзли органы, отвечающие в организме за сообразительность и чувство юмора. Не дать коньячка? У меня есть немного. — И Половцев ловким движением достал из‑за пазухи плоскую фляжку.

Майя выпрямилась и ответила:

— Спасибо, я на улице не употребляю.

— Ну, не обижайтесь. Я просто подумал — вдруг вы замерзли? Впрочем, мы немного отстали. Давайте, шевелите конечностями.

По‑хозяйски взяв девушку за руку, он поволок ее к скрывающемуся за ближайшим поворотом хвосту процессии.

— Я ведь что хотел сказать, — стал он на ходу оправдываться. — Кладбище элитное, на такое просто так не ляжешь. Место для могилы — обзавидуешься, семь минут хода от главных ворот, навещать удобно. А вы — глумитесь, глумитесь…

— Может, у них тут родственники похоронены, — тяжело дыша от быстрой ходьбы, упрямилась Майя. — Тогда вроде бы есть право.

— Ага, сейчас! Родственники… Я уже проверил — никаких родственников тут нет и быть не может. А вот административный ресурс, видимо, у кого‑то есть.

Здесь диалог пришлось прервать — они вплотную подошли к внешнему кольцу людей, толпящихся вокруг свежевырытой ямы с цветами и венками.

Майя, познания которой о похоронных обрядах были весьма скудными, тихо, чтобы не услышали соседи, спросила у Стаса:

— Сейчас что будет? Прощание?

— Нет, — пробурчал тот, одновременно рыская взглядом по скорбным лицам собравшихся, — уже прощались, дома.

— А вы откуда знаете?

— Я там был, — невозмутимо пояснил коварный опер. — Сутра.

— Так вы же сказали — с корабля… Почему вы мне ничего не… — рассердилась было Майя, но Половцев не дал ей закончить.

— Вас сюда Сильвестр прислал, да? Зачем? Наблюдать. Вот и давайте, наблюдайте, а то потом рассказывать нечего будет. А я на службе и отчеты даю только своему руководству, понятно?

И, не дав Майе ответить, стал быстро перемещаться вправо, совершая нечто вроде флангового маневра. Буквально через пару минут она увидела дурацкую шапочку Половцева, которую он так и не сподобился снять, уже с противоположной стороны, там, где у открытого гроба стояли самые близкие родственники Ирины Аршанской.

«Собственно, этот поганец не так уж и не прав, — решила Майя. — Я же здесь не из любопытства или жалости. Я по делу, и делу — важному. А на Половцева нервы тратить не стоит». Чтобы спокойно наблюдать за собравшимися и делать выводы, необходимо было переключиться. Для начала Майя, решительно протиснувшись через три шеренги плотно стоящих фигур в траурных одеждах, избавилась от цветов, положив их в ноги покойной. Завершив мрачную процедуру, она попробовала переместиться поближе к Половцеву, справедливо полагая, что он выбрал наилучшее место для наблюдения. И не ошиблась — основная масса людей теперь была к ней лицом, а в непосредственной близости находились те, кого принято называть родные и близкие.

При более детальном осмотре местности Майя убедилась, что монолитность присутствующих была условной, на самом деле они дробились на несколько больших и маленьких групп, объединенных по какому‑то своему, внутреннему принципу. Группы стояли очень близко друг к другу, но тоненькая граница между ними все‑таки просматривалась. Наиболее отчетливо выделялись когорты родственников Аршанских и сотрудников «Блеска».

Чрезвычайное впечатление на Майю произвел муж Ирины Аршанской. «Вот правильно говорят, человек наиболее полно проявляется не в радости, а в горе», — думала она, глядя, как держится этот высокий красивый мужчина. Он не рыдал, не заламывал рук и не делал попыток упасть в обморок, хотя Майя предполагала, что знаменитый актер, подсознательно повинуясь профессиональным инстинктам, может сыграть перед собравшимися мини‑спектакль «Мужское отчаянье на могиле любимой».

Есть такое понятие — неподдельное горе, так вот Игорь Аршанский был его олицетворением. Он не мог ни говорить, ни даже плакать, просто стоял молча, опустив руки и склонив голову. К нему подходили, говорили слова сочувствия, утешали, призывали крепиться… Он молча кивал в ответ, жал руки — и все. Как будто человек окаменел.

Наступали последние мрачные минуты. Завхоз громко поинтересовался, не хочет ли кто еще выступить, сказать слова прощания. Желающих, как ни странно, оказалось немало — видимо, из числа тех, кто не смог этого сделать дома у Аршанских и приехал прямо на кладбище. Правда, был в этом и плюс — она узнала, что здесь есть также представители радиостанции, на которой Ирина Аршанская вела свою передачу, партнеры по какому‑то неведомому бизнесу, бывшие коллеги с других работ и даже клиенты, которых она консультировала в качестве психолога. Таким образом, картина постепенно прояснялась. Оставалось непонятно лишь, что это за группа из десятка девочек лет по пятнадцать. Девочки стояли на отшибе. Все они были спокойны, не плакали, при этом постоянно перешептывались, толкая друг дружку локтями.

Майя изначально оставила преступную мысль сделать некое подобие фотоотчета, засняв происходящее на мобильник — во‑первых, потому что видимость из‑за погодных условий была ужасной, а во‑вторых, ее манипуляции с телефоном могли вызвать законное негодование окружающих. Поэтому приходилось изо всех сил напрягать слух, зрение и память — Сильвестр не любил общих слов и расплывчатых формулировок. Сейчас она сама себе напоминала сурового пограничника, притаившегося в кустах у реки и чутко внимающего тревожным звукам, доносящимся с противоположного вражеского берега.

И может быть, из‑за того, что она так напрягалась уже более получаса, Майе вдруг показалось, что у нее начались галлюцинации. Среди кладбищенских памятников, на фоне белых сугробов и летящего снега она вдруг увидела зеленый куст. Майя быстро поморгала — куст никуда не делся, наоборот, переместился и стал ближе. Потом еще ближе, а потом еще. Куст, несомненно, двигался, был очень зеленый и не желал исчезать. В этот момент рядом материализовался Половцев, совершавший очередной маневр — Майя видела, как он постоянно перемещался в толпе, осуществляя, вероятно, какой‑то свой план.

— Послушайте, Стас, — дернула она его за кожаный рукав. — Вы должны мне помочь.

— С удовольствием. Думаю, вы уже готовы пить коньяк?

— Идите вы со своим коньяком… У вас бинокль есть?

Половцев вытаращил на нее глаза:

— Бинокль? Милочка моя… Зачем вам бинокль? Хотите кого‑нибудь рассмотреть, подойдите к нему ножками. Я именно так и делаю.

Мне нужно проверить одну вещь. Возможно, у меня начались галлюцинации. Я вижу зеленый куст. И он, знаете ли, перемещается по кладбищу.

— Точно — глюки, это я вам и без бинокля скажу. Какой куст кажется вам подозрительным?

— Зеленый.

— Майя, я сейчас очень занят, но готов оказать немедленное содействие. Дело вот в чем — если тут и есть что‑то зеленое, так это вы. Точнее даже — сине‑зеленое. Вы замерзли, а от коньяка отказываетесь. Если надгробные речи будут продолжаться еще минут тридцать‑сорок, вам и коньяк не понадобится — придется рыть яму по соседству.

— Замолчите немедленно, — задохнулась от возмущения Майя.

— Но, — продолжал Половцев как ни в чем не бывало, — кладбище это, как и было сказано, для элиты, так что вас закопают за забором, как собаку. Так вы хотите коньяка?

Майя лишь обреченно кивнула головой, решив отказаться от сопротивления. Коньяк так коньяк. Одновременно она старалась не выпустить из вида странный зеленый куст, который то появлялся, то исчезал за спинами скорбящих.

— Так что вы там насчет куста и бинокля говорили? — поинтересовался Половцев, пряча фляжку за пазуху.

Майя не смогла ответить сразу. Она прислушивалась к тому, как коньяк горячей змеей проскользнул в ее желудок и завертелся в нем, разогревая кровь. Ей сразу стало тепло, и пар изо рта пошел густой и горький.

— Вон там, — наконец сообщила она приплясывающему от нетерпения Половцеву. — Ходячий куст. Причем зеленый. Среди зимы, обратите внимание.

— А, — разочарованно протянул тот. — У вас, оказывается, куриная слепота. Впрочем, все лучше, чем галлюцинации… В общем, успокойтесь, все в порядке. Это не куст, а человек. Я его тоже заметил. Вообще‑то, его трудно не заметить. Вероятно, это некий запоздавший гость, причем весьма экстравагантный. А вы еще на мою шапку накинулись! Вы на него поглядите! Вот где карнавал… Смотрите, приближается.

Теперь уже и Майя поняла, что ее «куст» — невысокий бесформенный мужчина, одетый не по случаю. На нем были болотного цвета брюки, темно‑зеленое пальто, нежно‑салатовый шарф и изумрудная кепка. Из‑за всего этого буйства зелени лицо мужчины как будто ушло на второй план, растворилось без остатка.

— Кто бы это мог быть? — Майя смотрела на зеленого человека, не отводя глаз.

— Пока не знаю, но очень надеюсь выяснить, — ответил Половцев.

— Может, псих какой‑нибудь?

— И это проверим, — задумчиво пробормотал Половцев и, ничего не добавив, плавно скользнул в траурную толпу.

* * *

Сильвестр Бессонов нервно расхаживал по комнате, слушая отчет своей помощницы о проделанной работе. Нервничал он оттого, что отчет получался слишком долгим — после каждых двух‑трех слов Майя надолго припадала к большой чашке с горячим чаем. Поэтому после десятка произнесенных предложений чашку приходилось наполнять вновь, что, естественно, требовало времени. Если бы на месте Бессонова был человек менее сдержанный, он, в конце концов, начал бы стимулировать рассказчицу понукательными возгласами, а потом, вероятно, и вовсе сорвался на крик. Сильвестр же молча наблюдал за своей помощницей, ожидая, когда же она доведет свой рассказ до конца.

Отчет и чайная церемония закончились практически одновременно — Майя устало замолчала и, с сожалением поглядев на чашку, отставила ее в сторону.

— Итак, — подводя итог услышанному, начал Сильвестр. — Если я правильно тебя понял, внимания заслуживают некие браткового вида партнеры по бизнесу и неопознанная группа девушек в цвету.

— Девушки были не в цвету, а как и все — в черном. И вы забыли про ужасного зеленого человека.

— Ох, чует мое сердце, что версия с зелеными зажигалками приведет нас не туда, куда надо. Мужчина в зеленом на похоронах Аршанской… Сама подумай. Тут определенно есть связь.

— Не знаю, что и сказать, — удивилась Майя. — Мне такая мысль даже в голову не пришла.

— Жаль, что ты его не выследила.

— Я, что, должна была прицепиться к заднему бамперу его машины и висеть на нем, пока он не доедет до дома? — с затаенной обидой спросила Майя.

— Странно, что не прицепилась. Ты же у нас все время рвешься в бой. Я давно заметил, что женщин, которые постоянно занимаются домашним хозяйством, очень легко воспламенить какой‑нибудь идеей. А номер его машины и ее марку ты хотя бы запомнила?

— Что бы вы там ни думали, я не героиня сериала «Отчаянные домохозяйки». Зеленый после церемонии сразу свалил, и преследовать его я не стала. Беготня по сугробам и скользким кладбищенским дорожкам, знаете ли, не мое амплуа. Зато я проследила за юными девами.

— И… — подбодрил ее Бессонов.

— И не пожалела. Знаете, что они сделали? Дождались, пока все остальные уйдут, встали полукругом у свежей могилы, расстелили на ней широкую черную ленту с надписью. Потом — не поверите, — принялись фотографироваться. Сделали несколько снимков, свернули ленту и ушли.

— А тебя они не заметили?

— Вроде бы нет. Я довольно удачно расположилась за огромным памятником. Вся промокла, между прочим! Села на такой специальной приступочке, лицо прикрыла ручкой. В случае обнаружения вполне могла сойти за безутешную вдову.

— Роль не по тебе, — тотчас возразил Сильвестр. — Ты еще замужем не побывала.

— Можно считать, что я замужем за вами.

В этой шутке была доля правды. Не потому, что между Майей и ее работодателем существовали какие‑то личные отношения. Никакой романтикой тут и не пахло. Просто ей приходилось присматривать за Сильвестром круглые сутки. Иногда по ночам у него случались приступы удушья, поэтому он боялся оставаться один. Условие проживания в квартире с больным специально оговаривалось с самого начала. Майя нашла это место по объявлению в газете, где было написано: «Требуется человек любого пола для ухода за больным. Больной обслуживает себя сам. Ненормированный рабочий день, плохой характер подопечного и приличный оклад гарантируются».

В то время Майя как раз искала высокооплачиваемую работу, потому что содержать ей приходилось семью из трех человек — старшего брата, медленно спивающегося после трагической гибели жены, его маленького сынишку и бабушку, которая возилась с ними обоими. Положиться, кроме как на Майю, им было не на кого.

Сильвестр посмотрел на свою помощницу с подозрением:

— У тебя появился новый кавалер?

— А что, нельзя? Да, появился. Интеллигентный. Пригласил меня в театр на премьеру пьесы модного режиссера. И у него красивое, экзотическое имя…

— Акакий? — немедленно предположил шеф.

— Максимилиан.

— Надеюсь, от него не пахнет кошками? Если за тобой начнут заезжать вонючие молодые люди, я вынужден буду носить респиратор.

Майя посмотрела на Сильвестра с жалостью.

— Ладно, — сказала она. — Давайте я вам лучше дорасскажу про девочек с кладбища.

— Давай, — согласился Сильвестр, плюхнувшись на диван. — Я и сам хотел предложить.

— Девчонки эти все оглядывались, видимо — опасались. Но меня они не видели. Или видели, но решили, что я для них не помеха.

— Очень познавательно, — Сильвестр снова встал и заходил по комнате. — А что на ленте было написано, тебе удалось разглядеть?

— Удалось. Потому что самой стало любопытно. Может, дословно и не воспроизведу… На ней крупно так, белым по черному, было написано примерно следующее: «Зла не держим, спи спокойно, о любимом — позаботимся». Все.

— А подпись была?

Да, подпись: «Девочки». Кстати, двух из них я проследила до дома — правда, не знаю, чьего. Большая часть этих девиц уехала на двух машинах, принадлежащих их подругам. Номера, говорю сразу, были покрыты слоем грязи. Но две пошли к метро, тут я их и накрыла. Адрес, вплоть до подъезда, есть, а вот номер квартиры — сами понимаете…

— Ясно, — пробормотал Сильвестр, покашливая и похмыкивая. Из‑за этого было непонятно, доволен он своей помощницей или не очень.

— Похоже, мой рассказ вас не сильно заинтересовал, — бросила Майя. — А ведь это все очень подозрительно. Тем более что никого более подозрительного там не наблюдалось. И если убийца явился на похороны своей жертвы, то ничем себя не обнаружил!

— Или ты этого не заметила, — возразил Бессонов и тут же предостерегающе поднял руку. — Не вздумай обижаться.

— На начальство не обижаются, — пробурчала Майя. — И что вы намерены делать с этими фактами?

— М‑м‑м… Наверное, логичнее всего передать их Половцеву. Фанатки — существа страшные и беспощадные. Мало ли что им в голову могло прийти? Решено, рассказываем о них старшему лейтенанту. А скажи, новоявленный вдовец, Игорь Аршанский, как он, по‑твоему?

— В каком смысле? Я же вам сказала, что держался он как настоящий мужчина, и ничего мелодраматического. Вообще он производит впечатление крепкого мужика. Красавец, теперь вот еще и вдовец. Половцев вокруг него так и вился — видимо, искал, к чему прицепиться. Ведь у милиции, как я слышала, в подобных случаях супруги — первые подозреваемые.

— Ну, не думаю, что все так просто и кругло, — протянул Сильвестр. — Хотя мужа наверняка потрясут. В самом начале подозреваются все. А близкие — в первую очередь. Того, кто живет рядом долгие годы, очень часто хочется убить, ты никогда об этом не задумывалась?

Пистолет главного редактора, странности уборщицы, таинственные зеленые зажигалки

Люся Антипова печатала письмо, пытаясь разобраться в каракулях Белояровой. Вообще‑то у начальницы был отличный почерк, но когда она нервничала или торопилась, то переходила на скоропись. В редакции было на редкость тихо. Никто не шумел, голоса не повышал, хотя иногда в коридорах собирались группками, чтобы поговорить о смерти Аршанской. Приходили из милиции, осматривали кабинет убитой, беседовали с руководством.

Люся допечатала абзац, поставила точку и потянулась, выбросив руки высоко вверх. В этот момент в приемную вошел Яковкин.

— Занимаетесь производственной гимнастикой? — спросил он хмуро. — Отличный способ протянуть время до обеда.

Люся быстро одернула кофточку и покраснела. Наверное, ответственный секретарь увидел ее голый живот. Это ужасно. Живот у нее был совсем не такой, как у женщин, о которых грезят мужчины. Не мягкий, бархатный и загорелый. А тощий, плоский и абсолютно белый.

— Алла Антоновна у себя, — пробормотала обладательница неаппетитного живота, уткнувшись в свою работу.

Однако Яковкин к начальству не пошел. Вместо этого он приблизился к Люсиному столу и встал напротив, чтобы видеть ее лицо.

— Я вот что хотел спросить, — произнес он таким недовольным тоном, как будто она перед ним провинилась. — Вы что‑нибудь знаете о зеленых зажигалках?

— О чем? — переспросила Люся, отрывая руки от клавиатуры. — О каких зажигалках?

— Тут к нам в редакцию пришла помощница Сильвестра Бессонова. Вы наверняка знакомы. Майя. Она ходит по кабинетам и дознается, почему в редакции так много зеленых зажигалок. Говорит, что Сильвестра об этом оперативники расспрашивали. Так вот, Сильвестр уверяет, будто их Ирина Аршанская всем раздаривала. Я ради любопытства заглянул в ящик своего стола и удивился. Их там целых четыре штуки. Если это в самом деле Аршанская… Странно. И откуда она их брала?

Яковкин полез в карман и продемонстрировал Люсе одинаковые разовые зажигалки, на которые обычно и внимания‑то никто не обращает.

— Есть у вас по этому поводу какие‑то мысли?

— По какому поводу? Догадываюсь ли я, откуда Аршанская брала зажигалки? — уточнила Люся. — Нет. Понятия не имею. Может, у нее кто‑то из родственников работал на зажигалочной фабрике? — предположила она.

— Зажигалочная фабрика… Вы разговариваете, как кот Матроскин, — раздраженно заметил ответственный секретарь. — И идеи у вас такие же умные.

— Но я правда не знаю, Ярослав Павлович!

Люсе не нравилось, как ответственный секретарь на нее смотрит — пристально и с сомнением. Как отпускник на ядовитую букашку — решая, раздавить ее, заразу, или просто стряхнуть с сандалии.

— То есть вам Ирина зажигалок не дарила? Люсе стало как‑то не по себе. И чего он к ней прицепился?

— Да я ведь не курю, — напомнила она. — С чего бы мне кто‑то стал зажигалки дарить?

Мало ли… Может, у вас есть дружок. Друг, — поправился он и сердито покашлял. — Ладно, если что‑то вспомните, уж будьте любезны, скажите сначала мне, а не бегите в милицию. Нечего сор из избы выносить.

Он ушел, а Люся осталась сидеть с открытым ртом. Неужели в редакции думают, что она выложила милиции какие‑то особые секреты? Да, с ней беседовали, спрашивали, что она видела, что помнит о том дне, когда убили Аршанскую… Но ведь она ничего особенного не рассказала!

Не успела она толком расстроиться, когда еще одна тень легла на ковер — абсолютно бесшумно. Люся вскинула голову и увидела Свиноедова. С момента похорон Аршанской он ходил в узком черном свитере, который обтягивал его торс, как вторая кожа. На пупке просматривалась отчетливая выпуклость. Наверняка там тоже торчала какая‑нибудь финтифлюшка. До сих пор Люся редко обращала внимание на мужское тело, обычно ее волновала душа. Наверное, таково истинное предназначение всех этих булавок — привлекать женское внимание.

— Здравствуйте, Люся, — вкрадчиво поздоровался арт‑директор. Он шагнул под лампу, и сережки в его ухе сверкнули нестерпимо ярко. — Как ваши дела?

— Нормально, — ответила она. И тотчас поправилась: — Как у всех.

Свиноедов прогулялся по приемной, словно кот, еще не решивший, где бы устроиться после обеда, чтобы вылизать брюхо. Потом остановился прямо у нее за спиной.

— Вас милиция спрашивала о зеленых зажигалках?

Чтобы посмотреть ему в лицо, Люсе пришлось вывернуть голову. Глаза арт‑директора оказались слишком близко — темные и изучающие. От него слабо пахло табаком и одеколоном.

— Меня не только милиция спрашивала, — она вернулась к своим документам, пытаясь подавить дрожь. И тут же приврала: — Меня пол редакции спрашивало. А я ровным счетом ничего не знаю. Думаете, раз я секретарь, значит, как мусорщик, должна собирать все сплетни и слухи?

— Я думаю о вас совершенно другое.

Из‑за того, что он произнес это тихо, у Люси странно екнуло сердце. Она хотела еще раз посмотреть на Свиноедова, но не решилась. Между тем у ее визитера явно было что‑то на уме, потому что он не уходил, а продолжал стоять позади ее кресла, не шевелясь. Целую минуту Люсино сердце трепетало, как бабочка в сачке. Наконец она не выдержала:

— Вам еще что‑то нужно?

Она прекрасно помнила, как он смутил ее один раз, спросив, есть ли у нее ухажер. Вдруг он снова заведет разговор о личной жизни? Однако Свиноедова интересовало совсем не это.

— Люся, — сказал он едва ли не шепотом, низко наклонившись над ней. — Признайтесь, куда вы уходили с той вечеринки?

Люсю мгновенно прошиб холодный пот. Она вздрогнула и тихо пискнула. Если Свиноедов ее в чем‑то подозревал, его подозрения наверняка укрепились. На самом деле беднягу задел не его вопрос. Арт‑директор дышал ей прямо в ухо, и он был мужчиной, а с такими ощущениями она до сих пор ни разу не сталкивалась. Впрочем, когда его слова достигли Люсиного сознания, она нашла в себе мужество выразить неудовольствие:

— Вы стоите… у меня за спиной. Так неудобно разговаривать.

Свиноедов молча обогнул стол и выбрал то же самое место, что и ответственный секретарь незадолго до него. Стало только хуже, потому что хоть арт‑директор и не был таким противным, он всегда казался ей вещью в себе, и в его присутствии она ощущала смутную тревогу. А выдерживать пристальные взгляды она еще не научилась. Скорее всего никогда и не научится. Вот Белоярова наверняка уже лет в пять могла полком командовать. Короче говоря, либо ты рождаешься самоуверенным, либо всю жизнь пытаешься в себе эту самоуверенность воспитать. Разумеется, безуспешно.

— Так что насчет вечеринки? — напомнил Свиноедов. — Алла очень долго ходила с вашей сумочкой в руках. Вас не было. А я, как идиот, носился с двумя бокалами шампанского.

— Их же опустошила эта… Жузич…

— Я сходил за другими. Люся, меня официальные лица спрашивали, не исчезал ли кто во время вечеринки минут эдак на сорок. Про вас я не распространялся. И теперь хочу, чтобы вы сказали мне правду.

Люся некоторое время стесненно дышала, потом рискнула встретиться со своим собеседником взглядом:

— Правду? Хорошо. Мы с фотографом вышли проветриться, а обратно нас не пустили. Целый час мы в предбаннике тряслись от холода, потом решили забраться на второй этаж — там форточка была открыта…

Свиноедов посмотрел на Люсю с подозрением:

— И что — забрались?

— Ну… Да. Забрались.

— Вы что, пьяные были? — спросил он и сам себе ответил: — Конечно, пьяные. Всякий, кто свяжется с Миловановым, быстро приходит в состояние негодности. Надеюсь, он к вам не приставал? После того как вы протиснулись в форточку?

— Нет, не приставал. И форточка не понадобилась.

Нам Клебовников балкон открыл, — неохотно призналась Люся. — Он там на втором этаже… находился. Увидел нас через стекло.

— Отлично, — пробормотал Свиноедов. — Значит, когда я искал вас по всему залу, вы торчали в предбаннике с Миловановым?

— Да, — кивнула Люся и подумала, что еще неизвестно, действительно ли он искал ее по всему залу. Может быть, он сам… куда‑нибудь отлучался.

От этой мысли ей стало не по себе. Понятно, что милиция подозревает всех и каждого. А что будет, если они здесь, в редакции, тоже начнут подозревать друг друга? Она сразу же вспомнила о стычке Клебовникова с Белояровой. Между прочим, из‑за пистолета. О странном поведении уборщицы Зинаиды на вечеринке и тогда, в туалете, когда она с Аршанской повздорила. Может быть, следовало рассказать об этом кому‑нибудь?

Она подняла глаза и посмотрела на Свиноедова испытующе. Как она может не доверять человеку, который не сделал ей ничего плохого? Каждый достоин доверия до тех пор, пока не доказал обратного.

— Послушайте, Константин, — вполголоса сказала Люся. — Мне нужно с вами поговорить. О той вечеринке… И не только. Не хотите после работы зайти со мной в кафе? Я угощу вас чашкой кофе.

Никогда в жизни она не произносила таких слов. И не произнесла бы. Но сейчас речь шла об убийстве, и это все меняло.

— Ладно, — на удивление быстро согласился Свиноедов. — Только с одним условием. Я сам угощу вас кофе. Нет, пожалуй, я угощу вас ужином. Вы любите жареную картошку? — Заметив, что Люся сильно смущена, он бодро добавил: — Вы такая тощая, что всякому нормальному человеку немедленно хочется накормить вас чем‑нибудь жирным.

Белоярова и Бессонов: любит — не любит. Кто на фото? Приманка для мистера Икс

Сначала Майя решила, что сегодня великий день. Сильвестру привезли очередную порцию фильмов, и он позвал ее посмотреть новый фантастический боевик со звездами первой величины в главных ролях. Она получала удовольствие, наблюдая за реакцией шефа — краем глаза, разумеется. Когда он улыбался, она пыталась распознать, искренняя это улыбка или ироническая. Если он смеялся, ей было смешно вдвойне. Ему нравилась Кейт Уинслет, и Майя немножко ревновала, потому что Кейт в этом фильме была сногсшибательна.

Однако фильм только начался, и тут зазвонил мобильный телефон Сильвестра. Тот вышел из комнаты, нажав на кнопку «пауза», и Майя догадалась, что босс ведет разговор о чем‑то важном. Она не слышала слов, зато уловила его взволнованный тон. Когда он вернулся, по лицу стало понятно, что просмотр подошел к концу.

— Придется сделать перерыв. Сейчас заедет Белоярова.

— Зачем это? — удивилась Майя.

Прежде руководство «Блеска», впрочем, как и других печатных изданий, в которых Сильвестр вел колонки или рубрики, не удостаивало его личным посещением.

— Ни фига себе вопрос, — возмутился тот. — Когда за тобой заезжают всякие Акакии, я же не спрашиваю, зачем ты подводишь глаза и отправляешься с ними гулять под ручку?

— Ах, это… — растерялась Майя.

Она всегда подозревала, что Алла Белоярова относится к ее боссу чересчур тепло. Но что он тоже к ней неровно дышит — такое ей и в голову не приходило.

— Пойду, посмотрю, что у нас там, на кухне, — небрежно бросил Сильвестр. — Кажется, мы чашки не вымыли.

Он испарился, а Майя подошла к телевизору и легонько щелкнула замершую в неподвижности Кейт Уинслет по носу.

— Вот так‑то, — сказала она. — Жизнь идет своим чередом. А нам остается только моргать и улыбаться.

Белоярова домчалась очень быстро. Сильвестр к ее приезду сменил футболку на любимую спортивную рубашку и поставил на журнальный столик лучшие чашки. Две штуки.

— Ты не обидишься? — спросил он Майю.

— Разумеется, нет. Дама с вами приедет общаться. Я‑то ей зачем?

Не очень ей нравилась Белоярова, честно говоря. Слишком холодная, на ее взгляд. Хотя мужчины в большинстве своем бывали очарованы. Босса скорее всего пленило сочетание яркой внешности и острого ума. Впрочем, не факт.

Белоярова всего‑то дошла от машины до подъезда, но разрумянилась так, будто бегала на лыжах. Из‑под лохматой лисьей шапки выглядывали два глаза в стрельчатых ресницах, которые с удовольствием примерила бы любая женщина. Майя вежливо поухаживала за гостьей и отправилась на кухню читать книгу, передав эстафету боссу.

— Чай или кофе? — спросил тот, предложив Алле самой выбирать, куда садиться.

Она устроилась на диване и попросила сладкого черного чая. Сильвестр, не представлявший, как можно класть в чай сахар, бестрепетной рукой взял щипчики и набросал в ее чашку столько кусков, сколько она одобрила кивком головы. Четыре!

— Послушайте, тут такое дело, — начала Белоярова, имитируя неуверенность. Именно имитируя, потому что ее тело было окружено невидимой, но плотной и оттого хорошо ощутимой аурой силы. — Помните, вы рассказывали, что в вашем подъезде убили человека? И еще как‑то вскользь упомянули, будто помогали оперативнику, собиравшему информацию.

— Ну… да, — неохотно кивнул Сильвестр, лихорадочно соображая, когда и с какой стати он так расхвастался. — Вас что‑то беспокоит?

Он был проницателен, это Алла поняла с самого начала. Не стоило ходить вокруг да около. Нужно было пользоваться его проницательностью. Несмотря на взаимную симпатию, оба понимали, что она останется всего лишь легким привкусом деловых отношений. Они жили в разных измерениях. Ее система координат исключала болезни и неустроенность, его — жестокую погоню за деньгами.

— Мы получили одно письмо, — решительно сказала Алла и достала из сумочки большой конверт. — Вернее, фотографию со стихами.

— Мы — это кто? — немедленно уточнил Сильвестр, разглядывая конверт издали.

Конверт был белым, с марками и почтовым штемпелем, на лицевой стороне крупными округлыми буквами написан адрес.

— Письмо пришло в редакцию только вчера, но адресовано оно Ире Аршанской. Я даже не знаю, что с ним делать. Не хочется мне звонить следователю и разбираться. Может быть, вы как‑нибудь сами с этим… справитесь?

Алла сидела на диване, скрестив ноги в точности так, как это делают телеведущие — просто и изящно.

Сильвестр протянул руку, взял конверт, оглядел со всех сторон, после чего извлек из него цветную фотографию. На ней был изображен мужчина средних лет с лицом настолько невыразительным, что хотелось немедленно его отретушировать. Странный, как будто оплывший нос, мягкие контуры лица, дряблые уши…

На обратной стороне снимка тем же округлым почерком мелко, но весьма разборчиво были написаны три четверостишия:

Надежды цвет — он мой теперь навеки.

Я стал умней. Я жил в библиотеке.

Я о тебе мечтал все эти годы

И вот пришел, отринув все невзгоды.

О, стань моей Джульеттой, Бога ради!

Я каждый вечер жду тебя в засаде.

Но знаков ты моих не понимаешь

И радостно к груди не прижимаешь.

Я изменился, Ира, изменился.

Разбогател, расцвел, остепенился.

Узнай меня, узнай в обличье новом!

К твоим ногам паду листом кленовым.

— Листом кленовым… — вслух повторил Сильвестр. — Интересно… Мне кажется, лист все объясняет. Вы правильно сделали, что принесли эту штуку мне, — он помахал фотографией в воздухе. — Обещаю, я найду ей достойное применение.

— Ну и отлично, — вздохнула Белоярова с явным облегчением. — А то как‑то не по себе. Улика — не улика. Сами знаете, как противно сотрудничать с правоохранительными органами. Всегда хочется, чтобы кто‑нибудь взял на себя эту почетную обязанность. Но ведь я — главный редактор. Значит, долг на мне.

— Был такой фильм: «Никто, кроме тебя». На заре сериальной эпохи. Не смотрели?

— Сериал? Я?! Вы, вероятно, шутите.

Ее усмешка была грустной. В самом деле, разве может она позволить себе вырывать каждый день около часа живого времени из короткого вечера, насыщенного неотложными делами? Она движется вверх по социальной лестнице, а всем, кто торопится чего‑то добиться, некогда размениваться по пустякам. Эмоции в ее жизни постепенно становились теми пустяками, на которые не стоило обращать внимания.

— Ау вас самой есть какие‑то мысли по поводу фотографии? Вы когда‑нибудь видели этого типа? — поинтересовался Сильвестр, пытливо глядя на свою гостью. Ее лицо не выражало ничего лишнего — только то, что было задумано. Пожалуй, Белоярову не раскусишь так легко, как грубого Половцева с его ментовской хитринкой.

— Никогда в жизни я его не видела. — Алла крутила в руках чайную ложку. Сильвестр отлично понимал, что она хочет курить и сдерживается изо всех сил. Большинство гостей убегало от него раньше времени именно по этой прозаической причине. — Мало того: я опросила в редакции каждую собаку. Его никто не видел. Ручаюсь.

— А на кладбище? Во время похорон? Не заметили?

— Ставлю правый глаз против бильярдного шара — его там не было, — уверенно заявила она.

Сильвестр решил на полную катушку использовать расположение Белояровой и тот счастливый случай, который привел ее к нему домой. Он задал массу вопросов об Аршанской, о ее любовнике, про которого Алла, разумеется, знала. Но особенно его интересовал супруг Аршанской, далекий от мира обывателей, как сверкающая звезда от небольшой периферийной планетки.

— Ира не горела желанием знакомить мужа с кем‑то из редакции. То есть с простыми смертными, — сообщила Алла. — Впрочем, допускаю, что это он не горел таким желанием. Мы, конечно, видели его несколько раз. Ира приходила с ним на какие‑то особые торжества, представляла… Он пожимал нам руки, был любезен и все такое… Но рассказать вам про него что‑то пикантное я вряд ли сумею. Самый завалящий представитель желтой прессы даст вам больше информации, чем я.

Белоярова прикончила вторую чашку чая, опустив туда еще больше кусочков сахара, чем в первый раз. Вероятно, Господь Бог дал этой женщине хорошую фигуру без всяких условий, и ей не приходилось жертвовать сладким во имя тонкой талии.

— Впрочем, — неожиданно спохватилась она, — я знаю человека, который владеет тайнами Мадридского двора. И вы его тоже знаете.

— Звучит интригующе, — признался Сильвестр. — Кто же это? Свиноедов?

— При чем здесь Свиноедов? — изумилась Алла. — Не понимаю вашу нежную привязанность к этому типу. По‑моему, он просто болван. Талантливый, к несчастью. Колька Клебовников тоже его обожает. А мне иногда хочется его убить за все эти плоские шуточки… И еще булавки в разных местах! Меня в дрожь от них бросает. Скажите, нормальный человек будет прокалывать себе все, что можно оттянуть пальцами?

Сильвестр бросил конверт на стол и расхохотался:

— Ну, извините. Мне он в самом деле кажется довольно забавным. Так кто же у нас — посвященный?

— Догадайтесь сами. Ну? Кто знает о семейной жизни Аршанских всякие мелочи, которые вам и во сне не снились?

— Кто‑нибудь такой… обыкновенный, — предположил он. — Не внушающий опасений. Привычный. Водопроводчик? Э‑э‑э… Погодите‑погодите! Уборщица?

— Надо же, — искренне удивилась Белоярова. — Вы ведь угадали. Наша Зинаида уже несколько лет ходит к Аршанским домой наводить в квартире блеск. Можете попробовать потрясти ее, хотя не думаю, что она так легко согласится на встречу. Это дама с характером, уверяю вас. И очень неразговорчивая. Я вам помогла?

— А я вам?

Алла улыбнулась:

— Мне хотелось избавиться от этой фотографии, и я от нее избавилась. Моя совесть успокоилась, и я еду домой, чтобы немного поспать. Собиралась отогнать в мойку машину, но времени на это уже не осталось.

— Не жалейте. На дворе стремительно теплеет. К утру все растает, и ваша красавица снова будет в грязи.

— Бр‑р, — сказала Белоярова. — Ненавижу грязь.

Она выглянула в окно, где под фонарями, словно под софитами, медленно оседал снег. Двуликая московская зима в один присест превратилась из одетой в белые меха барыни в грязную нищенку.

Сильвестр проводил гостью к выходу, и, подавая ей шубку, был галантен до чрезвычайности. Как только хлопнула дверь, из кухни появилась Майя с заспанными глазами.

— Неужели книжка оказалась такой скучной? Наверное, это умная книжка, — сказал он с усмешкой. — У тебя на щеке отпечаталась пара мудрых мыслей.

Майя машинально потерла лицо ладонями и, зевнув, поинтересовалась:

— Ну, как прошла встреча?

— В теплой и дружественной обстановке, разумеется. Алла кое‑что мне привезла. Хочешь взглянуть?

Он провел свою помощницу в кабинет и протянул фотографию, рассказав, как и когда она появилась в редакции.

— Что бы это значило? — озадачилась Майя, прочитав стихи. — Я жил в библиотеке… Узнай меня в обличье новом… Вы что‑нибудь поняли?

— Конечно, понял, — повел бровью Сильвестр.

— И что же?

— Я тебе уже говорил. То, что ниточка с зелеными зажигалками никуда не ведет. Это пшик, обманка! Обидно. Я‑то думал, они могут вывести на что‑то серьезное.

— Я, конечно, в Гарвардах не училась, — помрачнела Майя, держа фотографию двумя пальцами, — но и полной тупицей себя никогда не считала. Босс, скажите прямо сейчас — при чем здесь зеленые зажигалки?

— Но это же очевидно! Читай внимательно: Надежды цвет — он мой теперь навеки! Какой цвет у надежды?

— Какой?

— Зеленый, Майя. Это же аксиома, это все знают. На кладбище ты видела типа в зеленом. Вот тебе и отправитель фотографии! Какой‑то старый поклонник.

Я о тебе мечтал все эти годы… Помнишь? Вообще из этого опуса можно многое понять. Вероятно, мистер Икс был знаком с Аршанской когда‑то прежде, и она не считала его слишком умным. Иначе зачем сообщать ей о том, что он жил в библиотеке? Спустя годы герой явился, потому что решил, что изменился. Тьфу, я тоже заговорил стихами. Поджидал ее в засаде, но она его не замечала.

— Потому что он изменился, — подтвердила Майя. — А зажигалки тут при чем?

— Они зеленые, — коротко ответил Сильвестр. И поскольку Майя продолжала молча смотреть на него, пояснил свою мысль. — Ты видела старую картину «Зимний одуванчик» с Глорией Ламар? Знаю, что не видела. Там же не играет Кевин Костнер…

— Это запрещенный прием.

— Так вот, безумно влюбленные ссорятся на одном балу, и дама убегает, забыв свои длинные красные перчатки на скамейке в саду. Герой хранит их долгие годы. Когда судьба снова сводит их вместе, дама не узнает своего бывшего возлюбленного, потому что он сильно изменился. Но он не хочет заявлять ей о себе вот так, в лоб. В надежде, что она его все‑таки вспомнит, он подбрасывает ей эти самые красные перчатки.

— Ну и?

— Ты же знаешь женщин! Любовника она может и не узнать, а свои тряпки — легко. Хоть сто лет пролетит. Полагаю, у нас здесь тот же самый мотив. С зеленым цветом наверняка что‑то было связано в их общем прошлом. Когда наш мистер Икс решает вновь предстать перед лицом Аршанской, он одевается во все зеленое и назойливо попадется ей на глаза.

— Я каждый вечер жду тебя в засаде! — процитировала Майя.

— Во‑во. Но знаков ты моих не замечаешь…

Сильвестру пришлось обратиться к оригиналу, потому что запомнить с первого раза волнующие строки было проблематично.

— Думаю, что зажигалки — это один из способов напомнить о себе. Полагаю, он подкрадывался к объекту своей страсти и засовывал эти зажигалки, куда придется. Бросал в машину, в пакеты с продуктами. Это можно сделать и возле кассы, например, и на большой стоянке перед супермаркетом — запросто.

— Придумайте хоть одну версию, почему зажигалки могут служить напоминанием о человеке.

— Э‑э‑э, — протянул Сильвестр, заведя глаза. — Да вот, пожалуйста. Аршанская ведь была психологом. И начинала с приема пациентов в частном кабинете. Это уж потом сложилась ее карьера на радио, пошли печатные публикации, консультации… Допустим, в те далекие времена приходил к ней какой‑нибудь обиженный судьбой тип со своими проблемами. И во время каждого сеанса, нервничая, крутил в руках зеленую зажигалку. Теперь он совершенно убежден, что его любимая докторша должна об этом помнить.

— Браво, босс! — сказала Майя, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.

Сильвестр посмотрел на нее с подозрением.

— В твоем голосе я улавливаю иронию, и мне это странно, — признался он, останавливаясь напротив. — Выкладывай.

— Есть одно «но», — охотно откликнулась на его призыв Майя. — Мужчина в зеленом, которого я видела на кладбище, совершенно не похож на типа с фотографии. Это разные люди. Что вы на это скажете?

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Сильвестр некоторое время ходил взад и вперед по комнате и раздувал ноздри. Наконец он замер и непререкаемым тоном возвестил:

— Этого не может быть. Мы имеем дело с одним и тем же парнем. Вот увидишь!

— Как, интересно, я увижу? — возразила Майя. — Теперь, после похорон, где мы его найдем? Может быть, Половцев проверил у него документы?

Сильвестр отрицательно покачал головой:

— Врядли. Он же не при исполнении был, не в форме, как он мог проверить? С какой такой стати? Вот лично ты станешь предъявлять паспорт типу, одетому в кроссовки и жуткую шапочку? Ты ведь так описывала прикид старшего лейтенанта?

— Значит, шансов никаких? Мы его упустили?

— Ну, что ты. Он наверняка еще не раз появится на могиле Аршанской.

Майя посмотрела на Сильвестра с опаской:

— Босс, хочу напомнить, что сейчас зима, а я все‑таки хрупкая женщина. Дежурить в такой мороз на кладбище у меня здоровья не хватит.

