Юрий Брайдер, Николай Чадович

Особый отдел и око дьявола

…В глину, из которой Господь Бог слепил первого человека, успел нагадить дьявол.

Франсуа Рабле

Глава 1

Град Китеж

Со стороны турагентство «Альфа-Вояж» ничем не отличается от великого множества заведений аналогичного профиля, возникших на просторах бывшего Союза сразу после падения железного занавеса. Стандартная остеклённая дверь. Витрина, за которой выставлены рекламные плакаты с пальмами, египетскими пирамидами и загорелыми красотками. Вывеска – яркая и зазывная, но в общем-то вполне корректная.

Но почему в её уголке горит неброская серебристая снежинка, которую издали можно принять за обыкновенную точку?

Значение этого символа не могут объяснить ни ведущие специалисты городского комитета по наружной рекламе и уличному оформлению, ни дизайнеры, работающие в этой области, ни учёные-семиологи. Все дружно пожимают плечами. То ли снежинка понадобилась для красоты, то ли для симметрии, то ли для чётного количества знаков, то ли просто у директора турагентства романтическая натура.

Да и не снежинка это вовсе. Знающие люди подобную возможность категорически отвергают. Такая форма снежинки невозможна в принципе, как невозможна квадратная дождевая капля.

Остаётся последняя версия – это тайный знак, понятный только посвящённым. И уже немало людей клюнуло на него, словно изголодавшаяся рыба на приманку.

Но от неосторожной рыбы хотя бы чешуя остаётся. А от людей, прельстившихся блеском загадочной снежинки, не осталось ничего, даже воспоминаний. Поистине, этим миром правят не слова и не законы, а знаки и символы…

С полгода назад по городу пополз слушок: всё не так уж и безнадёжно, как это иногда кажется. Есть, есть на земле место, где можно спастись от неисчислимых опасностей и соблазнов нашего мира. И не только спастись самому, но, главное, спасти детей.

На расстоянии вытянутой руки находится райский уголок, сокрытый от глаз недостойных волшебной пеленой. Там нет ничего такого, что развращает и губит слабую душу, зато есть покой, доброта, вера и безопасность. Люди живут там долго, болеют редко и о своём пропитании не заботятся. Там есть свет, там есть бог, там есть любовь…

Попасть туда нелегко, но в принципе возможно. Следует лишь отказаться от всего, что мёртвым якорем держит тебя в мире насилия и наживы. Отрекись от богатств неправедных – и это будет первым шагом к спасению!

Постепенно слушок обрастал подробностями и ширился. К его распространению подключилась пишущая братия. Пустопорожняя сплетня обрела статус легенды. Никаких конкретных фактов не называлось, но туман иллюзий был притягательнее мучительного света истины.

Зато появилась надежда. Как восемьдесят пять, как сто сорок, как две тысячи лет тому назад…

Первым, опираясь на палочку, в турагентство вошёл Пётр Фомич Кондаков. Следовавшая за ним Людочка Лопаткина держала за руку Ваню Коршуна, разодетого как кукла. Процессию замыкал Цимбаларь, старательно изображавший заботливого главу семейства.

Дела в турагентстве, похоже, шли далеко не блестяще. По крайней мере, наплыва публики, страждущей посетить Канары и Акапулько, не наблюдалось. Лишь в уголке дожидался чего-то подозрительного вида типчик, скорее всего поклонник секс-туризма.

Пышная дама-администратор, узнав от Людочки, что речь идёт о семейном отдыхе, перепоручила всю компанию заботам миловидной девушки, экзотики ради одетой в костюм стюардессы. Цимбаларь ещё подумал, что бикини выглядело бы на ней гораздо соблазнительней, а главное, актуальней.

Обворожительно улыбнувшись, девушка сразу приступила к делу. Нравы здесь царили такие же, как и на Савёловском рынке, – без покупки клиента не отпускать.

– Заранее благодарим за то, что вы посетили нас, – сказала она. – Мы со своей стороны постараемся удовлетворить все ваши пожелания. Догадываюсь, что вы устали от мороза, снега и ранних сумерек. Вас, очевидно, тянет к тёплому морю, комфортабельному пляжу, южному солнцу.

– Как раз и нет, – ответила Людочка. – Мы все действительно очень устали, но отнюдь не от мороза, а уж тем более не от снега. Мы устали от так называемых благ цивилизации. От уличного шума, от вечной давки, от дебилизма телевизионных передач, от невыносимого темпа жизни.

– Тогда вам поможет отдых на горном курорте, – заявила девушка. – Например, в Швейцарских Альпах. Проведёте пару неделек в уединённом шале, покатаетесь на лыжах, подышите свежим воздухом – и усталость как рукой снимет.

– Нет-нет, – в разговор вступил Цимбаларь. – Такой вариант неприемлем. Знаю я эти хвалёные Альпы. Там только видимость покоя. В небе снуют вертолёты, на горных спусках камню негде упасть, повсюду шныряют бесцеремонные туристы, в ресторанах всю ночь грохочет музыка. Туда ездят развлекаться, а не отдыхать. А мы хотим полного отрыва от цивилизации. Какой-нибудь лесной глухомани. Чтобы слышать только колокольный звон, скрип полозьев по насту да волчий вой.

– Хочу увидеть мишку! – пропищал Ваня.

– Мишки зимой спят, – наставительным тоном произнёс Цимбаларь и дёрнул чересчур бойкого малыша за рукав.

– Всё понятно, – сказала девушка. – Вас интересует так называемый сельский туризм. Есть у нас на примете несколько отдалённых селений в Вятской и Костромской областях, жители которых согласны поучаствовать в туристическом бизнесе. Уж это действительно глубинка! Будете спать на русской печке, пить парное молоко, кататься на тройках. А телевизор на время вашего пребывания хозяева отключат. За отдельную плату, естественно. В принципе, можно отключить даже электричество. Коротать вечера при свечах и лучине так романтично!

– Уже лучше, – кивнул Цимбаларь и обратился к Кондакову: – Что скажете, Пётр Фомич?

– Не нравится мне эта затея с сельским туризмом, – пробубнил пожилой опер, весьма натурально прикидывающийся немощным старцем. – Вместо душевного исцеления нам баловство предлагают. Срамота одна… Не хочу нахлебничать у чужих людей. Я ещё сам могу землю пахать и за скотиной ходить.

– Это наша давнишняя мечта, – вздохнул Цимбаларь. – Поселиться в каком-нибудь заповедном уголке, не тронутом влиянием цивилизации. Вернуться к истокам родной культуры. Припасть к незамутнённому роднику народной мудрости. Зажить простой и здоровой жизнью на лоне первозданной природы.

– Такое вряд ли возможно, – девушка сразу поскучнела. – Подобных мест на земле, наверное, уже не осталось.

– Разве? – удивился Цимбаларь. – А я слышал, что в некоторых турагентствах существует сейчас особая услуга – путешествие в град Китеж, причём на весьма длительный срок.

– В Китеж? – девушка сделала круглые глаза. – Это где – в Непале?

– Нет, в наших Ветлужских лесах.

– К сожалению, ничего об этом не знаю, – в голосе девушки появились растерянные нотки, вполне возможно, наигранные. – Поговорите лучше с нашим старшим менеджером.

Девушку сменил лысый, сухощавый мужчина в синем спортивном пиджаке. Вежливо поздоровавшись, он поинтересовался:

– Вы имеете в виду легендарный Китеж, якобы погрузившийся в воды озера Светлояр во времена татаро-монгольского нашествия?

– Нет, мы имеем в виду вполне реальный град Китеж, основанный в двенадцатом веке князем Георгием Всеволодовичем, внуком равноапостольного Владимира, – с пафосом пояснил Кондаков. – Град существует и поныне, хотя после смерти своего основателя узреть его невозможно.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами менеджер. – Вы меня случайно не разыгрываете?

– Отнюдь, – сказала Людочка. – Китеж, сокрытый от посторонних глаз, находится на берегу озера Светлояр. В тихую погоду в воде можно рассмотреть отражение крепостных стен и церковных куполов. Отсюда и легенда о затонувшем граде. Однако он продолжает существовать, пусть и в видоизменённой реальности. Некоторым очевидцам даже приходилось слышать звон его колоколов и священные песнопения.

– Чудеса, – покачал головой менеджер. – И вы, значит, утверждаете, что в этот невидимый город можно попасть и сегодня?

– Конечно! Тому есть немало свидетельств, – продолжала Людочка. – Широко известна история об одном богобоязненном человеке по имени Перфил. Китеж был заветной мечтой всей его жизни. Вызнав дорогу у старцев-отшельников, Перфил отправился в своё нелёгкое странствие. Идти пришлось по сплошному бурелому, таясь от диких зверей. Ночевал он на деревьях, отгоняя молитвой бесов. На исходе седьмого дня узрел Перфил зелёный луг, где птицы-кулики ловили мошкару. Возблагодарив бога, он ускорил шаг, но тут же увяз в трясине. Спасся Перфил чудом. А тут, откуда ни возьмись, огромный медведь! Путник испугался, убежал и заблудился в непроходимых лесах. От голодной смерти его спас старец-отшельник, сказавши буквально следующее: «Дурак ты, братец! Та болотная топь и была невидимым градом Китежем. Одним он поначалу кажется зыбучим болотом, другим – речным омутом, третьим – неприступной горой. Так вера человеческая испытывается. А медведь на самом деле был тамошним привратником. Тебе бы у него благословения попросить, вот бы Китеж и открылся! Слаб ты, значит, оказался. Сиди теперь дома и не смей никуда соваться. Второго случая Китеж никому не позволяет».

– Забавная история, – похвалил менеджер. – Неужели вы сами верите в неё?

– Мы не верим, а знаем! Имеются неоспоримые подтверждения того, что дорога к Китежу существует, хотя пройти её могут далеко не все. Немало достойных людей, разочаровавшись в нынешней жизни, нашли в невидимом граде свой приют.

– Вы говорите так убеждённо, что мне самому захотелось отправиться в Китеж. – Нажав кнопку внутренней связи, менеджер приказал: – Наташа, принеси нам по чашечке кофе и стакан сока для мальчугана.

Уже знакомая девушка подала четыре чашки кофе, стакан апельсинового сока и блюдо с печеньем. Отношения между хозяином и гостями сразу потеплели, хотя Кондаков от кофе наотрез отказался, ссылаясь на гипертонию и подагру.

Ещё минут пять они поболтали о том, о сём, а в заключение менеджер сказал:

– В реальность существования Китежа я, конечно же, не верю, но постараюсь навести о нём самые исчерпывающие справки. Сейчас быль от небылицы отличить очень трудно. Не исключено, что правда окажется на вашей стороне. Куда в этом случае позвонить?

– Лучше всего мне, – Цимбаларь подал менеджеру свою визитку.

Глянув на неё, тот с уважением произнёс:

– О-о-о, член правления акционерной компании «Алкоимпорт». Жаль упускать такого клиента.

– Надеюсь, мы ещё встретимся.

– Хотелось бы… И последний вопрос. Почему с такой необычной просьбой вы обратились именно к нам?

– Кто-то из друзей сказал мне, что особыми заказами занимаются только те турагентства, на вывеске которых имеется символ в виде стилизованной снежинки, – ответил Цимбаларь.

– Над вами, наверное, пошутили, – улыбнулся менеджер. – Эта вывеска досталась нам от прошлого владельца, который своими необдуманными действиями довёл «Альфу-Вояж» до банкротства.

Крогда вся компания покинула турагентство, Кондаков вполголоса осведомился:

– Догадались, для чего они угощали нас кофе?

– Конечно, – презрительно усмехнулся Цимбаларь. – Пальчиками нашими заинтересовались. На предмет установления личности… Ты, я заметил, к чашке даже не притрагивался.

– Решил не искушать судьбу. За наши картотеки я спокоен, но где-нибудь за рубежом мои пальчики могли остаться, – пояснил Кондаков. – Очень уж я часто в чужие лапы попадался. А ведь в нынешние времена любую информацию можно купить. Хоть в Никарагуа, хоть в Сирии.

– Всем нам сейчас нужно быть начеку, – сказала Людочка. – Не сегодня-завтра начнётся интенсивная проверка нашей благонадёжности.

– Проверки я как раз и не боюсь, – ответил Цимбаларь. – Всё у нас шито-крыто. Спасибо Горемыкину, подготовились как никогда. Наша легенда имеет лишь одно слабое место – отсутствие слабых мест. Как бы это кого-нибудь не насторожило.

– Не надо переоценивать противника, – сказала Людочка. – Нам противостоят не профессионалы из спецслужбы, а банальные корыстолюбцы, строящие своё благосостояние на чужих костях.

– Тем не менее до сих пор они нигде не прокололись, – заметил Кондаков. – Наверняка действуют. Каждый шаг выверяют. Уверен, что в турагентстве сидят обычные подставные лохи, даже не догадывающиеся, на кого они работают.

– Ничего, мы им вывеску укоротим. – Цимбаларь оглянулся на загадочную снежинку, уже еле видную в вихрях настоящего снега, час назад обрушившегося на город.

На следующий день охранные маячки, которыми опергруппа предусмотрительно окружила себя как в реальном, так и в виртуальном пространстве, начали посылать сигналы тревоги.

Неизвестные злоумышленники поставили на прослушивание телефоны Цимбаларя и Людочки. В лондонскую школу, где будто бы учился Ваня, поступил запрос из несуществующего образовательного фонда. В офис «Алкоимпорта» наведался всамделишный инспектор налогового ведомства, не подозревавший, что этим опрометчивым шагом он ставит крест на своей карьере. В базах компьютерных данных, содержавших сведения о якобы реально существующей семейке, появились следы несанкционированного проникновения.

Столь скрупулёзную проверку могла себе позволить не всякая силовая структура.

Спустя двое суток Цимбаларю позвонил неизвестный, чей телефонный номер никак не хотел определяться.

– Интересуетесь перспективой переселения в невидимый град Китеж? – без всяких околичностей осведомился он.

– Интересуюсь, – подтвердил Цимбаларь. – А с кем я имею честь беседовать?

– Не важно. Сами понимаете, что нам необходимо соблюдать строжайшую конспирацию. На Китеж облизываются очень многие, но он принимает лишь избранных. Тех, кого Спаситель назвал солью земли.

– Давайте говорить конкретно.

– Давайте, – согласился незнакомец. – Насколько я понял, вы собираетесь переселиться всей семьёй?

– Вы поняли правильно… Кроме меня самого это ещё три человека. Жена, малолетний сын и тесть. Разве это предосудительно?

– Наоборот, похвально… Семье легче прижиться на новом месте, чем одиночке… Вы человек состоятельный?

– Разве это имеет значение?

– В общем-то нет. Но существует правило, придуманное не нами. Переселяясь в невидимый град, вы обязаны обратить всё своё движимое и недвижимое имущество в наличность, которая поступает в общее пользование китежской общины. С собой разрешается брать только носильную одежду скромного покроя и предметы православного культа.

– Я согласен на эти условия, но где гарантия того, что ваши обещания не наглый обман, цель которого – завладеть нашим имуществом?

– Разве голос сердца не позволяет вам отличить обман от правды?

– Кроме сердца у меня есть ещё и разум, – отрезал Цимбаларь.

– С таким характером вам в Китеже придётся туго… А что касается чистоты наших помыслов, то их можно проверить очень простым и действенным способом. Пусть кто-нибудь из членов вашей семьи посетит Китеж, так сказать, в порядке предварительного ознакомления. Окончательное решение вы примете уже после его возвращения.

– Как долго продлится поездка?

– От силы три дня.

– Так и быть. Я поручу это дело своему тестю. Он человек бывалый и рассудительный… Куда его послать?

– Не волнуйтесь, мы сами найдём его. До скорой встречи.

Пока всё шло строго по намеченному плану. Приёмчик с предварительным ознакомлением бандиты использовали и раньше, хотя суть его оставалась неизвестной.

За безопасность Кондакова можно было не опасаться. В глазах преступников он стоил сейчас очень дорого. А точнее, около миллиона долларов, если учитывать не только квартиру, машину, мебель и сбережения, но и акции «Алкоимпорта», записанные на Цимбаларя. За такие деньги стоило пустить пыль в глаза.

Уже на следующий день к Кондакову, покупавшему в киоске газету, подошли двое молодых людей и вежливо предложили проехаться в одно очень интересное местечко. Пётр Фомич сначала заартачился, ссылаясь на отсутствие при себе документов и чересчур лёгкую одежду, но ему объяснили, что оба этих обстоятельства как раз никакого значения не имеют.

Машина марки «Волга» – неброская, но с тонированными стёклами, – поплутав по городу, доставила Кондакова к подъезду внушительного здания, некогда принадлежавшего штабу гражданской обороны, а ныне сдаваемого внаём многочисленным фирмам и фирмочкам. На его крыше были оборудованы мансарды для свободных художников, а в подвалах складировались галантерейные и полиграфические товары.

Затем «Волга», со вчерашнего дня числившаяся в угоне, укатила куда-то, а Кондакова ввели внутрь. Со стороны было похоже, что он действует исключительно по собственной воле.

За зданием было установлено круглосуточное наблюдение, по словам Цимбаларя, не позволившее бы тайно вывести оттуда даже кролика, однако Кондаков дал о себе знать совсем в другом районе города. На исходе третьего дня он позвонил коллегам из таксофона, находившегося в переходе метро станции «Тульская».

Когда его доставили на квартиру, собственником которой считался Цимбаларь, Пётр Фомич выглядел вполне нормально, хотя и был облачён в поношенную одежду с чужого плеча.

После того как кровь Кондакова взяли на анализ, а одежду на экспертизу, он задушевным голосом произнёс:

– Чувства, которые я испытываю, описать практически невозможно. С одной стороны, это какая-то почти детская радость, а с другой – полная растерянность.

– Пока нас интересуют не чувства, а факты, – перебил его Цимбаларь.

Людочка, заранее приготовившая диктофон, добавила:

– Рассказывайте последовательно и подробно, но, по возможности, без лирических отступлений.

История, поведанная Кондаковым, выглядела следующим образом.

Ещё в машине его заставили проглотить пилюлю, якобы успокаивающую нервы, и вскоре он утратил контроль над собой, хотя почти всё понимал и мог самостоятельно передвигаться. По прибытии в здание, где, предположительно, находилось гнездо бандитов, завлекавших состоятельных людей призраком града Китежа, Кондакова свели в подвал, переодели в крестьянскую одежду и напоили чаем, после чего он окончательно отключился.

Когда Кондаков очнулся, было раннее зимнее утро. Вокруг возвышался занесённый снегом сосновый лес, сквозь который пролегала единственная тропинка, на которой он и стоял. Потом, в точном соответствии с легендой, появился медведь.

Кондаков, естественно, попросил у косолапого благословения. Тот охотно перекрестил его и указал лапой в глубь леса. Не помня себя от волнения, Кондаков пошёл по тропинке и внезапно оказался у ворот средневекового русского города.

Их створки были широко распахнуты, а за высоким частоколом вздымались коньки теремов и маковки церквей. Стражники в шишаках и кольчугах поклонились Кондакову и знаками предложили войти.

То, что он увидел внутри палисада, почти полностью соответствовало каноническим описаниям – и просторные бревенчатые избы, в которых обитали горожане, и княжеские палаты, и каменные церкви с золотыми куполами.

В одном из домов его пригласили к обеденному столу, за которым уже собралась большая патриархальная семья, включая стариков, девиц и малых деток. Пища была простая, но сытная – щи, студень, жареная зайчатина, отварная рыба, рассыпчатая гречневая каша, блины, ватрушки, пряники, мочёная клюква. Всё это запивали квасом. Как признался Кондаков, ничего более вкусного он в жизни не пробовал.

Потом женщины удалились на свою половину, а мужчины занялись наливками и медовухой. Один из них признался, что тоже прибыл сюда из «мира», но уже довольно давно – лет двадцать тому назад.

Так, в весёлом застолье и откровенных беседах, прошёл весь остаток короткого зимнего дня. Оказалось, что люди в Китеже почти не болеют и доживают до глубокой старости, чему способствуют душевный покой и целебная родниковая вода. Каждый работает исключительно для себя и столько, сколько считает нужным. Для души можно читать церковные книги, петь песни, рассказывать небылицы, рыбачить в озере Светлояр, охотиться в окрестных лесах, ну и, конечно, посещать церковные богослужения.

В сумерках хозяйка зажгла масляные лампадки. Кондакова уложили спать на пуховой перине в отдельной комнатушке, и всю ночь ему снились чудесные, красочные сны. Очнувшись, он с тоской и горечью осознал, что вновь находится в Москве начала двадцать первого века.

Физически Кондаков ощущал себя просто великолепно. Не давали о себе знать даже привычные стариковские болячки.

– Я как будто бы снова родился на свет, – так он закончил своё повествование.

Ваня, снедаемый чёрной завистью, предупредил приятеля:

– Только не вздумай гадить под себя, просить материнскую грудь и реветь благим матом.

Затем наступило неловкое молчание. Людочка вздыхала. Ваня сопел. Верным себе остался только Цимбаларь, лишённый каких-либо сантиментов.

– Похоже, что наш несгибаемый чекист уверовал в чудеса, – заметил он.

– И вы бы уверовали, оказавшись на моём месте, – ответил Кондаков, глаза которого всё ещё застилал туман сладостных воспоминаний.

– Надо полагать, именно вера помешала тебе навестить людей, якобы переселившихся в Китеж, но у нас объявленных в розыск?

– Каюсь, забыл, – Кондаков развёл руками.

– По ходу рассказа у меня возникло несколько вопросов, ответы на которые, возможно, помогут приподнять завесу тайны, скрывающей незримый град, – сказала Людочка. – Самый первый из них: каким образом Пётр Фомич покинул здание, в подвале которого лишился чувств?

– Его могли вывезти на машине, засунув в какой-нибудь ящик, – предположил Ваня.

– Не могли, – отрезал Цимбаларь. – Все машины, отъезжавшие от здания, находились под постоянным наблюдением, а в случае необходимости подвергались досмотру. На это время в городе был специально введён план «Перехват»… А что ты сама по этому поводу думаешь? – обратился он к Людочке.

– Пока ничего…

Прикрываясь интересами государственной безопасности, девушка связалась с комитетом по архитектуре и градостроительству, а затем с управлением по делам гражданской обороны.

Везде ответственные лица темнили и выкручивались, но в конце концов выяснилось, что в подвале здания, которым интересовалась опергруппа, когда-то располагалось бомбоубежище, соединявшееся с веткой метро, построенной в военное время и ныне бездействующей.

– Уже теплее, – сказал Цимбаларь. – Только вот не верится мне, что Петру Фомичу сподобилось побывать в Ветлужских лесах. Не мог он так быстро обернуться.

– И я того же мнения, – согласилась Людочка. – То, что он видел, не похоже на окрестности Китежа. Его окружают буреломы и болотные топи, не замерзающие даже в январе. Никакой тропинки, протоптанной людьми, там не должно быть по определению.

– Да и с медведем что-то непонятное, – добавил Ваня. – Откуда он мог взяться? Ты же, Сашка, сам говорил, что медведи зимой спят.

– Спят обычные медведи, а этот был заговорённый, – буркнул Кондаков, прямо на глазах которого рушилась светлая мечта.

Цимбаларь немедленно обратился к энциклопедии «Жизнь животных» и сообщил, что в тех случаях, когда недостатка в пище не ощущается, медведи могут и не впадать в зимнюю спячку. Примеры тому имеют место в национальных парках США, где медведи питаются подачками туристов и кухонными отбросами, а также в цирке.

– В цирке? Хм-м… А как он к тебе шёл? – Цимбаларь обратился к Кондакову. – На всех четырёх лапах или только на задних?

– На задних, – ответил тот.

– Вот видишь! А в природе медведи поднимаются на задние лапы исключительно редко. – Цимбаларь стал загибать пальцы. – Когда объедают малину, когда точат когти и когда нападают на соперника. Неувязочка получается… Лопаткина, звони в Росгосцирк. Узнай, кто там у них ведает дрессированными тварями.

С пятого или шестого захода попав на нужного чиновника, Людочка представилась хозяйкой крупного увеселительного заведения, которая согласна за любые деньги нанять циркового медведя, умеющего креститься.

– Опоздали, дорогуша, – ответили ей. – Нашего Урсуса ещё позавчера наняли и не скоро вернут. Уникальный зверь. Нарасхват идёт.

– А кто его нанял?

– Дорогуша, такие сведения являются коммерческой тайной, – цирковой чиновник положил трубку.

– Ещё теплее, – со значением произнёс Цимбаларь.

– Ага! Здесь тепло и здесь, – Ваня поочерёдно притронулся к своему уху и пятке, а потом погладил живот. – Но здесь-то холодно-холодно. Я в том смысле, что общая картина пока не складывается.

– Ничего, сложится. Скоро везде горячо будет, – пообещал Цимбаларь. – Узнать бы только, что это за лес, в глубине которого таится средневековый русский город… Пётр Фомич, а тебе эти терема да палаты случайно не привиделись? Может, тебя всё время под гипнозом держали?

– Тот, кто находится под гипнозом, как раз таки ничего потом и не помнит, – возразил Кондаков. – А у меня даже ожог на пальце остался. Это я так неудачно лампадку гасил… Клянусь, всё вокруг было реальное – и городские стены, и дома, и люди.

– А церкви?

– Что церкви? – не понял Кондаков.

– Церкви, говорю, реальные были?

– Вроде того. Хотя я к ним близко не подходил.

– Вы можете нарисовать виденное вами на бумаге? – спросила Людочка.

– Художник из меня, конечно, никудышный, но попробую, – из кучи предложенных ему фломастеров Кондаков выбрал коричневый, голубой, жёлтый и чёрный.

Творческий процесс, сопровождавшийся ехидными замечаниями некоторых сторонних наблюдателей, закипел, и спустя недолгое время на всеобщее обозрение был представлен рисунок, достойный разве что первоклассника. Небо изображалось голубым цветом, маковки церквей – жёлтым, деревянные постройки – коричневым, дым из труб чёрным. Всё остальное оставалось девственно белым.

Ваня, вопреки ожиданиям, похвалил рисунок:

– Не Васнецов, конечно, но впечатляет. Вот только экспрессии маловато.

Цимбаларь придерживался диаметрально противоположной точки зрения.

– Не пойму, кто это малевал, – сказал он. – То ли курица лапой, то ли осёл хвостом… Нечто похожее я видел однажды на выставке «Творчество душевнобольных».

Дольше всех рисунок рассматривала Людочка. Затем она задала присутствующим довольно странный вопрос:

– Вы фильм «Мстислав Удалой» видели? Его, кажется, в прошлом или позапрошлом году показывали.

После того как коллеги признались, что с современным российским кино знакомы весьма поверхностно, Людочка развила свою мысль:

– Что-то мне этот пейзаж напоминает. То ли древний Новгород, то ли Галич… Одну минутку, я скачаю фильм из Интернета.

Не прошло и пяти минут, как на экране компьютера появился огороженный частоколом город, защитники которого готовились к отражению вражеского приступа.

– Похоже? – спросила Людочка.

– Похоже, – неохотно подтвердил Кондаков. – Только здесь лето, а там зима.

– Сейчас я найду сцену внутри города, – пообещала Людочка.

Кадры замелькали с бешеной скоростью, а когда изображение вновь вернулось в норму, все увидели улочку, плотно застроенную бревенчатыми избами и упиравшуюся в белокаменную церковь.

– Оно? – вновь спросила Людочка.

– Оно… Вот в этой самой избе я и гостил, – Кондаков ткнул пальцем в экран. – Видите, какая вычурная резьба на окнах. Я на неё сразу внимание обратил. А эта бочка как стояла на крыльце, так до сих пор и стоит.

– Тогда дело за малым, – потирая руки, сказал Цимбаларь. – Надо найти режиссёра этого фильма, а ещё лучше – директора. От них и узнаем, где находится съёмочная площадка.

Из особого отдела позвонили эксперты. Оказалось, что в крови Кондакова обнаружено много разных медикаментозных веществ, так или иначе влияющих на нервную систему, но особый интерес представляет психотропный препарат, совсем недавно синтезированный в Америке и называющийся «сыворотка счастья».

Человек, находящийся под его воздействием, все проявления окружающего мира воспринимает сугубо позитивно. Собачье дерьмо кажется ему пирожным, а самая распоследняя уродина – неземной красавицей. Естественно, улучшается и самочувствие.

Но это была лишь одна сторона медали. В зависимости от принятой дозы состояние эйфории могло длиться от нескольких часов до нескольких суток и даже недель, а затем наступала жесточайшая депрессия, сравнимая разве что с наркотической ломкой. Ещё даже не пройдя клинических испытаний, «сыворотка счастья» была запрещена к применению в большинстве цивилизованных стран. Однако спецслужбы и главари мафии немедленно взяли её на вооружение.

Антидотов против этого препарата не существовало, хотя токсикологи рекомендовали употреблять красное вино, желательно подогретое, и пищевые продукты, богатые органическими кислотами.

Одежда, снятая с Кондакова, принадлежала одному довольно известному драматургу, который, находясь в творческом кризисе, поддался искушению переселиться в загадочный Китеж-град. Это в общем-то ещё ничего не значило, но при спектральном исследовании в тканях брюк и рубашки были найдены вещества, характерные для ранней стадии трупного разложения.

– А вот это уже и в самом деле горячо, – сказал Цимбаларь. – Ваня, оставайся с Петром Фомичом. Пои его красным вином, пока оно не попрёт обратно, и корми лимонами.

– Как можно! – запротестовал Кондаков. – У меня же язва.

– Ну, тогда сливами и виноградом. Только сам смотри не упейся. Мы с Лопаткиной наведаемся на киностудию, а потом, надо полагать, прошвырнёмся за город.

Площадка натурных съёмок киностудии «Ребус-фильм» находилась в ста километрах к северу от столицы, на территории бывшего военного полигона.

«Мицубиси-Лансер», за рулём которого сидел Цимбаларь, последовательно проехал мимо выполненных в натуральную величину макетов чеченского аула, феодального замка и космодрома, а затем углубился в лес, действительно сосновый, но исхоженный вдоль и поперёк.

Вскоре дорогу им перегородил шлагбаум, возле которого дежурили крутые ребята в камуфляже.

– Дальше нельзя, – сказал главный из них. – Скоро начнутся съёмки.

– А какой фильм сегодня снимают? – поинтересовалась Людочка.

– Да здесь не только фильмы снимают, а всё, что угодно, – ухмыльнулся охранник. – И рекламные ролики, и видиоклипы, и даже порнуху.

– Порнуху в древнерусском городе? – удивилась Людочка.

– Почему бы и нет? Дед трахает на печке внучку, одетую только в лапти, а на лавке – Жучка бабку. Потом пары меняются… Если ты, красавица, в порнозвёзды метишь, могу составить протекцию.

– Что-то в этом есть, – задумчиво произнесла Людочка. – Уж лучше с Жучкой, чем с тобой, урод…

Не вступая в ненужные дрязги, Цимбаларь завернул оглобли и возвратился к космодрому, построенному из жердей, картона и пенопласта.

Судя по карте, лес был не очень велик и со всех сторон окружён дорогами. Сделав круговой объезд и выбрав самую высокую точку шоссе, они остановились на обочине.

Вдали был хорошо виден муляж древнерусского города, сейчас казавшийся пустым и заброшенным. Приставив к правому глазу оптический прицел, заменявший ему бинокль, Цимбаларь разглядел, что бревенчатыми были только первые ряды изб, а всё остальное, включая княжеские палаты и белокаменные церкви, представляет собой лишь огромные, плоские фанерные щиты, укреплённые сзади подпорками.

Мощные ветродуи, сделанные из списанных авиадвигателей, засыпали подступы к городу свежим снегом, имитируя нетронутый наст.

– За шлагбаумом стоят какие-то машины, – сказал Цимбаларь, внимательно вглядываясь в лесные поляны и прогалины. – И если мне не изменяет зрение, на одном грузовике установлена большая клетка… Наверное, готовится спектакль для очередного лоха. С ряжеными пейзанами, фанерными церквями и дрессированным медведем… Нет, эту деятельность надо пресекать!

– Уж очень много людей в ней участвуют, – заметила Людочка. – Неужели все они состоят в преступном сговоре?

– Вряд ли. Скорее всего, их используют втёмную. Власть денег, ничего не поделаешь. А главари остаются в тени.

– Вот я и боюсь, что мелкую рыбёшку мы переловим, а акулы, как всегда, уйдут.

– Даже если они и уйдут, то вынуждены будут залечь на дно. Теперь, когда доподлинно известно, что это не лешие, не оборотни и не ожившие дружинники князя Георгия Всеволодовича, их поисками займутся совсем другие структуры. Особый отдел сделал своё дело. Хотя нам ещё остаётся последний выход. Так сказать, на бис…

Поздней ночью позвонил таинственный незнакомец, чей телефонный номер и координаты до сих пор так и не удалось установить. Более того, существовало серьёзное подозрение, что он говорит донельзя изменённым голосом, возможно, даже синтезированным на специальном устройстве.

– Ваш тесть вернулся? – спросил незнакомец.

– Да, – кратко ответил Цимбаларь.

– И каковы его впечатления?

– Самые наилучшие.

– Тогда очередь за всеми вами.

– Я уже начал реализацию своего имущества. На это уйдёт ещё день-два. Вы получите всё, чем в настоящее время владеет моя семья, но при одном непременном условии. Деньги будут помещены в тайник, известный мне одному. Его местонахождение я сообщу вам только после благополучного прибытия в град Китеж.

– Зная ваш сквалыжный характер, мы и не сомневались, что вы поступите именно так. Что же, это законное право любого переселенца. Когда вы будете окончательно готовы?

– Скажем, послезавтра. В это же время.

– Тогда я больше не буду вам звонить. В установленный час выходите из дома и двигайтесь в любом направлении. Вас подберут.

Дождавшись гудка отбоя, Цимбаларь сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Гадом буду, если это не один из главарей. Очень уж он проникновенно говорит. Как поп на проповеди…

– Почему он так легко согласился на твои условия? – поинтересовалась Людочка.

– Уверен, что запросто вытянет из меня всю необходимую информацию, – ответил Цимбаларь. – Ведь кроме «сыворотки счастья» у этих подонков есть много других препаратов, превращающих людей и в дураков, и в слабаков, и в болтунов. Кроме того, они могут шантажировать меня безопасностью ближайших родственников. Я вряд ли выдержу, если тебя начнут насиловать прямо у меня на глазах… Но в этой сделке есть и хорошая сторона. Нас не убьют прямо в подвале, а сначала отвезут в какое-нибудь укромное местечко.

Два дня заняли хлопоты с юристами, нотариусами, риелторами и банкирами. Деньги перемещались со счёта на счёт, из рук в руки, а затем обналичивались. Все сделки происходили на полном серьёзе, поскольку их втайне контролировали не только десятки чужих глаз, но и виртуальные щупальца, запущенные злоумышленниками во Всемирную паутину.

За самим Цимбаларем слежки не было. Возможно, неведомые преступники считали, что он заглотил крючок так глубоко, что уже не сможет сорваться с него.

И вот подошло назначенное время. Кондаков облачился в офицерский полушубок, шапку-ушанку и валенки. Ваня надел видавший виды комбинезончик на меху. Цимбаларь – старую дублёнку, волчий малахай и сапоги для зимней рыбалки. Людочка всем другим нарядам предпочла пуховый платок и скромную цигейковую шубу.

В таком виде они и покинули квартиру, к которой даже не успели по-настоящему привыкнуть. Людочка несла икону Вознесения Господня. Ваня – увесистый молитвенник. Кондаков – Ветхий Завет. Цимбаларь шагал налегке, засунув руки в карманы.

Ночь выдалась звёздная и на удивление тихая. Снег звучно скрипел под ногами. Даже не верилось, что вокруг раскинулся огромный мегаполис, чьи рестораны, магазины и увеселительные заведения открыты круглые сутки напролёт, а сотни тысяч людей до утра не смыкают глаз.

Они заранее условились, что пойдут в сторону людного и ярко освещённого проспекта, но уже спустя пять минут наткнулись на встречающих – кучку людей, лица которых нельзя было рассмотреть.

Со словами: «Прошу! Вам сюда» – их заставили повернуть во мрак проходного двора, где уже хлопали дверцы автомобилей.

Сначала «семейку» хотели рассадить по разным машинам, но Цимбаларь твёрдо заявил:

– Мы поедем только вместе.

Спорить с ним не стали, и вся четвёрка разместилась в просторном салоне «Опеля», скорее всего, тоже ворованного, о чём свидетельствовал висящий на проводах замок зажигания.

Машина не успела проехать и сотню метров, как водитель раскрыл ладонь, на которой лежали четыре розовые пилюли.

– Примите успокоительное, – сказал он сиплым, простуженным голосом. – Это снимает излишнее нервное напряжение.

– Да-да, – подтвердил Кондаков. – Я прошлый раз такую уже принимал. Очень пользительно!

Под пристальным взглядом водителя они проглотили пилюли, вернее, ловко орудуя языком, направили их в маленькие фарфоровые контейнеры, ничем не отличимые от зубных коронок. На грядущем судебном процессе этим пилюлям предстояло стать вещественным доказательством обвинения.

До самого последнего момента Цимбаларь не был уверен, что «семейку» доставят именно в то здание, откуда Кондаков совершил своё короткое путешествие в фальшивый Китеж, однако при виде знакомого подъезда у него немного отлегло от сердца. Вероятно, бандиты привыкли работать по одной, раз и навсегда отработанной схеме.

«Переселенцев» высадили из машины, завели в полутёмный вестибюль и почти силой втолкнули в лифт, который поехал не вверх, как это полагалось бы, а вниз. Цимбаларь знал, что момент, когда они скрылись внутри здания, является сигналом к началу отсчёта десятиминутной готовности, и теперь надо всячески тянуть время, избегая даже минимального риска.

По всему пути следования Ваня – ну совсем как Мальчик-с-пальчик, отправившийся в дремучий лес, – ронял крошечные зёрнышки, начинённые электроникой. Почти незаметные на полу, они испускали высокочастотные сигналы, которые можно было запеленговать даже с расстояния в тридцать-сорок шагов.

Переходя из коридора в коридор, пришлось миновать несколько герметичных стальных дверей, являвшихся неотъемлемой принадлежностью любого бомбоубежища, как ныне действовавшего, так и бывшего. С виду они казались неприступными, но все штурмовые группы загодя получили оборудование, позволявшее вскрывать их, как консервные банки.

Конечным пунктом этого подземного маршрута оказалось просторное помещение, под потолком которого во всех направлениях тянулись жестяные короба вентиляционной системы. Воздух здесь был сухой и застоявшийся, словно в древней гробнице. Сильно пахло дешёвым текстилем, горы которого возвышались повсюду, и какой-то химической гадостью.

Физиономии людей, дожидавшихся здесь Цимбаларя и его компанию, доверия не внушали. В повседневной жизни таких типов обычно стараются обойти стороной.

Он мельком глянул на часы. Прошло всего три минуты.

– Выпейте чая, – предложил главарь этой шайки, кивая на поднос с четырьмя дымящимися кружками. – И раздевайтесь.

– Что значит – раздевайтесь? – переспросила Людочка.

– Я хотел сказать, переодевайтесь, – ухмыльнулся бандит. – Но сначала выпейте чая.

– Мы никогда не пьём чай, а только травяные отвары и негазированную минеральную воду, – возразил Цимбаларь.

Бандиту такой ответ явно не понравился, но другой, придержав его, негромко сказал: «Да хрен с ними».

Ни кабинок для переодевания, ни даже завалящей ширмы в подвале не оказалось. Пришлось переодеваться за штабелями тюков. Кто-то из бандитов швырнул им груду одежды, хотя и выстиранной, но измятой и ветхой. Для Вани она оказалась чересчур большой, а Людочке, наоборот, юбки не прикрывали колени, а кофта – пупка.

Видя, какие проблемы возникли у коллег, Цимбаларь и Кондаков тоже не спешили одеваться, оставаясь в нижнем белье. Прошло пять минут.

– Веселей! – прикрикнул на них главарь. – Нечего копаться. Тут вам не бутик. Претензии не принимаются.

Его кореша подтянулись поближе. Серьёзного противника они видели только в Цимбаларе и потому старались зайти ему за спину, но тот, как бы случайно, всякий раз занимал позицию, неудобную для нападения.

Людочка, заслоняя полуобнажённую грудь иконой, пререкалась с бандитами, отказываясь надевать маломерные вещи. Под общий хохот главарь пригрозил ей:

– Тогда вообще голой пойдёшь! И даже без трусов. В этом вашем Китеже бабы отродясь исподнего не носили.

Время словно остановило свой бег. До начала штурма оставалось ещё три минуты, а человеческая жизнь могла оборваться в одну секунду.

Кто-то из бандитов, изловчившись, накинул на Цимбаларя удавку, но в ответ получил такой удар ребром ладони в пах, что, наверное, навсегда лишился потомства. Людочка огрела главаря иконой, оклад и рама которой состояли из свинца. Ваня отбросил молитвенник, по сути, служивший лишь футляром для пистолета. Кондаков, от которого вообще никакого подвоха не ждали, швырнул в толпу бандитов светошумовую гранату «Заря», прежде хранившуюся в томике Ветхого Завета.

На пару мгновений в подвале полыхнул свет и возник звук, ожидавшийся только на Страшном суде.

Оперативники, заранее готовые к такому развитию событий, зажмурили глаза и открыли рты, дабы сберечь свои барабанные перепонки, но даже им пришлось при взрыве несладко. Что касается застигнутых врасплох бандитов, то они надолго утратили способность к активному сопротивлению.

И тут время, досель бессовестно буксовавшее, понеслось, как на крыльях. Почти одновременно распахнулась входная дверь и отвалился вентиляционный короб, уходивший в стену. В подвал ворвались злые дяди в чёрных масках и таких же бронежилетах.

Ваню и Людочку, конечно, не тронули, но Цимбаларю и Кондакову под горячую руку тоже перепало. О незавидной участи бандитов лучше вообще умолчать.

Одновременно начались аресты в разных концах города. Брали банковских клерков, ревизоров, аудиторов, сотрудников туристических агентств, киношников, бандитов всех мастей и даже сотрудников правоохранительных органов, запятнавших себя связями с «китежградскими» аферистами.

Следующий день для оперативников был объявлен выходным, и они собрались на прежней квартире, которая оставалась в их полном распоряжении по крайней мере ещё на сутки.

Поскольку Кондаков, отравленный «сывороткой счастья», продолжал нуждаться в интенсивном лечении, все пили красное вино, закусывая его виноградом. Когда веселье было в самом разгаре, о себе напомнил телефон. Сначала трубку взял Ваня, но потом со словами: «Тебя!» – передал её Цимбаларю.

Звонил тот самый таинственный незнакомец, с подачи которого и разгорелся весь этот сыр-бор.

– Поздравляю с успешным завершением операции, – сказал он голосом, даже ещё более спокойным, чем прежде.

– Спасибо, – ответил Цимбаларь. – А с чем поздравить тебя? Со счастливым спасением? Но, думаю, гулять тебе осталось недолго.

– Лично я придерживаюсь другой точки зрения. Настоящий боец славится не столько умением наносить удары, сколько способностью держать их. Спору нет, я пропустил тяжёлый удар, однако устоял на ногах и готовлюсь к ответному удару. Вот тогда всем вам мало не покажется. И тебе самому, и девке с пацаном, и старому пердуну. Запомни, от меня не уйти. Я найду вас даже в этом распроклятом Китеже, если он действительно существует…

Глава 2

Новое задание

Ровно в одиннадцать опергруппу принял в своём кабинете начальник особого отдела полковник Горемыкин. Такой чести они не удостаивались с осени прошлого года, когда была благополучно провалена операция по поиску пепла так называемого ковчега Завета.

Поздоровавшись с каждым вошедшим за руку, Горемыкин по своей всегдашней привычке уставился в полированную поверхность стола, служившую для него чем-то вроде волшебного зеркала, показывающего хозяину то, что недоступно взорам простых смертных.

– Благодарю всех за службу, – сказал он совершенно будничным голосом. – С удовлетворением констатирую, что это тот редкий случай, когда вы сработали безукоризненно. Если какие-то накладки и имели место, то в них следует винить другие службы, тесно сотрудничавшие с нами.

Воспользовавшись наступившей паузой, Кондаков осторожно осведомился:

– Но ведь говорят, что главарям банды удалось уйти от возмездия?

– Ничего определённого сообщить пока не могу, – ответил начальник. – Но даже если это и так, генералы, оставшиеся без армии, мало чего стоят… Честно сказать, меня беспокоит совсем другое. А именно, те угрозы, которые поступили вчера в ваш адрес… Не удивляйтесь, я постоянно находился в курсе событий и первым читал материалы прослушивания телефонов.

– Пустяки, – беспечно махнул рукой Кондаков. – Собака лает, ветер носит… Что им ещё остаётся делать, как не угрожать! Надо же душу отвести.

– Не скажите, – покачал головой Горемыкин. – На сей раз мы столкнулись с очень опасным противником, обладающим разветвлёнными связями, как в нашей стране, так и за рубежом. Да, гидра лишилась большинства своих щупальцев, но рано или поздно они отрастут… Впрочем, даже отрубленное щупальце какое-то время может представлять опасность для окружающих. Отчаянье, как известно, прибавляет силы… Я уже отдал приказ об усилении охраны особого отдела. Теперь не мешает побеспокоиться и о безопасности отдельных сотрудников.

– Если вы имеете в виду нас, то не стоит зря волноваться, – сказал Кондаков. – Мы к опасностям привычные, как собака к палке. Можно сказать, сроднились с ними. Не пропадём.

– Нас не такие жлобы на испуг брали, – поддержал его Ваня. – А потом сами обделались. Как-нибудь выстоим.

– Совершенно с вами согласен, – Горемыкин кивнул и в ответ получил одобрительный кивок от своего отражения. – Уверен, что опыт и осмотрительность не подведут вас. Тем не менее будет лучше, если вас упрячут на время в какое-нибудь укромное местечко, недоступное самому искушённому врагу. Пересидите там три-четыре месяца, а за этот срок в ситуации с вашими недоброжелателями что-нибудь да прояснится.

– Ваши слова следует понимать так, что всем нам предоставляется внеочередной долгосрочный отпуск? – Людочка, изучившая Горемыкина лучше других, не могла сдержать удивления.

– При чём здесь отпуск? – начальник сделал обеими руками широкий жест, словно собираясь куда-то плыть. – Это ведь праздность, лень, всяческие злоупотребления… Чрезмерный досуг портит людей. Истинные профессионалы найдут себе достойное занятие даже в медвежьем углу… Кстати, тут у нас заявочка соответствующая имеется. Места, конечно, глухие, но люди там живут и в общем-то не жалуются. С транспортом, правда, проблемы. Единственная дорога, ведущая в те края, является проезжей только пять-шесть месяцев в году. В эту пору трактора и машины повышенной проходимости ещё прорываются, но скоро подуют февральские ветры и связь с ближайшими центрами цивилизации прервётся до апреля—мая, пока не подсохнет грязь. Поймите, для вас это самый оптимальный вариант.

– И где же сия глухомань находится? – поинтересовался Кондаков. – Уж не за Полярным ли кругом?

– Гораздо ближе, – Горемыкин покосился на большую карту Российской Федерации, висевшую справа от него. – В пределах нашего Нечерноземья. Первозданный край. Его даже чужеземные захватчики всегда стороной обходили, а советская власть утвердилась позже, чем в Самарканде… Деревня называется красивым словом Чаруса, что на исконно русском языке означает «топкое болото». Согласно последней переписи, там проживает свыше двух сотен граждан. Раньше Чаруса относилась к колхозу «Красный маяк», а теперь числится структурным подразделением агрофирмы «Витязь». В деревне имеется молочно-товарная ферма, сыроварня, механические мастерские, лесопилка, начальная школа, магазин, клуб, фельдшерско-акушерский пункт, правда давным-давно закрытый, и даже действующая церковь.

– Простите, пожалуйста, а мы ко всему этому каким боком причастны? – осведомился любопытный Кондаков. – В школе будем преподавать или в фельдшерско-акушерском пункте грыжи вправлять?

– Вы почти угадали! – почему-то обрадовался Горемыкин. – Лейтенанта Лопаткину мы планируем назначить учительницей, майора Цимбаларя – участковым инспектором. А вас, соответственно, фельдшером.

– Меня, значит, священником, – догадался Ваня.

– Нет, вы, как всегда, будете изображать несовершеннолетнего. В данном случае – сына Лопаткиной.

– Нельзя ли нас с Цимбаларем поменять местами? – конфузливо улыбаясь, попросил Кондаков. – Стало быть, участковым меня, а фельдшером его. Он парень молодой, ему и гинекологический осмотр не зазорно провести. А я на причинное место уже лет десять как не смотрел. Могу и сомлеть с непривычки.

– Увы, всё уже решено, – возразил Горемыкин. – Да и сами прикиньте, какой в вашем возрасте участковый! Ему ведь надо целые сутки на ногах быть. А у фельдшера должность тихая. Особых хлопот не предвидится. Тамошние мужчины в основном лечатся горячительными напитками, а женщины привыкли рожать в домашних условиях… Но кое-какую специальную литературу почитать всё же придётся. В крайнем случае будете консультироваться по телефону.

– Если не секрет, для чего всё это надо? – не сдержался Цимбаларь, старавшийся лишних вопросов начальству не задавать.

– Да уж больно странная деревушка, чтобы не сказать больше, – глядя в глаза своему двойнику, сообщил Горемыкин. – Вернее, дела там творятся странные… Состав населения в общем и целом благополучный, судимые наперечёт, тем не менее в деревне и её окрестностях постоянно происходят трагические события. Главным образом со смертельным исходом.

– Убийства? – переспросила Лопаткина.

– И убийства тоже. Другие эпизоды зачастую похожи на несчастные случаи… Сами понимаете, пока опергруппа из райцентра доберётся до этой Чарусы, о раскрытии преступления по горячим следам говорить не приходится. Покойника уже отпели и похоронили. Совсем другое дело, если сотрудники правоохранительных органов будут постоянно находиться на месте… В прошлом году погибли двое. Участковый инспектор и учительница младших классов. Именно их вам и предстоит заменить.

– В качестве жертв? – осмелился пошутить Ваня.

– Нет, в качестве людей, выполняющих свой долг, – поправил его Горемыкин.

– Что же с ними случилось? – этот вопрос вырвался сразу у нескольких членов опергруппы.

– С учительницей многое не ясно до сих пор, хотя официально её смерть признана суицидом. Участкового закололи вилами. Версий никаких. Мотиваций тоже.

– Со следственными материалами ознакомиться можно? – спросил Цимбаларь.

– Даже нужно. Их перепишут для вас на электронные носители. Будете изучать на месте.

– Да я бы за день справился!

– С двумя справились бы, но их значительно больше, – сказал Горемыкин.

– Сколько же?

– Около двадцати.

– За сколько лет?

– За десять.

– Двадцать дел за десять лет! В такой деревушке! Не хило! – Цимбаларь едва сдержался, чтобы не присвистнуть.

– Там, наверное, вампиры живут. Или оборотни-людоеды, – ни с того ни с сего ляпнул Кондаков.

Пропустив эту неуместную реплику мимо ушей, Горемыкин продолжал:

– Впрочем, это ещё не всё… Повторяю, деревню Чарусу населяют самые обыкновенные люди, в большинстве своём законопослушные и психически нормальные. Но иногда они впадают в странное состояние, похожее на массовую паранойю. Сами деревенские жители говорят об этом крайне неохотно, хотя кое-какая информация в прессу всё же просочилась. Сейчас любят спекулировать на подобных темах. Загадочные зоны, сверхъестественные явления, следы пришельцев, тайные знания и так далее… Говоря откровенно, расследование инициировали не мы, а наши американские коллеги. В одном индейском посёлке штата Юта они столкнулись со сходным феноменом. И бьются над ним уже не первый год. Впрочем, пока без всяких сдвигов… Совершенно случайно они узнали из газет о деревне Чарусе. Вот и просят детально разобраться. Хотели даже своих экспертов прислать, но мы под благовидным предлогом отказались. Думаю, справимся сами. Вы согласны со мной?

За всех ответил Кондаков:

– Спасибо за доверие. Постараемся, конечно. Хотя давать гарантию в таких делах – дохлый номер. Мистические силы могут любой фортель выкинуть. Их ни грозьбами, ни просьбами не проймёшь.