— С Акакием на морозе целоваться у тебя есть здоровье, — буркнул Сильвестр. — Да ладно‑ладно, я пошутил. Мы сделаем умнее — оставим на могиле Аршанской приманку. Может быть, не слишком этично, но я не вижу другого выхода. У этого типа газированные мозги. В том смысле, что он все‑таки слегка — того. Ходить в изумрудной кепке, чтобы продемонстрировать нежные чувства… Адекватному мужчине такое врядли вообще придет в голову. Кроме того, наш красавчик сентиментален. Это можно заключить из его стихов. Дешевые рефрены… Я изменился, Ира, изменился! И вот еще: Узнай меня, узнай!

— Вы несправедливы, — обиделась за автора Майя. — По‑моему, это очень душевные стихи.

— Графоманство, — отрезал Сильвестр. — Из серии: «Заря горит над речкою, а я сижу за печкою».

— А какую приманку мы оставим на могиле Аршанской?

Заявление босса не добавило Майе хорошего настроения. Без слов было ясно, что ей так и так придется пилить на кладбище, хорошо бы еще не ночью.

— Мы тоже напишем ему стихи, — важно сказал Сильвестр. — Тогда уж не придется за ним бегать, он сам придет. Сюда, к нам.

Он схватил лист бумаги, карандаш и углубился в творческий процесс. Майя с удовольствием наблюдала за его муками, потому что, подбирая рифмы, босс от напряжения то задирал по очереди брови, то высовывал кончик языка, похожий на мармеладку. Наконец все было готово, и он победно посмотрел на свою помощницу.

— Вот. Нужно это переписать, засунуть в пакетик, чтобы бумага не размокла, и подумать, как лучше пристроить. Записка должна быть заметна всякому, кто подойдет к могиле.

— Можно? — Майя протянула руку и взяла у него черновик. Поднесла поближе к глазам и вслух прочитала:

Тебя, конечно, я узнала, милый.

Ведь ты любил меня со всею силой!

Записку я у друга оставляю

И больше ничего не добавляю.

— Ниже будет адрес друга, то есть мой, — деловито пояснил Сильвестр. — Твой зеленый человечек обязательно прибежит, даже сомневаться нечего! Ну, как?

— Ужасно, — честно ответила Майя.

— Только не говори мне, что это кощунство, я и сам знаю, — дернул он уголком рта. — Просто выбора нет. Нам нужен этот тип — и баста.

После слова «баста» Майя поняла, что придется ей собираться в поход. Однако Сильвестр решил иначе:

— Дождемся утра, — сказал он. — Метеорологи обещали потепление и солнце. Ты ведь любишь солнце?

Однако метеорологи оказались не на высоте. С утра на улицу было страшно выходить. Майя посмотрела на босса с укором собаки, которую злой хозяин погнал на улицу. Тот торопил ее, а записку, загодя запаянную в целлофан, давно держал наготове.

Майя вышла во двор, и ветер сразу же схватил ее в охапку, рассчитывая побороться. Она наклонилась вперед, чтобы он не унес ее к чертовой бабушке. Вокруг царил серо‑белый хаос. Все живое попряталось, только шафранные кошачьи глаза следили за прохожими из подвала. Фонари шатались среди метели, как пьяные. Костлявые деревья переминались с ноги на ногу, шевеля ветвями, туго забинтованными мокрым снегом. То и дело от висящей над городом непогоды отламывались куски и с уханьем шлепались вниз. В тяжелых сугробах от них оставались черные воронки.

Желание вернуться домой было настолько сильным, что Майя ему едва не поддалась. Потом она вспомнила лицо Сильвестра, провожавшего ее «на дело». Оно выражало жадное ожидание. С такими лицами дети пускают в пруд свои новые игрушечные пароходы.

К остановке подскочил чахоточный автобус, с визгом отворив двери. Майя тяжело вздохнула и вскочила на подножку. С задачей своей она справилась на «отлично», записку оставила на видном месте и прикрепила так, чтобы не унес ветер. Теперь оставалось только ждать результата. Сильвестр был уверен, что мышеловка сработает, и экзальтированная зеленая мышь соблазнится явно фальшивым сыром.

Реклама — двигатель дедукции. В поисках фотомодели. Майя — веселая и находчивая.

Уютно расположившись на диване, Сильвестр неторопливо перелистывал страницы журнала «Блеск». В результате раскопок, произведенных в кабинете Бессонова, Майе удалось найти все номера за этот год и еще десяток — за прошлый. Эти журналы редакция аккуратно присылала домой своему постоянному автору.

Слева от Сильвестра лежали номера непрочитанные, по правую руку — те, что он уже просмотрел. Майя периодически заглядывала в комнату и видела, что шеф, разглядывая красочные страницы, то хмурится, то улыбается. Один раз он громко рассмеялся. Но чаще с задумчивым видом подолгу во что‑то всматривался. Процесс погружения в пучину гламурной жизни длился часов пять. За это время Майя успела переделать кучу полезных дел, сходить в магазин и даже поговорить по телефону с двумя подругами, у которых имелись мужья и, следовательно, совершенно определенные темы для разговоров.

Наконец, уже в десятом часу вечера, до нее донесся бодрый голос шефа:

— Вот теперь можно и передохнуть!

Войдя в комнату, Майя увидела, что все журналы уже сложены в одну, правую стопку, а несколько экземпляров лежат на полу. Она вопросительно уставилась на Сильвестра.

— Будем пить чай, — жизнерадостно заявил тот, но, уловив безмолвный вопрос, уточнил: — Только вот уберем куда‑нибудь все это хозяйство.

И он кивнул головой в сторону журнальной пирамиды на диване.

— А это? — Майя показала рукой на пол.

— А это я сейчас…

И Сильвестр, ловко собрав лежащие на полу экземпляры, аккуратно положил их на журнальный столик. Затем они вместе перетащили кучу «Блеска» в его кабинет, после чего отправились на кухню.

— Ну что, босс? — решилась начать разговор Майя, разливая чай. — Есть результат? Мне показалось, вы серьезно увлеклись чтением.

— Очень познавательно, — поделился с ней впечатлениями Сильвестр. — Специально я не стал бы изучать этот восхитительно‑бессмысленный мир, а по случаю — почему нет?

— Потрясены?

— А то! Постиг тайны макияжа, ознакомился с десятком взаимоисключающих диет, вооружился глубинными знаниями о том, как надо собираться в отпуск. Знаю десять способов соблазнить любого мужчину. Жаль, мне это никогда не пригодится. Да! Конечно же, еще реклама. Вот что там по‑настоящему интересно…

— Чего в ней интересного? — искренне удивилась Майя. — Полномера, а то и больше, красивых страниц о дорогом и чаще всего бесполезном…

— Не скажи, — с непонятным удовлетворением в голосе протянул Бессонов. — Не скажи. Не такая уж она и неинтересная. Нам, во всяком случае, кое о чем может рассказать. Если только я не ошибаюсь…

— Опять темните? Как всегда. Лучше скажите сразу, что вы имеете в виду, а то я буду думать, что глянцевые издания разлагающе действуют даже на ваш могучий интеллект.

— С интеллектом все в порядке, чего не скажешь про мой иммунитет. Впрочем, давай немного отложим этот разговор — я только сделаю один звонок.

— А я чем стану заниматься, вся такая заинтригованная?

— Ты пока полистай журналы, что я отложил. Мне интересно твое мнение.

— О чем?

— О рекламе, разумеется.

— Не понимаю, при чем здесь реклама… — пробурчала Майя.

— Я и сам пока не очень хорошо понимаю, — невозмутимо промолвил Сильвестр, направляясь в гостиную. — Но обязательно пойму.

Майя на минуту задумалась — Сильвестр, похоже, хотел от нее некой аналитической работы. Дедуктивный метод, о котором она знала лишь в общих чертах, но который собиралась сейчас использовать, требовал, что бы там ни говорил ее дорогой босс, соответствующего материально‑технического обеспечения. А именно: комфортной мебели, пледа, камина, трубки, наконец. В связи с тем, что Майя не курила, камин отсутствовал, а пледы, как лучшие собиратели пыли, были изъяты из обращения, оставалось только кресло. Подхватив лежащие на столике журналы, Майя решительно в него плюхнулась. Оно было старым и продавленным — любимым. Немного поерзала в нем, устраиваясь поудобнее, потом поджала под себя ноги. Пледа явно не хватало.

Тогда она решила плюнуть на освященные веками традиции — тут тебе, блин, не Англия! — и решительно взялась за дело. Сначала она разложила «Блеск» в хронологическом порядке. Выяснилось, что здесь два номера за прошлый год и три — за текущий. Затем Майя методично, но быстро их пролистала — ничего интересного. Тогда она пролистала журналы еще раз — медленно и вдумчиво. В глаза все равно ничего не бросилось. И совершенно непонятно, почему именно эти номера отобрал Бессонов. Конечно, она помнила его странные слова относительно рекламы, но это ничему не помогло. Рекламу Майя изучила особенно внимательно — косметика, одежда, парфюм, ювелирные украшения, машины, алкоголь, рестораны, курорты… Стандартный набор товаров и услуг, стандартные фото, стандартный дизайн… Ну, и что дальше?

Задумавшись, она не заметила, как в комнату вошел Сильвестр.

— Есть успехи? — деловито спросил он.

Майя, вздрогнув, молча подняла на него глаза.

— Твой взгляд говорит мне о многом, но прежде всего о том, что ты еще далека от разгадки.

— А вы? — желчно поинтересовалась та. — Уже все разгадали? Можно собирать всех в одну комнату и вы назовете имя убийцы? А спрятавшийся под столом Половцев внезапно выпрыгнет и закует его в наручники?

Сильвестр, бесстрастно улыбаясь, выслушал помощницу, а затем тихо произнес:

— Пока не назову, так что Половцеву еще рано залезать под стол. Но кое‑какая работа у меня для вас двоих есть.

— Снова журналы читать? — ужаснулась Майя. — Да еще вместе с Половцевым?

— Чего там читать, раз ты все равно ничего не видишь, — вздохнул Сильвестр. — Нет, тебе предстоит оперативная работа. Кажется, это у тебя в паре со старшим лейтенантом получается гораздо эффективнее.

Майя решительно ничего не понимала, но настроение у нее заметно улучшилось. Даже несмотря на грядущий контакт с Половцевым.

— Рассказывайте, — потребовала она.

И Сильвестр, расхаживая по комнате, принялся разъяснять своей помощнице суть происходящего.

* * *

— Алла, добрый день. Это Сильвестр Бессонов. Найдете минутку?

— Разумеется. Я всегда рада вас слышать. Что‑нибудь… по нашему делу? Или что‑то случилось?

— Слава Богу, ничего не случилось. И дело у меня совершенно другое. Просто одна история намечается — по рекламной части. Хотел спросить: а кто у нас рекламой занимается?

— Кто занимается рекламой? — повторила Белоярова и тотчас ответила: — Коммерческий директор, отчасти — Свиноедов, потом еще начальник отдела рекламы. Ну и так, девочки‑менеджеры.

— А рекламные съемки, модели? Или все готовое, от рекламодателей?

— Почти все. Но есть и собственные рекламные проекты, их обычно Яковкин курирует. Вы вообще лучше с ним поговорите. Я, конечно, по должности вникаю и в рекламу, но не чрезмерно.

— А он будет со мной разговаривать, ваш Яковкин?

— Скажите, я распорядилась. Если что — пусть у меня сам поинтересуется. А что же у вас за дело такое?

Мои знакомые связаны по бизнесу с одним ресторатором, так вот он вроде как возжелал, чтобы реклама его детища появлялась в нескольких глянцевых изданиях.

— Так тащите его к нам! У нас, кстати, есть очень интересная реклама одной ресторанной сети. Покажите им, найдете ее в любом номере.

— Вы имеете в виду рестораны «Принцесса на горошине»? Там их женщины рекламируют…

— Ого, интеллектуал‑затворник ознакомился и с презренным миром журнальной рекламы? Завидуйте — наших рук дело.

— В смысле?

— Милованов сотворил, от и до: композиция, дизайн, модели. Да, собственно, и весь проект через него шел — какие‑то его клиенты, связи. Он же у нас звезда!

— Алла, спасибо, все понял. Извините еще раз, что отнял время. Может, и я когда пригожусь. А по поводу той фотографии со стихами не волнуйтесь — я все донесу до заинтересованных лиц.

— Бальзам на мою душу. Тогда до встречи. И жду материал в следующий номер!

* * *

Сильвестр воспроизвел разговор с Белояровой почти дословно, но Майя по‑прежнему сидела, ничего не понимая. Когда он закончил диалог в лицах, она решилась на реплику.

— Шеф, можете считать меня тупицей, но я…

— Секундочку, — прервал ее тот. — Я уже понял, что необходимы комментарии, и они сейчас будут. Итак, реклама.

— Да, — серьезно кивнула Майя, — объясните, при чем тут реклама. Я ведь все журналы изучила, но не заметила ничего необычного. Реклама как реклама.

— Взгляни сюда, — Сильвестр развернул поочередно все отобранные им номера «Блеска». — Что видишь?

— Ресторан «Принцесса на горошине». Приглашает… банкеты, свадьбы, меню… Кухни мира, повар из… И что? Найти десять различий? Так их тут нет! Одна и та же картинка, один и тот же текст. Ну, разве только барышни разные, а так…Может, мне стоит посмотреть все журналы, а не только эту кучку? Кстати, а почему вы именно их отобрали?

— Не нужно смотреть другие — там то же самое. А отобрал я так, для примера. В принципе, тут и двух номеров хватило бы.

Майя взирала на Сильвестра с таким нетерпением, как будто он развернул конфету и обещал положить ей в рот, но передумал. При этом был совершенно серьезен.

— Имей в виду: это пока лишь предположение, которое еще нужно подтвердить. А может быть — опровергнуть. Помнишь, у Олтмена в фильме «Высокая мода» есть замечательный эпизод? Приходит этот ирландец, фотограф‑звезда, которого все мировые глянцевые журналы пытаются друг у друга переманить, Майло О’Бренеген — так, кажется, его зовут. Ему нужно делать рекламную съемку каких‑то идиотских ковбойских сапожек. Сидят такие прекрасные фотомодели в этих сапогах и ковбойских шляпах. И Майло тут же реагирует: «Мы что продаем — сапоги или шляпы?» Вот что значит — профессионал!

— При чем тут его профессионализм? — настороженно спросила Майя, которая очень смутно помнила фильм.

Притом, что рекламировать‑то нужно было сапоги! А такой яркий аксессуар, как шляпа, сильно отвлекает внимание от главного. А главное — сапоги. Так?

— Так, только при чем тут Майло, Олтмен и сапоги?

— Посмотри внимательно на рекламу ресторана: картинка убогая, собственно здание проглядывается с трудом, текст практически не читается. И так из номера в номер. А вот дамы…

— Что дамы? Разные? Красивые?

— Красивые, просто симпатичные и — да, разные. Но не только.

— Вас смущает, что разные дамы, но это вполне объяснимо — меняя модель, можно раз за разом брать деньги за рекламную съемку, ничего по сути не меняя. Опять же — моделям подработка…

— А не кажется ли тебе это странным? Зачем эта довольно бессмысленная смена одного элемента? Что это за рекламодатели такие? Деньги, что ли, некуда девать? Но дело даже не в этом. Ах, дамы, дамы, что‑то здесь… — И Сильвестр стал активно расхаживать по комнате, сминая пальцами подбородок.

В этот день добиться от него новых откровений не удалось. Пришлось запастись терпением, тем более что о задании, которое ожидало ее и ничего не подозревающего Половцева, так и не было сказано ни слова.

* * *

Зато следующее утро преподнесло сюрприз.

— Майя, мне еще раз нужен совет… Вернее, я хочу выслушать твое мнение по одному вопросу. Короче, мне надо убедиться, правильное ли у меня создалось впечатление о творчестве модного фотографа Милованова. Зайди, пожалуйста, на его личный сайт, посмотри работы, почитай о нем — там много всякой информации. Да и вообще в Интернете глянь. А потом поговорим.

«Почему он прицепился к Милованову? — ломала голову Майя, одновременно разглядывая „образцы творчества“. — Обыкновенный тусовочный фотограф, правда, очень популярный». Она несколько раз встречала его в редакции — ничего особенного. Самолюбивый, хамоватый, разговаривая с женщинами, делал утомленно‑безразличное лицо, однако хищные глаза внимательно изучали собеседницу, словно выискивая слабые места в обороне потенциальной жертвы.

Как поняла Майя, все, что было связано с фотографом Миловановым, изобиловало женскими именами, лицами и телами. На третьем часу терпение Майи иссякло — она вырубила компьютер и отправилась к боссу с докладом.

— Ну и как? — заинтересованно спросил Бессонов. — Тебе что‑то бросилось в глаза?

— Он ценит красоту женского тела, — безапелляционно заявила Майя.

— Это понятно, — согласился Сильвестр. — А в чем, на твой взгляд, особенно проявилась его индивидуальность?

— По‑моему, о такой индивидуальности есть что‑то у Набокова…

— Именно, — Сильвестр встал с дивана и деловито зашагал по комнате. — Именно. Я рад был это услышать.

— И все? — удивилась Майя. — Может быть, вы объясните все‑таки, какая тут связь? Милованов, реклама. Да, еще вы говорили о задании, на которое я должна отправиться под ручку со своим любимым старшим лейтенантом. Если я вас правильно поняла.

— Задание будет. То есть оно уже есть, но мне сначала хотелось бы уточнить одну важную деталь. И здесь мне снова без тебя не обойтись. Теперь слушай внимательно…

* * *

Еще через два часа Майя была уже в редакции. Поручение Сильвестра казалось ей сложным, если вообще выполнимым — узнать, что за женщина украсила рекламу ресторана «Принцесса на горошине» в декабрьском номере «Блеска». Проще всего, естественно, было обратиться к Милованову. Но, во‑первых, он либо торчал в своей загородной студии, создавая новые шедевры, либо переезжал с тусовки на тусовку, и в редакции был нечастым гостем. А во‑вторых, Сильвестр категорически запретил ей обсуждать этот вопрос именно с Миловановым.

Майя пребывала в некоторой растерянности — фотограф был самостоятельной величиной и никого в редакции в свои дела не посвящал. Наверное, о чем‑то знал Яковкин, или начальник рекламного отдела… Но как с ними об этом заговорить? На всякий случай она заглянула в отдел рекламы и вытащила «покурить и поболтать» двух местных сотрудниц, о чем немедленно и пожалела. Для некурящей Майи это было испытанием вдвойне, так как ее не только нагружали абсолютно ненужными сведениями, но и активно обкуривали.

О Милованове, кстати, она узнала много интересного и даже чрезвычайно интимного, однако единственно нужной Майе информации у девиц, к сожалению, не было. Через полчаса она с трудом отцепилась от рекламщиц и поплелась по длинному редакционному коридору неведомо куда. Видимо, от растерянности и ощущения собственной беспомощности ей в голову полезли идиотские мысли — вот она вползает через окно в квартиру Милованова и в темноте шарит по его письменному столу в поисках телефонных книжек… Или вламывается в его легендарную студию, распахивает шкафы с архивами и картотеками или крадет жесткий диск миловановского компьютера… В финале этих дурацких видений ее всегда ловили — то милиция, то бандиты, то сам Милованов.

Но конец, как известно, приходит любым страданиям — как ангел‑избавитель в конце коридора чудесным образом возникла Люда Горенок, ассистентка Милованова. В редакции она появлялась либо вместе с ним, либо по его поручению.

Майя кинулась к ней с такой радостью, что Люда слегка опешила — они были едва знакомы.

— Людочка, мне очень нужна твоя помощь! — с ходу выпалила Майя, схватив девушку за рукав так, словно это был хвост долгожданной синей птицы.

* * *

— Наверное, шеф, дуракам все‑таки везет, — сообщила Майя и выложила козырной туз: — Я раздобыла телефон прекрасной незнакомки!

— Вот это здорово, — искренне обрадовался Сильвестр. — Честно говоря, не очень рассчитывал. Рассказывай, как тебе это удалось.

Случай, банальный случай, — умащиваясь на диване, щебетала Майя. — Я уже собиралась от отчаяния к Яковкину под каким‑нибудь предлогом подползти, и вдруг вижу — Люда идет, ассистентка Милованова. Она какие‑то договоры Белояровой привезла. Я к ней — мол, так и так, мой знакомый телевизионщик увидел барышню в журнале, мечтает снять ее в рекламном ролике. Просил выяснить, не связана ли она контрактами с модельными агентствами или с нашим журналом и так далее. Люда и повелась — рассказала, что вообще‑то женщин этих Милованов сам находит, у него с ними какие‑то свои, особые отношения. Но они точно не из агентств, ведь агентства берут приличные деньги. Я, конечно, подлила масла в огонь, — мол, слышала, скуповат фотограф. Тема была с удовольствием подхвачена, Люда рассказывала, как он ей по два‑три месяца денег не выплачивает, хотя сам зарабатывает — ой‑ой‑ой. Короче говоря, пообещала я ей за содействие сто долларов. А девушка эта, говорю, сможет прилично заработать. Тут Люда рассмеялась — мол, не девушка, скорее — женщина средних лет, хотя и очень привлекательная. Она же ее готовила к съемкам, гримировала.

Майя остановилась перевести дух, но Сильвестр ее поторопил:

— Уж продолжай, пожалуйста.

— И тут, — Майя сделала таинственную паузу, — снова вмешался Его величество случай. А именно: дама оставила Люде свой телефон. Ведь что интересно — все предыдущие женщины для этой ресторанной рекламы растворились без осадка. Милованов их приводил, снимал, уводил — и все. С Людой они практически не общались, разве что несколько фраз относительно внешности и кое‑что в процессе съемки. Но съемка была, по словам той же Люды, абсолютно примитивная — раз‑раз, и готово. Никакого фотоискусства. Вот. А эта, из последней рекламы, сама спросила, не поможет ли Люда ей с макияжем перед каким‑то там торжеством — то ли свадьба подруги, то ли еще что. В общем, что‑то типа мастер‑класса. Люда ведь действительно мастер своего дела.

— Выходит, наша модель оставила ей свои координаты? — уточнил Сильвестр.

Телефоны — мобильный и домашний. А Люда поделилась ими со мной. Действительно, пусть женщина заработает денег. Кто же против? Зовут ее, кстати, Валерия, Лера. Так что вот, держите. — Майя протянула Бессонову бумажку с накарябанными на ней цифрами. — Я попросила Люду ничего не говорить Милованову. Так, на всякий случай. Что вы теперь намерены делать? Звонить Валерии? Да, и между прочим, вы даже не объяснили мне, для чего все это надо.

— Не будем упреждать события. Скажу тебе другое — сейчас настало время для совместных действий с официальными структурами. Пора заманить к нам Половцева. С этой задачей ты справишься лучше меня, в этом я совершенно уверен.

— Н‑да?

— Понимаешь, старший лейтенант — это прыщ, который постоянно зудит. А ты оказываешь на него противовоспалительное действие.

Шуба с сюрпризом. Кто вы, мистер Нифонтов?

Алла Белоярова вошла в свой кабинет, не раздеваясь — секретарши на месте не было, а на столе надрывался телефон.

— Да. Белоярова.

Она привыкла говорить резко. Никогда не знаешь, на кого наткнешься. В крайнем случае, тон можно и смягчить. Но быть милой с первых же слов довольно глупо. И недальновидно.

В трубке некоторое время было тихо. Тишина казалась странной, насыщенной чьим‑то присутствием. Алла помолчала, вслушиваясь в наполненный дыханием и жизнью эфир, потом более осторожно сказала:

— Я вас слушаю.

— Это ты? — тихо спросил мужской голос. Он был таким близким и ярким, что Алла непроизвольно вздрогнула. — И ты не боишься телефонных звонков?

Комок темного страха вполз Алле за шиворот и обнял ее за шею мягкими лапами. Она не ответила — просто потому, что дышать стало нечем.

— Я по‑прежнему здесь, — продолжал вкрадчивый голос. — Я рядом с тобой. И ты от меня не спрячешься, имей в виду. Никуда не спрячешься.

Трубка захлебнулась короткими гудками, и Алла медленно положила ее на место. Ее била дрожь. Во время разговора свободной рукой она сжимала в кармане шубы маленькую картонку — и всю ее помяла. Машинально вытащила на свет, расправила, покрутила в руках, перевернула и изумленно моргнула. Картонка оказалась визитной карточкой с потрепанными углами. Похоже, ее долго таскали в кармане. «Василий Петрович Нифонтов», — было написано на ней. Ниже шел номер телефона — и все. Поразило Белоярову не столько то, что она понятия не имела, кто такой Нифонтов. На обратной стороне визитки, наискось, размашисто и явно впопыхах было написано: «Позвони мне. Вопрос жизни и смерти».

Алла придвинула к себе кресло и опустилась в него. Достала из сумочки сигареты, прикурила и глубоко затянулась. Пальцы до сих пор дрожали, однако вид пистолета, лежавшего рядом с косметичкой, немного ее успокоил. «Кто такой этот Нифонтов?» — стала размышлять она, загнав свой страх поглубже в подсознание. Думала‑думала, но не придумала ничего стоящего. Однако приписка, сделанная от руки, не давала ей покоя. Что, если она все же знает этого типа? Не по фамилии, а в лицо? И он рассчитывает на ее помощь? Вопрос жизни и смерти… От балды такие вещи не пишут. Вероятно, у него что‑то случилось, он сунул визитку ей в шубу и теперь ждет звонка. Если это не какая‑то ошибка.

Алла не привыкла оставлять дела недоделанными, слова недосказанными, мысли незавершенными. Она скинула шубу на соседний стул, придвинула к себе телефон и, помедлив, набрала номер, диктуя его себе с визитки вслух. Не сразу, но ей ответил довольно бодрый голос. Фоном к нему шел уличный шум, близкие голоса, короткие автомобильные гудки.

— Василий Петрович? — деловито спросила Алла.

— Он самый. А это кто? Кто говорит‑то?

По одной короткой фразе можно было сразу определить, что тип с визитки не входит в круг ее знакомых. У него был простецкий выговор и тот веселый оптимизм в голосе, который свойствен лишь людям, живущим простой и понятной жизнью.

— Белоярова.

Вместо того чтобы сказать: «Я что‑то не припоминаю», абонент по‑детски удивился:

— А кто вы такая?

— Не знаю, что и ответить, — в голосе Аллы появились иронические нотки. Она поняла, что пустила стрелу мимо цели. Глупая ошибка, которую теперь нужно как‑то исправить. Ей было жаль времени и досадно, что она, как маленькая, купилась на этот самый «вопрос жизни и смерти». — Сегодня утром в кармане своей шубы я обнаружила вашу визитную карточку.

«Свалявшуюся и грязную», — хотела добавить она, но сдержалась. На том конце провода сопели и думали.

— Мою? — наконец удивился Нифонтов. — У меня уже сто лет, как… Подождите, — искренне озадачился он. — В кармане шубы, говорите? А на карточке было что‑нибудь написано?

— Было, — с прежней иронией, но уже слегка нервничая, ответила его собеседница. И процитировала: — «Позвони мне. Вопрос жизни и смерти». Это вам о чем‑нибудь говорит?

— Господи! — неожиданно заорал на том конце провода невидимый глазу Нифонтов. — Неужели это вы?! Та цыпочка из ночного клуба? Вы меня точно должны помнить. В гардеробе я стоял, когда вы шубу снимали. Я по всему залу вас разыскивал! А потом написал вам такие вот слова, чтобы вы, значит, мне позвонили. Разве я мог такую цыпочку упустить?

У Аллы стало сухо в желудке, как бывало всегда перед очередным приступом гастрита. Гастрит обострялся, когда она нервничала.

— Я думал, вы про меня и забыли! — продолжал фонтанировать Нифонтов. — Рад, рад, что ошибся. Значит, Белоярова? А звать как?

— Алла Антоновна, — резко ответила та.

Она немедленно рассердилась. Из‑за какого‑то идиота придется несколько дней сидеть на диете! А то и лекарства пить. И почему она так беспокоится? Желудок сжимался, как резиновый мячик, из которого выпускают воздух. Этот тип сказал: «Цыпочка из ночного клуба». Следовало немедленно развеять ужасные подозрения, возникшие на периферии сознания.

— Так вы уверяете, что мы встречались в ночном клубе? — уточнила Алла своим фирменным надменным тоном, который мог осадить на скаку любую лошадь, даже с джигитом на спине. — А как я, по‑вашему, выгляжу? И когда мы встречались в этом вашем ночном клубе?

— В «Надувной подушке»? Ну… Когда‑когда?

Он назвал дату убийства Аршанской. И тот самый клуб… Потом с воодушевлением стал описывать блондинку и вдруг озадачился:

— А чего, нет? Это, что ли, не вы? Если не вы, откуда в вашей шубе моя визитка?

Алла почувствовала дурноту. Мысли в ее голове вращались, словно шары в лототроне. Всему этому было только одно объяснение: ее шуба оказалась на месте убийства Аршанской. В тот самый вечер… На ком‑то другом.

— Ладно, — мертвым голосом сказала она, желая немедленно прекратить разговор на опасную тему. — Вероятно, тут какая‑то ошибка.

— Погодите‑погодите, — неожиданно опомнился Нифонтов. Его голос сразу очистился от всякой игривости. — Тут такое дело… В «Надувной подушке»‑то кое‑что случилось. В женском туалете. А вы ушли как раз перед тем, как та девица кричать начала! — Он некоторое время влажно дышал в трубку, потом заключил: — Нам с вами встретиться надо, понятно? И трубочку не бросайте. У меня ваш телефон в мобильнике отпечатался.

Угрожающий тон Алле не понравился. Однако она была просто не в состоянии сейчас мыслить здраво и вообще продолжать этот разговор. Ей следовало все обдумать.

— Хорошо, давайте встретимся, — быстро сказала она. — Увидите меня, и тогда все разъяснится.

Они договорились о встрече. Нифонтов напоследок сказал:

— И шубу свою наденьте. Я ее хорошо запомнил, потому как моя жена о такой мечтает. Я эту вашу шубу узнаю, что бы вы мне ни говорили. У нее воротник особенный, и пуговицы такие… закрученные.

Положив телефонную трубку, Алла откинулась назад и закрыла глаза. В тот вечер она была на спонсорской вечеринке. Шуба висела в гардеробе без номерка. Ее мог взять кто угодно. Этот кто угодно, вероятно, надел шубу, поехал в «Надувную подушку», находившуюся неподалеку, убил там Аршанскую, а потом вернулся и повесил вещь на место.

Кто это был? Убийца?

Она встала, подняла шубу и осмотрела со всех сторон. Аршанской сделали укол, значит, следов крови быть не может. Хотя бы это… Алла решила, что ей просто необходима чашка горячего чая. Спрятала сумочку в ящик стола, повесила злосчастную шубу на руку и отправилась в приемную. Толкнула дверь — и замерла на пороге.

Люси Антиповой по‑прежнему не было на месте. На ее столе лежала трубка городского телефона, издавая неприятные каркающие звуки. На деревянных ногах Алла подошла поближе, подняла ее и поднесла к уху. Так и есть — короткие гудки. Сердце ее на секунду застыло.

Кто‑то был здесь, в приемной, и слышал ее разговор с Нифонтовым. Кто‑то в редакции теперь знает про шубу.

Алла прикусила губу и принялась притопывать ногой, пытаясь успокоить нервы. В этот момент в приемную вошла секретарша. Как всегда, черт знает во что одетая. И гладко причесанная. Бледная лилия без запаха и цвета.

— Где ты была? — резко спросила Алла.

— У Полусветова. Письмо на подпись носила. Вы же сами велели…

Она действительно велела, возразить было нечего.

— Ты никого не видела в коридоре? Вот сейчас, когда возвращалась? Может быть, кто‑то попался тебе навстречу?

— Свиноедов, — ответила Люся. На ее щеках появился слабый отсвет зари. — То есть он как раз шел по коридору. Навстречу.

Арт‑директор не только попался ей навстречу. Он остановился, поздоровался и сказал что‑то такое велеречивое насчет погоды… И при этом легонько коснулся Люсиной руки. Это прикосновение до сих пор огнем горело на ее коже.

Начальница Люсиного смущения не заметила. Алла Белоярова уже давно сформировалась как женщина деловая, а ко всякого рода любовно‑романтическим бредням, не имеющим прямого отношения к карьере и деньгам, была холодна даже в юности.

— Свиноедов… — с непонятным раздражением повторила она.

Люся молча кивнула. Потом спохватилась:

— Еще Зинаида. Она сейчас в холле.

— Протирает «Гадящего голубя»?

— Нет, она кресла щеткой чистит.

Добавлять Люся ничего не стала. Хотя дверь одного из кабинетов как раз плавно закрывалась, когда она проходила мимо. Это был кабинет ответственного секретаря. Но кто в него вошел — сам Яковкин или кто‑то другой — она не видела.

Декабрьская «Принцесса на горошине». Следы в обратную сторону

Стас Половцев явился к Сильвестру не с голыми руками.

— Я не стал заранее расспрашивать, для чего понадобилась такая информация. Надеюсь, это действительно важная штука, а не какая‑нибудь фигня, которая нужна вам вообще… для общего развития. А, да что там! Все равно потом всё мне расскажете…

Половцев развернул бумагу, которую перед этим достал из внутреннего кармана своей потертой кожаной куртки, и зачитал вслух:

— Васильева Валерия. Отчество — Геннадьевна. Тридцать пять лет. Домохозяйка, Во всяком случае, официально нигде не работает. Живет на проспекте Вернадского, юго‑запад то есть. Номер дома, подъезд, квартира — все здесь есть… Так, дальше. Замужем, муж — сотрудник банка, квартиру эту они купили два года назад. Детей нет. Две машины — у него и у нее, марки, модели, номера… Держите!

Старший лейтенант передал бумагу Сильвестру, тот аккуратно сложил ее и засунул в карман брюк.

— Что делаем дальше? — спросил Стас. — У меня вообще‑то со временем туго. Вы бы познакомили меня со своими… находками. — Он выразительно постучал себя пальцем полбу, чтобы пояснить, какие именно находки имеет в виду.

— Откровенно говоря, — задумчиво молвил Сильвестр, глядя куда‑то в потолок, — находок пока нет. Есть предположения, догадки. К сожалению, очень и очень зыбкие. И хотелось бы подкрепить их хоть какой‑то информацией. Тогда и можно будет выстраивать версию. И вы бы могли здорово помочь.

— Каким образом? — вопросительно поднял брови Половцев. — Вообще рискую напомнить, что я состою на государственной службе, а не в штате частного сыскного агентства. И иду у вас на поводу исключительно в надежде, что ваши дарования помогут мне в моей работе. Не факт, конечно, но вероятность существует. Так что о благотворительности забудьте — либо объясняете мне, как ваша просьба связана с расследованием убийства Аршанской, либо — извините.

Сильвестр молча походил взад‑вперед по комнате, будто серьезно обдумывал его слова. Старший лейтенант не выдержал и прокомментировал:

— Ах, как вы не любите, когда из вас вытаскивают сведения! Если характер — это судьба, то в конечном итоге вы должны оказаться в одиночной камере. В каком‑нибудь замке Иф.

— Поражен широтой вашего кругозора, — мрачно заметил Сильвестр. — Оперативника, осилившего «Графа Монте‑Кристо», можно смело назвать просвещенным сотрудником милиции.

— Выдавайте не отвлекайтесь, — пробурчал Стас, не найдя достойного ответа. — Что там с Васильевой? Обещали же рассказать.

— Если суммировать впечатления от просмотренных мной номеров журнала «Блеск», то единственное, что меня действительно заинтересовало, — довольно странная реклама сети ресторанов «Принцесса на горошине». Женщины на фоне вывески. И все время разные. Я понимаю: совсем не очевидно, что это как‑то связано с убийством Аршанской. С другой стороны, рядом с ее телом в кабинке туалета нашли новогодний номер журнала «Блеск». Вы же помните наш разговор про сумочку? Сумочка у нее была маленькая, елочная игрушка туда войти не могла. А уж журнал тем более не мог. Предполагать, что он попал туда случайно, просто глупо. Выходит, журнал тоже принес убийца. Зачем? С какой целью? Хотел привлечь к нему внимание?

Вот подумайте — если мы не отметаем версию о причастности к убийству кого‑то из редакции и не знаем пока, какие вообще могли быть мотивы, то отчего нам не проверить, что в редакционных делах могло быть не так? Что вообще там могло быть такого, из‑за чего убивают?

— Ну, это вы загнули, — отмахнулся Половцев. — Так можно далеко зайти. Мало ли что в редакции странного? В каждой организации, если хорошенько копнуть, знаете, сколько найдется всего… Места для посадки виновных не хватит. Опять же, Аршанская к рекламе в журнале отношения не имела.

— Не имела. Но мы имеем убийство И странную рекламу.

— Чем странную?

— Тем, что она рекламирует.

— Не пойму я вас. По‑моему, никакая реклама с этим убийством не связана, а убийство — с работой. Скорее — наоборот.

— Давайте не будем торопиться с выводами. Наоборот, так наоборот. Но даже если я и ошибаюсь в главном, что‑то интересное из этой ситуации мы выжмем.

— Ладно, — сдался Половцев. — Выкладывайте, что вы там задумали.

— Для начала хотелось бы узнать, почему именно эта Валерия Васильева снималась для рекламы ресторана в этот раз. Вот если бы она рассказала, как Милованов ее нашел, как ставил задачу… Знает л и она других женщин, которых приглашали до нее? В общем, максимум сведений об этой конкретной съемке. Тем более странно, что домохозяйка, пусть и достаточно привлекательная, выступает в роли фотомодели, тогда как профессионалок в городе полно.

— А она не удивится таким расспросам? — Стас все еще упирался.

— Скажите, что это в рамках расследования, что беседы проводятся со всеми, кто так или иначе причастен к работе журнала. Ну, не мне вас учить. Только чтобы она никому об этом разговоре ни мур‑мур. Особенно в редакции. Заодно можно попробовать выяснить, с кем еще, кроме фотографа и его ассистентки, Васильева знакома в редакции.

— Ладно, уговорили, — Половцев поднялся. — Узнаю чего, позвоню. Чао‑какао.

— Майю возьмете с собой? — поинтересовался Сильвестр у его спины.

Стас остановился, пошевелил лопатками, потом все же обернулся к нему:

— В качестве кого — эксперта‑криминалиста, дружинника, понятого?

— Без разницы. Это будет отвлекающий маневр. — Не дожидаясь ответа, он крикнул в коридор: — Майя, собирайся. Вы со старшим лейтенантом выезжаете на задание.

Ни слова не говоря, Майя влезла в пальто, с визгом застегнула «молнии» на сапогах и натянула шапку по самые брови.

— Як вашим услугам, — сказал Стас, с ухмылкой глядя на нее. — Умен, проворен, всегда немного несвеж, но приятен в обхождении.

Он вышел за ней на лестничную площадку, дышал ей в спину на ступеньках, потом вывалился из подъезда и охнул, когда холодный воздух ворвался в его легкие. Город был скован морозом. Закутанные по самые уши дети утиной походкой шли за взрослыми, которые, как тепловозы, рассекали жесткий воздух, выбрасывая изо рта одинаковые облачка пара. Майя спрятала нос в воротник, и тут же над ее верхней губой выросли ледяные усы. Она слизала их, и почувствовала, как мороз резанул по тому месту, где она только что провела языком.

— Что вы там застряли? — спросил Стас, приостанавливаясь. — Когда надо, вы бегаете, как полорогая лань. Сейчас тоже надо. Потому что, блин, холодно.

— Дали бы лучше руку, — проворчала Майя, натягивая варежки повыше, чтобы ликвидировать зазоры между ними и рукавами пальто. — Жутко скользко. Или вы, как мальчик, боитесь, что нас примут за парочку?

— Мальчик девочку любил, — проскрипел Стас, притормозив и схватив ее за локоть. — Мальчик девочку убил. Целовал ее взасос, труп засунул в пылесос.

Майя посмотрела на Половцева с жалостью — взглядом старой кошки, перед носом которой повозили бантиком.

— Милицейские стишки? — насмешливо спросила она. — Да у вас талант, старший лейтенант.

Совершенно случайно получилось в рифму, и Майя внутренне сжалась, ожидая обидного комментария. Однако Половцев пропустил ее слова мимо ушей. Он неожиданно глубоко задумался, о чем свидетельствовала складка на его мощном лбу. «Таким лбом хорошо мяч в ворота загонять», — подумала она и тотчас представила своего спутника в футбольных трусах и бутсах. Картинка получилась на редкость убедительной, поскольку Майя уже видела его голышом — разумеется, очень пьяного. У Стаса было сильное мужское тело — широкоплечее, в меру волосатое, с крепкими кривыми ногами. Вообще он был отчаянным типом с сомнительными моральными принципами, но почему‑то именно с ним она чувствовала себя на редкость спокойно.

* * *

После традиционного ритуала выяснения отношений перед глухой железной дверью — кто, откуда, зачем? — Стаса и Майю впустили в квартиру. Квартира была что надо — высокие потолки, евроремонт, дорогая мебель. В жизни хозяйка оказалась менее привлекательной, чем на рекламном фото, и к тому же выглядела несколько старше своих официальных тридцати пяти. Разговор, длившийся больше часа, получился странным — Валерия отвечала односложно, повторялась, иногда опровергала саму себя… В общем, как резюмировал потом Стас, путалась в показаниях.

Показаний этих, кстати, набралось совсем мало. Во‑первых, она никакая не модель, и сниматься больше не собирается. Во‑вторых, с Миловановым познакомилась через подругу около года назад. Однажды он позвонил ей и предложил сняться для рекламы семейного ресторана. Она ответила, что моделью не работала и не собирается. Он посмеялся и сказал, что ему для рекламы солидного ресторана нужна женщина семейная, а его профессиональное мастерство восполнит все пробелы.

— Мы с мужем обсудили предложение, посмеялись, — рассказывала Лера. — Деньги Милованов предложил ерундовые, да и не в них было дело — у меня муж зарабатывает очень прилично. Просто решили, что это забавно. Вот, собственно, и все.

В редакции «Блеска» она ни с кем не знакома, женщин, которые снимались для рекламы ресторана «Принцесса на горошине» до нее, она не знала, других предложений Милованов ей не делал, а если бы и делал — отказалась бы. Позабавились, и хватит.

Получив заверения хозяйки, что этот разговор останется между ними, Половцев и Майя вышли на улицу.

— Время только зря потратили, — мрачно заметил Стас. — Что за блажь у твоего шефа с этими тетками на рекламе!

— Может, и не блажь, — вступилась за Бессонова Майя. — Он иногда из какой‑нибудь ерунды такое вытащит… А то вы не знаете.

— А сейчас, мне кажется, из мухи делает слона, — не согласился Половцев. — Ладно, я на работу, вы — домой. Все ему перескажете, разумеется, во всех подробностях. Пусть гений потешится. Провожать не буду. Я сегодня не джентльмен — галстук дома забыл.

И махнув на прощанье рукой, Стас растворился в толпе прохожих.

* * *

— Значит, ничего… — заключил Сильвестр, внимательно выслушав подробный рассказ помощницы о поездке к Валерии Васильевой. — Ничего.

— Не знаю, может быть, я что‑то и упустила. Разговаривал‑то Стас, я так — головой крутила, думала — вдруг чего интересное увижу.

— И?

— Не увидела. Хотя посмотреть там есть на что — небедные ребята, и с фантазией. Вот, например, журнальный столик поразил меня в самое сердце. Я в него просто влюбилась. Шикарный. С завитушками. Наверняка в стиле Людовика какого‑то там. Потрясающе! На нем безделушки всякие — то ли слоновая кость, то ли бивень мамонта, статуэтки маленькие, фарфоровые и еще бронзовая коробочка на углу стояла, оказалось — визитница старинная.

— Почему именно визитница? — дернул бровью Сильвестр.

— Когда собираться начали, я ее случайно коленкой задела. Она упала на пол, крышка открылась, и высыпались оттуда визитки и карточки всякие — типа кредиток, или дисконтных. Мы их с хозяйкой в четыре руки собирали — Половцев, конечно, помочь даже не пытался. Сидел, ногой качал.

— И много карточек было?

— Десятка два. Просто пол паркетный, с него неудобно собирать, приходилось, знаете, ногтями поддевать. Они скользкие такие, эти карточки.

— Ну, вот видишь. Просто у старшего лейтенанта нет подходящих ногтей, вот он и не присоединился к вам.

— Дело не в ногтях, а в воспитании. Такое впечатление, что его воспитывали дикобразы. А знаете, что я вспомнила? Была там одна такая интересная карточка — красная, с золотой каймой, и на ней ничего не написано. На остальных — фамилии, телефоны, названия, а на этой «Клубная карта» — и все. И еще номер какой‑то, двенадцать, кажется. Я ее Васильевой протянула и спрашиваю: «Это ваш клуб?» А она мне — так, с усмешкой: «Да, клуб любителей китайской поэзии».

— Сама напросилась, — назидательно молвил Бессонов. — Она, видимо, сочла вопрос бестактным. Клубная жизнь для многих — дело очень личное, почти интимное.

— Вероятно, — тяжело вздохнула Майя, — мне никогда этого не понять.

Пропала машина Белояровой. Нашли машину Белояровой и труп Нифонтова

Алла Белоярова собиралась на встречу с Нифонтовым. Она думала о нем и рассказанной им истории беспрерывно. Еще бы не думать! Ее собственная шуба вместе с какой‑то «цыпочкой» побывала в том самом злополучном клубе, где убили Аршанскую. Не в характере Аллы было пасовать перед неизвестностью. Она была решительно настроена встретиться с типом, который, кажется, вообразил себе Бог знает что. А то, глядишь, еще вздумает ее шантажировать.

У сотрудников журнала «Блеск», приезжающих на работу в личном авто, имелась весьма серьезная проблема, единая, впрочем, для большинства столичных автовладельцев, набравшихся мужества выезжать днем в центр города, — парковка. Перед зданием, где располагался офис журнала, выгородили некоторое количество парковочных мест, за которые шла непрерывная и ожесточенная борьба. Белоярова даже на правах большого начальника так и не смогла отвоевать себе постоянное место — консенсуса с другими компаниями, населяющими здание, найти не удалось. Выручало лишь то, что она была человек ранний, жаворонок, на работу приезжала ни свет ни заря, когда еще удавалось найти просвет для машины. Если же днем выезжала по делам, то знала точно — место займут и придется искать пристанище в соседних переулках или дворах, чаще всего также забитых транспортом. В экстремальных ситуациях машину приходилось отгонять за два, а то и три квартала и пешком идти в офис, что было особенно неприятно в дождь или снег, когда тротуары превращались то в сплошную грязную лужу, то в каток.

К счастью, сегодня Алла никуда не ездила, так что машина располагалась в непосредственной близости от выхода. «Пустячок, а приятно, — подумала она, выходя на улицу. — А в декабре такие пустячки приятны вдвойне».

Однако, подойдя к тому месту, где сегодня с утра она парковала свою красавицу, Алла увидела нахально торчащий грязный капот какого‑то «Форда». Белоярова гордилась своей замечательной, никогда ее не подводившей зрительной памятью, так что ошибки быть не могло — она прекрасно помнила, где оставляла машину, которой сейчас на месте не было. Однако на всякий случай она несколько раз прошла вдоль всего фасада здания — вдруг что напутала. Но нет — ее «Мазды» нигде не было видно. Подобного с ней еще не случалось, и она не представляла, что надо делать. Она старалась не поддаться панике, хотя и понимала, что сопротивляться этим первобытным импульсам сейчас не в состоянии. «Неужели угнали? — билась в голове единственная мысль. — Неужели угнали?»

Почти машинально, в какой‑то мистической надежде на чудо, Белоярова несколько раз подряд обогнула здание, вглядываясь во все стоящие вдоль обочин машины. Заглянула даже в соседние дворы — безрезультатно. Алла машинально посмотрела на часы — оказалось, что бродит в грязи под снегом уже без малого сорок минут! В принципе, она уже десять минут как должна быть в кафе, где ее ждет Нифонтов. «Все через пень‑колоду, — зло подумала Белоярова. — Как началось, так и идет».

Она остановилась, чтобы обдумать план дальнейших действий. «Нифонтов подождет — не сахарный. Опять же в тепле сидит, не в сугробе. Наверное, стоит позвонить в страховую компанию, пусть помогают!» — решила наконец Алла и набрала забитый в телефон номер своего страховщика. Последовало томительное ожидание, затем долгие объяснения с какой‑то бестолковой девицей, которые закончились ничем. Аллу проинформировали, что рабочий день уже закончен, что все вопросы она может задать завтра по совершенно другому телефону, что ей сначала надо обратиться в милицию, предварительно еще раз проверив, точно ли машины нет на месте.

Алла отключилась и с упоением выругалась — позвонить в милицию она собиралась и без подсказок. Она вернулась к подъезду и вошла в холл, откуда и начала кампанию по розыску пропавшей машины — в редакцию она решила не возвращаться, но и на холоде стоять не хотелось.

В милиции ей вежливо посоветовали обратиться в единую службу по эвакуации автомобилей — вдруг это их работа. Минут двадцать ушло на выяснение отношений с работниками этой самой службы, однако они, к сожалению, оказались ни при чем. Пришлось вызывать милицию. Там записали адрес, номер ее мобильного и сказали, чтобы она ждала на месте, к ней приедет оперативно‑следственная бригада. Алла однажды слышала рассказ знакомых об этой процедуре и совсем пала духом — провести полночи здесь и в отделении милиции с заявлениями и протоколами ей совсем не улыбалось.

В этот самый момент к ней подошел молодой человек в черном облачении — один из безликих сотрудников ЧОПа, который осуществлял охрану офисного здания. Белоярова хмуро и вопросительно посмотрела на него — чего, мол, нужно?

— Извините, — сказал молодой человек робко, — я просто услышал, как вы тут разговаривали по телефону…

— Ну, разговаривала, — злобно прервала его Алла. — И что дальше? Вы что‑то имеете против?

— Нет, — еще более оробев, молодой человек в черном отступил на шаг. — Просто часов около шести я как раз шел заступать на смену, тут эвакуатор работал. Два таких спорых мужичка грузили какую‑то машину…

— Какую??? — вцепилась ему в рукав Белоярова. — Марка какая?

— Марку не помню. Иномарка, в общем, а цвет — вроде бы такой бордовый или темно‑красный. Понимаете, уже темно было. И хотя освещение вокруг довольно приличное…

— А какой эвакуатор, чей?

— Ну, не знаю, я же не разглядывал, — пожал плечами охранник. — Обычный эвакуатор… Здоровый такой.

Неожиданно быстро приехала оперативно‑следственная бригада. Следователь выслушал сбивчивый рассказ Белояровой без энтузиазма, хотя несколько оживился, когда услышал информацию охранника.

— Вот видите, может, она где‑то на площадке стоит.

— Да звонила я туда, говорят — не числится.

Тогда милиционер сам занялся этим вопросом, но через некоторое время был вынужден признать, что Белоярова права.

— Значит, угон, — задумчиво произнес следователь. — И наглый — на глазах у всех, эвакуатором… Может быть, кто‑то еще из окна видел? Или когда входил‑выходил из здания. Жаль, допросить сейчас некого, все, наверное, уже с работы убежали?

С этим печальным утверждением согласились и Белоярова, и молодой человек из ЧОПа.

— Может быть, с собакой ее поискать? — с надеждой в голосе поинтересовалась Алла. — У меня вот есть ключ, понюхать.

Следователь с жалостью посмотрел на нее:

— Где же я вам, гражданка, собаку возьму? И, главное, зачем?

— След взять, — выдала неоригинальную мысль Белоярова.

— Понятно. Вы расстроены, я вас понимаю. Предлагаю следующее. Пока не доказано, что эвакуировали именно вашу машину. Похожую — может быть, проверим. Вы точно оставили ее у подъезда? Может, перепутали, бросили где‑то в другом месте?

— Да я уже искала и вокруг здания, и во дворах…

— А на соседних улицах смотрели?

— Что там смотреть? Я же не сумасшедшая, если оставила так далеко — наверное, помнила бы.

— Я и не говорю, что вы сумасшедшая, просто разное бывает — всякие обстоятельства…

Скажите, — постепенно закипая, прошипела Белоярова, — в вашей практике бывали похожие случаи? Прецедент, кажется, называется?

— Разное случалось, — задумчиво молвил следователь. — Еще и не такое бывало. А давайте все‑таки посмотрим.

Следователь и два его молчаливых сослуживца вместе с Аллой вышли на улицу. Милиционеры, пошептавшись, разбрелись в разные стороны, Белоярова осталась на месте. Машин вокруг стало значительно меньше — офисный центр Москвы постепенно освобождался от автомобильных излишков, которые активно перетекали в другие районы.

«Пусть делают, что хотят, а я больше не желаю заниматься всякой фигней», — решила Алла. Она посмотрела на часы и вдруг вспомнила, что ее уже больше часа дожидается таинственный Нифонтов. Или не дожидается. На всякий случай надо ему позвонить — хотя бы из вежливости. Она набрала номер, но в ответ до нее доносились л ишь длинные гудки. Еще несколько попыток также не увенчались успехом. Но тут раздался звонок — номер определился незнакомый. Скорее всего это был Нифонтов, только звонил он с какого‑то другого телефона. Хорошо, догадался — хоть одной проблемой сегодня будет меньше.

Но это был не Нифонтов, а следователь, ушедший обозревать окрестности:

— Значит, гражданка Белоярова, мы нашли вашу машину…

Алла на секунду потеряла дар речи.

— Алло, вы слышите?

— Да, — просипела она в ответ, одновременно подумав, не разыгрывают ли ее.

— Она стоит практически на выезде на Садовое кольцо. Алло, вы меня слышите?

Она слышала, но что‑то вменяемое произнести не могла — все происходящее напоминало дурной сон или неумный розыгрыш. Может, кто‑то из друзей такой подарочек новогодний состряпал? Но эту мысль она отогнала сразу — в ее окружении отмороженных на всю голову юмористов не водилось.

— Алло, алло, — надрывался следователь. — Вы слышите? Идите к Садовому, на опознание, тут хода минут пятнадцать, прямо по улице, направо и затем у светофора — налево.

— Иду, — коротко бросила в трубку Белоярова и двинулась в указанном направлении.

* * *

Еще через полчаса Алла Белоярова сидела в своей машине и курила, пытаясь успокоиться, привести в порядок мысли и чувства. Машина действительно оказалась ее, только неведомыми путями была перенесена в другое место. Впрочем, почему — неведомыми? Приезжал эвакуатор, если мальчишка не врет.

Белоярова едва не со слезами на глазах благодарила своих спасителей, которые каким‑то чудесным образом отыскали автомобиль. Скромные милиционеры, в свою очередь, объясняли ей, что чудес на свете не бывает, просто они хорошенько прочесали ближние окрестности. Происшедшее они объясняли обыкновенной житейской забывчивостью, а также феноменом, известным в народе как «девичья память». Впредь же советовали Алле хорошенько запоминать место парковки, дабы пощадить собственные нервы, а также их драгоценное время. Расстались друзьями.

Теперь настало время обдумать все случившееся, но, сколько она ни думала, какие гипотезы ни строила — разумных объяснений случившемуся не находилось.

Сама‑то она прекрасно понимала, что ее автомобиль кто‑то переместил в пространстве, но вот кто и зачем? Было множество вопросов, но — ни одного ответа. К тому же ее вдруг стал беспокоить испарившийся куда‑то незнакомец по фамилии Нифонтов.

«Сегодня все куда‑то исчезают, — подумала Алла, гася сигарету. — Машины, люди. Всё, пора домой, надо отдохнуть, утро вечера…» И она включила зажигание.

* * *

…Джекки упрямилась и никак не желала идти домой. Глеб и так и этак пытался уговорить хитрюгу, но ничего не получалось — ни на ласковые уговоры, ни на свист, ни на строгие оклики она не реагировала, отбегая от хозяина все дальше и дальше в глубь парка. «Ну ладно, поймаю — больше с поводка не спущу», — разозлился Глеб, которому надоело мерзнуть, да и вообще пора было собираться в институт. Ежедневные утренние прогулки в парке с собакой были у него вместо зарядки, однако сегодня все чрезмерно затянулось.

Тем временем Джекки заинтересованно остановилась у какого‑то сугроба, и Глеб понял — вот шанс поймать вредную собаку. Джекки стояла как вкопанная, будто прислушиваясь, так что ему удалось незаметно сократить разделявшее их расстояние и молниеносным движением ухватиться за ошейник. Обиженный лай засвидетельствовал победу человека над четвероногим другом.

— Ну, пошли, пошли, хватит обижаться, — ворковал Глеб, отряхивая снег со спортивных брюк. И в этот момент он уловил где‑то совсем рядом знакомую мелодию мобильного телефона — едва слышную, но свою, родную до боли.

«Телефон, что ли, в снег выронил?» — Он непроизвольно обвел глазами пространство вокруг себя. Вроде бы ничего, хотя утро было сумрачным. Тут же похлопал рукой по карману куртки, где обычно он держал сотовый — ага, на месте. Проверил, есть ли пропущенные звонки — таковых не значилось. Так что — слуховые галлюцинации? Нет, вот опять звонит. Глеб оглянулся по сторонам — есть ли вокруг еще кто‑нибудь: утренние бегуны, другие собачники. Никого. Однако звонки продолжались.

А Джекки тем временем вела себя странно, крутилась как юла и все рвалась к тому сугробу, у которого Глеб ее поймал. Не придумав ничего оригинальней, тот подошел к сугробу вплотную и попробовал поворошить снег ногой — кроссовка уперлась во что‑то мягкое. Еще одно движение — и…

Глеб судорожно схватился за свой мобильник, лихорадочно вспоминая, нужен ли код города, когда набираешь 02.

На следующий день об этой страшной находке написали газеты. Мужчина средних лет. Убит неизвестными. Получил удар по голове сзади и скончался на месте. Документы свидетельствовали, что имя жертвы — Василий Петрович Нифонтов.

Однако насторожило оперативников то, о чем не знали газетчики: рядом струпом был найден декабрьский, новогодний номер глянцевого журнала «Блеск»…

Петр Калевуха показывает Сильвестру Бессонову свое истинное лицо

С утра в подъезде был скандал. Пенсионер Чепукин засорил мусоропровод старыми газетами, и жилец Рудаков, рассерженный этим обстоятельством, сначала долго стучал в дверь его квартиры, требуя, чтобы тот немедленно их выковырял, а потом, не дождавшись ответа и придя в неистовство, бросил в мусоропровод зажженную спичку.

Противная болонка Джинерва, проживавшая этажом ниже со своей хозяйкой Алевтиной Витальевной, лаяла так отчаянно и так изнурительно долго, что, по наблюдениям Майи, должна была сдохнуть от истощения. Болонку в подъезде не любили за вздорный характер и омерзительный бант на голове, который, надо сказать, она носила с удовольствием.

В мусоропроводе начался пожар, приехали два пожарных расчета, и Майя, опасаясь, что дым проникнет в квартиру и навредит Сильвестру, постоянно была начеку. Когда раздался звонок в дверь, она отправилась открывать, уверенная, что явился кто‑нибудь из активистов подъезда подписывать очередную петицию. Чепукин славился своим подлым характером, и жалобы, которые соседи исправно писали на него в самые разные инстанции, наверняка уже съели несколько кубометров древесины.

Заглянув в «глазок», Майя подпрыгнула чуть ли не до потолка, а потом развернулась и, на цыпочках пробежав по коридору, ворвалась в кабинет Сильвестра, забыв спросить разрешения. Тот как раз надевал брюки и стоял на одной ноге, просовывая ногу в штанину.

— А что, — невозмутимо спросил он, втягивая живот, — стучаться теперь не принято?

— Ужасно извиняюсь, — бросила Майя, не обращая внимания на босса в белых хлопчатобумажных трусах. — Пришел тот тип с кладбища! Наша с вами мышь! Зеленый человечек! Он прямо перед нашей дверью! Это он сейчас звонил!

Голый мужчина не станет радоваться пустякам, — заметил Сильвестр, влезая в штаны и застегивая ремень. — Может быть, ты лучше ему откроешь, чем стоять здесь с вытаращенными глазами? Честное слово, ты похожа на Фернанделя.

Майя сглотнула, развернулась и побежала обратно. Замок щелкнул, дверь отворилась, и на пороге возник тот самый тип, которому на похоронах Аршанской Майя уделила столько драгоценного внимания. Теперь‑то она могла рассмотреть его как следует. Не очень‑то он оказался симпатичным, честно говоря. С белым и мягким лицом, вылепленным без особого старания, в чертах которого читалась неизбывная тоска по утраченной гармонии. Маленькие, близко посаженные глаза смотрели на Майю с храбрым интересом. Зато одет он был сегодня по‑настоящему шикарно — в длинное бежевое пальто и светлые брюки. А в руке держал ту самую приманку, которую оставили для него на кладбище.

— Здрасьте, — сказал тип. — Моя фамилия Калевуха. А зовут Петр. Я ведь по адресу попал? Это ваших рук дело?

Он помахал в воздухе бумажкой со стихотворным шедевром Сильвестра и потопал ногами, очищая ботинки. На розовой тряпке остались серо‑черные следы.

— Моих, — сразу же призналась Майя. — Вернее, наших. И, разумеется, вы попали по адресу. Заходите, Петр, и раздевайтесь, я вас сейчас с боссом познакомлю. Давайте сюда ваше пальто.

Сильвестр появился в коридоре в самый подходящий момент — когда Калевуха уже осмотрелся и даже пригладил руками взъерошенные волосы.

— Рад, что вы пришли, — сказал он так, будто был знаком с гостем лет сто. — Представитесь?

— Петр Калевуха, — охотно ответил тот. — Здрасьте.

— Сильвестр Бессонов.

Они обменялись рукопожатием. Сильвестр был значительно выше, крепче и стройнее пришельца.

— А вы кто — частные детективы? — Взгляд гостя с любопытством ощупал хозяев.

Он прошлепал за ними в гостиную, куда его пригласили широким гостеприимным жестом, и устроился на диване.

— Почему вы решили, будто мы детективы? — поинтересовался Сильвестр с легкой улыбкой.

— Как — почему? — удивился гость. — К вам в руки попала моя фотография со стихами, которые я Ире написал. Я так думаю, что попала — ведь вы сочинили мне в ответ стихи в том же духе, правильно? Они же не могут быть настоящими. Ну, их же Ира не могла сама написать. Я сразу понял, когда на могилу цветы принес, что это четверостишие должно привлечь мое внимание. И вот — пришел по указанному адресу. Рассказать вам свою историю. Вы же для этого хотели со мной встретиться?

Сильвестр кивнул головой, оценив сообразительность странного гостя.

— Но ведь на фотографии не вы! — не сдержалась и воскликнула Майя. — Есть какое‑то сходство, но отдаленное. А так — другое лицо!

— Я сделал пластическую операцию, — небрежным тоном сообщил гость, широко махнув рукой. — Как только разбогател. Ире не нравилась моя физиономия. И я решил, что раз у меня теперь есть миллион, в первую очередь нужно превратиться в красавца.

Поскольку Сильвестр с Майей, не мигая, смотрели на него, он счел нужным добавить:

— Операция прошла неудачно, и я стал еще хуже, чем был. Зато богаче. Отсудил у клиники тучу бабок. Кстати, кто вас нанял? Аршанский? — поинтересовался он, закинув ногу на ногу.

Майя обратила внимание на то, что в манерах Калевухи сквозила некая нарочитость, как будто он рисовался, работал на публику. Речь миллионера была незатейливой, а глаза — ясными и довольно нахальными.

— Нет, я имею отношение к журналу «Блеск», в котором работала Ирина. А Майя — моя помощница. Честно говоря, я рад, что вы пришли и готовы сотрудничать. — Калевуха скептически задрал брови, и Сильвестр удивился: — Что, не готовы?

— Я, конечно, вам все расскажу, — согласился тот. — Только в ответ потребую одну вещь.

— Потребуете? У вас настолько ценная информация? А если я просто сообщу о вас в милицию? Без всяких условий…

— Ну и сообщайте. Я ценный член общества. У меня яхта есть.

— Ага! — сказал Сильвестр серьезно. — Я понял: деньги, которые вы отсудили у клиники пластической хирургии, — не единственный ваш капитал. Вы богаты, и поэтому милиция прислушается скорее к вам, чем ко мне.

— Конечно. И вы об этом знаете. Я же в своих стихах написал: «Разбогател, расцвел, остепенился»… Купил «Мерседес», кстати.

— Так чего вы хотите?

— Честный обмен. Я откровенно отвечаю на все вопросы, которые вы мне зададите. А вы берете меня в дело.

— Ну, батенька… — присвистнул Сильвестр.

— Гонорар мне не нужен.

— И на том спасибо.

Я хочу участвовать в поимке убийцы, неужели вы не понимаете? Способствовать торжеству справедливости. Я любил Иру, и разоблачить ее убийцу для меня — вопрос чести. Но обращаться с преступниками я не умею, поэтому готов быть вашим… этим… подмастерьем. Я согласен делать, что угодно — следить за подозреваемыми, сидеть в засаде…

— «В „Мерседесе“?», — хотела спросить Майя, но вовремя прикусила язык. Она была уверена, что Сильвестр сейчас вежливо объяснит, почему это невозможно. Или невежливо — иногда на него находило, и он становился такой язвой, что только держись. Однако босс поразил ее в самое сердце, когда сказал:

— По рукам.

Неужели он в самом деле считает, что этот тип обладает какой‑то важной информацией? Если даже он так считал, Калевуха быстро расставил все по своим местам.

— По рукам, — согласился он. — А история моя такая. Пятнадцать лет назад я работал в парикмахерской. Женским мастером, — искренне похвалился он. Стало ясно, что миллионер не стесняется своего трудового прошлого. — Ирина была моей постоянной клиенткой. Ну… И так получилось, что у меня возникло к ней романтическое чувство.

Он сделал горестное лицо и втянул в себя сразу половину чашки чаю, которую подала ему Майя. Чай он пил без сахара, чем должен был заслужить уважение хозяина дома.

— Ирина была со мной мила, — продолжал Калевуха, — и однажды мне даже показалось, будто в ней разгорается ответное чувство. На новый год она подарила мне зажигалку…

— Зеленую?!

Вопрос выскочил из Майи сам собой, и язык прикусить она не успела.

— Вы и это знаете? — искренне удивился визитер. — Восхищаюсь вашими талантами. Да, зеленую. Очень дорогую, знаете ли. А я тогда дорогими вещами был не избалован. Не то что сейчас.

— Да‑да, мы помним, у вас есть яхта, — нетерпеливо подсказал Сильвестр.

Однако зря он подсказывал — мысли Калевухи из‑за этого приняли новое направление:

— Когда я спросил свою тетю Сару, зачем ей яхта, она ответила: «Так приятно будет упомянуть ее в завещании!» Как в воду смотрела. Я забыл сказать, что это тетя Сара оставила мне все свое состояние. Умерла в чужой стране от удара. Славная была старуха. Правда, слегка расточительная — любила играть в канасту и просадила чудный летний домик на побережье какой‑то старой карге из Техаса.

— Вернемся на пятнадцать лет назад…

— Да‑да! Короче говоря, как раз этот подарок и заставил меня решиться… Я оголил душу, сказал слова любви…

— И как это было воспринято? — Сильвестр не любил, когда рассказчики делали паузы и отступления. Калевуха между тем снова потянулся за чашкой и добавил себе из заварочного чайника желто‑огненного чаю.

Плохо. Ира подрезала мне крылья. Сказала, что любит своего мужа‑артиста, хотя он тогда был и непопулярным вовсе! Играл в утренниках и детских спектаклях, исполнял роли сказочных зверушек и зарабатывал не больше меня. Зато сама Ира получала неплохо. Это тоже стало причиной отказа. Говорит — я нахожусь на другой ступени социальной лестницы. Ну, женщина… Женщины вообще к таким вещам чувствительны. И, кроме того, говорит, лицо твое, Петя, мне не нравится. Мой муж, говорит, красивее. Ну, я спросил: «А если бы я разбогател? И изменился?» Она ответила, что тогда бы она еще подумала. Мне эти слова в душу запали.

— На целых пятнадцать лет запали? — позволил себе усомниться Сильвестр. — Ученые доказали, что когда предмет страсти более трех лет вне зоны доступа, интерес к нему у человека угасает.

— Как же — вне зоны? — удивился он. — Первые годы после объяснения нашего Ира ко мне по‑прежнему приходила делать прически. По прическам я мастер — вам и не снилось. Кстати, если хотите послушаться профессионала, оставьте подлиннее височки — вам пойдет. А позже Аршанский звездой стал первой величины, они в другой район переехали, и я стал не нужен. Но все равно я не терял ее из виду. Все‑таки — жена знаменитости! С глаз не пропадет… На виду, на слуху. На всех премьерах Аршанского Ира лично присутствовала. А я ее издали лицезрел. И еще она передачи вела на радио. И у передач был общественный резонанс. Я среди постоянных слушателей числился. Правда, когда письма писал или в прямой эфир дозванивался, своей фамилии не называл. Стеснялся.

— И когда же вы решили предпринять новую попытку? — поинтересовался Сильвестр. Скорее всего, чтобы проявить внимание к рассказчику. И так все было ясно.

— Когда тетя Сара умерла, — важно ответил Калевуха. — Денег у меня стало много, пора было и о личной жизни подумать.

— Скажите, а вы когда‑нибудь были женаты? — спросила Майя.

Честно говоря, просто так спросила, из чистого любопытства. В жизни редко встретишь по‑настоящему преданного поклонника… Однако Калевуха своим ответом сразил ее наповал.

— Конечно, — удивился он. — Я и сейчас женат. Сообразив, что его собеседники в некотором недоумении, он развил свою мысль:

— Я еще в двадцать лет женился. И когда у меня, значит, к Ире страсть зародилась, готов был от жены — того. Уйти. Но чего рыпаться раньше времени? Как в воду глядел. Дело не выгорело. Не жить же мне отшельником каким‑то. Никто тарелку супа не нальет… Впрочем, я и сейчас готов был старую жену променять на Иру. Но… Не судьба, видать. Она была любовью всей моей жизни, — закончил он очень убежденно.

— И вы подбрасывали ей зеленые зажигалки? — на всякий случай уточнил Сильвестр.

— Подбрасывал, — согласился Калевуха. — Мечтал вызвать воспоминания… Не получилось. Ну, да ладно. Теперь ваша очередь. Говорите.

— Что говорить?

— Говорите, как я могу поучаствовать в раскрытии преступления. Что я могу для вас сделать? И учтите, я не уйду, пока не получу настоящее задание. Не дрянь какую‑нибудь, а дело с большой буквы. Ведь вы можете отослать меня в дыру с глупым поручением — просто чтобы я не мешался под ногами.

— Куда же вас в дыру? — удивился Сильвестр. — С яхтой и на «Мерседесе»? Смеетесь?

Майе даже в голову не приходило, что босс согласится на требование Калевухи. Однако расчет Сильвестра был прост. Не нужно быть великим психологом, чтобы сообразить: убитый горем поклонник способен совершить любую глупость. И он проест ему плешь в случае отказа. Такие типы настырны и, что самое ужасное, предприимчивы. Если оставить его без наблюдения, он может наломать таких дров, что мало не покажется. Лучше ограничить его какими‑никакими рамками.

— Ладно, уговорили, — вслух сказал Сильвестр. — Есть тут у меня на подозрении один… одна личность…

Майя бросила на босса быстрый заинтересованный взгляд. До сих пор он ни разу не говорил о том, что кого‑то подозревает. А ей так хотелось знать! Хотя бы одно — мужчина это или женщина? Ясно же, что в женский туалет в «Надувной подушке» могла зайти как женщина, так и переодетый мужчина. Если убийца заранее спланировал преступление, ему ничего не стоило надеть парик, загримировать лицо и обвести всех вокруг пальца.

— Так‑так! — Калевуха наклонился вперед, как будто собирался сию секунду вскочить с места и броситься выслеживать подозрительную личность.

— Впрочем, нет, — Сильвестр поднял руку в предупреждающем жесте. — Сначала скажите, не подозреваете ли вы сами кого‑нибудь?

— Любовника, — тотчас ответил Калевуха. — Негодяя, для которого эта потрясающая женщина была только… удовольствием! Он встречался с ней лишь время от времени, тогда как я… Я бы посвятил ей всю жизнь!

— А почему вы его подозреваете? У него вроде бы мотивов нет.

— Как это нет? — возмутился Калевуха. — Он хотел, чтобы она бросила мужа. Не собирался ее ни с кем делить. Асам…

Но у него алиби, — встряла Майя. — Ирина с ним поссорилась на глазах у всех. И отправилась в женский туалет — так свидетели говорят. И ее сразу убили. Не мог же любовник потопать за ней в женский туалет! Окажись там кто‑нибудь, его бы выперли со скандалом. И надеть женскую одежду он тоже никак не успевал. Нет, любовник ни при чем.

— Жалко, — вздохнул Калевуха. — А больше я ничего придумать не могу. Может, муж?

— Его бы узнали в «Надувной подушке»! — воскликнула Майя. — Это же сам Аршанский!

— Не забывай, что он артист, — напомнил Сильвестр. — Впрочем, алиби Аршанского проверяет милиция. Меня же интересуют редакционные дела. В тот вечер, когда убили Ирину, почти вся редакция журнала «Блеск» отправилась на вечеринку. Так вот. Я хочу понять, кто из них и что на этой вечеринке делал. Не знаю, друг мой, как вы будете добывать сведения. Я дам вам адрес, название организации и фамилии тех представителей главного спонсора, которые постоянно бывали в редакции. Дальше делайте, что хотите. Но принесите мне хоть какую‑то информацию. Возможно, на этой вечеринке произошло что‑нибудь странное. Или кто‑то заметил незнакомых людей. Или какой‑нибудь ушлый охранник увидел, как некто прямо посреди праздника вышел на улицу и возвратился довольно нескоро. Да что мне вас учить… Вы наверняка читали рассказы о Шерлоке Холмсе и понимаете, какое значение имеют детали для раскрытия преступления.

— Надеюсь, у вас нет мании величия? — с подозрением спросил Калевуха. — Потому что Шерлок Холмс лучший. Не стоит под него подделываться.

По рукам, — согласился Сильвестр. — Майя, мне нужен блокнот. Принеси, пожалуйста! И учтите, Петр, это не археологические раскопки, когда один черепок можно неделю очищать кисточкой. Мы имеем дело с человеком из плоти и крови. Он убил один раз, может сделать это снова.

— Понял, не дурак. Обменяемся телефонами, и я отправляюсь на охоту.

Нашли тело Белояровой. Убийцу не нашли

Японский ресторан «Гинсэн», куда Белоярова с Клебовниковым решили поехать обсудить некоторые проблемы, а заодно и поужинать, располагался прямо за МКАД. По‑русски его название звучало гораздо красивее — «Серебряный источник». Вроде бы и за городом, но ехать от редакции, если без пробок, всего минут двадцать.

Собственно, это был закрытый клуб, созданный главным образом для поклонников японских традиций. Попасть сюда без рекомендации членов клуба было невозможно, зато счастливые обладатели клубных карт получали полный комплект услуг: официанток в кимоно, икебаны, низкие столики, татами, зеленоватый напиток неописуемого вкуса и запаха, почему‑то называющийся чаем, и прочие радости японского быта.

Белоярова, большая поклонница восточной экзотики, не пропустила такую возможность, а потом соблазнила и Клебовникова, который, не разделяя ее восторгов относительно всего японского, любил такие вот уголки тишины и почти домашнего уюта.

Из окон был виден лес, а рядом протекала речка Серебрянка, подсказавшая название заведению. Во внутреннем дворе хозяева устроили что‑то вроде классического японского сада. Были там и камни, и сосенки, и даже маленький пруде перекинутым над ним мостиком. Летом в пруд запускали карпов, и гости после обеда могли выйти погулять по саду. Но сейчас, в декабре, о национальной принадлежности ресторана напоминали только неоновые иероглифы над входом, все остальное было до весны похоронено под сугробами.

В тот вечер гостей было немного, да и те довольно рано разъехались. Ближе к полуночи на гостевой стоянке осталась всего одна машина — бордовая «Мазда». Время шло, но из ресторана так никто больше и не вышел. Неладное охранник заподозрил, когда увидел, что ресторан закрывают, а владелец машины не объявился. Надо было прояснять ситуацию.

Неторопливо выйдя из теплой будки, он направился к машине. Хотел было заглянуть в салон, но все стекла были залеплены свежевыпавшим снегом. Парой взмахов руки он очистил лобовое стекло, посмотрел внутрь — и тут же отпрянул назад. Из темноты салона на него остекленевшими, неживыми глазами смотрела женщина. Охранник бегом вернулся к себе в будку и вызвал начальника охраны. Затем они уже вместе звонили сначала хозяевам, потом — в милицию. Прибывшие на место оперативники продержали их почти до самого утра, пытаясь восстановить картину преступления. Личность убитой установили, вскрыв машину. Официантки вспомнили, что она была с мужчиной, тоже членом клуба, они вместе и ушли. «Они часто здесь бывали вместе», — добавил администратор. Общими усилиями установили и фамилию мужчины. Больше ничего внятного милиционеры не услышали. Охранник видел, как мужчина и женщина вышли из ресторана и подошли к машинам. Мужчина почти сразу уехал, а вот женщина… Он не мог сказать, что и когда с ней случилось.

— Я открываю шлагбаум, проверяю пропуска и документы. На въезде и выезде. Но не слежу, когда и кто подходит к машинам. Некоторые посетители за вечер по два‑три раза бегают к своей тачке — что‑то взять, что‑то положить. Дамочки, те вечно телефоны забывают, сумочки.

— А посторонние могут попасть на стоянку? — спросил начальника охраны один из оперов.

— Теоретически — нет. Но у нас бывали случаи — ловили воришек, шпану всякую. Территория большая, все проконтролировать трудно.

— А сторожа, охранники? Они должны следить, чтобы посторонних не было?

— Они и следят. Но не всегда могут уследить. Опять же люди разные — один ответственный, смотрит во все глаза. А другой, — начальник охраны недовольно глянул на своего сотрудника, — от телевизора оторваться не может.

Оперативник вздохнул — расследование смерти этой самой Аллы Белояровой не обещало быть легким. Пистолет, из которого ее застрелили, валялся тут же, в салоне. На нем были только одни отпечатки пальцев — самой жертвы. Охранник не слышал выстрела. Вернее, он наверняка его слышал, но не обратил внимания. Дело в том, что Новый год неумолимо приближался, и в соседнем коттеджном поселке народ безостановочно запускал петарды. Громкие хлопки, перемежающиеся свистом и коллективными воплями, вполне могли замаскировать одинокий выстрел, прозвучавший в автомобиле на краю стоянки.

Предсмертный ужин. Клебовников приступает к исполнению новых обязанностей

Назначенное как всегда на десять утра плановое заседание редколлегии началось с большим опозданием. Причина была известна, и вся редакция гудела как растревоженный улей, обсуждая страшные новости: Белоярова убита, Клебовников на допросе.

Раздраженный, с воспаленными покрасневшими глазами, Николай появился лишь к обеду и сразу же объявил секретарю, что заседание состоится через пятнадцать минут. Когда все собрались в конференц‑зале, он взял слово.

— Коллеги! Вы все знаете о той трагедии, которая случилась вчера вечером. — Он запнулся. — Нам всем будет не хватать Аллы. Это был чудесный человек и прекрасный руководитель… Давайте почтим ее память.

В зале воцарилась тишина. Примерно через минуту Клебовников продолжил:

— По решению председателя совета директоров, который позвонил мне около часа назад, я буду временно исполнять обязанности главного редактора. Затем совет директоров определится с кандидатурой нового главного редактора. Ну что ж, теперь давайте разбираться с делами…

Зашелестели бумаги, загудели голоса. Но коллективная работа откровенно не клеилась — люди были подавлены и явно спешили поскорее разбежаться по кабинетам. Вторая смерть в редакции за последнее время, да еще смена руководителя — стресс серьезный. Минут через двадцать вялого обмена мыслями и предложениями, и.о. главного редактора счел за благо отпустить поникших сотрудников.

Вскоре в конференц‑зале кроме Клебовникова остались только Полусветов и Яковкин. Было очевидно, что эти двое на правах высшего руководства журнала рассчитывают получить эксклюзивную, не предназначенную для простых смертных информацию, поэтому уходить не торопятся.

— Коля, тебя в чем‑то подозревают? — начал разговор Полусветов. — Чего от тебя хочет милиция?

— Хочет узнать, кто убийца, — невесело отозвался Клебовников. — Не я ли часом.

— С ума они сошли? — встрял в разговор Яковкин. — Хватают нормальных людей, бандитов им ловить неохота!

— Нет, — грустно покачал головой Клебовников, — история действительно для меня малоприятная. Кого волнует, что мы были в прекрасных отношениях, даже больше — дружили?

Разговор давался ему с трудом. Но, полный благородного негодования, Яковкин не унимался:

— Пусть свидетелей ищут, следы всякие. Чего к тебе‑то цепляться?

— Дело в том, что я, похоже, был последний, кто видел Аллу живой. И это со мной она в ресторан приехала.

Повисла напряженная тишина — ни Полусветов, ни Яковкин такого явно не ожидали. Клебовников невесело усмехнулся:

— Вот видите, вы — и то задумались. Что же тогда ждать от следователя? Я для него и есть первый, и пока, как я понял, единственный подозреваемый. Только вот доказательств у него нет, а так…

Николай махнул рукой.

— Да ничего такого мы не думаем… — опомнился Полусветов. — Но согласись, это довольно неожиданно.

Он покосился на Яковкина, но тот промолчал. В голове у Полусветова мгновенно выстроился новый, весьма привлекательный для ответственного секретаря кадровый пасьянс. Смерть Белояровой, несмотря на всю трагичность ситуации, Яковкина, кажется, сильно не расстроила. В общем, неудивительно: грядущие перестановки в журнале практически стопроцентно обеспечивали ему должность заместителя. Но устранение из игры Клебовникова открывало для него такие перспективы, что от одной мысли могло дух захватить.

— В общем, мы из редакции, — продолжил рассказ Клебовников, — поехали в один японский ресторанчик. Хотелось поговорить, расслабиться. Засиделись допоздна…

— Стоп, подожди, — перебил Полусветов. — Ты что, видел, как ее убили?

— Нет, ты что? Но не оставь я ее там одну, на этой стоянке, она бы осталась жива, — закончил Клебовников бесцветным голосом.

— То есть? — поинтересовался Полусветов.

— После ужина вышли на улицу. Был снегопад, ничего не разглядеть. Мы машины свои и то едва нашли. Я думал, мы поедем вместе, друг за другом, но Алла все не трогалась с места. Я вылез из машины, подошел, смотрю — она по мобильнику разговаривает. Заметила меня и помахала рукой — езжай, мол, не жди. Я и поехал, — просто закончил он. — А рано утром мне позвонили из милиции… Вот, собственно, и все.

— А как они тебя нашли?

— Чего там искать — мы же постоянные клиенты, члены клуба. Все адреса и телефоны в клубе известны.

— И что теперь?.. — осторожно поинтересовался Полусветов.

— Теперь я под подозрением, — мрачно ответил Клебовников. — Следователь сказал, что они не будут спускать с меня глаз.

— Дели все на шестнадцать, — с напускной веселостью сказал Яковкин. — Если бы у них что‑то на тебя было, сразу же предъявили бы…

— Я‑то знаю, что ничего там и быть не может, но мне теперь это доказывать приходится.

— Доказывает пусть следователь, у нас существует презумпция невиновности, — решительно заявил Полусветов.

— У нас много чего существует, — Клебовников явно пребывал в миноре. — Только от этого не легче.