– Какие ещё мистические силы? – Горемыкин нахмурился. – Попрошу бульварные выражения впредь не употреблять. У нас принята несколько иная терминология. Например, аномальные явления. Атмосферные, биологические, социальные и так далее.

– Виноват, товарищ полковник, – немедленно повинился Кондаков. – С языка сорвалось…

– На какое техническое обеспечение мы можем рассчитывать? – спросила Людочка.

– Согласно табельной положенности. А сверх того – на парочку профессиональных ноутбуков последней модели. Вот только с Интернетом могут возникнуть трудности. В деревне всего один телефон, причём работающий крайне неустойчиво. Мобильная связь в этом районе неэффективна. Я, конечно, постараюсь выбить из фондов главка аппарат спутниковой связи, но это пока под вопросом. Вот, в общем-то, и всё. Остальные проблемы будете решать по мере их возникновения… Да, забыл сказать, в распоряжение нашего новоиспеченного фельдшера будет предоставлена малогабаритная экспресс-лаборатория для анализа биологических веществ, то есть крови, слюны, пота, спермы и так далее. Помолчите, товарищ подполковник! В комплект лаборатории входят подробнейшие инструкции. В них и первокурсник разберётся… Что касается дактилоскопии, это вотчина лейтенанта Лопаткиной. Уверен, что она не подведёт.

– Если только для поиска отпечатков пальцев не понадобится новейшая методика, типа вакуумного напыления, – сказала Людочка. – Как нам строить взаимоотношения внутри опергруппы?

– Делайте вид, что не знакомы друг с другом, – ответил Горемыкин. – В Чарусу вы прибудете раздельно. Сначала участковый. Потом учительница с сыном. Последним – фельдшер… Но это вовсе не значит, что во внеурочное время участковый не имеет права поболтать с учительницей или заглянуть на огонёк к фельдшеру. Общайтесь на здоровье, в деревне это принято… Все ваши усилия должны быть направлены на завоевание авторитета у местных жителей и на внедрение в их среду. Участковый имеет законное право вербовать внештатных сотрудников, остальные пусть используют личные связи. Опирайтесь на сельский актив – бригадира, мастера сыроварни, клубных работников, священника, старосту.

– Старосту? – удивился Кондаков. – Ну прямо как при немцах.

– Институт старост введён в систему местного самоуправления ещё в девяносто четвёртом году, – пояснил Горемыкин. – Такие детали необходимо знать.

– Вы недавно упоминали об индейском посёлке, в котором сложилась ситуация, сходная с нынешней обстановкой в Чарусе, – сказала Людочка. – Возможно, существуют некоторые факторы, объединяющие эти две географические точки? Например, климатические условия, уклад жизни населения, состав животного и растительного мира, геологические особенности…

– В том-то и дело, что более разные населённые пункты даже трудно себе представить, – ответил Горемыкин. – Индейский посёлок, называемый, кажется, Похоак, находится в засушливой горной местности. В его окрестностях, больше похожих на каменистую пустыню, растут кактусы и водятся ящерицы. Население живёт за счёт государственных субсидий, в меньшей мере – за счёт традиционных промыслов. Отвергнув христианство, индейцы исповедуют традиционную религию предков, поклоняясь Женщине-пауку. Кроме того, в их среде соблюдается строжайший запрет на спиртное, что весьма нехарактерно для российского Нечерноземья. Но, несмотря на всё это, Чаруса и Похоак имеют сходные проблемы – чрезмерно большое количество немотивированных убийств и склонность населения к коллективному психозу. Причём в обоих случаях речь идёт о людях, с точки зрения современной психиатрии совершенно здоровых… Более подробную информацию по этому вопросу вы сможете найти в памяти своего ноутбука.

Выслушав это пространное разъяснение, Людочка сказала:

– Разрешите взять с собой записи телефонных разговоров, на которых присутствует голос предполагаемого главаря разгромленной банды. Хочу в свободное время поколдовать над ним. Возможно, я смогу вернуть этому голосу реальное звучание.

– Пожалуйста, – кивнул Горемыкин. – Хотя лично я не вижу в этом особой необходимости. Наш отдел прекратил расследование, связанное с «китежградской» аферой.

– Считайте, что это мой каприз, – Людочка кокетливо улыбнулась, чего в присутствии начальника никогда прежде себе не позволяла.

– Если вопросов больше нет, будем прощаться, – сказал Горемыкин. – Первый из вас отбывает к месту назначения уже завтра. Остальные – с интервалом в два-три дня. Ещё раз напоминаю суть задания: сделать всё возможное для раскрытия преступлений прошлых лет, не допустить новых и попытаться выяснить природу загадочных феноменов, провоцирующих жителей Чарусы как к противоправным действиям, так и к массовым психическим срывам… А главное, берегите себя. Не на курорт едете.

– Как говорится, из огня да в полымя, – внятно произнёс Ваня. – Ещё неизвестно, где для нас было бы безопасней.

– Да, а командировочные? – спохватился Кондаков.

– Аванс получите в кассе, а окончательный расчёт после возвращения, – ответил Горемыкин. – В Чарусе у вас будут минимальные расходы.

Цимбаларь шепнул Людочке на ухо:

– Похоже, что особый отдел собирается сэкономить на нас кучу денег.

– Сплюнь, – посоветовала девушка. – В случае чего всех наших командировочных даже на скромненькие похороны не хватит.

После совещания опергруппа вновь отправилась на свою фиктивную квартиру. Кроме основной цели – собрать личные вещи – были ещё две побочные, как бы смыкавшиеся между собой: ящик красного вина, оставшийся после лечения Кондакова, и проводы Цимбаларя, первым отбывавшего в неведомую Чарусу.

По пути Людочка поинтересовалась:

– Как вам нравится предстоящее задание?

– Не очень, – ответил Цимбаларь, сосредоточенно крутивший баранку. – Это не тема для особого отдела. Уж я-то русскую глубинку знаю. Сначала нажрутся с тоски, а потом всем миром глюки ловят. Само собой, кого-то между делом и прирежут. Что касается низкой раскрываемости, то в условиях кумовства и круговой поруки доказать умысел чрезвычайно трудно. Все убийцу знают, но помалкивают в тряпочку. То же самое, наверное, происходит и у индейцев.

– Но ведь индейцы спиртное не пьют, – напомнила Людочка.

– Если спиртное не пьют, значит, нюхают пыльцу кактусов или глотают какие-нибудь местные поганки, – стоял на своём Цимбаларь. – Свинья грязь найдёт. Верно, Ваня?

– Угу, – буркнул лилипут. – Для меня эта командировка вообще полный облом. До самого лета придётся трезвость блюсти. Вряд ли деревенской публике понравится, если восьмилетний сын училки будет дышать на них перегаром.

– А вот я село люблю! – заявил Кондаков. – Особенно зимой. Отдохну вволю, попарюсь в баньке, на охоту схожу… Не думаю, что у нас там возникнут какие-нибудь сложности. Выявим парочку зачинщиков, и вся таинственность сразу испарится.

– Почему же их прежний участковый не выявил? – поинтересовался Цимбаларь.

– Он был один, а нас целая компания. Сообща, извиняюсь за выражение, и чёрта можно вздрючить… Вот только эта экспресс-лаборатория меня смущает. Как я в ней разберусь, если до сих пор компьютер не могу постигнуть?

– Не берите в голову, Пётр Фомич. Я вам помогу, – пообещала Людочка. – Это ведь полевая модель, доступная даже лицам, не имеющим специального образования. Простая, как автомат Калашникова.

– Ну, тогда я спокоен, – Кондаков через спинку кресла пожал Людочке руку.

– Экспресс-лаборатория вас смущает, а фельдшерской практики вы, значит, не боитесь? – лукаво улыбнулась девушка.

– Ничуть! Это ведь, слава богу, не хирургия. В человеческие потроха лезть не надо. А по линии терапии я полезный совет завсегда дам, особенно деревенской бабке. Врачи и фельдшеры моего профиля должны лечить в основном добрым словом… Ты-то сама как учительствовать собираешься?

– Согласно методическим пособиям, – ответила Людочка. – Кстати сказать, в юном возрасте я мечтала стать педагогом. Больше всего почему-то меня привлекали гуманитарные науки. История, география, литература…

– Учительница младших классов должна всё преподавать. И физкультуру, и пение, и даже азы полового воспитания.

– Вы ещё плохо знаете мои способности! Если захочу, сделаю свою школу образцово-показательной. Но при условии, что мне будет помогать сынок, – она легонько щёлкнула Ваню по носу.

– Помогу, – горько усмехнулся тот. – А наливать будешь?

– Чернил и туши – сколько угодно!

– Дело, конечно, прошлое, но, по-моему, мы сглупили, – с удручённым видом произнёс Цимбаларь. – Ухватились, как в горячке, за первое, что нам предложили. Пусть бы Горемыкин отправил нас в штат Юта, к индейцам. А америкашек, соответственно, в Чарусу. Они же сами на это набивались. Вот тогда всё бы вышло красиво!

– В каком смысле? – полюбопытствовал Кондаков.

– Да в самом прямом. Америкашек я касаться не буду, но за себя скажу… Это только кажется, что индейцы живут на скудной земле. На самом деле она золотая, без всяких шуток. И дело тут вот в чём. С некоторых пор сентиментальные янки взяли моду каяться перед индейцами. Дескать, мы, такие-сякие, лишили вас исконных владений и поработили. Простите великодушно! В русле этой кампании Верховный суд вернул краснокожим многие прежние территории, особенно на юго-западе, и позволил заниматься там любым легальным бизнесом, причём необлагаемым налогами. Что-то вроде офшора… Думаешь, индейцы возродили гончарное и ткацкое ремесло, которым кормились их деды и прадеды? Дудки! Повсюду началось строительство шикарных казино. Деньги хлынули туда со всех сторон, ведь откат федеральной казне платить не надо. Ясное дело, не осталась в стороне и мафия. Племенные вожди за пару лет превратились в миллионеров, а мелкая сошка разъезжает сейчас на «Кадиллаках». Представляешь, какие возможности открываются в тех краях для неглупого и предприимчивого человека! Мы бы все славно пристроились. Я, конечно, в конторе шерифа, поскольку кумекаю в языках. Лопаткина, порядочность которой сомнения не вызывает, – крупье в казино. Кондаков вместо фельдшера стал бы шаманом. Работёнка непыльная и прибыльная. Ну а для Вани место в баре – вышибалой.

– Ты откуда про индейцев знаешь? – с сомнением поинтересовался Кондаков.

– Собственными глазами видел. Ещё до службы в органах по туристической визе ездил в Штаты. Ну и подзадержался там немного. Сначала мыл посуду в Денвере, потом работал на заправке в Фениксе. До Юты, правда, не добрался, но Аризону и Неваду исколесил вдоль и поперёк. Приходилось и с индейцами встречаться. Как Горемыкин назвал тот посёлок?

– Похоак, – напомнила Людочка, в отличие от коллег не страдавшая провалами в памяти.

– Если Похоак, то, скорее всего, там живут навахо или мохавы. Суровый народ. В их пуэбло, то есть в посёлки, без разрешения вождя не зайдёшь. Будь ты хоть трижды полицейский. Но для меня делали исключения.

– Опять ты врёшь! – фыркнула Людочка. – Тоже мне, бледнолицый брат… Скажи хоть одно слово на языке навахо.

– Пожалуйста. Хоть целую фразу. – Изменив голос, Цимбаларь отчеканил: – Айёр анош ни!

Въедливая Людочка не поленилась обратиться к Интернету, благо ноутбук находился под рукой. Покопавшись минут пять, она удивлённо покачала головой и сразу умолкла.

– Почему же ты в Америке не остался? – спросил Ваня.

– Не сложилось, – пожал плечами Цимбаларь. – Я визу сильно просрочил. Какое-то время жил вообще без документов. Попал в разряд нежелательных иностранцев. Месяц просидел в кутузке, это уже в Пасадене случилось. Потом за казённый счёт был выдворен на родину, о чём нисколько не жалею.

– Кто же тебя после этих художеств обратно в Америку пустит? – с укором произнёс Кондаков.

– Если будет надо, под чужой фамилией въеду, – Цимбаларь сделал невинное лицо. – Распишусь с нашей Людкой и стану мистером Лопаткиным. То есть совершенно другим человеком.

– Ты сначала моего согласия спроси, – обронила девушка.

Когда вся компания покидала машину, Ваня шёпотом спросил у Цимбаларя:

– А как переводится галиматья, которую ты сказанул?

Цимбаларь невозмутимо ответил:

– На языке индейцев навахо это означает: «Я тебя люблю».

Никаких неприятных сюрпризов они не ожидали (мстителям из «китежградской» банды сейчас, наверное, и своих забот хватало), однако не забыли проверить состояние охранной сигнализации и целостность секретных сторожков, которые Кондаков по привычке устанавливал повсюду, даже на дверях собственного кабинета.

Всё вроде было в порядке, и они гурьбой ввалились в квартиру, где, несмотря на героические усилия декораторов, по-прежнему витал стойкий нежилой дух.

Кто-то проскользнул в туалет, кто-то устремился в ванную комнату, а Ваня, умывавшийся раз в неделю, и то одним пальчиком, сразу повалился в кресло, находившееся к ящику с вином ближе всего.

Его взгляд, блуждавший по комнате в поисках штопора, случайно задержался на крохотной иголке, торчавшей из самой середины кресла. Если бы сюда сел не Ваня, а, к примеру, довольно широкий в кости Кондаков или даже фигуристая Людочка, эта иголка обязательно вонзилась бы кому-то из них в мягкое место. Таким образом, лилипута опять спасли его скромные габариты.

Цимбаларь, явившийся на зов Вани, распорол обшивку кресла ножом и извлёк на свет божий миниатюрный шприц-тюбик. Даже от самого лёгкого нажатия на иглу он выстреливал струйкой тёмно-красной жидкости.

Сразу после этого началось тщательное обследование квартиры. Готовые к действию шприц-тюбики находились повсюду – и в мягкой мебели, и в одежде, и в ворсе ковра, и в постельных принадлежностях, и в кухонных полотенцах, и даже в сиденье унитаза (ещё хорошо, что этим санитарным прибором успели воспользоваться только мужчины, которым по малой нужде не нужно было присаживаться).

– Что бы это могло значить? – недоумённо произнёс Кондаков, рассматривая в лупу один из шприц-тюбиков, который Людочка держала пинцетом.

– Даже если это новая порода тараканов, нам нужно в темпе сматываться отсюда, – сказал Цимбаларь. – Такими штучками должны заниматься специалисты иного профиля. Служба спасения, санитарная инспекция, минёры…

– А вдруг это специально подстроено, чтобы выкурить нас из дома на улицу, – заявил Ваня, не собиравшийся оставлять ящик с вином неведомо кому.

– Тогда сначала надо звякнуть в отдел. – Ступая с величайшей осторожностью, Цимбаларь направился к телефону. – Когда мы спустимся вниз, здесь уже будет дежурный наряд.

Однако телефон зазвонил прежде, чем он успел коснуться трубки. Всё тот же таинственный голос спросил:

– Ну, как дела? Задница не чешется?

– У меня руки на тебя чешутся! – вырвалось у Цимбаларя.

– Это временное явление, – успокоил его незнакомец. – Скоро твои руки утратят интерес даже к собственному члену. Появится слабость, одышка, озноб, рвота. Резко снизится вес. Тебя положат в ментовский госпиталь и начнут лечить. Сначала от простуды, потом от анемии, потом ещё от чего-нибудь… Но рано или поздно ты узнаешь свой диагноз, равносильный смертному приговору… В шприцах, на которые ты и твои друзья не могли не напороться, содержится кровь, инфицированная СПИДом, а заодно вирусным гепатитом. Все вы так или иначе обречены.

– Интересное дело! – хладнокровие ни на секунду не покидало Цимбаларя. – А не проще ли было поставить на дверях растяжку или заложить в диван пару кило гексогена?

– Конечно, проще, – ответил незнакомец. – Но тогда твоя смерть была бы мгновенной. Ты бы не понял, кто её прислал. Это низкий класс, недостойный уважающего себя мизантропа. Граф Монте-Кристо мог бы, наверное, вырезать всех своих врагов в течение суток, но он мстил долго и изощрённо, испытывая при этом величайшее наслаждение.

– Да ты, как я погляжу, романтик, – с издёвкой заметил Цимбаларь.

– Ещё бы! Но особого рода… Я уже заранее представляю, как ты будешь медленно-медленно умирать, постепенно превращаясь в физического и нравственного калеку… С прежней жизнью покончено. Ни выпивки, ни девок, ни развлечений. Отныне твоим миром станет больница, специальная больница, где содержат изгоев, подобных тебе. По сути дела, тюрьма… Первым, конечно, умрёт старик. Его организм слишком износился, чтобы сопротивляться долго. Потом придёт твоя очередь. Или очередь твоей сучки. Обещаю, что умирание будет затяжным и мучительным. Не каждому выпадает такая участь – сгнить заживо. Пацан протянет дольше всех. Из чувства долга он будет носить на ваши могилки цветы. Но и ему отмерено не больше трёх-четырёх лет.

– Картина, скажем прямо, невесёлая, – сказал Цимбаларь. – Неужто у нас нет никакой надежды на спасение?

– Попытайтесь, пока инфекция ещё не проникла чересчур далеко, – похоже, что незнакомец куражился над ними. – Вырежьте острым ножом поражённые места, не щадя собственной плоти. Или хорошенько прижгите их раскалённым железом. Шанс невелик, но он имеется.

– Спасибо за совет. Пойду точить ножи и калить ложки. Мне самому игла угодила в мошонку, так что придётся делать кастрацию.

– Посмейся, посмейся напоследок… Скоро тебе станет не до шуток, – перед тем как прервать связь, посулил незнакомец.

Цимбаларь положил трубку, но телефон зазвонил снова – на сей раз глухо и прерывисто. Это дал о себе знать дежурный по отделу.

– Наши техники засекли телефон, по которому вам только что звонили, и держат его под контролем, – сообщил он. – Какие будут указания?

– Будто бы ты не знаешь! – возмутился Цимбаларь. – Посылай по этому адресу группу захвата.

– Где же её взять? Операция-то ещё вчера закончилась. Всех по домам отпустили, отдыхать. Пока соберутся, поздно будет.

– А дежурный наряд?

– Да там одни новички. Без году неделя на службе. Послать их, конечно, можно, но толку не дождёшься.

– Ладно, давай адрес. Я сам поеду.

– Вот это другое дело, – обрадовался дежурный. – Телефон числится за рестораном «Сорок вольт». Вишнёвый проезд, дом шестнадцать. Найдёшь?

– Как-нибудь.

– Слушай, а это правда, что всех вас СПИДом заразили? – дежурный понизил голос.

– Бог миловал. Но ты об этом ни гугу. Иначе будешь иметь дело со мной.

– Я-то что… – дежурный шмыгнул носом. – Боюсь, что техники проболтаются. Очень уж новость пикантная. Язык так и чешется.

– Скажи, что я им эти языки укорочу! Ведь знаешь – за мной не заржавеет.

– Да они тебя сами сейчас слышат. Притихли, как мышата…

– Тем более!

Положив трубку, Цимбаларь обратился к коллегам, которые уже и так всё поняли:

– Пётр Фомич, поедешь со мной. Остальным оставаться здесь, только ни к чему не прикасаться.

– Нет, я с вами, – Людочка сказала, как отрезала.

– Куда же вы, такие бестолковые, без меня? – Ваня уже нахлобучил свою вязаную шапочку с помпоном.

По ресторанным понятиям время было не самое удачное – обеды уже закончились, а ужины ещё не начинались. Впрочем, это правило больше касалось какого-нибудь Парижа или Лондона. Цимбаларь по собственному опыту знал, что в Москве кутёж мог начаться хоть в семь часов утра, хоть в четыре пополудни.

Отыскав Вишнёвый проезд, в общем-то ничем особым не отличавшийся от близлежащих улиц, они ещё издали заприметили дежурную машину особого отдела, припарковавшуюся среди снежных сугробов, под которыми зимовали безгаражные тачки.

– Что нового? – спросил Кондаков, подходя к видавшему виды «газику».

– Ничего, – ответил желторотый лейтенантик, по глазам которого было ясно, что подлый слушок уже получил всеобщее распространение. – Да только говорят, что этот ресторан закрыт на ремонт ещё с позавчерашнего дня. Даже вывеску сняли.

– Это надо ещё проверить, – Кондаков кивком головы предложил коллегам покинуть «Мицубиси-Лансер», остановившийся неподалёку.

– А нам что делать? – спросил лейтенантик.

– Ждать указаний. Какой у вас позывной? – Кондаков заглянул в кабину.

– «Орлёнок-пять», – отшатнувшись от потенциального спидоносца, сообщил лейтенантик.

– Хорошо ещё, что не «щегол-тринадцать», – хмыкнул ветеран.

На стеклянных дверях ресторана действительно висела табличка «Закрыто на ремонт», а лишённый вывески фасад выглядел как крепостная стена, осквернённая распоясавшимися победителями. Стук в дверь результатов не принёс, и, оставив Ваню сторожить на крыльце, опергруппа отправилась на поиски чёрного хода, ныне чаще всего называемого служебным. Поплутав немного среди высоких заборов и кирпичных сараев, они оказались на заднем дворе, заставленном мусорными контейнерами, в которых, не обращая внимания на людей, рылись бродячие собаки.

Ранние зимние сумерки скрадывали мерзость окружающего пейзажа, но тошнотворный запах помойки не мог отбить даже лёгкий морозец. В фиолетовом небе мало-помалу появлялись первые звёзды.

Людочка негромко продекламировала:

Теперь темнеет рано,

И звёздный небосвод

С пяти несёт охрану

Окраин, рощ и вод.

– Пушкин? – поинтересовался Кондаков.

– Нет, Пастернак, – ответила девушка.

– «…Несёт охрану окраин, рощ и вод», – задумчиво повторил Цимбаларь. – А кто же будет охранять банки, бутики, комки и обменники?

– В эстетическом мире Пастернака для таких пошлостей просто не было места, – сказала Людочка и, угодив ногой во что-то осклизлое, словно блевотина, вскрикнула: – О блин!

Вскоре они обнаружили обитую металлом дверь, на которой через трафарет было намалёвано: «Посторонним вход воспрещён». Не найдя кнопки звонка, Цимбаларь принялся стучать в дверь – сначала кулаком, а потом обломком кирпича. Если внутри находились живые существа, то на подобный шум они просто не могли не отреагировать.

Так в конце концов и случилось. За дверями загремели запоры, и одна их створка приоткрылась ровно настолько, чтобы закутанная в платки старушенция смогла оценить сложившуюся снаружи ситуацию.

– Чего озорничаете? – прогнусавила она. – Сейчас милицию вызову, вмиг вас угомонят.

– И как же вы её собираетесь вызвать? – осведомился Цимбаларь. – По телефону?

– Конечно! Я вахтёршей на фабрике служила. Все нужные номера назубок знаю.

– Это хорошо, – похвалил её Цимбаларь. – Вот и взглянем сейчас на ваш телефончик.

– Ты лучше на своё гузно взгляни! Пошёл отсюда, охламон проклятый.

– Мы, бабушка, по служебному делу. – Людочка через плечо Цимбаларя показала ей служебное удостоверение.

– Ты мне филькину грамоту не тычь! Я слепая, ничего не вижу! – пытаясь закрыть дверь, причитала старушка. – Не велено сюда никого пущать! Частная собственность!

Но оперативники, оттеснив её, уже проникли в коридор, заставленный пустыми ящиками так, что двигаться можно было только боком. Не обращая внимания на стенания старушки, они принялись осматривать многочисленные подсобные помещения, откуда уже было вывезено почти всё оборудование.

Везде виднелись следы поспешной эвакуации. Из десяти электрических лампочек горела, наверное, только одна, и оперативники всё время натыкались то на бочки с краской, то на строительные подмостья, то на кучи мусора. Сильно пахло олифой и ацетоном.

Искомый телефон был обнаружен в кабинете администратора. За неимением какой-либо мебели, он стоял прямо на подоконнике.

Цимбаларь снял трубку, предварительно накинув на неё носовой платок, и сквозь непрерывный гудок расслышал специфические шумы, свидетельствующие о том, что к линии подключился кто-то посторонний. Постучав пальцем по рычагу, он сказал:

– Это майор Цимбаларь. Слышите меня?

– Так точно, товарищ майор, – несколько смущённым голосом ответил техник.

– Никто больше по этому телефону не звонил?

– Никак нет.

– Продолжайте прослушивание. А завтра поговорим как мужчина с мужчиной.

– Да я тут ни при чём… – взмолился техник, но Цимбаларь уже положил трубку.

Людочка быстро обработала телефонный аппарат графитовым порошком и сразу обнаружила несколько свежих отпечатков – не только пальцев, но и всей ладони.

Цимбаларь, высунувшись из кабинета, крикнул в гулкую пустоту:

– Эй, бабуля, был здесь кто-нибудь чужой?

В ответ донеслись проклятия:

– Да чтоб вас всех бог покарал! Да чтоб вас геенна огненная пожрала!

– Странная старушка, – заметила Людочка. – Похожа на бабу-ягу, а очки носит фирменные, из магазина «Кампанелла Полароид».

– Да и на старушку-то она не очень похожа, – добавил Кондаков. – Скорее на старика. Хоть и сутулится, а ростом не ниже меня… Пойду-ка я с ней по душам потолкую.

Чертыхаясь, он отправился на поиски сторожихи, а Цимбаларь с Людочкой, продолжая осматривать ресторан, зашли в едва-едва освещённый пиршественный зал, где от былого великолепия остался только ободранный остов барной стойки да громадная вывеска, прислонённая к стене вверх ногами.

Двухметровые буквы складывались в слова «Сорок вольт», которые завершала вовсе не точка, как это им показалось вначале, а вычурная снежинка, в аккурат такая же, как на вывеске турагентства «Альфа-Вояж».

– Вот так встреча! – воскликнул Цимбаларь. – Ты, Лопаткина, поняла, куда мы попали?

– На руины града Китежа, – ответила девушка.

В это время вернулся Кондаков, так и не отыскавший вредную старушку. По его словам, служебная дверь была заперта снаружи, а в коридоре кучей лежали платки, шали и другие предметы старушечьего гардероба. Можно было подумать, что она сбежала из ресторана неглиже.

– Вот старая крыса! – осерчал Цимбаларь. – Неужто и она состояла в банде!

– Я даже не удивлюсь, если выяснится, что по телефону звонила именно эта грымза, – сказала Людочка. – Ладонь, оставившая след на телефонном аппарате, очень уж узкая… Может, послать за ней вдогонку Ваню?

– Не успеет, – покачал головой Цимбаларь. – Да и кого ловить? Мы ведь не знаем, как выглядит сейчас эта старушка… или старичок.

– Кажись, попахивает дымком, – с шумом втянув ноздрями воздух, констатировал Кондаков.

– Только этого нам ещё не хватало! – Цимбаларь тоже стал принюхиваться.

Спустя минуту дым обнаружил себя не только запахом, но и лёгкой пеленой, застилавшей свет и без того тусклых лампочек. Затем раздалось потрескивание горящего дерева, и на стенах заплясали багровые отблески.

Оперативники бросились к выходу, но путь им преградило пламя, уже вовсю шуровавшее в коридоре и подсобках. Следуя за ручейками разлитого растворителя, оно быстро распространялось во все стороны.

– В окно надо сигать! – крикнул Кондаков.

– Не получится. На всех окнах решётки, – возразил Цимбаларь. – Будем бить витрину.

Они бегом вернулись в зал, и Цимбаларь, не мешкая, швырнул в витрину пятикилограммовую банку краски. Стекло как-то странно завибрировало, но осталось целёхоньким.

Выхватив пистолет, он несколько раз выстрелил в витрину, однако пули оставляли на ней только мутные пятна мельчайших трещин.

– Ну и повезло нам! Это же бронестекло!

Расстреляв в одну и ту же точку весь магазин, Цимбаларь добился лишь того, что в витрине образовалось небольшое аккуратное отверстие, в которое даже палец нельзя было засунуть. Зато свежий воздух, хлынувший в ресторан, придал огню новую силу.

В зале стало жарко, как в преисподней. Похоже, что мрачные пророчества старухи отосительно геенны огненной начали сбываться.

Цимбаларь попытался было открыть входную дверь, тоже сделанную из пуленепробиваемого триплекса, который сейчас рекламировали на каждом углу, но оказалось, что все отмычки остались в служебном кабинете.

Людочка по мобильнику вызывала Ваню, а Кондаков – пожарную охрану. Впрочем, было непонятно, как в этой ситуации мог помочь им безоружный лилипут, а тем более пожарная команда, которая в лучшем случае прибудет сюда через десять-пятнадцать минут. Разве что достанет из огня не уголь, а хорошо прожаренное мясо.

Позади взорвалась бочка с краской, и пламя перекинулось на потолок. Людям уже нечем было дышать, а их одежда грозила вот-вот загореться. В этом аду был только один сравнительно прохладный предмет – пуленепробиваемая витрина, – и они прижимались к ней разгорячёнными лицами.

Смерть приближалась, хлопая огненными крыльями, и в одно из последних мгновений жизни Цимбаларь узрел кошмарное видение – прямо на него с бешеной скоростью мчался автомобиль.

Едва он успел оттолкнуть в сторону Кондакова и уже потерявшую сознание Людочку, как сумасшедшая машина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся дежурным «газиком» особого отдела, пробила витрину, даже в этот момент не давшую осколков. Пламя взревело, словно дракон, не желавший расставаться со своей законной добычей.

По инерции «газик» целиком въехал внутрь ресторана. Дежурный наряд, возглавляемый Ваней Коршуном, вытащил почти бесчувственных сослуживцев на улицу, где успела собраться изрядная толпа зевак.

Водитель хотел было вернуться за машиной, но она уже стала как бы центром бушующего пожара.

– Ну всё, меня уволят, – упавшим голосом произнёс он.

– Тебя, дурак, наградят! – сказал перепачканный сажей Ваня. – Ты спас жизнь сразу троим офицерам.

Очнувшаяся от свежего воздуха Людочка заплетающимся языком пробормотала:

Из комнаты с венками

Вечерний виден двор

И выезд звёзд верхами

В сторожевой дозор…

Глава 3

А путь и далёк и долог

Район, в котором Цимбаларю предстояло провести ближайшие три-четыре месяца, по площади превышал королевство Бельгию, о чём ему не преминул сообщить начальник местного отделения милиции.

– Зато плотность нашего населения, мил-человек, уступает всем европейским странам, включая Исландию, – добавил он. – Какой отсюда следует вывод?

– Детей надо больше плодить, – ответил Цимбаларь, изрядно измотанный дорогой.

– И это тоже, – кивнул начальник милиции, столь пухлый, что детородные функции, наверное, уже утратили для него всякий интерес. – Но главный вывод, касающийся непосредственно тебя, мил– человек, состоит в том, что в условиях обширного и малонаселённого пространства каждый работник милиции обязан действовать инициативно и самостоятельно, не дожидаясь подсказок и понуканий сверху. На своём участке ты царь, бог и воинский начальник. Естественно, в рамках Конституции, основополагающих законов и приказов министерства… Вас в столице часто на совещания собирали?

– Да, считай, чуть ли не каждый день, – честно признался Цимбаларь.

– Во как! А здесь я вижу некоторых своих участковых от силы пять-шесть раз в году.

– Счастливые, – вздохнул Цимбаларь.

– Но лодыря гонять, мил-человек, мы тебе не позволим, – продолжал начальник. – У меня везде глаза и уши имеются. Если, скажем, запьёшь, я уже через неделю знать буду. – По-видимому, в его понимании это был чуть ли не минимальный срок, соответствующий городскому «завтра».

В ответ Цимбаларь осторожно заметил:

– Да ведь через неделю любой порядочный алкаш из запоя выйдет.

– Ты, мил-человек, наш контингент ещё слабо знаешь. Здесь такие штукари обосновались, что и на полгода запить могут… Но это к слову. А я веду речь касательно строгого контроля, который будет за тобой осуществляться.

– Это лишнее, – сказал Цимбаларь. – Трудолюбие и самодисциплина у меня в крови.

– Почему же тебя, такого хорошего, в нашу глухомань запёрли? – начальник лукаво прищурился. – Уж не в знак ли поощрения?

– Сюда я переведён по собственному желанию, согласно поданному рапорту.

– Кто же, мил-человек, этим рапортам верит? Лучше скажи, почему у тебя бровки обгорели и шевелюра в подпалинах?

– Паяльная лампа в руках взорвалась, – ответил Цимбаларь, даже не пытаясь придать своим словам должную убедительность.

– Не врёшь? – начальник погрозил ему пальцем, похожим на сардельку. – Намедни по телевизору сюжетец показывали, как столичные милиционеры на служебной машине въехали в ресторан. Назывался он, кажись, «Сорок градусов». А закончилось всё грандиозным пожаром. Тебя случайно среди тех орлов не было?

– Ресторан назывался «Сорок вольт», – поправил его Цимбаларь. – И когда туда въехали милиционеры, огонь бушевал уже вовсю. Пожертвовав служебной машиной, они спасли людей, находившихся внутри. Но лично я к этому делу никакого отношения не имею.

– Весело в столице живётся, ничего не скажешь! Но у нас ты в ресторан при всём своем желании не заедешь, – похоже, начальник не поверил ни единому слову городского пижона. – Во-первых, наши рестораны размещаются в бревенчатых лабазах, а во-вторых, никто, мил-человек, тебе машину не доверит.

– Как же участковому обходиться без транспорта? – вяло возмутился Цимбаларь.

– Да вот так! – начальник развёл руками. – Сам как-нибудь выкручивайся. Зимой в сани садись. Летом в бричку. Или верхом, коли умеешь. Туточки проезжих дорог – раз, два и обчёлся. Миновала нас железка, миновала нас и шоссейка. Да и бензин бешеных денег стоит. Зато сена и овса – хоть завались.

– Понятно. – Цимбаларь не собирался здесь долго задерживаться, тем не менее напустил на себя удручённый вид. – А какова криминогенная обстановка на участке?

– Нормальная, – беззаботно ответил начальник.

– Но я слышал, что в деревне… если мне не изменяет память, Чарусе регулярно случаются особо опасные преступления.

– Случаются, ну и что? В прошлом году – два, в позапрошлом – тоже два, а в позапозапрошлом аж три. Роста нет, и слава богу. Да и насчёт особой опасности ты загнул. В Чарусе на каждое умышленное преступление – три несчастных случая. Молва об этом, конечно, умалчивает. Происходит нагнетание. В том числе и в средствах массовой информации… Впрочем, если откровенно, мне эта деревня, как чирей на заднице. Все показатели портит. Но, с другой стороны, так с незапамятных времён повелось. Что ни год – какая-нибудь беда случается. То бригадир в проруби утопнет, то егеря собственные собаки разорвут… Есть же в природе заколдованные места! Вот и Чаруса туда же. Хотя в общем и целом деревня благополучная. И в смысле воровства, и в смысле бытовухи, и в смысле самогоноварения.

– Неужто самогон перестали гнать? – удивился Цимбаларь.

– Гонят, известно дело, но без целей реализации. Для личных нужд. А это, сам знаешь, уже совсем другая статья.

– Говорят, что мой предшественник погиб, – бухнув эту заранее заготовленную фразу, Цимбаларь хотел исподтишка проверить реакцию начальника. – Что известно о его смерти?

– Да всё то же самое. Ничего нового. Дело производством приостановлено. Но не прекращено! – Начальник опять погрозил пальцем, на сей раз неизвестно кому.

– Что за человек он был, если, конечно, не секрет?

– Обыкновенный. Надёжный, исполнительный, порядочный. Хотя звёзд с неба не хватал… Я сейчас прямо-таки скаламбурил, – начальник заулыбался. – Время ему подходило звезду получать, а должности соответствующей не было. Вот он и согласился участок принять.

– Получил звезду?

– Не успел. Однако начальник управления приказ к тому времени уже подписал.

– Жалко парня… Неужели в деле нет никаких зацепок?

– Припозднились мы, честно сказать, – добродушное лицо начальника как-то сразу посуровело. – Погода тогда выдалась – хуже некуда. За неделю полтора метра снега выпало. Две месячные нормы. Заносы выше электрических столбов. Пока мы собрались, пока бульдозер дорогу пробил… В общем, те, кто к этому преступлению причастен, все улики уничтожили.

– То есть вы полагаете, что убийца до сих пор проживает в Чарусе?

– А куда ему деться? Если возьмёшь гада – молодцом будешь.

– Или он меня возьмёт… на вилы, – с расстановкой произнёс Цимбаларь.

– Да ты, мил-человек, как будто запаниковал? – Начальник смерил его испытующим взглядом.

– Как раз и нет, – возразил Цимбаларь, глядя своему собеседнику прямо в глаза. – Я сделаю всё возможное, чтобы изобличить убийцу. Сил не пожалею, но своего добьюсь.

– У участкового инспектора, в общем-то, другие задачи, но если не в ущерб основной работе, то пожалуйста. Буду только приветствовать. Хотя поддержать ресурсами, увы, не смогу.

– Да я и не прошу ничего.

– Вот это правильно, – повеселел начальник. – А с семьёй у тебя как? В Москве осталась?

– Я, товарищ подполковник, не женат.

– Может, оно и к лучшему, – кожа на лбу начальника милиции собралась в гармошку. – И руки свободны, и душа попусту не болит… Но ты насчёт местных девок особо не озоруй. Имеются подозрения, что твоего предшественника на почве ревности убили.

– Если я признаюсь в импотенции, вы же мне не поверите.

– Конечно, не поверю. Я, мил-человек, по глазам вижу, что кровь в тебе ох как играет! Но профессия наша такая, что страсти лучше держать в кулаке. Распустишь себя, потом жалеть придётся… Ну, вот и все мои напутствия. Переночуй сегодня в нашей гостинице, а завтра с первой же оказией отправляйся в Чарусу. Да поторопись, а то, не ровён час, другого транспорта не будет до самого мая. Синоптики ничего хорошего не обещают. Желаю удачи, – он с неожиданной силой пожал Цимбаларю руку.

В деревню, беспокоившую не только начальника районной милиции, но и американских специалистов по паранормальным явлениям, Цимбаларь отправился вместе с колонной грузовиков, спешивших до начала зимних метелей и весенней распутицы развести по удалённым пунктам самое необходимое, без чего нельзя было прожить даже в глухом захолустье, – горючее, соль, сахар, спички, чай, табак и кое-какие другие товары, прежде называвшиеся на Руси «колониальными».

Выехали задолго до света, начинавшего здесь брезжить куда позже, чем в Москве. Снег, в котором терялись лучи автомобильных фар, валил так густо, что создавалась полная иллюзия смыкания неба с землёй. След шин, оставшийся на дороге, исчезал в течение получаса.

Впереди, выстроившись уступом, шли три бульдозера, вязнувшие в заносах через каждые двадцать-тридцать минут. За ними со скоростью похоронной процессии тащились грузовики с укутанными попонами радиаторами и обмотанными цепями колёсами.

Со стороны всё это, наверное, напоминало военный конвой, передвигающийся в зоне боевых действий, только танки заменяли тракторы, автоматы – два-три охотничьих ружья, а коварный враг был повсюду, даже на ветровом стекле.

Водитель, которому в пассажиры достался Цимбаларь, на все явления жизни имел крайне негативную точку зрения, причём присутствие представителя правоохранительных органов ничуть его не смущало. После демократов, олигархов, американцев, сионистов, местных властей и своей собственной жены ему больше всего не нравились жители деревни Чарусы.

Он характеризовал их следующим образом:

– Куркули! Пробу негде ставить. Разве приличные люди в такой глухомани селятся? Да ни в жисть! Это надо в мозгах какой-то сдвиг иметь. Предки их беглыми каторжанами были, и они такие же. Захребетники, мать вашу. Мне ведь никто соляру не привезёт. Сам добываю. А этим – пожалуйста! Да пока мы её до места довезём, своей в два раза больше спалим. Золотая получится соляра! Водки, заметь, в грузе нет. Не нужна этим куркулям монопольная водка. Свою гонят. Целыми бочками. Вполне могли бы технику самогоном заправлять. Отрегулировал карбюратор – и вперёд. Старики говорят, что в войну так и ездили, если необходимость поджимала.

– А с каких, интересно, доходов живут в Чарусе? – полюбопытствовал Цимбаларь.

– Да со всяких! Причём живут очень даже неплохо. Во-первых, сыры. Идут только на экспорт в Швецию и Финляндию. Коровки-то жрут исключительно лесные и луговые травы. Никаких комбикормов и силосов. Плюс старинная рецептура, которой никто уже больше не знает. Ручной труд, само собой. Это у буржуев ценится. Во-вторых, грибы. Мы прошлой осенью пятьсот бочек оттуда вывезли. Боровики один к одному. Лучшей закуски не придумаешь. Одну бочку губернатор лично для себя берёт. В-третьих, дичь. Ну и рыба, конечно. Здесь этого добра немерено. Я однажды медвежий окорок попробовал, так чуть язык не проглотил. Короче, живут, как у Христа за пазухой. На всём готовом. В магазине почти ничего не покупают. Ни молока, ни хлеба, ни мяса, ни водки. Раньше, говорят, даже сермяги сами ткали и сапоги тачали. Одно слово, куркули! Под себя гребут, как курица лапой.

– Если вы им так завидуете, то взяли бы и поселились в Чарусе, – вполне резонно заметил Цимбаларь.

– Да ни в жисть! – возмутился водитель. – Мои отцы и деды потомственные пролетарии, в гуще народа привыкли находиться. Частнособственнический хомут на нас не наденешь! Вот подзаработаю денег и в Архангельск подамся. А то и в Питер. Гульну там на всю катушку! Мне с куркулями не по пути. Они советскую власть продали. Вместе с Мишкой Горбачём… Да и сумасшедшие все в этой Чарусе. Идолам поклоняются.

– Как же они идолам поклоняются, если в деревне есть православный храм? – усомнился Цимбаларь.

– Храм только для отвода глаз! Батюшка тамошний и есть главный идолопоклонник. Он, говорят, своих одурманенных прихожан и в ад сводил, и на небо возносил.

– Скорее всего, он проделывал это в аллегорической форме, – не совсем уверенно сказал Цимбаларь. – Чтобы у прихожан появился резон искать спасение на земле.

– Да что я с тобой разоряюсь! – Водитель в сердцах стукнул кулаком по рулю. – Раз ты туда по доброй воле едешь, значит, сам куркуль!

Очередная вынужденная остановка что-то затягивалась. Из головы колонны пришёл человек, предупреждавший всех подряд, что у одного из тракторов полетело сцепление и сейчас решается, что с ним делать – либо ремонтировать в походных условиях, либо сбросить в кювет, дабы освободить дорогу.

Узнав эту дурную новость, водитель витиевато выругался и поднял воротник тулупа, демонстрируя тем самым своё желание соснуть.

«Дворники» уже окончательно увязли в снегу, залепившем стёкла. Газы от работающего двигателя без помех проникали в кабину. Радиоприёмник, настроенный на волну Сыктывкара, транслировал увертюру к опере «Летучий голландец», одновременно мрачную и величественную, как почти всё написанное Рихардом Вагнером.

На душе у Цимбаларя скребли уже не кошки, а матёрые рыси, которые, по слухам, населяли окрестные леса, и, чтобы немного развеяться, а заодно размять затёкшие ноги, он покинул душную кабину.

Отойдя от машины всего на десять шагов, Цимбаларь сразу потерялся в густом снегопаде. Чувство страха перед грозным и непостижимым миром вновь охватило его, словно в далёком детстве. Из всесильного властелина живой и неживой природы он единым махом превратился в беспомощного ребёнка, вовлечённого в зловещие игры могущественных стихий. Сходные ощущения он до этого испытывал лишь дважды – на берегу бушующего Охотского моря и у подножия неприступных Гималайских гор.

Животный страх погнал Цимбаларя обратно к людям, и дальше он шёл чуть ли не впритирку к машинам, постепенно превращавшимся в снежные холмы. Вскоре Цимбаларь добрался до головы колонны, где пылал жаркий костёр, сложенный из автомобильных покрышек, а в раскрытом чреве старенького «Т-50» копались чумазые трактористы.

Тут же собралась толпа водителей и экспедиторов. Не обращая внимания на появление милиционера, они пили спирт, закусывая его снегом и свиной тушёнкой, разогретой на чадящем костре.

Человек в огромных унтах и шерстяной маске, делавшей его очень похожим на хоккейного вратаря, горячо доказывал, что, пока не поздно, надо возвращаться назад и дожидаться более приемлемых погодных условий.

Другой человек, одетый в лётное арктическое обмундирование, не менее горячо возражал ему, что стыдно возвращаться с полпути, а кроме того, в подобных условиях машинам просто невозможно развернуться.

Часть присутствующих соглашалась с доводами «хоккеиста», другим была более близка позиция «авиатора». Внезапно из толпы раздался голос:

– Да что тут зря препираться! С нами майор едет. Пусть он и рассудит… Командир, ты как считаешь: нам ехать дальше или возвращаться назад?

– Честно сказать, я в таких делах мало понимаю, – смутился Цимбаларь.

– Это не важно! Ты выскажи своё личное мнение, – теперь к нему обращалась уже почти вся толпа.

– Будь на то моя воля, я бы, конечно, ехал дальше, – Цимбаларь ни на полушку не покривил душой.

Это окончательно решило спор в пользу «авиатора», хотя «хоккеист» мрачно посулил, что впереди всех ждёт могила. Цимбаларю налили кружку спирта и поднесли на ноже кусок пахнущей дымом тушёнки. Горсть снега он подобрал сам, благо этого добра вокруг хватало.

Дождавшись, пока обманчивое тепло распространилось по всему телу, Цимбаларь спросил:

– Почему вы покрышки жжёте? Вон столько дров рядышком.

– Ты их сначала попробуй добыть, – ответили ему. – Валежник надо из-под снега выкапывать. Пока ёлку спилишь, замучаешься. А резина всегда под рукой. И горит – любо-дорого. У нас каждый водитель полдюжины старых покрышек в рейс берёт. Некоторым это жизнь спасло.

Пока трактористы, получившие новый приказ, сталкивали неисправный «Т-50» в кювет, Цимбаларь принял ещё несколько кружек спирта (правда, наливали только на донышко) и перезнакомился с попутчиками.

Узнав, что он назначен участковым в Чарусу, шоферня дружно нахваливала богом забытую деревню, но делала это скорее из приличия, дабы заранее не расстраивать приезжего человека.

Когда до начала движения колонны осталось четверть часа, Цимбаларь решил перед дальней дорогой немного облегчиться. Путь его, естественно, снова лежал в лес, могущий не только погубить, но и спрятать человека. Правда, при каждом шаге он почти по пояс проваливался в снег, но это уже, как говорится, были издержки климатического пояса (наряду с трескучими морозами, дефицитом витаминов и семимесячной зимой), за которые местные работяги получали соответствующую доплату.

Снегопад к этому времени немножко ослабел, и вокруг посветлело. Не выпуская машины из поля зрения, Цимбаларь выбрал подходящее место и вытоптал там глубокую яму, без чего процесс дефекации был бы связан с определёнными трудностями. Этой маленькой житейской хитрости его научил кто-то из водителей, проникшийся уважением к смелому и рассудительному милицейскому майору.

С дороги сигналили, предлагая ему поторопиться, однако, как успел заметить Цимбаларь, на морозе все функции человеческого организма несколько усложнялись. Уже почти закончив свои деликатные дела, он повёл глазами по сторонам и увидел нечто такое, от чего его сердце затрепетало, словно попавшая в силки птица.

Всего в десяти шагах от импровизированного туалета, прислонившись спиной к стволу громадной ели, стоял незнакомый мужчина. Падающий снег не позволял рассмотреть его во всех подробностях, но создавалось впечатление, что он не без интереса наблюдает за испражняющимся милиционером.

– Тебе что надо? – крикнул Цимбаларь, однако не получил на этот довольно-таки глупый вопрос никакого ответа.

Пришлось употребить более доходчивые слова:

– Слушай, вали отсюда!

Результат был прежний. Незнакомец был либо глух, либо беспредельно нагл. Ситуацию усложняла первозданная дикость окружающего пейзажа. Лишь присмотревшись повнимательней, Цимбаларь уяснил: здесь что-то неладно. Голову мужчины скрывала пышная снежная шапка, так что на виду оставался только широко раскрытый рот, из которого, наподобие кляпа, торчал синий толстенный язык.

Подхватив штаны руками, Цимбаларь вскочил и заметил ещё одну несуразность – ноги незнакомца едва касались снега, тем самым отстоя от земли больше чем на метр. Поскольку на парящего ангела мужчина явно не походил, напрашивался один весьма печальный вывод – в подвешенном состоянии его поддерживала верёвка, снабжённая петлёй.

Приближаться к висельнику в одиночку Цимбаларь не решился, а пальнул из пистолета вверх, призывая в помощники и свидетели разухабистую шофёрскую братию. Не прошло и минуты, как от дороги набежала целая толпа, вооружённая двухстволками, монтировками и топорами.

Уяснив, в чём тут суть дела, один из водителей разочарованно произнёс:

– А мы-то думали, что на тебя волки напали.

– Разве волк страшнее покойника? – удивился Цимбаларь, видевший этих угрюмых зверей только в зоопарке.

– Значит, ты с волком один на один ещё не встречался. А что касается покойников, то в Чарусе ты на них вдоволь налюбуешься. – Поняв, что сболтнул лишнее, водила тут же прикрыл рот рукавицей.

Мертвеца сняли с дерева вместе с верёвкой, на морозе успевшей превратиться в палку. Когда с его лица убрали снег и наледь, человек в лётном комбинезоне, оказавшийся заместителем председателя местного райпотребсоюза, сказал:

– Да это же Витька Чалый из стройбригады, который ещё в ноябре пропал. Все думали, что он в Архангельск на заработки подался.

– Чалый… – повторил Цимбаларь, как бы прислушиваясь к звучанию этой фамилии. – Он случайно не из Чарусы родом?

– Да нет, из райцентра. Хотя к одной дамочке в Чарусу наведывался. К Зинке-библиотекарше. Но та из себя культурную строила и Витьке всё время от ворот поворот давала.

– С почином вас, – язвительно произнёс человек в маске, являвшийся главным механиком автобазы. – Ещё до места назначения не доехали, а уже труп обнаружили. Многообещающее начало.

– На ловца и зверь бежит, – попытался отшутиться Цимбаларь. – Вы подождите меня ещё минут двадцать. Надо провести некоторые следственные мероприятия… Фотоаппарат у кого-нибудь есть?

– Шутишь, начальник, – несмотря на трагизм ситуации, водители заулыбались.

Цимбаларь вернулся в лес и лопатой разгрёб снег вокруг ели, с которой сняли висельника. Обнажилась промёрзшая земля, покрытая плотным слоем мха, опавшей хвои и прошлогодних шишек. Ничего такого, что могло бы принадлежать к другой, искусственно созданной природе, под елью не оказалось, – ни окурков, ни пустых бутылок, ни предсмертной записки, спрятанной, скажем, в портсигаре.

Кроме того, оставалось загадкой, как Витька Чалый сумел дотянуться до сука, находившегося в четырёх метрах от земли, и что послужило ему опорой в самое последнее мгновение.

Сделав все необходимые измерения и зарисовав место происшествия в блокнот, Цимбаларь вернулся на дорогу. Труп уже завернули в брезент и положили на машину, гружённую самым непритязательным товаром – бочками с дизельным топливом. Цимбаларь, тяготившийся обществом ворчливого водителя, согласился на предложение «авиатора» пересесть к нему в кабину головного «ЗИЛа».

Затем колонна возобновила своё медленное, но неустанное движение.

– Вы сами из этих мест? – поинтересовался Цимбаларь.

– Можно сказать и так, – ответил «авиатор», которого, между прочим, звали Михаилом Анисимовичем Петрищевым. – Родился и вырос здесь, но потом лет тридцать сюда даже не заглядывал.

– Неужто не тянуло?