— Все, хватит мучить человека, — подвел черту Полусветов. — Ты, Коля, держись. А мы пошли работать. — Он встал, за ним нехотя поднялся Яковкин, и оба удалились, оставив Клебовникова наедине со своими мыслями.

«Позвони мне, вопрос жизни и смерти». Три смерти — один убийца? Трусы «в клубничку» и клубничная версия

Когда Майя сообщила боссу, что отправляется на свидание, он некоторое время хмуро смотрел на телеэкран, где полным ходом шел поединок на шпагах между двумя стройными белозубыми красавцами. Судя по всему, блондин должен был победить. Зло олицетворял брюнет, обладатель коварных усов, одетый во все черное.

— Даю тебе увольнительную до одиннадцати, — сказал Сильвестр. — В нашем районе, как ты знаешь, очень неспокойно в последнее время.

Он встал и отправился провожать свою помощницу, которая ради такого случая воспользовалась косметикой и достала из коробки красивые сапоги.

— Не понимаю, зачем женщины перед свиданием так тщательно подкрашивают губы? Все равно поклонник слопает помаду, чего зря продукт переводить?

— Поклоннику должно нравиться то, что он собирается поцеловать, — бросила Майя, повесив на шею красный шарф.

И тут как раз позвонили в дверь. Она открыла и просияла навстречу гостю. На пороге стоял довольно противный тип лет тридцати от роду с длинными волнистыми волосами, чего Сильвестр терпеть не мог, и продавленным подбородком, как у Тимоти Далтона. Оттого, что тип ему сразу не понравился, Сильвестр слегка переиграл с радушием.

— А! Максимилиан! — воскликнул он, разведя в стороны руки, как будто встретил старого знакомого и страшно ему обрадовался. — Моя помощница только о вас и говорит. Все Максимилиан да Максимилиан…

Заметив, что Майя остолбенела, он оборвал себя на полуслове и удивленно спросил:

— Что?

Когда Сильвестр был маленьким, родители повезли его на пикник. Собралось много народу, и еду разложили прямо на одеялах, и тетя Лариса, которая всегда очень много болтала, взяла бутерброд, на котором сидел кузнечик, сунула его в рот и разжевала. Так вот. Сейчас у Майи было точно такое же выражение лица, как тогда у тети Ларисы.

— Это Виктор, — сказала она мертвым голосом.

— Хм, — пробормотал Сильвестр. — Видно, я что‑то перепутал. Ну, извините меня. В любом случае приятно познакомиться.

Виктор хмуро кивнул и окинул хозяина квартиры неодобрительным взглядом. Отчего сразу стало ясно, что у Майи с ним будут нешуточные проблемы. Мужчины с ямочкой на подбородке ревнивы, как Отелло, и страшно неуступчивы. Раздув ноздри и не попрощавшись с шефом, Майя взяла своего очередного воздыхателя под ручку и вывела из квартиры на лестничную площадку.

Однако вечер не задался с самого начала. Едва переступив порог, она увидела, что к двери пенсионера Чепукина пришпилено объявление, призывающее выкурить хозяина из квартиры с помощью слезоточивого газа и устроить ему публичный товарищеский суд. За все прегрешения разом. Судя по количеству подписей, на суд следовало заранее бронировать места.

Поскольку Чепукин обычно не выходил из квартиры в дни мятежей и бурь, его еще ни разу не удалось призвать к ответу за содеянное. А делал он исключительно всякие гадости. Полчаса назад кошка четы Яновых по кличке Розина — упитанное и безвредное создание — из каких‑то своих кошачьих соображений написала на коврик перед чепукинской дверью. Тот застал ее на месте преступления, изловил, занес к себе на кухню и привязал к хвосту консервную банку из‑под шпротов. В тот момент, когда Майя и Виктор вышли, дверь напротив приоткрылась, из нее высунулась корявая рука и выбросила извивающуюся кошку на лестничную площадку.

Та немедленно принялась бегать кругами и при этом вопила так, будто ее резали на сотню маленьких Розин. От неожиданности Майя взвизгнула, а Виктор попытался отбросить животное ногой, потеряв в глазах Майи как минимум десяток очков, которые она начисляла каждому из своих поклонников, имея в виду их плюсы и минусы.

Заведя уши назад, громыхая банкой, Розина понеслась вниз по лестнице, а из‑за двери Чепукина донесся дребезжащий смех.

— Чепукин, я это видела! — закричала Майя, подбежав поближе и стукнув ладошкой по дерматину. Объявление качнулось, но удержалось на своем месте. — Вам это даром не пройдет!

— Так мы пойдем гулять, или ты собираешься прямо сейчас вступить в ряды защитников животных? — спросил Виктор.

Он был раздражен. Ему не понравился Сильвестр — и то, как он себя вел, и то, как хорошо он выглядел. Одно дело, если твоя девушка работает на старика, который не может сам дойти до ванной комнаты, это еще как‑то можно пережить. И совершенно другое — если она живет под одной крышей с сорокалетним холостяком. Тем более что этот холостяк выглядит совершенно здоровым.

Розина между тем прогромыхала несколько лестничных пролетов и попала прямо в руке хозяйке. Прыгнула ей на грудь и вцепилась в халат всеми четырьмя лапами, воя от ужаса. Отвязывая банку от хвоста своей любимицы, Анжелика Янова выла вместе с ней. Дуэт получился таким впечатляющим, что из квартир высыпали почти все жильцы.

Виктор силой вытащил Майю из подъезда и повел через двор, сопя от напряжения. Она подумала, что если он всерьез рассердится, увольнительная пропадет ни за что, поэтому принялась к нему подлизываться. Кое‑как ей удалось смягчить кавалера, между ними воцарился мир, и они отправились на бульвар.

По этому бульвару ходило столько влюбленных, что он отяжелел от чувств. Под мощными деревьями лежали сливочные, никем не тронутые сугробы. Чугунные скамейки вдавились в грунт, по ним семенили слюдяные голуби и скакали резиновые воробьи. Фонари смотрели сверху ласковыми глазами, и воздух был пряным оттого, что его выдыхали губы, сладкие от любви. Здесь гуляли подростки с жуликоватыми глазами — они крали другу друга поцелуи и глядели на прохожих с вызовом. Мелькали свежеиспеченные парочки, занятые флиртом — мужчины демонстративно курили, женщины фальшиво смеялись. Плененные страстью проскальзывали мимо летучими голландцами — не отворачивая друг от друга инфернальных лиц.

Майя, повиснув на руке Виктора, принялась размышлять, в какой стадии находятся их отношения. Поняла, что в самом начале. И это прекрасно, потому что наиболее волнующая часть всякого любовного представления — несомненно, увертюра. Впрочем, существовал еще Максимилиан… Там тоже намечалась увертюра.

— Какой сегодня воздух! — сказала Майя проникновенным тоном.

И тут увидела Стаса Половцева, движущегося навстречу с курьерской скоростью. Вместо того чтобы махнуть рукой и вежливо пройти мимо, он преградил парочке путь и, не обращая внимания на Виктора, сразу обратился к Майе:

— Салют! Я, между прочим, к вам с боссом иду. У меня новости. Если хотите услышать нечто сногсшибательное, поворачивайте оглобли.

Краем глаза Майя заметила, что ее кавалер набычился и тяжело дышит. Стас тоже заметил.

— Чего такое? — по‑хамски спросил он, уставившись на Виктора. — Чего‑то не нравится?

— Вы мне не нравитесь, — ответил тот тощим голосом.

Впрочем, получилось у него не слишком убедительно. Виктор рос в интеллигентной семье и никогда не дрался с незнакомцами. А этот тип просто олицетворял торжество физической силы над интеллигентностью. И сила эта заключалась, как ни странно, не в теле — не таком уж накачанном, — а в той незримой готовности вступить в бой, которая является залогом всякой победы.

Старший лейтенант очень быстро раскусил Виктора и почти миролюбиво заметил:

— Ты мне тоже не нравишься. Но если дама хочет гулять с тобой дальше, я исчезну, как мираж.

В душе Майи боролись противоречивые чувства. С одной стороны, ее возмутило такое нахальное вмешательство в личную жизнь, которую позволили себе сегодня и Сильвестр, и Половцев. С другой стороны, страшно хотелось узнать, что за новости у старшего лейтенанта. Конечно, Сильвестр ей все равно потом все расскажет… Но как она сможет наслаждаться обществом Виктора, зная, что без нее происходят всякие интересные вещи?

Однако вежливость не позволила ей бросить своего молодого человека посреди бульвара и улизнуть. Она сказала Стасу, что придет позже, и снова взяла Виктора под руку. Старший лейтенант фыркнул и испарился, а Виктор хоть и сдвинулся с места, с этого момента стал напоминать глотателя шпаг, в котором застряло орудие производства. Он шел с прямой спиной и смотрел только вперед. Майя чувствовала, что любое объяснение ее спутник воспримет плохо. Так и случилось.

— Это был милиционер, — сказала она извиняющимся тоном. — Исключительно деловой контакт.

— Да? — ехидно переспросил Виктор. — То‑то вы с ним запанибрата!

И тут понеслось… Виктор высказал все, что он думает о ее работе. Обозвал ее дурочкой, сказал, что не желает общаться с девушкой, у которой такие низкие моральные принципы, и ушел, бросив в снег сломанную сигарету. Майя не удивилась. Ее совместное проживание с Сильвестром было основной причиной бесконечных раздоров между ней и мужчинами ее жизни.

Некоторое время она стояла на месте, прислушиваясь к себе. Поняла, что плакать не хочется, вспомнила про Половцева, подхватилась и понеслась домой, оскальзываясь на ледяных дорожках. Тем временем старший лейтенант уже успел разоблачится, занять свое место возле батареи и выклянчить у Сильвестра шоколадного печенья.

Майя влетела в квартиру, быстро скинула верхнюю одежду и появилась на кухне. Увидев, как Стас поглощает углеводы, она сердито спросила:

— Вы едите хоть что‑нибудь нормальное?

— Мне кажется, однажды он отравится сахаром, — поделился с ней Сильвестр своими наблюдениями. — А где Виктор?

— Где‑где… — пробормотала Майя. — На бороде. Босс посмотрел на нее с подозрением:

— Надеюсь, не я явился причиной вашей размолвки?

— Нет, это я, — с удовольствием возразил Стас. У него был полный рот, и получилось не очень внятно. — Я встретил их на бульваре, и этот тип мне сразу не понравился.

— Мне тоже, — охотно поддакнул Сильвестр.

Майя стояла посреди кухни и смотрела на мужчин, не мигая.

— Вы что это? — наконец, возмутилась она. — Кем вы себя вообразили?

— Ладно‑ладно, — примирительно сказал Половцев, подняв руки вверх. — Виноват, больше не буду. И давайте отложим личные дела на потом. У меня новости, о которых вы должны знать.

Сильвестр уже смотрел на него с напряженным вниманием. В конце концов, следствие есть следствие. Оно набирает обороты, и рано или поздно финиширует. Кто отыщет убийцу первым — он или милиция — не столь важно.

— В сумочке Белояровой мы нашли визитную карточку одного типа по фамилии Нифонтов. Работал шофером в частной фирме. Слышали когда‑нибудь такую фамилию?

Сильвестр и Майя покачали головой отрицательно.

— И знаете — что? На обратной стороне визитки написано: «Позвони мне. Вопрос жизни и смерти».

— Ого! — воскликнула Майя. — Вы, конечно, допросили этого парня?

— А вот и не допросили, — ответил Стас, приканчивая печенье. Майя бросила непроизвольный взгляд на его живот, в котором поместилась целая коробка. Кажется, предложи этому сладкоежке вторую, он и ее умнет, глазом не моргнув.

— Не можете найти? — предположил Сильвестр. — Он скрывается?

— Да нет, мы его нашли. В парке. Убитого.

Майя вздрогнула. Когда стало известно о смерти Белояровой, незадолго до того приходившей к ним в гости, она очень долго не могла справиться с нервной дрожью. Даже поплакала тайком. Сильвестр тогда на целый вечер заперся в кабинете и, кажется, даже спать не ложился. Впрочем, наутро обсуждать с ней ничего не стал.

— Выстрел из пистолета? — предположил босс.

— Нет, никакого оружия. Его убили банально — стукнули по голове. Причем первым, что подвернулось под руку. Знаете, вдоль дорожек в парке лежат такие обледеневшие глыбы снега? Вот одну такую глыбу убийца и подобрал. Удар был нанесен сзади.

— Один удар?

— Один. Впрочем, его хватило. Парень умер на месте.

— Просто повернулся к убийце спиной?

— Выходит, так. Знаете шутку? Доверчивый дурак — лучший друг патологоанатома.

— Когда его убили? — спросил Сильвестр, напряженно что‑то обдумывая. — Ив каком конкретно месте?

— В небольшом парке на юге Москвы, сейчас покажу на карте. Местечко не то чтобы безлюдное, но неприветливое. Что он там делал, в этом парке, — непонятно. А прикончили его еще за день до убийства Белояровой. Когда мы визитку его в сумочке Белояровой обнаружили, стали выяснять, кто такой. И тут вдруг — бац! — узнаем, что он тоже убит. Конечно, мы бы и без визитки на него вышли рано или поздно. В мобильнике Белояровой отпечатался его номер телефона. Она разговаривала с этим типом незадолго до его смерти. Разве это не подозрительно?

Но самое главное не в этом. Фотографии Нифонтова показали свидетелям из «Надувной подушки». Они были единодушны. Нифонтов был в ночном клубе в тот самый вечер, когда там убили Аршанскую. А? Как вам такой поворотец? И еще. Рядом с трупом Нифонтова лежал тот же самый новогодний номер журнала «Блеск», который мы нашли и возле тела Аршанской. Значит, все три смерти связаны между собой. И знаете, что еще?

Стас на некоторое время замолчал, потирая нос. Майя давно заметила эту его привычку — потирать нос в момент трагических раздумий.

— Что? — переспросил Сильвестр, сидевший в напряженной позе. Он положил обе руки на стол и сцепил их перед собой замочком. Голову держал прямо, и на своего собеседника смотрел в упор.

— Может быть, это глупо… Но у меня тут появилась одна мысль… Вы хорошо рассмотрели этот самый декабрьский номер журнала?

— О, да! — ответила вместо босса Майя. — Мы его очень хорошо рассмотрели. Мы его обнюхали от первой до последней страницы.

— И на фотографии сотрудниц редакции вы наверняка обратили пристальное внимание.

— К чему вы ведете? — тотчас спросил Сильвестр. — К татуировкам?

Майя, которая в этот момент наливала себе новую чашку чая, резко обернулась к ним. Татуировки? Что они имеют в виду? При чем здесь татуировки? Ей стало так досадно, передать невозможно. Ну почему, почему они с Сильвестром вместе смотрят на один и тот же предмет, но видят совершенно разное?! Да, у всех работниц редакции на праздничных снимках были татуировки, она тоже в курсе. У кого на спине, у кого на предплечье, на бедре… И что из того? Что такое заметили мужчины, чего не заметила она?

— К этому я и веду, — подтвердил Половцев.

— Может, и мне объясните? — попросила Майя небрежным тоном, который дался ей, правда, с трудом. Ей хотелось стукнуть себя по лбу за невнимательность.

— Когда Милованов делал фотосессию, он оживил снимки пикантной деталью — каждой модели нарисовали на теле смывающиеся татуировки. И у Аршанской, и у Белояровой сзади на плече была изображена клубничка, — ответил Сильвестр, отбирая у Майи чашку. Вероятно, он решил, что чай налили для него. — Только у них двоих.

Знак смерти, — хмыкнул Половцев с грустной улыбкой. — А потом мы обнаружили еще одну детальку… Она забавная такая… Насколько могут быть забавны вещественные доказательства в деле об убийстве… Хочу на всякий случай поделиться. Так вот, на убитом Нифонтове были надеты трусы с нарисованными на них веселенькими клубничками. Я и подумал: может, это что‑то означает?

В кухне повисла тишина. Сильвестр задумчиво смотрел в окно, хмуря брови. Половцев длинно и сладко прихлебывал из своей чашки. А Майя переводила взгляд с одного мужчины на другого. Она первой и не выдержала.

— Может быть, это какое‑то объединение? По клубничному признаку?

— Знак тайного общества? — бросил на нее взгляд Половцев. — Сомневаюсь я. У нас такого сроду не водилось. Сложно слишком. Это только в американском кино бывают тайные общества… Всякие там «Черепа»… Ау нас обычно убийства в парке совершают, чтобы кошелек из кармана вытащить.

— У Нифонтова вытащили? — тотчас спросил Сильвестр.

— Не‑а. В том‑то и дело. Ничего у него не вытащили. Просто тюкнули по башке и снегом забросали. А потом еще метель ночью, его, бедолагу, совсем занесло.

— Впрочем, в этой клубничной версии, возможно, что‑то есть… — пробормотал Сильвестр, и старший лейтенант мгновенно оживился.

— Действительно, странно все это! Как только номер «Блеска» в продаже появился, тут же убили Аршанскую. Потом Нифонтова. И в завершение — Белоярову. Ее заместитель, Николай Клебовников, показал, что главная редакторша носила с собой пистолет. Возможно, тот самый, из которого ее и убили.

Как это вы его отпустили? — удивился Сильвестр. — Клебовникова, я имею в виду? Он же был последним, кто видел Аллу живой…

— Нет против него ничего, — неохотно ответил Стас. — В ресторане персонал подтвердил, что вели они себя с Белояровой за ужином очень дружелюбно, вышли под ручку. Охранник хоть и смотрел телевизор, время от времени отвлекался от него и выглядывал на стоянку. Видел эту парочку. Уверяет, что машина Клебовникова отъехала практически сразу. То есть поругаться эти двое не успели бы. По крайней мере так, чтобы дело до стрельбы дошло. Теоретически, если бы они поссорились в ресторане, могли бы сесть в машину Белояровой и продолжить разборки. Слово за слово, она достает пистолет, который носит в сумочке, и наставляет на Клебовникова. Тот отнимает у нее пистолет и стреляет. Но, если верить охраннику, времени у них поссориться совсем не было. Какая‑то минута, и Клебовников отчалил.

— И какие у вас мысли по поводу клубничной версии? — вернулся Сильвестр к тому, с чего они начали.

— Пока никаких, — ответил Стас. — Вернее, только одна мысль. Все три убийства связаны между собой. Контакты между Белояровой и Нифонтовым доказаны. А вот что общего у Аршанской с Белояровой, кроме места службы? Незаконные делишки? Возможно, татуировки — это ниточка, которая приведет к убийце. Нужно будет на этом как‑то сосредоточиться. А вы чем сейчас занимаетесь?

— Изучаю творческую биографию Аршанского. Особенно меня интересуют его первые шаги на театральной сцене.

— Шутите вы, что ли? — У Половцева был такой вид, будто его оскорбил и в лучших чувствах. — Причем здесь его биография? Нашли, в чем копаться!

— Там есть одна деталь, которая может показаться интересной и важной для нашего дела.

— Выкладывайте, — приказал Стас, отодвигая от себя пустую чашку.

— Знаете, какая самая первая роль Аршанского на сцене? Это был детский театр, учтите.

— Какая? — было ясно, что старший лейтенант не очень‑то зажегся. — Дед Мороз?

— Нет. Не Дед Мороз. Кот в сапогах.

— Елочная игрушка! — воскликнула Майя так громко, что Стас подскочил от неожиданности на своей табуретке.

— Фу, блин, напугали. Ну, и какую вы тут видите связь? — спросил он, оправившись.

Сильвестр пожал плечами:

— Допускаю, что Аршанскую убили, чтобы насолить мужу. И оставили эту игрушку на месте преступления как… опознавательный знак, некий символ. Я сразу подумал, что она олицетворяет идею или событие… Придется покопаться в артистическом прошлом нашей звезды. Не было л и связано с этой ролью каких‑нибудь скандалов или неприятностей…

— Да это же случилось сто лет назад! — воскликнул Половцев недоверчиво. — Аршанский тогда еще пацаном был. Какие там смертельные обиды? Не выдумывайте. Я бы на вашем месте искал в редакции, вот и все.

— Возможно, игрушка говорит о другом, — не отступал Сильвестр. — Просто о том, что Аршанская убита из‑за мужа. Не забывайте, что он — фигура. У него куча поклонниц. Вдруг какая‑нибудь влюбилась до умоисступления? Думаю, вы не станете спорить, что любовь — это абсолютная аномалия. Влюбленные живут на той же самой планете, что и мы с вами, только вращается она у них в обратную сторону.

— Все факты за то, что Аршанский обожал свою жену, — не согласился Половцев. — Мы опросили кошмарное количество народа, наслушались такого… Но все сходятся в одном. Даже если у Аршанского и были связи на стороне, он всегда возвращался к жене. Он очень дорожил своим браком.

— Но у Ирины был любовник, — напомнила Майя.

— Судя по всему, она тоже не собиралась разрушать семью из‑за простой интрижки. Фанаток же, которые на похоронах Аршанской тусовались и которых вы, девушка, выследили, мы допросили с пристрастием. Трясли так, что мама не горюй. Знаем, что молодняк у нас подрастает жестокий, однако этим предъявить нечего. Лично я убежден, что фанатизм — это идиотизм. Иногда опасный, но не в нашем случае.

— Только одно меня настораживает, — снова нахмурился Сильвестр. — Я вышел на сайт радиостанции, где Ирина Аршанская вела свои передачи. Меня Калевуха на мысль навел, — повернулся он к Майе. — Он говорил, что является их постоянным слушателем. Я и подумал: не он же один! Мне захотелось узнать, о чем вообще Аршанская говорила в эфире.

— Наверняка о всякой хрени, — пренебрежительно заметил Половцев. — Психологи все, как один, путаники и болтуны. Я бы ни в жисть не пошел к такому. Чтобы он у тебя в мозгах копался? Пусть застрелится. — Он на секунду остановился, потом прищурил глаз и спросил: — Э‑э‑э… Так что вас там насторожило?

— Тема последней передачи. Передача прошла в эфире незадолго до убийства Аршанской. Она касалась фанатов и фанаток. Я бы хотел получить запись или расшифровку. Это совершенно реально, если вы поспособствуете.

Я у вас как золотая рыбка, исполняющая желания. Только та сразу установила лимит — три штуки, и все. А я, дурачина и простофиля, обеспечиваю счастье безостановочно.

— Да уж, вы принесли нам много счастья, — проворчала Майя, нарезая сыр. Ей казалось, что когда Половцев ест, он становится добрее. Кроме того, в душе ей было жалко его как человека, который вынужден питаться печеньем просто потому, что у него тяжелая работа.

Стас с благодарностью съел сыр, а потом ушел, посмеявшись напоследок над тем, как жильцы подъезда воюют с Чепукиным. Почтовый ящик пенсионера был зацементирован, а ручку двери кто‑то обмазал медом, перемешанным с казеиновым клеем. Кроме того, на стене красовалась надпись: «Чепукин! Выходи, подеремся».

— Следите за своим боссом, — посоветовал он напоследок. — Не позволяйте ему отклоняться от курса.

Майя посмотрела на него снисходительно:

— Сами знаете, что это он — рулевой. Куда скажет, туда и поплывем.

Вечеринка в офисе «Витязя» — послесловие. Отчет Петра Калевухи

Сильвестр сел в кресло и взял со стола густо запечатанные листы бумаги. Это был отчет Калевухи, который проделал огромную работу, опросив десятки сотрудников головного офиса «Витязя». Ему было поручено узнать все возможное про ту знаменитую вечеринку, на которой присутствовала почти вся редакция журнала «Блеск». Интересно, что он там нарыл? И под каким предлогом задавал вопросы? Принимаясь за чтение, Сильвестр был исполнен скепсиса, однако через некоторое время настроение его резко изменилось. Калевуха выяснил такие подробности, о которых он вообще не знал.

Во‑первых, вся эта чехарда с похищением Зимина была им распутана до последней ниточки. Он выяснил даже то, что помощник Зимина Валерий еще днем на работе скушал несвежий бутерброд и поэтому несколько часов просидел в туалете. Рядом с ним, в соседней кабинке, маялся кто‑то еще. Или делал вид, что мается. Потому что выходил, потом снова приходил. Валерий иногда видел его ботинки. А один раз эти ботинки исчезли надолго.

Судя по всему, речь шла о Полусветове. Именно Полусветов заявил милиции, что во время убийства Аршанской торчал в уборной и не мог никуда отлучиться. Выходит, лукавил? Все‑таки отлучался?

Также Калевуха выяснил, что уборщица Зинаида устроила на работу в офис «Витязя» свою подругу Веру. Тоже уборщицей. В первый раз Вера должна была выйти на работу в понедельник. Она хотела показать себя с лучшей стороны. И попросила Зинаиду устроить для нее мастер‑класс. Они встретились во время вечеринки, и подруга отвела Зинаиду в кабинет нового начальника. Та принялась рассказывать об основных принципах уборки офисных помещений, но в это время подруге позвонили и срочно вызвали домой, к заболевшему внуку. Зинаида осталась на втором этаже одна…

Еще Калевуха ухитрился поговорить с теми дамами, которые окучивали возле гардероба Николая Клебовникова. Клебовников сразу им понравился, они положили на него глаз, но выбрал он черноокую Наташу, уделив ей явно больше внимания, чем ее подругам. Те посчитали это несправедливым, потому что у Наташи уже намечался один роман. Кроме того, в тот вечер у нее болела голова и она даже выпила таблетку, однако когда Клебовников сделал ей комплимент, тут же забыла о своем плохом самочувствии.

— Брюнетка Наташа… — пробормотал Сильвестр. — Что дает нам эта брюнетка? Не блондинка, не шатенка, которые были готовы подарить ему вечер. Брюнетка. Почему он выбрал именно брюнетку?

Калевуха и это ухитрился объяснить. В скобочках он написал: «Наташа оч. сексуальна». Сильвестр усмехнулся. Тоже мне — дамский угодник. Наверняка рассказывал девицам про свою яхту.

Последним фактом, на который следовало обратить внимание, был слаженный дуэт арт‑директора с ответственным секретарем. По той выкладке, которую сделал Калевуха, получалось, что Свиноедов и Яковкин проворачивали на вечеринке какие‑то делишки. Яковкин пас чету Куприяновых, а Свиноедов постоянно крутился поблизости. Потом Яковкин увел Бэллу в холл, заставленный зелеными растениями в горшках, и здесь она передала ему крупную сумму денег, которые были пересчитаны ответственным секретарем прямо на месте.

Пока проходила сделка, Свиноедов стоял на шухере. Когда в холл попытались проскользнуть двое приятелей с сигаретами в зубах, он остановил их и быстренько отправил в курительную комнату.

Кто рассказал Калевухе столь интимные подробности, было совершенно непонятно. Вероятно, сделки, совершаемые при большом скоплении народа, априори не могут считаться секретными. Кто‑нибудь обязательно увидит, чем вы занимаетесь, спрятавшись за фикусом.

— Послушай, Майя! Да Калевуха — это просто клад! — крикнул Сильвестр в открытую дверь. — Мы его недооценили. У него определенно есть способности к сыскному делу.

Его помощница возникла на пороге с кухонным полотенцем на плече.

— Способности? Он наверняка тратил денежки тети Сары, — ответила она. — Подкуп свидетелей — не всегда правильная тактика.

— Но пока это единственные сведения, которые мы имеем из независимых источников. Кое‑что мне рассказывала Белоярова, кое‑что Клебовников. Но они оба могли искажать факты в свою пользу. А с кем в редакции я еще мог бы поговорить откровенно? Вернее, кто захотел бы говорить откровенно со мной?

Словно в ответ на его слова позвонили в дверь. Майя и Сильвестр вопросительно посмотрели друг на друга.

— Акакий? — с сомнением спросил тот. — Максимилиан?

— Срочная телеграмма? — в свою очередь предположила Майя. — Впрочем, лучше я открою.

Сильвестр слышал, как щелкнул замок, как раздался удивленный возглас его помощницы, а затем в коридоре защебетали женские голоса. Может быть, подружка? Врядли. Майя никогда никого к нему не звала, хотя вполне могла бы попросить об этом. В конце концов, у нее почти нет свободного времени, даже на свидания она ходит с его разрешения. Что само по себе, конечно, чудовищно.

Между тем это была никакая не подруга. Когда Майя открыла дверь, она ужасно удивилась. Потому что на пороге стояла Люся Антипова. У них были приятельские отношения, но никогда в жизни они не общались больше десяти минут кряду.

— Извините, пожалуйста, что я не позвонила, — сказала Люся, снимая шапку и стряхивая с нее снег. Глаза у нее были заплаканными. — Все получилось так неожиданно… В общем, скажу правду сразу. Один раз я слышала, как моя начальница разговаривала с Сильвестром по телефону. Она была поражена, что он помогает следователям искать убийцу Аршанской. Я ничего не путаю?

— Нет, все правильно, — не стала отпираться Майя. Судя по всему, сейчас они узнают что‑то особенное. — Он помогает.

— Так вот, я хотела признаться ему… Я кое‑что утаила от милиции. Кое‑какие мелочи, которые могут быть важными… Мне показалось, что если я расскажу о том, что слышала и видела, брошу тень подозрения на сотрудников, с которыми работаю. И получится, будто я просто настучала… Понимаете?

— Нет, — честно призналась Майя. — Если бы я что‑то слышала или видела подозрительное, а потом убили двух женщин в моей редакции, я бы сразу отправилась в милицию, в тот же день.

Поскольку Люся смотрела на нее во все глаза и молчала, она поспешила завлечь ее в квартиру.

— Не волнуйтесь, Сильвестр вас обязательно выслушает. И поможет, разумеется. Он всегда помогает людям, попавшим в затруднительное положение.

Как раз в это время Сильвестр появился в коридоре.

— А, это вы! Какими судьбами? — спросил он, по‑настоящему удивившись.

Люся Антипова. Девушка, которая сидит в приемной. Она может знать такое, что не снилось никаким оперативникам.

— Вот, пришла посоветоваться.

— Майя, — обратился Сильвестр к своей помощнице. — Поставь, пожалуйста, чайник.

Встреча Сильвестра с Клебовниковым. Новый главный редактор «Блеска» — это…? За Клебовниковым следит неизвестно кто

Плести интриги Сильвестр не любил, да и не очень умел. Предпочитал во взаимоотношениях ясность, открытость и честность. Однако понимал, что, ни разу не слукавив, решить сложные проблемы, замешанные на нешуточных человеческих страстях, любви, ненависти и больших деньгах, вряд ли удастся. Многое, конечно, зависело оттого, с кем именно приходилось иметь дело. И, разумеется, от конкретной ситуации. Но даже когда обстоятельства настоятельно требовали применения таких малопочтенных инструментов, как заведомая ложь и коварство, Бессонов все‑таки предпочитал использовать здравый смысл и логику. При этом он не отвергал такие элементы игры, как умолчание, корректные намеки и иные безобидные, но вполне джентльменские приемы, позволяющие в нужных случаях временно накидывать на реальную ситуацию флёр таинственности.

Похожую проблему Сильвестр решал и сейчас, когда ему необходимо было подробно расспросить Николая Клебовникова — последнего, кто видел Белоярову перед тем, как ее убили. Ситуация сложилась традиционная — он не был ни официальным представителем власти, ни даже частным детективом, нанятым для расследования. Но и не безвыходная — Сильвестр был убежден, что всегда найдется благовидный предлог побеседовать с человеком. Трудность, правда, состояла еще и в том, что он не мог назначать встречи в иных местах, кроме собственной квартиры, но здесь всегда решающую роль играло его искусство формулировать тему предстоящего разговора.

В данном конкретном случае задачка была не из легких. Во‑первых, Клебовников с Бессоновым были знакомы поверхностно: встречались в редакционных коридорах и на планерках, несколько раз что‑то вместе обсуждали в кабинете Белояровой, и все. Так что дружеское приглашение на чашку чая исключалось. Во‑вторых, Клебовников был активным сторонником того, чтобы прикрыть киношную рубрику, которую вел Сильвестр, заменив ее банальной колонкой «Новинки DVD». Иными словами — обложка плюс краткая аннотация. И никакой там мудреной критики с экскурсами в историю кинематографа. Лишь непреклонность Белояровой мешала осуществлению этого плана. В‑третьих, Клебовников, насколько Сильвестр понимал, ревниво относился к их с Белояровой теплым, почти приятельским отношениям. Ревность эта была не мужская — административная, порожденная извечной борьбой за близость к первому лицу. Правда, Бессонов не боролся, инициатива здесь принадлежала Белояровой.

Таким образом, получалось, чтобы заманить Клебовникова к себе, нужно было изобрести не просто весомую тему для их беседы. Эта тема должна была впрямую затрагивать интересы заместителя главного редактора. И чтобы обсуждение ее в стенах редакции казалось невозможным. Иначе точно не приедет.

Несколько часов Сильвестр провел в глубоких раздумьях, пока не создал простую и изящную комбинацию, которая, как ему показалось, снимет все вопросы Клебовникова, а ему даст необходимые для дальнейшего расследования факты. Он еще раз проанализировал все возможные ходы в этой небольшой, но крайне важной партии, и решил — вполне прилично. Теперь предстоял телефонный разговор, который и покажет, насколько прав Сильвестр в своих предположениях.

* * *

Подъехать для приватного разговора Клебовников согласился достаточно легко. Вежливо выслушав Бессонова и подтвердив, что «беседа о столь деликатных материях должна проходить вне редакции», он предложил пересечься в ресторане в центре города, но Сильвестр сослался на болезнь. Один — ноль в его пользу. Клебовников уточнил адрес, порадовался, что ехать недалеко, и спросил, удобно ли встретиться в ближайшее время, так как вечер у него плотно расписан. Но вот дальнейшие события приняли весьма неожиданный оборот.

…Сильвестр стоял у окна и видел, как во двор въехала машина, из которой вышел Николай Клебовников. Немного поозиравшись, как любой человек в незнакомом месте, он нерешительно направился к нужному подъезду, но вдруг притормозил и достал мобильник. Видимо, услышал звонок. Если бы не это, Сильвестр отправился бы встречать гостя в коридор, а так — остался пока на своем наблюдательном пункте. И не напрасно. Он обратил внимание, как следом за машиной Клебовникова во двор въехали темного цвета «Жигули», из которых шустро выскочил мужчина в черной куртке и черной спортивной шапочке. Он устремился было вслед за Николаем, но когда тот остановился и стал говорить по телефону, мужчина из «Жигулей» резко свернул в сторону и с увлечением принялся рассматривать какие‑то объявления на ближайшем фонарном столбе. Как только Клебовников закончил беседу и снова двинулся к подъезду, человек в черном потерял всякий интерес к фонарному столбу и отправился следом. Дойдя до подъезда, немного покрутился рядом, но внутрь не пошел, а вернулся к своей машине. Бессонов, крикнув Майе, чтобы встретила гостя, еще немного постоял у окна. Темные «Жигули» остались стоять на месте с включенным двигателем, словно кого‑то поджидая. Сильвестр готов был поспорить, что знает, кого именно, хотя, возможно, это было банальным стечением обстоятельств. Однако если он не ошибался в предположениях, то работа проводилась топорно. Либо это была демонстрация силы. Интересно, заметил ли что‑нибудь Клебовников? Наблюдать дальше смысла пока не имело — в коридоре уже раздевался и говорил какие‑то комплименты Майе ожидаемый гость. Пора было приступать к официальной части.

* * *

— Честно говоря, вы меня озадачили, — улыбаясь, сказал Клебовников, едва пригубив принесенный Майей кофе. — Но я вас знаю как человека весьма серьезного. По‑моему, к легкомыслию вы не склонны. Полагаю, речь пойдет не о ваших перспективах в связи со смертью Аллы, а именно о том, что вы тезисно изложили по телефону.

Он глотнул из маленькой, китайского фарфора, чашки и вежливо добавил:

— Ну, давайте начинать разговор?

В непринужденной домашней обстановке он понравился Сильвестру гораздо больше, нежели в редакционной. Спокойный, вежливый, без суеты. Доброжелательный. Не язвит, не хорохорится, хотя действительно не знает, что придется сейчас услышать от внештатного сотрудника редакции.

— Давайте, — согласился Сильвестр. — Я вам постараюсь очень кратко изложить все, что знаю, а уже потом, если что‑то заинтересует, поговорим подробнее. Только у меня к вам убедительная просьба — не ищите в моих словах, да и в самой этой ситуации корысть.

Ее здесь нет. Просто я был в прекрасных отношениях с Аллой, которая много для меня сделала, мне очень симпатичен сам журнал и люди, которые в нем работают. И мне небезразлично, какова будет их дальнейшая судьба. Я ведь прекрасно понимаю, что смена руководства может повлечь очень серьезные, а для кого‑то и фатальные изменения.

Клебовников молча склонил голову в знак того, что он присоединяется к этому мнению.

— Я, как вы понимаете, не имею в виду себя лично, — продолжал развивать мысль Сильвестр. — Хотя, не скрою, мне бы хотелось продолжить наше сотрудничество. Но речь сейчас не об этом. Я пообещал вам сообщить некоторую информацию относительно вероятных кадровых решений в связи со смертью главного редактора журнала.

Тут Сильвестр сделал приличествующую случаю паузу и продолжил:

— Так вот, собственники очень серьезно разошлись во мнениях: некоторые предлагают вообще продать журнал, считая его не очень перспективным проектом. К счастью, они оказались в меньшинстве. Поэтому все дальнейшие разногласия совладельцев издательского дома связаны исключительно с персональным составом руководства. Вам я хочу сказать лишь то немногое, что знаю сам: на должность главного редактора есть три кандидатуры, которые и будут рассматриваться в самое ближайшее время.

— Вы назовете их? — с неподдельным интересом глядя на Сильвестра, спросил Клебовников.

— Назову. Причем в порядке убывания шансов кандидата: Кристина Красовская…

— Кристина? — ахнул Клебовников. — Из «Паноптикума»?

— Ей будет сделано предложение. Затем — Николай Клебовников… И — Ярослав Яковкин, ваш ответственный секретарь.

Клебовников ненадолго задумался, а потом спросил:

— Это точные сведения? Откуда они?

— Довольно забавная история, если рассказ о болезнях может быть забавным. Так вот, у меня, как вы, возможно, знаете, аллергия. Довольно противная штука, которая ограничивает меня во многом, но главное — в передвижении. И таких, как я, немало во всем мире.

— Знаю. Я лично, когда морепродукты ем, начинаю чесаться, как обезьяна Чита. Но это так, маленькое неудобство. Я не сравниваю…

— Сейчас Интернет позволил людям объединяться не только по интересам, но и для решения проблем. Три года назад мы создали всемирную ассоциацию аллергиков. У меня появилось много друзей во всех уголках планеты, мы обмениваемся информацией, обсуждаем наши общие или индивидуальные проблемы, а чаще — просто общаемся, делимся заботами, радостями, рассказываем о работе, семьях, детях. Таким образом я познакомился и подружился с одним американцем. Зовут его Джозеф Гелдер. Вам ведь знакомо это имя?

— Естественно, — усмехнулся Клебовников, — это один из наиболее влиятельных и крупных держателей акций издательского дома. — Но почему он так с вами откровенен?

— Потому что я сказал ему то же, что и вам, — мне небезразлично, что станет с журналом и его сотрудниками.

— Как все просто, — грустно констатировал Николай, — один больной по дружбе сообщил другому немного коммерческой информации.

— Да ладно вам, — улыбнулся Сильвестр. — Если хорошенько подумать, никакой военной тайны он мне, естественно, не сообщил. То, что будет не одна кандидатура — понятно и так. Что претенденты из числа нынешнего руководства — тоже понятно. А здесь только вы и Яковкин.

— А Полусветов?

— Не в счет, все и так знают, что он уезжает к сыну в Лондон. А насчет Красовской, думаю, сегодня‑завтра уже пол‑Москвы будет знать. Так что это была просто дружеская некоммерческая информация. Чтобы я не волновался.

— А почему вы не будете волноваться? Ощущаете за спиной поддержку собрата‑магната?

— Ну что вы! В этом нет необходимости. Просто при любом раскладе журнал останется на плаву, в обойме себе подобных, где занимает весьма достойное место. И, насколько я понимаю, статус‑кво сохранится. Я не прав?

— Не вполне. Тем более, мне кажется, вы лукавите. Иначе зачем вы меня вызвали на этот разговор?

Да, — согласился Сильвестр, — лукавлю. Но — немного. Вам я все это сообщил только для того, чтобы вы предприняли некоторые действия для укрепления собственных позиций. Как — я думаю, вы знаете без моих подсказок. Давайте начистоту. Я знаю, что вы, возглавив журнал, закроете мою рубрику. Но не это главное. Поверьте, я дорожу журналом, но это не единственный и не основной источник моего благосостояния. А вот человеческие отношения мне гораздо важнее. Алла дружила с вами, ценила вас, и если бы ее спросили — кто? — она бы, уверен, назвала вашу фамилию. Потому что вы продолжите ее дело так, как она делала бы его сама. Именно поэтому я предпочел бы видеть в кресле главного редактора вас. Думаю, и большая часть редакции тоже.

— А милиция получит замечательного подозреваемого. Ведь это, выходит, мотив?

— Мне так не кажется. У вас зарплата была намного меньше?

— Почти такая же.

— Правильно, а ответственности…

— Ответственности у главного редактора несравненно больше, включая финансовую.

— Вот видите. Получается, мотив — усложнить себе жизнь. Если бы отношения у вас плохие были, а то ведь — дружба.

В комнате повисло молчание. Клебовников о чем‑то размышлял, уставившись в одну точку, Сильвестр занялся своим остывшим чаем.

— Да, не ожидал я такого разговора, — наконец заговорил гость. — Не знаю, благодарить мне вас или послать к черту… Не обижайтесь, это я фигурально, в смысле — не придавать значения.

— Да вы просто обдумайте все, что я вам рассказал. Вдруг пригодится?

— За откровенность я вам, конечно, благодарен. Но в любом случае не могу пообещать, что все в редакции сохранится так, как было при Алле…

— А я вам снова повторяю — мне ни гарантий, ни обещаний не надо. Я же объяснил, что мои мотивы совсем иные… Впрочем, одну просьбу можно?

Клебовников мгновенно насторожился.

— Да я сейчас совсем о другом, — заметив реакцию собеседника, махнул рукой Бессонов. — Может быть, этого и не стоило говорить, но… У нас с Аллой были очень сердечные отношения, только вот я, признаюсь, был к ней неравнодушен. Как мужчина.

— По‑моему, и она к вам была неравнодушна. Как женщина, — грустно усмехнулся Клебовников и тут же поспешно добавил: — Простите.

— Я только хотел спросить у вас… Ведь вы последний, кто ее видел… Расскажите мне о… Господи, даже не знаю, зачем все это! — Сильвестр резко отвернул голову к окну.

— Ничего, я понимаю, — Клебовников немного помолчал, качая в руке пустую чашку. — Мы в тот день решили поужинать после работы в ресторане. Нас же дома не ждет никто. Да еще надо было обсудить несколько вопросов, а то в редакции не всегда получается, там ведь с утра до вечера бедлам, не поговоришь спокойно. А так — приятное с полезным… Мы и сидели‑то недолго. Алла жаловалась, что недосыпает, а назавтра вставать рано — у нее первая встреча на девять утра была назначена. Дошли до стоянки вместе. Холодно было, мороз, снег, да еще темновато там. Я хотел, чтобы она первая поехала, но тут ей позвонили, и она мне махнула рукой — поезжай, мол, пока.

Николай замолчал, словно собираясь с мыслями. Потом тихо вздохнул:

— Вот и все.

Осторожно вошедшая в комнату Майя, воспользовавшись паузой в разговоре, поинтересовалась у гостя:

— Вам кофе еще сварить?

Клебовников, словно очнувшись, тряхнул головой и едва заметно улыбнулся Майе:

— Да, только покрепче, пожалуйста. — И дождавшись, пока она скроется за дверью, обратился к Сильвестру. — А теперь вот я хочу задать вам один вопрос. Можно?

Тот сделал рукой приглашающий жест.

— Каюсь, но когда я согласился к вам приехать, имел встречный интерес. Алла перед смертью мне сказала, — так, вскользь, — что вы каким‑то образом причастны к расследованию убийства Иры Аршанской. Это правда?

Сильвестр ограничился молчаливым вежливым кивком.

— Вы сотрудник милиции или частный детектив?

— Ни то и ни другое.

— А что же тогда?

— Консультант на общественных началах. Такой, знаете, не очень добровольный помощник.

— А как же быть со смертью Аллы?

— Ну… Этим милиция занимается.

— А вы?

— Что — я? У меня и полномочий никаких нет. Сижу вот дома почти безвылазно, размышляю. Разве что они сами обратятся ко мне.

— Просто я могу рассказать нечто такое, что, возможно, поможет расследованию.

— Почему мне? Кстати, а следователю вы это уже рассказали?

— Никому я это не рассказывал, — взгляд Клебовникова, устремленный на Бессонова, мгновенно стал неприветливым и колючим. — Я и вам‑то рассказать решил только сейчас. Присматривался — стоит ли это делать, тот ли вы человек.

— Решили — тот?

— Не знаю. Но больше вроде бы и некому. К тому же у вас к Алле особое отношение.

— Почему все‑таки не в милицию?

— Вы сейчас все поймете. Я бы хотел, чтобы к моим словам отнеслись серьезно, хотя это и нематериальные улики, а наблюдения, случайные впечатления. Короче говоря, однажды в сумочке у Аллы я увидел пистолет.

Мельком, совершенно случайно. Про пистолет, кстати, я следователям сообщил. Просто голый факт.

На самом же деле есть еще кое‑что. Когда я в первый раз пистолет заметил, сразу спросил — это твой? Она засмеялась и сказала — нет, поиграть взяла. А когда я через какое‑то время попробовал вернуться к неприятной теме — спросил про пистолет — она разозлилась и сказала, что мне померещилось. Но это не все. Раза три, хорошо выпив, она говорила вещи, от которых мне становилось не по себе.

— Что именно?

— Дословно не воспроизведу, но за смысл ручаюсь — она очень кого‑то боялась. Причем настолько, что готова была нанимать охрану, менять имя и даже уехать жить в другую страну с другим паспортом. Но потом все проходило, и она не желала разговаривать на эту тему. Ну, и как, по‑вашему — могу я все это милиции рассказывать? Милиции фамилии подавай. Кого боялась? Почему? Знаете, что получится? Я расскажу, меня же потом будут допрашивать до посинения.

— Наверное, вы правы, — вздохнул Сильвестр, — но что это нам дает, кроме неясных подозрений? Допустим, были причины бояться. А если это фобии — проклятье жителей мегаполисов?

— Я подумал: вдруг пригодится. Что ж, спасибо за гостеприимство и за информацию — обдумаю. А насчет того, что я рассказал, — думайте уже вы. Если потребуюсь, звоните, буду рад слышать.

И, пружинисто поднявшись с кресла, Николай направился к выходу. Уже прощаясь с гостем, Сильвестр хотел было спросить его про странную машину и человека в черном. Но не стал — зачем преждевременно его напрягать? Слежка за человеком — не шутка, тут надо все трижды проверить.

Когда за Николаем закрылись двери лифта, Бессонов быстро отправился на свой наблюдательный пункт — кокну. Подозрительный «Жигуль» стоял все там же. Как только машина Клебовникова тронулась с места, он немедленно тронулся следом.

Надо было убедиться — и он убедился. Слежка, причем демонстративная. Интересно, знает ли о ней Клебовников? Если нет, надо предупредить. Если знает, пусть расскажет, в чем дело. Хотя бы Стасу Половцеву. А если, не дай Бог, это подготовка еще одного преступления? Не связана ли эта слежка с убийством Аршанской и Белояровой? Тревожных вопросов возникло множество, и откладывать разговор было просто опасно.

Сильвестр набрал номер Клебовникова.

— Николай, это Бессонов. Вам удобно сейчас говорить?

— Да, конечно. А что случилось?

— Только не удивляйтесь. Вы за собой слежки не замечали?

Возникла пауза, и Сильвестр подумал, что связь прервалась. Но голос Клебовникова неожиданно вынырнул из тишины:

— Вы меня застали врасплох. За мной следят?

Ему было неприятно обманывать Сильвестра, но по‑другому он не мог. Слежка не имела никакого отношения к редакционным убийствам, это он знал точно. Она касалась его одного, и он не хотел, чтобы в его личные дела лезла милиция или частные консультанты.

— Голову на отсечение давать не стану, — ответил между тем Сильвестр. — Но… Вряд ли я ошибаюсь. Темные «Жигули», мужчина в черной куртке и спортивной шапочке. Так вы знаете, видели?

Ну откуда? Я назад не смотрю. Слушайте, это неприятно. Учитывая обстоятельства… Может, мне в милицию заявить? Или прямо подойти к этому, в шапочке, и в лоб спросить, чего ему надо?

— Нет, опасно. Может, вам нанять охрану или как‑то еще подстраховаться? Обещайте, что сделаете это немедленно.

— Обещаю, — отрывисто сказал Клебовников.

Сильвестр готов был поклясться, что он испугался.

Соло Майи для Максимилиана с оркестром. И снова «клубная карта». Бессонов как эффективный дешифратор

Когда раздался звонок в дверь, Майя находилась в ванной комнате. Судя по долгому гудению фена, укладка ей не давалась. Однако не успел Сильвестр впустить гостя в дом, как его помощница пулей вылетела в коридор с криком:

— Сильвестр, это Максимилиан!

Понятное дело, она боялась, что босс обзовет ее кавалера каким‑нибудь Акакием и испортит ей не только вечер, но и всю жизнь. Возможно, Максимилиан — как раз тот самый мужчина, который сделает ее счастливой.

— Приятно познакомиться, Макс, — радостно сказал Сильвестр, отступив на пару шагов, чтобы лучше рассмотреть гостя.

Симпатичный и ладно скроенный. Будь этот парень артистом, он предложил бы ему роль звездного десантника.

— Моя помощница много о вас рассказывала. Кажется, у вас есть собака?

— Нет, вы ошибаетесь, — по‑прежнему улыбаясь, ответил Макс. — Я не люблю шерсть в квартире.

— Как это правильно…. А какое у вас хобби?

— Увлекаюсь фотоохотой.

— Гоняетесь за зайцами? Удивительно. Наверное, страшно интересное занятие.

Майя схватила своего кавалера под руку и потащила за собой.

— Приятного вечера! — крикнул им вслед Сильвестр.

В театре он не был тысячу лет. Абсолютно все зрелища ему заменило кино. За последние годы он создал рецензии на такое количество картин, что порой сам поражался собственной осведомленности.

Весь вечер он представлял, как Максимилиан ухаживает за Майей, а потом провожает ее до дому и энергично целует возле подъезда. Он ожидал, что помощница явится домой за полночь, полупьяная от любви, переполненная эмоциями, до головокружения счастливая, и сразу же запрется в своей комнате, чтобы еще раз пережить в мечтах самые сладкие моменты свидания.

Поэтому когда часов около одиннадцати она ворвалась в квартиру, как ураган, он вышел ей навстречу с недоуменным видом.

— Шеф! — воскликнула Майя и больно схватила его за запястье. Глаза ее горели фанатичным огнем. — Я вам сейчас такое расскажу!

— Максимилиан оказался женщиной? — участливо откликнулся Сильвестр. — Или того хуже — украл в буфете бутерброд с осетриной?

— Вы все шутите, а я совершенно неожиданно разжилась новой информацией, за которую вы меня расцеловать должны!

Дело происходило в антракте. Максимилиан встал в очередь за мороженым, которого возжелала его дама, а сама дама отправилась в туалет припудрить носик. Рядом с ней перед зеркалом поправляла прическу женщина лет сорока с царственным лицом и черными волосами, постриженными по моде пятидесятых.

— Я сразу ее узнала! — торопливо объясняла Майя, затащив Сильвестра на кухню и достав из холодильника тарелку с сыром. Когда она нервничала или была возбуждена, всегда зверски хотела есть. Сильвестр, который ограничивал себя в пище, относился к ее кулинарным марафонам с сочувствием.

— Эта женщина была на одной из фотографий в вашем журнале! — выпалила Майя и закинула в рот маслину, выуженную из мятой жестяной банки. Выплюнула косточку в кулак и продолжала все с той же горячностью: — Рекламировала сеть ресторанов «Принцесса на горошине». Как Васильева! И вот… Я смотрю на нее разинув рот, она начинает из‑за этого немного нервничать и роняет сумочку прямо в раковину. От удара сумочка переворачивается, и из нее высыпается всякая дамская мелочь.

— Ты подавишься, — мрачно заметил Сильвестр, который всегда считал, что прием пищи — это акт любви к себе, а не удовлетворение желудочной похоти.

— Да бросьте! Вам ведь интересно узнать, что я заметила среди вещей этой женщины?

— Дай догадаюсь. Зеленую зажигалку?

— Если бы. Все гораздо интереснее. Там была такая же точно «клубная карта», какую я видела у Васильевой. Помните, ее визитки рассыпались по полу возле журнального столика, и я еще спросила, что это такое.

— Отсюда вывод — ты слишком порывистая, раз все везде рассыпаешь.

— Так вы помните, что ответила мне Васильева?

Да. Что состоит членом клуба любителей китайской поэзии, — подтвердил Сильвестр. — Так что было дальше? Ты прочитала новой знакомой пару строк из Ли Бо? «Гляжу я на горы, и горы глядят на меня… И долго глядим мы, Друг другу не надоедая»… Она расплакалась и предложила тебе прийти на следующее собрание?

— Восхищена вашей эрудицией, — ехидно заметила Майя, — но поэзия здесь совершенно ни при чем. Я сначала вообще ничего ей не сказала, просто растерялась, если честно. А потом выкатываюсь в холл — вижу, она берет под руку мужчину. И говорит: «Милый, купи программку, хочу посмотреть, кто играет Фредерика». И тут подхожу я.

Пара выглядела эффектной, вели они себя как хозяева жизни, и соваться к ним с вопросами было страшновато. Однако Майя находилась под впечатлением от увиденного, кроме того, ее разгорячило любопытство. И она решила сыграть ва‑банк.

— Здравствуйте, — сказала она, лучезарно улыбаясь. — Извините, просто я случайно увидела клубную карту… Ну, ту самую.

Мужчина и женщина смотрели на нее выжидательно. На их лицах была, написана заинтересованность. Особенно на его лице. Невысокий, но очень стройный, великолепно одет, усы щеточкой, глаза веселые.

— Так вы тоже коп?

— Конечно! Я же про то и говорю.

Майя знала только одно значение слова «коп» — американский полицейский. Все, кто смотрит боевики, знакомы с ним так же хорошо, как со словечком «мент». Чтобы скрыть удивление и растерянность, она стала улыбаться еще шире.

— И какой же у вас номер? — спросил новый знакомый, подняв одну бровь вверх.

Майя вспомнила, что у Васильевой на карточке был написан двенадцатый номер. Нельзя проколоться!

— Тридцать четвертый.

— Ого! — воскликнул мужчина и посмотрел на свою жену. — Лиза, кажется, нам везет.

Лиза засмеялась гортанным смехом и, немного бравируя, спросила:

— А где же ваш партнер?

— Отправился за мороженым. Ой, я даже не представилась. Меня зовут Майя.

— Я Лиза, а это мой муж Антон.

Майя не знала, о чем с ними еще говорить и как вытянуть что‑нибудь интересное для дела. Интуиция подсказывала ей, что о китайской поэзии лучше не заикаться. Однако пара не торопилась уйти. Оба как будто ждали чего‑то еще. «Может быть, я должна сказать пароль? — подумала про себя Майя. — Нет, это бред какой‑то».

— Вообще‑то странно встретиться вот так, в неформальной обстановке, — наконец сказал Антон, окидывая Майю заинтересованным взглядом. Обычно мы не знаем, кто и что, правда?

— Я просто случайно увидела клубную карту, — пожала плечами Майя. — Я в курсе, что копы не контактируют в обычной жизни…

Она ждала, что ее поймают на слове, но все прошло благополучно. Когда же появился Максимилиан с мороженым, новые знакомые заметно оживились.

— Боже, какая вы чудесная пара, — сказала Лиза, облизав губы. — И вам не жалко… друг друга?

— В каком смысле? — простодушно спросил Максимилиан.

— Дорогой, они копы, — Майя улыбнулась, потрепав его по руке. — Ты же понимаешь, что в этом случае стоит помалкивать, верно?

Максимилиан ничего не понял, кроме того, что ему лучше заткнуться.

— Не будем никому рассказывать, что мы виделись, — шепнул напоследок Антон, наклонившись к самому уху Майи. — Особенно нашему любимому ЯЯ. Кстати, у вас чудесные духи.

— Они ушли, а я осталась в приятном недоумении. Ни кто такие «копы», ни кто это — «наш любимый ЯЯ», я так и не поняла, — закончила Майя свой рассказ.

На тарелке перед ней остался кусочек сыра, такой тонкий, что, получив его, оскорбилась бы даже голодная ворона. Сильвестр тускло улыбался.

— Начинает кое‑что проясняться, — наконец заявил он. — Ты в курсе, что Брижит Бардо называют коротко — ББ. Просто потому, что в мире больше нет людей столь же известных с теми же инициалами. Вообще‑то, может, и есть, но… Это такая культурная игра, понимаешь?

— Да знаю я про Брижит Бардо, — начала было Майя и тут же хлопнула ладонью по столу. Тарелка с сыром возмущенно подпрыгнула. — Ярослав Яковкин!

— Вот именно, — Сильвестр удовлетворенно посмотрел на свою помощницу. — Он отвечает за рекламу в журнале. Распоряжается бюджетом, заключает сделки и все такое. Милованов фотографирует. У тех, кого фотографируют, есть мужья и клубные карты с номерами. Это пока все, что нам известно.

— А кто такие «копы», босс?

— Понятия не имею.

Может быть, эти люди организовали тайное общество по борьбе с преступностью? Назвали себя копами и отстреливают всякую мразь — продажных чиновников, главарей преступных группировок и все такое…

— Да‑да, — насмешливо продолжил Сильвестр. — А заправляет всей бандой ответственный секретарь глянцевого журнала «Блеск» Ярослав Яковкин, тип, насколько я понимаю, весьма скользкий. Нет, если Яковкин замешан, тут речь идет о деньгах, и немалых. Я выдвигаю вот какое предположение. Вместо рекламы ресторанов «Принцесса на горошине» журнал на самом деле рекламировал дам. У двух из них есть мужья и деньги. Но для чего их рекламировали? Они мало похожи на женщин легкого поведения.

— И мужья — в курсе дела, — подтвердила Майя. — По крайней мере, этот Антон все про «колов» знал.

— Почему именно «копы»? — недоумевал Сильвестр. — Что означает это словечко в данном случае?

— Может быть, начало какого‑нибудь длинного слова? Кооператоры, копировальщики, копиисты…

— Не могу сообразить. Пока не могу. Давай‑ка пока оставим эту тему в покое и поразмышляем, каким образом можно обогатиться, помещая из номера в номер фотографии симпатичных, не очень молодых и хорошо обеспеченных замужних женщин?

— Ну, если бы догадаться было легко… Врядли получилась бы афера.

— Полагаешь, это афера? Впрочем — очень может быть.

Он встал, принес словарь на букву «К» и принялся листать страницы. Никакого объяснения этим «копам» так и не нашел, однако Майю все же поблагодарил за проявленную находчивость.

— Ты очень храбрая, — закончил он свою хвалебную речь. — Боюсь, как бы однажды не влипла в историю.

Говорят, гении часто предвидят события. Хоть Сильвестр и не был в полном смысле слова гением, все же мог считаться человеком неординарным. Остерегая свою помощницу, он вряд ли предполагал, что его устами говорила сама судьба.

Бессонов, Клебовников, Половцев и клубничная версия

Информации скопилось вполне достаточно для того, чтобы попытаться ее как‑то систематизировать. Серьезные опасения у Сильвестра вызывала слежка за Клебовниковым, неизвестно кем и с какой целью организованная. С этим, несмотря ни на что, надо было срочно разобраться. Клебовников явно недооценивал ситуацию, а зря. Уже погибли два сотрудника журнала. Мотивы убийств — не выяснены. Преступник или преступники — на свободе. И кто теперь скажет, не следили ли вот таким же образом за Аршанской или Белояровой? К тому же, если верить самому Клебовникову, Белоярова опасалась кого‑то, причем настолько, что ходила с пистолетом. Может быть, стоит все‑таки привлечь Половцева, пусть подключится, реализовав свои оперативные возможности?

Занимали Сильвестра и размышления несколько иного рода. «Клубничная» версия…. Две татуировки и одна пара трусов в клубничку. Возможно, в этом что‑то есть. Интересно, а Клебовников не носит на себе или при себе ничего такого… клубничного? И значит — опасного для жизни?

Сильвестр быстро направился к телефону и набрал номер, который, как выяснилось, помнил уже наизусть. Через несколько секунд в трубке зарокотал знакомый голос Клебовникова:

— Уважаемый Сильвестр, будь вы женщиной, я бы предположил худшее.

— Что — худшее? — не сразу сообразил тот.

— Что вы в меня влюбились и уже не мыслите и часа провести без моего общества. Надеюсь, ничего не случилось?

— Я влюбился? — продолжал «тормозить» Сильвестр.

— Заметьте, ваш звонок сегодня — третий, не считая нашей встречи. Если учесть, что до сих пор мы общались в лучшем случае раз в месяц, то это просто рекорд.

— Зря вы веселитесь. Я по поводу слежки. Теперь‑то вы ее заметили?

— Нет, — ответил Клебовников искренне.

— Тогда вопрос номер два. Не носите ли вы случайно трусы с клубничками?

Возникшую паузу вполне можно было заполнить оригинальной версией шлягера «Only You», длящейся чуть более двух с половиной минут.

— Это имеет отношение к убийствам, — добавил Сильвестр.

Клебовников наконец подал голос.

— Вы меня озадачили, — признался он. — Трусов с ягодками не ношу, это просто смешно. Но в связи с вашим вопросом у меня возникла одна идея… Знаете, что? Я вам попозже перезвоню, нужно кое‑что уточнить. — Или лучше приеду. Да, я приеду.

— Только будьте… — попытался предостеречь Сильвестр, но тот уже бросил трубку. — Осторожны, — закончил он, слушая короткие гудки. — Не все следует проверять сразу. Это я как большой специалист советую.

Впрочем, совет его пропал даром. Майя видела, что босс беспокоится. Он выключил телевизор и расхаживал по своему кабинету, время от времени бормоча что‑то себе под нос.

— Спать когда ляжете? — спросила она через дверь.

— Не знаю. Еще Клебовников обещал заехать.

— Только не говорите мне, что он опаздывает и не выходит на связь, — пробормотала Майя.

* * *

Клебовников приехал без чего‑то одиннадцать, был серьезен, не шутил и отчая отказался, даже не прошел в комнату.

— Почему вы спрашивали меня про трусы в клубничку?

— Может быть, все же устроимся поудобнее?

— Я тороплюсь. Просто хотелось поговорить тет‑а‑тет, а не по телефону.

Так, стоя в коридоре, Сильвестр и рассказал о «клубничном» следе, который может связать все три убийства, последовавшие одно за другим. Заодно пришлось в общих чертах поведать о трупе Нифонтова. Про него Клебовников не знал, да и не мог знать.

— Странная история, — задумчиво произнес гость. — Съемка была так, веселой игрой, развлечением. Ну, еще и ходом интересным. Но чтобы это послужило мотивом для убийства… Маньяк?

— В каком смысле? — удивился Сильвестр.

— Не знаю, в каком. Ненормальный. Может, его в детстве перекормили клубникой? Что‑то в этом роде.

— Врядли. Некто «Икс» видит журнал, тату в виде клубники, начинает охоту на женщин… Это ведь не один день должен пройти — подготовиться, выследить. Большая работа. А здесь все слишком быстро.

— Выходит, кто‑то из своих? — предположил Клебовников. Сильвестр молча пожал плечами. — А вы сами что думаете?

— Версия оригинальная, но с другой стороны — при чем тогда Нифонтов? Вы никогда от Аллы не слышали эту фамилию?

— Нет.

— Автором журнала он не был?

— Если бы мне показали его на фото — может быть, и вспомнил, если видел. А вы про трусы в связи с убийством этого Нифонтова спрашивали? Думаете, мне грозит та же участь?

— Я не то, чтобы думаю… Но ведь за вами следят. И вы уверены, что у вас лично ничего такого с этой замечательной ягодой не связано? Какие‑то вещи, аксессуары? Может быть, то, от чего уже избавились?

— Да нет, — нахмурился Клебовников. Поразмышлял немного и подтвердил: — Точно ничего.

— В общем, так, — подвел черту Сильвестр. — Если вдруг придут идеи относительно клубники — проинформируйте, пожалуйста, меня.

— Постараюсь. Надеюсь, сегодня это последняя наша встреча — очень спать хочется, — грустно улыбнулся поздний гость.

Сильвестр прошел к окну и проследил, как от дома, во второй раз сегодня, отъезжала машина Клебовникова. Но слежки не заметил. Может, неизвестные сменили тактику, а может, вообще сняли наблюдение. Еще одна странность уходящего дня.

Кто такие «копы»? Загадочная запись в личном ежедневнике Клебовникова

Майя не видела Сильвестра с самого утра и забеспокоилась. Подошла к кабинету и легонько постучала в дверь костяшками пальцев.

— Заходи, — донесся до нее голос босса.

Она вошла и увидела, что он сидит на диване, обложенный словарями. Рядом валяется раскрытый блокнот.

— Что это ты вдруг стала спрашивать разрешения? — поинтересовался он с иронией. — Обычно вламываешься, как в собственную спальню…

— Вы кефир будете?

— Кефир? С какой стати ты предлагаешь мне днем кефир? Считаешь, что я одряхлел и нуждаюсь в дополнительном питании?

— Нет, просто иначе он скиснет. Я покупала, чтобы оладьи испечь, а вам захотелось картошки. А что вы делаете?

— Провожу словарные раскопки, — ответил Сильвестр. — Кстати, я не говорил, что у меня появилось предположение… То есть я думаю, что я догадался, как подступиться к этим «копам».

— Вы серьезно? — замерла Майя.

Она тоже размышляла над тайной «копов», но ничего путного так и не придумала. Но Сильвестр на то и Сильвестр, чтобы удивлять, поражать и огорошивать!

— Включил, веришь ли, «Место встречи изменить нельзя». Хотел там один кусочек пересмотреть. И вдруг неожиданно обратил внимание на слово «муровцы». Происхождение его ясное. МУР — Московский уголовный розыск. А что, если «копы» — тоже аббревиатура? КОП. Что означает здесь буква «К», мы можем сказать почти наверняка — клуб. Ведь ты видела клубные карты, верно? Значит, у нас имеется клуб.

— Верно, — задумчиво откликнулась Майя. — Отличная мысль, босс. Но как мы узнаем, что означают две остальные буквы? Ведь это и есть самое важное?

— Второе предположение таково. П — это партнер. Помнишь, ты говорила, что когда встретила Антона и Лизу в театре, они спросили тебя: «А где ваш партнер»? Или второй вариант. П — это пара. А что? Вполне жизнеспособная гипотеза. Итак, две буквы у нас более или менее расшифрованы.

— «А» упало, «Б» пропало. Кто остался на трубе?

— Осталась буква «О». Сейчас я как раз штудирую орфографический словарь русского языка и словарь иностранных слов на предмет подбора подходящего понятия.

— Клуб отвратительных партнеров, — тотчас выдала Майя. — Клуб одиозных пар. Клуб отмороженных парней. Клуб отпетых патриотов. Клуб очарованных папуасов… Что угодно это может быть… Хотя сама идея блестящая, — неуверенно добавила она.

— Не стоит хвалить босса просто для того, чтобы повысить его самооценку. Она и так находится на должном уровне. По крайней мере, утром, когда я бреюсь, с удовольствием рассматриваю свое отражение в зеркале.

— А что, если это «Клуб Одиноких Пар»? — предположила Майя.

— Пара не может быть одинокой, — возразил Сильвестр. — Пара — это уже ячейка общества. Так что твое предположение не годится. Если хочешь помочь…

Закончить он не успел, потому что зазвонил телефон. Сильвестр сначала внимательно посмотрел на аппарат, как будто тот мог сообщить ему предварительную информацию, затем снял трубку.

— У меня для вас интересные новости, — голос Николая Клебовникова только на первый взгляд мог показаться спокойным, на самом деле в нем звучали нетерпеливые нотки.

— Рад вас слышать, — искренне ответил Сильвестр. — Давайте ваши новости. Я весь внимание.

— Первое и самое неприятное для меня. Я вспомнил, что к ключу от кабинета у меня приделан брелок… Такой легкомысленный. Мне его племянницы подарили. Чтобы их не обидеть, я его носил. Там какие‑то стекляшки накручены, а в центре — большая клубничина. Не вспомнил сразу, извините. Просто вы просили сообщить, если что.

— Вы покажете мне этот брелок?

— Разумеется. Но это еще не все. Знаете, кто инициатор «клубничных» татуировок?

— Кто?

— Люда Горенок, ассистентка Милованова. Вся фотосессия — их, от идеи до воплощения. Но «присваивала» сотрудникам определенные татуировки именно Люда.

— Как вам удалось это выяснить?

— Ну, я же все‑таки руководство, тем более временно исполняю обязанности главного редактора. Да, и еще один момент. К вам скоро приедет редакционный курьер, привезет запечатанный конверт. Вы в ближайшее время будете дома? Ох, дурацкий вопрос! Так вот, в конверте — мой ежедневник, в нем — желтого цвета закладка, не спутаете. Посмотрите, что на заложенной странице написано. Это Алла Белоярова писала. И позвоните.

Когда курьер привез конверт, Майя принесла его в кабинет и спросила:

— Можно мне тоже посмотреть?

— Почему ты спрашиваешь? Мы же работаем вместе, — удивился Сильвестр. — Секретов от тебя у меня нет. Пожалуй, я могу спрятать от тебя коробку конфет, чтобы ты не объелась. А в остальном…

Они извлекли на свет толстенький, исписанный убористым почерком ежедневник и раскрыли на той странице, которую Клебовников отметил закладкой. На странице крупно и красиво было написано: «Коля, это была клубника?»

Майя и ее босс долго рассматривали запись, потом уставились друг на друга в немом изумлении. Сильвестр немедленно перезвонил Клебовникову и принялся бомбардировать его вопросами:

— Когда вы это увидели? Почему вы молчали? Почему не сказали милиции? Что это значит? Почему вы прислали ежедневник мне?

— Я запись обнаружил только сегодня. Незадолго до смерти Аллы в ее кабинете состоялись переговоры с нашими партнерами. Мы изнурительно долго слушали одного типа, который отличался невероятным заднудством. Я сидел с раскрытым ежедневником на коленях. Алла незаметно протянула руку, взяла его, перевернула несколько страниц и что‑то написала. Ну, знаете, как это делают школьники на уроках, когда учитель объясняет новую тему. Потом нас отвлекли, ежедневник закрылся, и я об этом напрочь забыл. А сегодня позвонили те самые партнеры, и я неожиданно вспомнил… Полистал ежедневник и нашел эту запись. Если честно, я не понял, что она означает.

— Вы уверены, что здесь почерк Аллы?

— Абсолютно. Кроме того, я видел, как она это писала.

* * *

Стас Половцев приехал весьма оперативно и с порога потребовал:

— Показывайте.

Потом положил ежедневник на стол и стал внимательно рассматривать страницу, на которой, среди множества мелких каракулей, предположительно являвшихся нормальным почерком Клебовникова, выделялась строчка, написанная крупно, красиво и твердо: «Коля, это была клубника?»

Полюбовавшись на нее и полистав ежедневник, Стас поинтересовался:

— Что сам он говорит?

— Почти ничего. — Сильвестр пересказал историю с переговорами. — Что она имела в виду, он не знает. Даже не обратил внимания, а потом и спросить забыл. Смысл этой строки для него темен.

— Интересно, интересно, — протянул Стас. — Теперь хорошо бы убедиться, что почерк принадлежит именно Белояровой. Ладно, я попрошу графолога посмотреть… Кто‑то должен будет мне бутылку. Кстати, какого черта вы выложили Клебовникову мою клубничную версию? С ума сошли? Разбазариваете следственную информацию направо и налево. Мы так недоговаривались.

— Он в редакции был самым близким для Белояровой человеком, мог что‑нибудь знать. Кроме того, нам же хотелось выяснить — чья идея с татуировками. Вам могли всего и не сказать. К тому же эта слежка. Я решил с помощью вашей версии немного разговорить Клебовникова.

— Да уж, он разговорился на всю катушку. Вот и думайте теперь, что делать с этой чертовой клубникой. Сам придумал, сам не рад.

— Будем надеяться, что клубничный след приведет нас туда, куда нужно, — бесцветным голосом ответил Сильвестр.

Майя знала, что он говорит таким голосом только в тех случаях, когда еще не пришел к определенному выводу. Стас между тем поднялся и бодро направился в коридор за курткой.

— Я с вами забегался, честное слово. Может, вам стул выделить в моем кабинете? Дело быстрее пойдет.

— Во‑первых, у вас нет собственного кабинета, — заступилась за босса Майя, следуя по пятам за старшим лейтенантом.

— А во‑вторых, — добавил Сильвестр, — ваши коллеги выкурят меня оттуда в прямом смысле этого слова.

— Тогда черт с вами, оставайтесь в своей норе. Хотя ради вас я мог бы объявить в отделении месячник борьбы с неприятными запахами.

— Когда будут результаты? — спросил удаляющуюся кожаную спину Сильвестр.

— Позвоните мне завтра к вечеру, — скрываясь за дверью, ответил Половцев.

На следующий день, и даже не к вечеру, а уже днем старший лейтенант, который мог, когда хотел, быть очень настойчивым, получил заключение. Фразу «Коля, это была клубника?», обнаруженную в ежедневнике Клебовникова, написала Алла Белоярова.

Люда Горенок и клубничная версия

Когда Половцев впервые озвучил свои плодово‑ягодные наблюдения, Сильвестр не придал им особого значения — любопытно, однако бывают в жизни совпадения еще более странные и экзотичные. Именно случайные совпадения, а не система координат, определив которую, можно найти убийцу. Но запись в ежедневнике Клебовникова заставила его по‑иному взглянуть на клубничную версию Стаса. «Коля, это была клубника?» Из двух человек, способных пролить свет на причину и смысл загадочного вопроса, один мертв, а второй не понимает, что сие может означать.

Когда Майя вошла в кабинет Бессонова с телефонной трубкой, он задумчиво разгуливал по комнате и негромко, но отчетливо напевал: «Ягода клубника нас к себе манила». Причем народный шлягер был извращен Сильвестром не только поэтически, но и музыкально.

— Вас. Половцев, — прервала Майя творческое хулиганство шефа. — Возбужден. Вероятно, с похмелья.

— Я все слышал, — заявил Стас Бессонову, приложившему трубку к уху. — Это — клевета. Я не пью уже несколько дней. К тому же — абсолютно спокоен. Думаю, стоит вплотную заняться этой Горенок. Допросим ее, как следует, глядишь — что‑то и всплывет.

— Допрашивать рано, — категорично заявил Сильвестр. — Сначала нужно расспросить по‑дружески. А если вы сразу допросите, там от души одно пепелище останется. Дайте хоть немного времени, чтобы понять, что эта Люда за человек, чем живет, дышит, и так далее.

Пожалуйста, — не стал возражать Стас, — у меня и других дел полно. Исследуйте личность. Я вам могу исходные данные подбросить.

Сильвестр такому предложению обрадовался, но справка, которую передал ему Половцев, оказалась практически бесполезной бумагой. Содержащаяся в ней информация позволяла утверждать лишь то, что Людмила Горенок — женщина, в тюрьме не сидела, правительственных наград не имеет. Короче говоря, документ носил до отвращения общий характер и помочь Сильвестру никак не мог. Пришлось Бессонову взяться за дело с другого конца, не официального.

Для начала он отрядил Майю в редакцию для сбора оперативно‑сплетенной информации. Затем заставил пригласить Люду в ресторан — вроде как в благодарность за помощь в поисках «женщины из рекламы». Цель встречи была сформулирована Сильвестром предельно жестко — вытащить максимум сведений о местах работы Людмилы, взаимоотношениях с людьми, круге общения, по возможности — о ее мужчинах. А также о пристрастиях, слабостях и пороках — если они существуют.

Слегка обалдев от услышанного, Майя попыталась отказаться от задания. Но шеф, грозно сдвинув брови, отчеканил:

— Даже не вздумай! Это — важно! Кроме тебя, кто это сделает?

— Половцев, — пискнула ренегатка.

— Половцев собирался ее в милиции допрашивать. С пристрастием. О чем ты говоришь? Стас хорош, когда надо пистолетом размахивать или выслеживать бандитов. Тонкие материи — не его удел.

— А может, и не мой, — робко сопротивлялась Майя.

— Не ты ли толкнула меня на этот порочный путь?!

Заставила сотрудничать с живым оперативником! Ведь я честно отказывался. Нет, тебе привиделось, будто я страдаю от бремени одиночества, что я способен на большее, чем быть простым рецензентом… И так далее. Так вот, смею заметить, быть рецензентом гораздо приятнее, чем идти по следу преступника. Тем более если он оставляет за собой кровавый след. Разве ты не хочешь помочь поймать изверга, который трижды поднял руку на человека?

— Хочу, — быстро сказала Майя, пораженная напором Сильвестра.

— Тогда отправляйся в редакцию, — совершенно спокойно закончил тот. — И будь, пожалуйста, внимательна и осторожна.

* * *

Доклад Майи получился долгим. Если не считать ядовитой реплики Яковкина «что‑то вы зачастили к нам, с чего бы это?», в стенах редакции все прошло относительно благополучно и не без пользы. Людмила Горенок обладала счастливой особенностью очаровывать как профессиональных ревнителей стиля, моды и сферы изысканных культурных ценностей, так и грубо‑материальных теток из бухгалтерии. Первые, закатывая глаза, с придыханием говорили, что она «стилист от Бога». Непременно вспоминали ее безупречный вкус, богатую фантазию и редкую для мастера такого уровня добросовестность.

Вторые упирали на вежливость и бескорыстие, что в переводе с кредитно‑финансового языка означало: «Горенок всегда приходит в бухгалтерию с шоколадками или тортиком, не устраивает истерик под дверью, если мы на десять минут отлучились, и не грозит судом за несвоевременное начисление гонорара».

Майя, подражая Сильвестру, пыталась систематизировать полученную информацию. Таким образом удалось разделить ее на три неравноценные группы. Наиболее впечатляющей по объему оказалась группа сведений о взаимоотношениях Людмилы с редакционным коллективом и его отдельными представителями. Здесь преобладали: легенды о суперфотосессиях, отмеченных международными призами, байки о скандалах со звездами на съемках для журнала, доносы о гигантских доходах работников фешн‑индустрии, романтико‑эротические истории о доподлинно известных или предполагаемых интимных связях Люды Горенок как минимум с пятью мужчинами и двумя женщинами журнала «Блеск».

Следующая группа. Сведения о тандеме Милованов — Горенок. Душераздирающие былинные сказания, в которых Милованов — злодей, скопидом и сексуальный маньяк (Змей‑Горыныч, Кащей и Синяя Борода в одном лице), последовательно и сладострастно уродовал жизнь влюбленной в него очаровательной дурочке Людмиле (Прекрасная царевна, Белоснежка — на выбор), изменяя ей со всеми подряд и обкрадывая финансово. Рассказчики мужского пола при этом расправляли плечи и всем видом давали понять, что, обратись к ним Люда, и они готовы решить проблему силовым методом. Благо у Змея‑Горыныча Милованова все‑таки не три головы, а одна, по которой, в случае необходимости, ему и настучит редакционный Микула Селянинович.

Самой хилой оказалась третья группа. Узнать в журнале что‑то про детство, юность, места работы, а также родителей, друзей, подруг практически ничего не удалось. Кто‑то вспомнил, что Люда приехала в Москву из Самары. Что вроде бы была замужем и развелась, что работала то ли в Казахстане, то ли в Киргизии, что знает всю театральную Москву, так как активно приглашается самыми популярными режиссерами и новомодными актерами… Короче говоря, сведения представлялись общими и весьма неконкретными.

Поняв, что от сотрудников журнала она больше ничего полезного не узнает, Майя набрала номер Людмилы и предложила встретиться. Точнее, пригласила в ресторан «в виде благодарности за дружескую помощь». Люда сначала очень удивилась ее звонку, долго отнекивалась, но в конце концов согласилась. Правда, не на ужин в ресторан, а так, на чашку чая. Встреча прошла прекрасно — они сидели в маленьком тихом кафе, пили чай, трепались о том о сем.

Люда действительно была очень легким и приятным в общении человеком. «Понятно, — думала Майя, — почему о ней даже злыдни говорят с симпатией». Люда охотно рассказывала о себе, о работе: красочно, с юмором, но без утомительных и ненужных подробностей. Она была с Волги, но не из Самары — из Саратова. Семья обычная, родители — отец на заводе, мама — воспитатель в детском саду. После института она много ездила и работала в самых экзотических местах, включая даже Индию, где участвовала в съемках знаменитых мелодрам. А потом столица, служба на «Мосфильме», в двух небольших театрах, потом — в двух больших. Съемки, прогоны, репетиции, премьеры… Через несколько лет клиентами Люды были многие звезды театра, кино и шоу‑бизнеса, а также их жены, подруги и любовники.

Короче говоря, она жила насыщенно и интересно. У нее есть старший брат — офицер, служит в Мурманске, и у него трое детей. А у нее детей нет, хотя вроде бы уже пора. Да и замуж пора. Она еще не была замужем — вот так‑то слухи собирать! Милованова чтит как звезду мировой величины, преклоняется, и готова все бросить ради творческого союза с ним. Да и он ее ценит, хотя Люда знает — ему постоянно подсовывают других кандидаток. В общем, работается им комфортно, хотя человек он сложный. А что касается личной жизни, то здесь проблема. Хотя, естественно, есть у нее кадры, проверенные и временем, и в боях. Но — пока все не то. Майя осторожно намекнула:

— Может, Милованов — то?

Люда засмеялась и сказала, что она у него на втором месте после любимого объектива, и больше на эту тему говорить не стала. Обсудили и последние печальные события в журнале. Майя аккуратно подвела разговор к той фотосессии, в которой участвовали убитые женщины. Похвалила находку с тату.

— Ага, моя идея! — Люда, невзирая на трагичность темы, улыбнулась. — Такая пикантная штучка, эти татуировочки.

— И для каждой ты нашла свою, — попыталась развить опасную тему Майя. — Мне безумно понравилось, как ты это сделала.

— Каждая получила то, что должна была получить, — туманно отреагировала на комплимент Люда. — Всем сестрам по серьгам. — Потом, помолчав, задумчиво добавила: — Все равно красиво вышло!

Весь этот диалог Майя в точности донесла до Сильвестра.

— Расстались мы почти подругами, — завершила она свой рассказ. — В конце только Люда спросила, звонила ли я той женщине, которая снималась для рекламы ресторанов. Я сказала, что мы даже встречались, но она не хочет больше этим заниматься. Тогда Люда предложила поговорить с ней еще раз, они на днях должны встретиться. Но я поблагодарила и отказалась — мол, мои знакомые уже нашли другую модель. На том и распрощались.

Сильвестр, за все время не проронивший ни звука, поднялся из кресла и походил по комнате, разминаясь. Снова опустился в кресло, еще немного помолчал, что‑то обдумывая, и затем сказал:

— Майя, спасибо. Ты мне очень помогла. Во всяком случае, у меня теперь есть понимание, где еще можно поискать аргументы в пользу клубничной версии.

— И где? — вытянулась в струнку заинтригованная Майя, ожидая услышать сногсшибательное откровение.

— За кулисами, — спокойно и скучно, как что‑то само собой разумеющееся выдал Сильвестр.