– Тянуло, да времени не хватало… Сразу после школы поступил в лётное училище, и понесла меня жизнь, как бурная река щепку. Облетел полмира. Воевал. Горел и разбивался. Дослужился до командира авиаполка. Когда увидел, что армия превращается в бордель, а генеральские звания получают такие люди, которым и руку-то подать стыдно, ушёл на пенсию. Нам в этом смысле большие льготы полагались. Чуть ли не каждый год за два считался. Вместе с дружком, тоже бывшим лётчиком, учредили небольшую гражданскую авиакомпанию. Взяли ссуду, купили по дешёвке несколько самолётов, получили все соответствующие лицензии. Стали потихоньку летать. Сначала чартером на Чукотку и в Китай. Потом в чёрную Африку.

– Наверное, в зоны военных конфликтов? – вставил Цимбаларь.

– Ну конечно. Дело опасное, но прибыльное. Не всякий за него возьмётся. Кроме украинцев, у нас других конкурентов не было. Туда возили оружие, обратно – золото и алмазы. Одно время у нас даже свой офис в Луанде был. Благодаря этому отдали долги, стали понемногу богатеть. В конце концов учредили два рейса в Париж. И длилась эта распрекрасная жизнь до тех пор, пока на нашем счету не скопился миллион долларов. Тогда зачастили к нам разные комиссии. Налоговики, экологи, пожарники, авиационная инспекция, прокуратура. Посыпались штрафы и санкции. То пятьдесят тысяч, то сто, то семьдесят. Короче, разорили нас за полгода. Счёт арестовали. А тут ещё в Анголе разбился наш лучший самолёт. Страховая компания платить отказалась. Закончилось всё тем, что из-за отмены рейса в Париж нам пришлось покупать пассажирам билеты за свои кровные денежки. Самолёты у нас отобрал суд, и сейчас они благополучно догнивают на каком-то запасном аэродроме. Вот я и решил вернуться в родные края. Сейчас в райпотребсоюзе ведаю завозом товаров в отдалённые посёлки. Дружок преподаёт в школе военное дело.

– Неужели в небо не тянет?

– Ещё как тянет! Когда уже совсем невмоготу, отправляюсь в гости к вертолётчикам. Они тут по соседству стоят. Полетаю часок – и уже на душе легче… Правда, они за горючее бешеные бабки дерут. А я, в общем-то, далеко не богач.

– Неужели на чёрный день ничего не осталось? – полюбопытствовал Цимбаларь. – Ведь такими деньжищами ворочали!

– Кривить душой не буду, кое-что в загашнике, конечно, имеется, – честно признался Петрищев. – Но это даже не на чёрный день, а скорее на собственные похороны.

– Да вы ещё прекрасно выглядите! – заверил своего попутчика Цимбаларь. – В ваши годы жениться надо, а не о смерти думать.

– Это только видимость, – покачал головой Петрищев. – Лётчики на пенсии долго не живут. Особенно те, кто служил в истребительной авиации. При маневрировании на сверхзвуковых скоростях возникают такие перегрузки, что мышцы отслаиваются от костей, а все внутренние органы смещаются. Не очень-то приятно жить, когда сердце давит на диафрагму, а почка – на мочевой пузырь. Что бы там ни сочиняли поэты, но человек рождён для неторопливой ходьбы, а отнюдь не для полёта.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Цимбаларь. – Я сам не люблю летать на самолётах. Чтобы не паниковать в воздухе, заранее напиваюсь и преспокойно сплю в кресле до самой посадки.

– Вы подали хорошую идею! – Петрищев наклонился к рюкзаку, лежавшему у его ног. – Не пора ли нам пропустить граммов по пятьдесят?

– Конечно, пора, – согласился Цимбаларь, ощущая себя вольной птицей, которую завтра никто не посмеет упрекнуть запашком изо рта и опухшей рожей.

Всем, в том числе и водителю, снова налили на донышко. Закусив строганиной (кусочками мёрзлого мяса, обильно сдобренного солью и перцем), Цимбаларь не без задней мысли произнёс:

– Не помянуть ли нам покойного Витьку Чалого? А то не по-христиански получается. Душа человеческая уже три месяца как отлетела, но никто о ней даже доброго слова не сказал.

– Помянем, – кивнул Петрищев. – Почему бы не помянуть… Хотя праведником его назвать никак нельзя. Однажды со склада ящик олифы спёр. Пусть бог простит все его прегрешения.

– Это ещё разобраться надо! – осушив кружку, возразил Цимбаларь. – Может, он строиться хотел? Или ремонт в родительском доме сделать? Какой же здесь грех?

– Да нет. Пропил он олифу за десятую долю номинальной стоимости.

– Кто из нас не без греха… А верно говорят, что жители Чарусы поклоняются идолам? – Цимбаларь, совмещая приятное с полезным, решил выудить из собутыльника кое-какую информацию.

– Ты эти шофёрские байки меньше слушай! – После второй кружки просто нельзя было не перейти на «ты». – Троице они поклоняются, как и все православные люди. А ещё Пресвятой Деве, архангелам, апостолам и всем святым. Я сам в ихней церкви регулярно свечку ставлю. И завтра поставлю. А то, что у некоторых прихожан припадки случаются, так это скорее от чрезмерного усердия в вере.

– Короче, деревня нормальная?

– Самая нормальная…

Петрищев замолчал и уставился на ползущие впереди тракторы. Снегопад уже прекратился, и на несколько минут из облаков даже выглянуло багровое закатное солнце.

– Я вот что тебе скажу, – слегка изменившимся голосом произнёс Петрищев (по-видимому, алкоголь окончательно одолел ослабленный перегрузками организм отставного лётчика). – Места здесь глухие. Славяне сюда только в четырнадцатом веке пришли, а до этого жили так называемые финно-угорские племена. Моя бабка, например, чистокровная коми, по-старому – зырянка. Помню, рассказывала она старинную легенду. А может, сказку… Много-много лет тому назад, когда Новгорода ещё и в помине не было, в здешних краях жили одни зыряне. В самой глухомани, там, где сейчас находится Чаруса, стояло капище бога Омоля. Слыхал про такого?

– Конечно, слыхал! – Цимбаларь икнул. – И даже ел его на Байкале. В солёном виде.

– Ты омуля ел. Рыбу из рода сигов, – Петрищев ничуть не обиделся. – А я говорю о языческом боге Омоле, иначе называемом Кулем. В зырянской мифологии он считается олицетворением зла, создавшим множество нечистых тварей, но заодно и человека. Его главный враг – родной брат Ен, проживающий на небесах. Он олицетворяет добро – в понимании зырян, естественно. Ен слеп и глуп, но телесен. Омоль, наоборот, зряч и хитёр, но собственного тела не имеет. Обычно он в образе лягушки живёт в болоте рядом с капищем. Оно, кстати, до сих пор так и называется – Омолево болото. Бабка моя лягушек никогда не обижала и нам не позволяла. Однако сам понимаешь, что от лягушки, даже божественной, толку мало. Кваканьем небожителей не запугаешь. А у Омоля планы были грандиозные, можно сказать космические. Желая устроить братцу Ену очередную каверзу, он вселялся в людей, приходивших поклониться ему. Один человек становился его ухом. Другой – кулаком. Третий – пяткой. Четвёртый – локтем, и так далее. Но что может ухо без остальных частей? Или пятка без ступни и щиколотки? Для того чтобы обрести желаемую силу, Омолю нужны были сотни, а то и тысячи людей. И вот тогда человек-ухо начинал слышать за сто вёрст, человек-кулак одним ударом убивал быка, а люди-ноги бежали быстрее ветра.

– Куда бежали? – с пьяной серьёзностью поинтересовался Цимбаларь.

– А куда угодно! Хоть на край света. Однажды Омоль так возгордился, что полез на небо за солнцем. Он сумел отломить одну половинку, но под страшной тяжестью рухнул на землю и расшибся. Воспользовавшись этим, добрый бог Ен затоптал всех зырян, имевших отношение к сердцу Омоля. Половинки солнца благополучно соединились, а люди, из которых состоял поверженный бог, рассеялись по лесам и болотам, но не утратили своих чудесных свойств. С тех пор неприкаянные осколки божественного тела никак не могут найти себе покоя, и это проклятие передалось их потомкам. Явственней всего оно проявляется в Чарусе, некогда являвшейся обителью Омоля. Отсюда все душевные расстройства, припадки, самоубийства и бессмысленные преступления.

– Забавная сказка, – похвалил Цимбаларь. – Главное, с очень современной моралью. Добро восторжествовало, но горя от этого стало ещё больше… Твоя бабка тоже была осколком бога Омоля?

– Безусловно…

– А интересно, к какому именно божественному органу она принадлежала?

– Ты будешь смеяться, но, скорее всего, к половому члену. Она сношала всех подряд – и деда, и детей, и внуков, и соседей. Даже в сельсовете её побаивались.

– Теперь я стал что-то понимать, – сообщил Цимбаларь. – В милосердного христианского бога зыряне верят только для отвода глаз, а всеми их помыслами по-прежнему владеет злодей Омоль. Так?

– Не знаю, – ответил Петрищев. – Раньше я верил в элероны, рули и закрылки. А теперь, похоже, стал законченным атеистом.

Пропустив эту реплику мимо ушей, Цимбаларь продолжал:

– Такое двоемыслие неизбежно ведёт к шизофрении, которая широко распространилась среди зырян… Между прочим, лучшее лекарство от неё – алкоголь. Причём в запредельных дозах. Клин вышибают клином, а подобное лечат подобным. Если бог Омоль опять взывает тебя к мщению, надо сразу хлопнуть поллитровку. Желательно прямо из горлышка. Минус на минус в итоге дают плюс. Все навязчивые идеи как рукой снимет… Почему мы стоим?

– Водитель заснул, мать его в перегиб! – Петрищев принялся трясти шофёра, уронившего голову на руль. – Просыпайся, тюха-матюха!

Однако все его усилия были напрасны. Спирт действовал на усталый организм как наркоз. Шофёр продолжал храпеть, словно бы находился сейчас у себя на печке.

– Ничего не получится. Лучше сам садись за руль, – посоветовал Цимбаларь.

– Я не умею, – без тени смущения ответил Петрищев.

– Как это – не умею! – возмутился Цимбаларь. – На реактивном истребителе летал, а тут зиловской колымаги испугался!

– Ничего я не испугался. Просто позориться не хочу. Это как с боевого жеребца пересесть на колхозную клячу.

– С тобой всё ясно… Надо самому проявлять инициативу и самостоятельность, как напутствовал меня начальник милиции.

Цимбаларь обошёл машину со стороны капота, спихнул спящего водителя на пассажирское место, нажал на газ и осторожно тронулся с места. Примеру головной машины последовала и вся остальная колонна, до этого добросовестно простаивавшая.

Цимбаларь затянул песню, которую немедленно подхватил и Петрищев:

А путь и далёк и долог,

И нельзя повернуть назад.

Держись, геолог, крепись, геолог, —

Ты ветра и солнца брат!

Исходя из личных пристрастий слово «геолог» они заменяли другим, близким по смыслу. Цимбаларь предпочитал – «ментяра». Петрищев – «водила».

Глава 4

Староста Ложкин

Путешествие, начавшееся в темноте, в темноте же и закончилось. Трактора, перестроившись в шеренгу, заглушили моторы, и Цимбаларь увидел перед собой уже не узкую дорогу, по обеим сторонам которой стеной возвышался дремучий лес, а деревенскую улицу, застроенную добротными избами, в чьих окнах горел электрический свет.

– Наконец-то, – сказал Петрищев, на заключительном этапе пути тоже слегка вздремнувший. – Прибыли! Словно гора с плеч свалилась. Я ведь здесь единственный, кто несёт за груз материальную ответственность.

Колонна разделилась. Одни машины направились на мехдвор, где предполагалось складировать бочки с горючим. Другие – к магазину. Третьи, включая и флагманский «ЗИЛ», повернули к лабазам, возле которых уже суетились добровольные грузчики.

Деревня, рано отошедшая ко сну, теперь поспешно просыпалась. Прибытие автоколонны было тут событием, равнозначным разве что пожару или престольному празднику. В уже вытопленных печах вновь разводили огонь, о чём свидетельствовал густой дым, поваливший из труб. Во весь голос надрывались цепные псы. Где-то даже заиграла гармошка.

Петрищев, у которого сразу нашлось множество неотложных дел, куда-то исчез. Проспавшийся водитель, стоя в кузове, руководил разгрузкой. На представителей местного населения он покрикивал, словно белый надсмотрщик на чернокожих рабов. Цимбаларь, предоставленный самому себе, прогулочным шагом двинулся вдоль деревенской улицы.

С наступлением ночи мороз усилился, но в отсутствие ветра был вполне терпимым. Остатки хмеля, ещё недавно туманившие Цимбаларю голову, на свежем воздухе почти мгновенно улетучились.

Не прошло и пяти минут, как его догнал мужчина, благодаря своей редкой дородности и огромной бороде похожий то ли на былинного богатыря, то ли на сказочного разбойника.

– Я Ложкин, местный староста, – басом представился он. – Вчера из райцентра позвонили, что к нам назначен новый участковый. Только мы вас так рано не ждали и избу протопить не успели. Уж извиняйте.

– Разве мне изба положена? – удивился Цимбаларь.

– А то как же! Одна половина жилая, в другой рабочий кабинет с сейфом. Не хуже, чем у людей. В подвале даже клеть для преступников имеется.

– Это лишнее, – сказал Цимбаларь, заранее решивший, что с местными авторитетами будет держаться настороже. – Арестовать человека без письменной санкции прокурора я не имею права.

– У нас заместо прокурора сельский сход, – пояснил староста, судя по всему, человек бесхитростный. – Как порешили, так и будет. Ни один проходимец воспротивиться не посмеет.

– Даже не надейтесь, – отрезал Цимбаларь. – Я сюда послан, чтобы порядок блюсти, а не самоуправством заниматься… Там в машине лежит труп некоего Виктора Чалого. Предположительная причина смерти – самоубийство, хотя в этом деле ещё много неясного. Вы бы позвали кого-нибудь из тех, кто при жизни хорошо его знал. Надо провести опознание.

– Витьку уже сняли и в дом дальнего родственника Веньки Якушева отнесли, – доложил староста, похоже уважавший любую ниспосланную свыше власть. – Когда чуток оттает, его в гроб положат, в церкви отпоют и обратно в райцентр отправят. Там его местожительство, там пусть и хоронят.

– Так его опознали уже? – уточнил Цимбаларь, слегка удивлённый такой расторопностью местных жителей.

– Конешно! Я сам его опознал.

– Что он как человек из себя представлял?

– Парень ненашенский. Шебутной. Давно на себя руки грозился наложить, особенно по пьяной лавочке. Лошадь, на которой он в тот день отсель уехал, назад налегке пришла, но сильно испуганная. Мы уже тогда поняли, что беда стряслась. С неделю искали окрест, а как снег пал, прекратили. Не думали, что он так далеко отъедет… А как же вы сами его нашли?

– Чутьё, – обронил Цимбаларь, резонно полагая, что слова «интуиция» староста просто не поймёт. – У Виктора Чалого враги имелись?

– Он сам себе первый враг был. Безбашенный парень… Всё ему не так! На каждое слово обижался. Вот и сунул голову в петлю.

– Уж больно петля высоко висела, – заметил Цимбаларь. – Не помог ли ему кто-нибудь?

– Ему лошадь помогла, – простодушно ответил староста. – Витька, прежде чем с жизнью проститься, наверное, на седло встал. Потому и висел высоко. Зато всякое мелкое зверьё его не изгрызло.

Таким образом, подозрения Цимбаларя рассыпались, как карточный домик. Для очистки совести надо было ещё замерить расстояние от земли до лошадиного хребта и потом сравнить его с цифрами, уже имевшимися в записной книжке. Но та самая хвалёная интуиция подсказывала, что всё сойдётся тютелька в тютельку.

– Где бы мне написать рапорт и протокол осмотра места происшествия? – поинтересовался Цимбаларь.

– Да где душеньке угодно. Можно и ко мне припожаловать. Старуха телятины с грибами натушила.

– Нет, как-то неудобно, – заупрямился Цимбаларь, полагавший, что случай уронить свой авторитет ему в ближайшем будущем ещё представится.

Староста, паче чаянья, настаивать не стал. Тушёной телятины, надо полагать, было ему на один зуб.

– Тогда зайдём на опорный пункт, – сказал он. – Я сейчас ключи принесу.

Однако планам Цимбаларя не суждено было сбыться. Из темноты, в обнимку с механиком автобазы, появился Петрищев, целеустремлённый, как и любой оказавшийся на земле лётчик.

– А мы тебя обыскались! – воскликнул он. – Пошли, отметим успешное прибытие. Это по местным меркам такая неукоснительная традиция, что её соблюдают даже юные девицы и дряхлые старики.

Цимбаларь начал было отнекиваться, ссылаясь на служебный долг, но Петрищев напомнил ему, что является полковником авиации, а среди порядочных людей это звание приравнивается чуть ли не к милицейскому генералу. Майору Цимбаларю пришлось подчиниться, хотя впоследствии он об этом ничуть не жалел.

Его привели в жарко натопленную избу, битком набитую незнакомыми и малознакомыми людьми, каждый из которых горел желанием чокнуться с новым участковым. Потом началось массовое братание, сопровождаемое неудержимой пьянкой. Дальнейшее из памяти Цимбаларя как-то выпало…

Зырянский бог Омоль был действительно похож на жабу, но только громадную, словно экскаватор. Такая жаба, наверное, питалась не комарами и мошками, а пролетающими мимо птичьими стаями. Для аистов и болотных куликов это был настоящий кошмар.

Божественное тело целиком состояло из людей, почему-то сплошь пьяных. Временами какой-нибудь человек-палец или человек-полхвоста отваливался, и несчастный Омоль пытался пристроить его на прежнее место. Со стороны это выглядело довольно жутко, хотя люди, оказавшиеся в столь незавидном положении, горланили песни и дурачились.

Наконец Омоль нашёл того, кого так упорно искал, – Цимбаларя. Голосом, очень похожим на бас старосты Ложкина, он спросил: «Ты был когда-то частью моего сердца?» Цимбаларь, естественно, отпираться не стал. Тогда Омоль поинтересовался, куда же подевались другие части сердца. «Подожди немного, – ответил Цимбаларь. – Скоро сюда явятся мои друзья, и тогда твоё сердце будет в полном порядке».

Омоль печально покачал своей уродливой головой, на которой уже не хватало одного глаза и одного уха (хотя какие уши могут быть у жаб?). «Я не доживу до этого дня, – глухо промолвил он. – Кровь застыла в моих жилах. Попробуй разогнать её в одиночку».

Сжалившись над Омолем, Цимбаларь согласился ему помочь (эта сцена, как ни странно, происходила на фоне Петергофских фонтанов), но тут откуда ни возьмись появился добрый бог Ен, представлявший собой что-то среднее между белокрылым голубем и истребителем-бомбардировщиком «Фантом».

«Издохни! – ласково проворковал он, занося над Цимбаларем свою когтистую лапу. – Однажды я уже растоптал сердце Омоля, растопчу и сейчас. Зло не должно возродиться».

Не дожидаясь столь позорной смерти (а кому охота стать жертвой голубя, пусть даже и говорящего?), Цимбаларь проснулся. Его собственное сердце стучало как пулемёт, и он долго не мог понять, почему вокруг так темно и душно.

Мало-помалу события минувшего дня сложились в более или менее внятную картину, и Цимбаларь вспомнил, что находится сейчас в деревне Чарусе. Нельзя сказать, что это его очень обрадовало.

Нестерпимая жара и густой многоголосый храп вызывали ассоциации с казармой или тюремной камерой. Пошарив возле себя, Цимбаларь наткнулся на чей-то голый горячий бок. С нехорошим предчувствием он повёл рукой дальше, но пальцы ощутили не податливую женскую грудь, а что-то костистое, покрытое жёсткой шерстью. От сердца немного отлегло. Тем не менее службу он начинал совсем не так, как следовало бы.

Рядом раздался скрипучий старушечий голос:

– Чего шебаршишься? Испить хочешь аль по ветру надо?

Цимбаларь хотел и того и другого практически в равной степени, но из деликатности выбрал первое: «Испить». В руки ему сунули кувшин с холодным пойлом, имевшим явственный привкус клюквы. С перепоя ничего лучше нельзя было и пожелать, но, ополовинив кувшин, Цимбаларь осознал, что сделал неправильный выбор.

– До ветра хочу, – забыв всякое стеснение, сообщил он.

– Параша в сенях, – ответила невидимая старуха. – Посветить тебе?

– Сам справлюсь.

Натыкаясь на людей, вповалку лежавших на полу, Цимбаларь добрался до двери, которая вывела его в сени, после душной горницы показавшиеся настоящим раем.

Сдерживаясь из последних сил, он ощупью отыскал большую деревянную кадушку, судя по всему служившую здесь парашей. Однако радоваться было рано – пуговицы на новых брюках отказывались покидать чересчур тугие петли. Пришлось рвануть ширинку во всю мочь.

Облегчаясь, Цимбаларь испытывал наслаждение даже большее, чем накануне, когда кружками вливал в себя всю эту жидкость. Настроение его сразу улучшилось, и недавний сон уже не казался таким жутким.

Конечно, от столь допотопных удобств он давно отвык, но тут уж, как говорится, выбирать не приходилось. Кроме того, не следовало забывать, что даже во Франции ватерклозет появился только в восемнадцатом веке, а до этого все короли, цари и императоры пользовались ночными горшками, то есть той же самой парашей.

На своё место Цимбаларь возвращаться не стал, а улёгся досыпать недалеко от дверей, в сравнительной прохладе. Правда, для этого ему пришлось буквально втиснуться между двумя крепкими, сладко посапывающими телами.

Окончательно он проснулся уже при свете утра, ощущая, что кто-то страстно целует его – и не только в губы, но и в нос, лоб, щёки.

Под хохот гостей, всё ещё наполнявших гостеприимный дом, Цимбаларь протёр глаза и сел. Оказалось, что остаток ночи он провёл между двумя пегими тёлками, примерно трёх-четырёх месяцев от роду, одна из которых, высунув розовый язык, продолжала тянуться к его лицу. Самое интересное, что вчера он собственными глазами видел, как хозяйка заводила тёлок в дом, ссылаясь на усиливающийся мороз.

– Зато умываться не надо, – сказал Петрищев, сидевший во главе стола.

– Он ночью всё меня обнимал, – заговорщицким тоном сообщил механик автобазы, из-под майки которого выпирала густая чёрная поросль. – А когда понял, что я не баба, перебрался в другое место. Решил, наверное, что на девок нарвался.

Цимбаларь любил шутки, но только не те, которые касались его самого. Не удостоив никого из присутствующих даже словом, он пересел на свободную табуретку и принялся поочерёдно ощупывать свои карманы. Результаты обследования ему очень не понравились.

– Ты не пугайся, – улыбнулся Петрищев. – Пистолет, документы и всю остальную амуницию я сдал на хранение старосте. Целее будут… Присаживайся поближе, – в его руках забулькала бутылка.

– Нет, хватит! – Цимбаларь сделал рукой тот решительный жест, которым советские плакатные герои отмахивались прежде от кулаков, вредителей, троцкистов, фашистов, империалистов и маоистов. – Спасибо, как говорится, за компанию, но пора и честь знать.

– Совершенно верно, – согласился Петрищев. – Мы тоже сейчас закончим и тронемся в обратный путь. Но зачем целый день мучиться головной болью? По утрам похмелялся даже генералиссимус Суворов.

Против столь убедительного исторического примера возразить было трудно… Тем более какой смысл стесняться людей, которых ты, скорее всего, уже больше никогда не увидишь? Побуждаемый не только логикой момента, но и зовом масс, Цимбаларь лихо опрокинул рюмку. Закусил он квашеной капустой, целую миску которой ему услужливо подсунул кто-то из водителей.

Этот продукт, весьма полезный после возлияния, а иногда просто незаменимый, имел довольно странный запашок, на что вскоре обратили внимание и другие участники застолья.

– Парамоновна, а почему твоя капуста каким-то душком отдаёт? – не переставая жевать, поинтересовался механик. – Неужто укропа переложила?

– Не могла я его переложить, – ответила из-за печки старуха. – Весь мой укроп в прошлом году помёрз, а сушёного вы, растяпы, так и не завезли.

– Тогда ничего не могу понять, – механик взял из миски очередную пригоршню капусты. – Да тут ещё и пуговка какая-то… Откуда она взялась?

Услышав это сообщение, Цимбаларь машинально коснулся ширинки и убедился, что одна из пуговиц действительно отсутствует. После этого тяга к капусте у него сразу пропала.

Старуха отобрала у механика случайную находку, в её натуральном хозяйстве представлявшую немалую ценность, а затем понюхала капусту.

– Ну конешно! – с горечью восликнула она. – Кто-то нассал в кадушку. Не дай бог, ещё и в грибы насрали, варвары. Пойду проверю. Уж тогда не сносить вам головы!

Этот демарш послужил как бы сигналом к окончанию чересчур затянувшегося кутежа. Гости вставали и, хлопнув на посошок, начинали собираться в дорогу – наматывали сухие портянки и натягивали на себя многочисленные, пропахшие потом и бензином одёжки.

Обнимаясь на прощание с Петрищевым, Цимбаларь спросил:

– Скажи честно, зачем ты рассказал мне эту сказку про зырянского бога Омоля? Припугнуть хотел?

– Я рассказал тебе сказку? – вытаращился на него бывший военный лётчик. – Ты не путаешь? Я отродясь такой моды не имею. Про баб или, там, про самолёты могу словцо загнуть. Но сказки, извини, не моя стихия. Тебе это, наверное, с пьяных глаз пригрезилось.

– Возможно, – Цимбаларь отвёл взгляд в сторону. – Не забудь сразу после прибытия сдать труп Чалого в прокуратуру. Сопроводительные документы я перешлю попозже…

К полудню в Чарусе вновь восстановился патриархальный покой. О недавнем визите автоколонны напоминали только разъезженные улицы, поломанные заборы да кучи свежего мусора на задворках. В церкви оплывали свечи, поставленные богобоязненными водителями.

Староста Ложкин, вызвавшийся быть добровольным гидом, демонстрировал Цимбаларю местные достопримечательности, чудом сохранившиеся с тех времён, когда русские служилые люди основали здесь первое укреплённое поселение.

– Куда же зыряне подевались? – поинтересовался Цимбаларь, всё ещё находившийся под впечатлением сказки, услышанной от пьяного попутчика.

– Да они тут и не жили никогда, – ответил староста. – Зыряне – кочевой народ. Это сейчас они землю пашут и скот пасут. А раньше вслед за зверем по лесам скитались. Для того и острог поставлен был, чтобы с бродячих инородцев ясак собирать.

– Но я где-то слышал, что прежде здесь находилось капище зырянского бога Омоля, – стоял на своём Цимбаларь.

– Быть такого не может! – Когда староста качал головой, его борода моталась из стороны в сторону, словно метла.

– А Омолево болото у вас есть?

– Имеется.

– Почему оно так называется?

– Поблизости от болота церквушка стояла, в которой зырян и прочих инородцев в истинную веру обращали, – пояснил староста. – В старые времена говорили не «окрестить», а «омолить». Человек, получивший христианское имя, считался «омоленным». С тех пор и пошло. Яшка Омолев. Дунька Омолева.

– Ясно… – буркнул Цимбаларь, хотя в голове его царил полный сумбур, усугублённый зелёным змием и ночными кошмарами.

Издали показав не имеющую исторического значения церковь и столь же заурядный сыродельный цех, староста привёл его к стоящей на отшибе довольно-таки запущенной избе. На бревенчатой стене висела выцветшая от дождей и солнца фанерная табличка, на которой с превеликим трудом можно было разобрать: «Сельский опорный пункт».

Над трубой дрожал горячий воздух, свидетельствуя о том, что печь уже протоплена. Вот только вымыть в избе окна никто не догадался.

Сначала они прошли на ту половину, которая считалась служебной. Стол, законное место которого находилось возле окна, был выдвинут на середину комнаты. Подоконник украшала икона в старинном окладе и блюдечко со свечным огарком. В углах валялись давно осыпавшиеся еловые лапки. На всём лежала печать запустения и печали.

– Здесь наш люд с Матвеем Матвеевичем прощался, – сообщил староста, имея в виду прежнего участкового. – Сколько слёз бабы пролили… Отсюда его ногами вперёд вынесли.

Повздыхав и перекрестившись на икону, Ложкин вручил Цимбаларю ключи от видавшего виды, много раз перекрашенного сейфа, на котором ещё сохранилось фирменное клеймо с двуглавым орлом. Что касается табельного пистолета, запасных обойм и служебного удостоверения, сданных вчера на хранение осмотрительным Петрищевым, то они находились в полном порядке. Это, конечно, радовало, но заодно вызывало упрёки совести.

Рядом с сейфом находился багаж Цимбаларя – объёмистый рюкзак и дорожная сумка. Опасаясь за сохранность ноутбука, чувствительного как к тряске, так и к низкой температуре, он сразу извлёк его на свет божий и включил в сеть.

– Это что – телевизор? – заинтересовался староста.

– И да и нет, – ответил Цимбаларь. – Такая штука называется компьютером. Для любого делового человека это сейчас самый главный помощник. Он заменяет целую библиотеку, пишущую машинку, междугородный телефон и многое-многое другое.

Лёгкое прикосновение к клавишам вызвало на экран титульный лист уголовного дела, заведённого по факту насильственной смерти участкового инспектора Черенкова.

Вновь перекрестившись, староста пробормотал:

– Чего только люди не выдумают… А Матвей Матвеевич как живой, – он указал пальцем на экран, где мерцала фотография Черенкова, согласно правилам приобщённая к уголовному делу. – Для памяти его портрет при себе держите?

– Нет, для следственных нужд. Я собираюсь раскрыть это преступление, – сказал Цимбаларь. – С вашей помощью, конечно.

– Я всё, что знал, ярыжкам вашим рассказал, – староста насупился. – Они тут месяц безвылазно сидели, а ничего не раскрыли.

– Значит, я год просижу. Или два, – Цимбаларь постарался придать своему голосу угрожающие нотки.

– Зачем прошлое ворошить да людей зря дёргать? – Староста недоумённо пожал плечами.

– Преступник должен понести неотвратимое наказание, – с пафосом произнёс Цимбаларь. – В этом и заключается смысл правосудия.

– Бог его накажет… Если уже не наказал, – староста опустил очи долу.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Цимбаларь.

– Слушок такой был, – с неохотой ответил староста. – Дескать, Матвея Матвеевича Витька Чалый порешил. Из-за своей сударушки.

– Вы сами в это верите?

– С Витьки станется…

– Разве Чалый в ту пору находился в Чарусе?

– Не в самой Чарусе, а на заимке, верстах в десяти отсель. Немногие про то знали… При желании мог ночью наведаться, а утром уйти. Следы-то потом пурга замела…

– Эта, как вы выразились, сударушка, судя по всему, зовётся Зинаидой Почечуевой, – Цимбаларь вновь прибег к помощи ноутбука. – И похоже, что её даже не допрашивали.

– Допрашивали, – буркнул староста. – Тогда всю деревню подряд допрашивали. Только не на всех бумаги составляли.

– Ваше сообщение, безусловно, представляет интерес для следствия, – задумчиво произнёс Цимбаларь. – Но в сложившейся ситуации оно труднодоказуемо. Если конфликт между Черенковым и Чалым действительно имел место, то оба его участника мертвы.

– Вот я и говорю, что это дело незачем опять ворошить… Было и быльём поросло.

– Допустим, вы правы. Дела Черенкова лучше не касаться. Но за последние десять лет таких дел скопилось чересчур много, – сказал Цимбаларь, вглядываясь в экран ноутбука. – Как, например, гражданин Опёнкин, имевший примерно вашу комплекцию, сумел провалиться в полынью размером семьдесят на семьдесят сантиметров? Причём не снимая тулупа… Или зачем было гражданке Сапуновой лезть в чан с крутым кипятком, где она обварилась до смерти? Неужто в Чарусе нет ни одной приличной баньки, как в других деревнях? И подобных примеров предостаточно!

– Сапунова со всеми соседями перегрызлась, потому и мылась в домашних условиях, – сообщил староста. – А в том, что воду перегрела, сама виновата… Опёнкин, говорят, часы в прорубь уронил. Вот и рванул за ними. В спешке поскользнулся.

– Простите за грубость, но ваши доводы похожи на детский лепет, – возразил Цимбаларь. – Есть статистика смертности по области, в которой Чаруса занимает совершенно особое место. Неужели все эти бесконечные убийства, самоубийства и несчастные случаи не беспокоят вас самих?

– Как вам сказать… – староста задумался. – Если все происшествия собрать в кучу, то картина, конечно, получается неприглядная. Но если пару раз в году кто-то утопнет или на медведя-шатуна нарвётся, то в этом вроде бы ничего особенного нет. Жисть у нас такая суровая.

– Разве в соседней Бадере или, скажем, в Якше жизнь менее суровая? А там, как правило, люди умирают только естественной смертью.

– Озадачили вы меня, – староста почесал голову. – Даже не знаю, что ответить.

– К тому же массовые психозы, которыми Чаруса прославилась чуть ли не на весь свет! – Термин «паранойя» Цимбаларь сознательно опустил. – Это уже что-то из ряда вон выходящее.

– Насчёт психозов вам кто-то наврал, – оживился староста. – Бывают, вестимо, отдельные случаи. Но это или по большим праздникам, когда все сплошь перепьются, или в церкви, после поста, когда у прихожан телесные силы ослабевают.

– Я говорю не об отдельных случаях, а о массовых психозах, сопровождаемых видениями… Мас-со-вых!

– У вас самих, как я погляжу, психоз начинается, – староста тоже повысил голос. – А за своих земляков я вот что скажу. Здесь люди испокон веков обществом живут, и каждый от каждого чем-то зависит. Мы хоть и не одна семья, но и не сплошное сиротство, как у вас в городе. Стоит только одному человеку в истерику впасть, как сто других, у которых душевные силы на пределе, его примеру последуют. Это как паника на фронте.

– Вы тоже воевали? – Цимбаларь уже понял, что перегнул палку.

– Под Кёнигсбергом успел отметиться, – скромно ответил староста.

– Извините меня за резкость… Нервы на службе расшатались.

Цимбаларь, только что собиравшийся выяснить, причастен ли к пресловутым параноидальным эксцессам сам староста, решил с этим вопросом повременить и вернулся к прежней теме.

– Заимку, где жил Чалый, кто-нибудь осматривал?

– Не довелось. Она спустя неделю сгорела. А сам Чалый, никому не сказавшись, на лыжах в райцентр ушёл.

– Разве такое возможно? – вспомнив тяготы своего пути, удивился Цимбаларь.

– Это смотря для кого. Я в молодости, бывало, лосей загонял, – староста гордо расправил плечи. – Становился на лыжи и преследовал сохатого несколько суток кряду. Мне-то ничего, а он ноги о снежный наст изрежет и ложится без сил. Остаётся только добить… Это всё сказки, что лось выносливый. На самом деле он выдыхается раньше, чем корова. Это же лесной бухарь! Поганки жрёт, мухоморы… Знаете, почему лоси возле шоссейных дорог держатся? Чтобы бензиновые пары нюхать. Они от них балдеют, как мы от водки.

– Хотите сказать, что Виктор Чалый был вам под стать?

– Вроде того. К охоте он пристрастие имел и лес понимал. С ним даже егерь Хренов одно время якшался. Наверное, браконьерствовали на пару.

– Это тот самый егерь, которого собственные собаки разорвали? – уточнил Цимбаларь.

– Ну да, – с некоторым смущением ответил староста. – Должно быть, их бешеный волк прежде покусал. А иначе как этот случай истолковать?

– Вот видите, вам опять приходится притягивать объяснения за уши, – заметил Цимбаларь.

– Как же вы сами подобные казусы объясняете? – Староста испытующе прищурился.

– Пока никак. Но полагаю, что все эти трагические происшествия имеют общую подоплёку.

– Уж не о сатане ли вы говорите? – Староста покосился на икону, но от крестного знамения на сей раз воздержался.

– Нет, так высоко я не замахиваюсь, – Цимбаларь невольно улыбнулся. – Мистика здесь ни при чём. Ответ кроется в самых прозаических вещах. Возможно, это какие-то редкие микроэлементы, содержащиеся в питьевой воде. Или укусы неизвестных науке насекомых…

– Знаете, что я вам скажу, – староста придвинулся к Цимбаларю поближе. – Что-то похожее мне и покойный Матвей Матвеевич толковал. Дескать, в окрестностях Чарусы завелась неведомая порча, которая людей с пути истинного сбивает. Вот бедняга и поплатился за свои слова… А допрежь того участковым у нас был Илья Яковлевич Докука, майор, как и вы. Двадцать лет в Чарусе прослужил и ничего странного не замечал. Тоска тут у вас зелёная, говорил.

– Где же он сейчас?

– Вышел на пенсию и к дочке в Крым уехал.

– Вместе с семьёй?

– Детей ему бог не дал. А обе жены здесь похоронены.

– Что же с ними случилось?

– Первую, которая на ферме зоотехником работала, племенной бык забодал. А вторая, когда примус заправляла, случайно облилась керосином и сгорела, – как ни в чём не бывало объяснил староста.

– И после этого майор Докука по-прежнему не замечал никаких странностей, – с сарказмом произнёс Цимбаларь. – Я бы хотел взглянуть на могилы его жён. Где находится ваше кладбище?

– Да недалече, за речкой. Только его сейчас так замело, что и верхушек крестов не видно.

– В этом году, значит, никого не хоронили?

– Бог миловал.

– А что с вашей учительницей случилось? – Задав этот вопрос, Цимбаларь невольно вспомнил Людочку Лопаткину, которая должна была появиться здесь со дня на день.

– Ох, и не спрашивайте, – староста тяжко вздохнул. – Она, горемычная, у меня угол снимала… Допоздна книжки штудировала. А однажды ночью взяла да и отравилась.

– Чем?

– Таблетками.

– Какими?

– Самыми обыкновенными, которые от простуды принимают… Аспирином, кажется… Только она очень много проглотила, штук пятьдесят сразу. Так врач после вскрытия сказал… А вы разве в своём компостере об этом не читали?

– В компьютере, – машинально поправил Цимбаларь. – Не успел ещё… Она прощальную записку оставила?

– Оставила. На самом видном месте. «Так будет лучше для всех».

– Для всех… – повторил Цимбаларь. – А для кого конкретно?

– Кто же знает… По крайней мере, её матери и сёстрам лучше не стало. Поговаривали, что она к Матвею Матвеевичу сердечную привязанность имела, но тот уже неделю как преставился… Жалко девчонку. Тоненькая была, очкастая, голос писклявый, а детишки наши в ней души не чаяли.

– Кто же их сейчас учит?

– Да все понемножку. Есть тут у нас грамотные люди, не сумлевайтесь.

– Ладно, не будем о грустном… Жить я, значит, буду на той половине, – Цимбаларь кивнул в сторону дощатой перегородки, не доходившей до потолка на целую пядь. – А как насчёт стирки, питания и прочих бытовых удобств?

– Столоваться будете у Парамоновны, – охотно пояснил староста. – Она у нас мастерица на все руки. И пироги печёт, и грибы солит, и капусту квасит.

– В этом я уже убедился, – буркнул Цимбаларь, непроизвольно трогая ширинку.

– Она же вам постирает и печку истопит, – продолжал староста. – А если хотите, кого-нибудь помоложе найдём. Хотя бы ту же Зинку Почечуеву, к которой Чалый сватался. Она хоть и числится библиотекарем, а целый день без дела шастает.

– Нет-нет, – поспешно отказался Цимбаларь.

– Ну и правильно… Коварная бабёнка, даром что образованная… В баньку будете ко мне ходить, если не брезгуете, конечно. Остальные бытовые удобства во дворе.

– Скажите, а на кого здесь можно положиться в случае непредвиденного инцидента?

– Вот уж не знаю… Инциденты у нас вырезают только в райцентре, – ответил староста, полагавший, что речь идёт об аппендиците.

Осознавший свою ошибку, Цимбаларь немедленно поправился:

– Я хочу знать, на чью помощь мне можно рассчитывать.

– Да хоть на мою. Пусть я и считаюсь инвалидным пенсионером, но любого мазурика и сейчас в бараний рог согну. А если я из деревни отлучусь или пьяным лежать буду, зовите Борьку Ширяева. Он хоть и бывший тюремщик, но за общественный порядок радеет как никто другой. К тому же в церкви прислуживает. А найти его очень просто…

– Больше ничего не говорите, – перебил старосту Цимбаларь. – В самое ближайшее время я планирую провести подворный обход. Тогда и познакомлюсь со всеми местными жителями. У нас на службе порядок такой.

– Это похвально. В первую очередь посетите наши общественные места – магазин, клуб и церковь. Но только не сегодня.

– Это почему? – Цимбаларь потрогал свой небритый подбородок.

– Вид у вас больно помятый, – слегка конфузясь, сообщил староста. – А участковый в любое время суток орлом должен выглядеть…

Проводив старосту, Цимбаларь перешёл на жилую половину избы. Там он обнаружил широкую деревянную кровать, наверное, сделанную при помощи одного топора, пустой платяной шкаф, колченогий обеденный стол и два венских стула, возможно, ещё заставших времена первой попытки построения российского капитализма. На устройство абажура пошла газета «Советская Россия» пятнадцатилетней давности. Шторы заменяли пожелтевшие простыни.

Цимбаларь разложил и развесил свои немногочисленные вещи, побрился холодной водой и, не раздеваясь, прилёг на кровать, кстати сказать, застеленную свежим бельём. Впервые за последние двое-трое суток ему выдалась возможность без всяких помех пораскинуть мозгами.

Пока всё складывалось гладко, даже очень. Едва появившись в Чарусе, он уже напал на след предполагаемого убийцы старшего лейтенанта Черенкова, которого староста Ложкин почтительно величал Матвеем Матвеичем.

Впрочем, никаких конкретных улик, подтверждающих эту версию, не было, да, наверное, и не могло быть. Хорошо бы, конечно, найти вилы, на зубьях которых остались следы крови Черенкова, а на рукоятке – отпечатки пальцев Чалого, но это уже относилось к области несбыточных мечтаний.

Существовала, правда, надежда на откровенность Зинаиды Почечуевой, вполне возможно, являющейся косвенной виновницей трагедии, однако какой ей смысл спустя целый год выдавать своего бывшего кавалера? Ведь так и под статью о сокрытии преступления недолго угодить.

А не пропала ли у Черенкова какая-нибудь вещь, которая впоследствии могла оказаться у кого-то из лиц, причастных к убийству? Например, часы с дарственной надписью. Или дорогая зажигалка, каких в Чарусе отродясь не видели.

Увлечённый этой идеей, Цимбаларь вернулся в «кабинет», вновь включил ноутбук и отыскал файл с черенковским делом.

Описание места происшествия, имевшего быть на территории здешней молочно-товарной фермы, конечно же, отсутствовало, поскольку к тому времени, когда опергруппа из райцентра добралась до Чарусы, по этому месту много раз прошли и коровы и доярки.

Зато протокол осмотра трупа, несколько дней пролежавшего на морозе в дровяном сарае старосты Ложкина, отличался удивительной скрупулёзностью, выдававшей в его авторе зануду и начётчика. Даже Цимбаларь невольно зачитался этими бюрократическими перлами.

«К осмотру представлен труп мужчины в милицейской форме, предварительно в течение суток подвергавшийся оттаиванию при комнатной температуре.

Покойнику на вид 30–35 лет, длина тела 180 см. Телосложение нормальное, питание удовлетворительное, кожные покровы мертвенно-бледные.

Голова округлой формы, волосы светлые, редкие. Глаза закрыты. Роговицы глаз прозрачные, зрачки округлой формы диаметром 0,5 см. Наружные слуховые ходы свободные. Наружные носовые ходы с наличием следов крови. Рот приоткрыт, слизистые оболочки рта розово-синюшные. На верхней челюсти 2-й зуб справа из жёлтого металла. На нижней челюсти 1-й и 2-й зуб слева отсутствуют. Остальные зубы естественные и целые. Язык в полости рта за линией зубов.

Руки согнуты в локтевых суставах и лежат на груди. На мизинце правой руки имеется явственный след от перстня или широкого кольца. Ноги выпрямлены в суставах, несколько разведены, расстояние между стопами 15 см.

На передней поверхности грудной клетки, в подреберье, на передней поверхности живота и в паховой области имеются многочисленные колотые раны округлой формы диаметром 0,7 см, расположенные по четыре в ряд. Края ран мелколоскутные, ввёрнутые внутрь. При сближении краёв раны они комплементарно совпадают, не образуя складок кожи…»

Описание занимало три страницы машинописного текста, и, не дочитав его до конца, Цимбаларь перешёл к списку вещей, найденных у покойника. Всё, кажется, было на месте – документы, деньги, часы, зажигалка, носовой платок. Оружия в ту ночь Черенков при себе не имел, что ещё раз доказывало мирный характер его намерений. Судя по всему, пропал только перстень.

На трупе Чалого обнаружили затрёпанный советский паспорт, спички, пачку дешёвых сигарет, пятьсот рублей денег мелкими купюрами и перочинный ножик. Никакого перстня при нём не имелось – ни на пальце, ни в карманах.

Оставалось предположить, что если Чалый и снял перстень с мёртвого Черенкова, то подарил или продал его третьему лицу. В этом плане определённый интерес представляла Зинаида Почечуева.

Затем Цимбаларь запер дверь на засов, разулся, прилёг на смятую постель и сразу провалился в чёрный омут сна.

Вопреки его ожиданиям, злая жаба Омоль и добрый голубь Ен на сей раз так и не появились…

Глава 5

Подворный обход

Цимбаларя разбудили звуки, для современного городского зрителя довольно непривычные – грохотали дрова, сваленные на топочный лист, лязгала печная дверца, бряцал совок, которым выгребали золу из поддувала.

В окнах ещё стоял непроглядный мрак, а Парамоновна уже вовсю хозяйничала в избе, изрядно выстывшей за ночь.

Едва очухавшись от сна, Цимбаларь пробормотал:

– Моё почтение… А как вы сюда попали? Я ведь дверь вроде запирал.

– Толку-то… У нас запоры такие, что если дверь хорошенько дёрнуть, она сама откроется, – кряхтя возле печки, пояснила Парамоновна. – Я эту избу уже лет двадцать как топлю. Каждый гвоздик в ней знаю.

– Тогда вы, наверное, и моего предшественника знали. Старшего лейтенанта Черенкова, который в прошлом году погиб.

– Митьку-то? Как облупленного знала, – скорбно вздохнула Парамоновна. – Он мне, почитай, вместо родного сына был. Сама его в последний путь обряжала.

– Как вы считаете, за что его убили?

– Про это ты у своих сослуживцев спрашивай, которые следствие проводили. – Огонь в печке уже гудел вовсю. – Наше дело маленькое.

– Следствие как раз таки ничего и не нашло. А меня интересует ваше личное мнение.

– Чужой он здесь был, потому и убили, – категоричным тоном заявила Парамоновна.

– Тогда, значит, и меня убьют? – с ленцой поинтересовался Цимбаларь.

– Необязательно, – ответила Парамоновна, словно речь шла о каких-то хозяйственных проблемах. – Смотря как ты себя поведёшь.

– А как себя нужно вести?

– Как душа подсказывает, так и веди. Жизнь сама всё рассудит.

– В лучшую сторону? Или в худшую?

– Сторона у одёжки бывает. Лицевая да изнаночная. А у жизни сторон нет. Она всему начало, она всему и конец.

– Вам виднее, – сказал Цимбаларь, относившийся к старухам примерно так же, как Ваня Коршун к котам. – Но за редким исключением человека просто так не убивают. Кому-то он, наверное, мешал… И вообще, зачем Черенков на ночь глядя попёрся на коровник? Доярок с ворованным молоком ловить?

– У нас молоко не воруют, – тем же безапелляционным тоном ответила Парамоновна. – В каждом дворе своя корова, а то и две… На коровник его из какого-то другого места притащили, уже мёртвого. Хотели, должно быть, в отстойник бросить, да, видно, спугнул кто-то супостатов. Или сил не хватило чёрное дело до конца довести.

– В какой отстойник? – не понял Цимбаларь.

– Это яма такая, в которую жидкий навоз стекает, – пояснила Паромоновна. – Соломы у нас мало, подстилка торфяная. Вот яму и вырыли, чтобы жижу собирать. Если бы Митька в отстойнике с годик полежал, от него бы и косточек не осталось.

– Почему вы решили, что его убили в другом месте?

– По одежде было видно, что его за ноги по снегу волокли. Под тулуп целый ком набился. Я как утром глянула, сразу всё поняла.

– Вы это следователям говорили?

– Они меня не спрашивали. Вечером придут, пельменей с водочкой навернут и на печку спать лезут… Да и какая разница, где его убили! Всё одно наша Чаруса виновата… Ты завтракать будешь?

– Что-то пока не хочется, – Цимбаларь мельком глянул на часы, показывающие седьмой час утра. – Здесь всегда так рано встают?

– А как не встать, если корова в хлеву мычит? – Парамоновна уже собиралась восвояси. – Это тебе не город. Встаём с петухами, зато ложимся с курами… Печка пусть себе горит, только дрова не забывай подбрасывать. Вьюшку я сама потом закрою. Угар в избе – самое скверное дело… В обед ко мне приходи. Пироги с грибами будут. Пока молочка парного испей, вон кринка на столе стоит.

Перед тем как покинуть дом, Парамоновна глянула в окно, по которому время от времени пробегали сполохи, похожие на свет далёких автомобильных фар.

– Что там? – поинтересовался Цимбаларь, всё ещё нежившийся в постели.

– Небесная изба светится, – сказала старуха. – Видать, у бога Ена пир горой идёт. Так, бывало, моя маманя-покойница сказывала… А нынче говорят – северное сияние.

К молоку прилагался ломоть тёплого домашнего хлеба, отличавшегося от покупного более плотной консистенцией и еле уловимым запахом дыма. Слегка перекусив (аппетит пробуждался в нём только к полудню, зато давал о себе знать далеко за полночь), Цимбаларь оделся и придирчиво осмотрел себя в мутное, растрескавшееся зеркало.

Некоторая припухлость в лице и нездоровая синева под глазами всё ещё оставались, но в скудном свете сороковаттных электролампочек, которым отдавали предпочтение прижимистые сельчане, разглядеть эти печальные последствия двух развесёлых дней было довольно затруднительно.

Ремень с кобурой и портупеей Цимбаларь надел поверх форменного полушубка, но пистолет спрятал за пазуху – на морозе могла загустеть смазка. Никогда прежде он не носил на себе столько одежды сразу и от всех этих кальсон, фуфаек и портянок ощущал большое неудобство. Случись сейчас какая-нибудь потасовка, и Цимбаларь, привыкший полагаться не столько на силу, сколько на ловкость, сразу лишился бы своего главного козыря. По-видимому, к этой куче шерстяных, ватных и меховых вещей нужно было некоторое время привыкать, как и к боевым доспехам.

Несмотря на ранний час, на улице наблюдалось заметное оживление. Повсюду кипела работа по ликвидации последствий ночного снегопада, и каждая изба походила на маленькую крепость, окружённую высоким белым валом, под которым давно скрылись дощатые заборы.

Впрочем, уже попадались и редкие прохожие, вежливо кивавшие человеку в форме.

Вскоре Цимбаларь убедился, что все так называемые «общественные места» – магазин, клуб, церковь – ещё закрыты, а большинство обгонявших его людей спешат в одном направлении – к низкому зданию барачного типа, в узеньких окошках которого едва-едва теплился свет.

Внутри барака вразнобой гудели и стучали какие-то механизмы. У ворот образовалась очередь из розвальней, гружённых молочными бидонами. Присмотревшись и принюхавшись, Цимбаларь сообразил, что находится рядом с сыроварней, являвшейся главным источником благосостояния Чарусы.

Ещё в юные годы он побывал со школьной экскурсией на мясокомбинате и с тех пор питал стойкое отвращение ко всем технологическим процессам, в ходе которых производятся пищевые продукты, но поскольку деваться всё равно было некуда, а мороз зло покусывал лицо, решил, как говорится, заглянуть на огонёк.

Внутри было парно, как в бане, хотя бревенчатые стены кое-где покрывала наледь. По мокрому бетонному полу сновали заспанные люди, у которых поверх белых рубах и штанов были надеты резиновые фартуки.