* * *

То, что Майе пришлось наблюдать в ближайшие часы, повергло ее в легкий шок. Любимый босс, обложившись записными книжками, сидел с двумя телефонными трубками в руках и практически без перерыва разговаривал то по городскому, то по мобильному. При этом он засадил Майю за компьютер, вручив вырванный из блокнота листок с названиями организаций и учреждений, телефоны которых ей следовало отыскать в Интернете.

Через неплотно прикрытую дверь до нее доносились обрывки фраз и вопросов, радостные восклицания и неясно к чему относящиеся междометия. Но чаще царило молчание — Сильвестр слушал собеседников.

Постепенно вся эта пестрая мозаика — имена, отчества, фамилии людей, с которыми общался Бессонов, а также список, которым Майя занималась по его поручению, — стала складываться в единую и достаточно отчетливую картину. Шеф усиленно окучивал театрально‑киношную тусовку, всех этих знакомых ему или не очень знакомых критиков, киноведов, режиссеров, актеров, чиновников от кино и тому подобных персонажей.

«Сильвестр идет по следу», — мелькнула в голове дурацкая фраза. По какому следу, зачем, с каким эффектом — Майя не имела ни малейшего представления. Зато она знала другое — у шефа был счастливый дар находить именно тех людей, которые обладают нужной ему в данный момент информацией. А если кто‑то из них сразу не мог обнаружить в уголках памяти необходимого, Бессонов мастерски помогал процессу своими аккуратными, но точными наводящими вопросами.

…Когда они, уже глубокой ночью, пили на кухне чай, довольный и бодрый Сильвестр подвел итог невероятно тяжелого трудового дня следующей фразой: «Завтра с утра сделаю несколько звонков по тому списку, что ты подготовила, и зови Половцева, пусть приходит. Лучше всего днем. Скажи, есть кое‑что для размышления».

Спать оставалось совсем немного, и Майя, с содроганием думая о том, как утром будет выглядеть ее опухшая физиономия, удалилась. Вопросов шефу сегодня решила не задавать, оставив этот интеллектуальный подвиг на потом.

* * *

На следующий день днем Половцев и Майя сидели рядом на диване и выжидательно смотрели на Сильвестра. Тот, в свою очередь, разглядывал два откровенно не выспавшихся лица напротив. Одно из них еще и небритое. Слушатели, тем не менее, были в сборе, и Сильвестр начал свой рассказ, обращаясь в основном к Стасу.

Сначала он сжато пересказал информацию, добытую вчера Майей. Сама Майя при этом сидела надувшись — шеф пропускал все ее наиболее яркие описания и характеристики, которые определенно могли помочь Стасу в расследовании! Затем он приступил ко второй, главной части.

Чтобы у Половцева не возникали сомнения относительно репрезентативности проведенного им исследования, он озвучил список из почти двух десятков фамилий с указанием должностей и званий. Это были люди, на чьем мнении и на чьей информации Сильвестр собирался базироваться в дальнейшем. В список попали директора киностудий, теле— и кинопродюсеры, звезды экрана и сцены, телевизионный журналист, ведущий программы о театре и кино, высокопоставленный чиновник министерства культуры, знаменитая театральная критикесса, автор нескольких скандальных книг о советских и российских актерах, театральные режиссеры.

— Список неполный, — вскользь упомянул Бессонов. — Он может быть увеличен почти вдвое, но, думаю, авторитета людей, которых я назвал, будет достаточно.

Впечатленный Стас лишь кивнул головой. Масштабное исследование Сильвестра давало более объемный и более реалистичный портрет Люды Горенок — талантливого и популярного столичного стилиста. Человека, придумавшего идею новогодней съемки для журнала «Блеск», мастера, который собственноручно изображал элегантные ягодки на теле будущих жертв.

Профессиональный путь Людмилы, со всеми его подводными камнями, зигзагами, падениями и взлетами был теперь как на ладони. Не все здесь выглядело гладким и очевидным, как казалось со стороны. Но это была жизнь, где случается всякое, а не голливудское кино про успешную в работе и любви леди. Все было относительно хорошо у Людмилы Горенок, однако и ее шкаф‑купе, как выяснил Сильвестр, хранил парочку несимпатичных скелетов.

Первая история касалась юных лет, когда выпускница института вместе со своим однокурсником, которого очень любила, отправилась искать работу в Среднюю Азию. Наивная девушка думала, что ее милый друг жаждет новизны и экзотики, а он оказался законченным наркоманом и мечтал находиться поближе к источнику своего счастья. К тому же полагал, что по месту произрастания наркотики будут обходиться ему дешевле. Каким‑то чудом он не пристрастил к зелью Людмилу — может быть, и правда любил. А может, она оказалась более стойкой, чем он ожидал. При этом работала с утра до ночи — в местном театре и на киностудии, где пользовалась всеобщей любовью и уважением. Не исключено, что он еще и деньги у нее забирал.

Однако этот парень все же втравил ее в неприятную историю. Задолжал торговцам, сам стал приторговывать — в общем, однажды его нашли мертвым в собственной постели. Это не была передозировка — ему вкололи какую‑то дрянь. Они жили вместе, поэтому ее тут же арестовали. Все могло закончиться плохо: убитый наркоман, они оба, по сути дела, — иностранцы. Но затем случается неожиданная и счастливая развязка. Ее отпускают, дело закрывают. И Людмила быстро возвращается в Россию. Что там произошло, доподлинно неизвестно, но весьма осведомленный источник, имевший когда‑то отношение не только к культуре, но и к силовым ведомствам данного региона, предполагает, что здесь возможны два варианта. Первый, наиболее реалистичный. Люду выпустили после вмешательства наркосиндиката — за ее дружком мог быть большой долг, который они хотели получить уже с Людмилы. Второй, более фантастичный — славянская красавица банально приглянулась восточному владыке при погонах, и он сделал ей свое предложение, которое она, в этих условиях, сочла за благо принять. Есть, конечно, вероятность третьего варианта — что Людмилу завербовали спецслужбы, но он настолько фантастичен, что рассматривать его всерьез вряд ли стоит.

Майю уже начало потихоньку колотить от всех этих ужасов, но Половцев сидел спокойно и только сосредоточенно хмурился, не делая попыток прервать монолог Бессонова.

Второй эпизод из жизни Людмилы, который заинтересовал Сильвестра, оказался менее криминальным, но более загадочным, интригующим и драматичным. Один из его телефонных собеседников на условиях полной анонимности рассказал историю, случившуюся год назад на съемках мистического триллера «Да, мы вампиры!». Главным стилистом была приглашена Горенок, а на роль главного вампира — модный актер по фамилии… Аршанский. И у них, как рассказывает этот человек, начался роман. Хотя это было и не в стиле господина Аршанского. Как правило, он заводил интрижки с исполнительницами главных ролей, чего никогда не скрывал. А паузы почти демонстративно заполнял сексуальными контактами с многочисленными поклонницами. Однако в этот раз добычей нашего Казановы стала Людмила.

Но через две недели, наконец, прибывает на съемки припозднившаяся героиня. И Аршанский традиционно переключается на нее. Ситуация неприятная, но довольно банальная. Кстати, бывали случаи, когда поклонницы Аршанского кончали жизнь самоубийством — топились, травились… К счастью, Люда не помешалась от любви и ничего с собой не сделала. Сумела справиться с собой.

Сильвестр замолчал. Некоторое время в комнате стояла звенящая, ничем не нарушаемая тишина. Наконец рассказчик поинтересовался:

— Вопросы есть? Я закончил.

Вопросы у Стаса были, но немного. Во‑первых, насколько Сильвестр уверен в своих источниках. Ведь могут быть и сплетни, и даже оговор.

— Я всех перепроверил. Информацию подтверждали как минимум три‑четыре человека, только тогда я включал ее в свои расчеты как предполагаемо объективную. Подчеркиваю — предполагаемо.

— То есть теоретически эта Людмила до сих пор может быть связана с наркоторговцами? — уточнил Стас.

— Теоретически может быть все. Практически — вряд ли. Я вообще считаю, что если вся среднеазиатская эпопея — правда, то девушку скорее всего по‑тихому отпустили, чтобы не устраивать международных разборок — регион нам все‑таки дружественный. Но проверить, наверное, стоит. Если тут нечисто, мотивы для всех последующих действий у Людмилы могут быть очень разные. В общем, Стас, это вам работенка. И, конечно, насчет ее романа с Аршанским, смертью актрисы и так далее.

— Спасибочки, — ответил Половцев. — А я, дурак, хотел сегодня выспаться!

Любовь — кольцо

Одной из обязанностей Майи, возложенной на нее шефом, был ежедневный утренний мониторинг прессы, где в той или иной степени освещались проблемы кино, театра и телевидения — Сильвестр хотел быть в курсе наиболее значимых событий и знать все главные новости. Поэтому каждое утро она совершала набег на два‑три окрестных киоска, торгующих печатной продукцией. Затем, за завтраком, бегло просматривала купленную прессу, делая пометки и закладки для Бессонова. А после утреннего чая Сильвестр часа на два погружался в изучение творчества коллег и конкурентов.

Обычно Майя, перелистывая газеты и журналы, воздерживалась от комментариев, зная, что шеф не любит выслушивать предварительные оценки и устные анонсы новостей. Но в этот раз, рассматривая обложку популярного глянцевого издания, удержаться не смогла:

— Какой же он все‑таки классный! Великолепный актер!

— Это ты про кого еще? — брюзгливо проворчал Бессонов, которого раздражали мнения дилетантов в тех областях, где он почитал себя корифеем. — Очередное порождение богатого спонсора? Попел, поплясал, диск записал. А уж после этого самое время сняться в кино — самого себя талантливо сыграть!

— Шеф, — вздохнула Майя. — Не будьте злым. Все люди, всем жить надо. Но я ведь знаете о ком? Смотрите!

Она развернула журнал лицом к Сильвестру, тот не удержался и присвистнул — на обложке красовался Игорь Аршанский, собственной импозантной персоной. Он сидел в явно антикварном кресле, одетый в смокинг.

На шее — бабочка, в одной руке — пара белых перчаток, в другой — потрясающей красоты, словно взятая из музейной витрины, трость. Фотография была действительно роскошной.

— В связи с чем реклама? — не унимался Бессонов.

— Премьера спектакля, он — в одной из главных ролей. Нет, действительно, есть в нем что‑то аристократическое, — продолжала любоваться актером Майя. — У него и имидж такой — классические костюмы, смокинги. И трость. Супер!

— Майя, ты — дитя своего времени. Супер… Какое бессмысленное слово! Мне кажется, свое восхищение можно выразить как‑то иначе. То есть нормально. Кстати, этот имидж — трость, а также цилиндр, который твой любимец надевает гораздо реже, и плащ, уже практически им не используемый — не изобретение актера Аршанского, а подарок судьбы. Точнее — одной, уже покойной, театральной примы.

— А я и не слышала, — мгновенно оживилась Майя, которая считала, что знает про Аршанского все. — Вы мне ничего такого не говорили.

— Это же не Кевин Костнер, — буркнул Сильвестр.

— Ну, расскажите.

Майя сто раздавала себе слово, что не будет реагировать на замечания босса о Костнере.

— Дело давнее, хотя тогда в театральных кругах некоторое время с удовольствием обсуждалось. Была такая актриса — Софья Надеждина. Умерла она в более чем почтенном возрасте — ей было больше ста лет. Так вот. Ее некогда связывали любовные отношения с великим актером немого кино Серебрянским. Остались всякие памятные вещи. Вот она их и презентовала Аршанскому — он ей очень напоминал ее самую большую любовь. Прямо на праздновании своего юбилея вручила ему цилиндр, трость и какой‑то антикварный плаще подкладкой чуть ли не из леопарда. Эти вещи некогда были частью имиджа гениального Серебрянского. Теперь Аршанский с удовольствием использует их для укрепления уже собственного имиджа. Особенно любит таскаться с тростью.

— С тростью я видела его часто. По телевизору, на фотографиях в журналах, — отозвалась Майя. — Но не знала, что все так изысканно. Как в романе.

— Там можно и роман сочинить. Только не вполне любовный.

— Какой же? — заинтересовалась Майя новым для нее пластом жизни актера.

Однако Сильвестр не поддержал ее порыв, а вполне буднично сказал:

— Ладно, давай прессу. Надо работать.

— Шеф, так что за роман? — продолжала канючить Майя. Как всякая женщина, она до ужаса любила необыкновенные истории.

— Авантюрный. Или даже криминальный, — загадочно ответил тот.

* * *

Половцев позвонил как всегда неожиданно и спросил, может ли он заехать ненадолго — видимо, нужна была консультация, причем срочная. Так и оказалось. Стас рассказал, что среди вещей убитой Ирины Аршанской был найден небольшой цифровой фотоаппарат. Исследуя содержащиеся в памяти снимки, обнаружили несколько кадров, где с разных ракурсов было сфотографировано кольцо или, скорее, перстень. Игорь Аршанский утверждает, что такого перстня он у жены не видел и о происхождении снимков не догадывается. Кадры сделаны дома у Аршанских — на фото хорошо просматривается старинный резной комод в их гостиной. И вот что самое интересное — эксперты сочли, что кольцо, если не подделка, — старинное, вероятно — музейной ценности. То же сказал и ювелир, приглашенный для консультации. Ювелир осторожно предположил, что это изделие «с именем». Иными словами, оно может принадлежать драгоценностям известной фамилии. Но по фотографии установить это доподлинно невозможно. Нужно само кольцо, а его не нашли.

Пока длился рассказ, Сильвестр вертел в руках снимки, на которых было изображено действительно очень красивое кольцо, с крупным камнем посередине и кучей мелких вокруг него. И теперь, когда наступила очередь встречных вопросов, поинтересовался, о чем же именно Половцев хотел проконсультироваться.

— Я вот о чем подумал, — пояснил Стас. — Не просматривается ли здесь тема купли‑продажи драгоценностей. Если да — наша клубничная версия отходит на задний план или вообще испаряется. Раз Аршанская играла в эти игры, то вполне могла пострадать за такие вот побрякушки. Ведь если не фальшак, потянет на сотни тысяч. А может — на миллионы.

— Как же тогда остальные пострадавшие? — конкретизировал Сильвестр.

— Не знаю пока. Возможно, они тут вообще ни при чем. Или, может, Белоярова тоже участвовала — все‑таки вместе работали. Надо поразмыслить. А у вас какие идеи?

— Идеи… Что‑то меня настораживает во всем этом. Откуда взялась фамильная, как утверждает ваш ювелир, драгоценность?

— Ювелир ничего не утверждает, — начал было Стас. Но Сильвестр неожиданно перебил его.

— Стоп, стоп, стоп! Знаете, у меня появилась одна мысль. Лучше сказать — догадка. Почти фантастическая. Аршанский утверждает, что никогда не видел это кольцо?

— Говорит, не видел. А что такое‑то?

— Я сейчас расскажу одну историю. Дело давнее, однако у меня странное ощущение, будто есть здесь некая связь. Удивительно, что я эту историю только недавно вспоминал. Майя увидела в журнале фотографию Аршанского и от восторга чуть с ума не сошла. Майя меня натолкнула, своими вопросами про Аршанского. Я порылся в архивах и раскопал кое‑что интересное.

Амурно‑детективная история любви и предательства

Эта история началась незадолго до революции. Главным ее героем был знаменитый актер немого кино Николай Серебрянский. В те годы он был еще молод, но ему прочили большое будущее. Этот импозантный красавец имел репутацию сердцееда, но никто не знал, что в течение нескольких лет он поддерживал тайную связь со стареющей аристократкой княгиней Марией Николаевной Волынской. Помимо знаменитой фамилии она обладала немалым состоянием, и только этот факт удерживал Серебрянского от того, чтобы разорвать тяготившие его отношения. Дело в том, что, несмотря на профессиональные успехи, он был небогат и потому не мог позволить себе жить на широкую ногу, как подобает знаменитости.

К тому же Серебрянский был заядлым, однако неудачливым игроком, и на нем постоянно висели карточные долги, порой — довольно серьезные. Актер очень надеялся, что в какой‑то момент сможет воспользоваться средствами любовницы и расплатиться с кредиторами, но все его надежды оказались тщетны — Волынская упорно не желала давать ему наличных денег. Оплатить модного портного, экипаж, дорогую безделушку — все это она делала с удовольствием, только — сама, точнее — через доверенную служанку. Ревнивая и подозрительная, она боялась, что ее темпераментный возлюбленный, получив в свое распоряжение большую сумму, немедленно начнет крутить романы на стороне.

В один прекрасный день Серебрянский понял, что дальше так продолжаться не может. Кредиторы уже отказывались давать новые отсрочки и намекали, что примут серьезные меры. Один из них намекнул ему однажды, что он в курсе отношений актера с некой «весьма известной в свете особой». В попытке вернуть свои деньги этот человек нанял частного сыщика следить за Серебрянским, и вот — результат. Документальных подтверждений кредитор не представил, но и того, что он сказал, было довольно, чтобы актер совсем пал духом. Он прекрасно понимал, что в случае скандала его блестящая репутация рухнет в один миг, а весьма влиятельный муж‑рогоносец сделает все, чтобы обеспечить бесславный конец кинокарьеры.

Доведенный до отчаяния и не видя выхода, он в конце концов и решился на авантюру. Серебрянский по рассказам княгини знал, где она хранит свои драгоценности — старинные, очень красивые и очень дорогие. И однажды, воспользовавшись моментом, выкрал три самые ценные вещи — браслет с рубинами, изумрудную подвеску и кольцо с бриллиантом. Это были настоящие произведения искусства, и Серебрянский рассчитывал получить за них хорошие деньги, расплатиться с кредиторами и, наконец, порвать с княгиней.

Время было выбрано не случайно — как раз накануне отъезда Волынской в длительный вояж по Европе. К тому же он знал, что княгиня не любит брать с собой в поездки слишком ценные вещи. Таким образом, обманутая любовница обнаружила пропажу любимых драгоценностей только по приезду, через три месяца.

Разразился скандал: украдены фамильные драгоценности одной из известнейших дворянских фамилий. Сразу же началось следствие, и под подозрение попали все, кто окружал княгиню, в первую очередь слуги и ближайшие родственники. Мария Николаевна подозревала любовника, но рассказать об этом следователю, разумеется, не могла. Но Серебрянскому она высказала свои подозрения. Тот, как ни странно, был весьма обрадован таким поворотом событий. Воспользовавшись брошенным ему обвинением как предлогом, он разыграл смертельную обиду, заявил, что он глубоко оскорблен такими подозрениями и не желает больше продолжать отношения.

Дело о дерзкой краже стараниями журналистов наделало в обществе изрядного шума. Волынская, панически боясь, что всплывет ее роман с Серебрянским, приложила все силы, чтобы замять всю эту историю. Вскоре следствие действительно прекратили, и Серебрянский мог вздохнуть спокойно. Избавившись от навязчивой любви княгини и завладев драгоценностями, он почувствовал себя свободным человеком. Но…

Продать украденное не удавалось — вещи были слишком известны вереде ювелиров, к тому же все знали, что недавно они были украдены. Даже предварительные разговоры могли навлечь на Серебрянского беду.

Промаявшись несколько месяцев, он решился обратиться к так называемым «темным» ювелирам. Воспользовавшись своими немалыми, в том числе и сомнительными связями, он вышел на одного такого дельца, ювелира с сомнительной репутацией, который без лишних вопросов купил у него изумрудную подвеску.

Но через некоторое время ювелир был убит. Он был связан с серьезной подпольной организацией, которая промышляла контрабандой драгоценных камней. Его подельники заподозрили, что товарищ нечист на руку, и решили без лишнего шума от него избавиться. Полиция была осведомлена о криминальных связях убитого. Началось масштабное расследование, обыски, и неожиданно обнаружили в одном из тайников украденную подвеску княгини Волынской, которую убитый так и не успел переделать и перепродать.

Подвеску возвратили владельцам, а полиция возобновила дело о краже драгоценностей. Главным подозреваемым стал ювелир, потом подозрение пало на его криминальное окружение. Было произведено несколько арестов. На одном из допросов кто‑то из членов банды заявил, что видел продавца подвески и признал в нем какого‑то известного артиста. Имени Серебрянского он не назвал, но следователь, зная из показаний прислуги о том, что тот часто бывал в доме Волынских, принял решение арестовать актера. Стражам порядка было хорошо известно о карточных долгах Серебрянского, и это лишь укрепляло их подозрения.

Тем временем дела Серебрянского идут в гору. Освободившись от бремени долгов и опостылевших отношений, он почувствовал новый прилив сил и стал с удвоенной энергией покорять отечественный кинематограф. Он стремительно набирает популярность, считается едва ли не лучшим российским киноактером. С недавнего времени у него новый имидж, непременные составляющие которого — цилиндр, трость и накидка с подкладкой из леопарда. У него закручивается бурный роман с молоденькой актрисой одного из московских театров, Софьей Надеждиной. Серебрянский считает, что в ее лице обрел, наконец, настоящую любовь. Он делает новую возлюбленную своей протеже: помогает совершенствоваться в актерском мастерстве, всячески покровительствует, организует ей роли. Красивая пара всегда в центре внимания публики, их имена неизменно фигурируют в светской хронике. Вместе со славой приходят и деньги — теперь актер живет в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая, и старается забыть о том, что сделал. Громкая новость о раскрытии банды контрабандистов прошла мимо его внимания, он и не подозревает, что за ним следит полиция. Тем временем следователи лишь ожидали удобного случая, чтобы арестовать баловня судьбы. И вот наступил роковой для Серебрянского день. Состоялась премьера нового фильма с его участием. Мероприятие прошло с большой помпой, зрители были в восторге от картины, критики не скупились на похвалы. После премьеры Серебрянский с Софьей отправились в ресторан, где был организован большой банкет. Оттуда влюбленные поехали к— актеру‑триумфатору домой, и Софья осталась у него ночевать. Наутро они обнаружили, что забыли в ресторане все аксессуары Серебрянского: и трость, и цилиндр, и накидку. Он собрался немедленно ехать за вещами, но тут нагрянула полиция. Обыск произвел сенсацию — в тайнике полицейские нашли браслет с рубинами. Софья, разумеется, не поняла, что происходит, и у нее началась истерика. Она не знала про историю с ограблением Волынских, а Серебрянский, конечно же, тщательно все от нее скрывал. Тем не менее он даже не пытался отрицать свою вину и добровольно отправился под арест. На прощание он попросил Софью забрать его вещи из ресторана и сохранить их — ведь им предстояла долгая разлука.

На первом же допросе актер признался в содеянном. Но ситуация осложнялась тем, что кольцо — последний и самый дорогой из трех украденных предметов — так и не было найдено. На вопросы о нем Серебрянский ничего толком не отвечал, твердил одно и то же: кольца у меня не нашли, значит, его у меня и не было.

Таинственно исчезнувшая вещь в конечном итоге завела следствие в тупик. Расследование затянулось, и было прервано революционными событиями 1917 года. Все это время Серебрянский находился в тюрьме. Но в 1918 году новые власти освободили его как «жертву царизма». Совершенную им кражу какой‑то ревумник квалифицировал как экспроприацию у буржуазии незаконно нажитых богатств. Оказавшись на свободе, Серебрянский обнаружил, что неумолимый ход истории лишил его не только карьеры и славы, но даже просто средств к существованию. Хуже всего было то, что куда‑то исчезла Софья. Обнаружив это, он принялся за поиски, перевернул вверх дном обе столицы, поднял все связи, но выяснил только то, что незадолго до начала переворота она подписала контракт на съемки в каком‑то немецком фильме и уехала. Теперь для бывшего любимца фортуны настали тяжелые времена. Началась гражданская война, у него нет работы, он живет в нищете, часто голодает, понемногу начинает пить. Несколько раз Серебрянский делал попытки найти хоть какой‑то заработок в качестве театрального актера. Он пробовал себя и в столицах, и на сценах провинциальных театров, но ни на одном месте долго не продержался. В начале тридцатых годов он пробует вернуться в кинематограф, попытать счастья в новом, советском кино. Его еще помнили как мастера немого кино, и он стал получать небольшие, эпизодические роли. Постепенно он добился определенной известности: яркая внешность и врожденный артистизм не оставляли зрителей равнодушными. Добродушный и обаятельный артист обрастал новыми знакомствами и полезными связями. Он даже сумел выхлопотать себе место преподавателя в Госкиношколе — будущем ВГИКе. Жизнь Серебрянского оборвалась в 1937 году, когда, разделив участь множества людей своего круга, он был арестован как враг народа и умер в лагерях.

Все эти годы Софья Надеждина продолжала любить его, бережно хранила те его вещи, которые, уезжая, забрала с собой. За границей ее кинокарьера не сложилась. Немецкий фильм, в котором она снималась, провалился, и она перебралась во Францию в надежде на то, что там ее ожидает больший успех. Но до конца двадцатых годов она довольствовалась лишь эпизодическими ролями в немых картинах, а с наступлением эры звукового кино практически перестала сниматься. Она мечтала о том, чтобы вернуться на родину, но боялась большевиков и потому предпочла остаться в Европе. Через своих парижских знакомых она пыталась выяснить хоть что‑нибудь о Серебрянском, но тщетно. В конце тридцатых годов она неожиданно поняла, что больше не может оставаться во Франции, и решила вернуться на родину. С огромным трудом получив разрешение, она приехала в Москву, где тут же бросилась разыскивать Серебрянского. После долгих мытарств она выяснила, что он арестован. Теперь ей предстояло в одиночку устраивать свою жизнь.

С ее биографией дорога в столичные театры была для нее закрыта, и она отправилась в провинцию. Сначала ее приняли в труппу одного маленького театра, где она неожиданно для самой себя стала весьма популярной актрисой. Зрителям особенно нравился ее удивительно выразительный, богатый интонациями голос — в бытность актрисой немого кино этот ее дар оставался невостребованным. И однажды настал ее звездный час: ее пригласили в труппу московского театра, и к ней пришла слава, которой у нее, в общем‑то, никогда не было. С тех пор ей неизменно сопутствовал успех. Она прожила долгую жизнь, написала большую книгу воспоминаний, изданную уже после распада Союза, где очень тепло рассказала о своем любимом, напрочь отрицая его возможную причастность к той давней и всеми забытой краже. Более того, по ее инициативе и при ее участии в известной серии «Звезды немого кино» была издана книга о Серебрянском, где про этот прискорбный эпизод из жизни великого актера вообще ничего сказано не было. В 1998 году заслуженной актрисе Надеждиной исполнялось сто лет. В театре юбилей отмечали с большим размахом, поздравление прислал министр культуры, многие известные деятели искусства приехали поздравить лично. А в самом конце праздничного вечера именинница сделала нечто совершенно неожиданное. Она попросила выйти на сцену и встать рядом с ней одного из новых молодых артистов их труппы, которого режиссер обнаружил в одном провинциальном театре. Почтенная актриса сообщила присутствующим, что этот молодой человек и внешностью, и манерой игры сильно напоминает ей знаменитого в прошлом гениального актера Серебрянского. Поэтому она, хранительница его памяти, передает в дар этому артисту, только начинающему жизнь в искусстве, те немногие вещи Серебрянского, которые находились у нее все эти годы. И царственным жестом она протянула засмущавшемуся молодому человеку руку для поцелуя. В этот же момент одна из обеспечивающих церемонию девушек вручила ему довольно большой сверток, перевязанный алой лентой. «Разверни!» — почти приказала Надеждина, и взглядам изумленной публики предстали самый настоящий цилиндр, черная накидка с леопардовой подкладкой и великолепная трость. Зал ахнул, а молодой человек достаточно ловко надел накидку и цилиндр и так уверенно и красиво покрутил трость в руках, что раздались громкие аплодисменты. Фамилия молодого и тогда еще малоизвестного артиста была Аршанский. У него в тот год тоже была круглая дата — ему исполнилось тридцать. А Софья Надеждина умерла через месяц после юбилея.

* * *

— Вам не кажется, — закончил Бессонов, — что в этой истории есть нечто такое, что может нас заинтересовать? Именно сегодня?

Половцев в ответ потянулся, хрустнул суставами и сказал:

— Вам бы исторические передачки для телевидения делать — цены бы не было. Там кольцо, тут кольцо — и что дальше? Там Аршанский — тут Аршанская. Какая связь?

Сильвестр вдруг рывком поднялся на ноги и стал ходить из угла в угол, как он это обычно делал, когда размышлял. Наконец, остановился, вскинул голову и в упор посмотрел на Половцева:

— Вы забыли кое‑что.

— Какую‑нибудь улику пропустил? — с подозрением спросил Стас.

— Целых три.

— Заливаете.

— Хотите перечислю? Цилиндр, трость, накидка. Именно в этих вещичках пряталась или прячется до сих пор ваша драгоценность. Попробуйте поискать.

Стас завел глаза к потолку, потом обратил взгляд на свои ботинки и лишь после этого снова посмотрел на Сильвестра:

— Вы полагаете, что на фотографиях — то самое кольцо, которое украли у этой вашей графини?

— Точно, украли у графини. Вы хорошо меня слушали? Во время ареста Серебрянского кольцо у него не нашли, а его вещи — цилиндр, накидку и трость — он оставил в ресторане. Из ресторана их забрала его возлюбленная. А спустя много лет она же подарила их Аршанскому. Проходит время, и именно у Аршанских в доме оказывается фотография того самого кольца. Разве это может быть совпадением? Зуб даю, оно и сейчас пребывает в своем старом тайнике. Мой совет — поищите как следует в доме Аршанских, только уже с учетом того, что я вам тут рассказал.

Похищение Майи. Калевуха бросается в погоню

Дурные предчувствия начали мучить Майю еще с вечера. Не хотелось ни читать, ни слушать музыку, ни пересматривать любимые фильмы. Она легла в постель и долго перебирала в уме все события последних дней. А ночью стало ей совсем тоскливо и страшно.

Наконец, ей стало казаться, что часы на стене тикают все медленнее, все тише… Потом вдруг неожиданно что‑то где‑то скрежетнуло, бомкнуло, и потревоженный мир встрепенулся и замер. Майя распахнула глаза и приподняла голову. Бледная ноздреватая луна, появившаяся в окне, была похожа на губку, плавающую в неосвещенном аквариуме. Ветер просвистел снаружи, стукнув шальной головой в стекло и нечаянно задев старую липу, замахавшую на него руками.

Нехорошее предчувствие накрыло Майю ватным пологом, под которым стало нечем дышать. Она поднялась и сходила на кухню, специально громко шлепая по полу босыми ногами. Как только вспыхнул свет, ее демоны разбежались, но в душе осталось беспокойство. Оно было похоже на припев затасканной песни, застрявший в голове. На назойливый звук, окончания которого ты ждешь и не можешь дождаться — как будто кто‑то подбросил монету и пустил ее скакать по столу. Майя легла снова, перетряхнув одеяло короткими ударами ног и впустив под него воздух. Наконец она заснула, а утром постаралась не вспоминать о дурном предчувствии.

Знай Майя, чем закончится плановый поход в ближайший магазин за продуктами, она, безусловно, нашла бы себе более безопасное занятие. До магазина было метров сто, из которых девушка успела пройти ровно половину. На середине дистанции, прямо под знаком «Стоянка запрещена», торчал припаркованный у тротуара отвратительно грязный «джип». Как только Майя поравнялась с машиной, из нее, как чертики из коробки, выскочили два крепких мужичка. Они были наряжены в одинаковые дешевые куртки и сомнительного вида шапочки, знакомые законопослушным гражданам по фотороботам разыскиваемых милицией киллеров.

Не успела Майя и глазом моргнуть, как одетые не «от кутюр» мужички подскочили к ней, крепко схватили под руки и потащили. От неожиданности она не успела даже крикнуть, а когда открыла рот, то была уже на заднем сиденье того самого «джипа». И точнехонько между двумя похитителями, каждый из которых крепко сжимал ближайшую к нему Майину руку выше локтя. Машина тут же рванула вперед, и кричать было уже бессмысленно. Она успела бросить взгляд в боковое стекло и увидела стремительно удаляющееся очкастое лицо, растерянное и с широко раскрытым от удивления ртом. Это был их сосед по подъезду — Дмитрий Васильевич, школьный учитель. С ним Сильвестр иногда играл в шахматы, а несколько секунд назад Майя, заметив идущую навстречу знакомую сутулую фигуру с портфелем, собиралась с Дмитрием Васильевичем вежливо раскланяться.

Было совершенно непонятно, что же делать — вырываться, плевать мучителям в лицо, пытаться наладить с ними контакт для выяснения происходящего… Сначала Майя пробовала кричать, но ей пообещали отрезать язык, и она заткнулась. А когда начала выглядывать в окна, один из похитителей достал из кармана и натянул ей на глаза такую же точно шапочку, какая была на нем. Теперь она понятия не имела, куда ее везут.

* * *

В дверь звонили давно и настойчиво. Сильвестр, раздосадованный длительным отсутствием своей помощницы, принципиально не открывал. Наконец, измотанный надоевшими мелодиями, он вышел в коридор и припал к дверному глазку, надеясь увидеть на лестничной площадке потерявшую ключи Майю в позе кающейся грешницы.

Но там стоял Дмитрий Васильевич, соседе верхнего этажа. Его палец, будто снабженный специальной присоской, упирался в кнопку звонка, ни на минуту не отлипая от нее.

— Иду, иду, — сказал Сильвестр, открывая дверь. — Отчего столько шума? О, Дмитрий Васильевич! Как ваши дела? Как оно — учительство?

— Ну… — пробормотал тот, невнятно поздоровавшись. — Быть учителем — это все равно, что жить на пристани — постоянно кто‑то причаливает, а кто‑то уплывает насовсем… Но я, собственно…

— Извините, не могу предложить вам чаю. Майя ушла в магазин и что‑то задержалась.

На самом деле Сильвестру просто не хотелось никого приглашать в квартиру без особой на то нужды.

— Да я как раз и пытаюсь вам втолковать! — неожиданно обрел голос Дмитрий Васильевич. — Не придет ваша помощница из магазина. Ужас что случилось…

Сильвестр выпрямился и так побледнел, что сосед тут же испугался и зачастил:

— Она жива, жива, но только, извините меня, похищена! Мне кажется… Нет, я просто уверен! Ее силой посадили в машину и увезли.

То, что поведал ему Дмитрий Васильевич, привело Сильвестра в сильнейшее замешательство. Он решительно не мог представить, кто и с какой целью мог насильно увезти Майю. И главное — куда?! Если похищение организовано с целью выкупа, тогда это ерунда — ни у него самого, ни тем более у Майи никаких сколько‑нибудь серьезных денег не было, и взять их было негде. Может быть, обиженный или излишне возбудимый поклонник? Но, насколько шеф был в курсе личных связей своей помощницы, ничего аномального там не числилось. Значит, это как‑то связано с нынешним расследованием?

К сожалению, сосед ничего внятно объяснить не мог — машина большая, мужчин двое. Ни номера, ни марки, ни примет. Единственное, в чем он был уверен, — что увезена девушка была против своей воли. Долго бормотал что‑то про «Мерседес», который, промчавшись следом за машиной, увозившей Майю, обдал его фонтаном грязной жижи из воды и снега. Наглый владелец иномарки загубил любимое пальто, которое, несмотря на почтенный возраст, было как новое.

Закрыв за учителем дверь, Сильвестр замер, закрыв глаза. Мысль о том, что Майя может стать следующей жертвой убийцы, на некоторое время парализовала его. С трудом удалось ему взять себя в руки и набрать номер Стаса Половцева.

* * *

Наглый владелец иномарки, загубивший любимое пальто Дмитрия Васильевича, был не кто иной, как Петр Калевуха. Сосед Сильвестра оказался ценным, но, к счастью, не единственным свидетелем похищения Майи.

Калевуха, преисполненный гордости и собственной значимости, ехал к Бессонову получить новое задание. Он улыбался, мурлыкал любимые песенки и даже притормозил у пешеходного перехода, пропуская старушку, чего обычно не делал. Это произошло недалеко от дома, где жил Сильвестр, и когда Калевуха тронулся с места, плавно набирая ход, то увидел идущую по противоположному тротуару помощницу Бессонова. Пока Калевуха соображал, стоит ли посигналить ей или уж лучше поздороваться, когда они встретятся в квартире, на Майю набросились незнакомые мужики и бесцеремонно затолкали в стоявший тут же «джип». Недолго думая, Калевуха нажал на газ и, совершив головокружительно красивый разворот, помчался вслед за похитителями — он ни на секунду не усомнился, что девушка попала в переплет. Именно в момент разворота и было испорчено пальто Дмитрия Васильевича. Но зато лихой маневр помог Калевухе плотно сесть на хвост похитителям.

Те даже и представить не могли, что за ними кто‑то гонится. Поэтому соблюдали правила дорожного движения. Ехали быстро, но без всякого риска, и чувствовали себя свободно. В отличие от Калевухи, который на первом же светофоре обнаружил, что у него снова украли мобильный телефон. Это было его проклятием! Не успевал он приобрести новую модель и получить от нее удовольствие, как ловкие уличные воришки лишали его наивной детской радости. И это случилось снова! Причем в самый неподходящий момент.

Оставшись без связи, Калевуха решил привлечь к себе чье‑нибудь внимание. Как только его «Мерседес» замедлял ход, он начинал строить рожи водителям машин, оказавшихся слева и справа, оживленно при этом жестикулируя. Те смотрели на него, как на полоумного, и торопились нажать на газ. Тогда он опустил стекло и при первой же возможности стал кричать:

— Вызовите милицию! Бандиты на джипе украли женщину! Я гонюсь за ними! Запомните номер джипа и передайте его первому посту ГАИ!

— Оригинально! — с широкой улыбкой похвалил его дядька на «Газели», у которого тоже было приспущено стекло, и из щели валил дым отвратительной сигаретки. — Нас чо, снимают скрытой камерой?

Тогда Калевуха придумал новый ход. Поравнявшись с вихляющим такси, он крикнул молодому водителю:

— Свяжитесь по рации со своим диспечером! Кто у вас там на связи? Скажите, что Петр Калевуха гонится за похищенной помощницей Сильвестра Бессонова! Запомните? Силь‑ве‑стра!

Таксист плюнул на улицу и закрыл окно.

— «Колес» наглотаются и ездят, — пренебрежительно бросил он солидному пассажиру, прижимавшему к груди объемистый портфель. — Ничего не боятся. Особенно эти отмороженные на «меринах».

В конце концов, Калевуха так рассвирепел из‑за того, что его никто не принимает всерьез, что перестал просить о помощи и принялся гадко обзываться.

— Идиоты! — вопил он в окно. Снаружи было холодно, и изо рта героя вырывались клубы пара. — Кретины, твою мать! Где ваши мозги? Посмотрите, на кого вы похожи?! Бараны тупорогие! Чего вылупились на меня? В зеркало, в зеркало поглядите! Если бы у меня телефон не украли, я бы с вами вообще не стал разговаривать!

Между тем джип уверенно двигался в северном направлении. Промахнул МКАД и через некоторое время свернул на второстепенную дорогу. За время пути мимо Калевухи несколько раз проносились патрульные машины, промелькнули посты ГАИ. Кричать из окна гаишникам Калевуха не стал, законно опасаясь того, что его немедленно изловят, и тогда машина похитителей скроется безвозвратно.

Некоторое время они ехали по однополосной дороге, рассекавшей молчаливый лес на две половины. Потом дорога побежала вдоль заснеженных полей, которые непонятно где начались и непонятно когда должны были закончиться. Джип пришлось отпустить далеко вперед, чтобы не засветиться. Для слежки по сельской местности белый «Мерседес» оказался решительно непригоден. Один раз Калевуха так сильно отстал, что испугался потерять похитителей. Прибавил газу и взлетел на видневшийся вдали пригорок. С пригорка открывался тоскливый видна русскую деревню, вмерзшую в заснеженные поля. Издали черные неприветливые дома с беспорядочными пристройками казались прибежищем мирового зла и должны были наводить инфернальный ужас на одиноких путников.

Однако при ближайшем рассмотрении все оказалось не таким страшным. Привычная глазу нищета и бесхозяйственность как‑то примиряли того же самого путника с действительностью. Косые заборы, развалившиеся поленницы, криво сколоченные баньки, гнилые сараи и собачьи будки с привязанными к ним свалявшимися собаками портили красоту этих мест, зато согревали сердце своей обыденностью.

Джип, поднимая за собой маленькие вьюги, пробрался по узкой дорожке к одному из приземистых строений, стоящих на отшибе, и остановился возле забора. Калевуха, наблюдавший за ним из своего сомнительного укрытия, повторить этот подвиг побоялся. Дороги здесь хоть и разъезжены, но не настолько, чтобы носиться по ним на легковушке, без риска застрять до весны в каком‑нибудь сугробе.

Оставив машину на обочине, он решил пробираться дальше пешком. К подобной экспедиции бедняга оказался явно не готов, и тотчас начерпал в ботинки снега. Ледяной ветер набросился на него и первым делом схватил за уши. Навстречу попалась женщина, закутанная в платок до самых бровей. Она несла ведро с отрубями и громко при этом кряхтела. Однако, увидев перед собой незнакомца, остановилась как вкопанная и уставилась на него круглыми глазами. Калевуха выглядел так, будто только что вышел из телевизора.

— Здрась‑сьте, — сказал он, не в силах игнорировать ее невероятное изумление. — Не знаете, где здесь живет бабушка Маруся?

Женщина исступленно помотала головой, показав, что не знает.

— Значит, будем искать…

Калевуха прибавил ходу и побежал дальше, оскальзываясь на бугорках. Оружия у него с собой не было, но он и не собирался вступать в бой. Рассчитывал хотя бы в окно заглянуть, чтобы сориентироваться. Что бандиты собираются делать с Майей? Если засунут в подвал — это одно, а если начнут пытать… Ну, тогда придется ему вмешаться. Придумать что‑нибудь прямо на ходу. О том, что он проявляет чудеса героизма, Калевуха даже не думал.

Наконец он пришел‑таки к нужному дому. Крадучись завернул за угол и с изумлением увидел, что возле припаркованного джипа понурив голову стоит лошадь.

— Хорошая лошадка! — негромко похвалил он, подходя поближе и опасаясь, что животина стукнет его копытом или громко заржет, привлекая внимание. Однако лошадь стояла смирно и лишь косила на Калевуху ореховым глазом.

Не успел он порадоваться этому обстоятельству, как совершенно неожиданно за забором два раза басисто гавкнули, потом раздалось грозное рычание, и на дорогу из приоткрытой калитки выскочила гладкая собачища с оскаленной пастью. Даже не притормозив, огромная туша бросилась на незваного гостя. Намерения ее были предельно ясными — повалить и загрызть. Калевуха испугался до ужаса. Спасаясь от неминуемой лютой смерти, он сначала запрыгнул на капот джипа, а с него скакнул на спину лошади, пал на нее и прижался всем телом. Собачища тут же подскочила и принялась прыгать, клацая зубами и давясь лаем.

— Н‑но! — крикнул Калевуха, дрыгнув туловищем в качестве понукания.

Лошадь игогокнула и снялась с места. Седла на ней не было, и от полета на землю мордой вниз Калевуху спасло только то, что он в качестве новоиспеченного миллионера успел взять несколько уроков верховой езды. Словно прекрасное видение он пронесся по деревне в развевающемся кашемировом пальто и малиновом кашне. Собака по дороге отстала, и уже можно было прекратить скачку. Однако лошадь вошла во вкус и бежала все дальше и дальше, унося Калевуху в неведомую даль.

Двое мужиков, куривших во дворе дома на другом конце деревни, с интересом проводили его глазами.

— Колькина лошадь, — наконец, сказал один из них. — Старая уже, а погляди, как ходко идет.

— А кто это на ней?

— Бог его знает. У Кольки в дому дружки из города не переводятся.

— Он же хотел лошадь в санки впрячь и за дровами к Митрофанычу ехать…

— Значит, передумал.

Между тем Майю завели в большой сарай, заваленный всяким хламом, стянули с нее шапочку и подтолкнули к стулу возле верстака.

— Тихо, ты! А будешь напрашиваться — кляп в глотку забьем, — буднично сказал один из похитителей, и та молча села, куда было велено.

В сарае было холодно и неуютно. Через прорехи в крыше и через неплотно пригнанные доски сюда проникал солнечный свет, который позволял хорошо различать даже самые мелкие предметы вокруг. Снаружи то и дело принималась лаять собака.

— Дурацкая скотина, — проворчал тот тип, что был повыше и помощнее. — Брешет и брешет.

— Колька лошадь на улицу вывел, — лениво пояснил второй. — Та хвостом махнет, Буран беситься начинает.

Заметив, что пленница шарит глазами по сторонам, бандиты отыскали веревку и связали ей сзади руки. Сами же достали сигареты и принялись молча курить, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. На Майю они даже не глядели.

— Что вам от меня надо? — спросила она звенящим голосом, когда бороться со страхом стало совсем невмоготу.

На нее прикрикнули, и Майя снова прикусила язык. «Сильвестр меня в беде не бросит, — лихорадочно размышляла она. — Позвонит Половцеву, и вдвоем они что‑нибудь придумают».

В этом она не ошиблась. Сильвестр действительно позвонил Половцеву и зачем‑то стал орать на него, как будто именно тот был виноват, что Майю украли. Половцев явился через полчаса, хмурый и молчаливый. Выслушав Сильвестра, он отправился к Дмитрию Васильевичу, поговорил с ним, после чего вернулся обратно и заявил, что у них нет ни одного шанса.

— Мы не должны были втягивать ее в расследование, — все время повторял Сильвестр, расхаживая по комнате и сжимая в руке мобильник в призрачной надежде, что тот сейчас зазвонит и принесет хорошие вести.

— Это вы не должны были, — наконец не выдержал Стас. — Меня интересуют только ваши мозги.

— Не врите! Вас интересует убийца.

Слово за слово, они разругались в дым, Половцев принялся куда‑то звонить, что‑то узнавать, но в душе оба знали, что дело тухлое.

— Мы должны понять, зачем ее похитили, — сказал Сильвестр, останавливаясь возле окна.

— Я и так знаю — зачем, — ответил старший лейтенант неохотно.

Некоторое время назад он поддался слабости и побежал на улицу, на то самое место, откуда увезли Майю. Конечно, это ему ничем не помогло.

— Ее похитил убийца, когда понял, что вы подобрались к нему слишком близко, — объяснил Стас. — Это предупреждение. Сейчас вы должны или все бросить, или разоблачить его.

— Как он узнает, что я все бросил?!

— Значит, остается одно — вычислить его. Раз он забеспокоился, выходит, его чем‑то потревожили. Давайте думать, чем.

Тем временем Калевуха закончил скачку и благополучно спустился на землю. Дом, возле которого стоял джип, маячил неподалеку — лошадь прокатила седока вокруг деревни и вернулась обратно. Отпущенная на свободу, она весело потрусила к родным воротам. Калевуха остался стоять посреди дороги, опасаясь, что собака почует его еще издали. Давешние мужики, отправившиеся в сельпо за папиросками, застали его прихлопывающим и притопывающим и весело поинтересовались:

— Чего мерзнешь‑то? Что, тебя Колька в дом не пускает?

— Меня собака в дом не пускает, — честно ответил Калевуха.

— Тю‑ю! Такты крикни ему: Буран, бляха‑муха, место! Он и заткнется. Этот пес только с виду страшный, а так — чисто щенок.

Они ушли, а Калевуха стал думать: сможет ли он заставить себя встретиться с собакой неведомого Кольки лицом к лицу. Вероятнее всего, нет. Собака — это зверь, и на уме у нее может быть все, что угодно. Возможно, тут важен правильный настрой. Если убедить себя, что ты не боишься, то все пройдет прекрасно. Размышляя, он потихоньку продвигался в сторону джипа. Возвратившаяся лошадь уже стояла на прежнем месте и громко фыркала. «Дежа вю», — пронеслось в голове Калевухи.

Именно в этот момент он почувствовал, что кто‑то дышит ему в подколенные ямочки. Сначала это был просто намек на живое присутствие, а потом ногам стало по‑настоящему горячо. Послышалось сопение. Страшное подозрение закралось в душу Петра. Он медленно обернулся… И увидел жуткого Бурана с вываленным языком. С языка капала слюна. Возможно, собака была бешеной. Калевуха попытался остановить запрыгавшее сердце и взять ситуацию под контроль. Для этого он посмотрел Бурану в глаза. Тот зарычал.

Калевуха стал спиной отступать к машине. Пес двинулся за ним. Глаза его горели нехорошим огнем.

— Буран, место!

Буран гавкнул так, что городской гость едва не рухнул замертво.

— Место, бляха‑муха! Пошел вон! Буран, скотина!

Чем громче он орал, тем активнее собака готовилась к нападению. В конце концов она все‑таки прыгнула. Зеленый от ужаса, Калевуха не стал изобретать велосипед. Одним скоком он запрыгнул на джип, а с него — на лошадь. Лошадь стартовала с места и снова понеслась по деревне. Калевуха с вытаращенными глазами вцепился ей в гриву. Пальто развевалось позади него, как парус. Пролетая мимо тех самых мужиков, которые давали ему ценные советы, он крикнул: «Помоги‑и‑те!» Буран бежал сзади, надсадно лая.

Мужики поймали собаку и дождались, пока всадник и лошадь по отдельности возвратятся обратно. Держа Бурана за ошейник, они, не чинясь, попросили сто рублей на опохмел и за это обещали четверть часа держать животину при себе.

Исполненный глубокой благодарности, тот с охотой заплатил, потом бегом добрался до нужного ему дома и шмыгнул в калитку. Тут до него донеслось нестройное пьяное пение, и стало ясно, почему до сих пор никто не вышел на шум. Вместо того чтобы бегать по двору и заглядывать в окна, Калевуха проявил смекалку и по глубоким следам, ведущим к сараю, догадался, куда увели Майю. О том, что случилось дальше, он вспоминать не любил.

Прекрасно понимая, что столкнуться ему придется с двумя бандитами, Петр в сарай не пошел. Он обследовал его со всех сторон и обнаружил высокую приставную лестницу, ведущую к небольшой площадке под самой крышей. Каждую секунду опасаясь рухнуть на землю, он забрался по ней наверх и очень осторожно влез внутрь через узкий проем, очутившись на плохо сколоченном настиле, который опоясывал половину сарая. Ходить по нему было опасно: он скрипел и вообще не вызывал никакого доверия.

Бандитам достаточно было поднять голову, чтобы заметить непрошеного гостя. Однако им было не до этого — один громко и возмущенно говорил по мобильному телефону, второй слушал. Майя со связанными сзади руками, выпрямившись, сидела на стуле. Ей было до того страшно, что каждая мышца в организме вибрировала от напряжения. Что, если вот прямо сейчас ее убьют? Судя по тому, что ей довелось услышать, притащившие ее сюда бандиты ждали указаний. Указаний не было, они нервничали и периодически звонили кому‑то с однотипными вопросами. Один просил дать шефа, но шефа ему не давали, и он, совершенно рассвирепев, начал материться. А потом, вероятно, со злости, изо всех сил саданул ногой по жестяному баку, стоявшему в непосредственной близости. Бак загудел, свалился набок и загрохотал по полу. Именно этот момент Калевуха избрал для того, чтобы прийти пленнице на помощь.

Внизу, недалеко от нее, он увидел вилы и решил, что они могут стать довольно опасным оружием. После чего сгруппировался и, издав гортанный крик, без промедления сиганул вниз. Однако злая судьба не захотела дать ему звезду героя. В самый последний момент Калевуха зацепился ногой за железную скобу, и вместо того, чтобы пружинисто приземлиться на обе ноги, пролетел несколько метров вниз головой и исчез в куче сена. Из‑за грохотавшего бака бандиты не услышали шума и даже не обернулись. Майя вообще ничего не поняла — полет был слишком стремительным. Однако ей показалось… почудилось, будто вниз пролетело знакомое пальто…

Как раз в этот момент у разбуянившегося бандита зазвонил телефон.

— Да, — буркнул он в трубку. — Это я. Что‑что? Не может быть… — Он растерянно посмотрел на своего подельника. — Но от чего?! Ладно, я понял. Понял, да. Ну, как скажешь. Не нужно, так не нужно.

Отключившись, он молча подошел к Майе и достал из кармана складной нож. Она закричала, и он ударил ее кулаком в бок. Потом разрезал веревку и освободил руки.

— Если хочешь — катись, — сказал он и потащил своего приятеля к выходу. — И только попробуй вякни про нас. Найду и зубы выбью.

Через минуту Майя наконец осознала, что осталась в сарае одна. Дверь приоткрыта, руки свободны… На полусогнутых ногах она пробежала через весь сарай и осторожно подступила к сену. Калевуха лежал на спине лицом вверх и смотрел на нее томным взглядом с поволокой.

— Это все‑таки вы! — шепотом воскликнула Майя. — Ну и удивили вы меня! Зачем было прыгать вниз головой? Здесь не бассейн. А если бы шею сломали? Давайте поднимайтесь, нам нужно убираться отсюда!

Калевуха кое‑как встал, пробуя землю ногой — не качается ли. Земля качалась. Пришлось держаться за Майю. Она вывела его во двор, и, пока осматривалась, он немного подышал морозным воздухом и пришел в себя. За калиткой все было так, как прежде. «Джип», лошадь, снег и абсолютное безлюдье.

— Давайте поскорее смоемся отсюда, а потом вы расскажете, как меня нашли.

— Там, — рукой показал Калевуха, — моя машина. На дороге.

— Я ничего не вижу.

— Во‑первых, далеко. А во‑вторых, она белая.

— Тогда пойдемте быстрее. Как ваша голова?

Калевуха хотел ответить, что все отлично. И в ту же секунду увидел, как по дороге прямо на них мчится Буран, выбрасывая вперед сильные лапы. Несчастного миллионера обуял животный ужас.

— Собака! — воскликнул он. — Майя, надо спасаться!

Лошадь все поняла еще раньше человека. И как только тот вскочил на джип и прыгнул, она рванула вперед и понеслась куда глаза глядят. Короче говоря, прыжок состоялся, только вот лошади на месте уже не было. На секунду зависнув в воздухе наподобие белки‑летяги, Калевуха грянул о землю. Буран подбежал и стал приплясывать возле недвижного тела, роняя на непокрытую голову горячие слюни.

— Нет, это уж слишком, — воскликнула Майя и, прикрикнув на собаку, попыталась привести Калевуху в чувство. — У нас был шанс быстро унести ноги, а вы все испортили! Неужели до машины нужно было непременно скакать на лошади? Тем более неоседланной?

— Где я? — спросил Петр, когда она перевернула его на спину. — Зачем я здесь?

— Вы хотели спасти меня от бандитов.

— Спас?

— Ну еще бы. Я до сих пор под впечатлением.

Возвращение Майи. Бессонов: зачем похитили, почему отпустили и кто виноват

Сильвестр с Половцевым не знали, что делать. От отчаянья они составили список подозреваемых, договорившись звонить всем по очереди и угрожать немедленной расправой. Когда к подъезду подкатил белый «Мерседес», Сильвестр стоял у окна с телефонной трубкой в руке. Мотор смолк, фары погасли. Сначала из машины выбрался Петр Калевуха, потом открылась вторая дверца и миру явилась живая и невредимая Майя, правда, слегка помятая.

— Стас!!! — крикнул Сильвестр таким страшным голосом, что старший лейтенант до смерти испугался.

— Вы что, умираете от удушья? — испуганно спросил он. — Предупреждаю сразу: укол я делать не буду.

Даже если вы станете хрипеть и кататься по полу. Если потребуется, могу ампутировать вам порезанный палец, но укол…

— Майя вернулась! — Сильвестр показывал рукой, куда нужно смотреть.

Не успел он и глазом моргнуть, как Половцев уже стоял рядом и, разинув рот, наблюдал за тем, как Майя, взяв Калевуху под руку, движется к подъезду.

— Вот зараза! — воскликнул он, мгновенно расслабившись. В отличие от Сильвестра он умел мгновенно переходить от одного настроения к другому без ущерба для здоровья. — Я всегда знал, что ваша помощница однажды устроит нам веселенькую жизнь. Мне. В конце концов, это я тут милиция и несу полную ответственность за все сразу. Можно, я встречу ее и убью?

Сильвестр взялся рукой за лоб, как будто проверял, нет ли у него температуры. Вероятно, приходил в себя. По крайней мере, когда раздался звонок в дверь, в его организме скопилось уже достаточно яда, чтобы вести себя, как обычно.

Они гуськом вышли в коридор, и Сильвестр на правах хозяина открыл дверь. Сделал он это молча, так что первую реплику подал Стас.

— Кого я вижу! — воскликнул он. — Входите, входите. Вы, насколько я знаю, Калевуха. Приятно познакомиться. А вот эту даму мы ждем с тех самых пор, как она в магазин пошла.

— Стас. Сильвестр, — сказала Майя деревянным голосом. — Меня украли бандиты.

При ближайшем рассмотрении она оказалась чумазой и жутко растрепанной. Руки у нее были красные от мороза и тоже ужасно грязные.

— Знаешь, Майя, — проскрежетал Сильвестр, — я не ожидал, что так получится.

— А уж как я не ожидала!

— Наслышан о ваших приключениях, — вмешался Стас, почуяв, что в воздухе запахло драмой. — Если вы подверглись насилию, можете написать заявление, пока события свежи у вас в памяти. Отнесете его завтра к восьми утра в отделение. Если не захотят принимать, скажите, что от меня.

— Он шутит? — шепотом спросил Калевуха, обращаясь к Сильвестру. — Майе нужна забота. Ее держали в холодном амбаре, связанную…

— Откуда вы знаете? — с подозрением спросил Сильвестр. — Вы что, там были?!

— Я как раз ехал к вам за новостями, когда увидел, как девушку засовывают в джип, а она кричит и сопротивляется. Сообразив, что это ваша помощница, я нажал на газ и уже не упускал бандитов из виду.

— Он бросился на преступников с голыми руками, — похвалила Калевуху Майя.

Сильвестр помог ей снять пальто, а Стас, недолго думая, присел на корточки и расстегнул сапоги.

— Что это вы? — опешила Майя, отнимая у него озябшую ногу. — Перестаньте сейчас же.

— Уже перестал, — сказал тот, распрямляясь. — Правда, что это я? Вдруг вам понравится и вы опять станете меня преследовать?

— Что означает это ваше «опять»? — спросил Сильвестр с подозрением.

— Долго рассказывать. Вы не знаете истории наших отношений, — небрежно ответил старший лейтенант.

Майя сказала, что ей необходима горячая ванна, взяла стопку чистого белья и ушла. Калевуха сначала рассказал все подробности своих приключений, потом попросил щетку и принялся чистить пальто.

— Вы пахнете, как конь, — с неудовольствием заметил Половцев. — Не знаю, почему хозяин до сих пор не турнул вас из квартиры.

Пока Сильвестр варил овощной суп, чтобы накормить свою пострадавшую помощницу горячим, Стас говорил по телефону — вероятно, давал отбой всем, кого зарядил на поиски.

— О, какие ароматы! — похвалил он, переступив порог кухни и принюхиваясь. — На мою долю хватит?

— Если бы я знал, какой вы прожорливый, ни за что бы с вами не связался. За неделю вы сжевали годовой запас печенья и опустошили морозильную камеру.

— А что я ел такого замороженного? — удивился тот.

— Замороженного ничего. Кур для вас Майя жарила загодя.

На лице старшего лейтенанта расцвела улыбка.

— Она ждет меня вечерами… Так я и знал.

— Не раскатывайте губы, она вас просто жалеет. Как все женщины, Майя страшно жалостливая. Недавно смотрела фильм про любовь… Плакала.

— Наверное, там играл этот… Кевин Костнер, — предположил Стас. — Не пытайтесь преуменьшить мое значение в жизни вашей помощницы.

— Если бы не проворство Калевухи, ваше значение упало бы до нуля.

В таком духе они препирались до тех пор, пока из ванной не вышла розовая Майя, закутанная в огромный халат. Она с удовольствием слопала тарелку супа и принялась рассказывать, как ее похищали. Калевуха между тем заснул на диване в гостиной. Перед тем как уйти, Половцев растолкал его и увел с собой. Пока сонный герой дня одевался, старший лейтенант вполголоса сказал Сильвестру:

— Почему ее отпустили? Сначала набросились прямо на улице, увезли в чертову дыру, связали, засунули в сарай… А потом разрешили катиться на все четыре стороны. Странно.

— Произошло нечто чрезвычайное. Неужели вы не помните, что рассказала Майя? Бандитам позвонили и сообщили какую‑то новость, поразившую их до глубины души. И заявили, что пленница больше не нужна. Велели отпустить ее.

— Что будем делать? Наверное, нужно поехать Туда, где ее держали…

— Пустое, — сказал Сильвестр. — Ничего вы там путного не узнаете. Не дураки же эти парни, что так легко отпустили пленницу. Их уже и след простыл. А пьяный хозяин наверняка ни сном ни духом.

— Но что тогда?

— Сначала я просмотрю все сегодняшние газеты и информационные сообщения. Возможно, мне повезет.

— Флаг в руки, — сказал Стас. — И не выпускайте ее из дому. Это я вас как друг прошу, а не как оперативник.

— Ну вот, наедитесь супу, так я вам друг, — пробормотал Сильвестр. — А как нужно что‑нибудь узнать по делу — назойливый знакомый.

Ухмыляющийся Стас отсалютовал ему, взял Калевуху под руку и вывел на лестничную площадку.

— Слава богу, не пришлось выгонять из дому собственного спасителя, — заметила Майя, когда дверь за ними захлопнулась. — Молодец, старший лейтенант, позаботился.

— Не приписывай ему лишнего. Просто захотел, чтобы его подвезли до дому на белом «Мерседесе».

Уложив Майю в постель, Сильвестр прикрыл глаза и облегченно вздохнул. Судьба преподнесла ему сегодня подарок, возвратив девушку живой и невредимой. Он некоторое время сидел неподвижно и успокаивался. Потом включил компьютер и вошел в поисковую систему. Ему нужны были все новости до единой. Все, что случилось сегодня в Москве и области такого, что могло бы пролить свет на неожиданное решение похитителей отпустить пленницу. Сообщения оказались большей частью шокирующими или просто неприятными. Кроме трагических происшествий, криминала и политических рокировок, по всем новостным страницам было развешано грязное белье московского бомонда, изобилующее идиотскими фотографиями. После долгих и упорных трудов Сильвестр, наконец, остановился на двух событиях.

Во‑первых, его заинтересовал несчастный случай в метро. На одной из станций кольцевой линии на рельсы упал мужчина. Свидетели уверяют, что его столкнули намеренно. Мужчина оказался не рядовым пассажиром, а непонятно как очутившимся в подземке канадским фотографом с мировым именем. Его снимки украшали страницы иллюстрированных журналов всего мира. Сильвестр поискал связь между ним и русскими изданиями и ничего не нашел.

Еще его глаз зацепился за знакомую фамилию — Чемоданов. Павел Чемоданов, известный телепродюсер, скоропостижно скончался сегодня днем в своем загородном доме. Причиной смерти стала остановка сердца. Повинуясь внутреннему импульсу, Сильвестр ввел в строку поиска фамилию — Чемоданов. Компьютер выдал ему сумасшедшее количество документов. Тогда он решил сузить границы поиска и впечатал рядом с фамилией Чемоданова название журнала «Блеск». Экран послушно мигнул, и показал обновленный список. Сильвестр бросил на него взгляд и не сумел сдержать изумленный возглас.

«Павел Чемоданов подает в судна Николая Клебовникова», — гласили заголовки. «Известный продюсер обвиняет в клевете заместителя главного редактора журнала „Блеск“». «Журналист назвал популярного продюсера человеком с темным прошлым». И все в том же духе. Сильвестр погрузился в чтение. История оказалась скандальной. Некоторое время назад Клебовников принимал участие в телевизионной передаче, посвященной проблемам современного телевидения. Он говорил резкие слова о падении профессионализма и низком уровне многих программ и телесериалов. В качестве примера привел последний провальный сериал известного режиссера и продюсера Чемоданова. Заметив между прочим, что люди, поставляющие на экраны такую продукцию, имеют за плечами не очень понятное прошлое. Дескать, не смыв с рук наколки, бросились продюсировать все на свете.

Режиссер проглотил колючку, а Чемоданов подал на Клебовникова в суд, заявив, что нанесен непоправимый ущерб его деловой репутации. Однако через короткое время иск он по непонятным причинам забрал. Все знали, что Чемоданов и в самом деле человек опасный, поэтому его неожиданный шаг выглядел необъяснимым и подозрительным.

— Дело начинает обрастать лишними деталями, — пробормотал Сильвестр. Иногда он разговаривал сам с собой, особенно когда хотел в чем‑то разобраться.

Скорее всего, за Клебовниковым следили люди Чемоданова. Причем демонстративно. А он молчал, как партизан. И наверняка наврал, что не заметил слежку. Тогда вопрос второй. Зачем Чемоданов запугивал Клебовникова? Сначала забрал иск, а потом посадил ему на хвост своих парней? Какой смысл? Возможно, у зама есть компромат на Чемоданова? Он пообещал его обнародовать, и Чемоданов скрепя сердце забрал иск, а потом начал преследовать своего врага, чтобы выколотить из него то, чем его, собственно, и шантажировали. Очень логично.

Клебовников не мог не знать о слежке. Однако ни полслова не сказал при встрече. Неужели настолько не доверял? Или просто не хотел путать редакционные проблемы со своими собственными?

Итак. Допустим, Майю похитили по приказанию Чемоданова. Бандиты хватают ее на улице, привозят в условленное место и ждут указаний от шефа. Указаний нет. Они нервничают, пытаются что‑то выяснить, и тут им звонят и сообщают, что шеф внезапно скончался. Пленница больше не нужна, ее следует отпустить. Отсюда вопрос. Какое отношение может иметь Майя к разборкам между Клебовниковым и Чемодановым?

Сильвестр позвонил Клебовникову сразу, как только понял, что Майя действительно похищена. Он не угрожал, просто спросил, может ли Николай пролить свет на похищение. Тот сказал, что не может. Выходит, врал? Но почему? Защищал свои интересы?

Получается, что если даже в критической ситуации он ни в чем не признался, не признается и теперь. Теперь‑то уж подавно. Нечего даже пытаться вызывать его на откровенный разговор, следует распутывать клубок загадок самостоятельно.

Половцев обвиняет Аршанского. Кольцо нашлось!

— Нашли кольцо, — бухнул Половцев с порога.

Старший лейтенант был традиционно небрит и с ног до головы засыпан снегом. Майе он напомнил снежного человека, каким его изображают на страницах желтой прессы.

— Кто бы сомневался? — Она посмотрела на него с победным видом. — Босс всегда прав.

— Может, в квартиру впустите?

Майя отступила, разрешив Стасу ввалиться в прихожую. Он тотчас принялся энергично топать ногами и стучать руками по бокам.

— Надеюсь, аллергии на снег не бывает? — поинтересовался он, закончив резвиться на тряпке. Пока Майя пыталась придумать остроумный ответ, из глубины квартиры раздался голос Сильвестра:

— Не бывает. Но, возможно, у меня вскоре разовьется аллергия на старших лейтенантов, и я стану находкой для медицины. Все вашими стараниями. — И, появившись на пороге, обратился к Майе: — Веди его в комнату, видишь — человека распирает. У него явно избыток информации.

Но Половцеву было не до мелких дрязг.

Кольцо действительно обнаружили — в трости. Аршанский, по словам Стаса, был сильно недоволен повторным визитом милиции. Предъявленный ордер его не впечатлил, он возмущался, пытался протестовать. Оперативники перерыли весь дом, но, как и в первый раз, ничего не обнаружили.

— Тогда я спрашиваю: где спрятано кольцо? Он делает круглые глаза. Я опять: «Где кольцо?» Он мне: «Не знаю, о чем вы». Я тогда говорю: несите все эти ваши…

Стас замер, подыскивая нужное слово.

— Аксессуары, — ехидно подсказал Сильвестр.

Спасибо, куда б я без вас, — буркнул Половцев. — Так вот, притащил он мне накидку со шляпой и трость. Мы с ребятами взялись за дело: все прощупали, перетряхнули, а он стоял рядом, размахивал руками и орал, что мы ему испортим старинные вещи. Актер, что с него взять, — Стас пренебрежительно махнул рукой. — В общем, искали, искали, но безрезультатно. Тогда я решил вспороть цилиндр, а потом вдруг подумал: дай‑ка я на тросточку поближе погляжу. Взял я ее в руки, покрутил, подергал — ничего. Я стал ее прощупывать со всех сторон, и вот тогда…

Оказалось, что кольцо действительно было спрятано в трости, в хитроумно сделанном тайнике. Там была специально вырезанная каким‑то умельцем полость, в которой хранилось кольцо. Но чтобы добраться до тайника, следовало раскрутить трость, найти хитрую пружинку, утопить ее внутрь, после чего открывалось гнездышко, где и покоилось драгоценное кольцо. В общем, актер Серебрянский хорошо позаботился о его сохранности.

Припертый к стенке уликами, Аршанский рассказал, как два месяца назад, желая самолично что‑то подреставрировать в любимой вещичке, обнаружил этот тайник. Супруги решили выяснить, что же попало к ним в руки. Ирина Аршанская сфотографировала кольцо, чтобы показать какому‑то знакомому эксперту‑ювелиру, но задумку осуществить не успела.

— Попался, голубчик, никуда теперь не денется, — завершил рассказ Половцев.

— Все это очень интересно, — после паузы произнес Сильвестр. — Но, по‑моему, это в лучшем случае потянет на сокрытие найденного клада. Только, похоже, история с кольцом не имеет отношения к убийствам. Особенно — к убийству Ирины Аршанской.

— Это еще почему? — удивился Стас. Сильвестр пожал плечами.

Я попробую объяснить. Странно, если он убил жену из‑за кольца и при этом не избавился ни от самого кольца, ни от фотографий. Но дело даже не в этом. На месте убийства Аршанской оставлены вещи, составляющие своего рода послание. Декабрьский номер журнала «Блеск», елочная игрушка и шприц, который должен был сразу навести на мысль об убийстве. «Человек, который идет на самое страшное преступление, чтобы завладеть ценным предметом, не будет устраивать из преступления спектакль. Так что кольцо здесь скорее всего ни при чем. Так, любопытная история, которая вполне может стать сюжетом для детектива. Не более того. Но вас, Стас, я поздравляю — версию вы отработали».

— Я бы не торопился с выводами. Есть еще одно обстоятельство, о котором я не успел рассказать. Помните наш давнишний разговор по поводу уборщицы Зинаиды?

— Как не помнить, — откликнулся Сильвестр. — Вы намеревались побеседовать с ней по поводу семьи Аршанских, но с тех пор — молчок. Я решил, что результатов нет.

— Кое‑какие есть. Эта Зинаида долго сопротивлялась, но в итоге выдала такую историю. Она утверждает, что за день до убийства слышала, как Аршанские ссорились из‑за какого‑то кольца. По ее словам, Ирина уговаривала мужа показать кольцо ювелиру, а тот говорил, что из‑за этого у них будут неприятности. Они разговаривали на повышенных тонах, особо не стесняясь в выражениях. Зинаида сказала следователю, что Аршанский даже угрожал жене — дескать, попробуй только тронуть кольцо — пожалеешь. Так что я бы не стал сбрасывать нашего актера со счетов.

Да, это несколько меняет дело, — задумчиво произнес Сильвестр, когда Стас закончил рассказ. — В принципе, показания уборщицы согласуются с тем, что вам сказал Аршанский, но мы не можем проверить истинность его слов. А вдруг все то, что было обнаружено на месте убийства, как раз и должно навести нас на мысль, что здесь постарался актер? — прибавил он после небольшой паузы. — Вот что, лейтенант. Предлагаю вам, как вы выражаетесь, потрясти господина Аршанского — возможно, выплывет что‑нибудь интересное. А мне надо подумать.

— Не знаю, о чем тут думать. Мне кажется, все скоро прояснится. Муж убил жену из‑за денег — и немалых. Кроме того, в ночном клубе он застукал ее с любовником. А Белоярова… Она вполне могла стать свидетельницей каких‑нибудь разборок в семье — незадолго до убийства Аршанской приезжала к ней в гости. Допускаю, что ваша главная редакторша знала о ценной находке и была посвящена в детали. Может быть, обещала помочь оценить и продать антикварную вещь? Вы в курсе, что она несколько лет жила за границей с одним миллионером отечественного розлива? По фамилии Веревкин. Обросла полезными связями, и вообще была дамой не промах…

— Ну, ладно, Стас. Чего крутить? Мы свои люди…

— Что такое? — насторожился тот и посмотрел на Сильвестра очень внимательно. — Вы что, знаете, кто убийца?

— Что вы, Стас, — возразила Майя. — Босс бы нам сразу…

Она прервала сама себя на полуслове и тоже посмотрела на Сильвестра внимательно. У того на лице появилась кислая мина.

— Нет, вы действительно знаете?!

— У меня нет ни одного доказательства.

— И это не Аршанский? — на всякий случай спросил старший лейтенант.

— Нет. Аршанский — причина, мотив. А убийца работает в редакции журнала «Блеск».

Майя с удовлетворением подлила всем чаю. Зато Половцев, кажется, рассердился.

— И давно вы знаете?

— Ну… Подозрения у меня возникли давно. Сначала одно, потом второе…

— И вы совершенно уверены?

— Что вы, как ребенок? Совершенно — не совершенно. Уверен может быть только тот, кто все видел своими глазами. Впрочем, да — я совершенно уверен. Но на всякий случай мне нужна фотография одной женщины. И еще мне нужно, чтобы вы, Стас, во второй раз поговорили с теми девочками‑фанатками, которых Майя засекла на кладбище.

— И что я у них буду спрашивать? — с подозрением спросил тот.

— Я вам скажу, что спрашивать, когда вы соберетесь ехать.

— Нет, сначала говорите, кто убийца!

— Да, пожалуйста, босс, скажите, — простонала Майя. — Иначе я просто… просто лопну.

— Перестаньте, — осадил ее Половцев. — Это ведь не игра какая‑нибудь. У нас тут три тяжких преступления плюс похищение. Слава Богу, окончившееся вашим легким испугом.

— Не нужно делать из меня дурочку, — огрызнулась Майя. — И вообще… У вас странное чувство благодарности. Вы хотели, чтобы босс нашел убийцу. И вот — он заявляет, что нашел, а вы как будто не рады.

— Чему мне радоваться, когда он доказать этого не может!

— Если поможете, то смогу, — откликнулся Сильвестр. — Достаньте фотографию, и я расскажу вам, что нужно предпринять, чтобы получить неопровержимые доказательства.

Убийца делает ход конем. Развязка

— Вы сегодня очень странно выглядите, — заметил Милованов, остановившись напротив Люси Антиповой. После их совместных приключений на вечеринке он относился к ней покровительственно. Впрочем, мужчине такого роста и комплекции вообще легко было покровительствовать маленьким тощим девушкам. — Напоминаете пациента, сидящего в очереди к дантисту. Что вас так испугало?

— Ничего, — еще больше испугалась Люся и придвинулась поближе к своему столу. Ей очень не хотелось, чтобы сегодня на нее обращали слишком много внимания. — Я просто неважно себя чувствую.

— Никогда не врите старшим, — назидательно сказал фотограф. — Или научитесь врать, как полагается. Женщина, не умеющая обмануть мужчину, обречена на скучную и однообразную жизнь. Вот, возьмите этот диск и передайте его Полусветову, когда он соизволит явиться на работу.

Как только Милованов вышел, Люся поднялась на ноги и прошлась по приемной, ломая руки, как героиня какой‑нибудь душераздирающей пьесы. То, из‑за чего она так нервничала, лежало в верхнем ящике ее стола, запертое на ключ.

Чтобы хоть как‑то успокоиться, она решила зайти в туалет и умыться холодной водой. Обычно ей это помогало в критических ситуациях. Мир сразу становился немного более дружелюбным. Она вышла в коридор и двинулась по ковровой дорожке, которая сегодня показалась ей бесконечной. За дверью кабинета Яковкина ненатурально хохотала какая‑то женщина, в холле Зинаида протирала окно, используя какое‑то вонючее средство. На голове ее был платок, концы которого, завязанные на лбу, торчали в разные стороны, как маленькие уши.

— Послушайте, Зинаида, — неожиданно для самой себя отважилась спросить Люся. — Помните, незадолго до того, как убили Ирину Аршанскую, вы с ней ссорились в туалете из‑за сумочки? Я все хотела спросить… Вы вообще часто ссорились?

— Да постоянно, — махнула тряпкой Зинаида. — И все она ко мне по пустякам цеплялась. Не хочу ничего плохого говорить про покойницу, но она несправедливая ко мне была… В тот раз сумочку ей муж подарил, красивую такую. Она ему говорит — вкус у тебя плохой, дрянь сумка, не стану ее носить. Игорь разозлился и отдал ее мне. Может, говорит, хоть ты, Зинаида, получишь удовольствие. Я и взяла. Собиралась племяннице отдать, на работу принесла. А Ирина ее увидела да на меня с обвинениями: украла, мол, из дому новую сумку! Я ей говорю, что мне сумку ее собственный супруг подарил, пусть позвонит ему и спросит. А она: мало ли что он подарил! Я не отдам и все тут. Потом только выяснилось, что в кармашке зелье проклятое лежало. Носить Ирина ее не собиралась, а тайник сделала.

— Вон оно что… — пробормотала Люся.

— А я думала…

— Про Ирину многие думали не то, что следовало думать.

— И еще один маленький вопросик… Так, из чистого любопытства. Помните ту злосчастную вечеринку? Это вы были в кабинете на втором этаже и выглядывали в коридор, когда пьяная Клара буянила?

— Нуда. Я там подругу обучала этому… клинингу… Все протерла, помыла, стала проветривать. Форточку открыла, а тут крики, шум… Дурацкая была у вас вечеринка.

Она подхватила ведро и ушла, громко топая. Люся забежала в туалет и как следует умылась. Косметики на ней нет, так что какая разница… На обратном пути ей предстояло миновать так называемую зону отдыха — небольшой аппендикс, где стояли два кресла, столик и пальма, в которую редакционные курильщики с упорством маньяков стряхивали пепел.

Когда Люся шла в туалет, в аппендиксе никого не было. Но теперь… Она подняла голову, взглянула — и будто получила удар под дых. Рядом со злосчастной пальмой арт‑директор Свиноедов целовался с девушкой из отдела распространения — той самой, которая ходила в коротких юбках и длинных сапогах и постоянно жевала жвачку, вытаскивая ее изо рта пальцами. Они целовались так самозабвенно, что у Люси при взгляде на них перехватило дыхание. На Свиноедове была ярко‑голубая водолазка, которая очень ему шла. Девица согнула ногу в колене и водила ею вверх и вниз по ноге партнера. Это было так… ужасно, что Люся едва ли не бегом вернулась в приемную, упала на стул и закрыла лицо руками.

А она‑то думала… Она вообразила… Вообразила, будто Свиноедов к ней неравнодушен. Она просто дура. У Люси стало так скверно на душе, что захотелось немедленно убежать из редакции и где‑нибудь спрятаться. Забиться в угол и рыдать до тех пор, пока в груди не кончится воздух.

Но она не могла. Сначала нужно было сделать то, на что она все утро не могла решиться. Ей потребовалось совершить над собой нечеловеческое усилие, чтобы снять телефонную трубку. Негнущимися пальцами она набрала номер Клебовникова.

— Николай Борисович, это Люся. Мне срочно нужно с вами поговорить. Это очень важно. Дело касается одного документа, который я случайно нашла. Да, ладно. Хорошо. Я буду ждать.

Она достала ключ и отперла ящик, в котором лежала твердая папка для бумаг. Взяла ее в руки и прижала к груди. Потом положила на край стола. Некоторое время смотрела на нее, не отрываясь, потом снова убрала на место.

Клебовников пришел минут через пять. Он явно был чем‑то озабочен и хотел покончить с Люсиным делом как можно скорее. Секретарша сидела с потухшим взглядом и выглядела так, словно ее только что заклятиями подняли из усыпальницы.

— Ну, что тут у тебя, Люся? — спросил он. — Почему ты как в воду опущенная? С каким документом мне нужно разобраться? Что‑то важное?

— Понимаете, Николай Борисович, — ожила Люся. — У нас с Аллой Антоновной были специальные папки для деловых бумаг. Желтая и красная. В красную она клала документы, которые мне нужно было обработать или кому‑то отослать. А в желтую я подбирала все, что требовало подписи главного редактора. Или личного решения…

— Да я все понимаю, Люся, — устало сказал Клебовников. — Ты по сути давай, хорошо?

— Так вот. Когда приходили из милиции, они все документы перебрали. И в эти папки тоже заглядывали. В красной, например, лежали дополнения к годовому отчету. Их Алла Антоновна от руки писала. Видно, тот человек из милиции их просто пролистал. Ну, отчет и отчет. Вот он внимания и не обратил…

— На что не обратил? — Теперь уже Клебовников заинтересовался.

На то, что в эту папку попала страничка, никакого отношения к отчету не имеющая. Я ее не прочла до конца, только взглянула. Это черновик письма в прокуратуру. Наверное, Алла Антоновна в конце дня просто сгребла со стола бумаги, она часто так делала. Просто все в охапку — ив стопку. А стопку — в папку для меня. И он туда попал, в середину.

— Алла собиралась писать в прокуратуру? — переспросил Клебовников. — Впрочем, вполне возможно. Не буду разыгрывать перед вами удивление. Вы же видели у нее пистолет. — Он взъерошил волосы привычным жестом. — Так что там, в этом черновике? И почему вы позвали меня? Может, лучше отдать этот документ следователю? Было бы вполне логично.

— Я заметила там вашу фамилию, в тексте. Не стала разбираться, подумала — лучше вы сами решите.

Клебовников усмехнулся. Он отлично понимал мотив ее поступка. Она нашла что‑то, что, по ее мнению, могло навредить начальнику, который к ней так хорошо относится. И отважилась на этот акт доверия.

— Да ладно, Люсь, — по‑свойски сказал он. — Чего такого обо мне не должна знать прокуратура? Даже смешно. Давай сюда эту бумажку. Я должен посмотреть. Разберемся.

Люся отомкнула верхний ящик стола и достала из него жесткую красную папку. Открыла и подала самую верхнюю страничку. Клебовников пробежал ее глазами, и брови его немедленно взлетели вверх.

— Черт, — сквозь зубы выругался он. — Вот это я попал! Как неприятно.

Он с досадой обернулся на открытую дверь в коридор. Ему показалось, что за дверью кто‑то стоит. Люся тоже обернулась и прислушалась.

— Знаешь, что? — понизил голос Клебовников. — Нужно все как следует обсудить. Эта бумажка грозит мне огромными неприятностями. Я был последним, кто видел Аллу живой. Меня и так постоянно вызывают на допросы. У тебя есть ключ от ее кабинета?

— Конечно есть. Вот он.

— Возьми его. Не хочу, чтобы кто‑нибудь нас подслушивал. Пойдем, поговорим спокойно. — Он встал и вслед за Люсей приблизился к двери кабинета Белояровой. Секретарша вставила ключ в замочную скважину. Замок отчетливо щелкнул. Она отворила дверь и пропустила Клебовникова внутрь.

Клебовников, хоть и исполнял обязанности главного редактора, сидел в собственном кабинете, а этот закрыли до лучших времен. Впрочем, Зинаида исправно наводила в нем порядок, всячески борясь с запустением и регулярно открывая форточку. И все равно мысль о том, что хозяйка убита, делала эту комнату неуютной.

— Ну вот. Теперь давай поговорим. Думаю, ты прочитала это письмо и знаешь, о чем Алла хотела сообщить в прокуратуру.

— Нет, я только взглянула, — пожала плечами Люся. Образ целующегося Свиноедова затмил в ее сознании все на свете преступления.

— Она решила, что я убил Аршанскую, — бухнул Клебовников. — Взял на вечеринке ее шубу, надел ее и отправился в «Надувную подушку».

Люся опустилась на краешек стула и обалдело хлопнула глазами.

— Ну, что скажешь? Нести это недописанное письмо в прокуратуру, куда его, собственно, и предполагалось отправить? Или не стоит?