Барак делился на отдельные секции, и в первой из них находилось огромное металлическое корыто, наполненное густой зернистой массой, похожей на прокисший творог. Одни рабочие усиленно лопатили её, а другие вёдрами подливали горячую воду. В целом эта сцена сильно напоминала северный вариант одного из кругов дантова ада.

В следующей секции вонючие творожные сгустки мяли, резали и по частям запихивали в полотняные мешки, сквозь ткань которых уходили излишки сыворотки. Дальше сыр прессовали в круглых формах и погружали в соляной раствор.

Между собой рабочие почти не разговаривали. На вооружённого человека в милицейских погонах здесь никто внимания не обращал, словно это был бестелесный призрак.

В конце концов Цимбаларь добрался до святая святых сыроварни – помещения, где дозревали сыры. Всё его пространство занимали многоярусные широкие полки, похожие на лагерные нары. На полках лежали сыры – каждый размером с колесо малолитражки. Одни были ещё белыми, словно грибное мясо, другие успели подрумяниться, а третьи, покрытые слоем парафина, дожидались оптовых покупателей.

Отыскать в этих сырных лабиринтах мастера оказалось не так-то и просто.

Но стоило лишь Цимбаларю пару раз призывно кашлянуть, как он примчался сам – такой же круглый и гладкий, как его знаменитые сыры.

– Только этого мне ещё не хватало! – Мастер с ходу набросился на гостя. – Вход сюда лицам, страдающим инфекцией верхних дыхательных путей, строжайше запрещён!

– Боже упаси, – ответил Цимбаларь, слегка ошарашенный таким приёмом. – Это я просто так, чтобы привлечь внимание…

– Любые патогенные микроорганизмы действуют на нашу продукцию самым отрицательным образом, – продолжал мастер. – На стадии созревания сыры подвержены инфекции в той же мере, что и грудные дети. Они могут зачахнуть и даже погибнуть.

– Искренне вам сочувствую, – сказал Цимбаларь. – Не каждый в наше время решится завести столько болезненных детишек.

– Впрочем, – мастер принюхался, – создаётся впечатление, что в вашей носоглотке патогенные микроорганизмы отсутствуют. По крайней мере, жизнеспособные. Но на всякий случай прополощите ротовую полость, – он протянул Цимбаларю мензурку со спиртом (это следовало из химической формулы, намалёванной на ней).

День начинался многообещающе!

Цимбаларь тщательно продезинфицировал рот, но из соображений приличия проглотил полоскание (как известно, воспитанные люди при посторонних не плюются). Мастер немедленно поднёс ему тарелку, на которой лежали кусочки сыра разных сортов.

– Отведайте нашего «Маасдама», – посоветовал он. – Жирность почти пятьдесят процентов. Реализуется исключительно за рубежом. Цена десять евро за кило. Рецепт достался мне от дедушки.

«Маасдам», надо сказать, оказался отменной гадостью. По вкусовым качествам он не шёл ни в какое сравнение с плавлеными сырками «Дружба», которыми до сих пор закусывала прогрессивная российская интеллигенция.

Пока Цимбаларь через силу жевал безвкусный, закаменелый сыр, мастер представился:

– Геннадий Николаевич Страшков. А вы, как я понимаю, наш новый участковый. Александр… э-э-э… Цинандали?

– Цимбаларь, – поправил его гость.

– Ох, простите, – смутился мастер. – Но всё равно фамилия для этих краёв редкая. От кого ведёте род?

– От валашского господаря Влада Дракулы, по кличке Цепеш, – невозмутимо пояснил Цимбаларь. – Служим России с шестнадцатого века. Сначала в пыточном приказе, впоследствии по линии министерства внутренних дел.

– Трудовая династия, значит, – кивнул мастер. – Это хорошо… А в нашу сыроварню каким ветром занесло?

– Знакомлюсь с вверенной мне территорией.

– Ну и как вам в Чарусе?

– Пока ещё только приглядываюсь.

– Место тихое, – наливая в мензурку из пузатой десятилитровой бутыли, заверил его мастер. – Хотите ещё?

– Нет, спасибо… А насчёт тихого места я с вами совершенно не согласен. Каждый год то убийство, то несчастный случай, то суицид. На плохом счету ваша Чаруса.

– Ну да, ну да… – мастер сам опорожнил мензурку и закусил сыром, имевшим подозрительный фиолетовый цвет. – Что есть, то есть… А знаете, когда надвигается какая-нибудь беда, мои сыры заранее чувствуют это. Замедляется созревание «Чеддера». Пересыхает «Рокфор». Да и другие сорта ведут себя непредсказуемо… Почти год производственный процесс шёл без сучка и задоринки, а с недавних пор я снова вижу грозные знамения. Пропала целая партия «Чеддеров». «Рокфор» опять не может набрать положенную по технологии влажность. Значит, в самом скором времени надо ждать новую трагедию.

– Это вы серьёзно? – Цимбаларь подозрительно покосился на бутыль со спиртом.

– Совершенно серьёзно, – ответил мастер. – И поверьте, спиртное здесь ни при чём. Это лишь профилактическое средство… Просто я очень хорошо знаю сыры. Можно сказать, вырос среди них. И мой отец был сыроделом, и дед. По той же стезе пойдёт и мой сын… Кстати говоря, Страшковы ведут свой род от Николая Васильевича Верещагина, первого российского сыродела, основавшего своё дело во второй половине девятнадцатого века.

– Разве до этого в России не было сыра? – удивился Цимбаларь.

– Своего, представьте себе, не было! Пётр Первый, большой его любитель, пытался завести сыроделие, да безуспешно. За границей этот товар покупали.

– Но сейчас, похоже, всё в порядке, – Цимбаларь огляделся по сторонам. – У вас, как я погляжу, дело кипит.

– Это что! Сейчас лактация коров на нижнем пределе. А летом просто рабочих рук не хватает.

– Мой предшественник старший лейтенант Черенков к вам не захаживал? – как бы между прочим осведомился Цимбаларь.

– Крайне редко. Не любил он сыр. Впрочем, кроме меня, его в Чарусе никто не любит. Предпочитают пироги да ватрушки.

– Это от переизбытка, – сказал Цимбаларь. – Мой предок Цепеш, имевший прекрасные винные погреба, предпочитал токайскому и мускату обыкновенную человеческую кровь. Разве это не парадокс?

– Ну да, ну да… – теперь уже мастер подозрительно косился на собеседника.

Воспользовавшись его замешательством, Цимбаларь напрямую спросил:

– Что вы можете сказать об убийстве Черенкова?

– Только то, что я его не совершал. – Мастер сразу заторопился. – Извините, но сейчас мне надо закладывать в молоко сычужий фермент. Очень ответственная операция.

– А я собирался задать вам ещё несколько вопросов, – с расстановкой произнёс Цимбаларь. – Ну да ладно, ещё встретимся…

Покинув сыроварню, Цимбаларь некоторое время постоял в нерешительности, соображая, куда бы ему сейчас лучше всего отправиться. До открытия магазина оставался ещё целый час, клуб, где кроме всего прочего располагалась ещё и библиотека, работал крайне нерегулярно, а о времени первой церковной службы он вообще не имел никакого представления.

Цимбаларь уже начал было склоняться к идее посещения коровника, сторож которого первым обнаружил труп Черенкова, но неизвестно откуда взявшийся долговязый мужчина, чью грудь прикрывали от холода только татуировки, лихо отсалютовал ему левой рукой.

– Здравия желаю, гражданин начальник! Что стоите, как витязь на распутье? В наших краях не только нос, но и мужскую достопримечательность отморозить недолго. Дозвольте проводить вас в отапливаемое помещение. – Упреждая неизбежный вопрос участкового, он тем же молодецким тоном добавил: – А я тот самый Борька Ширяев, про которого вам дед Ложкин рассказывал.

– Почему же Борька? – сухо осведомился Цимбаларь. – Вам ведь, наверное, уже за сорок перевалило.

– Берите выше! В прошлом месяце шестой десяток разменял. Только меня в деревне все так зовут. Даже родные дети… Борька да Борька… Вот я и привык. Тем более по Сеньке и шапка! Вы ведь меня Борисом Лукьяновичем звать не станете, верно?

– Не стану, – подтвердил Цимбаларь. – Впредь я буду называть вас господином Ширяевым. Но с «гражданином начальником» вы тоже завязывайте. Это отрыжка прошлого.

– Слушаюсь! – Он приставил ладонь к своему затасканному малахаю, и только сейчас Цимбаларь заметил, что правый рукав его шубейки пустует.

– С рукой что случилось? – поинтересовался он.

– Только не думайте, что за кражу отрубили, – Ширяев улыбнулся всем своим щербатым ртом. – На зоне в пилораму попал. Вот она мою клешню до самого плеча и укоротила. Зато благодаря этому досрочно освободился.

– Срок большой был?

– Десять лет. По моей статье предельный.

– А какая статья?

– Сто третья.

– Убийство без отягчающих обстоятельств? – уточнил Цимбаларь, уже позабывший старый уголовный кодекс.

– Так точно. Родного брата зарезал, – ничуть не смущаясь, пояснил Ширяев.

– По пьянке небось?

– В том-то и дело, что на трезвую голову… Помню, сидим мы однажды всей семьёй за столом, ужинаем. А ко мне вдруг навязчивая мысль прицепилась. Убей брата, да и точка! Я её гоню, а она опять в голову лезет. Терпел я до тех пор, пока меня не затрясло. В глазах темень. Чувствую, ещё чуть-чуть – и сам подохну! Схватил нож, которым маманя хлеб резала, и прямо брату в сердце! Потом опомнился, хотел на себя руки наложить, но родня не позволила. Сам во всём властям признался. Сначала меня в дурдоме держали. На психа проверяли. Через полгода признали вменяемым и впаяли срок. С тех пор ношу на себе каиново клеймо.

– Неужто вам брата не жалко?

– Жалко, конечно… Но с другой стороны, если бы я его тогда не прикончил, то сам, наверное, помер бы…

– Похоже на приступ паранойи, – Цимбаларь смерил собеседника испытующим взглядом. – Недаром говорят, что здесь такие эксцессы не редкость.

– Да не может быть! – запротестовал Ширяев. – У нас шизиков нет.

– Рассказывай! – Цимбаларь и сам не заметил, как перешёл на «ты». – Даже газеты писали, что в Чарусе случались случаи массового психоза, сопровождаемые галлюцинациями.

– Так то совсем другое дело! У нас люди верующие, вот им царство небесное и грезится. Это божья благодать, а не галлюцинация. Знак свыше!

– Ты сам эти знаки получал? – Цимбараль сознательно перешёл на чужой лексикон.

– Случалось, – нехотя признался Ширяев.

– Подробности изложить можешь? Что тебе грезилось – ангелы в облаках или черти в аду?

– Подробности? – Ширяев задумался. – Нет, не могу… Не невольте… Есть святые вещи, о которых лясы точить непозволительно. Да и смутно всё… Это как сон. Пока спишь – душа ликует. А проснёшься – и вспомнить нечего.

– Жаль, – Цимбаларь бросил на собеседника взгляд, который ранил сильнее, чем злое слово. – Я думал, мы подружимся…

– Конечно, подружимся! – заверил его Ширяев. – Я, гражданин начальник… тьфу… товарищ майор, человек безотказный. Разузнать что, сбегать куда или помочь чем – это запросто. В любой час дня и ночи.

– А почему нараспашку ходишь? – Цимбаларь попытался запахнуть его верхнюю одежду. – Так ведь и простудиться недолго.

– Да ни за что! Я в таких местах побывал, против которых наша Чаруса солнечным Крымом покажется. Закалился, как булатная сталь… Тем более цыганка нагадала мне смерть от огня, а не от простуды.

– Тогда ты долго проживёшь, если, конечно, в постель с сигаретой ложиться не будешь, – изрёк Цимбаларь. – А теперь скажи, церковь уже открылась?

– Батюшка там, – сообщил Ширяев. – К крестинам готовится. Но службы сегодня не будет. В воскресенье приходите.

– Службу я, скорее всего, пропущу. У меня вопросы не к богу, а к священнику. Для начала хотелось бы познакомиться с ним поближе.

– За милую душу! – обрадовался Ширяев. – А хотите, на себе отвезу, – в подтверждение своих слов он по-лошадиному заржал. – Я одно время в зоне на трелёвке работал. Там, где лесовозы вязли, мы шестиметровые баланы на руках таскали.

Уже рассвело, и в синем морозном воздухе над избами стояли столбы розового дыма, как бы соединявшие небо и землю. Вековые ели, со всех сторон подступавшие к деревне, сверкали от инея. Низкое солнце было маленьким и красным, словно шляпка только что откованного гвоздя.

Повнимательней приглядевшись к Ширяеву, Цимбаларь подивился ширине его плеч и поджарости стана. Такой богатырь, даже действуя одной рукой, мог запросто проткнуть любого человека вилами. Интересно, где он был той ночью?

Однако традиционных вопросов о причинах смерти прежнего участкового Цимбаларь Ширяеву задавать не стал. На это ещё будет время.

От других здешних строений церковь отличалась разве что размерами да некоторыми архитектурными изысками. Стены её были срублены из кондового красного леса, четырёхскатная крыша покрыта осиновой дранкой, а металлом блестела только чешуйчатая маковка и восьмиконечный крест, венчавший её. Впрочем, как и сыроварня, церковное здание стремилось больше вширь, чем ввысь. К пространству, оберегающему людей от стужи, северные зодчие всегда относились экономно.

Поднявшись на крыльцо, Ширяев ломиться в дверь не стал, а вежливо постучался. Изнутри раздался глухой голос:

– Кого господь дарует?

– Люди добрые к тебе, отец Никита, – вкрадчивым голосом сообщил Ширяев. – Раб божий Борис и государственный муж, присланный к нам править порядок.

– Ну так заходите, не стойте на морозе, – ответил священник. – Только дверь широко не открывайте. Крестильню выстудите.

Ширяев уже хотел было войти в церковь, но Цимбаларь придержал его.

– Пойди погуляй пока, – сказал он. – Я с батюшкой без свидетелей хочу поговорить.

– Будет исполнено! Считайте, что меня уже нет, – упругой походкой таёжного охотника (или ночного разбойника) Ширяев сбежал с крыльца.

Отец Никита оказался ещё нестарым мужчиной с небольшой рыжей бородкой, высоким лбом и цепким взглядом. Деревенские старушки, не пропускавшие ни одной службы, наверное, души в нём не чаяли.

Голос, первоначально показавшийся Цимбаларю глухим (виной тому, наверное, была толстая дверь), на самом деле оказался звучным и проникновенным. Одет батюшка был в повседневную тёмную рясу, единственным украшением которой служил тяжёлый бронзовый крест, спускавшийся чуть ли не до пояса.

Сославшись на срочные дела, он попросил немного подождать и скрылся в боковой комнатушке, расположенной под лестницей, ведущей на звонницу.

В церкви было холодно, хотя и не так, как на улице. Являясь человеком, от религии бесконечно далёким, Цимбаларь тем не менее мог отличить алтарь от аналоя, а клирос от хоров. Кроме того, он знал, что массивная шестнадцатирожковая люстра, свешивавшаяся с потолка, называется паникадилом.

Повсюду горели свечи, а в воздухе стоял сладковатый и печальный запах ладана. Не сумев побороть любопытство, Цимбаларь приблизился к высокому, пятирядному иконостасу, откуда на него с укором, печалью и сочувствием взирали почерневшие от времени лики святых. С превеликим трудом можно было узнать сидящего на троне Иисуса, скорбящую Богоматерь, крылатого Иоанна Крестителя.

Внезапно сзади раздался голос батюшки:

– Любуетесь?

Цимбаларь, не терпевший, когда к нему приближаются со спины, ненароком вздрогнул, но воли чувствам не дал и смиренно произнёс:

– Иконы-то у вас все старинные. Наверное, немалых денег стоят?

– Я бы не сказал, – ответил батюшка. – Есть, конечно, парочка древних, предположительно афонского письма, но я их держу отдельно. Не ровён час кто-нибудь позарится. Зимой и весной к нам не доберёшься, но летом туристы наведываются. Кто знает, что у них на душе?

– Да, такого прибора ещё не изобрели, чтобы в человеческих душах читать, – согласился Цимбаларь. – Это уже скорее по вашей части.

– Душа человеческая подвластна только Создателю, – мягко возразил батюшка. – Мы же, по мере своих сил, только облегчаем её пребывание в земной юдоли.

Заметив, что Цимбаларь ёжится от холода, он добавил:

– Пройдёмте в крестильню. Там температура вполне сносная.

Действительно, в находившейся под лестницей комнатке был настоящий рай – и всё благодаря электроплитке, на которой сейчас грелось ведро с водой. Тут же стояла и наполовину полная купель, в которой плавал лёд.

– Не застудите младенца? – поинтересовался Цимбаларь.

– Не беспокойтесь. За пятнадцать лет моего служения такого ещё не случалось… Вообще в Чарусе на удивление низкая детская смертность. Несмотря на почти полное отсутствие медицинской помощи. С чего бы это?

Дабы польстить батюшке, Цимбаларь ответил:

– Наверное, доходят ваши молитвы до бога.

– Не в этом дело. Когда церковь стояла закрытой, было то же самое. Сходите летом на здешнее кладбище. Не найдёте ни одной детской могилки.

– Зато людей в цветущем возрасте там хоть отбавляй, – заметил Цимбаларь.

– Значит, таково было их земное предназначение.

– В тридцать лет умереть на вилах? – с сомнением произнёс Цимбаларь. – Или в двадцать пять отравиться таблетками?

– На всё воля божья. – Похоже, у священнослужителей это была такая же дежурная фраза, как «предъявите документы» – у милиционеров.

– Считаете, что в Чарусе бал правят божьи силы? – осведомился Цимбаларь.

– А вы, кажется, придерживаетесь другого мнения?

– Я придерживаюсь фактов. Двадцать необъяснимых смертей за десять лет – это кое-что значит.

– За всю историю христианства абсолютно объяснимой можно считать только одну смерть, – спокойно произнёс батюшка. – Смерть нашего Спасителя… Вы крещёный?

– Да, – кивнул Цимбаларь, – но верующим себя назвать не могу.

– Ничего страшного. Приходите на воскресную службу, и вполне возможно, что благодать божья снизойдёт на вас.

– Будем надеяться… Но говорят, что на ваших прихожан снисходят также и психозы.

– Религиозный экстаз нельзя считать психозом… Хотя кое в чём вы, конечно, правы. Кликуш и чокнутых здесь хватает. Проклятие многовекового идолопоклонства довлеет над Чарусой. Я уже не говорю о семидесятилетнем произволе богомерзкой власти, когда храм был превращён в конюшню, а священник повешен на звоннице… На протяжении долгого времени тут селились беглые преступники, каторжники, дезертиры, изгои. Этой публике было далеко до душевного здоровья. То же самое можно сказать и об их потомках. Когда кем-нибудь из прихожан окончательно овладевают бесы, я вынужден прибегать к обряду отчитки или, используя терминологию католиков, к экзорцизму. На это у меня есть особое позволение митрополита, а оно даётся далеко не каждому.

– И часто вам приходится производить… отчитку? – на незнакомом слове Цимбаларь запнулся.

– Гораздо чаще, чем мне хотелось бы.

– Вы можете назвать имена людей, над которыми свершался этот обряд?

– Не могу. Это тайна церкви. Такая же, как и тайна исповеди.

– Я собираюсь навести здесь порядок. Неужели вы не хотите мне помочь?

– Наоборот, я приветствую ваши намерения. Но церковь у нас, слава богу, отделена от государства. Вы действуйте своими средствами, а я буду действовать своими. Нам даже не обязательно согласовывать свои усилия. Апостол Фома учил, что к общей цели можно идти разными путями.

Наступило молчание, которое нарушил, казалось бы, совершенно неуместный вопрос Цимбаларя:

– Почему бы вам не поставить здесь печку?

– В божьем храме может гореть только одно пламя, пламя свечи, – ответил батюшка. – А единственный дым, дозволенный в этих стенах, дым кадильниц. Что касается печи, то это исконный атрибут дьявола. Истинным христианам мороз не страшен. Впрочем, как и другие жизненные тяготы. Верить – значит терпеть. Пример тому подаёт сын божий… Простите, но через четверть часа начинается таинство крещения. А перед этим мне нужно помолиться.

Распрощались они довольно сухо, и батюшка даже не попытался наложить на Цимбаларя благословение.

Клуб был по-прежнему закрыт, и за время отсутствия Цимбаларя на его занесённом снегом крыльце не появилось ни единого следа. Похоже, культура не пользовалась в Чарусе особым спросом.

Цимбаларю не оставалось ничего другого, как направить свои стопы к магазину, под который была приспособлена обыкновенная изба, по слухам, конфискованная за растрату у прежней продавщицы.

Территория, прилегающая к торговой точке, была тщательно расчищена, что уже говорило о многом. Дьявольских атрибутов тут не боялись, и печка, сделанная не по русскому, а по голландскому образцу, гудела вовсю.

Продавщица (она же заведующая) Валентина Николаевна Дерунова, прозванная в народе Валькой Гранатой (все эти сведения Цимбаларь выяснил у прохожих), по местным меркам одевалась с форсом. Правда, гривуазный вид современной бизнес-леди несколько портили огромные валенки, в которые были заправлены ярко-голубые брюки.

Истинный возраст Вальки определить было почти невозможно, но искушённый наблюдатель сразу понимал, что в житейских бурях она закалилась ничуть не меньше, чем Борька Ширяев – в суровых лагерных буднях.

Выставленный на полках ассортимент был не так уж и богат, но и не особо беден. Конечно, свою роль играла и специфика сельского магазина. Микроволновая печь располагалась здесь рядом с серпами, а махровый купальный халат соседствовал с хомутом.

Продовольственные товары в основном были представлены консервами, крупами, мукой, сахаром, подсолнечным маслом и бочковой сельдью. Имелись также и экзотические продукты – жвачка, чипсы, попкорн, клешни лобстера, сушёные бананы, кофе в зёрнах, кокосовая стружка. Ещё до прибытия в Чарусу кто-то из водителей рассказывал Цимбаларю, что староверы-схимники, выходившие из своих скитов раз в десять-пятнадцать лет, завидев такое изобилие, предрекали скорый конец света.

Выбор спиртного заслуживал уважения, но, судя по тому, что бутылки покрывал изрядный слой пыли, спрос на него, в отличие от других городов и весей России, отсутствовал.

– Слушаю вас, – томным голосом произнесла Валька Граната. – Коньяк, водка, портвейн?

– На службе не употребляю, – отрезал Цимбаларь, приглядываясь к ценникам (хотя участковым он был чисто номинальным, однако милицейская закваска заставляла его совать нос во все щели).

– А за счёт заведения? – Валька демонстративно закурила длинную тонкую сигарету, дым которой был ароматнее, чем все церковные благовония.

– Тем более… Гражданочка, убедительно прошу вас на рабочем месте не курить. – В понимании Цимбаларя продавщица не представляла для следствия никакого интереса, и он не собирался сближаться с ней. – В противном случае придётся составить административный протокол.

– Составляй, – нагло ухмыльнулась Валька. – Только кто его подпишет? Свидетелей-то, кроме запечных тараканов, у тебя нет.

Пропустив эту дерзость мимо ушей, Цимбаларь поинтересовался:

– Скажите, пожалуйста, откуда берутся такие цены? Никогда ещё не видел, чтобы кило сахара стоило сорок рублей, а бутылка подсолнечного масла – восемьдесят.

– Северная наценка, – хладнокровно ответила Валька.

– Кто же её, разрешите узнать, устанавливает? – До поры до времени он старался соблюдать предельную корректность.

– Я сама, – Валька выпустила в Цимбаларя струю сигаретного дыма.

– По какому праву?

– По праву рыночной экономики. Ты разве не слыхал, что товар стоит столько, сколько за него согласны заплатить? Магазин здесь один – деваться некуда. Захочешь чайком с сахаром побаловаться – раскошелишься.

– Понятно, – кивнул Цимбаларь. – Когда у вас больше всего покупателей?

– Вечером, часиков после шести, – не стесняясь присутствия чужого человека, Валька почесала задницу.

– Хорошо, я к этому времени опять подойду, – голос Цимбаларя был по-прежнему ровен, но в нём прорывались отдельные клокочущие звуки. – Попрошу вас снизить цены до приемлемых размеров и, соответственно, переписать ценники. И если хотя бы один не устроит меня – можете пенять на себя. Вы здесь монополизировали торговлю. Я монополизировал власть. Расклад понятен?

– Не-а, – ответила Валька. – У меня свои понятия.

– Тогда объясню иначе, – если Цимбаларь и повысил голос, то всего чуть-чуть, но на полках почему-то задребезжала стеклянная посуда. – Не дай тебе бог выкинуть ещё какой-нибудь фортель. Тогда я заставлю тебя жрать эту ржавую селёдку до тех пор, пока её хвосты не полезут у тебя из задницы. Усекла, Валентина Николаевна?

Сунув руку под чашку весов, он выудил оттуда маленький магнитик и всё тем же зловещим голосом добавил:

– А за обвес покупателей в следующий раз ответишь по полной программе. Будут у меня на тот момент и свидетели, будут и понятые. Всё будет!

Несколько следующих минут Цимбаларь простоял в молчании, ожидая ответной реакции Вальки. Но на ту словно ступор напал – нижняя челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Она не реагировала даже на догоревшую сигарету, которая жгла ей пальцы.

Пожелав продавщице доброго здоровья, Цимбаларь покинул магазин и уже на крыльце был застигнут потоком брани, пущенной ему вослед:

– Гад легавый! Паскуда ментовская! Привык у себя в столице права качать! А здесь свои законы! Найдутся и на тебя вилы!

Стычка с Валькой Гранатой пробудила в Цимбаларе зверский аппетит, и он поспешил к бабке Парамоновне.

А та как будто бы только его и ждала. На столе мигом появились пельмени, домашняя сметана, пироги с грибами, пироги с рыбой, пироги с зайчатиной и всякие другие вкусности, больше подходившие для хорошей пирушки, чем для заурядного обеда.

Наворачивая за обе щеки, Цимбаларь сообщил:

– А продавщица-то у вас вороватая. Цены чуть ли не вдвое завышает. И обвесом занимается.

– Ох и не говори! – Парамоновна махнула рукой. – Чтоб её громом побило, мироедку проклятую! Обсчитает, обвесит да ещё и обматерит. Нет на неё управы!

– А что же ваш староста?

– Да она ему снохой приходится. В одной избе живут.

– Тогда всё понятно. Придётся переводить стрелки на деда Ложкина… Очень уж у вас, Парамоновна, пельмени удались. Отродясь таких не едал.

– Конечно, свойские городским не ровня. Чтобы настоящие пельмени сделать, надо в свинину и говядину пятую часть медвежатины добавить, – пояснила довольная старуха. – Это ведь исконное наше блюдо. Зырянское.

– Вы разве зырянка? – принимаясь за вторую порцию, поинтересовался Цимбаларь.

– А как же! Тут половина таких, да все себя за русских выдают.

– Правда, что когда-то на месте Чарусы было капище зырянского бога Омоля?

– Вот уж не знаю… Вряд ли… Омоля братец Ен давным-давно убил, когда люди ещё говорить не умели. Всякая нечисть, которая по лесам и болотам обитает, это его осиротевшие исчадия.

– Мне и про людей то же самое говорили. Дескать, зыряне – это части вдребезги разбившегося бога Омоля. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Глупости! Мы пятьсот лет в православии состоим. Христу молимся, а старых богов только ради присказки поминаем.

– Дело, конечно, ваше… Лучше скажите, сколько я вам за обед буду должен, – Цимбаларь утёр губы домотканым полотенцем.

– А нисколько. За тебя общество заплатит. Так у нас заведено.

– Нет уж! Мне бесплатные услуги не нужны. Потом какой-нибудь стукач телегу накатает – за год не отмажешься. – Цимбаларь полез было в карман за бумажником, но вспомнил, что оставил его в сейфе.

– Даже и не думай мне деньги платить! – стояла на своём старуха. – А вот если подарочек когда-нибудь сделаешь – другое дело. Да и всё лишнее мне отдавай, не выбрасывай. Пустые бутылки, банки, коробки. У меня в хозяйстве всё пригодится.

– Ладно, потом разберёмся, – Цимбаларь стал одеваться. – А пока спасибо за угощение.

– Куда это ты на ночь глядя? – осведомилась старуха. – Опять по чужим дворам шастать?

– Такая у меня, Парамоновна, работа, чтоб её громом побило, – улыбнулся Цимбаларь. – Хочу ещё в магазин для порядка наведаться, а потом в клуб загляну.

– Так ведь закрыт клуб, – сообщила старуха. – Заболела Зинка.

– Сильно заболела?

– Придуривается. На работу ходить не хочет. У неё если за целый день одну книжку возьмут, так это ещё хорошо. Не до книжек народу. А в субботу вечером она клуб откроет. Гулянка будет.

– Тогда я лучше к ней домой схожу. Или не стоит?

– Стоит, стоит, – закивала старуха. – Зинка гостей любит. Особенно мужеского полу… Как от меня выйдешь, налево поворачивай и дуй до предпоследней избы. Там ещё петух на крыше стоит. Не спутаешь.

Уже собиравшийся было уходить Цимбаларь задержался на пороге.

– Хочу вас, Парамоновна, спросить. Вы ведь Черенкова хорошо знали… Он перстень или кольцо носил?

– Дай вспомнить, – старуха уставилась в потолок. – Кажись, одно время носил. Перед самой смертью.

– На каком пальце?

– На этом, – старуха продемонстрировала свой кривой мизинец.

– Странно… Обычно перстни носят на указательном или среднем.

– Это от размера зависит. Видать, на другие пальцы не налезал. Дарёный был. А ты почему спрашиваешь?

– Просто так…

Короткий зимний день и в самом деле закончился, хотя на западе мрак ещё был окрашен в багровые тона. Прохожих на улице прибавилось. Как видно, люди, работавшие на стороне, возвращались домой.

На дверях магазина висел замок, а за оконным стеклом записка – «Заболела». Похоже было, что здешних дамочек буквально косил какой-то неведомый мор. Для Кондакова, прибытие которого ожидалось со дня на день, открывался широкий фронт работы.

Спустя минут двадцать Цимбаларь уже стоял возле избы, на крыше которой красовался деревянный резной петух – символ смелости, бдительности и мужской силы. Но, как ни странно, обитала здесь курица (по мнению Цимбаларя, это собирательное название больше всего подходило к сельским культработникам, в том числе и к библиотекарям).

Рядом глухо, словно ночной океан, шумел лес. Закатные отблески в небе уже погасли, но звёзды почему-то так и не появились. Насколько хватало глаз, единственным источником света было окошко Зинки Почечуевой.

Именно мимо него и пришлось пройти Цимбаларю, направлявшемуся к крыльцу. Ночь поменяла все приоритеты, и теперь оконные занавески скрывали не обитателей дома, а, наоборот, тех, кто к нему приближался.

Постучавшись, но так и не получив ответа, Цимбаларь через тёмные сени вошёл в избу. Хозяйку он нашёл в соседней комнате, служившей горницей, то есть чистой половиной крестьянского жилища. Накрывшись шалью, она лежала на диване и, отложив книгу, которую читала до этого, смотрела на вошедшего. Тусклый свет торшера мешал толком разглядеть её лицо, но, судя по первому впечатлению, Зинка Почечуева была женщиной молодой и привлекательной.

Обстановка в горнице выглядела вполне по-городскому, не хватало только телевизора, здесь, к сожалению, совершенно бесполезного.

– Здравствуйте, – снимая шляпу, сказал Цимбаларь. – Решил нанести визит вежливости. Тем более что прослышал про вашу болезнь. Хотел гостинцев прихватить, но магазин что-то рано закрылся.

– Раздевайтесь. Садитесь, – слегка хрипловатым голосом сказала Зинка. – Магазин теперь не скоро откроется. Если Валька Дерунова взбесится, то и на неделю может работу забросить. Она у нас девушка с характером.

– Что же могло её взбесить? – делано удивился Цимбаларь.

– А то вы не знаете! Валька любит, чтобы ей в ножки кланялись да по шёрстке гладили. К угрозам она непривычная. Да и кому охота, чтобы тебя насмерть закормили солёной селёдкой.

Оказалось, что новости распространяются по деревне почти с молниеносной быстротой. Цимбаларь решил взять это обстоятельство на заметку.

– Мне её выбрыки побоку, – как бы оправдываясь, сказал он. – Продавщица на своём месте, участковый на своём. И не ей мною командовать, а наоборот.

– Любите командовать бабами? – поинтересовалась Зинка.

– Терпеть не могу! Но никуда не денешься. Служба-с! За порядок кто-то должен отвечать.

– То же самое и Митя говорил, – произнесла Почечуева уже совсем другим тоном.

Цимбаларь не сразу догадался, что она подразумевала Матвея Черенкова, которого все в деревне упорно называли Митей. А догадавшись, на всякий случай промолчал.

Но и Зинка поспешила сменить тему.

– Может, чайку попьёте? – спросила она. – Спиртного не предлагаю, зная, что вы из-за этого отбрили Вальку.

– Я в общем-то недавно пообедал… Да и вас беспокоить не хочется. Постельный режим нарушать нельзя.

– Пустое. – Плотно запахнув свой домашний халатик, она встала с дивана. – Ничем я не болею. Просто тоска заела.

– Ну, если тоска, тогда несите чай, – согласился Цимбаларь, видевший в Почечуевой не только важного свидетеля, но в перспективе и обвиняемую.

Как поётся в одной старой комсомольской песне – «были сборы недолги». Не прошло и пяти минут, как они уже сидели друг против друга за столом и пили чай с клюквенным вареньем. Вернее, по-настоящему пила одна Зинка, а Цимбаларь, брюхо которого распирали пельмени, лишь прикладывался к чашке.

Ради такого случая был включён верхний свет, и Цимбаларь убедился, что его предварительная оценка подтвердилась – Зинка оказалась женщиной чрезвычайно интересной. В такую мог запросто влюбиться не только бесприютный бродяга Чалый, но и участковый инспектор Черенков. Странным казалось лишь отсутствие на ней каких-либо украшений.

– Что вы на меня смотрите, словно барышник на кобылу? – поинтересовалась Зинка.

Цимбаларь не промедлил с ответом:

– Мужчинам свойственно обращать внимание на красивых женщин.

– Да нет, вы совсем иначе смотрите… Словно бы примеряете меня к какому-то образцу, уже заранее создавшемуся в вашем представлении.

Зинка оказалась особой весьма проницательной, и с ней надо было держать ухо востро – по крайней мере от лобовых вопросов воздерживаться. Дабы рассеять её подозрения, Цимбаларь пустил в ход слегка завуалированный комплимент:

– Просто я не понимаю, как может скучать человек, которому от природы дано больше, чем другим.

– В том-то и дело… Будь я поглупее да пострашнее, выдула бы сейчас пузырь самогона и завалилась на перину с каким-нибудь местным сердцеедом… Мне ведь здесь, по правде говоря, даже словом перекинуться не с кем. Все хорошие люди куда-то исчезают… – Видимо, она хотела сказать: «Уходят в мир иной», но вовремя сдержалась.

– Разве вы прикованы к этому месту? Собрались да уехали.

– Куда? – горько усмехнулась Зинка. – Нигде меня не ждут… Скитаться по чужим квартирам и общежитиям? Нет уж, извините!.. Да и не так-то просто отсюда уехать…

– Не понимаю.

– Потом поймёте… – Она раз за разом набирала в ложечку варенье и опять выливала его в блюдце.

– Но ведь другие уезжают.

– Уезжают, – подтвердила Зинка. – Хотя и немногие. А прочих держит какая-то невидимая сила. К сожалению, я отношусь к этому числу. – Слеза пробежала у неё по щеке и капнула в чашку с недопитым чаем.

– Вижу, вы совсем расклеились. – Раньше Цимбаларь не постеснялся бы утереть расчувствовавшейся дамочке глазки, но сейчас была совсем другая ситуация. – Вот что, давайте перейдём на «ты», а в честь этого немного выпьем. Согласны?

Продолжая беззвучно плакать, Зинка кивнула и ушла на кухню. На сей раз её пришлось ждать довольно долго, но результат того стоил. Она вернулась нарядно одетая, причёсанная, чуть-чуть подкрашенная, с початой бутылкой коньяка в руке. Только серёжки, ожерелья и кольца по-прежнему отсутствовали.

Зинка разлила коньяк по пузатым рюмочкам, переплела с Цимбаларем руки, а потом сама поцеловала его в губы.

– Ну как, тебе лучше? – спросил он, чувствуя, что начинает терять контроль над собой.

– Да, – слабо улыбнулась Зинка. – Кажется, мелочь: сменила одежду, обмолвилась парой слов со свежим человеком, немного выпила – и от сердца сразу отлегло. Как странно устроен человек… А ведь эту самую бутылку прошлой осенью Митя откупорил в честь дня моего рождения. Так мы её и не допили…

Сделав над собой громадное усилие, Цимбаларь встал.

– Я лучше пойду, – сказал он. – Мне очень нужно поговорить с тобой, но сегодня я не готов к этому. Прости…

– Я провожу тебя, – Зинка вскочила, едва не опрокинув стул. – Ты, наверное, испугался, что я спутала тебя с кем-то другим? Не бойся, я не сумасшедшая.

– Я испугался не за тебя, а за себя. И давай не будем об этом.

Зинка не погасила свет в доме и не стала запирать дверь, а сразу прижалась плечом к Цимбаларю, словно малый ребёнок, ищущий защиты у взрослого человека. Так они и пошли по улице. Можно было не сомневаться, что завтра об этой прогулке узнает вся деревня.

За то время, которое они провели под крышей, тучи рассеялись и на чёрном небе высыпали звёзды, совсем не похожие на тех добрых охранителей, которых воспевали стихи, однажды прочитанные Людочкой Лопаткиной в захламлённом ресторанном дворике.

Скорее это были глаза неисчислимой волчьей стаи, уже готовой к нападению и ожидавшей только сигнала вожака.

Внезапно северная сторона неба побледнела, словно бы там всходила полная луна, хотя её узкий серп мерцал где-то на востоке. Затем странное свечение стало быстро розоветь, пока не приобрело почти багровый, закатный оттенок. Казалось, что за горизонтом разгорается огромный пожар, возможно, тот самый, который, по верованиям древних скандинавов, в конце времён должен спалить весь мир.

– Что это? – вырвалось у потрясённого Цимбаларя.

– Северное сияние, – ответила Зинка. – Но местные говорят иначе: зорники.

Тем временем багровое зарево распалось на отдельные столбы, заигравшие всеми цветами радуги. Столбы сходились и расходились в небе, а на земле заметно посветлело. Когда это титаническое световое представление достигло апогея, раздался треск, похожий на гром.

– Это сполох, зимняя гроза, – сказала Зинка. – Сейчас в округе, наверное, не работает ни одна радиостанция.

Они и не заметили, как оказались возле избы, где квартировал Цимбаларь. Картина северного сияния странным образом успокоила его. Да и Зинка, похоже, уже взяла себя в руки.

Глядя в сторону, она сказала:

– Я догадываюсь, о чём ты хотел спросить меня… Куда девался перстень, который Митя носил в последнее время? Только не говори, что это не так! – Она ладонью прикрыла Цимбаларю рот. – От бабушки мне достался перстень, якобы имевший свойства оберега. Я чуяла беду и отдала его Мите. Потом мы поссорились, и он вернул перстень мне. Через три дня Мити не стало… Перстень и все другие украшения я незаметно сунула в гроб, когда прощалась с ним… Я до сих пор не верю в загробный мир, но если он всё-таки существует, пусть эта жалкая лепта поможет Мите.

– Может, зайдём ко мне? – неуверенно предложил Цимбаларь.

– Нет! Никогда! Я там исплачусь… Прощай. Только не надо меня провожать. Здесь я знаю каждую тропинку, каждую доску забора.

Вырвавшись из рук Цимбаларя, она быстро скрылась во мраке. Северное сияние, теперь больше похожее на смутное отражение Млечного Пути, постепенно тускнело.

Глава 6

Снегоходы

Задолго до рассвета, когда Цимбаларь, утомившись и перенервничав за день, ещё крепко спал, с неба повалил снег, который час от часу становился всё гуще и гуще.

Проснувшись от холода, он включил свет и глянул на часы. Старуха Парамоновна безнадёжно запаздывала, а это, учитывая её обязательность, могло означать только одно – в Чарусе случилось нечто чрезвычайное.

Скоро Цимбаларь и сам убедился в этом, когда сначала выглянул в окно, словно бы залепленное белой ватой, а потом попытался открыть дверь. После долгих усилий та немного поддалась, но в образовавшуюся щель хлынул мягкий свежий снег, заваливший порог.

Оказавшись в плену разбушевавшейся стихии, Цимбаларь духом не пал и сам разжёг печку, благо в сенях имелся изрядный запас дров. Правда, не обошлось без конфуза – бензин, который он с самыми лучшими намерениями плеснул в топку, едва не вызвал пожар.

В десятом часу утра, когда в окнах уже начал брезжить тусклый свет, снаружи послышались человеческие голоса (а он, в принципе, не удивился бы даже волчьему вою) и шорох лопат. Вновь приоткрыв дверь, Цимбаларь увидел, что его избу откапывает целая команда деревенских жителей, возглавляемая старостой Ложкиным. С особым рвением трудились Борька Ширяев и Парамоновна.

Спустя час операцию по спасению участкового из снежного плена можно было считать законченной. По этому случаю все, кроме спасённого, ссылавшегося на предстоящие служебные дела, выпили по кружке самогона, который прихватил с собой рачительный Борька.

Парамоновна занялась печкой, поправляя безалаберно уложенные дрова и открывая какие-то заслонки, которые забыл открыть Цимбаларь. Борька поспешил к церкви, где тоже требовалась подмога. Ложкин, утирая пот, выступивший у него не от работы, а от употребления спиртного, заговорщицким тоном сообщил:

– Звонили из райцентра, что к нам присылают новую учителку и фельдшера. Как они по такой погоде доберутся, ума не приложу.

– Разве автоколонна больше не ожидается? – не выдавая своей радости, поинтересовался Цимбаларь.

– Какая сейчас автоколонна! – Староста в сердцах махнул рукой. – Сами видите, что делается. Как бы мы до самого лета отрезанным ломтём не оказались. Хорошо ещё, что свет есть и телефон работает. А то, бывало, оборвёт ветром провода, и сидим при керосиновых лампах. Слава богу, что в позапрошлом году линию отремонтировали… Да вы не горюйте! Как-нибудь сдюжим. Не впервой.

– Я о другом горюю, – Цимбаларь скорчил скорбную гримасу. – Как в условиях полной изоляции прожить без магазина?

– А при чём здесь магазин? – Ложкин сделал непонимающий вид.

– А при том! – Всем своим поведением Цимбаларь давал понять, что разговор предстоит нешуточный. – Уж больно много ваша сноха себе позволяет. Самовольно взвинчивает цены, занимается обвесом, а когда работник правоохранительных органов, специально на это уполномоченный, делает ей замечание, посылает его по матушке. Более того, грозит расправой. Это как прикажете понимать?

– Сплоховала девка, что уж тут, – Ложкин потупился. – С кем не бывает… Но вы тоже хороши. Накинулись с места в карьер. У нас так не принято. Кроме Валентины Николаевны, на эту работу больше никто не соглашается. Торговля захудалая, зарплата копеечная, товар портится. Вот она и взяла моду цену набавлять. Чтоб самой в убытке не остаться.

– Какой это, интересно, товар у неё портится? – возмутился Цимбаларь. – Селёдка? Гуталин? Гречневая крупа? Хоть вы-то здесь тюльку не гоните! В действиях Деруновой прослеживается состав преступления. Допустим, я согласен закрыть глаза на её прежние художества, но только в том случае, если она свою порочную практику прекратит… А с товарооборотом я ей скоро помогу! Перекрою кислород всем местным самогонщикам, сразу появится спрос на водку.

– Эк вы круто берёте! – Ложкин с неодобрением покосился на него. – Такого себе даже майор Докука не позволял. Здесь самогон – вроде как второй хлеб. Без него не выжить. Чтобы с самогоноварением покончить, придётся каждого второго к стенке ставить.

– Закон не мною писан! – однажды ввязавшись в конфликт, Цимбаларь остановиться уже не мог. – И вы это, как представитель местной власти, должны понимать. Развели, понимаешь, либерализм… А снохе передайте, пусть сегодня же открывает магазин. Я потом проверю.

– Скажу, – со вздохом ответил Ложкин. – Только приболела она малость.

– Ничего, фельдшер приедет – вылечит.

Улицы и тропинки, расчищенные утром, уже снова засыпал снег. За редким исключением всё вокруг было белым – и воздух, и земля, и небо. Но сейчас эта чистая и пушистая белизна никого не радовала.

Ноги сами принесли Цимбаларя к избе Почечуевой, однако на дверях висел амбарный замок, а на дорожке виднелись полузасыпанные снегом следы.

Поневоле пришлось поворачивать к центру деревни, где ничего хорошего Цимбаларя не ждало. Только сейчас он начал понимать, какая собачья работа у участкового инспектора, особенно в сельской местности. Нет, надо быть с людьми попроще. Пусть даже после этого они и не потянутся к тебе, но хотя бы в спину плевать не будут.

И церковь, и магазин стояли закрытые, но над трубой клуба вился дымок. Возле крыльца махала лопатой Зинка, причём довольно ловко. Заметив Цимбаларя, она небрежно кивнула – заходи, мол.

В клубе кроме небольшого зрительного зала имелось несколько полупустых комнат непонятного назначения и библиотека, где на полках пылились книги, самая новая из которых была издана году этак в девяностом. На видном месте по-прежнему красовались сочинения классиков марксизма-ленинизма и мастеров социалистического реализма.

На столе, заложенная линейкой, лежала книга, которую Цимбаларь накануне видел в руках у Зинки. Он не преминул полистать её. Это был учебник криминалистики, снабжённый весьма шокирующими иллюстрациями.

Вскоре появилась раскрасневшаяся Зинка, очень похожая сейчас на студентку, только что явившуюся с лыжной прогулки. С Цимбаларем она вела себя как старая знакомая и принципиально не замечала некоторой его отчуждённости. Про вчерашний брудершафт и последующую прогулку при свете северного сияния никто из них даже не заикнулся.

– Ты не обижайся, но мне нужно задать несколько конкретных вопросов, – сказал Цимбаларь.

– Раз нужно, задавай, – она пожала плечами.

– Насколько я понял, у тебя были довольно близкие отношения с Черенковым?

– Ты правильно понял, но давай, пожалуйста, обойдёмся без подробностей.

– Давай… Как ты относилась к некоему Виктору Чалому, ныне уже покойному?

– Никак не относилась. Гнать не гнала, но и никаких надежд не подавала. Тоже мне кавалер!

– Существует версия, что Черенкова убил Чалый. И представь себе, из-за ревности.

– Чушь собачья! – возразила Зинка. – Чалый был большим ребёнком. Глупым, обидчивым, мнительным. Подраться с пьяных глаз он ещё мог, но поднять руку на человека – никогда.

– Ты уверена? – Цимбаларь глянул на неё в упор. – Ведь он был охотником. То есть человеком, привычным к крови.

– Ну и что? Здесь все поголовно охотники. С младых ногтей зверя добывают. Но с жестокостью это никак не связано, можешь мне поверить.

– Тогда кто, по-твоему, убил Черенкова?

– Так я тебе сразу и сказала! Хочешь, чтобы меня завтра в проруби утопили?

– Это уже крайности… А сказать тебе придётся. Иначе как развеять беспочвенные подозрения в том, что ты прямо или косвенно благословила Чалого на этот безумный поступок?

– Ага, значит, я виновата! – глаза Зинки сузились. – И кому же в голову пришла такая светлая мысль? Тебе самому или известному наушнику деду Ложкину? Ну так вот, пусть у меня и нет никаких фактов, но в смерти Мити больше всех был заинтересован сам Ложкин! Ты только вчера схлестнулся с Валькой Гранатой, а Митя с ней каждый день воевал. Даже судом грозил… Да что Валька! Это только мелкий эпизод. Староста всю деревню своей паутиной опутал. Каждый ему чем-то обязан… К Мите от Ложкина и ходоки ходили, и подношения подносили, а когда ничего не вышло – решились на крайнюю меру… Ох, зря я проговорилась! Вылезет мне всё это боком.

– Но ведь ты сама сказала, что никаких фактов нет. Пока это лишь голословные обвинения.

– Факты у Жанки Решетниковой были, учительницы нашей. Она, между прочим, по Мите тоже сохла. Возможно, именно Жанка вызвала его той ночью к коровнику… Она Ложкина как отца родного слушалась. Чем это всё закончилось, ты знаешь… Вот смотри. – Зинка принялась лихорадочно листать учебник криминалистики. – Год назад Валька Граната брала эту книгу в библиотеке… Таблица «Симптоматика наиболее распространённых отравлений». Адреналин, алконит, амидопирин, аминазин, антабус, а вот и аспирин! «Психотропное, гемотоксическое действие… Головокружение, шум в ушах, нарушение зрения, кровотечения, отёки. Бред, ступорное состояние, кома… Смертельная доза – тридцать-сорок грамм». Так всё у Решетниковой и было, можешь мне поверить.

– На странице есть какие-либо отметки, сделанные рукой Деруновой или Ложкина?

– Вроде бы нет, – Зинка повернула книгу к свету.

– Тогда это не доказательство, – покачал головой Цимбаларь. – В противном случае всех читателей «Отелло» можно обвинить в подготовке убийства посредством удушения.

– Вот и доказывай сам! Только не вздумай ссылаться на меня.

– Ну хорошо. С этим повременим, – произнёс Цимбаларь самым миролюбивым тоном. – Есть ещё одна проблема, интересующая меня. Говорят, что временами с жителями Чарусы случается как бы массовый психоз. Что ты по этому поводу можешь сказать?

– Дождись первого престольного праздника и сам увидишь. Все нажрутся до чертиков и начнут куролесить. Хуже, чем самоеды в тундре.

– Я имею в виду массовые психозы, сопровождаемые галлюцинациями, – пояснил Цимбаларь. – Что-то похожее на древние экстатические ритуалы, практиковавшиеся в языческих культах. Понимаешь меня?

– Экстатические? – Зинка опять прищурилась, но уже как-то иначе. – Уж больно ты, майор, много умных слов знаешь.

– Я между прочим, среднюю школу в Москве заканчивал, а не в Бузулуке. – Цимбаларю пришлось перейти к обороне. – И не простую, а специальную. С гуманитарным уклоном.

– Ну-ну… – Похоже, что Зинка не очень-то поверила ему. – Но только по поводу психозов и галлюцинаций просветить тебя ничем не могу. Сплетнями не увлекаюсь.

– Извини, что разговор такой нервный получился, – Цимбаларь ободряюще улыбнулся ей. – Но ты меня тоже должна понять. Случись вдруг какая-нибудь заваруха – первым делом с участкового спросят.

– Ладно, – хмуро сказала она. – Заходи как-нибудь вечерком. Чайку попьём, поматеримся.

– Обязательно зайду, – пообещал он, пятясь к дверям.

Заведующая фермой, молодая пышнотелая баба, чья грудь мало в чём уступала аналогичному органу подведомственных ей бурёнок и пеструх, сообщила Цимбаларю, что сторож Колтунов, в ту трагическую ночь охранявший коровник, никакой вины за собой не признавал, однако, издёрганный на допросах, где его обвиняли чуть ли не в пособничестве убийцам, благополучно скончался сразу после завершения следствия. Учитывая его весьма преклонный возраст, это было, в общем-то, вполне объяснимо.

– Часто Черенков проверял ферму? – осведомился Цимбаларь.

– Честно сказать, даже не припомню другого такого случая, – ответила заведующая. – Да и что ему тут делать? Я сама вторую смену регулярно проверяю.

– Но в ту ночь не проверяли? – уточнил Цимбаларь.

– В ту ночь я с мужем была в гостях у старосты. Отмечали день рождения его сына. Сорок лет человеку стукнуло. Вот мы в честь этого и гульнули. Скажете, нельзя?

– Конечно, можно, – развёл руками Цимбаларь.

Это известие в общем-то не было для него новостью. Из материалов уголовного дела следовало, что староста Ложкин, его сноха и сын, работавший сварщиком в райцентре, но на тот момент гостивший дома, имеют стопроцентное алиби. Гулянка началась задолго до полуночи, когда, предположительно, погиб Черенков, и кончилась под утро, причём никто из вышеперечисленных граждан не отлучался из компании больше чем на десять минут.

Зато о квартирантке Жанне Решетниковой никаких упоминаний в деле не имелось. Однако нельзя было даже представить себе, что хрупкая, застенчивая девушка сумела заколоть вилами человека, к которому испытывала самые светлые чувства.

Магазин был по-прежнему закрыт. Это уже выглядело как вызов. Цимбаларь хотя и решил несколько унять своё служебное рвение, но уступать зарвавшейся торговке не собирался.

Он ещё окончательно не решил, как сейчас поступить, но откуда-то из-за угла, как всегда внезапно, вывернул Борька Ширяев.

– Привет, товарищ майор! – всеми доступными средствами он изобразил свою крайнюю радость. – Давно не виделись! Аж с самого утра… Это хорошо, что ты хапуг и стяжателей к ногтю взял. Простой народ целиком на твоей стороне. Согласен терпеть без чая и сахара аж до самой весны. Да и мыла со спичками нам не надо. Проживём как-нибудь. Вместо спичек огниво сгодится, а вместо мыла – зола со щёлоком. Главное, что ты Вальке хвост прищемил. Так ей, лахудре, и надо!

– Это как же понимать? – нахмурился Цимбаларь. – Ты за то, чтобы она и дальше беспредельничала?

– Нет, я за справедливость. Ради справедливости наши деды и прадеды когда-то всех деревенских мироедов на поток и разграбление пустили, а попа, по наущению комиссаров, повесили. Правда, сорок лет после этого без божьего благословления да и без собственного молока жили, но зато по справедливости. Нет, майор, я на твоей стороне. Надо будет Ложкина раскулачить – раскулачим за милую душу! Надо будет от бога отречься – отречёмся! Не впервой костры из икон разводить… Жечь и грабить для нашего брата любимейшее занятие.

– Да ты, похоже, издеваешься? – осерчал Цимбаларь.

– Нисколечко! Наоборот, радуюсь. Мне-то магазинный товар и даром не нужен. Чай я даже в виде чифиря не употребляю, а мылом тем более не пользуюсь. Какое мне, спрашивается, дело до того, что большую часть товара Валька в райцентре за свои деньги покупает, а потому и торгует им как своим собственным? Нам ведь от райпотребсоюза, кроме этих самых продуктов первой необходимости, хрен что положено. И это, скажу я, справедливо! На фиг трудовому народу обжираться… Ты ещё учти, что Валька товар в долг аж до самого лета даёт. А ведь лицензии министерства финансов на кредитную деятельность не имеет. И вообще, лучше этот магазин трактором развалить. Не то детки меня задолбали: «Дай на жвачку! Дай на шоколадку!» Ну прямо разврат какой-то. Пусть жмых со смолой жуют, как мы в их возрасте. Пусть привыкают к справедливости, дышло ей в бок!

– Тебя Ложкин, что ли, послал? – напрямую спросил Цимбаларь. – Или сама Валька Дерунова?

– Никто меня, майор, не посылал, – Борька на минуту прекратил паясничать. – У меня своё понятие имеется. Валька, конечно, стерва, но без её торговли людям туго придётся. Самогон отрава, но мы им испокон веков болячки лечим и душу тешим. Тебя к нам как няньку к детям приставили. Вот и нянчи себе. Кричать кричи, но душить не смей. А уж тем более не выплёскивай ребёнка вместе с водой.

Подмигнув на прощание, Борька помчался куда-то, приплясывая на ходу, словно юродивый. Как нужно было расценивать его слова? Как крик души доморощенного правдолюбца или как первое предупреждение истинных хозяев Чарусы?

Во всяком случае, настроение Цимбаларя, и без того паршивое, ухудшилось ещё больше.

Как следствие, немедленно взыграл аппетит.

На сей раз Парамоновна подала к обеду щи из кислой капусты, жареную домашнюю колбасу с блинами и кулебяку с рыбой.

Щи, весьма аппетитные на вид, но сразу пробуждавшие воспоминания о скандальном происшествии с квашеной капустой, в глотку не лезли, однако обижать хлебосольную хозяйку отказом очень не хотелось.

Впрочем, он и первой ложки проглотить не успел, как с улицы постучали в окно и взволнованный бабий голос сообщил, что приехала новая учительница с ребёнком, а с ней фельдшер и какая-то городская фея.

Такой случай старуха Парамоновна, конечно же, упустить не могла. Пожелав гостю приятного аппетита, она быстренько собралась и выскочила из избы. Цимбаларь с облегчением отодвинул щи в сторону, съел колбасу, заворачивая каждый её кусок в отдельный блин, и тоже стал собираться.

По сценарию, разработанному Горемыкиным, к появлению новых действующих лиц он должен был отнестись весьма сдержанно, а уж тем более не выдавать своего знакомства с ними. Но и оставлять столь значительное событие без внимания тоже не рекомендовалось. Это уже был бы перебор.

Снегопад ещё продолжался, хотя без прежнего остервенения. На главной улице Чарусы собралась небольшая толпа. Одни рассматривали приезжих, другие – мощные американские снегоходы «Арктик кат», на которых, про слухам, эскимосы Аляски пасли свои оленьи стада.

Староста Ложкин уговаривал водителей снегоходов остаться на ночлег в деревне, но те, с виду похожие на отрицательных героев Джека Лондона, уже вновь заводили моторы, собираясь вернуться назад по собственному следу.

Кучка приезжих выглядела весьма живописно. Людочка оставалась модельной красоткой даже в овчинном тулупе до пят. Ваня, обмотанный шарфами и шалями, был похож на сказочного колобка. Кондаков напоминал героического челюскинца, только что сошедшего с гибнущего судна на льдину и ещё не осознавшего своего спасения. Немного в стороне держалась дамочка, облачённая в ярко-оранжевый комбинезон, наверное, специально предназначенный для прогулок на снегоходе.

Дождавшись, когда староста распределит гостей на постой (Кондаков отправлялся в здание фельдшерского пункта, Людочка с Ваней – к одной из товарок Парамоновны, а неизвестная дама к самому Ложкину), вперёд выступил Цимбаларь. Поздравив всех четверых с прибытием в деревню Чарусу, он предупредил, что в самое ближайшее время посетит каждого и проверит как жилищные условия, так и наличие документов. Дескать, порядок, он и в глухомани порядок.

– У тебя пистолет есть? – писклявым голоском осведомился Ваня.

– Конечно, – Цимбаларь похлопал по пустой кобуре.

– Пострелять дашь?

– Детям не полагается.

– Тогда я его у тебя украду, – под одобрительный смех толпы пообещал Ваня.

Чёрно-золотистые снегоходы, выбрасывая фонтаны сизого дыма, тронулись в нелёгкий обратный путь. Гостей стали разводить по квартирам. Борька Ширяев тащил за Кондаковым ящик с амбулаторным оборудованием.

Бабы вслух обсуждали фигуру Людочки и странный костюм незнакомки.

Посетив для блезиру механическую мастерскую и лесопилку (и та и другая простаивали из-за снегопада), Цимбаларь отправился домой, но по дороге завернул к Парамоновне и одолжил бутылку самогона – якобы для компрессов.

Едва за окном замерцали первые вспышки зорников (термин «северое сияние» был отвергнут им как крайне неудачный), Цимбаларь опорожнил бутылку, преследуя этим единственную цель – поскорее уснуть, дабы утром на законном основании навестить долгожданных друзей. Ему казалось, что с завтрашнего дня жизнь, в которой он уже успел здесь изрядно запутаться, пойдёт совсем иначе.

Разжигая печку, Парамоновна единым духом выложила все деревенские новости.

По её словам, учительница сбежала в Чарусу от преследований мужа-тирана, помешавшегося от ревности. Сынок у учительницы хотя с виду и здоровенький, но головой слегка чокнутый. Люди слышали, как он ругается матом. Школа откроется уже через пару дней, и сейчас Ложкин собирает по деревне детей подходящего возраста.

Фельдшер прибыл в Чарусу, чтобы выслужить большую пенсию, но вообще-то он мужчина душевный, в болезнях разбирается, а главное, вдовец. Принимать пациентов он начнёт только со следующего понедельника, но бабы уже записываются в очередь.

Барышня в оранжевых штанах по заданию иностранных учёных собирает народные песни и сказки. Денег у неё хоть пруд пруди. Мужикам, которые подносили чемоданы, она дала аж пятьсот рублей, а тем выжигам, что доставили всю эту компанию в Чарусу, отвалила вообще баснословную сумму.

Валька Граната открывать магазин категорически отказывается. Требует, чтобы участковый публично извинился перед ней. Староста Ложкин пробовал вразумить её вожжами, да без толку.

В церкви икона «Спас в силах» со вчерашнего дня плачет кровью, и это очень плохой знак. Кто-то обязательно умрёт или случится реформа.

На обед сегодня будет куриная лапша, свиные ножки с горохом, ячменная коврижка и брусника с мёдом.

Сделав контрольную вылазку к магазину, на котором продолжал висеть замок, Цимбаларь отправился к фельдшерскому пункту, называвшемуся здесь на лагерный манер «больничкой».

Пятистенная изба, много лет до этого пустовавшая, успела порядком обветшать, и сейчас местные строители пытались навести в ней мало-мальский порядок – меняли подгнившие доски пола, стеклили окна, подмазывали безбожно дымившую печку.

Сам Кондаков, облачённый в белый халат, сидел в отдельной комнате, где на полках уже были расставлены аптечные склянки и разложены простейшие медицинские приборы вроде термометров, фонендоскопов, спринцовок и кружек Эймарха. Здесь же находилась ещё не распакованная экспресс-лаборатория.

Они обнялись и вполголоса заговорили.

– Как доехали? – первым делом осведомился Цимбаларь.

– Это особый рассказ, – от воспоминаний Кондакова даже передёрнуло. – Было пару моментов, когда мы уже и с жизнью прощались, но, слава богу, пронесло. Только сейчас я начинаю понимать весь ужас, пережитый экспедицией капитана Скотта в Антарктиде.

– Где же вы эти снегоходы раздобыли? Они же, наверное, сумасшедших денег стоят.

– Их не мы раздобыли, а попутчица наша, Изольда Марковна, фамилию, каюсь, забыл. Она получила грант от Британского королевского общества на исследование фольклора угро-финских народов. Есть тут такие?

– Предостаточно… Сколько же она заплатила за поездку?

– Сумма не озвучивалась, но, судя по всему, счёт идёт на тысячи долларов.

– Зажиточная бабёнка… Вас она, стало быть, взяла с собой в качестве бесплатного приложения?

– Нас она взяла за компанию. Согласно правилам техники безопасности в плохих метеоусловиях снегоходы могут ходить только попарно. Как видишь, за всё было заранее заплачено.

– Повезло вам… Как Людочка с Ваней себя чувствуют?

– Молодцами держатся. Хотя и намучились, конечно… А вот у тебя вид нездоровый. Наверное, выпил вчера? Давай давление померяю.

– Обойдусь. – Цимбаларь отодвинулся подальше. – Ты местным бабам мозги компостируй. А я-то знаю, какой из тебя доктор.

– Зря-зря. – Кондаков, похоже, обиделся. – Я уже многое умею. И банки могу поставить, и клизму, и укол сделаю.

– Ты лучше Людку с Ванькой сюда вызови, – попросил Цимбаларь.

– Да они сами скоро придут. Якобы лечить гайморит у ребёнка… Ты посиди здесь, а я их встречу.

Теперь обнималась уже целая толпа (больше трёх человек – всегда толпа), причём на разных уровнях, поскольку Ваня, даже встав на цыпочки, мог обнимать своих друзей только за чресла.

Затем все расселись на несуразных табуретах, и Кондаков откупорил шампанское, прибывшее сюда вместе с медицинским оборудованием.

– Как тебе здесь? – спросила Людочка. – Уже освоился?

– Хвалиться пока нечем, – честно признался Цимбаларь. – Соглашаясь на командировку, мы не учли специфики захолустного населённого пункта, практически изолированного от внешнего мира. В этой среде сложились весьма своеобразные человеческие отношения, и каждый новый индивид волей-неволей вносит в здешнее общество некий дисбаланс.

– Эк ты завернул, – покачал головой Кондаков. – А нормальным языком это можно сказать?

– Постараюсь, – кивнул Цимбаларь.

Он вкратце поведал о своём знакомстве со старостой Ложкиным, сыроделом Страшковым, отцом Никитой, продавщицей Деруновой, библиотекаршей Почечуевой, лицом без определённых занятий Ширяевым и некоторыми другими жителями Чарусы. Естественно, речь зашла и о конфликтах, возникших у новоиспечённого участкового с отдельными представителями местной элиты.

– Три дня в должности, а дров уже наломал, – с неодобрением заметила Людочка. – Ох, горяч ты для этой работы. Здесь хитрить надо, а тебе лишь бы хватать да не пущать.

– Я же говорил, что участковым надо было меня поставить! – чуть ли не с упрёком напомнил Кондаков. – А из Саши вышел бы распрекрасный фельдшер. Мне, кстати, предлагали взять с собой гинекологическое кресло. Еле отговорился. А ему бы оно пригодилось. Открыл бы частную практику по лечению бесплодия и женских неврозов.

– И стал бы добрым доктором Айлюблю, – подхватил Ваня. – А спустя некоторое время угро-финское население Чарусы сменилось бы на цимбаларско-цыганское.

– Спасибо за моральную поддержку, – Цимбаларь поочерёдно пожал всем руки. – Большое спасибо! Всегда знал, что в трудную минуту вы мне поможете.

– Ты в бутылку-то не лезь, – Ваня похлопал его по колену. – Лучше опиши здешнюю оперативную обстановку.

– Обстановка как обстановка, – Цимбаларь пожал плечами. – Бывает и хуже.

– А всякие там массовые психозы?

– Не знаю… Люди, с которыми я пробовал говорить на эту тему, сами смотрели на меня, как на психа. Складывается впечатление, что все горемыкинские страшилки – полная туфта. Его кто-то ввёл в заблуждение. Чаруса – обыкновенная деревня, пусть и неблагоприятная в криминогенном отношении. На то есть свои исторические, географические и социальные причины. Что касается мистики, то здесь ею и не пахнет. Если, конечно, не считать мистикой всякие бабские сказки, которых я успел вдоволь наслушаться.

– Тебе виднее, – сказала Людочка. – Хотя после изучения всех следственных материалов, касающихся Чарусы, у меня сложилась иная точка зрения. В череде насильственных смертей, случившихся за последние годы, прослеживается странная закономерность, кстати сказать, имеющая место и в индейском посёлке Похоак. Шестьдесят процентов погибших составляют приезжие, можно сказать, чужаки. Следующие двадцать процентов – это люди, родившиеся в Чарусе, но на длительное время покидавшие отчий дом. Имеется в виду служба в армии, тюремное заключение и так далее. Ещё двадцать процентов – это коренные жители, в цветущем возрасте перенёсшие какую-нибудь тяжёлую болезнь. Все указанные лица погибали в течение одного-двух лет после приезда, возвращения или выздоровления. Причём два года – максимальный срок. Чаще всего трагедия происходила в первые шесть-десять месяцев. Участковый инспектор Черенков погиб через восемь месяцев, учительница Решетникова через десять… Создаётся впечатление, что здешнее общество отвергает людей, не соответствующих каким-то неведомым нам стандартам.

– С участковым всё ясно, – сказал Кондаков. – Его любое общество старается отвергнуть. Но чем не угодила этим баранам девчонка-учительница, желавшая всем только добра?

– По последним смертям я имею вполне конкретных подозреваемых, – сообщил Цимбаларь. – Перспектива раскрытия имеется, надо только дожать свидетелей.

– Думаю, что ты заблуждаешься, – возразила Людочка. – При желании какую-то подоплёку можно найти почти в любом преступлении. Каждая здешняя трагедия тоже имеет свои особые мотивы. Но взятые в комплексе, они представляют загадку, у которой нет ни логического, ни статистического объяснения. Я почему-то уверена, что у всех этих смертей есть некая общая причина. И ты зря отбрасываешь мистическую, то есть иррациональную версию. Вспомни, этот путь нередко приводил нас к успеху.

– Ничего я не отбрасываю, – буркнул Цимбаларь. – Я вашу мистическую версию просто не вижу, ни в упор, ни с дистанции. Вот поработаем всей компанией, может, что-то и нароем.

– Конечно, нароем, – с энтузиазмом подтвердил Кондаков, всё время перебиравший свои медицинские инструменты. – Но как я понял, пока ты не обнаружил здесь никаких странностей?

– Почему же, обнаружил, – усмехнулся Цимбаларь. – Приехав из города в глухую деревню, всегда столкнёшься с кучей странностей. Почему, например, сельские жители пользуются так называемым отхожим местом, а не благоустроенным клозетом? Его ведь нетрудно сделать… Впрочем, есть одна странность, непосредственно касающаяся твоей новой профессии. Если вынести за скобки трагические происшествия, окажется, что в Чарусе очень низкая смертность, особенно детская. Люди почти не пользуются лекарствами, но до глубокой старости сохраняют завидное здоровье. Одна старуха Парамоновна, у которой я столуюсь, чего стоит! Да на ней вместо трактора пахать можно.

– Изучая статистические отчёты, я уже взяла это обстоятельство на заметку, – сказала Людочка. – По уровню детской смертности, а также по средней продолжительности жизни Чаруса резко выделяется среди других населённых пунктов не только района, но и области. Кстати, эта тенденция в равной мере касается как местных жителей, так и приезжих.

– Стало быть, не все приезжие находят здесь свою могилу? – Похоже, что это известие очень обрадовало Кондакова.

– Конечно, не все, – кивнул Цимбаларь. – Священник живёт в Чарусе уже пятнадцать лет, библиотекарша – пять, а участковый Докука, которого сменил Черенков, благополучно отбарабанил все двадцать лет и уехал в тёплые края.

– Как видно, поведение этих людей укладывалось в параметры, удовлетворяющие некие тайные силы, взявшие Чарусу под свою опеку, – сказала Людочка. – Кстати, пару слов об участковом инспекторе Докуке. Я внимательно изучила официальные бумаги, к которым он имел отношение в последние годы службы. Возможно, виной тому моя предвзятость, но возникает впечатление, что он делал всё возможное, дабы сбить следствие с верного следа. В интерпретации Докуки даже явные убийства представлялись несчастными случаями.

– А вдруг он имел от этого какую-то выгоду? – предположил Ваня.

– Вряд ли, – возразила Людочка. – Некоторые жертвы находились на низшей ступени здешней иерархии. Взять с них просто было нечего. Да и мешать они никому не могли.

– Ты противоречишь сама себе. Это с нашей точки зрения они никому не мешали, – Ваня сделал ударение на слове «нашей». – А поскольку вероятность бессмысленных убийств мы исключили с самого начала, из твоих слов следует, что уже двадцать лет назад существовало нечто такое, чему эти несчастные стояли поперёк дороги.

Людочка ещё не нашла достойного ответа, когда Цимбаларь задал ей новый вопрос:

– У меня не было времени заниматься материалами по американской теме. Есть там зацепки, которые могут помочь нам?

– Трудно сказать… Какие-то аналогии, конечно, просматриваются, но я пока не знаю, как связать их с Чарусой. В силу ряда обстоятельств нашим американским коллегам приходится гораздо сложнее, чем нам. Индейцы навахо живут в замкнутом мирке. Внедрить туда тайного агента практически невозможно. Более того, они даже не позволяют белым свободно посещать их селения. Остаётся только наблюдать со стороны и пользоваться разными непроверенными слухами.

– Вот они, издержки гнилой демократии! – посетовал Ваня. – Почему же молчит мистер Кольт?

Не обратив внимания на эту реплику, Людочка продолжала:

– Но если говорить откровенно, больше всего меня заинтересовали традиционные верования тамошних индейцев, подробное описание которых приложено к докладу. Их сказки, легенды, ритуальные песни…

– И ты туда же! – патетически воскликнул Кондаков. – Если запала на сказки и песни, то лучше помогай Изольде Марковне. Глядишь, хоть какую– нибудь копейку сшибёшь. А то и медаль Британского королевского общества заработаешь.

– Вы, Пётр Фомич, отстали от жизни. – Людочка с укором посмотрела на него. – Мифология бесписьменных народов является чуть ли не единственным источником, позволяющим познакомиться с их историей, культурой, мировоззрением… Вот послушайте одну легенду. Наряду с другими богами, навахо поклонялись и Женщине-пауку, проще говоря, Паучихе. В незапамятные времена она соткала из самой себя много полезных вещей, в том числе мировые законы и Великий крест, навсегда определивший расположение сторон света. Чтобы контролировать подвластный ей мир, Паучихе приходилось постоянно метаться между землёй, небом и преисподней. Это её очень утомляло, и тогда Паучиха создала людей, предназначенных стать как бы её глазами. Одно человеческое племя озирало горы. Другое – прерии. Третье – океанское побережье. Потом люди появились на небе и в преисподней. Так Паучиха сделалась всевидящей и всезнающей. Это очень не понравилось другим богам. Но поскольку вступать с ней в открытую схватку никто не решался, завистливые боги стали потихоньку вредить людям. Напустят на посёлок болезнь – и его обитатели либо ослепнут, либо начинают видеть совсем не то, что есть на самом деле. Когда вследствие этих коварных происков Паучиха утратила былое могущество, боги скопом напали на неё и, оторвав лапы, поместили на небосвод, сделав тем самым ночным светилом. Люди, оставшиеся без покровительницы, вынуждены были пойти в услужение к богам-победителям. Но семь глаз Паучихи всё же уцелели, и временами, втайне от врагов, она озирает мир, которым некогда владела.

– Что же здесь такого поучительного? – после некоторой заминки осведомился Кондаков.

– Интересна сама идея того, что некое человеческое сообщество может стать носителем каких-то сверхъестественных способностей, – пояснила Людочка. – Для посторонних эти люди, конечно же, будут казаться выродками.

– По дороге в Чарусу я слышал сказку о зырянском боге Омоле. Чем-то она перекликается с индейской легендой. – Цимбаларь вкратце рассказал о громадной зловредной жабе, тело которой целиком составлено из множества людей, ныне уже потерявших связь со своим создателем.

– Слушай, давай продадим эту сказку Изольде Марковне! – загорелся Кондаков. – Хотя бы за сто баксов.

– Возьми да продай, – милостиво разрешил Цимбаларь.

– Мне веры нет. Она же знает, что я не угро-финн. А ты за него запросто сойдёшь.

– Я подумаю над твоим предложением, – пообещал Цимбаларь. – Но не сейчас. Лучше скажите, что из обещанной оперативной техники вы привезли с собой.

– Во-первых, спутниковый телефон, – с гордостью сообщила Людочка. – Но с ним я ещё до конца не разобралась. Во-вторых, специальные рации, посредством которых мы будем общаться между собой. Вот смотрите.

Девушка достала из сумки приборчик, отдалённо напоминающий мобильник среднего класса. Вручая его Цимбаларю, она сказала:

– Твой позывной – «Первый». В честь того, что ты приехал сюда раньше всех. Позывной Петра Фомича – «Второй». Мой, соответственно, – «Третий». Ване, как малолетке, рация не полагается. Считается, что он всегда должен находиться рядом с матерью. Дальность связи около трёх километров, но капитальные стены и другие препятствия несколько снижают мощность. Не забывай регулярно подзаряжать аккумулятор. Желаешь проверить рацию в работе?

– Да не мешало бы… Можно прямо здесь?

– Нет, вблизи друг от друга рации генерируют. Отойди от дома метров на сто.

Цимбаларь так и сделал. Обменявшись с Людочкой, а потом и с Кондаковым парой ничего не значащих слов, он вернулся в больничку.

Чем-то недовольная Людочка трясла свою рацию, издававшую странные хрипы.

– Не пойму, в чём тут дело, – пожаловалась она. – Слышишь эти шумы? Такое впечатление, что нас кто-то подслушивает.

– Это тебе кажется, – сказал Цимбаларь. – Кому нас здесь подслушивать? В деревне есть несколько стационарных радиостанций, но они используются только в случае повреждения проводной связи… А шум – это голос так называемого солнечного ветра. Когда стемнеет, вы воочию увидите его сияние. Зрелище, я вам скажу, незабываемое.

– Ну ладно, погостили, пора и честь знать, – сказал Кондаков. – Не забывайте, что все мы познакомились только вчера. На людях нам вместе лучше не появляться. Хотя бы первое время.

– Верно, – Людочка легонько подтолкнула Цимбаларя к дверям. – Ты как отсюда выйдешь, сразу топай к нашей бывшей попутчице. И построже с ней. Дескать, проводится сплошная проверка приезжих.

– Как хоть её фамилия? – спросил он.

– Архенгольц… Изольда Марковна Архенгольц.

Глава 7

Что сгорит, то не сгниёт

Цимбаларь, успевший исходить деревню, что называется, вдоль и поперёк, в избе старосты ещё ни разу не был, да его туда, честно сказать, и не тянуло – не хотелось лишний раз встречаться с психованной Валькой Деруновой.

К счастью, дверь открыла старуха с суровым лицом инокини – наверное, жена Ложкина.

Вежливо поздоровавшись, Цимбаларь спросил:

– Гражданка Архенгольц здесь проживает?

– Нету у нас таких, – недружелюбным тоном ответила старуха.

– Я про вашу новую жиличку спрашиваю, – пояснил Цимбаларь.

– А-а-а… Тогда заходи в горницу, – старуха отступила, пропуская его в сени. – Только снег с сапожищ не забудь обмести.

Изольда Марковна занимала одну из лучших комнат в избе, но своё присутствие в ней ничем пока не обозначила – кроме собственной персоны, конечно. Не видно было ни багажа, ни всяких милых безделушек, которыми любая женщина спешит украсить своё жильё, хотя бы и временное. Даже знаменитый оранжевый комбинезон, вызвавший у деревенской публики столько пересудов, не мозолил сейчас глаза. Вся утварь в комнате, включая столовую посуду и домашние тапочки, принадлежала хозяевам. Это обстоятельство можно было объяснить двояко – либо фольклористка путешествует налегке, либо не собирается здесь долго задерживаться.

Цимбаларь ещё не успел толком поздороваться, как Изольда Марковна, имевшая вид пресыщенной жизнью оперной дивы, осведомилась:

– Сказки будете рассказывать или песни петь?

Цимбаларь, несколько уязвлённый такой бесцеремонностью, позволил себе резкость:

– Басни буду слушать. Ваши. Изложите цель своего приезда сюда и предъявите соответствующие документы.

– Разве здесь пограничная зона или режимный объект? – капризным тоном осведомилась Изольда Марковна.

– Здесь обыкновенная русская деревня Чаруса, покой которой я по долгу службы обязан охранять. Так уж повелось, что некоторые особенности её месторасположения привлекают сюда недобросовестных граждан, имеющих трения с законом. Они опрометчиво полагают, что в наших палестинах им будет гораздо спокойней, чем в крупных населённых пунктах. Вот я и взял себе за правило проверять всех приезжих.

– Короче, вы местный городничий, – Изольда Марковна понимающе кивнула головой. – Так сказать, отрыжка тоталитарной системы… А я сотрудница Московского института этнологии и антропологии имени Миклухо-Маклая. Собираю устное творчество угро-финских народов, к числу которых принадлежат и аборигены здешних мест – пермяки и зыряне.

Она протянула ему конверт, где находился паспорт, действительно выданный на имя гражданки Архенгольц, и официальное письмо вышеназванного института, призывающее местные властные структуры всячески содействовать благородной деятельности по изучению фольклора коренных народов Севера.

Видимых следов подделки эти документы не имели, и, переписав паспортные данные в блокнот, Цимбаларь вернул их хозяйке.

– Вы удовлетворены? – поинтересовалась она.

– Более или менее, – ответил он.

Можно было со спокойной совестью уходить, но что-то удерживало Цимбаларя на месте. Вне всякого сомнения, он видел эту женщину впервые. Голос её, за исключением разве что едва уловимых интонаций, был тоже не знаком ему. Но тем не менее некая смутная тревога зародилась в душе участкового, почему-то давая о себе знать ощущением странной пустоты под ложечкой. Он искал взглядом хоть какое-то подтверждение своих подозрений, но так и не находил его.

– Что вы на меня так смотрите? – жеманно осведомилась Изольда Марковна. – Спутали с кем-нибудь?

– Да и я могу сказать вам то же самое, – ответил Цимбаларь. – Когда я вошел сюда, вы глянули на меня так, словно уже где-то видели.

– Я вас и в самом деле видела, – на лице Изольды Марковны не дрогнул ни единый мускул. – Вчера, сразу после приезда сюда. Разве вы забыли?

– Ах да, – он кивнул. – Выходит, что мы с вами уже старые знакомые… Ну, тогда до новых встреч.

– Вы уже уходите? – делано удивилась она. – А как же песни и сказки? Благодаря содействию Британского королевского общества мы располагаем весьма солидным поощрительным фондом.

– По-вашему, я похож на угро-финна?

– Я не антрополог, но могу со всей ответственностью заявить, что вы очень напоминаете прижизненное изображение Аттилы, свирепого предводителя гуннов, одного из древнейших угрских племён, правда, сильно разбавленного тюрками и сарматами. Такие же высокие скулы, такой же свирепый взгляд, такая же первобытная жестокость, сквозящая в каждом слове и жесте.

Получив столь сомнительный комплимент, Цимбаларь не остался в долгу.

– А вы, как я догадываюсь, ведёте свою родословную от древних бургундов, разгромленных гуннами на Рейне?

– Может быть, – загадочно улыбнулась Изольда Марковна. – И если вам известна эта героическая история, вы должны помнить, что бургундская женщина Кримхильда в конце концов погубила завоевателя Аттилу, хотя сладостного мига мщения ей пришлось ждать много лет.

– Как профессионал, скажу вам одно: видать, лопухнулось гуннское ведомство, отвечавшее за безопасность первых лиц государства.

– Не в этом дело, – возразила Изольда Марковна. – Кримхильда жаждала мести всеми силами своей души. А уж если женщина хочет…

– Не знаю, как у бургундов, а у нас, гуннов, говорят так: хотеть не вредно, – Цимбаларь бочком двинулся к двери. – Извините, что побеспокоил. До свидания.

– До скорого свидания, – многозначительно произнесла заезжая фольклористка, и недоброе предчувствие опять кольнуло его.

В кухне, которую по пути из горницы к сеням никак нельзя было миновать, Цимбаларя уже поджидала Валька Дерунова, как никогда прежде напоминавшая гранату с вырванной чекой.

– Привет, друг ситный, – сказала она, сверля его ненавидящим взглядом. – Чего заявился? Под меня копаешь?

– Только мне и забот, что о какой-то торговке, – холодно ответил он. – Лютуй себе и дальше. Как говорится, на сердитых воду возят. Но, если не хочешь неприятностей, рекомендую незамедлительно приступить к работе или получить у фельдшера документ о временной нетрудоспособности.

– А если не открою магазин, что ты мне сделаешь? – Ни о каких публичных извинениях Валька, слава богу, больше не заикалась. – В кутузку посадишь?

Над этой проблемой Цимбаларь ещё не задумывался, но ответ родился сам собой, как бы даже помимо его воли:

– Создадим общественную комиссию, в присутствии понятых вскроем твой магазин, произведём снятие остатков, а потом перепоручим торговлю специально назначенному лицу. Недостачу, естественно, погасим за твой счёт.

– Ни одна живая душа не посмеет меня заменить! – выкрикнула Валька, явно рассчитывая на солидарность домочадцев. – Умойтесь!

– Не обольщайся, Валентина Николаевна, – заверил её Цимбаларь. – Свято место пусто не бывает. Уж я-то об этом позабочусь. Только вилами грозить мне больше не надо. Я твои добрые пожелания до гробовой доски помнить буду и при первой же возможности проинформирую о них районную прокуратуру.

Валька хотела сказать ещё что-то, но он, хлопнув дверью, уже покинул негостеприимный дом.

Опять его понесло куда-то, словно закусившего удила жеребца. Однако идти на попятную было уже поздно.

Отца Никиту он застал на церковном дворе, где тот наблюдал за прихожанами, расчищающими снег.

– Это напоминает мне древнегреческую притчу о царе Сизифе, – сказал Цимбаларь, ловя в рукавицу падающие снежинки. – Как ты только ни вкалывай, а работы меньше не становится.

– Христианство не нуждается в языческих аллегориях, – ответил священник. – Григорий Богослов по сходному поводу выразился совершенно иначе. Одному земледельцу, отчаявшемуся от непосильного труда, он сказал: «Прилежно делай своё дело, даже если ты не видишь в нём никакого смысла. Верь, что его плодами когда-нибудь воспользуются твои потомки. Всякая созидательная работа угодна богу».

– Хорошо сказано, – кивнул Цимбаларь. – Хоть сейчас можно процитировать с самой высокой трибуны.

Священник между тем продолжал:

– Слушая меня, вы, наверное, подумали: «А что же он сам не трудится, а стоит сложа руки». Но на то есть свои веские причины. Священнический сан запрещает мне заниматься чем-то иным, кроме служения Господу. Война, торговля и труд не для нас. Например, до церковной реформы семнадцатого века монахи носили мантии без рукавов, что символизировало отрешение от физических трудов в пользу подвигов духовных. Протопоп Аввакум, обвиняя своих врагов в попрании традиций, даже говорил: «А те рукава вы понаделали для блудной похоти…»

– Уместно ли вам повторять слова знаменитого раскольника? – поинтересовался Цимбаларь. – Насколько мне известно, государственная церковь прокляла его.

– Но ведь никто из смертных, кроме вас, меня не слышит, – лукаво улыбнулся священник. – А Господу протопоп Аввакум дорог в той же мере, что и его злейший враг патриарх Никон. Оба они радели за веру, только по-разному… Вы ко мне по делу?

– Да. Хочу обратиться к вам, так сказать, как к высшему духовному авторитету. Кто является в Чарусе властью? Неужели только староста Ложкин?

– Конечно, нет. Имеется ещё совет местного самоуправления, членом которого, кстати говоря, являюсь и я. Но он уже давно не собирался… А вы, похоже, ведёте дело к свержению существующей власти?

– Наоборот, к её демократизации… Где могут находиться документы этого совета?

– Наверное, в бывшей колхозной конторе.

– Вы не против, если я на некоторое время отвлеку от работы Бориса Ширяева?

– Отвлекайте, – милостиво разрешил священник. – Работник он, прямо скажем, никудышный. Одна рука не заменит две даже при всём его старании.

Староста Ложкин, вызванный лёгким на ногу Борькой, открыл нетопленую колхозную контору и безропотно выдал Цимбаларю тоненькую папку, в которой хранился список членов совета местного самоуправления и протокол заседания годичной давности.

Кроме самого Ложкина в совет входили мастер сыродельного цеха Страшков, священник отец Никита, пышногрудая заведующая фермой и самый старый житель Чарусы, ветеран трёх войн, столетний Астафий Мальцев. Двоих членов – участкового Черенкова и учительницу Решетникову – следовало считать выбывшими по причине смерти.

Ознакомившись с документацией, на что ушло не больше пяти минут, Цимбаларь велел Борьке вызвать в контору всех ныне здравствующих членов совета, а для кворума пригласить также фельдшера и новую учительницу.

Пока Борька рыскал по деревне, Ложкин сидел с пришибленным видом и боялся даже слово проронить. Цимбаларю было очень неудобно перед ним, но для того, чтобы расточать милости, сначала следовало показать клыки.

Вскоре прибыли все приглашённые, кроме Мальцева, которого на днях разбил паралич. Во вступительном слове Цимбаларь заявил, что в честь двадцатилетнего юбилея хартии европейского самоуправления и в свете дальнейшей демократизации общества пора возродить деятельность местного совета, а первым делом доизбрать недостающих членов. Вместо безвозвратно выбывших Черенкова и Решетниковой он предложил себя и Лопаткину, а вместо состарившегося Мальцева – Кондакова.

Это предложение прошло единогласно. Следующим пунктом в повестке дня стоял вопрос о недостойном поведении завмага Деруновой, третий день подряд игнорирующей свои непосредственные трудовые обязанности. К зарвавшейся торговке предлагалось применить самые строгие меры: отстранить от работы, провести в магазине внеплановую ревизию и временно назначить другого продавца.

В прениях выступил один только сыродел Страшков, предложивший объявить Деруновой последнее предупреждение.

– Я её уже сколько раз предупреждал! – дуя на замёрзшие руки, отозвался Цимбаларь. – Как с гуся вода.

Вопрос поставили на голосование. Против был отец Никита. Людочка воздержалась. Все остальные, в том числе и Ложкин, поддержали предложение участкового.

Ревизию назначила на послезавтра. За один день собрать, а главное, уломать нужное количество сведущих людей было нереально.

Возглавить ревизионную комиссию согласилась заведующая фермой, похоже, давно имевшая на Вальку зуб. Она же и предложила кандидатуру новой продавщицы – свою золовку, недавно отнявшую от груди ребёнка.

Дабы пресечь козни, ожидавшиеся со стороны неуёмной Деруновой, магазин полагалось обеспечить круглосуточной охраной. Ответственным за это, естественно, назначили Цимбаларя.

В заключение староста Ложкин, ссылаясь на свой возраст, попросил освободить его от всех занимаемых должностей, однако эта просьба, в общем-то ожидаемая, была единодушно отклонена.

Покидая собрание, Людочка вполголоса бросила Цимбаларю:

– Тебе делом надо заниматься, а не с бабами воевать.

В ответ тот буркнул:

– Конфликт зашёл слишком далеко. Не могу же я уронить свой авторитет.

Уже на следующий день жизнь в Чарусе пошла иначе – пусть и не лучше, но веселей.

Возле магазина безотлучно находился сторож, выставленный на тот случай, если Валька захочет что-то забрать из него или, наоборот, положить.

В деревенской школе, имевшей всего одно классное помещение, шли занятия, на которые для начала явились два десятка ребят в возрасте от семи до десяти лет (те, которые постарше, учились в городском интернате).

Ваня в одиночестве сидел на задней парте и, делая вид, что переписывает упражнение по русскому языку, решал кроссворд из журнала «Клубничка».

Людочка, преподававшая одновременно арифметику, родную речь, историю Древнего мира и географию, успевала задавать ученикам ничего не значащие вопросы, на самом деле позволявшие оценить степень вменяемости и адекватности их родителей.

Однако деревенские дети, в массе своей отличавшиеся от городских примерно так же, как дикие волчата отличаются от домашних щенят, отвечали незнакомой тётке крайне неохотно.

Кондаков был вынужден открыть больничку раньше намеченного срока, поскольку пациенты буквально брали её штурмом.

Очередь к фельдшеру состояла главным образом из женщин не первой и даже не второй молодости, жаловавшихся либо на близорукость, либо на тугоухость, либо на ревматизм. Были и простуженные, кашлявшие то ли с позапрошлого года, то ли со времён Павловской денежной реформы (это жуткое событие, лишившее многих «чулочных» и «баночных» сбережений, до сих пор оставалось в Чарусе таким же незыблемым временным ориентиром, как революция, война и кукурузная эпопея).

Впрочем, раздеваться перед чужим мужчиной больные наотрез отказывались, мотивируя это тем, что голышом их даже супруг в первую брачную ночь не видел. Приятное исключение составляла лишь Зинка Почечуева, по её собственным словам, страдавшая депрессией и бессонницей. Она сняла с себя два толстых свитера, под которыми оказалось тонкое бельё, позволила Кондакову выслушать и обстукать себя, а в итоге получили рекомендацию пить парное молоко, гулять перед сном и мыть голову настоем мяты.

– Самой-то неинтересно, – томно вздохнула Зинка. – Вот если бы кто-нибудь другой помыл. Да заодно и спинку потёр…

Кондаков, крайне болезненно относившийся ко всем намёкам сексуального характера, посоветовал ей добавлять в парное молоко бром и немедленно выставил за дверь.

Составляя медицинские карточки, новоиспечённый фельдшер особое внимание обращал на психическое здоровье пациентов, каждый раз интересуясь, не страдают ли те галлюцинациями, а если да, то в какой форме. Созналась только деревенская пьянчужка Таиска Куликова, но её галлюцинации имели вполне обыденное объяснение.

Цимбаларь тем временем всячески задабривал Ложкина, надеясь, что тот уговорит сноху добровольно выдать ключи. Но Дерунова, упрямая, как ослица, продолжала придерживаться однажды избранной линии поведения, надеясь, наверное, на какое-то чудо. Между тем в деревне уже начались перебои с чаем, сахаром и подсолнечным маслом.

Изольда Марковна по несколько часов в день выслушивала стариков и старух, сохранивших смутную память о своём угро-финском происхождении, однако заработать позволила одной лишь Парамоновне, спевшей на зырянском языке срамные частушки.

Воспользовавшись некоторым затишьем, наступившим в войне с ветряными мельницами (а именно так оценивали его нынешнюю деятельность не только Людочка, но и Кондаков), Цимбаларь решил вновь заняться расследованием убийства своего предшественника.

На данный момент существовали две версии случившегося.

Одна, принадлежавшая Ложкину, гласила, что с участковым на почве ревности расправился Виктор Чалый, человек вспыльчивый и непредсказуемый. Причём не исключалась подстрекательская роль Зинки Почечуевой, незадолго до этого расставшейся с бывшим возлюбленным и даже якобы забравшей у него свой перстень-оберег. Учительница Решетникова, тоже неравнодушная к участковому, с горя отравилась таблетками.

В целом эта версия выглядела довольно убедительно, тем более что алиби у Чалого не существовало, но неизбежно напрашивался вопрос – какого рожна Черенков попёр ночью в коровник, к тому же без оружия?

По другой версии, выдвинутой Зинкой Почечуевой, убийцей участкового был Ложкин или кто-то из его приспешников. Называлась и причина – экономическая, а проще говоря, шкурная. Черенков будто бы мешал старосте обделывать всякие грязные делишки. Решетникова, очевидно что-то подозревавшая, была отравлена своим домохозяином. К последнему преступлению приложила руку и Дерунова.

Но у старосты имелось железное алиби, а из всех его приспешников Цимбаларь знал только Борьку Ширяева, больше похожего на деревенского дурачка, чем на хладнокровного убийцу. И опять оставалось неясным, почему Черенков оказался в коровнике, в то время как все сливки местного общества гуляли в избе у Ложкина.

Существовало ещё частное мнение старухи Парамоновны, утверждавшей, что участкового убили где-то в другом месте, а труп притащили в коровник с целью сокрытия следов преступления.

Но тогда откуда взялось столь странное орудие убийства, как вилы? В сельской местности преднамеренные преступления совершаются самыми разными способами: посредством ножа, топора, охотничьего ружья, обреза, даже косы – но вилами крайне редко. Чтобы убедиться в неэффективности такого оружия, достаточно ткнуть им в неосвежёванную говяжью тушу. Ведь вилы, в отличие от большинства других сельскохозяйственных орудий, никогда не точат.

Из этого проистекал вывод – убийца действовал спонтанно, в состоянии аффекта, используя первое, что подвернулось под руку. Для подобного преступления коровник был самым подходящим местом. Уж там-то и летом и зимой вил хватало.

К слову сказать, роковые вилы имели особую примету – кривой зуб, о чём свидетельствовало неодинаковое расстояние между ранами, группировавшимися, как и положено, по четыре в ряд.

В прошлом году эти вилы уже искали, но – увы – безуспешно.

Объективности ради следовало заметить, что работа тогда была проделана немалая – допрошено под протокол около сотни человек, проверены все вилы, имевшиеся как в частном, так и в общественном секторе, исследованы микрочастицы, обнаруженные на одежде трупа, проведены обыски во многих избах и подсобных помещениях.

Так и не составив себе никакого определённого мнения, Цимбаларь вновь приступил к изучению многотомного уголовного дела, компактно разместившегося на компьютерном сайте.

Ещё раз внимательно прочитав показания людей, видевших Черенкова незадолго до смерти (среди них фигурировала и Парамоновна), он пробежал глазами список личных вещей, обнаруженных в квартире покойного.

Гражданской одеждой тот не баловался, впрочем, как и сам Цимбаларь.

В шкафу остался старый китель, потрёпанные брюки-галифе и полдюжины серо-голубых форменных рубашек. Возле печки – сапоги и валенки.

Удивлённый этим обстоятельством (лучшим спасением от мороза здесь были именно валенки, в крайнем случае сапоги, надетые на шерстяной носок), Цимбаларь вернулся к протоколу осмотра трупа. Если не считать полушубка и шапки-ушанки, наряд покойного состоял из нового кителя, брюк навыпуск, белой, то есть парадной, рубашки и тщательно начищенных полуботинок, совершенно неуместных в суровом северном климате.

– Похоже, он шёл на свидание, – пробормотал Цимбаларь. – Вот уж поистине шерше ля фам!

Претенденток на благосклонность Черенкова в Чарусе было не так уж и много – Зинка Почечуева, Жанна Решетникова да ещё несколько местных девушек, которых Цимбаларь уже взял на заметку, но чья причастность к тем трагическим событиям была весьма сомнительна.

Но с другой стороны, свидание с Почечуевой могло состояться и на её квартире, а Решетникову было проще пригласить к себе. Только дурак будет околачиваться на холоде, рискуя отморозить не только нос, но и кое-что поважнее.

Обманчивый просвет, ненадолго возникший во мраке неведения, вновь пропал.

Проверив сторожа, маячившего возле магазина, и обойдя вокруг опять бездействующего клуба, Цимбаларь от нечего делать вызвал по рации Людочку, но та довольно резко ответила, что занята по горло, а радиосвязь предназначена не для пустопорожней болтовни, а для особо экстренных случаев.

– Ну хоть сейчас нас не подслушивают? – осведомился Цимбаларь.

– Сейчас вроде бы нет. Но впоследствии нам придётся разработать какой-то условный язык.

Кондаков на вызов отреагировал ещё более желчно. Оказалось, что в настоящий момент он проводит весьма ответственную операцию – вправляет скотнику вывихнутый палец.

Нагуляв аппетит, Цимбаларь отправился к Парамоновне. Но на сей раз обед был удивительно скромным – перловая каша, холодец, остатки вчерашних пирогов. Столь наплевательское отношение к стряпне хлебосольной хозяйке было совсем не свойственно.

Впрочем, причина этой нерадивости выяснилась очень скоро. Старуха, уже заработавшая сегодня пятьдесят долларов – сумму, по её понятиям, баснословную, – теперь старательно вспоминала слышанные в далёком детстве песни, сказки и прибаутки своего народа.

– Чем же ваши частушки так понравились заезжей барыне? – поинтересовался Цимбаларь, без всякого энтузиазма ковыряя холодец, больше похожий на ещё не застывший столярный клей.

– А всем, – похвасталась Парамоновна. – В особенности словами.

– Неужто она по-зырянски понимает?

– Где уж ей. Да я потом перевела. Вот уж хохотала! Чуть не лопнула… Хочешь – я и тебе пропою?

Песни были слабой альтернативой сытному обеду, но Цимбаларь из приличия согласился.

Старуха немедленно приняла позу, приличествующую знаменитой частушечнице – приподняла плечи и ухватилась за кончики головного платка, – после чего закатила глаза и визгливым голосом пропела:

Девки бегали по льду,

Простудили ерунду.

А без этой ерынды

Ни туды и ни сюды.

Не дождавшись от Цимбаларя похвалы, она с прежним надрывом продолжала:

На окошке два цветка,

Голубой да аленький.

Милому давать не буду,

Сам возьмёт – не маленький.

Мой милёнок генерал

Лечь-отжаться приказал.

Я легла, а он забрался

На меня и отжимался.

– Частушки весьма забавные, – заметил Цимбаларь. – Хотя и не совсем пристойные. Вот не думал, что зыряне были такими весельчаками.

– Ты что! – Парамоновна замахала на него руками. – Нас частушкам русские научили. Мы таковской стыдобушки отродясь не знали… Да это ещё детские забавы! Ты дальше слушай.

Взмахнув платочком, старуха пустилась в пляс.

Укуси меня за ухо,

Укуси меня за грудь,

А когда я буду голой,

Укуси за что-нибудь.

Ах ты, Ваня, милый Ваня,

Своё счастье ты проспал.

Сколько раз тебе давала,

Ты ни разу не попал.

Не ругай меня, мамаша,

Что в подоле принесла.

Богородица-то наша

Тоже в девках родила.

– Ну это уже вообще! – покачал головой Цимбаларь. – Неужели подобная похабщина могла заинтересовать сотрудницу серьёзного научно-исследовательского института?

– То, что я тебе сейчас пропела, её как раз таки и не заинтересовало, – продолжая приплясывать, пояснила Парамоновна. – Глянулись ей совсем другие частушки. Тебе я их петь стесняюсь. Ну если только самые безобидные…

Как на нашем огороде

Выросла вдруг жопа.

Жирная, мясистая,

Местами волосистая.

Полюбила тракториста,

Как-то раз ему дала.

Целый месяц сиськи мыла

И соляркою ссала.

Мой милёнок тракторист,

Ну а я доярочка.

Он в мазуте, я в говне,

Чем же мы не парочка?

– Браво, браво! – Цимбаларь захлопал в ладоши. – Даже не предполагал, что в вас таятся такие таланты… Кстати, давно хотел вас спросить. Говорят, что вы были одной из последних, кто видел Черенкова живым?

– Ага, видела, – подтвердила Парамоновна. – Я к нему вечерком забежала, сказать, что завтра позже приду. А он в это время бриться кончил и одеколонился. Очень уж от него опиумом шибко пахло.

– Чем-чем? – не понял Цимбаларь.

– Опиумом, – с важным видом объяснила старуха. – Деколон такой. Ненашенский.

– А-а-а, – понимающе кивнул Цимбаларь. – Он случайно не к Ложкину в гости собирался?

– Нет, там уже давно гуляли.

– Тогда куда же?

– Я сама над этим долго кумекала. Да так ничего и не раскумекала. Мужик как волк. Ему главное – на охоту выйти. А про то, куда потом ноги принесут, он не думает.

– Какие отношения были у Черенкова с Ложкиным?

– Обыкновенные. Заискивал перед ним Ложкин.

– Не ссорились, значит?

– Нет.

– А как с другими деревенскими?

– Ну как тебе сказать… Он особняком держался. Власть всё-таки… Хотя иных выделял. С батюшкой нашим дружбу водил.

– Что вы говорите! – удивился Цимбаларь. – А я-то думал, что он был безбожником.

– Нет, на службу наведывался. Случалось, и причащался.

– Ну а с женщинами как у него дело обстояло?

– Ох, не хочу сплетни разводить! – Такая преамбула, по-видимому, означала, что именно сплетнями она сейчас и займётся. – Кобель он был, между нами говоря. К библиотекарше наведывался, а учителке тайком ребёночка сделал.

– Вот это да! – Цимбаларь и вправду был ошарашен. – А не могло ли убийство Черенкова быть местью за Решетникову?

– Кто же за сироту отомстит… – пригорюнилась старуха. – Она всё больше с малыми детушками водилась, на взрослых глаза поднять не смела. Боялась нас, дикарей.

– Ну ладно, – Цимбаларь встал. – Не буду отвлекать вас от творческого процесса. Спасибо за обед. Но в следующий раз лучше опять налепите пельменей. С медвежатиной.

Он поспешил на опорный пункт, включил компьютер и отыскал материалы, касающиеся Решетниковой. Вывод патологоанатомов был краток и разночтений не допускал: смерть наступила в результате отравления гемотоксическими медикаментозными веществами, предположительно ацетилсалициловой кислотой. Исследование внутренних органов по просьбе родственников не проводилось.

Когда окончательно стемнело, Цимбаларь сделал вылазку к магазину. На сторожевой пост только что заступил Борька Ширяев, чуть-чуть более весёлый, чем обычно.

– Кроме истопника, никого к магазину не подпускать, – наставительным тоном произнёс Цимбаларь. – И учти, я дверь на всякий случай опечатал.

– Не изволь беспокоиться, товарищ майор, – Борька скорчил дурашливую гримасу. – Всё будет в самом лучшем виде. Мимо меня даже мышь не проскочит.