Садиться он не стал, а отошел к окну и заглянул вниз, во двор, где никого и ничего не было, кроме мусорных баков и двух кошек, которые сидели друг напротив друга с настороженным видом.

— Поверить не могу, что Алла меня подозревала. И, главное, по какой идиотской причине! Ты прочитала?

Люся сглотнула:

— Да нет, я…

— На той проклятой вечеринке она потеряла меня из виду. А когда вдруг обнаружила, то взяла за руку. Руки у меня были холодными. Она решила, будто я пришел с улицы. Но это ж несусветная чушь. Может, я держал холодный бокал… Сейчас и не вспомню.

— Нет, дело не в этом! — выпалила Люся. — У вас… У вас мочки ушей были красные.

— Ну, ты все‑таки читала, — констатировал Клебовников. — Я бы лично не удержался. Смешная ты, Люся. Сущий ребенок. Пора уж повзрослеть.

— Алла Антоновна спросила, что это с ними такое, а вы ответили, что съели салат с кальмарами, а на салату вас аллергия. В письме все это подробно описано.

— Ну и что? Люся, нуты‑то помнишь? Я ведь действительно покрылся пятнами. А некоторыми из них — прямо у тебя на глазах.

Алла Антоновна об этом постоянно размышляла, — через силу сказала Люся. Ей разговор давался с трудом. — Она мне объяснила, что прекрасно знает про вашу аллергию. Вы несколько раз попадали впросак на всяких праздниках и тусовках. От салата с морепродуктами вы просто чешетесь. А пятна у вас высыпают от клубники. Она это запомнила, понимаете? В тот вечер ей, конечно, было все равно, она и внимания не обратила. Но потом, когда об убийстве Аршанской столько говорили… Она узнала, что кто‑то взял ее шубу и в ней совершил преступление. Стала думать, кто мог уйти с вечеринки незамеченным. Вспомнила о ваших холодных руках. Потом о покрасневших мочках. Оперативники, приходившие сюда с расспросами, давали описание подозреваемой. Она была в клипсах. Когда клипсы тугие, от них на ушах остаются вмятины и покраснение, которое долго не проходит.

— Вот это да! — сказал пораженный до глубины души Клебовников. — А говорили, что ничего не прочитали, ничего не знаете и вообще… хотите меня защитить. А сами выстроили целое обвинение. Давайте выкладывайте все до конца. Я же вижу, как вам хочется высказаться. Вы ведь тоже меня подозреваете? И, черт побери, при чем здесь тугие клипсы?

— Если Аршанскую убили вы, — голос Люси обрел некоторую твердость, — то в момент убийства на вас были клипсы. После того как Алла Антоновна спросила про красные уши, вам пришлось срочно как‑то замаскировать эту красноту. Вы отправились наверх и съели горсть клубники. И тотчас пошли пятнами. Я сама видела, как они появлялись у вас на лице.

Клебовников продолжал стоять у окна, засунув руки в карманы брюк.

— Люсь, пойди сюда, — усталым голосом сказал он. — Ты не представляешь, как ты мне испортила настроение. Это такая чушь собачья, что даже противно. Пойди, пойди, я тебя не съем.

Люся неловко вылезла из‑за стола и приблизилась.

— Встань напротив, — велел Клебовников. — А теперь внимательно посмотри мне в глаза. Что ты видишь?

У него было серое, усталое лицо, однако глаза казались очень живыми. В них появилось какое‑то странное выражение решимости и отчаянья.

— Я не знаю…

Клебовников протянул руку и потрогал пальцем маленькую брошку в виде ягоды клубники, которую Люся прицепила на воротник сегодня утром.

— Клубничка? — насмешливо спросил он. — Надо же, какое совпадение. В этой клубничной версии определенно что‑то есть…

— В какой версии? — не поняла Люся.

— Милиция считает, что тот, на ком можно найти клубничный символ, должен умереть. Забавное совпадение.

— Совпадение с чем? — Люся дрожала всем телом, словно испуганный кролик.

— Видишь ли, ты тоже должна будешь умереть, — будничным тоном сказал Клебовников и достал нож, из которого с коротким щелчком выпрыгнуло тонкое, обоюдоострое лезвие. Клебовников с ножом в руках выглядел так неправдоподобно, что Люся перестала трястись и уставилась на него в немом изумлении.

— Ты, Люся, сегодня выбросишься из окна, — между тем продолжал он. — Да что там — сегодня! Прямо сейчас. Заметь, по неведомой причине. Ты была здесь одна. Страдала. А потом открыла раму, забралась на подоконник и… — Он показал ножом, какой должна быть траектория ее полета. — Давай, давай, действуй. А иначе мне придется тебя поранить. Это будет чертовски больно, обещаю.

Моих отпечатков здесь не найдут. За стол я не садился, к дверной ручке не прикасался. Все чин чином. Я даже подталкивать тебя не собираюсь. Ты спрыгнешь сама. Да у тебя просто нет выхода…

— Николай Борисович, — прошептала Люся сиреневыми от страха губами. — Вы что?!

— Нечего было нос совать, куда не просят. Впрочем, это Белоярова тебя подставила. Поделилась с тобой своими мыслишками. Если бы не это, жила бы себе дальше.

— Я буду кричать, — неуверенно предупредила Люся.

— Не успеешь, это я тебе гарантирую. — Он поводил ножом перед ее носом. — Давай, влезай на подоконник. Влезай, я сказал!

Именно в этот момент позади него кто‑то вежливо кашлянул. Словно подброшенный пружиной, Клебовников всем корпусом развернулся назад, выставив перед собой нож. Напротив него с постной миной на лице стоял старший лейтенант Половцев. В руке он держал пистолет, его дуло смотрело Клебовникову в живот.

— Он снят с предохранителя, — предупредил старший лейтенант. — Брось нож и отойди от окна. Слышал, что я сказал?

Клебовников посмотрел через его плечо. Там, на фоне открытого встроенного шкафа, возвышался еще один тип с пистолетом в руке.

— Давай, Бутов, действуй, — обращаясь к нему, приказал Стас, не поворачивая головы. — А вы, Антипова, катитесь отсюда. Все сделали, как надо. Молодцом.

Люся на глиняных ногах отступила от все еще опасного ножа, прошла мимо двух заряженных пистолетов и выскользнула в приемную, попав прямо в объятия Майи и незнакомой женщины в черной форменной юбке. Они увели ее из приемной в холл и после коротких успокаивающих реплик и похлопываний по спине усадили в кресло. Кудахчущая Зинаида притащила откуда‑то кружку горячего чаю и ушла, часто оглядываясь.

Через некоторое время мимо них провели Клебовникова, который смотрел только себе под ноги. На его лице отражалась вся мировая скорбь. Он сразу как‑то сгорбился и потускнел, словно голая правда, выскочив на свет божий, уничтожила его обаяние.

Прошло пять минут, и Половцев вернулся обратно.

— Стратег, — сказал он, похлопав по плечу помощницу Сильвестра. — Если бы вы ничего не придумали, Антипова бы нам всю операцию провалила. Должен перед вами извиниться, — обратился он к удивленно вскинувшейся Люсе. — Это я виноват в том, что вы сегодня так расстроились.

— В каком смысле? — спросила она, не зная, чего ждать от этого типа, который был похож на повзрослевшего дворового хулигана.

— Когда я вас утром увидел, то сразу понял, что вы все испортите. Вы так боялись и так при этом фальшивили, что Клебовников раскусил бы вас с первых двух слов. Хотя подготовили вас прекрасно. Наши графологи такое письмо состряпали — сама Белоярова не заметила бы подделки. Эта операция была единственным шансом схватить убийцу за руку. А вы могли ее провалить.

— Аза что вы извиняетесь? — не поняла Люся.

— Если честно, — вмешалась Майя, — это я заметила, что вы неравнодушны к Свиноедову.

Люся подпрыгнула в своем кресле, чай плеснул через край и чуть не ошпарил ей коленки.

— Что?!

— Да ладно, Люся, чего там… — с дружеской неуклюжестью успокоил ее Половцев. — Дурак и тот догадался бы. Майя несколько раз видела, как вы смотрите на этого парня. А он на вас. Я ей поверил. Пошел к Свиноедову, все ему объяснил и попросил разыграть сцену. Ну… Ту, которая вас так расстроила. Как только вы отправились в туалет, я дал ребятам отмашку, и они принялись целоваться у вас на глазах.

Люся сделалась такой красной, как будто ее с ног до головы окатили кипящим чаем.

— Теперь Свиноедов мается в своем кабинете — ждет известий. Пообещал, что если вас его поступок отпугнет, он устроит мне публичную порку. Да и черт с ним. Своего‑то мы добились. Целующийся арт‑директор произвел на вас такое сильное впечатление, что вы перестали трястись из‑за этого «письма в прокуратуру». Вообще‑то вы здорово рисковали. Кстати, Свиноедов об этом не знает. И пожалуйста, не рассказывайте ему. Боюсь, он обратится в суд с требованием выплатить вам крупную денежную компенсацию, а в милиции люди небогатые…

Сильвестр все раскладывает по полочкам

— Он просто садист, ваш босс, — заявил Половцев и потер щеки ладонями, чтобы немного взбодриться. Глаза у него были осоловевшими, а щетина отросла такая, что можно было подумать, будто он решил отпускать бороду. — Пока мы с Бутовым прятались в шкафу, ваш Сильвестр прохлаждался дома. Единственное, чего у него просят, — это объяснений. А он все тянет и тянет. Разве не садист?

В кои‑то веки Майя была с Половцевым абсолютно согласна. Они сидели на кухне за разоренным столом. Разорил его, разумеется, старший лейтенант. Если он ел курицу, то обязательно разгрызал кости. От хлеба оставлял корки, вареную картошку раздавливал вилкой, а салфетки, которыми вытирал губы, комкал и бросал сверху на остатки еды.

Когда Сильвестр наконец пришел, они оба так завелись, что набросились на него с претензиями.

— Ладно, ладно, — защищался тот. — Я все понял. Вы хотите, чтобы я вам немедленно все рассказал — от начала и до конца.

— Вот именно, — подтвердил Половцев. — Эта отрывочная информация меня лично совершенно не устраивает.

— Но разве вы не допросили Клебовникова? — удивилась Майя. — И разве он не выложил все как есть?

— Выложил, конечно. Вы же прекрасно понимаете, что Клебовников не отпетый уголовник. Он мстил Аршанской. И когда цель его была достигнута, месть свершилась, принялся устранять свидетелей. Как только его схватили, он мгновенно сдулся. Лишь хладнокровные убийцы и матерые уголовники уходят в несознанку. А Клебовников обычный человек. Поддавшийся своим инстинктам… Так что с мотивами преступления я знаком. Мало того — это именно я прояснил для вашего босса все темные моменты дела.

— Тогда чего вам надо? — удивился Сильвестр.

— Главное, что меня волнует, — как? Как вы заподозрили Клебовникова? У нас была одна и та же информация, и мы шли практически ноздря в ноздрю! Я уже готов был набросить петлю на шею Аршанскому и тут… нате вам! Вы говорите, что это Клебовников. Клебовников! Который сотрудничал и дал нам в руки кучу улик!

— Хотите знать, почему я его заподозрил? — усмехнулся Сильвестр.

— Нет, давайте по порядку, — потребовала Майя. — Стас уже почти все знает, у него в картонных папках материалы накапливаются. А я ничего не знаю! Так нечестно.

Сильвестр потребовал, чтобы они убрали со стола грязную посуду и принесли ему чаю. Они повиновались и в четыре руки навели порядок. Только после этого он приступил к повествованию.

— Итак, все началось восемь лет назад. Клебовников был женат на прелестной женщине, Тане Жемчужниковой, и все у них шло прекрасно. Но потом жена изменилась. Она стала странно себя вести, часто плакала, уходила по вечерам из дому. А однажды исчезла совсем. Представляете себе состояние мужа? Он не знал, что с ней случилось, и все восемь лет сходил с ума, надеясь разгадать тайну ее исчезновения.

— А милиция? — спросила Майя.

— Что милиция? — грубо вмешался Половцев. — У нас в штате Эркюль Пуаро не числится. Делаем, что положено…

— Да не перебивайте вы, Стас! Со своей милицией…

— Она не моя, она общая.

— Короче говоря, все годы Клебовников ничего не знает о судьбе своей жены. И вот спустя восемь лет у него умирает мать. В ее вещах он находит адресованное ему письмо, содержание которого не может не шокировать. Оказывается, его жена не пропала без вести. Она покончила с собой. Вернее, собиралась это сделать. Уходя из дому, она оставила предсмертную записку. Но мать Клебовникова, зная, что сына раздавит ее смерть, предпочла эту записку спрятать. Пусть лучше сын думает, что жена исчезла. Так остается хоть какая‑то надежда… Эта надежда, мол, и даст ему силы жить.

— И что было в записке жены? — снова встряла Майя. — Почему Таня решила покончить с собой?

— Из‑за несчастной любви, разумеется, — буркнул Стас. — Женщины занимаются этим круглогодично. Кого мы только не снимаем с карнизов — и школьниц, и домохозяек. «Он меня бросил!» И сразу топиться, вешаться, травиться таблетками… Какой‑то кошмар.

Майя посмотрела на Стаса взглядом разбуженного крокодила и снова повернулась к шефу. Сильвестр, в отличие от нее, реагировал на эмоциональные выплески старшего лейтенанта совершенно спокойно.

— Представьте себе сегодняшнего Клебовникова, — продолжал он. — В руки ему попадает информация, которая буквально взрывает его мир. Оказывается, восемь лет назад жена его разлюбила. Мало того, она собиралась уйти к другому. И этот другой — не просто какой‑то тип из соседнего подъезда, а известный на всю страну актер Игорь Аршанский.

— Я так и знала, — пробормотала Майя. — Этот мужчина слишком хорош для того, чтобы жить вдали от ураганов.

— Не будь такой наивной, — рассердился Сильвестр. — Ты думаешь, этот святой человек страдал из‑за того, что разбивал жизнь молоденьких девушек?

— Как бы не так! — снова встрял Половцев.

— Он постоянно заводил интрижки, обещал жертвам развестись с женой и создать с ними счастливую семью, но когда доходило до дела, немедленно рвал отношения. Если случался экстрим, звал на помощь супругу. Она устраивала дикую сцену и так запугивала бедняжку, что та не чаяла убраться восвояси. У Аршанских была договоренность поддерживать друг друга в том случае, когда интрижки начинали угрожать карьере, налаженному быту. У них даже специальный сценарий был разработан — как без особых потерь избавиться от очередной «невесты». Уборщица Зинаида, кстати, многое знала. Только не догадывалась, что все эти трюки супругов имеют отношение к убийствам в редакции.

Итак, из найденного в вещах матери письма Клебовников узнает, что жена решила его бросить ради Аршанского. Дело было под Новый год. Я имею в виду — восемь лет назад. Счастливая парочка собиралась пить шампанское и целоваться под елкой. Таня купила своему дорогому возлюбленному старинную елочную игрушку — кота в сапогах, — в честь его первой театральной роли. Эту игрушку вместе с чеками из антикварного магазина она потом оставила рядом с запиской. Мать забрала и эту игрушку тоже. Потому что в ней была открытка, все объяснявшая. «Моему любимому Котенку в сапогах! Уверена, что твоя первая роль была бесподобной. Ты все делаешь бесподобно».

Итак, Таня приходит к любовнику домой — с подарком и надеждами. И там натыкается на его жену, Ирину Аршанскую. Следует дикая сцена, наш герой признается, что решил остаться в семье. Уничтоженная, Таня возвращается домой, пишет мужу длинное письмо, уходит и… Не знаю, что она с собой сделала.

— Собиралась топиться, — подсказал Половцев. — По статистике, их топится такое количество, что можно было бы сформировать женский полк…

— Я прошу вас, Стас! — взмолилась Майя. — Дайте же дослушать!

Половцев заткнулся, а Сильвестр просто закруглил мысль:

— Значит, она пошла и утопилась.

— Ужасный конец любовной истории, — Майя схватила салфетку и быстро промокнула глаза. — Просто хуже не придумаешь.

Почему? Дальше как раз было хуже. Это уже когда Клебовников обо всем узнал. Можете себе представить, что по злой иронии судьбы Ирина Аршанская, жена его самого заклятого врага, сегодня, восемь лет спустя, оказывается его коллегой. Мало того — работает с ним в одной редакции. Испытывая болезненный интерес к ее личности и к личности ее мужа, Клебовников начинает слушать передачи, которые Аршанская ведет на радио. Тем временем судьба подбросила ей животрепещущую тему — «Фанаты и фанатки». Являясь супругой знаменитого актера, Ирина во время эфира проявила непрофессионализм: не удержалась — дала несколько личных комментариев.

— Значит, вот зачем нужны были распечатки ее выступлений на радио, — вздохнул Стас. — А я лопухнулся, даже не прочитал. Впрочем, у меня все равно времени не было, — тут же оправдался он.

— Честно говоря, Аршанская в той передаче высказалась весьма жестоко. Заявила, что фанатки — экзальтированные дурочки, что на самом деле кумирам они на фиг не нужны, что те пользуются ими, а потом выбрасывают из своей жизни. И что девицы, дескать, это заслужили. А тех, что покончили с собой из‑за неразделенной страсти к знаменитости, вообще не стоит жалеть. Это неполноценные члены общества, которые не в состоянии вести нормальную жизнь. Иными словами — туда им и дорога. Можете себе представить, что почувствовал Клебовников!

— Получается, весь свой гнев он обрушил на Аршанскую? — уточнила Майя.

— Не совсем… Вероятно, он провел какие‑то личные изыскания и выяснил в конце концов то же, что и мы. Аршанский любил свою жену. И был психологически от нее очень зависим. В семье он играл роль сына, она же исполняла роль матери. Он нуждался в опеке, и она защищала его от всего мира. Убийство Ирины стало для него настоящим потрясением.

Клебовников спланировал все довольно быстро. На месте преступления он оставил, во‑первых, шприц — чтобы сразу стало ясно: это убийство, и ничто иное. Во‑вторых, ту самую елочную игрушку, которую его жена купила коварному любовнику. В‑третьих, номер журнала «Блеск». Возможно, он был раскрыт на фотографии Аршанской, потому что на этой странице загнут уголок. Скорее всего, журнал просто захлопнулся.

Полагаю, Клебовников все подготовил и ждал лишь удобного случая. В роковой вечер он услышал, как Ирина договаривается о встрече со своим любовником и приглашает его в «Надувную подушку». Расклад самый благоприятный: вечеринка, где будет гулять почти вся редакция, проходит в том же районе. Значит, можно не только убить, но и обеспечить себе алиби. Об алиби он думает с самого начала. Вешая в гардероб пальто, он натыкается на трех веселых дам, которые дают понять, что не прочь провести с ним время. Одна из них, жалуясь на головную боль, прямо при нем проглатывает таблетку. Это открывает для убийцы определенные перспективы.

— Ага, — поддакнул Стас. — Стоит к таблетке прибавить приличную порцию алкоголя, и все — девушка твоя. Ножки у нее подгибаются, глазки закрываются…

— И ты можешь спокойно отлучиться, совершить убийство и вернуться назад! — подхватила Майя.

— Именно. Меня весьма волновал вопрос: почему Клебовников из трех прелестных подруг выбрал именно брюнетку?

— Помню‑помню! — оживился Половцев. — Все бормотали и бормотали. Почему да почему.

Конечно, бормотал, — пожал плечами Сильвестр. — Насколько я успел заметить, ему всегда нравились блондинки. Я же наблюдательный. Люди, в сущности, очень плохо умеют скрывать свои пристрастия, симпатии и антипатии. Клебовникову даже не то чтобы нравились блондинки, это неверная формулировка. Ему не нравились брюнетки. Как мужчина он был к ним совершенно равнодушен. Например, ту же Белоярову он считал своей подругой. Но я видел, что она его не привлекает. И таких примеров скопилось в моей памяти достаточное количество. Я сразу обратил внимание на то, что в тот вечер, когда всем требовалось алиби, Клебовников выбрал себе в спутницы жгучую брюнетку. Хотя по сведениям того же Калевухи, ее светловолосая подружка была весьма и весьма. Но нет — он изменил своим вкусам.

— Ради таблетки, — подсказала Майя.

— Ради алиби, — поправил Стас.

— Идем дальше. Клебовников позволяет брюнетке отвести себя наверх, в ее кабинет, потом дает ей выпить, дожидается, пока она заснет, и незаметно спускается вниз. Вероятно, шубу Белояровой — заметную, оригинальную — он заметил еще тогда, когда вешал собственное пальто. Понятия не имею, как он ее вынес — возможно, уходил через черный ход. В этом здании он бывал неоднократно и хорошо ориентировался на местности. В машине он переоделся, надел парик, наложил грим. При должной подготовке на все это может уйти минут пять, не больше. Еще четверть часа езды до «Надувной подушки», если по пробкам. Если пробок нет — получается быстрее. Там он немного задержался — выжидал момент. Вошел вслед за Аршанской в туалет, постучал в кабинку и, вероятно, своим собственным голосом попросил ее открыть.

— Но он же так рисковал! — воскликнула Майя. — В туалете могли быть другие женщины!

— Ну и что? Он был в женской одежде. Думаю, он импровизировал. Если бы обстановка не позволила, он нашел бы иное место.

Воткнуть шприц в шею — минутное дело, — напомнил Стас. — Он положил на пол журнал, повесил на крючок елочную игрушку, бросил шприц возле тела и удалился. Кстати, это второй туалет, маленький. В основном им пользуется персонал. В нем почти всегда пусто. Поэтому‑то Аршанская и уединялась там.

— Клебовников возвращается на вечеринку, вешает шубу на место и сразу же налетает на Белоярову. Она хватает его за руку и спрашивает, где он был, почему такой холодный. Кроме того, у него красные мочки ушей. Это тоже бросается в глаза.

— И он немедленно придумывает этот трюк с аллергией, — подхватила Майя. — Откуда он мог знать, что Белоярова запомнила четко: от клубники ее заместитель покрывается пятнами, а от морепродуктов начинает чесаться?

— Да уж, — подтвердил Сильвестр. — Обычно люди ничего толком не знают об аллергии. Итак, Клебовникову требуется срочно замаскировать намятые слишком жесткими клипсами мочки ушей.

— Но почему он сразу не сказал, что наелся клубники? — удивился Стас. — Тут я не понял.

— Чего же непонятного? — хмыкнула Майя. — Разве вы будете лопать клубнику, если покрываетесь от нее жуткими красными пятнами? Ведь клубнику ни с чем не спутаешь! А вот с салатом запросто можно ошибиться. Мало ли что там, под майонезом? Кальмары или колбаса — кто разберет? Списать все на свою невнимательность легко. И он говорит Белояровой: поел салата, а он оказался с морепродуктами, я и не заметил, вот дурак!

— Затем он поднимается наверх, к своей спящей брюнетке, — продолжил Сильвестр. — Захватив с собой несколько ягод клубники. Нужно же оправдать свои слова. Пусть Алла позже увидит его всего в пятнах, тогда красные мочки ушей вылетят у нее из головы.

Как это почти всегда бывает, преступление, которое на первый взгляд кажется идеальным, через некоторое время начинает давать, так сказать, побочные эффекты. Клебовников понятия не имел, что когда он, в парике и шубе Белояровой, приехал в «Надувную подушку», на него обратил внимание одинокий и ищущий развлечений Нифонтов. Тот же Нифонтов положил в карман его шубы собственную визитку, на которой написал: «Позвони мне, вопрос жизни и смерти». Вернее, не его, конечно, шубы, а Белояровой. И вот спустя некоторое время Белоярова эту визитку в кармане нашла. Вероятно, ее впечатлила надпись, потому что она позвонила Нифонтову без промедления.

— Все это можно считать доказанным, — небрежно объяснил Стас Майе. — В кошельке Белояровой эту самую визитку нашли. Телефон Нифонтова был записан в ее мобильник. Все верно, они общались.

— Белоярова договорилась с Нифонтовым о встрече и незадолго до того, как ехать в кафе, где она была назначена, поделилась происшедшим с Клебовниковым. Не забудьте: они давно работали вместе, дружили, доверяли друг другу. Можете себе представить, как тот отреагировал?

— Ударился в панику, — с удовольствием констатировал Стас.

Ну… Не знаю, насколько это можно назвать паникой. Он быстро просчитал все варианты. Нифонтов видел его в «Надувной подушке» в парике и шубе Белояровой. Запросто мог опознать. Он был опасен. Во что бы то ни стало следовало от него избавиться. Но прежде — не позволить ему встретиться с Белояровой, иначе жди беды. Поэтому Клебовников проявляет чудеса находчивости. Он платит какому‑то сговорчивому шоферу‑эвакуатора за услугу, и тот перетаскивает машину Белояровой от офиса к Садовому кольцу. Пока она ее ищет, он отправляется в то самое кафе, где сидит Нифонтов. Наблюдает за ним. Наконец, тому надоедает ждать, он снимается с места и едет домой. Клебовников следит за ним. Когда тот входит в безлюдный парк, решает, что место просто идеальное для того, чтобы расправиться с потенциально опасным свидетелем, и бьет Нифонтова по голове острым куском льда. Закапывая тело в сугроб, он понимает, что рано или поздно связь между Нифонтовым и Белояровой будет установлена — хотя бы по их телефонным разговорам. Чтобы запутать следствие, он бросает рядом с трупом все тот же новогодний номер «Блеска». Наверняка в его багажнике целая пачка этих журналов, всегда под рукой. Таким образом, акцент как будто бы смещается в сторону редакции, верно? Мотив следует искать там — вот о чем должны говорить эти журналы оперативникам.

— Ну, мне они этого не сказали, — пожал плечами Стас. — У меня мозги другим были заняты, гораздо более важным.

Казалось бы, опасность миновала, — продолжал Сильвестр, подпив себе воды из чайника. — Не тут‑то было! Белоярова — женщина умная и проницательная. Клебовникова она знает сто лет и начинает подозревать в убийстве Аршанской. Мотивов, конечно, не знает. Ничего не знает. Только то, что он уходил с вечеринки и намудрил с салатом. Салат он явно не ел, а уши у него тем не менее были красными. Потом всплывает описание этой самой блондинки, которая ходила в «Надувную подушку» в ее шубе… Белоярова складывает два и два и получает подозреваемого в убийстве. На каком‑то совещании, когда неудобно разговаривать вслух, она не выдерживает, придвигает к себе ежедневник Клебовникова и задает ему прямой вопрос: «Коля, это была клубника?»

— С преступлениями на почве ревности и страсти всегда происходит какая‑то лажа, — важно подтвердил Стас.

— Клебовников отлично понял, что предстоит объясниться. Да, Белоярова хорошо к нему относится. Но станет ли она покрывать убийцу? И даже если станет, надолго ли ее хватит? Вечная угроза… Он обещает ей вечер откровений и везет в ресторан «Гинсэн». Возможно, он хотел отвезти ее в другое, более уединенное место, а она настояла на своем. Клебовников знает, что Белоярова носит с собой пистолет.

— Кстати, зачем он ей понадобился? — встрепенулась Майя. — Настоящий пистолет в сумочке. Это довольно опасно…

— Сейчас я все расскажу, — подал голос Половцев, привалившись спиной к батарее. — История ужасно банальная. Некоторое время назад Белоярова познакомилась с весьма состоятельным мужчиной. Его фамилия Веревкин. Он увез ее за границу, она там училась, совершенствовала язык — все на его деньги. Они планировали вернуться в Россию вместе, но Веревкина задержали дела. Алла отправилась вперед с миллионом долларов, на которые должна была купить им обоим квартиру.

Приехав в Москву, Алла уже как зарубежный специалист устроилась на престижную работу, а миллион Веревкина просто замылила. То есть присвоила.

— Как же она не испугалась?! Сейчас такое время, когда за сто баксов могут пришить, — не поверила Майя.

Женская логика, — пожал плечами Половцев. — Белоярова была уверена, что Веревкин ее любит. И убивать точно не станет. Однако когда он приехал в Москву, позвонил и потребовал свои деньги, она обзавелась пистолетом. Когда мы на него вышли, он повинился в том, что звонил ей по телефону и угрожал. Деньги‑то дал без расписки, под честное слово, любимой барышне, будущей супруге…

— Если бы мне кто‑нибудь дал миллион на квартиру, — мечтательно сказала Майя, — он вполне мог бы рассчитывать на удобный диван и тарелочку борща после работы.

— Вы вообще славитесь своими дикими взглядами на совместную жизнь с мужчиной, — не удержался от замечания Половцев. — Рассказывайте, Сильвестр, рассказывайте.

— Я и рассказываю, — пожал плечами тот. — Короче говоря, третье убийство становится необходимостью. Если сначала Клебовников мстил за жену, теперь он банально спасает свою шкуру. Ему вновь приходится импровизировать. Он ведь не мог знать заранее, что неподалеку от ресторана будут взрываться петарды, верно? Может быть, план убийства родился в его голове в тот самый миг, когда они шли от ресторана до машины. Допустим, за ужином Клебовников уговорил Аллу отдать ему пистолет. И заключил с ней деловое соглашение: она молчит о том, что видела, он помогает ей избавиться от Веревкина. Баш на баш. Они подходят к ее автомобилю, и Клебовников садится на место пассажира. Алла достает пистолет из сумочки и отдает ему. Он снимает его с предохранителя и стреляет. Тотчас выбирается из машины, садится в свой автомобиль и уезжает. Наверняка он был в перчатках, так что на руках никаких следов пороха. Одежду мог выбросить. Допускаю, что он стрелял с улицы, наклонившись к открытой дверце. Экспертиза покажет.

— Или он сам покажет, — предположил Половцев. — Отличный рассказ, Сильвестр. Все дико складно. Вот только главное‑то мне непонятно — как вы догадались, что это именно Клебовников? С чего все началось?

— С одной восточной пословицы, — усмехнулся тот. — Звучит она так: «Ты сказал мне в первый раз, и я поверил. Ты повторил — и я усомнился. Ты сказал в третий раз — и я понял, что ты лжешь».

Представьте себе убийцу, который панически боится разоблачения. Мечтает о том, чтобы следствие пошло по ложному пути. И вдруг я рассказываю ему о клубничной версии. Он мгновенно загорелся. Представляете, какие перспективы передним открывались? Следствие уходит далеко в сторону, следуя за татуировками и всей прочей клубничной атрибутикой.

Итак, «ты сказал мне в первый раз, и я поверил». Первое, что придумал Клебовников, это брелок для ключей. Якобы ему подарили брелок с клубникой его племянницы, а он сразу и не вспомнил. Я ему поверил и даже распереживался.

«Ты повторил — и я усомнился». Клебовников так настойчиво продавливал эту клубничную версию, что я действительно усомнился — с чего бы такое рвение? Он позвонил мне и сказал, что по собственной инициативе выяснил, кто придумал рисовать татуировки. Люда Горенок.

«Ты сказал в третий — и я понял, что ты лжешь». Когда он вывалил на меня запись Белояровой в своем ежедневнике, я впервые посмотрел на него другими глазами. Клебовников полагал, что мы никогда не разгадаем подлинный смысл этой записки… «Коля, это была клубника?» Действительно, попробуй сообрази, в чем тут дело. Но все же это было рискованно. Настоящая, подлинная запись Белояровой, которой она хотела его разоблачить. Он даже этого не испугался.

Ну и, разумеется, он прокололся с Чемодановым.

— Мне вот что удалось узнать по этому поводу, — перебил его Половцев. — Когда Чемоданов подал в суд, на помощь Клебовникову пришел один старинный друг — репортер. Когда‑то на Чемоданова было заведено уголовное дело. Но потом его закрыли. Не просто так, как вы понимаете. И у этого репортера на руках оказались все документы по делу Чемоданова. Времена изменились, Чемоданов завоевывал репутацию, обнародование этих документов было бы для него катастрофой. Он решил приставить к Клебовникову «хвост». Рассчитывал, вероятно, проследить его контакты и выйти на человека, владеющего этим компроматом. И вот в поле зрения Чемоданова попадаю я. Бывший военный, занимающийся частными расследованиями. Вероятно, именно через меня пришло к Клебовникову то старое дело, решил этот тип. У Чемоданова одна цель — изъять документы. Он быстренько выясняет, где мое слабое место.

— И похищает вашу помощницу.

— Я ничего не знаю о том, чего от меня хотят в обмен на девушку просто потому, что свои требования Чемоданов выдвигает Клебовникову. Клебовников же молчит. Во‑первых, он не хочет привлекать внимание милиции к своей персоне в тот момент, когда ведется следствие по делу о двух убийствах. Во‑вторых, он уже соврал мне, что никакой слежки за собой не замечает.

В тот день, когда Майю похитили и отпустили, я просмотрел новости и нашел сообщение о внезапной смерти Чемоданова. Вся эта афера с судом, со старым уголовным делом лопается, как мыльный пузырь. Нет Чемоданова — нет и его проблем. Майя отпущена на свободу без всяких условий и оговорок. А Клебовников окончательно теряет мое доверие… Ну, как? Я все понятно объяснил?

— Да, понятно, — кивнула Майя и неожиданно вспомнила: — Ас какой фотографией вы отправили Стаса к девочкам‑фанаткам? Я никак не могу догадаться…

— С фотографией жены Клебовникова. Сама подумай, Аршанский уже немолод, поклонницы у него появились давно. Наверняка раньше этих, пятнадцатилетних, были другие, которые передали эстафету молодежи. Девчонки должны были знать своих предшественниц. Может быть, они по‑прежнему сходят с ума по Аршанскому, но уже просто в силу возраста и семейного положения не дежурят в подъезде и возле машины…

— Мне удалось найти дамочек постарше, — с удовлетворением подтвердил Стас. — Я показал им фотографию Тани, и они подтвердили наше предположение: у Аршанского с ней был короткий и бурный роман. Понимаешь, поклонницы, которые следят за каждым шагом своего кумира, видят много такого, что неизвестно даже близким родственникам. Кстати, Люда Горенок, которая действительно одно время была влюблена в Аршанского, оказалась ни в чем не замешана. Мы ее проверили. Никакой среднеазиатской мафией там, конечно, и не пахнет. Обычная девчонка с не очень счастливой судьбой. А столько вызывала подозрений! И татуировки она придумала, и в Аршанского была влюблена без памяти…

— Стоп, подождите, — подняла руки Майя. — А как же тогда наши «копы»? Они что, тоже ни при чем?

Ни при чем, — ответил вместо Сильвестра неугомонный старший лейтенант. Судя по всему, он снова проголодался и принялся за конфеты, неосмотрительно оставленные на столе. Он закидывал их в рот, как орехи, и быстро проглатывал. Сильвестр смотрел на него с состраданием. — Ваши «копы» — это даже не криминал, по большому‑то счету.

— А я ведь правильно расшифровал эту аббревиатуру, — похвастал Сильвестр. — КОП. Знаешь, что это означает? Клуб Обмена Партнерами. Нам про этот клуб все Свиноедов рассказал.

— Не может быть! Из отчета Калевухи следует, что Свиноедов был с Яковкиным заодно! — воскликнула Майя. — Помните, на вечеринке? Когда Яковкин получал деньги, он стоял на стреме!

— Ничего подобного. Он не стоял на стреме, он выслеживал ответственного секретаря. Свиноедов давно уже подозревал, что тот занимается какими‑то темными делишками. Начал его выслеживать. Свиноедов — большой патриот журнала. Он опасался, что Яковкин однажды попадется и «Блеск» будет дискредитирован. И приложил массу усилий для того, чтобы выяснить правду.

— Ив чем эта правда состоит? — Глаза Майи загорелись любопытством. Ей и в самом деле хотелось во всем разобраться. В конце концов, она сама приложила руку к выяснению обстоятельств дела.

— Схема простая и сложная одновременно. Для того чтобы воплотить ее в жизнь, нужно обладать наглостью и быть жадным. Оба эти качества у Яковкина, безусловно, есть. Не знаю, с чего все началось и как ему пришла в голову такая идея, но на базе журнала «Блеск» он создал Клуб Обмена Партнерами. Состоятельные супружеские пары, уставшие от рутины семейных отношений, вступали в клуб и менялись женами с другими парами, тоже членами клуба.

— А смысл? — спросила Майя. — Яковкину от этого какой прок?

— Деньги, дорогая, — снисходительно пояснил Половцев. — Гарантией того, что члены клуба не станут болтать о своей к нему принадлежности направо и налево, с них брали фантастический вступительный взнос, а потом и годовой взнос. Он шел в пользу клуба. Иными словами, Яковкин клал его себе в карман. Кроме того, он получал деньги и за то, что выставлял очередную даму «на аукцион». То есть не просто договорились, поменялись женами… Нет, все было гораздо пикантнее. Для того чтобы организм вырабатывал адреналин, чтобы у членов клуба появлялся азарт, желание платить деньги снова и снова. Одну из дам — членов клуба фотографировали и размещали фотографию в журнале. Все посвященные были осведомлены об этом. Как только номер появлялся в продаже, начинались «торги». Желающие получить эту даму в качестве спутницы жизни на целый месяц предлагали за нее сколько‑то денег. Аукцион продолжался неделю. Победитель платил деньги Яковкину и забирал приз. Его жена автоматически переходила на месяце распоряжение мужа той дамы, которая объявлялась «лотом».

— Клуб функционировал без всяких сбоев, — снова перехватил инициативу Сильвестр. — Яковкин заключил бартерный договор с сетью ресторанов «Принцесса на горошине». Они давали в каждом номере «Блеска» рекламу ресторанов, а те в ответ обеспечивали руководство редакции некоторым количеством бесплатных обедов и корпоративных вечеринок. На самом деле этот бартерный договор нужен был Яковкину только для того, чтобы ежемесячно без всякого для себя риска публиковать в журнале фото очередной дамы, которая приносила ему немалый доход.

— А Милованов? — задала волновавший ее вопрос Майя.

— Чист, как слеза младенца. Понятия не имел, чем занимается. Догадывался, что Яковкин немного мутит с этой рекламой, но старался в его дела не лезть. Яковкин присылал к нему женщину, которую нужно было сфотографировать в очередной раз, и тот безропотно делал снимки.

— И что теперь? — спросила Майя. — Неужели нет такой статьи в уголовном кодексе, чтобы пресечь все это безобразие?

— Ну… — протянул Стас. — Яковкина сейчас и без нас сильно «пресекли». Два довольно известных типа обменялись женами. И одной из этих стихийно возникших парочек так понравился обмен, что они сбежали от своих законных половин в Швейцарию. Брошенный муж оказался большой шишкой, депутатом… Яковкин у него сейчас враг номер один. Он обещал не только сжить его со свету, но и лишить работы, и разорить подчистую. Думаю, гнев народного избранника с успехом заменит все наши скромные усилия.

— Шеф, я вами восхищаюсь, — сказала Майя очень серьезно.

В ответ Сильвестр длинно зевнул, а Половцев искренне оскорбился:

— А мной? Мной вы почему не восхищаетесь? Я что, мало бегал, следуя вашим распоряжениям? Мало делал? Разве не я прятался в шкафу, где живет моль и пахнет мышами, с пистолетом наголо?

— И что я должна в честь этого сделать?

— Хотя бы поцеловать.

Сильвестр встал и, направляясь к двери, решительно сказал:

— Только, пожалуйста, без меня. Вид целующегося оперативника может надолго выбить меня из колеи. Когда соберетесь уходить, не забудьте свой блокнот — он валяется на подоконнике.

— Да не стану я с ним целоваться! — возмутилась Майя. — Это аморально и совершенно бесперспективно.

— Жаль, очень жаль. Мы могли бы рассматривать поцелуй как ваш личный вклад в дело повышения престижа российской милиции.

* * *

Главным редактором журнала «Блеск» стал Полусветов, который ради этого назначения презрел Лондон и согласился остаться в Москве. Полусветов переселился из своего маленького кабинета в большой кабинет Белояровой, а Люсю Антипову оставил на ее привычном месте в приемной.

На следующий день утром к новому руководителю ввалился возбужденный Милованов.

— Нужно немедленно уволить арт‑директора, — заявил он. — Пока не поздно.

— ???

— У него роман с вашей секретаршей.

— Ну и что? — опешил Полусветов.

— Как — что? Она такая самоотверженная, что после свадьбы наверняка возьмет фамилию мужа. А двое Свиноедовых на одну редакцию — это уж слишком!

Content

Галина Куликова
Клубничное убийство

Убийство в «Надувной подушке»

За день до убийства. Новогодний «Блеск». Отчаяние Люси Антиповой

Корпоративная вечеринка. Драку заказывали? VIP на грани нервного срыва

Ваш выход, Сильвестр Бессонов! Майя на тропе войны

Пистолет главного редактора, странности уборщицы, таинственные зеленые зажигалки

Белоярова и Бессонов: любит — не любит. Кто на фото? Приманка для мистера Икс

Декабрьская «Принцесса на горошине». Следы в обратную сторону

Пропала машина Белояровой. Нашли машину Белояровой и труп Нифонтова

Петр Калевуха показывает Сильвестру Бессонову свое истинное лицо

Нашли тело Белояровой. Убийцу не нашли

Предсмертный ужин. Клебовников приступает к исполнению новых обязанностей

«Позвони мне, вопрос жизни и смерти». Три смерти — один убийца? Трусы «в клубничку» и клубничная версия

Вечеринка в офисе «Витязя» — послесловие. Отчет Петра Калевухи

Встреча Сильвестра с Клебовниковым. Новый главный редактор «Блеска» — это…? За Клебовниковым следит неизвестно кто

Соло Майи для Максимилиана с оркестром. И снова «клубная карта». Бессонов как эффективный дешифратор

Бессонов, Клебовников, Половцев и клубничная версия

Кто такие «копы»? Загадочная запись в личном ежедневнике Клебовникова

Люда Горенок и клубничная версия

Любовь — кольцо

Амурно‑детективная история любви и предательства

Похищение Майи. Калевуха бросается в погоню

Возвращение Майи. Бессонов: зачем похитили, почему отпустили и кто виноват

Убийца делает ход конем. Развязка

Сильвестр все раскладывает по полочкам