– Мыши пусть себе скачут. А за людьми присматривай. О ком речь, ты, наверное, догадываешься. Часа в два ночи я тебя сменю.

– Да зачем тебе лишние хлопоты! Отдыхай спокойненько. Как-нибудь до утра перебьюсь. Меня в зоне, бывало, в карцер сажали. Температура та же самая, что и снаружи. Ничего! И по двое суток сиживал, и по трое. Это при лагерной-то кормёжке. А здесь красотища! Шкалик принял – и дальше сторожи. Пусть теперь мне лагерные вертухаи на вышках завидуют.

– Ты шкаликами-то не очень увлекайся. Потерпи немного. В два часа ночи я здесь буду как штык. – Провожаемый вспышками северного сияния, Цимбаларь отправился домой.

Надо было хорошенько отоспаться, ведь впереди предстояла не только мучительная ночь, но и хлопотливый день. В десять утра возле магазина должны были собраться члены ревизионной комиссии.

Однако долго поспать ему не удалось. Где-то около полуночи под подушкой запищала рация.

– Я «Третий», я «Третий», – голос Людочки был до неузнаваемости искажён радиопомехами. – Вызываю «Первого».

– «Первый» на связи, – отозвался Цимбаларь. – Слушаю тебя.

– Прости, что я тебя сегодня отшила, – сказала Людочка. – Ведь для того, чтобы поговорить с кем-то из вас, мне приходится убегать в кладовку. А дети всё подмечают.

– Да я и не обижаюсь. Просто на тот момент мне хотелось услышать знакомый голос.

– У тебя опять неприятности?

– Что значит – опять? Здесь это моё перманентное состояние… Ну а как ваши делишки?

– Ванька от тоски совсем извёлся. Конечно, это задание не для него. Он привык общаться с бродяжками и юными наркоманами, а в Чарусе совсем другой контингент. Дети его пока чураются… Хорошо ещё, что тут практически нет кошек.

– Я тоже это заметил. В деревнях кошек по избам не держат. Дескать, пусть себе ловят мышей в хлеву. А в условиях севера им зимой не прокормиться. Они же выходцы из тёплых стран. Как и Цимбалари.

– Знаешь, а я настроила спутниковый телефон. Сейчас мы в любой момент можем связаться хоть с Москвой, хоть с американским штатом Юта. Свой ноутбук я уже подключила через спутник к Интернету… А, чёрт… – голос Людочки стал прерываться.

– Что случилось?

– Опять эти проклятые шумы… Голову даю на отсечение, что кто-то настраивается на нашу волну.

– Ну ты и мнительная! Выгляни лучше в окно. Видишь, какие столбы света гуляют по небу? Так бывает только в магнитную бурю.

– Подожди, подожди… – странная интонация, появившаяся в голосе Людочки, не предвещала ничего хорошего. – Это не столбы света гуляют по небу. Это что-то горит неподалёку… Вон уже и люди бегут по улицам.

В то же мгновение в окно опорного пункта забарабанили кулаками.

– Вставайте! Пожар! Магазин горит!

Цимбаларь выскочил на улицу, сунув босые ноги в валенки и даже не успев застегнуть полушубок.

Чёрное небо цвело на севере всеми цветами радуги, а за деревенскими избами рвалось вверх гудящее оранжевое пламя. В морозном воздухе далеко разносились тревожные крики и сухой пулемётный треск лопающегося от огня шифера.

Цимбаларь мчался изо всех сил, но его ноги, казалось, налились свинцом. На звоннице грянул набат, лишь усугубляя стихийный ужас, и без того обуявший людей. То же самое, наверное, испытывали жители средневекового города, внезапно разбуженные ночным приступом.

Магазин уже превратился в сплошной костёр, в недрах которого, давая огню новую силу, взрывались бутылки с водкой и банки с подсолнечным маслом. Жар ощущался даже на расстоянии пятидесяти шагов.

Трактор притащил с мехдвора пожарную цистерну, оборудованную помпой, но слабенькая струя воды не могла помешать бушующему пожару. Смельчаки, вооружённые баграми, пытались растащить сруб магазина по брёвнышку. Искры летели вверх, словно мириады огненных шмелей, вознамерившихся штурмовать небо.

Вокруг собралась вся деревня, за исключением разве что малых детей. Цимбаларь видел Страшкова, вцепившегося в брандспойт, Парамоновну, размахивающую лопатой, Зинку Почечуеву с ведром в руках. На лицах людей дрожали зловещие багровые отблески.

От церкви прибежал отец Никита, а с ним староста Ложкин, его суровая жена и Валька Дерунова. Все четверо неистово крестились.

– Где Ширяев? – закричал Цимбаларь. – Где Борька Ширяев? Он жив? Кто-нибудь его видел?

– Да здесь я, здесь, – из толпы вынырнул Борька, чумазый, словно трубочист. – На минутку всего отлучился, а тут и началось… Не переживай, майор! Что сгорит, то не сгниёт… И заметь – не сбылось цыганское пророчество. Уцелел я в огне.

Но Цимбаларь уже не видел Борьку. Его сознание внезапно поплыло…

Глава 8

Видение

…Он словно летел куда-то, не касаясь земли ногами, да и сама земля пропала из виду, скрывшись в густом сером тумане.

Впрочем, летел – было не совсем точное слово. Он не чувствовал ни сопротивления встречного воздуха, ни спазма в желудке, ни свиста ветра в ушах – короче, ничего такого, что свойственно полёту или падению. Более того, он уже не был самим собой.

Прежний майор Цимбаларь остался где-то далеко-далеко посреди охваченной паникой деревушки, на чёрном от пепла снегу, а сквозь серый сумрак неслось нечто совсем иное, имевшее к нему весьма отдалённое отношение.

Внезапно туман стремительно истаял, и он узрел чужой угрюмый мир, совершенно не похожий на утонувшую в снегах Чарусу.

Вокруг расстилалась холмистая, рассечённая глубокими лощинами местность, где щебня, песка и камня было куда больше, чем зелени. На горизонте маячили горы, верхушки которых терялись в облаках. Высокое южное солнце подбиралось к зениту.

По дну лощины вереницами бежали бородатые люди в странной одежде – тёмные тюрбаны, рубашки до колен, широкие шаровары. Все они были обвешаны самым современным оружием – автоматами, гранатомётами, карабинами. Некоторые тащили на себе даже крупнокалиберные пулемёты.

Лощины, по которым бежали бородачи, то расширялись, то сужались, но неуклонно спускались вниз. Цимбаларь (или кто-то совсем другой) наблюдал происходящее сбоку и чуть-чуть сверху, но сами бородачи, частенько оглядывавшиеся назад, видеть его не могли. У них были смуглые, непроницаемые, взмокшие от пота лица.

Вскоре лощины измельчали и раздались вширь. Перед бородачами – и перед загадочным наблюдателем тоже – распахнулась обширная речная долина. Вдоль неё тянулась убогая грунтовая дорога, по которой сейчас двигалась длинная колонна приземистых машин, окрашенных в цвет пустыни.

Оказавшись на оперативном просторе, бородачи рассеялись в стороны и немедленно открыли бешеную пальбу. Головная машина вспыхнула почти сразу, а идущая следом врезалась в неё. Все эти кошмарные события происходили в полнейшей тишине – на срезах автоматных стволов беззвучно плясало белое пламя, машины беззвучно переворачивались вверх колёсами, к нему беззвучно вздымались фонтаны взрывов.

Между тем колонна смешалась. Машины съезжали с дороги, останавливались, начинали огрызаться ответным огнём. Вперёд выползло огромное бронированное чудовище (раньше Цимбаларь прекрасно знал его название, но сейчас почему-то забыл) и, шарахнув из пушки, окуталось пылью.

Снаряд разорвался рядом с Цимбаларем, но даже волоска на нём не затронул. Зато с полдюжины бородачей буквально разнесло на куски. Кровь брызнула в его сторону, но пронеслась мимо – как серый туман, как осколки снаряда, как шальные пули, как всё остальное. Невдалеке шлёпнулась на камни человеческая нога без ступни, однако с изрядным куском седалища.

Самое удивительное, что эти жуткие сцены не оказывали на Цимбаларя никакого эмоционального воздействия. Можно было подумать, что на его глазах гибнут не люди, а никчемные мошки. Он с самого начала был лишь сторонним наблюдателем, не имевшим ни души, ни сердца.

Бронированное чудовище, разматывая по земле перебитую гусеницу, медленно отползало назад. О его башню, высекая искры, рикошетили пули.

Бородачи короткими перебежками приближались к колонне. Некоторые машины, подпрыгивая на кочках, пытались уйти по бездорожью, другие, ища брод, въезжали в стремительную, мелководную реку. Повсюду рвались гранаты и вздымались столбы чёрного дыма. Два бородача, отставив в сторону автоматы, отрезали голову ещё живому пленнику, одетому в песочную форму.

Впрочем, довести свою страшную работу до конца они не успели. Со стороны дороги несколько раз бабахнуло какое-то оружие с очень толстым стволом (Цимбаларь, в армейских делах собаку съевший, опять не вспомнил его название) и проделало в бородачах такие дырки, что хоть руку туда засовывай.

Тем не менее положение автоколонны можно было назвать безнадёжным. Враги уже практически взяли её в клещи. И вдруг лица всех – и нападающих, и обороняющихся – обратились к небу.

Со стороны солнца приближались зловещие железные стрекозы, казавшиеся в его ослепительных лучах чёрными. Огненные стрелы тепловых ловушек чертили пространство во всех направлениях. С земли навстречу летающим машинам неслись пулемётные и автоматные трассы.

Опустившись ниже, стрекозы разделились на две группы и зашли на дорогу с разных сторон. Там, где только что находились цепи бородачей, стеной взметнулись взрывы. Смертоносный поток, недавно хлынувший с гор в долину, теперь поспешно отступал обратно, оставляя целые кучи своих и чужих трупов.

Неведомый наблюдатель, с которым Цимбаларь в некотором роде отождествлял себя, стронулся с места и стал подниматься над долиной, уже сплошь затянутой дымами. Железные стрекозы, продолжая расстреливать драпающих бородачей, сновали совсем рядом. Их несущие винты были похожи на призрачные зонтики.

Внезапно наблюдатель повернул к ближайшей стрекозе, прошёл сквозь неё – на мгновение перед Цимбаларем мелькнуло сосредоточенное лицо пилота, – по пути задел винт (естественно, без всякого ущерба для себя), и скоро всё вокруг опять поглотил серый туман, стремительно несущийся навстречу…

Очнувшись, Цимбаларь судорожно глотнул воздуха, словно только что вынырнул из глубокого омута, где и со смертью пришлось поручкаться.

Магазин догорал. Ослабевшее пламя уже не гудело, а потрескивало. Люди стояли вокруг с отрешёнными пустыми лицами, похожие на недавно проснувшихся сомнамбул. Кто-то замер с лопатой в руках, кто-то ещё замахивался на огонь багром. Отец Никита вздымал перед собой сложенные щепотью персты. На истоптанном снегу валялся брандспойт, из которого вытекали последние капли воды.

Потом все разом зашевелились, стали удивлённо озираться, заговорили вполголоса. Одни люди поспешно уходили домой, неся на лицах растерянность, другие нехотя продолжали уже совершенно бессмысленную борьбу с огнём.

К Цимбаларю подскочила Валька Дерунова.

– Ну что, доигрался! Добился своего! Оставил деревню без торговли! С чем теперь чаёк пить будешь? Морда бесстыжая! Я тебе сейчас зенки выцарапаю!

– А ну-ка попробуй! – навстречу ей шагнул Борька Ширяев, всё ещё сжимавший в руках пожарный топор.

Валька, ясное дело, и не думала сдаваться, но подобравшийся сзади Ложкин ухватил её за шиворот и поволок прочь.

На том месте, где всего час назад стоял магазин, теперь светилась огромная куча углей, из которых торчали покорёженные куски металла и совершенно целая, хотя и закоптелая печная труба.

Опять ложиться в кровать уже не имело смысла, тем более что нервы Цимбаларя, можно сказать, были на пределе.

Он вызвал по рации Людочку.

– Ты ходила на пожар?

– Ходила, но стояла в стороне.

– Было у тебя видение?

– Было, – чуть помедлив, ответила она. – Но я мало что в нём поняла.

– А как там Кондаков?

– Он явился с опозданием. Но, по-моему, его тоже прихватило.

– Надо бы всё это обсудить по горячим следам.

– Кондаков сейчас занят. Оказывает первую помощь пострадавшим. А нам с тобой встречаться ночью как-то неудобно. Ещё подумают невесть что. Давай отложим до завтра.

– Но ведь утром у тебя занятия, – напомнил Цимбаларь.

– Тоже верно… Ладно, я сейчас схожу к Кондакову и пожалуюсь, что мне искра в глаз попала. А ты приходи попозже, когда очередь уже рассосётся.

– Неужели так много пострадавших? – забеспокоился Цимбаларь.

– Какие там пострадавшие! – фыркнула Людочка. – Просто каждой бабке хочется лишний раз к фельдшеру наведаться. Палец обожгла или щепкой оцарапалась, а туда же… Кстати, северное сияние ещё продолжается?

– Даёт вовсю, – Цимбаларь глянул в окно.

– Но, заметь, никаких подозрительных шумов в рации нет. Значит, они имеют искусственное происхождение и магнитные бури тут ни при чём.

– Честно тебе скажу, мне сейчас не до этого.

На пороге Цимбаларя перехватил Ложкин, за спиной которого маячил Борька Ширяев. Они ещё ничем не выказали своих намерений, а участковый уже сунул руку за пазуху, где возле сердца грелся верный пистолет.

Впрочем, на простодушных деревенских жителей этот угрожающий жест никого впечатления не произвёл.

– Вы не извольте беспокоиться, – Ложкин мял в руках шапку. – Избе, в которой магазин находился, сто лет в четверг будет. Её остаточная стоимость семьсот рублей. Да и товара только малая толика пострадала. Остальной на складе лежит. Мы его утром обсчитаем и со склада торговлю начнём. Как-нибудь выкрутимся. Думаю, что и в райцентр сообщать не стоит.

– Это, конечно, меняет дело, – с облегчением произнёс Цимбаларь. – Но только шила в мешке всё равно не утаишь. Тем более что по всем приметам это поджог. То есть уголовное преступление.

– Конечно, поджог! – с горячностью подтвердил Борька. – Меня, наверное, пасли всё время, как сазана. А когда на пять минут отлучился, сделали чёрное дело. Гляжу, окно разбито, на полу бутыль из-под керосина валяется, а полки уже занялись синим пламенем.

– С чего ты взял, что эта бутыль была именно из-под керосина? – поинтересовался Цимбаларь.

– Да разве я не знаю, как керосин горит! Да и воняло из окошка соответствующим образом.

– Чужих следов не заметил?

– Какие там следы! Давеча весь снег самолично вычистил.

– Мне к фельдшеру надо сходить, – сказал Цимбаларь. – Давайте по пути завернём к пожарищу.

Оставшиеся от магазина угли хоть и подёрнулись сизым налётом, но на них ещё вполне можно было жарить шашлыки. Пять или шесть человек, принадлежащих к низшим слоям здешнего общества, баграми разгребали головёшки, тщась найти хоть что-нибудь ценное.

– Кто же тебя мог пасти? – Цимбаларь оглянулся по сторонам. – Вон церковь на горке, вон клуб, вон изба старосты, вон изба Страшкова… Тут и спрятаться-то негде.

– Да-а-а, – недоумённо протянул Борька. – Научная загадка.

– Вы только на Вальку не подумайте, – заторопился Ложкин. – Она в это время со всем нашенским семейством у отца Никиты в гостях была. Мы в картишки перебрасывались, а про пожар от посыльного узнали. Батюшка потом на звонницу лазил, чтобы в набат ударить. Так ему положено по плану действий пожарной дружины.

– А я, между прочим, первое подозрение на Вальку имел, – признался Борька. – Кроме неё, думаю, больше некому. Тем более что ваши окошки прямо на магазин выходят.

– Не трепись, – Ложкин был крут со всеми, кто хоть как-то от него зависел. – Ступай лучше склад сторожить. Если и он, не дай бог, сгорит, не сносить тебе головы.

– Считайте, что я уже там, – Борька затопал ногами, изображая быстрый бег. – Буду ваш склад как своё причинное место беречь. И даже к шкалику больше не притронусь.

Когда они остались вдвоём, Ложкин со слезой в голосе произнёс:

– Вот вы здесь без году неделя, а нервы из-за Вальки уже истрепали. Каково тогда мне с ней семь лет тетёшкаться? Отродясь такой скандальной бабёнки не встречал. И что только мой Гришка в ней нашёл… Они ведь даже нерасписанные. В грехе живут.

– Что-то я вашего сына здесь ни разу не видел, – заметил Цимбаларь.

– Он сварщиком в райцентре устроился, – пояснил Ложкин. – Должность завидная. В Чарусе таких денег ни в жисть не заработаешь. А для Вальки там места нет. Разве что сезонницей. Вот и живут раздельно… Но, если честно, достала она его. Кровь так и сосёт.

– Взяли бы да разошлись, – пожал плечами Цимбаларь. – Тем более что штампа в паспорте нет.

– И я то же самое говорю, – закивал головой Ложкин. – Только застращала она Гришку. Дескать, если бросишь меня, я ребёнка удушу, а сама повешусь.

– Так у них и дети есть?

– Девочка. Пять с половиной годиков, – голос Ложкина сразу потеплел. – С ней по большей части моя старуха сидит, а сегодня вечером на квартирантку оставили.

– А квартирантка ваша, значит, на пожар не ходила? – только сейчас Цимбаларь вспомнил о столичной фольклористке.

– Куда же от ребёнка отойдёшь… Она у нас балованная.

– Ну и как вам эта… Изольда Марковна показалась?

– Умственная женщина, – с уважением произнёс Ложкин. – А уж образованная, не нам чета! Мясо только вилкой кушает. Цельный день с нашими бабами компанию водит. Песни, сказки… На магнитный прибор ихние тары-бары записывает. Спать ложится поздно, а перед сном горячительное употребляет.

– Вы-то откуда знаете? – осведомлённость местных жителей просто поражала Цимбаларя.

– Так она пустую бутылку под печку потом суёт. Думает, что мы не углядим. Но старуха моя ушлая. Бутылочки эти достаёт и в сервант прячет. Очень уж они затейливые.

– Хочу вас ещё кое о чём спросить, – Цимбаларь почему-то понизил голос. – Вам во время пожара какие-нибудь видения были?

– Видения, говорите… Помутилось в голове от страха, вот и все видения, – Ложкин, досель велеречивый, как лошадиный барышник, сразу приумолк и засобирался домой. – Дьявол с людьми горазд играть, когда у тех сердце не на месте…

Медицинские мероприятия, вызванные чрезвычайными обстоятельствами, уже заканчивались. Кондаков обрабатывал ихтиоловой мазью ожоги последнего пациента. Действовал он хотя и вдохновенно, но так неловко, что подобное издевательство над собой мог вынести лишь человек, никогда прежде не сталкивавшийся с врачами.

Когда все посторонние, получив вместо болеутоляющего по стопке спирта, покинули больничку, Людочка, критически наблюдавшая за действиями липового эскулапа, поинтересовалась:

– А вы хоть руки-то мыли сегодня? По-моему, они у вас до сих пор сажей перепачканы.

– В экстремальных ситуациях такими условностями можно и пренебречь, – парировал Кондаков, успевший уверовать в свои медицинские способности.

– Это, Пётр Фомич, не условность, а суровая необходимость, прошедшая проверку временем. Основы врачебной гигиены заложил ещё великий Гиппократ.

– Твой Гиппократ был первобытным невежей. Нам он, во всяком случае, не указ. Что для грека смерть, для русского одно удовольствие. Греки вино только в разбавленном виде употребляли, а я, заметь, каждого пациента в целях дезинфекции чистым спиртом угощаю. Вкупе с сорокаградусным морозом это убивает всех болезнетворных бактерий… И вообще, ты лучше своих балбесов в школе учи, а моих дел не касайся. Я боевым товарищам раны ещё тогда бинтовал, когда ты куклам бантики завязывала… Лучше говорите, с чем пришли? С ангиной аль чесоткой?

– Нам бы кое-что обсудить, – неопределённым тоном произнёс Цимбаларь.

– Насчёт пожара?

– Нет, насчёт другого.

– Ах вот ты о чём, – Кондаков понимающе кивнул. – Какое-то помутнение на меня нашло. Спорить не буду.

– И что ты видел?

– Вопрос, как говорится, интересный… Прежде мне свой собственный бред пересказывать не доводилось, но попробую. Хотя и не знаю, что из этого получится… Видел я какую-то пустыню. Помню, что вокруг не было ни травинки, один песок да камни. Потом появились башибузуки с оружием. И пошло-поехало. Стрельба, дым, кровь… Так во сне бывает, когда на ночь по телику боевиков насмотришься да ещё лишнего переешь.

– За четверть века ты прошёл почти все горячие точки, – сказал Цимбаларь. – Что конкретно напоминает тебе эта сцена? Афганистан? Чечню? Боснию? Ирак?

– Больше всего Афган… Но и в Ливане похожие дела одно время творились.

– В Ливане нет гор, – возразил Цимбаларь.

– А разве в этом… как бы лучше сказать… разве в этом видении горы были?

– И я никаких гор не видела, – подтвердила Людочка. – Пустыню помню, реку помню, мост помню… Хотя нет, моста там не было.

– Моста там действительно не было, – кивнул Цимбаларь. – А вот насчёт гор даю полную гарантию. Они на горизонте виднелись.

– Ну да бог с ними! – махнул рукой Кондаков. – Не вижу особой разницы между бредом без гор и бредом с горами. Давайте по существу.

Цимбаларь попытался восстановить в памяти картину, недавно привидевшуюся ему возле горящего магазина, и даже ужаснулся, насколько она получилась неясной, обрывочной, смазанной.

– Вот чёрт! – с досадой произнёс он. – Такие вещи выветриваются из головы быстрее, чем таблица логарифмов. Надо быстренько вспомнить основные моменты, пока они не забылись окончательно… Помогайте мне! Началось всё с того, что я словно бы летел куда-то, хотя это был уже и не совсем я.

– Верно, – согласилась Людочка. – Странное чувство утраты личности испытала и я.

– Потом я заметил до зубов вооружённых людей, скорее всего исламистов радикального толка. Спустившись в долину, они напали на автоколонну, сопровождаемую танками. Но вот национальной принадлежности тех, кто двигался в колонне, я не разобрал. Это могли быть и наши, и американцы, и даже израильтяне. На тот момент многие самые элементарные понятия как бы выветрились из моей памяти… Завязался бой, успех в котором явно клонился на сторону исламистов. Колонну спасли внезапно появившиеся боевые вертолёты.

– Тогда это были американцы, – авторитетным тоном заявил Кондаков. – Наши вертолёты хрен куда успеют.

– Вертолёты я тоже помню, – сказала Людочка. – Один из них как бы прошёл сквозь меня.

– Вот и получается, что у нас троих были одинаковые галлюцинации, – Цимбаларь обвёл друзей многозначительным взглядом. – Надо думать, то же самое видели все, кто сбежался на пожар.

– Но говорят они об этом крайне неохотно, – заметил Кондаков. – Пробовал я тут некоторых на откровенность вызвать – бесполезно. Буркнут что-нибудь неопределённое – и точка.

– Возможно, для местных жителей в этом нет ничего из ряда вон выходящего, – сказала Людочка. – Представьте себе колумбийскую деревню, всё население которой занимается выращиванием коки и где её употребление давно вошло в обиход. Крестьяне постоянно живут в лёгком наркотическом бреду воспринимают его как нечто вполне естественное и при встрече с чужеземцами своими глюками, конечно же, хвалиться не будут.

– Права ты или нет, покажет будущее, – сказал Цимбаларь. – Главное, что мы на собственном опыте убедились в справедливости слухов, которые ходят о Чарусе. Психопатические эксцессы, сопровождаемые массовыми галлюцинациями, – это реальность, а не плод досужего воображения. Остаётся только выяснить природу данного феномена и установить его связь с трагическими происшествиями, ставшими для Чарусы обычным делом… Ну и, конечно, не оказаться жертвами этих самых происшествий.

– А вдруг это что-то вроде миража? – бухнул Кондаков. – Помните картинку из школьного учебника физики? Далеко за горизонтом по пустыне идёт караван. Но, вследствие внутреннего отражения света в неравномерно нагретых слоях воздуха, его мнимое изображение появляется в небе… Так и здесь. Где-то в Афганистане или Ираке произошло нападение моджахедов на американский конвой. А мы, вместе с жителями Чарусы, стали свидетелями этого явления благодаря каким-то неведомым физическим процессам, возможно имеющим отношение к северному сиянию и магнитным бурям.

– Объяснение крайне неубедительное, – резюмировал Цимбаларь. – Но ты, Людка, на всякий случай посмотри в Интернете последние новости. Авось такая стычка действительно имела место.

– Посмотрю, – пообещала Людочка. – Хотя заранее уверена, что это ерунда на постном масле. Мираж – явление объективное. Его даже можно сфотографировать. Галлюцинация, пусть даже и массовая, – нечто субъективное, родившееся в глубинах человеческого сознания.

– Тут я готов с тобой поспорить, – возразил Цимбаларь. – Если одну и ту же галлюцинацию видят одновременно десятки и сотни людей, её причина лежит за пределами человеческой психики… Но вот только где?

– Давайте поставим расследование на научную основу, – предложил Кондаков. – Так сказать, повторим эксперимент. Подожжём клуб или церковь, а сами с разных точек будем наблюдать за происходящим. Даст бог, что-то и прояснится.

– За сожжённую церковь тебе бог так даст, что мало не покажется, – съязвил Цимбаларь.

– Пожар здесь совершенно ни при чём, – сказала Людочка. – Они в Чарусе большая редкость. Последний раз пять лет тому назад горела баня. А галлюцинации случаются по несколько раз в году – и летом, и зимой, и осенью.

– Тогда, возможно, значение имеет эмоциональный настрой толпы, – предложил Цимбаларь. – А точнее, вспышки сильных чувств. Горя, радости, страха.

– Ага, – саркастически усмехнулась Людочка. – Все вместе погорюют или порадуются, а потом кто-то из этой толпы утопится в проруби, повесится в хлеву или станет жертвой неизвестных преступников, которых в подобной глуши и быть-то не должно… Мне кажется, что мы столкнулись здесь с сочетанием целого ряда факторов, в комплексе дающих кумулятивный эффект. Сюда не милицию надо было посылать, а серьёзную научную экспедицию.

– Экспедиция денег стоит, а мы и за командировочные корпеть согласны, – желчно произнёс Кондаков. – Посмотрите, даже эта институтская вертихвостка грант от англичан получила! Да хоть бы на что-то путное, а то на бабушкины сказки. Голову даю на отсечение – на разгадку тайны Чарусы нашему министерству тоже немалую сумму отвалили. Но нам из неё и цента не досталось!

– Ну и правильно! Ведь мы один хрен ничего не разгадаем, – рассмеялся Цимбаларь. – Я в этом более чем уверен.

На опорный пункт Цимбаларь вернулся уже под утро, о чём свидетельствовали наручные часы, но отнюдь не окружающая действительность – глухой мрак, как и прежде, царил повсюду. Угасло даже северное сияние.

Остановившись возле калитки, он критическим взглядом окинул своё временное обиталище. Дверь держалась на честном слове – заходи кому не лень, хоть с топором, хоть с вилами. А в ничем не занавешенное окно так и хотелось что-нибудь бросить – если и не бутылку с зажигательной смесью, то как минимум булыжник. Надежда оставалась только на персонального ангела-хранителя, но они, по слухам, дальше шестидесятой широты на север не залетали.

В том, что поджог был направлен именно против участкового, сомневаться не приходилось. Все остальные, включая и Вальку Дерунову, выглядели в данной ситуации жертвами. Но если этот удар затрагивал лишь авторитет Цимбаларя, то следующий мог угодить и в голову.

Перед тем как повалиться в кровать, он прикрыл окно своей комнаты перевёрнутым столом, а дверь загородил платяным шкафом. Это были совсем не те меры, которые могли защитить от злых сил, незримо витающих над Чарусой, но ничего другого он просто не придумал.

Когда Цимбаларь разлепил глаза, шкаф и стол стояли на прежних местах, а Парамоновна подметала на служебной половине.

– Да ты никак чертей ночью гонял, – посочувствовала она. – Всю мебель поворочал и в сапогах заснул. Если пьёшь, закусывать надо. Лучше всего строганинкой запасись. Под водочку – первое дело. Особенно у нас на севере.

– Да не пил я вчера, Парамоновна, – стал оправдываться Цимбаларь. – Просто устал очень. Намаялся с этим пожаром. А что вы сами про него думаете?

– Мою думалку муженёк ещё тридцать лет назад поленом отшиб, – сообщила старуха. – А про пожар люди бают, что ты сам его учинил.

– Интересное дело! Мне-то от этого какая выгода?

– Того простым людям не понять. Но тебя впредь остерегаться будут. Не ровён час – красного петуха подпустишь.

– Наверное, кому-то выгодно распускать обо мне такие сплетни.

– Да уж не без этого, – согласилась старуха.

– Что вы по поводу вчерашнего видения скажете? – как бы между прочим осведомился Цимбаларь.

– Какого ещё видения? – Шорох веника затих.

– Которое вам во время пожара пригрезилось. Только не отпирайтесь.

– Да я и не отпираюсь. С чего ты взял? – Веник снова загулял по половицам. – Но сначала одну историю послушай… После войны, помню, нас вши донимали. Кто-то с фронта привёз, а мыла тогда и в помине не было. Делаешь какую-нибудь работу, а по тебе вши так и шастают. Сначала невмоготу было, а потом ничего, привыкли… Это я к тому, что вши могут и в мозгах шастать. От такой беды ни один человек не ограждён. Ну да и пусть себе! Я внимания на них не обращаю, а своё дело дальше делаю… А вот спрашивать про вшей неприлично, где бы они ни водились – хоть на теле, хоть в мозгах.

Не сказав больше ни слова, старуха удалилась, скорее всего разобиженная.

В это время в школе уже начинались занятия. Большинство учеников припозднились – ходили смотреть на пожарище. Один нашёл в золе целый ком спёкшейся мелочи, второй – пучок гитарных струн, третий – чудом уцелевший будильник.

При учительнице дети помалкивали, но Вани, считавшегося дурачком, не стеснялись. Пока Людочка ещё не вошла в класс, они оживлённо шушукались между собой.

– Борьку Однорукого ночью лесная ведьма околдовала, – сообщил пацан, занимавшийся по программе третьего класса. – Глаза ему запорошила, а сама огненной птицей обернулась и в магазин через трубу влетела.

– А откуда эта ведьма взялась? – поинтересовалась девочка-первоклашка.

– Оттуда! Они в лесу за каждым дуплистым деревом стоят и за людьми наблюдают. Покой в мире стерегут. И если кто-нибудь себя неправильно поведёт, они его в болото заманят или на суку повесят.

– А магазин ведьмам чем помешал? – спросила другая девочка, постарше.

– Папаня говорил, что это как бы сигнал такой, – продолжал третьеклассник. – Значит, в нашей Чарусе неладно. Дурные люди в ней завелись. Скоро ведьмы будут деревню чистить, как в прошлом году, когда Митьку-участкового на вилы взяли, а Жанна Петровна таблеток наглоталась.

– Страх-то какой… А как хоть эта ведьма выглядит?

– С коломенскую версту ростом и вся в белом.

– Ты её сам видел?

– Если бы видел, то здесь бы уже не сидел.

В этот момент в класс вошла Людочка – высокая, как ни одна женщина в деревне, да ещё с ног до головы одетая в белое. Дети испуганно притихли.

После беспокойной ночи Кондаков решил позволить себе отдых. Но деревенские жители думали иначе. В кои-то веки заполучив такой подарок судьбы, как фельдшер, они старались использовать его на всю катушку.

Кроме того, многие пожилые люди, не видевшие разницы между фельдшером и ветеринаром, тащили в больничку хворых коз и увечных псов. От одного деда даже поступило предложение охолостить молодого жеребчика.

Дабы отделаться от назойливого просителя, Кондаков ответил:

– Могу и охолостить, но с одним условием. Я потом этот жеребячий инструмент тебе самому пришью. Согласен?

Дед сказал, что ему надо посоветоваться с роднёй, и больше уже не появлялся.

Некоторые женщины, побывавшие на приёме – и не только старушки, но ещё вполне товарные молодухи, – весьма прозрачно намекали на свои вдовьи обстоятельства, а наиболее бедовые прямо предлагали Кондакову сменить жёсткую холостяцкую постель на пышное семейное ложе.

Пациенты мужского рода, пусть пока и довольно редкие, в качестве подарков приносили с собой четвертные бутылки первача и кисеты с махоркой. Народ, охладевший к чересчур суровому участковому, потянулся душой к добросердечному и отзывчивому лекарю.

Хотя большинство аборигенов и аборигенок продолжали упорно отрицать свою склонность к каким-либо галлюцинациям, находились белые вороны – преимущественно женского пола, – охотно делившиеся своими впечатлениями о минувшей ночи.

Одна далеко не юная особа примерно девяти пудов весом, жаловавшаяся на хронические запоры, не обошлась без кликушеских интонаций:

– Мне вчера на пожаре Страшный суд померещился. Всё в точности по Апостолу, который нам батюшка на Успение читал. И солнце стало мрачно, как власяница. И небо скрылось, свившись как свиток! И горы сдвинулись с мест своих! И ангелы с трубами летали! И железная саранча жгла людей огнём! И бледный всадник скакал, а за ним следовал ад!.. Близится день гнева, и не устоять никому!

Кондаков, мотавший её слова на ус, заметил:

– Если близится день гнева, зачем вам беспокоиться о запорах? Бог всех примет – и с запорами, и с поносом.

– Так ведь до того, как предстать перед божьим ликом, следует очиститься, – с самым серьёзным видом возразила толстуха. – И духовно, и телесно. Не приведи господи, если из меня в судный день дерьмо попрёт! Стыда перед ангельским сонмом не оберёшься.

– Так и быть, помогу вам, – пообещал Кондаков. – Вот касторка, пейте по столовой ложке три раза в день. К завтрашнему утру пронесёт. А ещё лучше – сделайте клизму. Если несподручно, идите за ширму, я сам всё устрою.

– Нетушки! – застеснялась толстуха. – Обойдусь и касторкой. А это вам в благодарность за лечение. Яички свеженькие, прямо из-под несушки, – она поставила на письменный стол лукошко, накрытое белой холстиной.

Кондаков, у которого в кладовке скопилось уже несколько сотен яиц, отказываться не стал – знал, что бесполезно.

Наиболее тяжёлой пациенткой оказалась молодая доярка, поздней ночью спешившая с фермы домой и заставшая самое начало пожара. Раскалённый уголёк непонятным образом попал ей за шиворот, прожёг верхнюю одежду и оставил на спине здоровенный волдырь, который уже успел лопнуть и сейчас сочился сукровицей.

Обкладывая ожог стерильными салфетками, Кондаков отеческим тоном упрекал доярку:

– Что же ты сразу не пришла? Любые раны следует обрабатывать сразу после их возникновения. А сейчас существует вероятность нагноения.

– Я испугалась, – давясь слезами, пробормотала голая по пояс доярка (боль заставила забыть о стыде).

– И кого же ты, глупая, испугалась? Врача?

– Не-а… – доярка зарыдала ещё сильнее, и Кондаков почуял, что она скрывает что-то очень важное.

– Расскажи, маленькая, не бойся. – Он погладил её по обнажённому плечу и внезапно ощутил давно забытое влечение к противоположному полу.

– Я поджигательницу видела, – через силу выдавила из себя доярка. – Она мне даже пальцем погрозила.

– Ты её узнала?

– Да-а-а…

– Кто это был? – Сейчас Кондаков, одетый в белый халат, был похож на Деда Мороза, склоняющего к сожительству Снегурочку.

– Учительница, которая с вами приехала, а-а-а… – Конец фразы утонул в рыданиях.

– Ты уверена? – опешил Кондаков.

– Конечно. Я её ещё издали узнала. Длинная, как жирафа, и тулуп до пят… Только вы, пожалуйста, никому не говорите!

– Не буду, не буду, – пообещал Кондаков. – Я тебе сейчас освобождение от работы выпишу. Лежи на животе, пей тёплый чай, принимай антибиотики. Я потом зайду сменить повязку… кто-нибудь ещё знает об этом?

– Никто. Вам первому сказала. – Она уже упрятала одну грудь в чашечку лифчика, но вторая упорно сопротивлялась, желая, наверное, подольше побыть на виду.

– Правильно сделала. – Кондаков лично помог расчувствовавшейся доярке обуздать непослушную грудь. – Я сам во всём разберусь.

Если пожар повлиял на престиж Цимбаларя в негативном смысле, то сопровождавшие его видения, наоборот, только благоприятствовали расследованию. Теперь уже никто не мог оспаривать существование этого феномена. Настало время прямых вопросов и столь же прямых ответов.

Пораскинув умом, Цимбаларь пришёл к выводу, что людей, обладающих достаточно широким кругозором и непредвзятым мышлением, в Чарусе не так уж и много. На память первым делом приходили имена сыродела Страшкова, клубного работника Зинки Почечуевой, священника отца Никиты.

Но Страшков казался человеком не от мира сего, свихнувшимся на своих замечательных сырах, а с Зинки ещё не были сняты подозрения в причастности к убийству Черенкова. Для откровенного разговора подходил только священник. Поскольку со звонницы недавно доносился благовест, можно было надеяться, что церковь открыта для посещения.

Отца Никиту Цимбаларь застал в алтаре, где тот, вывалив на престол деньги, как полученные в виде пожертвований, так и заработанные продажей свечей, считал их, словно обыкновенный ларёчник, закончивший смену.

Рядом маячил Борька Ширяев, кроме всего прочего исполнявший обязанности церковного казначея. Завидев участкового, священник сказал Борьке: «Ступай себе» – и сгрёб деньги в подол рясы.

– Как видите, приходится заниматься и мирскими делами, – сказал он. – В денежных вопросах чрезмерное доверие недопустимо. Демон алчности Мамона сильнее всех других исчадий ада. Существует апокрифическое сказание, согласно которому Иуда предал Христа не из-за каких-либо нравственных соображений, а исключительно потому, что промотал казну общины и боялся разоблачения… Да вы проходите, не стойте.

– А разве мне туда можно? – Цимбаларь, обычно бесцеремонный, на сей раз застеснялся.

– Если вы не женщина и не упорствующий в своих заблуждениях язычник, то можно.

– Чем же, интересно, заслужили такую немилость женщины? – пройдя под царскими вратами, спросил Цимбаларь.

– Такова традиция, закреплённая Священным Писанием, – сказал отец Никита. – Считается, что именно женщина виновата в первородном грехе. Кроме того, нашей праматери приписывается много других неблаговидных поступков, включая сожительство с дьяволом, от которого она родила Каина. Недаром имя Ева частенько возводят к арамейскому слову «змея».

– И тем не менее православная церковь держится на женщинах, – заметил Цимбаларь. – Чтобы убедиться в этом, достаточно во время богослужения посетить любой храм.

– Считается, что они замаливают свою извечную вину. – Священник достал из-под алтаря литровую бутылку без этикетки. – Не желаете согреться? Церковное вино здесь замерзает. Пришлось перейти на коньяк.

– Отказаться от сталь заманчивого предложения, к тому же сделанного в таком необычном месте, просто невозможно, – сказал Цимбаларь. – Мне доводилось выпивать даже в гробнице фараона Сенусерта и в оркестровой яме Большого театра, но в церковном алтаре ещё ни разу.

– Ну тогда с почином вас!

Они чокнулись старинными серебряными стопками и залпом выпили что-то нестерпимо холодное, а потому безвкусное. Дождавшись, когда Цимбаларь переведёт дух, священник спросил:

– Чем обязан вашему посещению?

– Тянет меня сюда как магнитом, – сиплым голосом ответил гость. – Всегда приятно поговорить со сведущим человеком. Заодно хочу получить разъяснение по некоторым текущим вопросам бытия… Будучи вчера ночью на пожаре, я оказался во власти некоего загадочного видения, кстати сказать, посетившего всех, кто там находился. Нельзя ли услышать ваше резюме по данному вопросу?

– Резюме, как правило, составляют отцы церкви, а я лишь смиренный священнослужитель, следующий раз и навсегда заведённым канонам… Но высказаться по поводу каких-либо значимых событий не возбраняется и мне, хотя это будет мнение частного лица, а не рукоположенного духовного пастыря… То, что все мы вчера созерцали, есть наваждение, злой морок, искушение, посланное нам силами тьмы.

– Сказано сильно, но бездоказательно, – Цимбаларь надеялся, что его слова подольют масла в огонь.

– Поймите, доказательства здесь невозможны, – продолжал отец Никита. – Мы ведём речь о чисто идеалистических понятиях… Окружающий нас мир устроен не совсем так, как об этом провозглашают с амвонов. Небеса находятся гораздо дальше, чем принято считать. Дух наш стремится к престолу Господнему, а плоть пребывает во власти дьявола, и с этим печальным фактом нельзя не считаться. Недаром ведь владыку ада называют ещё и Князем мира сего. Вдумайтесь! Князь… мира… сего… Бог властвует в горней обители. До грешной земли ему как бы и дела нет. А дьявол повсюду, и, главное, в нас самих.

– Вы, отец Никита, случайно не богохульствуете? – осторожно осведомился Цимбаларь.

– Отнюдь. Врага нельзя недооценивать. Ведь именно церковь, служителем которой я являюсь, не даёт дьяволу одержать окончательную победу. Наша первостепенная цель – помочь человеку одолеть зло в себе самом. Этому способствуют посты, молитвы, смирение, укрощение плоти, неукоснительное следование божьим заповедям. Путь сей труден, и далеко не всем дано пройти его до конца… Бывали годы и даже века, когда силы тьмы воцарялись по всей земле, но каждый раз находились проповедники, сохранявшие истинную веру… Есть несомненные свидетельства того, что эти страшные времена возвращаются. Дьявол вновь начинает поход против рода человеческого, и главное его оружие – искушение, которое щедрой рукой посылается нам.

– Почему же тогда пассивничает бог? – перебил его Цимбаларь. – Ведь он всемогущ, и даже сам дьявол является его созданием.

– Промысел божий в том и состоит, чтобы позволить дьяволу творить безнаказанное зло. Это испытание, ниспосланное людям их творцом. Вспомните историю о праведнике Иове, мучимом дьяволом с согласия бога. Лишь пройдя через все страдания, унижения, потери и болезни, но не утратив при этом веру, тот сумел возродиться к новой счастливой жизни. Такая же судьба уготована и всему человечеству в целом. Бог руками дьявола испытывает людей – достойны ли они его царствия? Заслуживают ли вечного блаженства? Способны ли подняться до уровня высших созданий? Страшный суд неотвратим, и каждый из нас ещё при жизни должен выбрать сторону, на которую он станет, – сторону добра или сторону зла… Вот и всё, что я могу сказать вам по поводу вчерашних событий.

– Но почему искусительные видения посещают только обитателей Чарусы? – спросил Цимбаларь. – Ничего похожего не наблюдается ни в Москве, ни в Питере, ни в Архангельске.

– В больших городах соблазн подстерегает жителей на каждом шагу. Чтобы впасть в грех, достаточно только глянуть по сторонам или протянуть руку. Вам будет рад услужить демон прелюбодеяния Асмодей, демон зависти Левиафан, демон гордыни Люцифер, демон чревоугодия Вельзевул, демон лености Бельфегор, уже упоминавшийся мной демон алчности Мамона и сам Сатана – демон гнева… А у здешних жителей возможностей согрешить гораздо меньше. Вот почему их души смущают прельстительные видения, одно из которых вам довелось увидеть вчера. Я по собственному опыту знаю, сколь тлетворное действие оказывают они на людей. В самое ближайшее время нам следует ожидать бед, порождённых тёмной стороной человеческой натуры…

Покинув церковь, Цимбаларь задержался на её высоком крыльце, откуда просматривалась почти вся Чаруса.

Свежий снежок уже запорошил остывшее пожарище, и казалось, что никакой постройки на этом месте вообще не существовало. Деревня выглядела безлюдной, а оживление наблюдалось лишь во дворе сыроварни, куда подвезли партию свежего молока, да возле приземистого амбара, ныне выполнявшего функции магазина.

Цимбаларь взглядом отыскал самый короткий путь к опорному пункту и с удивлением убедился, что тот проходит через территорию коровника. Человек, привыкший экономить время, скорее всего, выбрал бы именно его. А ведь в ту злосчастную ночь участковый Черенков очень спешил куда-то…

Приоткрыв тяжёлую дверь, украшенную резными символами всех четырёх евангелистов, Цимбаларь спросил у священника, клавшего перед образами земные поклоны:

– Скажите, святой отец, а нет ли среди церковной атрибутики чего-то такого, что хотя бы отдалённо напоминало вилы?

– Нет, – не оборачиваясь, ответил священник. – Вилы есть принадлежность дьявола. Им не место в божьем храме.

Глава 9

Пришла беда – держи карман шире

Едва Цимбаларь зашёл на опорный пункт, как о себе дала знать рация, оставленная под подушкой.

– «Второй» вызывает «Первого», – голос Кондакова звучал глухо, как из подземелья. – «Второй» вызывает «Первого».

– На связи, – ответил Цимбаларь.

– Ты почему раньше не отзывался?

– Забыл рацию в избе.

– Я так и понял… Слушай, нашлась свидетельница, видевшая поджигательницу магазина. Никогда не догадаешься, кто это был!

– А я её вообще знаю?

– Конечно.

– Неужто Валька Дерунова отличилась? – Эта мысль скорее огорчила, чем обрадовала Цимбаларя.

– Плохой из тебя отгадчик. Даю ещё две попытки.

– Баба-Яга и Красная Шапочка…

– Всё шутки шутишь? Ничего, сейчас эта охота у тебя пропадёт. Поджигательницей была Людмила Савельевна Лопаткина.

– Да ты что! – вырвалось у Цимбаларя. – Я же в тот момент с ней по рации разговаривал, вот как с тобой сейчас.

– Говорить она могла откуда угодно. Хоть с церковной колокольни.

– Она сама об этом знает?

– Да знаю я, знаю, – в разговор включилась Людочка. – Пётр Фомич меня уже обрадовал.

– Ну и что ты скажешь?

– Скажу, что тулуп, по которому меня опознали, накануне пожара пропал. Я тогда этому никакого значения не придала, думала, завалился куда-то. А сейчас всё перерыла – нету!

– Кто его мог украсть?

– Да кто угодно, в этой избе целый день вавилонское столпотворение. Старухи, перед тем как к фольклористке пойти, свои номера репетируют. Ну и попутно прикладываются к рюмашке.

– Понятно… – Цимбаларь ненадолго задумался. – Если ты не страдаешь лунатизмом и не ходишь ночью по деревне, одновременно переговариваясь с коллегами по рации, то вывод напрашивается абсолютно однозначный – кто-то нас усиленно шельмует. На меня уже вся деревня как на держиморду смотрит. Тебя хотят обвинить в поджоге. Наш радиообмен прослушивается. Скоро дойдёт очередь и до многоуважаемого фельдшера. Я даже заранее знаю, что ему будет инкриминировано. Развратные действия по отношению к пациенткам.

– А почему не изнасилование? – поинтересовалась Людочка.

– К сожалению, в это вряд ли кто поверит, – скорбно вздохнул Цимбаларь.

– Не понимаю, чему вы радуетесь, – голос Кондакова всё время перебивали странные шумы. – Возможно, это и есть начало того самого процесса отторжения чужеродных особей, жертвами которого стали Черенков и Решетникова.

– Что-то уж больно рано за нас взялись, – усомнилась Людочка. – Ещё и обжиться как следует не успели…

– Дурную траву лучше всего на корню уничтожать, – теперь пошутил уже Кондаков, хотя и не особо удачно.

– Ты сама кого подозреваешь? – спросил Цимбаларь.

– Да пока вроде бы никого, – ответила Людочка. – Среди примет поджигательницы указывают ещё и высокий рост. То есть мой тулуп мог одеть и достаточно сухощавый мужчина. Например, сторож магазина… как его…

– Ширяев, – подсказал Цимбаларь. – Но ему-то зачем в чужую одежду рядиться? Мог бы и без всяких фокусов магазин поджечь… Хотя он человек со странностями и у меня на подозрении состоит с самого первого дня.

– Вот видишь… Короче, надо искать тулуп. Через него мы выйдем на поджигателя. Тулуп приметный. Сам из романовской овчины, а воротник песцовый.

– Одну минуточку, – сказал Кондаков, и голос его пропал из эфира.

– Что там у него случилось? – после минутной паузы с досадой произнёс Цимбаларь.

– Наверное, забыл снять с больного медицинские банки и теперь их придётся разбивать молотком, – сказала Людочка, тоже не чуждая иронии.

– Позубоскальте, позубоскальте, – немедленно отреагировал Кондаков. – Я, между прочим, всё слышу… А тулуп искать не надо. Он висит в приёмной фельдшерского пункта, и все посетители шарахаются от него, как от бешеной собаки.

– Вы его уберите в какое-нибудь укромное местечко, – попросила Людочка. – Я потом попробую найти отпечатки пальцев. Кроме того, не мешало бы выяснить, кто его вам подбросил… Ну всё, мне пора на урок.

– А я пойду молотком сбивать банки, – сообщил Кондаков.

– Зато у меня планы самые простые, – в тон им обоим произнёс Цимбаларь. – Проведу дегустацию на сыроварне, а если останется время, прильну к живительному роднику русской словесности.

– Выпьешь водочки «Лев Толстой»? – уточнила Людочка.

– Нет, загляну в здешнюю библиотеку.

– Если заметишь что-нибудь подозрительное, сразу радируй, – сказал Кондаков. – Примчусь на помощь.

– С отвагой в сердце и с клизмой в руке, – не удержалась от шпильки Людочка.

Вопреки предсказаниям Цимбаларя, следующей мишенью для травли стал не лжефельдшер Кондаков, а Ваня, изображавший из себя тихого, прилежного школьника.

Едва усевшись за заднюю парту и раскрыв русскую версию журнала «Плейбой», замаскированную под альбом для рисования, он ощутил в левой ягодице довольно чувствительный угол. Сдержав вполне естественное в этой ситуации крепкое словцо, Ваня незаметно для посторонних сунул под себя руку и извлёк на свет божий острый сапожный гвоздик, шляпка которого была вделана в кусочек пластилина (и то и другое использовалось сегодня на уроках труда).

В школе такие подлянки устраивали обычно ябедам, отличникам и учительским любимчикам. Одноклассники, по-видимому, ожидали, что Ваня пожалуется «мамочке», но тот, действуя крайне осторожно, обезвредил ещё несколько колючих приспособлений (канцелярские кнопки, надо полагать, были в Чарусе дефицитом) и при этом никак не обозначил своей реакции.

Короче говоря, одна сторона бросила вызов, а другая с достоинством приняла его. Зная по опыту, что выжидательная позиция успеха не принесёт, Ваня решил ускорить неизбежное разбирательство.

После окончания уроков он не стал дожидаться Людочку, а помахивая портфелем, содержимое которого повергло бы в ужас любого ревнителя школьной нравственности (кроме порнографической литературы, там находились ещё сигареты, спички, початая четвертинка самогона и игральные карты), вышел на улицу.

Мороз стоял такой, что дышать можно было только через шерстяную рукавичку. Усы и бороды встречных мужчин серебрились инеем. Женщины кутались в платки, оставляя лишь узенькую щёлочку для глаз. В подобную погоду было одинаково несподручно заниматься как созидательной деятельностью, так и ратным трудом.

У первого же поворота Ваню настигла компания школьников, возглавляемых третьеклассником Хмырёвым, обещавшим со временем вырасти если и не в Илью Муромца, то по крайней мере в Чудище Поганое.

Кто-то как бы ненароком задел новичка плечом, что и послужило предлогом для конфликта.

– Ты чего толкаешься, сопля московская! – возмутился Хмырёв. – Тебе улица узкая?

– Узковатая, – хладнокровно подтвердил Ваня. – У нас в Москве самый паршивый переулок пошире будет.

– Вот и катись туда! И нечего выпендриваться! – вразнобой заорали пацаны, в большинстве своём семи-восьмилетние малявки.

– Это кто выпендривается? – удивился Ваня.

– Ты! С такими ушами надо Чебурашкой в цирке работать, – Хмырёв сорвал с него шапку.

На мгновение они сошлись грудь в грудь – вернее, Ванина грудь ткнулась в чужой живот. Пробить кулаком зимнее пальто и несколько слоёв одёжек было не так-то просто, но Хмырёв вдруг резко согнулся пополам, а потом вообще прилёг на снег. Своё негодование он никак не высказывал, а только натужно хрипел, стараясь вдохнуть воздух, внезапно переставший поступать в лёгкие.

Пацаны, так и не понявшие, что к чему, оравой кинулись на Ваню, но он странным образом устоял на ногах, а все они образовали кучу-малу, в самом низу которой оказался бедный Хмырёв.

С этой секунды Ваня полностью контролировал ситуацию. Тех, кто пытался встать, он незамедлительно укладывал на место – маленький кулачок гвоздил чувствительно и точно. Конечно, детей бить нельзя. Но это правило, кстати сказать многими игнорируемое, распространяется только на взрослых. Лилипут не отличается от детей ни ростом, ни весом, ни силой. Он не избивает, а защищается.

Вскоре некоторые из малявок пустили слезу, а те, что постарше, стали просить пощады. На это Ваня милостиво ответил:

– Вставайте, я вас больше не держу. А если хотите драться, будем драться.

Пацаны с понурым видом встали и принялись стряхивать с себя снег. Повинуясь древнему инстинкту побеждённых, они старались не смотреть Ване в глаза.

Последним поднялся Хмырёв. Стоять прямо он не мог, и всё время клонился набок.

– Чем же это ты меня так звезданул? – с трудом выговорил он.

– Вот этим, – Ваня показал кулак, а пацаны дружно подтвердили, что москвич не пользовался ни свинчаткой, ни кастетом, ни булыжником.

– Ну, тогда держи краба, – продолжая пребывать в позе человека, с которым на пути к нужнику случилась досадная оплошность, Хмырёв протянул Ване руку. – Я тех, кто меня побил, уважаю.

– И много таких? – не устраняясь от рукопожатия, поинтересовался Ваня.

– Если не считать батю, ты первым будешь… У вас все так в Москве дерутся?

– По-всякому бывает, – ответил Ваня. – Народ там разный. Сколько в вашей Чарусе людей живёт? Наверное, человек двести. Это, представь себе, средненький московский дом. И таких домов десятки тысяч.

Пацаны столичному хвастуну, конечно же, не поверили, но спорить не собирались. Они с детства знали закон стаи – тот, кто победил вожака, должен занять его место.

Знал этот закон и Хмырёв, но очень надеялся на неведение москвича, даже и не нюхавшего взаправдашней жизни. Дабы заморочить ему голову, он панибратским тоном попросил:

– Научи нас по-московскому драться.

– Научу, если есть желание, но с одним условием, – сказал Ваня. – Друг друга до крови не бить и на слабых не нападать… Как тут у вас клянутся?

– Летом землю едим, а зимой железо лижем, – ответил самый маленький мальчишка.

– Ладно, поверю на слово. Принимаете моё условие?

– А то как же! – хором ответили пацаны.

– Тогда даю первый урок. Кулак следует держать вот таким образом и бить без замаха, используя силу плеча и корпуса, а не только руки. Вот так! Вот так! – Он провёл короткий, но энергичный бой с тенью. – Найдите дома старый валенок, набейте его тряпьём и отрабатывайте удары хотя бы по полчаса в день. Какое-то время руки будут болеть, но скоро всё пройдёт. Когда кулаки окрепнут, мы возьмём большие рукавицы, набьём их сеном, завяжем на запястьях тесёмками и будем боксировать между собой. Не драться, а именно боксировать, соблюдая все правила.

С этого дня Ваня стал полноправным членом детского коллектива, более того, одним из его лидеров. Никаких странностей в нём деревенские пацаны не замечали. В их понимании москвич мог иметь и рога на голове, и третий глаз во лбу.

О сыроварне можно было сказать следующее: всё смешалось в доме «Чеддеров» и «Рокфоров». Рабочие бегали как ошпаренные и, несмотря на стужу, которой тянуло от дверей, обливались потом. Мастер Страшков был похож на колдуна, священнодействующего над чудесным зельем. Цимбаларю пришлось дожидаться минут сорок, пока он не закончил закладывать закваску в очередную партию исходного сырья.

Когда они наконец встретились, Цимбаларь напыщенно произнёс:

– Выполняю данное мной обещание вновь посетить вас.

– Ну да, ну да… – Страшков по привычке закивал головой. – А я-то, дурачок, надеялся, что про меня забыли.

Пропустив эту лёгкую подковырку мимо ушей, Цимбаларь глянул на пирамиды жёлтых сыров, громоздившихся повсюду, словно золотые слитки в подвалах форта Нокс, и озабоченно произнёс:

– Когда же вы всё это добро вывезете?

– Как только весенняя распутица окончится, сразу и вывезем, – сообщил Страшков. – Хороший сыр, как и хорошее вино, должен вызреть. Пребывание здесь ему только на пользу. Замечу, кстати, что для большинства продуктов плесень гибельна, а для некоторых сортов сыра её выращивают специально.

– Видел вас на пожаре, – от тем производственных Цимбаларь перешёл к более широким вопросам. – Геройски себя вели, ничего не скажешь!

– Это мой долг как командира добровольной пожарной дружины, – заскромничал Страшков. – К сожалению, допотопная техника не позволяет успешно противостоять стихии. Ещё хорошо, что мы не позволили огню распространиться на соседние дома.

– Это, безусловно, ваша заслуга, – согласился Цимбаларь. – Но был один момент, когда вы словно бы погрузились в транс, утратив всязь с действительностью. На пожаре это небезопасно.

Некоторое время Страшков молчал, видимо, пытаясь понять, что имеет в виду участковый, а потом вновь закивал головой:

– Ну да, ну да… Какое-то время я был во власти наваждения. Но подобные происшествия бывают довольно редко, и я не придаю им особого значения. Наваждение – такая же неотъемлемая часть облика Чарусы, как, скажем, дремучие леса, непролазные снега, топкие болота… Люди с завидным постоянством селятся на склонах вулканов только потому, что там плодородная почва. Каждое сотое или двухсотое поколение гибнет от извержения, но это считается вполне приемлемой платой за процветание.

– По-вашему, Чаруса процветает? – поинтересовался Цимбаларь.

– Конечно. Чтобы убедиться в этом, достаточно посетить другие деревни нашей области. Повсюду нищета, запустение, одичалость. У нас же дела идут совсем неплохо. Люди живут в достатке, все трудятся, в каждой семье подрастают дети. И что с того, что обитателей Чарусы время от времени посещают странные видения, которые они тут же благополучно забывают?

– Но видения тянут за собой шлейф убийств, самоубийств и несчастных случаев, – возразил Цимбаларь. – По этим показателям вы лидируете не только в области, но, наверное, во всём регионе.

– Ещё неизвестно, связаны ли эти явления между собой… Но с другой стороны, любой здоровый организм отторгает от себя вредоносные клетки. Я не специалист в медицине, но знаю, что в нашей крови существуют особые антитела, убивающие чужеродные бактерии. Или взять, к примеру, пчелиный улей. Пчёлы изгоняют из него не только жуков-вредителей, но и молодых маток, чьё присутствие может нарушить раз и навсегда заведённый порядок.

– Следовательно, вы считаете Чарусу неким живым организмом, действующим по своим особым законам?

– Почему бы и нет?

– Но любой организм имеет перед собой какую-либо цель. В чём состоит цель Чарусы?

– Целью организма есть только жизнь, а главное, её преемственность. У моей бабушки тоже были видения, которые она называла марой. Наверное, всё это тянется ещё с тех времён, когда здесь возникло первое поселение.

– Но организм, кроме того, стремится расширить сферу своего обитания.

– Так ведь население Чарусы растёт, пусть и медленно… И не забывайте ещё об одном термине – «экологическая ниша». Мышка и рада бы всё время бегать по тучным пашням, но её там стерегут лисицы и совы. Вот и приходится прятаться в норку.

– Но при удачном стечении обстоятельств мышка со временем может превратиться в мишку, и тогда туго придётся уже лисам и совам.

– На это понадобится тысячи и тысячи лет эволюции.

– Ваше утверждение верно лишь при условии, что в эволюции не замешаны никакие иные факторы кроме слепого случая. Но стоит в дело вмешаться разуму, и все процессы стократ ускорятся. Ведь, как я понимаю, Чаруса – организм разумный.

– Не вижу ничего плохого в том, что вся земля когда-нибудь станет одной большой Чарусой. Лично я могу это только приветствовать.

– И все люди будут регулярно созерцать загадочные видения, а потом доводить до смерти тех, кто не соответствует нормам этой сверх-Чарусы. Тут мракобесием попахивает. По всем понятиям человечество движется совсем в другую сторону. Не к всесильному организму, где каждый отдельный человек всего лишь бесправная клетка или, допустим, винтик, а к полному раскрепощению личности.

– Человечество движется к пропасти, и не исключено, что так называемая сверх-Чаруса и есть его единственное спасение.

– Спорно, очень спорно… Но в любом случае я был очень рад побеседовать с вами. Нестандартно мыслящие люди – большая редкость. И не думаю, что они уцелеют в этой самой новой Чарусе…

Покидая сыроварню, Цимбаларь задержался возле огромного чана, где обычное молоко превращалось в благородный продукт, которым и марочный коньяк закусывать не стыдно.

Он машинально ковырнул пальцем ноздреватую, дурно пахнущую массу, в чьих недрах уже шли некие сложные процессы, но тут же отдёрнул руку. Не хватало ещё занести в нарождающийся сыр какую-нибудь патогенную бактерию.

Отойдя от сыроварни на приличное расстояние, Цимбаларь связался по рации с Кондаковым.

– «Второй»! «Второй»! Я «Первый». Как твои дела?

– Нормально, – ответил тот. – Приём пациентов окончен. Людмила Савельевна пришла за своим тулупом. Заешь, что она говорит? Якобы овчина едва ощутимо пахнет чужими духами.

– Ей виднее. Я, например, знавал одного художника-графика, который с завязанными глазами по запаху отличал красный карандаш от чёрного, а зелёный от синего. Только почему-то всегда путался с жёлтым и коричневым… Отпечатки пальцев на тулупе есть?

– Может, и есть, да на рыхлом материале их разве углядишь. Людмила Савельевна говорит, что здесь нужна специальная вакуумная установка, а такой, наверное, даже в областном центре нет.

– Значит, только запах… – Цимбаларь задумался. – Но это возвращает нас к версии о женщине-поджигательнице. Хотя ушлый мужик, решивший прикидываться дамочкой до конца, вполне мог для достоверности опрыскать себя духами… Ну а как относительно чужих волос, табачных крошек и всего такого прочего?

– Ищет с лупой в руках… Ну прямо Шерлок Холмс в юбке. – Рация захрипела: то ли это были радиопомехи, то ли смех Кондакова.

– И правильно делает, что ищет, – сказал Цимбаларь. – Я однажды нашёл преступника по паспорту, который тот сдуру забыл в ворованном пальто. А в рапорте написал, что вычислил его дедуктивным методом.

– Тебе всегда везло… Ну а нынче как дела? Нарыл что-нибудь?

– Практически ничего… Зато пообщался с доморощенным философом Страшковым.

– Это сыродел, что ли?

– Ну да. У него, между прочим, есть собственная теория, объясняющая происходящие здесь странности. Дескать, население Чарусы представляет собой единый организм, дающий своим клеткам, то есть отдельным жителям, благоденствие и заодно отторгающий от себя вредоносные частицы типа чересчур въедливых участковых и слишком прилежных учительниц. Ну а видения – лишь побочные процессы, связанные с жизнедеятельностью этого организма. Каково?

– Я на каждом приёме такой галиматьи наслушаюсь, что меня уже трудно чем-нибудь удивить, – сочувственным тоном произнёс Кондаков.

Однако вступившая в разговор Людочка придерживалась другой точки зрения. Она сказала:

– Теория твоего сыродела в чём-то перекликается как с зырянской сказкой о злом демиурге Омоле, тело которого состоит из множества человеческих тел, так и с мифом индейцев навахо о божественной Паучихе, рассеявшей по всему миру свои глаза. Над этим стоит подумать.

– Сказки и мифы к делу не пришьёшь, – ответил Цимбаларь. – Я уже и сам стал как тот сказочный петушок, повсюду выискивающий врагов. Кукарекаю и кукарекаю с утра до ночи… Подождите. За мной бегут. Кажется, что-то случилось… Недаром говорится: пришла беда, держи карман шире.

– Где ты сейчас находишься? – взволновался Кондаков.

– Недалеко от клуба.

– Сейчас будем там!

– Только не забывайте, что у нас чисто шапочное знакомство.

Орава как попало одетых людей неслась прямо на Цимбаларя. Во враждебности её намерений сомневаться не приходилось.

Бегство обязательно обернулось бы позором. Применять оружие против толпы, в которой могли оказаться беременные женщины и несовершеннолетние, запрещал устав. Поэтому Цимбаларь прислонился спиной к забору и принял выжидательную позу. В конце концов, всё это могло оказаться лишь традиционной местной шуткой, вроде карнавала разбойников на Ямайке или каннибальских игрищ на Новой Гвинее.

В последний момент из набегавшей гурьбы выскочил немного приотставший Страшков, выражением лица похожий на Наполеона после Ватерлоо, и кочетом набросился на Цимбаларя (пока, правда, фигурально).

– Вы зачем это сделали? – закричал он фальцетом. – Зачем?

– Что я сделал? Что? – отстраняя от себя взбешённого сыродела, спрашивал Цимбаларь.

– Вы погубили сырную массу, приготовленную для ферментации! Это убытки на десятки тысяч рублей! Теперь придётся дезинфицировать всё оборудование! Кто нам заплатит за простой?

Толпа, на девять десятых состоящая из работников сыроварни, дружно поддерживала своего начальника. Таких осатаневших лиц Цимбаларь не видел даже у футбольных болельщиков, ставших очевидцами проигрыша любимой команды.

– Да не трогал я вашу сырную массу! – категорически заявил он. – Очень мне нужно!

– Неправда! – взвизгнул Страшков. – Я видел, как вы что-то бросили в чан!

– Ничего я туда не бросал, а только случайно задел чан рукой, – Цимбаларю, со всех сторон окружённому недоброжелателями, не оставалось ничего другого, как оправдываться.

– Пошли в цех, сами увидите! – Страшков попытался ухватить его за портупею, но тут же схлопотал по рукам.

Между тем толпа, в задних рядах которой уже мелькали озабоченные лица Кондакова и Людочки, неуклонно росла. К Цимбаларю со всех сторон тянулись цепкие руки, и, дабы не усугублять ситуацию, он вынужден был принять не совсем любезное предложение Страшкова.

Все двинулись к сыроварне, но на территорию пропустили только рабочих да Кондакова, заявившего, что, как дипломированный фельдшер, он имеет право принять участие в разбирательстве.

За время, прошедшее после ухода Цимбаларя, содержимое чана стало грязно-серым, усохло чуть ли не наполовину и сейчас больше всего напоминало подгоревшую манную кашу, куда вдобавок ещё и нагадила кошка. Запах, не отличавшийся особой приятностью и прежде, теперь вызывал тошноту. Глядя на этот ужас, Страшков едва не рыдал.

– Гражданин участковый, вы бросили туда что– нибудь? – официальным тоном осведомился Кондаков.

– Третий раз говорю – нет! – отрезал Цимбаларь.

– И даже пепел от сигареты не стряхивали? – продолжал паясничать Кондаков.

– Я вообще здесь не курил, это любой подтвердит.

– Сейчас проверим, – сказал Кондаков, а затем обратился к хмурым рабочим, лишившимся гарантированного заработка на неделю вперёд: – Очищайте ёмкость, братцы. Только аккуратненько.

Испорченную сырную массу стали выгребать лопатами и вёдрами прямо на пол. Поначалу никто не видел в этой процедуре какого-либо смысла (убитый горем Страшков вообще на всё рукой махнул), однако на дне чана вскоре обнаружились осколки стеклянных ампул, что подтверждало наличие злого умысла.

Люди опять возбуждённо загалдели, но Кондаков быстро навёл порядок.

– Никому ничего не трогать. Это может быть яд, – заявил он и, надев резиновые перчатки, сам собрал наиболее крупные осколки.

Толпа затихла, ожидая резюме прыткого фельдшера.

– Кефазолин, – объявил наконец Кондаков. – Антибиотик широкого спектра действия, подавляющий развитие всех видов бактерий, стрептококков, пневмонококков, сальмонелл, шигелл, вирусов, грибов, протеев и простейших. Неудивительно, что он повлиял на закваску столь негативным образом.

– Антибиотик? – ожил Страшков. – Слава богу! Не надо будет проводить полную дезинфекцию цеха. Достаточно вымыть чан горячей водой со щёлоком.

Повинуясь его энергичным распоряжениям, рабочие занялись спасением того, что ещё можно было спасти. Бракованную сырную массу разбирали на корм свиньям. В заражённый антибиотиком чан хлынул кипяток. Цех наполнился паром.

О Цимбаларе все, похоже, забыли, и, подталкиваемый в спину Кондаковым, он покинул сыроварню.

– Куда ты меня уводишь? – упирался разобиженный участковый. – Я требую полного оправдания! Это же наглая клевета!

– Подожди, пусть народ успокоится, – уговаривал друга рассудительный Кондаков. – Ты ещё вернёшься сюда на белом коне.

Его правоту подтверждали хулительные реплики, доносившиеся из-за забора, и куски мёрзлого собачьего дерьма, летевшие с той же стороны.

– Какого хрена ты меня сюда привёл? – осведомился Цимбаларь, когда они оказались в больничке (из соображений конспирации Людочка за ними не последовала).

– Сейчас узнаешь, – Кондаков копался в шкафу, битком набитом медикаментами. – Дело в том, что перед отъездом в Чарусу я получил десять упаковок этого самого кефазолина. Здесь я им не пользовался. Тем не менее одной упаковки не хватает.

– Тогда всё ясно, – сказал Цимбаларь, к которому вернулось прежнее присутствие духа. – Ты сам совершил диверсию на сыроварне и всё свалил на меня.

– Или ты украл антибиотик из моего шкафа и упорно продолжаешь свою вредительскую деятельность, – не остался в долгу Кондаков. – В противном случае придётся допустить, что мы имеем дело с происками злых сил.

– Зачем злым силам антибиотики, – возразил Цимбаларь. – Самая плохонькая кикимора могла бы погубить весь этот сыр одним взглядом. Впрочем, какая разница, кто тому виной – люди или бесы. Шишки-то всё равно падают на меня. Не удивлюсь, если завтра найдётся свидетель, видевший, как я справлял нужду в алтаре и плевал на образа святых.

– Вполне возможно, – согласился Кондаков. – Рано или поздно ты допрыгаешься до суда Линча, а потом придёт и наш черёд… Поэтому для начала нам нужно позаботиться о личной безопасности. Запираться ночью на надёжные запоры, не посещать в одиночку глухие места, расставлять в своих избах сторожки, следить за пищей… Где ты столуешься?

– У одной милой старушки.

– С виду она, может, и милая, но чужая душа, как говорится, потёмки. Лучше бы нам пока перейти на консервы. Целее будем… И главное, следует немедленно изменить правила радиообмена. Вспомни, ты сказал нам по рации, что собираешься на сыроварню. Кто-то перехватил это сообщение и, опередив тебя, подбросил в чан антибиотик.

– Предварительно похищенный из кабинета фельдшера, – вставил Цимбаларь.

– Сути дела это не меняет… Причём тебя опередили примерно минут на двадцать-тридцать. Кефазолин в лошадиных дозах действует быстро, но всё же не мгновенно… Понимаешь мою мысль?

– Понимаю, – кивнул Цимбаларь. – Надо бы провести расследование, но сейчас на сыроварню и не сунешься.

– Я сам займусь этим… А как ты думаешь, почему в чане оказались осколки ампул? Ведь бросать их туда было вовсе не обязательно.

– Как видно, подозрения хотят навести не только на меня, но и на тебя.

В этот момент обе рации, лежавшие рядышком на столе, заговорили голосом Людочки:

– «Третий» вызывает «Первого». «Третий» вызывает «Первого»… Да отзовись же ты наконец-то!

Цимбаларь уже потянулся было к рации, но Кондаков остановил его.

– Не отвечай! Почуяв неладное, она сама прибежит. Вот тогда и потолкуем о наших насущных проблемах. Заодно одурачим слежку.

– Надолго ли, – буркнул Цимбаларь.

Не дождавшись ответа, Людочка чертыхнулась, что в общем-то было для неё нехарактерно, и умолкла.

Кондаков и Цимбаларь, занятые своими разговорами, уже забыли о ней, когда дверь кабинета резко распахнулась и на пороге предстала Людочка, прятавшая руки в пышной песцовой муфте. Одновременно в замёрзшем окне мелькнула тень человека, взгромоздившегося на завалинку.

– С вами всё в порядке? – облегчённо вздохнув, она рухнула на стул, предназначенный для пациентов. – А я чего только не напридумала себе… Почему не отвечали на вызов?

– На то есть веские причины, и сейчас ты о них узнаешь, – сказал Кондаков. – Кто там за окном затаился? Ваня?

– Да, страхует меня.

– Тогда давай и его позовём, – Кондаков новеньким костылём постучал в оконную раму. – Эй, мазурик, дуй сюда.

Через пару минут появился Ваня, на лице которого цвели алые поцелуи мороза. Людочка, спохватившись, достала из муфты пистолет и осторожно сняла курок с боевого взвода.

– Наконец-то мы снова в сборе, – Кондаков одарил всех отеческой улыбкой. – Первым делом хочу обрадовать Людмилу Савельевну. Её подозрения, касающиеся перехвата наших радиопереговоров, подтвердились.

– Вот уж действительно радость, – фыркнула Людочка.

– Доказательством тому служит сегодняшний случай на сыроварне, – продолжал Кондаков. – Против нас ведётся настоящая тайная война. Если это происки зырянского Омоля или индейской Паучихи, можно заранее поднимать вверх лапки. Эти господа-товарищи нам не по зубам. Но если на нас катят бочку обычные люди из плоти и крови, мы должны разоблачить их и соответствующим образом наказать. Вопрос лишь в том, кто из жителей Чарусы мог провернуть эти делишки с поджогом магазина и порчей сыра, а заодно бросить тень на нового участкового и новую учительницу.

– Хотя деревня маленькая и каждый её обитатель буквально на виду, людей, способных на такое коварство, я, честно сказать, не распознал, – ответил Цимбаларь. – Хотя они, безусловно, есть.

– Стало быть, можно ожидать нож в спину от любой бабки, подметающей твою избу, и от любого мужика, вежливо раскланивающегося при встрече? – осведомился Кондаков.

– Но держать под подозрением сразу двести человек – это то же самое, что сражаться с пресловутым Омолем, – заметила Людочка. – Мы заранее обречены на неудачу.

– До весны как-нибудь перетопчемся, а потом с первой же оказией рванём отсюда, – произнёс Ваня простуженным голосом. – Хватит с меня этой северной романтики. Если здесь коты не водятся, то и лилипутам делать нечего.

– Ты ещё доживи до весны, – ухмыльнулся Цимбаларь. – Но в любом случае я не уеду отсюда до тех пор, пока не раскрою убийство Черенкова. Такой у меня зарок.

Покосившись на медицинские приборы, кучей валявшиеся на столе, Людочка сказала:

– Случается, что человек ощущает недомогание, но врачи не могут определить его причину. А потом выясняется, что болезней было сразу несколько и их симптомы, накладываясь друг на друга, мешали поставить правильный диагноз.

– Что ты хочешь этим сказать? – осведомился Цимбаларь.

– Мы ожидаем подвоха от жителей Чарусы, а нам, возможно, вредит кто-то совсем иной, никак не связанный с местными проблемами.

– Например?

– Например, наша недавняя попутчица Изольда Марковна Архенгольц.

– Ей-то это зачем?

– Откуда я знаю… Возможно, Пётр Фомич обесчестил её в девическом возрасте. Или ты засадил за решётку её мужа. Биографии-то у вас обоих богатые. Покопайтесь в них на досуге.

– Подожди, подожди… – Цимбаларь наморщил лоб, как бы вспоминая что-то. – А ведь при первой встрече она глянула на меня так, словно мы уже виделись прежде. Да и голос её показался мне знакомым.

– Тогда я ошиблась в предположениях, – Людочка еле заметно улыбнулась. – Это именно ты обесчестил юную Изольду Марковну, а Пётр Фомич, скажем, засадил за решётку её дедушку.

– Хватит паясничать, – нахмурился Кондаков. – Лучше обоснуй свои подозрения.

– Во-первых, поджигательница была высокого роста, примерно как я, – Людочка стала загибать пальцы. – Местные красотки, как вы успели заметить, стройностью не отличаются… Во-вторых, запах духов, сохранившихся на тулупчике. Тут у меня стопроцентной уверенности нет, но, кажется, это были очень дорогие духи, которых и за сто вёрст в округе не сыщешь. В-третьих, из избы старосты открывается прекрасный вид на магазин, а Изольда Марковна в ночь пожара находилась там одна, если не считать маленькой девочки. В-четвёртых, упаковку антибиотика она могла похитить ещё в дороге, ведь часть медикаментов погрузили на её снегоход. В-пятых, техническое обеспечение. Женщины, побывавшие на записи фольклорных песен, в один голос утверждают, что у неё всяческой радиоаппаратуры невпроворот. Среди магнитофонов, проигрывателей и тюнеров вполне может оказаться и приёмник, позволяющий настроиться на частоту наших раций… Кроме того, во всех этих кознях ощущается женский почерк. Заколоть человека вилами или утопить его в проруби – это одно. А плести хитроумные интриги – совсем другое.

– Допустим, что я действительно виноват перед Изольдой Марковной, хотя это очень и очень сомнительно, – сказал Цимбаларь. – Но почему мои личные неприятности затрагивают и вас, людей, в общем-то, посторонних? Ведь формально мы познакомились только в Чарусе. Тем более что при желании она могла давно поквитаться со мной. Подпёрла бы дверь опорного пункта брёвнышком, бросила внутрь пару бутылок с керосином – и поминай как звали.

– Возможно, она не собирается проливать твою кровь, – сказала Людочка.

– Или, наоборот, она собирается пролить твою кровь чужими руками, – вмешался Ваня. – Вот и восстанавливает против тебя местную публику. Что касается первого вопроса, то ответ лежит на поверхности. Уж если она прослушивает наши радиопереговоры, то ей известно, что мы одна шайка-лейка.

– Озадачили вы меня… – Цимбаларь и в самом деле выглядел слегка растерянным. – А вдруг эта Изольда Марковна профессиональная охотница за участковыми и я уже не первая её жертва?

– Только не вздумай примерять её к убийству Черенкова, – сказала Людочка. – В Чарусе она раньше не бывала, это ясно как день.

– Как вы вообще состыковались?

– Прибыв в райцентр, мы поселились в местной гостинице и стали ожидать попутного рейса до Чарусы. А она жила этажом выше. Слово за слово – и познакомились.

– От кого исходила инициатива?

– Скорее всего, от неё. Сам знаешь, я не очень-то легка на подъём… Помню, однажды она сказала, что собирается посетить какую-нибудь отдалённую деревню, население которой имеет угро-финские корни. В этом смысле Чаруса её вполне устраивала. Вот и решили добираться вместе.

– Откуда она узнала о ваших планах?

– Да мы их, собственно говоря, и не скрывали. Каждый день наведывались то в отдел образования, то в больницу, то на автобазу.

– Кроме тулупа и антибиотиков у вас ничего больше не пропало?

– Вроде бы нет. Самое ценное – это ноутбук и прибор спутниковой связи. Оба на месте, оба исправны.

– Я на всякий случай проведу инвентаризацию медикаментов, – пообещал Кондаков. – Но не думаю, что она могла поживиться чем-нибудь кроме касторки и йода. Ведь фельдшеру не положено ни наркотиков, ни ядов.

– Наркотики и яды она могла при желании привезти с собой, – сказал Цимбаларь. – Поэтому не трать время попусту… Не скажу, что я разделяю подозрения Лопаткиной целиком и полностью, но, как говорится, бережёного бог бережёт. Надо эту фольклористку прощупать со всех сторон. Кто она, откуда, кем послана, чем дышит, вступала ли раньше в конфликт с законом и так далее… А теперь о радиосвязи. Полностью прекратить её мы не можем. Это сразу вызовет подозрения у того, кто нас подслушивает. Но с этого момента говорить будем только на общие темы. Никаких упоминаний о текущих делах и планах на будущее.

– Если хотите, я разработаю условный код, – предложила Людочка. – Что-то вроде фени, но с использованием самых безобидных слов. Например, фраза «Собираюсь отдохнуть» будет означать, что ты заметил слежку. А «Ботинки жмут» – это сигнал опасности. Ну и так далее.

– Разработай, – пожал плечами Цимбаларь. – Хотя чувствую, пользы от этого будет с гулькин нос. В спешке условные фразы вылетят из головы. Да и Пётр Фомич, как всегда, всё перепутает. Скажет, что собирается отдохнуть, и преспокойно завалится спать. А мы будем бегать в поисках «хвоста».

– У тебя здоровьице в порядке? – Кондаков заботливо потрогал его лоб. – О-о-о, похоже на жар! Надо тебе прописать порошки от простуды, а заодно таблетки от скудоумия.

– Ты мне лучше что-нибудь от нынешней жизни пропиши, – попросил Цимбаларь. – Чтобы уснуть и проснуться только где-нибудь в мае месяце.

– Зачем тебе искусственные средства, когда есть натуральные, давно проверенные временем? – Ваня с заговорщицким видом подмигнул ему. – Выпивай по литру водки в день, и твоя жизнь превратится в прекрасный сон.

– Но зато каким кошмаром станет возвращение к действительности, – с философским видом заметил Кондаков.

Глава 10

Баня в угро-финском стиле

Цимбаларь, как всегда, проснулся от шороха веника и потрескивания дров в печке.

– Парамоновна, это вы? – пробормотал он спросонья.

– А кто же ещё, – буркнула в ответ старуха.

– Да мало ли кто… Вчера меня рабочие с сыродельни чуть не побили. Могли и сегодня сунуться.

– Поделом тебе. Неча над людьми измываться. Столько добра погубил! Даже свиньи эту бурду жрать отказываются.

– Неужто вы поверили в мою вину?

– А как тут не поверить! Слух есть, что ты наших мужиков разорить хочешь, чтобы они опосля на тебя вкалывали. Говорят, тебя какой-то зловредный Али Гарх прислал.

– Может, олигарх? – уточнил Цимбаларь.

– Тебе виднее.

– Успокойтесь, Парамоновна. Не нужна ваша деревня олигархам. Они в основном заводами и нефтепромыслами интересуются.

– Да уж и мимо Чарусы не проскочат, – с непоколебимым убеждением заявила старуха. – Кусок лакомый. Одних грибов на тыщи рублей в год сдаём.

– Суровы вы что-то сегодня… Уж лучше прямо скажите: будете меня обедами кормить или нет?

– Мы не супостаты, чтобы человека голодом морить. Приходи нынче как обычно.

Тут Цимбаларя вызвала по рации Людочка. Если она беспокоила его в такую рань, то дело было неотложное.

– У тебя радиоприёмник есть? – забыв поздороваться, спросила она.

– Есть.

– Тогда включай.

Цимбаларь последовал её команде и поймал утренние новости, передававшиеся из Москвы. Вкрадчивый женский голос сообщал, что в пакистанской провинции Пешавар отряды талибов напали на совместный американо-пакистанский конвой. Имеются убитые и раненые, однако цифры потерь ещё уточняются. Атака талибов была отбита огнём боевых вертолётов «Апач», вызванных с ближайшей военно-воздушной базы. Затем последовали известия о наводнениях в Бангладеш и оползнях в Китае. Новости завершал прогноз погоды и блок рекламы.

– Ты полагаешь, что это как-то связано с нашим видением? – после некоторого молчания спросил Цимбаларь.

– Это и есть наше видение, только, так сказать, реализованное в действительности, – ответила Людочка. – Я сейчас подключилась к Интернету и узнала подробности. В колонне следовало около сорока автомашин разных классов, бронетранспортёры и два танка. Половина машин сгорела, один танк получил повреждение. Параллельно дороге течёт река, а горы, которые ты видел на горизонте, это Гиндукуш.

– Подожди, но ведь видение было несколько дней тому назад. Получается…

– Получается, что мы видели будущее, – сказала Людочка. – Не очень далёкое, но будущее.

– Час от часу не легче! Как ты это всё можешь объяснить?

– Вспомни, у божественной Паучихи осталось семь глаз. Один наблюдает за горами, другой – за прерией, третий – за морским побережьем, четвёртый – за небом, пятый – за преисподней. Остаётся предположить, что ещё два созерцают прошлое и будущее… А если серьёзно, то у нас слишком мало фактов, чтобы дать этому феномену хотя бы мало-мальски правдоподобное объяснение…

С позволения Людочки Ваня на занятия не пошёл, а в компании новых друзей разгуливал возле дома старосты, ожидая, когда внучку Настёну выпустят на прогулку. Без толку проторчав на морозе несколько часов и перепробовав все лакомства, имевшиеся в новом магазине (платил, естественно, Ваня), ребята уже собирались вернуться в школу, но тут Хмырёву пришла на ум одна счастливая мысль.

Он вызвал из класса свою младшую сестру Муську, уже догонявшую брата как ростом, так и дородностью.

За парочку конфет «Чупа-Чупс» та охотно согласилась вызвать внучку Ложкина на улицу. Старуха, занятая хозяйством, с радостью сдала озорную малолетку на руки соседской девахе.

Настёна, укутанная во множество платков и шалей, походила на кочан цветной капусты. За собой она тащила самодельные санки, а в руке сжимала пластмассовую биту из комплекта детской лапты.

Девочка удалась в мать не только миловидным личиком, но и характером, не по-детски упрямым, лукавым и корыстолюбивым. Очень быстро уяснив своё привилегированное положение, она заставила ребят катать её по всей деревне, отобрала у сестры Хмырёва последний «Чупа-Чупс», а его самого довольно чувствительно отколотила битой. Всё это доставляло Настёне нескрываемое удовольствие.

Ваня, считавший себя большим специалистом по части детской психологии, попытался завести с девочкой душевный разговор. Однако та дичилась незнакомца и на вопросы отвечала неохотно.

Дабы завоевать расположение Настёны, Ваня предложил ей пригоршню леденцов.

Недовольно морщась, девочка сказала:

– У меня зубы выпали. Даже хлеб кусать не могу. А что ты мне суёшь? Давай что-нибудь помягче, вроде шоколада.

Пришлось на санках везти Настёну к превращённому в магазин амбару, где она сама выбрала себе угощение – здоровенную плитку шоколада с начинкой из рома и чернослива.

Столь щедрый подарок сразу прорвал плотину отчуждения. Вскоре девочка уже болтала без умолку, обильно уснащая свою речь солёными словечками, позаимствованными из лексикона взрослых. Ване пришлось приложить немало усилий, чтобы перевести разговор в интересующее его русло.

– Что это за тётя у вас на квартире проживает? – спросил он.

– Тётя Изольда, – сообщила Настёна. – Ещё та курва! Бабуля говорит, что на ней пробы негде ставить. Наши старушенции целый день перед ней поют и пляшут, а она им за это денежки платит. Только мало и не всем.

– А тебе самой денежки перепадают?

– Как же, дождёшься от неё. В Крещенье льду не выпросишь.

– Неужто ты с ней не дружишь?

– Дружу, когда дома никого нет. И пляшу, и песни пою, да всё задаром, – Настёна жалостно вздохнула.

– В тот вечер, когда магазин сгорел, ты тоже плясала?

– Нет, не дождалась я пожара, – Настёна опять вздохнула, явно стараясь разжалобить собеседника. – Мне Изольда какую-то конфету дала, от которой сразу на сон потянуло. Уж как я потом горевала, что магазин без меня сгорел, как горевала…

– Ты эту тётю просто Изольдой зовёшь?

– Как когда. Иногда Изольдой, а иногда выдрой.

– Она обижается?

– Бывает, что и шлёпнет.

– Изольда радиоприёмник слушает?

– Ещё как слушает. Наушники с головы не снимает. Даже кашу в наушниках лопает. Она сумасшедшая.

– Ты сама так решила?

– Нет, бабуся сказала. Изольда сбежала из дурдома, обворовала банк и сейчас у нас прячется. Только милиционеру не говори, а то он её застрелит… Ты правда из Москвы?

– Правда, – кивнул Ваня.

– Сколько тебе лет?

– Десять, – соврал он.

– А мне пять. Это значит… – Она начала что-то считать, приставляя пальчик к пальчику. – Это значит, что когда я буду невестой, тебе будет тридцать.

– Нет, двадцать три.

– Хочешь на мне жениться?

– Кто же откажется от такого заманчивого предложения, – сохраняя полную серьёзность, ответил Ваня.

– Значит, договорились. Венчаться будем в церкви, а то нас бабуся проклянёт.

– Хорошо, но ты пообещай, что в школе будешь учиться на одни пятёрки.

– Если ты такой вредный, я лучше на Ваське Хмырёве женюсь! – Настёна топнула ножкой и, надув губки, ушла домой.

Едва уроки закончились, как Людочка заперлась в своей комнате, очистила стол от всего лишнего и установила на него спутниковый телефон, внешне похожий на обыкновенный чемоданчик для деловых бумаг. Откинув крышку, заодно являвшуюся антенной, она стала поворачивать чемоданчик из стороны в сторону, ловя сигнал спутника «Инмарсат», висевшего на геостационарной орбите где-то в районе Атлантики.

Сначала канал связи забивали помехи, но потом слышимость установилась такая, словно она звонила в особый отдел, скажем, из Сокольников.

Проверка личности Изольды Марковны много времени не заняла. Она действительно проживала в Москве на Покровском бульваре и числилась в Институте этнологии и антропологии консультантом по общим вопросам.

Восстановить подробности её биографии не представлялось возможным, поскольку Изольда Марковна сменила эквадорское гражданство на российское только в девяносто шестом году, продолжая при этом оставаться почётным консулом Республики Эквадор.

Научных работ и степеней она не имела, однако весьма успешно содействовала родному институту в разрешении различных финансовых вопросов. Грант на исследование фольклора угро-финских народов Изольда Марковна раздобыла себе сама, используя обширные связи в зарубежных научных кругах.

Родственников в России она не имела и ни в одной из многочисленных картотек МВД не значилась.

После этого, действуя от лица особого отдела, Людочка направила два запроса в региональное бюро Интерпола. Один касался эквадорского прошлого гражданки Архенгольц, другой – достоверности сведений о её сотрудничестве с Британским королевским обществом.

Ответы ожидались только к концу недели, а до этого момента личность Изольды Марковны оставалась загадкой за семью печатями. Ну что, спрашивается, заставило её сменить солнечный Эквадор на забытую богом Чарусу? Или откуда у почётного консула слаборазвитой латиноамериканской страны взялся такой опыт в финансовых операциях?

Некоторую ясность в эти вопросы могли внести отпечатки пальцев Изольды Марковны, но как их добыть, если она практически не выходит из дома и никого, кроме дряхлых старух, у себя не принимает.

Тут Людочка вспомнила одну историю, недавно услышанную от Цимбаларя. Безусловно, это был шанс, который не следовало упускать.

Правда, за помощью вновь пришлось обращаться к Ване Коршуну, сегодня уже пытавшемуся вызнать подноготную фольклористки (кое-какое подозрение вызвали лишь наушники, которыми она постоянно пользовалась, да загадочная конфета, лишившая Настёну удовольствия созерцать пожар).

Как и следовало ожидать, просьбу Людочки Ваня встретил в штыки.

– Я так замёрз, что уже ни рук ни ног не чувствую, – ворчал он. – К тому же эта внучка – редкая негодяйка. Выманивает у меня дорогущие подарки, да ещё требует узаконить наши отношения в церкви.

– Прямо сейчас? – удивилась Людочка.

– Да нет, после достижения совершеннолетия.

– Это не беда. Через пару недель она забудет о своих матримониальных планах. В её возрасте я тоже была постоянно влюблена. То в дворника, то в водопроводчика… Ну так ты идёшь или нет?

– Ладно, схожу, – Ваня зябко поёжился. – Только налей мне на дорожку рюмочку коньяка.

– Ты ведь к девочке идёшь! От тебя спиртным разить будет, – возмутилась Людочка.

– От этой девочки ещё сильнее моего разит. Она шоколада с ромовой начинкой нажралась… А про что у неё спрашивать? – Услышав, как Людочка откупоривает бутылку, Ваня сразу оживился.

– Сейчас я тебе всё подробно растолкую.

На сей раз удача, можно сказать, сопутствовала Ване. Ещё подходя к избе, он встретился взглядом с Настёной, которая, продышав в оконной наледи отверстие, печально взирала на пустую улицу.

Завидев Ваню, она показала ему язык, а тот в ответ помахал заранее купленной коробкой зефира (от избытка шоколада у малышки могла развиться аллергия).

Не прошло и минуты, как простоволосая Настёна выглянула из сеней.

– Чего тебе? – спросила она.

– Мириться пришёл, – ответил Ваня. – Возьму тебя в жёны, какая есть, вместе со всеми двойками.

– А мне не к спеху, – фыркнула девочка. – Бабуся сказала, что надеяться на москвича – как на вешний лёд… Ты зефир мне принёс? Давай сюда!

– Не спеши, – Ваня спрятал коробку за спину. – Его ещё заработать надо… Ты видела, как бабушка достаёт из-под печки пустые бутылки, которые туда Изольда прячет?

– Сколько раз!

– Принеси одну такую бутылку мне – и тогда получишь зефир.

– Если я скажу Изольде, что ты за ней шпионишь, она мне две коробки купит! – с пафосом заявила девчонка.

Это был, конечно, наглый шантаж, но средств борьбы с ним Ваня сейчас не имел.

– Ну ты и жадная, – подивился он. – Ладно, будет тебе целых три коробки.

Настёна, вырвав у него угощение, захлопнула дверь, а Ваня, чтобы не мозолить глаза прохожим, спрятался за ближайший сугроб.

Ждать пришлось гораздо дольше, чем он рассчитывал. То ли у Настёны что-то не вытанцовывалось, то ли она попросту кинула своего несостоявшегося жениха. Внезапно в избе раздался истошный детский плач, который не могли заглушить даже толстые бревенчатые стены.

Затем во дворе появилась разгневанная Изольда Марковна, тащившая полное ведро пустых бутылок, главным образом от дорогих импортных вин и коньяков. Топором она расколотила их на мелкие осколки, а образовавшуюся кучу битого стекла облила бензином и подожгла.

– Операция по добыванию отпечатков пальцев провалилась, – вполголоса констатировал Ваня. – И виной тому низкий профессиональный уровень агента.

Цимбаларь решил подобраться к фольклористке с другой стороны.

Не приходилось сомневаться, что среди населения Чарусы самой достоверной информацией о ней располагает квартирный хозяин, то есть староста Ложкин. Оставалось только вызвать его на откровенность.

Лучшим способом для этого, конечно же, было совместное распитие спиртных напитков, желательно в больших дозах. Но ведь для пьянки нужен какой-то достойный повод!

Впрочем, как раз таки его долго искать не пришлось. Подкараулив Ложкина на улице, Цимбаларь напомнил ему про обещание организовать в ближайшее время баньку (которая, как он втайне надеялся, обязательно закончится обильным возлиянием).

– Какие могут быть вопросы! – воскликнул старик. – Я сегодня, как нарочно, с утра каменку затопил. Приходите под вечер. У меня и венички заготовлены. Старуха вас так отпарит, что все хвори пройдут.

– Старуха? – переспросил Цимбаларь. – Она тоже с нами в баню пойдёт?

– Забыл сказать, – спохватился Ложкин. – У нас вся семья в один заход моется. И мужики, и бабы, и подростки. А то на всех жара не напасёшься. Топишь весь день, топишь, а через час каменка холодная.

– И сноха ваша будет? – осторожно поинтересовался Цимбаларь.

– И сноха, и квартирантка, – охотно сообщил Ложкин.

– А это удобно?

– Если бабы не возражают, вам-то чего стесняться! Баня как церковь, в ней все равны… Тем более квартирантка в компании с мужиками уже парилась. Вы, главное, дурные мысли от себя гоните и на бабьи прелести особо не заглядывайтесь.

Немного подумав, Цимбаларь пришёл к выводу, что ему представляется уникальная возможность вызвать на откровенность не только Ложкина, но и саму Изольду Марковну. Ведь в бане, как известно, всё умягчается – и кожа, и мозоли, и душа, и нравы.

– Только вы своим бабам заранее не говорите, что я приду, – попросил Цимбаларь. – А то ещё испугаются.

– Ясное дело, не скажу, – Ложкин ухмыльнулся в усы. – Пусть для них сюрприз будет. Но и вы зря не волнуйтесь. Для нас общая баня – привычное дело. Так издревле повелось. Этот обычай ни попы, ни комиссары извести не сумели. И здоровью пользительно, и продолжению человеческого рода способствует… Если бы в ваших столицах мужики и бабы вместе мылись, не оскудела бы Русь-матушка людьми.

– Возможно, вы и правы, – согласился Цимбаларь. – Надо будет при случае внести соответствующий проект в комиссию Госдумы по законодательным предложениям.

В сумерках Цимбаларь отправился к Ложкину. Следовало бы, конечно, выпить для смелости, но в парной это могло выйти боком даже самому закалённому человеку.

Миновав избу старосты, где свет горел только на кухне, он направился в глубину двора, к приземистой баньке, которой окон вообще не полагалось. Над трубой дрожал горячий воздух, из чего следовало, что каменка – низкая печь, заваленная сверху большими и маленькими камнями, – уже вытоплена.

В предбаннике дивно пахло вениками, на стенах висела одежда, в углу стояла бочка с водой, стопка оцинкованных шаек и – отдельно – кадушка с квасом. Из парной доносились приглушённые голоса, главным образом женские.

Цимбаларь начал раздеваться и, только сняв полушубок, вспомнил о пистолете, с которым в последнее время был неразлучен. Оглядевшись по сторонам, он не нашёл ничего лучшего, как сунуть его в валенок, а сверху прикрыть тёплыми носками.

Затем, повинуясь въевшейся в кровь и плоть привычке опера, Цимбаларь проверил одежду потенциального противника, то есть Изольды Марковны. Она состояла всего из двух предметов – лёгкого халатика да короткой норковой шубки – и никаких колюще-режущих предметов не содержала.

Оставшись в одних шлёпанцах, Цимбаларь прихватил с собой шайку и смело вступил в парную. Он ожидал встретить там полумрак и душный сырой туман, так характерный для непритязательных деревенских банек, но оказался буквально в раю – чистом, светлом и жарком. Судя по всему, следуя примеру своих финских сородичей, жители Чарусы всем прочим видам пара предпочитали сухой.

До самого потолка высились покрытые душистым сеном полки, и на самой верхней из них, отвернувшись лицом к стене, лежал Ложкин, фигурой слегка напоминавший матёрого медведя, а старуха, облачённая в ночную рубашку, энергично лупила его сразу двумя вениками – берёзовым и можжевеловым.

Полкой ниже, по-русалочьи распустив волосы, сидели Валька Дерунова и Изольда Марковна Архенгольц – обе распаренные и совершенно голые. Валька была девахой пышной и ядрёной, как натурщицы Кустодиева, а поджарая фигура фольклористки являла собой творение дипломированных массажистов, косметологов и инструкторов фитнеса.

Украдкой глянув на женское сословие, Цимбаларь с досадой ощутил, что не все органы тела подчиняются ему столь же беспрекословно, как, скажем, руки. Однако, вспомнив совет Ложкина гнать от себя дурные мысли, Цимбаларь вежливо поздоровался и, потупившись, уселся в сторонке.

Нестерпимый жар тут же объял его, словно очистительный огонь – грешника или кипяток – рака. Все поры на коже разом открылись, извергая наружу не только пот и шлаки, но и продукты распада алкоголя, выпитого аж с начала месяца.

Старуха продолжала остервенело нахлёстывать Ложкина, а дамы хихикали, косясь на гостя.

– И что это во мне такого смешного? – без всяких церемоний поинтересовался Цимбаларь. – Неужели кальсоны забыл снять?

– В кальсонах бы тебя сюда вообще не пустили, – ответила Валька. – Мы меж собой толкуем, что мужик ты с виду справный, да, жаль, тараканы в голове завелись.

– Цыц, кобылы! – приподнявшись на полке, рявкнул Ложкин. – Кто старое помянет, тому глаз вон! Мы здесь свои грехи вместе с грязью смываем. Надо друг к другу сочувственно относиться… Отдохни, мать, – он забрал у старухи веники. – Дай я малость поработаю. Полезай сюда, Изольда!

– Под вас согласна лечь, а на полку не хочу, – жеманно ответила фальклористка. – Вы лучше нашего гостя попарьте.

– Рано ему ещё, пусть немного погреется, – возразил Ложкин. – Тогда, значит, Валькин черёд… А ты, Изольда, поддай парку.

Изольда Марковна, ничуть не стесняясь своей скульптурной наготы, приподнялась было, но вдруг ахнула и, схватившись за правую ягодицу, присела.

– Что-то нога в бедре подвернулась, – пожаловалась она.

– Дюже вы все нежные, – с неодобрением заметил Ложкин.

Он сам плеснул из ковша на раскалённые камни, после чего в парной запахло свежим хлебом и мятой, а затем ловко вскинул сноху на полку. Та, впрочем, и не сопротивлялась, а, наоборот, всячески выгибала под веником свой пышный стан. Скорее всего, эти сладострастные позы предназначались гостю, хотя и неизвестно, с какой целью. Ведь красота, между нами говоря, не только тешит, но и ранит.

Цимбаларь отвёл взгляд в сторону и, дабы немного умерить не к месту возникшее вожделение, окатил себя холодной водой из шайки.

– Эй, здесь лишней сырости быть не должно! – прикрикнул на него сверху Ложкин. – А не то пар подпортится. Вот когда каменка слегка остынет, будем с мылом и мочалкой мыться, как культурные.

– Свободные здесь нравы, ничего не скажешь, – с прищуром глядя на гостя, заметила Изольда Марковна. – Никакого сравнения с Первопрестольной.

– В Первопрестольной предостаточно бань и саун, где тоже совмещают приятное с полезным. – То, что фольклористка сама завязала разговор, было на руку Цимбаларю.

– Но там за удовольствие надо платить, – возразила Изольда Марковна. – И довольно дорого. А здесь всё строится исключительно на чувстве взаимного добросердечия. Каждый рад услужить каждому. В бане вам не откажут ни в чём, даже в женской ласке. – Она покосилась на шайку, которой Цимбаларь вынужден был прикрывать низ своего живота. – Кстати сказать, у угро-финских народов баня считается не только местом проведения гигиенических процедур, но и территорией любви.

– После возвращения в Москву предложите кинорежиссёру Михалкову новый сюжет для фильма, – посоветовал Цимбаларь. – «Баня – территория любви». «Оскар» обеспечен. В крайнем случае «Золотая пальмовая ветвь».

К сожалению, этот весьма многообещающий разговор оборвался на полуслове. Цимбаларя позвали на верхнюю полку. Знать, пришёл его черёд.

Пока он укладывался там, сгребая под себя душистое сено, на память приходили исключительно умиротворяющие картины цветущих лугов, но в следующее мгновение раскалённый самум обдал его с головы до ног. Тут уж стало не до сладостных воспоминаний!

Первым побуждением Цимбаларя было бежать отсюда сломя голову, но Ложкин приказал снохе:

– Валька, держи его за ноги!

Веник то нагонял жар, почти не соприкасаясь с телом, то безжалостно хлестал по спине и бокам, причём впечатление создавалось такое, что в дело идут оба конца. Цимбаларю даже показалось на мгновение, что столь изощрённым способом его собираются лишить жизни.

Впрочем, беспощадная экзекуция не помешала ему заметить, как Изольда Марковна, продолжая держаться за ягодицу, выскользнула из парилки.

Вскоре подуставшего Ложкина сменила Валька Дерунова. Эта действовала не столь энергично, зато изощрённо – и припечатывала раскалённый веник к пояснице Цимбаларя, и загибала его ноги чуть ли не к спине.

Её груди и прочие бабьи прелести мелькали прямо перед лицом Цимбаларя, но его сейчас обуревало лишь одно чувство – чувство самосохранения.

Вдруг с криком: «Во двор! Во двор!» – Ложкин стащил его с полки.

Всей гурьбой, включая старуху, они выскочили из бани и с головой нырнули в огромный сугроб, как бы специально предназначенный для этой цели. Северное сияние вовсю полыхало на небе, от мороза пар мгновенно превращался в иней, а они голышом копошились в снегу, словно малые дети в пелёнках.

Вернувшись назад, Цимбаларь первым делом выдул полкадушки кваса и на полном серьёзе, без всяких преувеличений, почувствовал себя другим человеком. Теперь уже он орудовал веником, поочерёдно обрабатывая то Вальку, то Ложкина, то Изольду Марковну, которая теперь щеголяла в изящных трусиках, но не купальных, а скорее будуарных.

Метаморфоза, случившаяся с фольклористкой, Цимбаларя ничуть не интересовала, как, впрочем, и многое другое вокруг. Хотя за целый день не было выпито ни грамма, голова кружилась словно от доброй дозы «белого медведя», то есть спирта, разбавленного шампанским.

В знаменитой строфе Редьярда Киплинга «Нас опьяняют сильные вина, женщины, лошади, власть и война…» следовало упомянуть ещё и парную баню.

Они выбегали во двор ещё два раза, измочалили целую гору веников, выпили весь квас – и лишь после этого баня завершилась.

Однако финальная пьянка, на которую так надеялся Цимбаларь, не состоялась. В бане царили одни нравы, а в избе – совсем другие.

Женщины сразу разошлись по своим комнатам, а мужчинам старуха накрыла на краешке кухонного стола, да ещё предупредила при этом:

– Не пейте много! После бани кондрашка может хватить.

Цимбаларь и Ложкин потягивали из маленьких рюмочек густую целебную настойку, закусывали вяленой рыбой, а их неспешная беседа плутала, словно путник, сбившийся с дороги в глухом, заболоченном лесу.

Наконец Цимбаларь, улучив подходящий момент, спросил:

– Не жалеете, что квартирантку взяли? Люди поговаривают, что она себя странно ведёт. Сегодня с утра, например, била во дворе пустые бутылки.

– Психованная, – помрачнел Ложкин. – Я вам про эти бутылки, которые в нашем серванте копились, уже рассказывал. Настёна их на улицу таскала, а та, как на грех, заметила. Ну и сразу в крик. Дескать, вещи, побывавшие в её руках, выносить из избы нельзя. Через них злые колдуньи могут навести порчу.

– В мистику ударилась, – неодобрительно заметил Цимбаларь. – А ещё образованная… Она хоть из вашей избы выходит когда-нибудь?

– Регулярно. Как стемнеет, на прогулку отправляется. Ещё и дня не пропустила. Говорит, что нуждается в свежем воздухе. До того дошла, что раму, с осени заклеенную, выставила. Проветривает свои покои. Боюсь, как бы избу не выстудила… Всю ночь свет жгёт, музыку включает… Нервотрёпка.

– Расходы на электричество, наверное, тоже увеличились?

– И не говорите! Счётчик иногда как сумасшедший крутится. Что там у неё за патефоны-магнитофоны!

– Зашли бы да глянули, – посоветовал Цимбаларь.

– Особо-то и не зайдёшь. Она моду взяла на ключ запираться. Даже внучку нашу к себе не пускает. Одни только балаболки старые к ней и ходят. Уже башка от этих песен распухла… Весной, слава богу, обещала съехать. Уж скорее бы.

Откуда-то появилась Настёна, прижалась к деду и, глядя на Цимбаларя огромными глазищами, сказала:

– Меня Изольда сегодня отшлёпала. Застрели её, пожалуйста.

– В людей стрелять нельзя, – Цимбаларь погрозил ей пальцем. – Боженька накажет.

– Она не человек, – сказала Настёна с огромным внутренним убеждением. – Она ведьма. У неё в комнате загробные голоса слышны.

– Не болтай лишнего! – Ложкин легонько встряхнул её. – Это радио говорит.

– Будто бы я не знаю, как радио говорит, – пренебрежительно скривилась Настёна.

Цимбаларь погладил девочку по голове и одарил заранее припасённым «Сникерсом». Но сегодня ей даже сладости в горло не лезли. Она вся прямо-таки кипела праведным гневом.

Оставаясь в русле начатого разговора, Цимбаларь несколько сменил его тему.

– По какой такой причине ваша квартирантка надела в бане трусы? – спросил он. – Ведь за ними в дом пришлось бегать… Неужто застеснялась?

– Да она в Мавзолее нужду справит и не застесняется. Ещё та стерва! Просто у неё наколка на этом месте, – Ложкин похлопал внучку по попке. – Видно, не захотела вам показывать.

– Жаль, упустил такое зрелище! – Цимбаларь изобразил досаду. – И что же эта наколка собой представляет?

– Да так сразу и не скажешь, – Ложкин призадумался. – Либо цветок, либо звезда, либо ещё какая-нибудь хреновина… Настёна, а ты не нарисуешь?

– Запросто!

Девочка сбегала за цветными карандашами, а потом изобразила на тетрадном листе синюю снежинку величиной примерно со свою ладошку. Закончив работу, она со вздохом сказала:

– Красиво. Когда подрасту, тоже себе такую сделаю.

– Только сначала дождись, пока я в гроб лягу, – попросил Ложкин. – А не то сгорю со стыда.

– Ты и знать ничего не будешь, – заверила его девочка. – Я не дура, чтобы с вами в баню ходить.

Пока они так препирались, Цимбаларь сложил рисунок вчетверо и незаметно сунул в карман.

В этот момент за стеной, отделявшей кухню от комнаты Изольды Марковны, раздался глухой шум. Покосившись в ту сторону, Ложкин недовольным тоном произнёс:

– Не спит. Вино хлещет. А потом музыку заведёт.

– Она может нас услышать? – осведомился Цимбаларь.

– Да пусть слышит! – Ложкин повысил голос. – Я ей то же самое и в глаза скажу.

– Лучше продолжим этот разговор завтра, – Цимбаларь стал собираться. – Зайдите ко мне часика в два. Ладно?

– Обязательно зайду, – Ложкин налил ему на посошок целую кружку настойки. – Спокойной вам ночи!

– И вам того же.

Глава 11

Смерть Ложкина

Утром, когда Людочка при свете звёзд спешила в школу, чья-то массивная фигура преградила ей путь. Девушка и не подумала сбавлять шаг, но из песцовой муфты, согревающей её руки, донёсся металлический щелчок.

– Ты с оружием поосторожней, – притопывая на морозе, сказал Цимбаларь. – Даже у стрелков вроде тебя бывают порой меткие выстрелы.

– Что-нибудь случилось? – спросила Людочка, возвращая курок пистолета в прежнее положение.

– Пока нет, но обязательно случится. У меня важные новости. Похоже, что фольклористка попалась. Если, конечно, она и в самом деле фольклористка, а не какая-нибудь Сонька Золотая Ручка… Во-первых, внучка Ложкина слышала в её комнате странные голоса, которые она называет загробными. Возможно, это и есть перехват наших радиопереговоров. Во-вторых, мадам Архенгольц имеет возможность в любое время суток тайно покидать дом через окно. Ну а главное – вот! – Он подал ей рисунок Настёны.

– Обыкновенная орнаментальная розетка, – Людочка пожала плечами. – Мы такие во втором классе рисуем.

– Эта, как ты выразилась, розетка выколота на заднице фольклористки, – сквозь зубы процедил Цимбаларь. – И кроме того, она тютелька в тютельку похожа на ту снежинку, которая служила эмблемой банды «Китеж». Вспомни туристическое агентство «Альфа-Вояж» и ресторан «Сорок вольт».

– Сходство весьма приблизительное, – Людочка отнюдь не разделяла энтузиазма коллеги. – А как ты, интересно, получил доступ к заднице Изольды Марковны?

– Это нарисовала внучка Ложкина, разве не видно?

– Способная девочка. Пусть бы ходила в подготовительный класс… – Чтобы лучше рассмотреть рисунок, Людочка включила дисплей совершенно не нужного здесь мобильника. – Стало быть, ты предполагаешь, что кто-то из уцелевших членов банды выследил нас? Честно сказать, такого камуфлета я никак не ожидала… Однако Изольда Марковна не похожа на беспощадного мстителя, посланного к нам из ада. Она скорее мелкая пакостница, чем кровожадная бестия. Снежинка на мягком месте – это ещё не клеймо сатаны. Многие сейчас делают себе такие татуировки.

– Если ты не веришь фактам, поверь моей интуиции! – Цимбаларь начал терять терпение. – Стоит мне только засадить её в подвал опорного пункта, как все подозрения сразу подтвердятся. Такая фифочка долго отпираться не будет.

– Ты собираешься её задержать?

– Конечно! Возьмём утром тёпленькую. А если окажет сопротивление, применим силу, – Цимбаларь похлопал себя по груди, где покоился пистолет, который он вчера из валенка вновь переложил за пазуху.

– Но у тебя на это нет никаких оснований. Все улики, указывающие на Изольду Марковну, косвенные. Нам пока нечего ей предъявить.

– Зачем такие формальности в Чарусе? Ведь прокурора здесь нет.

– Прокурора нет, но есть общественное мнение. Не забывай про старушек, которые в Изольде Марковне души не чают. В условиях Чарусы это большая сила. Если ты её вдруг посадишь, дело может закончиться беспорядками. А у тебя авторитет и так подмоченный.

– Тут ты права, – Цимбаларь задумался. – Фольклористка штучка непростая. Такую мину под боком иметь опасно. Хоть взведённую, хоть обезвреженную… Всё равно когда-нибудь рванёт.

– Давай не будем торопить события, – сказала Людочка. – На днях всё прояснится. Интерпол пришлёт ответы на мои запросы… Жаль только, что не удалось добыть дактилоскопические отпечатки.

– Осторожность фольклористки ещё раз доказывает – ей есть что скрывать от правосудия. Пальчики свои на битом стекле огнём выжигала, лахудра! Высоко птичка залетела, да низко сядет.

– Надо бы за ней присмотреть в ближайшее время, – взглядом она дала понять, что этот совет предназначается непосредственно Цимбаларю. – Как бы глупостей не наделала… Плохо, конечно, что мы так и не завели себе доверенных лиц.

– Я постараюсь привлечь к сотрудничеству старосту, – сказал Цимбаларь. – Ему эта фольклористка тоже костью в горле встала. Сегодня в два часа дня он придёт ко мне на встречу. Если эта затея выгорит, лучшего агента и пожелать нельзя. Будем знать о каждом шаге и даже вздохе фольклористки. Идеальный вариант – угостить её доброй дозой снотворного, а потом провести в комнате детальный обыск. Всё бы сразу и открылось. Ведь недаром она никого, кроме старых хрычовок, к себе не пускает.

– Ты опять за своё! Не пори горячку. Надо оставаться в рамках правового поля. Даже здесь. Люди не разбираются в законах, но справедливость чуют нутром. Зачем их зря будоражить? А ты почему такой хмурый?.. Неужели что-то недоговариваешь?

– Понимаешь, гложет меня одно мучительное чувство, – Цимбаларь поморщился. – Это как после получки, когда спрятал заначку, а где именно – не помнишь. Голову даю на отсечение, что я эту фольклористку где-то уже видел. Или, в крайнем случае, слышал. Но деталей вспомнить не могу, хоть убей. Она мне даже ночью приснилась.

– В каком виде?

– В голом, – вынужден был признаться Цимбаларь.

– Голая женщина снится к богатому урожаю клюквы, – сообщила Людочка. – А равно к большим неприятностям… Послушай, ты сумеешь записать голос Изольды Марковны? Причём прямо сегодня, не откладывая в долгий ящик.

– Запишу, если надо.

– Вот и постарайся. Сейчас я дам тебе свой диктофон, – Людочка полезла в сумочку, висевшую у неё на плече. – Желательно, чтобы в записи оказались так называемые ключевые слова, пригодные для сравнительного анализа. – Она приложила ладонь ко лбу, словно вспоминая что-то важное. – «Операция», «удар», «закон», «право», «спасение», «условленный час».

– Что ты ещё задумала?

– Да есть тут кое-какие догадки, – скромно ответила девушка. – Диктофон потом отдашь Ване.

К встрече с фольклористкой Цимбаларь приготовился самым тщательным образом – диктофон спрятал в рукав, а шнур с микрофоном вывел к воротнику, в пышной овчине которого мог бы спрятаться даже хомячок. Домашние испытания подтвердили работоспособность этой системы.

Дверь ему открыла старуха, ещё более суровая, чем обычно. Совместное посещение бани никак не повлияло на её отношение к Цимбаларю. Хмуро глянув на незваного гостя, она с порога заявила:

– Дома никого нет.

– Я к гражданке Архенгольц, – грудью оттеснив вредную старуху, Цимбаларь вошел в избу. – По служебной надобности.

С досадой махнув рукой, старуха удалилась, зато из-за печки выскользнула Настёна – живое воплощение любопытства.

– Убивать её будешь? – шёпотом спросила она.

– Пока только припугну, – тоже шёпотом ответил Цимбаларь.

– Гляди, пожалеешь потом, – Настёна прищурилась, совсем как взрослая женщина.

– Авось не пожалею… Почему бабушка такая злая?

– Деду от водки плохо стало. Всю ночь стонал, а утром пошёл к фельдшеру. – Допуская в разговоре некоторую картавость и шепелявость, скорее всего, обусловленную возрастом, слово «фельдшер» она выговаривала совершенно правильно, не исказив ни единой согласной.

Кое-как отделавшись от навязчивой девчонки, Цимбаларь постучал в дверь квартирантки.

– Кого там ещё спозаранку черти принесли? – гаркнула Изольда Марковна, хотя время перевалило уже за десять часов.

Ответ последовал такой:

– Это майор Цимбаларь, ваш участковый.

В комнате что-то грохнулось на пол и раскатилось в разные стороны.

– Я не могу вас принять, – сдавленным голосом ответила фольклористка. – Я не одета… Приходите в другой раз.

– Вчера мы общались вообще нагишом и при этом не испытывали никаких неудобств, – напомнил Цимбаларь, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило в комнате.

Фольклористка не отвечала, но внутри раздавались странные звуки – скрип, бульканье, мягкие удары, словно бы кто-то бросал на пол теннисный мячик.

– Изольда Марковна, но хотя бы через дверь вы можете со мной поговорить? – настаивал Цимбаларь.

– Через дверь могу. – Послышались её приближающиеся шаги. – Особенно если вы пообещаете, что после этого уберётесь на все четыре стороны.

Цимбаларь вытащил микрофон из-под воротника и сунул его в замочную скважину.

– Дело вот в чём, – начал он. – Каждый участковый по долгу службы обязан регулярно проводить опрос населения и заполнять соответствующие анкеты. Потом они поступают в область, где все ответы анализируются и обобщаются. За невыполнение этого предписания нас наказывают в дисциплинарном порядке. Поэтому настоятельно прошу вас ответить на ряд совершенно безобидных вопросов.

– Разве, кроме меня, спросить больше не у кого?

– В том-то и дело. Ложкин у фельдшера, его супруга на меня смотрит волком, снохи дома нет, внучка несовершеннолетняя. Остались вы одна.

– Неужели вы пришли только ради этого? – В голосе фольклористки звучало недоверие.

– Могу побожиться.

– Ладно, задавайте ваши вопросы. Но за нелицеприятные ответы не обессудьте.

– Наоборот, ещё и спасибо скажу… Вопрос первый: соблюдаются ли в данном населённом пункте, то есть в Чарусе, элементарные нормы закона?

– Нет, – отрезала фольклористка.

Цимбаларь, которого такой ответ совершенно не устраивал, переспросил:

– Не понял. Повторите в более развёрнутом виде.

– О законах в Чарусе и слыхом не слыхивали! – фольклористка повысила голос.

– А о праве?

– О праве тем более… Дурью ваше начальство мается, так ему и передайте.

– Вопрос второй, – как ни в чём не бывало продолжал Цимбаларь. – Что, по-вашему, оскорбляет человеческое достоинство в большей мере – нецензурные выражения или удар по лицу?

– Удар по лицу, ясное дело.

– Вопрос третий: кто действует эффективнее, дежурные наряды милиции или американская служба спасения?

– А вы сами не догадываетесь?

– Догадываемся, но желаем услышать мнение рядовых граждан.

– Американская служба спасения.

Полагая, что четырёх «ключевых слов» Людочке хватит с лихвой (на редкое словосочетание «условленный час» он даже и не замахивался), Цимбаларь уже хотел было удалиться, но в последний момент решил попытать счастья со словечком «операция».

– Спасибо за сотрудничество, Изольда Марковна, – невозмутимо произнёс он. – На этом, пожалуй, и закончим… Впрочем, для вас есть ещё одно сообщение частного характера. Все жители Чарусы, как постоянные, так и временные, достигшие шестнадцатилетнего возраста и не подвергнувшиеся операции аппендэктомии, должны пройти обследование у фельдшера.

– Мне сделали эту операцию ещё в школьном возрасте. Разве вы не заметили шрам на моём лобке?

– Лобок помню, а шрам – нет, – Цимбаларь не удержался от скабрезности. – До свидания. Извините, что побеспокоил.

Однако удалиться с достоинством не удалось. Микрофон застрял в замочной скважине, и его пришлось выдирать оттуда, словно больной зуб из десны.

Отдав диктофон Ване, которого вызвали из класса дети, игравшие на школьном дворе, Цимбаларь вернулся на опорный пункт и вновь засел за изучение материалов, касавшихся убийства Черенкова. Вопросы, возникавшие по ходу чтения, он записывал на отдельный листок. Таким способом он убивал время, оставшееся до встречи с Ложкиным.

Но в его ближайшие планы опять вмешались непредвиденные обстоятельства, что в последнее время становилось какой-то дурной традицией. В половине второго ожила рация. Людочка, презрев все правила конспирации, просила его срочно явиться в школу. Голос её при этом звучал как у старой девы, только что ставшей свидетельницей разнузданного полового акта.

Цимбаларь на всякий случай осведомился:

– С тобой всё в порядке?

– Со мной – да, – ответила Людочка. – А со всеми нами – не очень. Приходи скорее.

В Людочкиной комнате уже находились Кондаков и Ваня. На столе стоял готовый к работе спутниковый телефон, внешне очень похожий на ноутбук, располагавшийся по соседству.

– Нам только что поступило сообщение, – сказала Людочка.

– Из Интерпола?

– Нет. Корреспондент пожелал остаться неизвестным. Ты всё поймёшь, когда прослушаешь запись.

Она нажала клавишу на панели управления спутникового телефона, и в комнате раздался тот самый бесстрастный мужской голос, который перед самым отъездом из Москвы проклял всю опергруппу.

– Я обещал, что мы ещё встретимся, и, как видите, сдержал слово, – произнёс незнакомец. – Мир и в самом деле тесен. Любая ваша попытка скрыться заранее обречена на неудачу. Даже не догадываясь об этом, вы сами выбрали себе могилу. Лазурному берегу Франции, горам Тибета или джунглям Амазонии вы предпочли захудалую зырянскую деревушку. Такова, значит, судьба. Именно в Чарусе закончится ваш жизненный путь. Закончится более чем бесславно. Вы не пощадили моих соратников, и вам воздастся той же мерой. Вы умрёте в муках, а главное – с позором. Предупреждаю, любое сопротивление бессмысленно. Это лишь продлит страдания. Идеальный выход для вас – самоубийство, но из-за малодушия вы вряд ли последуете моему совету. Итак, смертный приговор вынесен. Счёт пошёл на часы и даже на минуты. Единственное, что в этой ситуации может вас хоть как-то утешить, – когда-нибудь мы обязательно встретимся в аду. Так горите вы там все синим пламенем!

Голос прервался, но шорохи эфира продолжали звучать до тех пор, пока Людочка не нажала кнопку «стоп».

– Чтоб ты сам подох, зараза, – сказал Ваня.

– А я до последнего момента рассчитывал на местечко в раю, – печально вздохнул Кондаков.

– Ты можешь узнать, откуда пришло это сообщение? – спросил Цимбаларь у Людочки.

– Могу, но на это уйдёт много времени, – ответила Людочка. – Придётся послать официальный запрос в компанию «Инмарсат».

– Как ты полагаешь, этот наглый демарш как-то связан с нашей фольклористкой?

– Самым непосредственным образом. Сейчас у меня нет в этом абсолютно никаких сомнений… Если ты помнишь, я захватила с собой записи телефонных разговоров, которые вёл предполагаемый главарь банды. Хотелось поработать над ними, чтобы превратить фальшивый голос в подлинный. Я применяла самые разные технологии, но успеха так и не добилась. Уже потом, когда у нас появились некоторые подозрения по поводу Изольды Марковны, я решила сравнить её голос с голосом неизвестного бандита.

– С чего бы это вдруг? – удивился Цимбаларь.

– Сама не знаю… Я искала причину, побуждавшую Изольду Марковну вредить нам. Попутно вспомнила сторожиху из ресторана «Сорок вольт». Ведь это она едва не сожгла нас. Да и тот телефонный звонок не мог состояться без её прямого участия… А сторожиха, если вдуматься, чем-то очень похожа на Изольду Марковну. И голосом и ростом. Даже очки у них из одной коллекции. Вот у меня и возникло шальное предположение, что главарь банды, старуха-сторожиха и гражданка Архенгольц – одно и то же лицо. Впрочем, судите сами.

Людочка нажала клавишу ноутбука, и бесцветный голос бандита произнёс: «Поздравляю с успешным завершением операции». Следом заговорила фольклористка: «Мне сделали эту операцию ещё в школьном возрасте».

– Не заметил ничего общего, – сообщил Кондаков. – Хотя эксперт я в этих делах аховый. Как говорится, медведь на ухо наступил.

– Голоса, конечно, разные, но какое-то неуловимое сходство есть, – констатировал Ваня. – Заявляю это как человек, окончивший три класса музыкальной школы.

– Есть, есть! – подтвердил Цимбаларь. – Особенно в интонациях. Но главное, я вспомнил, кого мне напоминает Изольда Марковна. Именно сторожиху сгоревшего ресторана.

– Вы слышали два разных голоса, уловили между ними некоторую близость, но к общему мнению так и не пришли, – сказала Людочка, внимательно наблюдая за дисплеем ноутбука, где змеилась кривая, являвшаяся графическим изображением звуковых колебаний. – Сейчас акустические фильтры отсекут от первой записи всё лишнее.

Вновь прозвучала фраза «Поздравляю с успешным завершением операции». На дисплее от основной кривой отлетели тончайшие зигзаги посторонних гармоник. Раз за разом повторяясь, фраза меняла свой тембр. Мужской голос звучал всё выше и выше, пока не превратился наконец в женский, как две капли воды похожий на грудное контральто Изольды Марковны.

– Вот так номер! – воскликнул ошарашенный Кондаков. – Стало быть, она нам и в Москве звонила?

– Конечно. Только при этом применяла специальное устройство, до неузнаваемости изменяющее голос. Сторожиху тоже сыграла Изольда Марковна, причём весьма убедительно. Все мы тогда попались на её удочку… Да никакая она не Изольда, а тем более не Марковна!

Тут уж вопросы посыпались со всех сторон, и Людочка едва успевала отвечать на них.

– Как же эта сучка узнала номер нашего спутникового телефона?

– Включила тайком, вот и всё. Номер высвечивается на экране, – Людочка ткнула пальцем в дисплей. – Сделать это она могла и в гостинице, и прямо здесь, когда приходила за моим тулупчиком.

– А откуда она звонила? Неужто фольклористка имеет свой собственный спутниковый телефон?

– Вполне возможно. Но, скорее всего, она воспользовалась обыкновенным телефоном. Тем самым, который установлен в избе старосты.

– Ну и чего она этим звонком хотела добиться?

– В безвыходной ситуации люди способны на любую глупость, – сказала Людочка. – Впрочем, смысл игры, которую она затеяла, нам до конца так и не ясен.

– Я, пожалуй, пойду, – Цимбаларь встал. – Ложкин уже сорок минут меня ждёт… Как, кстати, его здоровье? – Этот вопрос, естественно, относился к Кондакову.

– Для такого возраста вполне сносно, – ответил тот. – Но впредь нужно воздерживаться от злоупотреблений. Напомни ему об этом.

– Обязательно, – направляясь к дверям, обронил Цимбаларь.

– А с фольклористкой что будем делать? – вдогонку ему спросила Людочка.

– Сегодня к вечеру решим. Именно об этом я и собираюсь говорить с Ложкиным.

Заранее обдумывая слова извинений, Цимбаларь вбежал на крыльцо опорного пункта. Неплотно прикрытая дверь моталась на ветру, но в спешке он не обратил на это внимания.

Пахло в избе как-то странно – то ли Парамоновна раньше срока закрыла трубу, то ли тлел матрас, подожжённый случайным окурком. Не снимая верхней одежды, он быстро прошёл на служебную половину, где уже ощущались ранние сумерки. Ложкин сидел на венском стуле, спиной к дверям, уронив голову на стол.

Испугавшись, что старику в его отсутствие вновь стало плохо, Цимбаларь осторожно тронул его за плечо и угодил пальцами во что-то липкое, как патока.

Затылок Ложкина, воротник его полушубка, крышка стола и даже пол были залиты свежей кровью. Старик уже отошёл, что подтверждало отсутствие пульса в сонной артерии.

Случившееся было настолько неожиданным, настолько неправдоподобным, что Цимбаларь на какое-то время растерялся. Следовало немедленно предупредить друзей, но рация, открыто лежавшая на сейфе, не работала. Преступник, расправившийся с Ложкиным, предусмотрительно вывел её из строя.

Опомнившись, Цимбаларь выхватил пистолет и бросился в соседнюю комнату – убийца мог прятаться в платяном шкафу или под кроватью. Однако там никого не оказалось, как и на чердаке, куда вела лестница из сеней.

Беда случилась от силы десять-пятнадцать минут назад, и надо было, не теряя времени, начинать розыск по горячим следам.

Цимбаларь бросился к дверям, но те сами распахнулись перед ним.

В избу ввалились встревоженные люди, позади которых виднелась целая толпа, запрудившая двор и улицу.

– Здравствуйте, товарищ майор, – с опаской косясь на пистолет, сказал Борька Ширяев. – Слух прошёл, что стреляют в опорном пункте. Вот мы и примчались… А кто это там у тебя? – Он вытянул шею, заглядывая участковому за спину.

– Ложкина убили, – с трудом выговорил Цимбаларь.

На мгновение наступило тягостное молчание, а потом люди вразнобой загалдели. Мужчины не стеснялись выражать свои чувства матерком, бабы подняли истошный вой.

– Кто же его так? – сдёрнув шапку, осведомился Ширяев.

– Не знаю… Я пришёл, а он уже мёртвый.

– А пистолетик тебе зачем? – прищурился Ширяев.

– Для самообороны, – ляпнул Цимбаларь.

– Позволь-ка на него взглянуть.

– Да ты ошалел! – возмутился Цимбаларь. – К служебному оружию лапы тянешь. Забыл, что за это полагается?

– Давай пистолет! – заорали десятки глоток. – Иначе силой отнимем!

Страсти накалились до такого предела, что каждый неверный шаг грозил непредсказуемыми последствиями. Поэтому Цимбаларь счёл за лучшее передать оружие Ширяеву, благо в этом взбесившемся стаде он выглядел наиболее вменяемым человеком.

Бывший зэк понюхал дуло и, сокрушённо покачав головой, констатировал:

– Попахивает пороховой гарью.

Пистолет пошёл по рукам, все его нюхали, словно рыбу на базаре, и все соглашались с первоначальным заключением.

Цимбаларю пришлось оправдываться:

– Я стрелял неделю назад и с тех пор не чистил оружия. Потому и попахивает… Но патроны-то на месте. Все до единого.

– Сейчас проверим, – Ширяев ловко передёрнул завтвор, извлёк из рукоятки магазин и стал выщёлкивать патроны в свою шапку. – Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… А где же восьмой?

– Да вот же он! – кто-то указал в глубь комнаты, и Цимбаларь, оглянувшись, увидел пистолетную гильзу, валявшуюся справа от покойника, у самой стены. И как он её сразу не заметил!

Гильзу сравнили с патронами, только что добытыми из магазина. Все знаки на донышке совпадали один к одному. Когда Ширяев с заметной неохотой объявил об этом, толпа взревела.

Десятки рук вцепились в участкового. Полушубок затрещал по швам. Люди неудержимым потоком хлынули с улицы в избу. Зазвенело оконное стекло. Все старались перекричать, а бабы ещё и переплакать друг друга. Происходящее напоминало дурной сон, и, как это часто бывает в кошмаре, на Цимбаларя просто-таки столбняк напал.

Сквозь общую давку к нему уже пробивались Кондаков и Людочка, но их безбожно затирали. Борька Ширяев и присоединившийся к нему Страшков пытались утихомирить толпу, но, похоже, она уже окончательно вышла из повиновения.

Цимбаларю заехали кулаком в грудь, разбили нос, расцарапали лицо. Он стойко терпел побои, понимая, что сопротивление ещё больше раззадорит погромщиков.

Кондаков, потеряв всякую надежду прорваться к другу, выстрелил в потолок. Это было далеко не лучшее решение. Толпа взревела ещё сильнее. В общем гвалте выделялся голос Изольды Марковны Архенгольц, неведомо как оказавшейся здесь.

– И фельдшер, и учительница – это одна банда! – вопила она. – Отберите у них оружие! Иначе Ложкиным дело не ограничится! Всех перестреляют!

Лишь сейчас Цимбаларь осознал, сколь опасную игру затеяла фольклористка, которую они и за серьёзного противника-то не считали.

Пока он вчера тряс голыми яйцами в бане, она стащила пистолет (валенок – это вам не сейф!), выстрелила где-нибудь в сторонке, подобрала гильзу, а потом преспокойно вернула оружие на прежнее место.

О предстоящей встрече с Ложкиным она узнала, подслушав их застольную беседу, а сообщение на спутниковый телефон послала специально для того, чтобы выманить его из опорного пункта.

Остальное было делом техники – подойти к Ложкину со спины, пальнуть ему в затылок из собственного ствола и подменить стреляную гильзу. После этого все стрелки поворачивались на участкового, и доказать свою невиновность он уже не мог.

На Людмилу и Кондакова навалились со всех сторон, сорвали верхнюю одежду, заломили руки, отобрали оружие, вплоть до маникюрных ножниц. Петру Фомичу вдобавок подбили левый глаз, а Людочке вырвали прядь волос.

– Смерть убийцам! – бесновалась фольклористка, и верные старухи вторили ей яростным воем. – Утопить их в проруби! Разорвать на части! Око за око! Зуб за зуб! Кровь за кровь!

Ширяев, Страшков и ещё несколько местных жителей, сохранивших человеческий облик, пытались помешать изуверским намерениям земляков, но их просто смяли. Толпа, волоча с собой истерзанные жертвы, повалила из опорного пункта. Вот-вот должен был свершиться самосуд, и, казалось, уже ничто не могло помешать этому. В избе остались только мёртвый Ложкин да рыдающая возле него родня.

Внезапно на пути разъярённой толпы встал отец Никита – простоволосый, одетый в своё самое лучшее церковное облачение. В одной руке он держал крест, в другой – икону Николая Угодника.

– Остановитесь! – повелительным тоном возгласил он. – Ни шагу дальше!

Кто-то пытался возражать, но священник вскинул крест над головой.

– Если не покоритесь, прокляну! Отлучу от церкви!

Для большинства жителей Чарусы это была нешуточная угроза. Толпа притихла, хотя Цимбаларя и его друзей по-прежнему держали мёртвой хваткой. Изольда Марковна продолжала кликушествовать, подбивая народ к неповиновению, но Борька Ширяев заткнул ей рот своей шапкой.

– В чём вы обвиняете этого человека? – священник указал на Цимбаларя.

Ему ответило сразу несколько голосов:

– Он застрелил старосту Ложкина.

– Этому есть неоспоримые доказательства?

– Да, его застали возле трупа с оружием в руках… В пистолете не хватало одного патрона, а недостающую гильзу нашли рядом.

– Он не мог убить Ложкина! – тоном, не терпящим возражений, заявил священник. – Я видел с крыльца храма, как в половине второго он бежал к школе. Староста явился на опорный пункт только полчаса спустя. Следом за ним прокрался человек, закутанный в долгополый зипун. К сожалению, я не мог опознать в нём никого из прихожан. Этот неизвестный пробыл внутри не больше минуты и сразу бросился наутёк. Я уже тогда почуял неладное, но отогнал от себя суетные мысли. Участковый вернулся назад лишь в третьем часу дня, и к опорному пункту сразу стали сбегаться люди.

Толпа в массе своей помалкивала, опасаясь пререкаться со священником, однако кое-кто продолжал огрызаться. Один разбитной малый даже заметил, что негоже попам соваться в мирские дела.

– Неужто вы мне не верите? – возмутился отец Никита. – Ну так смотрите, богохульники!

Он повернулся к храму лицом, широко перекрестился и торжественно произнёс:

– Клянусь муками Спасителя, слезами Богородицы и всеми святыми, что не покривил сейчас перед истиной ни единым словом.

Это не столько успокоило, сколько напугало толпу. Принудить духовное лицо к клятве – великий грех. За это на том свете шкурой отвечать придётся. Многие, прекратив орать, истово молились.

Развивая свой успех, священник обратился к Цимбаларю:

– Вы можете сказать что-нибудь в свою защиту?

– Могу. – Отбросив державшие его руки, он отёр с лица кровь и шагнул вперёд. – Настоящий убийца среди нас! Это женщина, которую все мы знаем как Изольду Марковну Архенгольц, фольклористку из Москвы. На самом деле она преступница, совершившая немало чудовищных злодеяний. Сюда она прибыла для того, чтобы отомстить мне и моим друзьям за разгром банды, длительное время занимавшейся грабежами и вымогательством. Всю эту историю с пистолетом она подстроила, воспользовавшись моими приятельскими отношениями с Ложкиным. Если вам будут нужны детали, я их обязательно расскажу… Ложкина она убила для того, чтобы навлечь на нас ваш гнев. Скажу прямо, это ей почти удалось.

– Он врёт! – неимоверным усилием Изольда Марковна отшвырнула от себя Борьку Ширяева. – Не могла я убить Ложкина. У меня и оружия-то нет! Не верьте этому легавому! Смерть ему!

Старухи вновь завыли, словно стая ведьм на шабаше, но из-за угла вдруг вылетела ватага школьников, возглавляемых Ваней. Одному богу известно, какими средствами он вдохновил их на этот подвиг, но молодое поколение Чарусы, действуя кулаками, палками и ремнями, быстро разогнало крикливых старух. Парамоновне, выделявшейся своей боевитостью даже среди товарок, Ваня дал под зад такого пендаля, что она с головой зарылась в сугроб.

Фольклористка хотела смыться под шумок, но Людочка вовремя сбила её с ног и придавила коленом к дорожному насту, жёлтому от лошадиных испражнений.

– А вот теперь мы узнаем всю правду! – В голосе Цимбаларя сквозило нескрываемое торжество. – Сделайте на квартире этой дамочки обыск. Уверен, что там найдётся не только оружие, но и многие другие криминальные игрушки.

На обыск отправилась целая компания в составе Ширяева, Страшкова, Людочки, полудюжины выборных лиц и зарёванной Вальки Деруновой.

Изольду Марковну связали, не забыв вывернуть карманы и прощупать лиф. Оружия при ней действительно не оказалось. Всем, в том числе и священнику, она грозила страшными карами – как земными, так и небесными.

Ваня развинченной походкой подошёл к Цимбаларю и ободряюще похлопал его по спине (до плеча не достал).

– Что приуныл, майор? Соображаешь, как бы быстрее поменять подштанники?

– Здесь это как раз-таки и не проблема, – невозмутимо ответил Цимбаларь. – Всё замерзает за считаные минуты – хоть кровь, хоть дерьмо. Вот только потом пешнёй придётся откалывать.

– То, что ты шутишь, это хорошо, – сказал Ваня. – А то, что за табельным оружием не следишь, плохо. Где она у тебя ствол слямзила? В постели?

– Нет, в бане, – честно признался Цимбаларь.

– Будет тебе урок на будущее. Идёшь с бабой в баню – оставляй пушку в сейфе.

– Черенков, царство ему небесное, тоже однажды оставил свою пушку в сейфе. Не хочу напоминать, чем всё это закончилось… Кстати, спасибо, что пришёл на выручку.

– Ты батюшке спасибо скажи. Если бы не он, болтаться бы всем нам на одной перекладине.

– Да, не ожидал я от отца Никиты такой отваги…

Тем временем вернулись люди, проводившие обыск. Изольда Марковна оказалась большой специалисткой по устройству тайников, но и Людочка, в студенческие годы писавшая реферат на эту тему, тоже была не лыком шита. Она заставила своих подручных поднять половицы, разобрать мебель и отодрать от стен обои.

В итоге улов оказался более чем обильным. Страшков нёс початую упаковку антибиотика. Ширяев – карманный пистолет «Лама», из которого по всем приметам стреляли не больше часа назад. Людочка – длинный ветхий зипун, служивший хозяевам для утепления крышки погреба.

Была и другая добыча, достойная скорее террориста, чем обычного бандюгана, – парочка ручных гранат, добрый кусок пластида, детонаторы, баллончик с нервно-паралитическим газом, элегантный портфель, битком набитый пачками стодолларовых купюр.

Люди вновь сбились в толпу, разглядывая этот никогда не виданный в здешних краях арсенал.

Цимбаларь хотел сказать им что-то нравоучительное, но перед его глазами всё вдруг поплыло, словно после третьей бутылки водки…

Глава 12

Ружьё и керосин

…Мир, распахнувшийся перед ним, был диким, пасмурным и, наверное, холодным. Низкое небо сплошь затягивали облака – серые, сизые, фиолетовые.

От горизонта до горизонта на ветру колыхались высокие, в человеческий рост, травы. Лишь кое-где редкими островками торчали купы низкорослых, корявых деревьев, больше похожих на кустарник.

Среди океана трав петляла медлительная равнинная река, чьё главное русло распадалось на множество рукавов и протоков.

Тот, кем сейчас был Цимбаларь, парил, словно птица, в вышине, медленно приближаясь к обширному человеческому поселению, занимавшему самый большой речной остров и находившуюся напротив него береговую полосу.

До земли было так далеко, что каждый отдельный человечек казался муравьём, но тем не менее он видел всё удивительно чётко, вплоть до мельчайших подробностей.

Селение было застроено круглыми островерхими хижинами, лепившимися друг к другу, словно ласточкины гнёзда. Его береговую часть со стороны степи защищал земляной вал, по верху которого шёл высокий плетень. Там же торчали примитивные сторожевые вышки.

Посреди островного посёлка возвышался резной деревянный столб, увенчанный изображением рыбы. Гладь реки была усеяна лодками-долблёнками, с которых закидывали в воду сети.

Сразу бросалось в глаза, что посёлок населяют исключительно чернокожие люди, одетые в звериные шкуры и накидки из растительных волокон. Но это была совсем не Африка, что ощущалось буквально во всём – и в неприветливом осеннем небе, и в тусклом свете невидимого солнца, и в порывистом ветре, безжалостно треплющем траву, и в самой траве, похожей на гигантскую осоку.

Внезапно посёлок охватила тревога, явно пришедшая со стороны степи. Костры, горевшие среди хижин, погасли. Дети и женщины переправлялись на остров. Туда же устремились и рыбачьи лодки. Мужчины, вооружённые копьями, дротиками и каменными топорами, лезли на вал.

Травы в степи странным образом шевелились, совсем как волосы у завшивевшего мертвеца. Огромные массы людей, пока ещё недоступные взору Цимбаларя, приближались к посёлку. Над зеленовато-серым океаном плыли лишь воздетые на шесты черепа лосей и медведей.

Но прежде чем первые ряды захватчиков достигли оборонительного вала, вдали показались стада бурых косматых чудовищ, чем-то похожих на слонов, но отличавшихся от них могучими крутыми загривками и иным изгибом бивней. На спинах мамонтов восседали бледнолицые воины, чьи головы украшали оскаленные волчьи морды, а голые торсы были разрисованы сажей и охрой. В отличие от чернокожих рыбаков, их вооружение состояло из луков, копьеметалок и медных топоров.

Светлокожие, сопровождаемые множеством злых лохматых собак, хлынули на вал. В считаные минуты они смели и сторожевые вышки, и плетень, и его защитников. Кровью мертвецов победители смазывали свои тела. Собаки терзали раненых. Отрубленные головы при помощи копьеметалок швыряли вслед тем, кто успел добежать до лодок и сейчас переправлялся на остров.

Как и в прошлый раз, сражение происходило в абсолютной тишине – воины беззвучно разевали рты, вопя от торжества или от боли, стрелы и дротики беззвучно вспарывали воздух, топоры беззвучно врубались в человеческую плоть.

Теперь противников разделяла речная протока, через которую в обоих направлениях тучами летели стрелы, дротики и каменные ядра пращей. Однако стрелы пришельцев разили дальше и точнее, чем оружие аборигенов.

Между тем к реке подошли боевые мамонты, и началась переправа. Косматые исполины бесстрашно входили в воду, которая даже на стрежне не покрывала их спины.

Чернокожие с берега бросали в мамонтов остроги, горящие дротики, а бледнолицые седоки в ответ пускали стрелы, каждая из которых в этой давке находила свою жертву.

Однако у самого берега захватчиков ждал неприятный сюрприз. Передовые мамонты с ходу напоролись на острые колья, врытые под водой. Серьёзно пострадали лишь два или три исполина, но они подняли такой вой (Цимбаларь, по-прежнему не слышавший ни звука, мог только догадываться об этом), что их товарищи впали в панику, смертельно опасную для всех окружающих.

Одни мамонты бросались назад, топя плывущих воинов, другие волчком крутились на месте, сбрасывая седоков. Положение спасли старые вожаки, бивнями вывернувшие колья и этим расчистившие путь к наступлению.

Началось побоище, исход которого был предрешён численным превосходством, лучшим вооружением и боевым духом пришельцев.

Цимбаларь, а вернее его новая сущность, обладавшая совершенно удивительными свойствами, опустилась к самой земле, и теперь все перипетии схватки были перед ним как на ладони.

Аборигены, защищавшие свои дома и свои семьи, сражались на удивление вяло, как бы из-под палки, словно заранее смирившись с неизбежным поражением. Бледнолицые, наоборот, рубились с остервенением, можно сказать, с пеной у рта, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей. Это была война не за рабов и не за добычу, это была война на уничтожение.

Всё новые и новые толпы захватчиков переправлялись на остров. Упал тотемный столб, подрубленный бронзовыми топорами, а его место занял шест, украшенный медвежьим черепом. Хижины вспыхивали одна за другой.

Мамонты, поджимая легко уязвимый хобот, расшвыривали аборигенов огромными бивнями, а потом топтали ногами, похожими на дубовые стволы. Меткие стрелы догоняли тех, кто пытался спастись на лодках.

С высоты двадцати-тридцати метров Цимбаларю был прекрасно виден не только весь остров, но и дно реки, где в гуще водорослей лежали человеческие тела, из которых тёмным дымом вытекала кровь.

Тем временем небо на западе расчистилось, и среди туч показалось низкое неласковое солнце. Его блики заиграли на воде, окрашивая волны в багряный цвет. Вниз по течению плыли перевёрнутые лодки, трупы, ещё не набравшие в свою утробу достаточное количество балласта, бурые островки мамонтовых тел.

К шесту с медвежьим черепом привели седого человека в накидке из птичьих перьев, наверное, местного вождя. Он сам послушно лёг спиной на низвергнутый тотемный столб, дугой выпятив грудь и запрокинув голову. Сверкнул медный нож, и ещё трепещущее сердце, вырванное из вспоротой грудины, было поднесено на копье клыкастому кумиру.

Вновь, как и в случае с разгромом конвоя, ни одно чувство не тронуло душу Цимбаларя – ни ужас, ни жалость, ни отвращение. Он был сейчас кем-то вроде случайного прохожего, равнодушно взиравшего на сражение двух разных муравьиных видов.

Багряное сияние между тем становилось всё ярче и нестерпимее. В нём уже тонули и степь, и река, и небо, и посёлок. Затем из этого зловещего света возникли четыре циклопические фигуры, не имевшие лиц.

Они приближались.

Они были так ужасны, что крики окружающих вернули Цимбаларя из мира иллюзий в заснеженную, подёрнутую сумерками Чарусу.

Люди выглядели так, словно только что очнулись от кошмарного сна. Одни были ошарашены, другие подавлены, третьи вообще не соображали, как и почему они здесь оказались.

Фольклористка исчезла – не сказать, что бесследно. На том месте, где она стояла пару минут назад (прежде чем впасть в транс, Цимбаларь успел глянуть на часы), валялась верёвка, сохранившая все свои узлы. По-видимому, Изольда Марковна была талантливой последовательницей небезызвестного Гарри Гудини.

Слава богу, что оружие, добытое во время обыска, уцелело. Фольклористка, скорее всего, тоже подпала под влияние наваждения, хотя это и не помешало ей задать стрекача.

Невольно напрашивался вопрос: можно ли вообще сбежать из крохотной, утонувшей в снегах деревеньки, если до ближайшего жилья сотни вёрст, а студёная северная ночь только начинается.

Внезапно Валька Дерунова всплеснула руками:

– А у меня Настёна одна дома осталась… Она на печке спит. Ох, чую беду! Помоги-те!

Толпа, теперь уже возглавляемая полностью реабилитированным Цимбаларем, двинулась к избе почившего старосты (многие, правда, отстали по дороге, а в первую очередь – опозорившие себя старухи).

Однако стоило только забежавшему вперёд Борьке Ширяеву коснуться калитки, как окно в комнате квартирантки распахнулось и оттуда грянул выстрел, к счастью никого не задевший.

Людей от избы словно бурей отмело. Прячась за сугробом, под которым был погребён забор, Цимбаларь крикнул:

– Сдавайся, тварь! В этом случае обещаю, что перед судом ты предстанешь целой и невредимой.

– Сначала повяжи меня, мусор поганый, – в окне показалась фольклористка, в правой руке державшая ружьё, прежде принадлежавшее Ложкину, а левой прижимавшая к себе зарёванную Настёну. – Живой я тебе не дамся, даже не надейся. Но на тот свет, сам понимаешь, уйду не одна. Не много ли смертей для такой захудалой деревеньки?

– Ты же, сука, ребёнка простудишь! – завизжала Валька Дерунова. – Сейчас же прикрой окно!

– Лучше помалкивай, кошка драная, – хладнокровно ответила фольклористка. – Если надо будет, я твоей соплячке горло зубами перегрызу и не поморщусь. Поэтому лучше не нервируй меня.

– Что ты хочешь? – приподнявшись над сугробом, спросил Цимбаларь.

– Вот это совсем другой разговор, – усмехнулась фольклористка. – А хочу я совсем немного – покинуть вашу милую деревеньку. Как говорится, погостили, пора и честь знать. Ты вызовешь для меня вертолёт из райцентра. Тех денег, которые вы у меня изъяли, хватит на его оплату с лихвой. Улечу я, естественно, вместе с девчонкой и приземлюсь в удобном для меня месте. Девчонку вам потом вернут лётчики.

– Прямо скажем, несбыточные у тебя желания, – ответил Цимбаларь. – В такую погоду сюда никто не полетит.

– За двадцать тысяч баксов полетят… А впрочем, я не собираюсь тебя упрашивать. Выбор невелик. Или моя свобода, или смерть девчонки. Да и кроме неё я нескольких человек с собой прихвачу, – фольклористка погрозила ружьём. – После старика остался целый ящик патронов.

– Ради бога, спаси доченьку! – Дерунова вырвалась из рук державших её людей и кинулась Цимбаларю в ноги. – Век на тебя молиться буду!

– Я сделаю всё, что в моих силах, – он наклонился и обнял свою недавнюю недоброжелательницу. – Деда я не уберёг, а уж за Настёну жизни своей не пожалею.

Фольклористка между тем взяла ремень ружья в зубы и, держа Настёну под мышкой, словно неодушевлённый предмет, принялась поливать стены и занавески керосином из канистры (о том, что это именно керосин, а не, скажем, клюквенный квас, возвестил резкий, тошнотворный запах).

– Эй! – заорал Цимбаларь. – Не сходи с ума! Я согласен на все твои условия! Сейчас же свяжусь с райцентром. Вертолёт будет здесь, как только установится лётная погода. Но запомни, за ребёнка ты отвечаешь головой!

– Это ты сам за неё отвечаешь! – огрызнулась фольклористка, продолжая своё рискованное занятие. – Вокруг меня сорок литров горючего. Любая провокация с вашей стороны, любой выстрел, любая искра – и дом превратится в костёр! В погребальный костёр! А посему советую быть предельно осторожным. И поторопись! Сидеть в такой вонище не очень-то приятно.

Не спуская глаз с окна, за которым творились ужасные вещи, Цимбаларь отдавал своим соратникам короткие распоряжения:

– Пётр Фомич, остаёшься здесь за старшего. Дом окружить и держать под неусыпным наблюдением. Твой первый заместитель Борька Ширяев… Ваня, жми в больничку за медикаментами. Возьми фельдшерский чемоданчик и побольше стерильных бинтов… Отец Никита, уговорите людей отойти на безопасное расстояние. Вальку от себя ни на шаг не отпускайте… Никому не курить… А я вместе с Лопаткиной побегу звонить в райцентр.

Но его планам опять не суждено было сбыться. Девчонка, изловчившись, цапнула свою мучительницу за палец и вырвалась на свободу.

В то же мгновение взвывшая от боли Изольда Марковна выронила из зубов ружьё. Грохнул выстрел, и к потолку взметнулось ревущее пламя.

Лезть в окно было бессмысленно – за ним бушевал ад. Оставалось надеяться, что внутренние перегородки задержат огонь хотя бы на десять-пятнадцать минут.

Цимбаларь вскочил на крыльцо и со всего маху ударил плечом в дверь, но та даже не дрогнула. На помощь ему поспешил Борька Ширяев, однако кованые запоры не поддавались усилиям двух здоровенных мужиков.

Тогда Цимбаларь выхватил пистолет, совсем недавно вернувшийся к своему законному хозяину, и всадил все пули в те места, где предположительно находились дверные петли. После этого проклятая дверь не продержалась и пары секунд.

В сенях было дымно, а на кухне уже вихрем вилось пламя, перескакивая с обоев на занавески. Цимбаларь бросился в комнату, где вместе с дочкой обитала Валька Дерунова. Ширяев скрылся в спальне стариков.

Дым ел глаза, но Цимбаларю случалось терпеть и не такое. Он заглянул под кровать, разворотил постель, выбросил из шкафа всю одежду, однако девчонки нигде не было. Он уже собрался продолжить поиски в другом месте, но внезапно услышал сдавленный детский кашель.

– Настёна, ты где? – закричал он.

– Ау! – девчонка выглянула из стоявшей на шкафу плетёной корзины, в которой, казалось, и кошка бы не поместилась. – Я здесь от Изольды Марковны прячусь.

Цимбаларь сграбастал девчонку в охапку и хотел было пробиваться к выходу, но все щели дощатой перегородки ярко светились, словно бы за ней разверзлась преисподняя. Схватив самое тяжёлое, что подвернулось под руку – кадку с фикусом, – он вышиб оконную раму, вытолкнул наружу девчонку, завёрнутую в полушубок, а следом вывалился сам.

Холодный снег и морозный воздух показались ему чуть ли не райским блаженством.

Сбылись мрачные пророчества Изольды Марковны – изба превратилась в костёр. Оказалось, что сорок литров керосина вкупе с немереным количеством сухой древесины вполне могли создать иллюзию небольшого катаклизма. Вдобавок ко всему в избе рвались ружейные патроны.

– Где Ширяев? – встав на ноги, спросил Цимбаларь. – Куда он опять запропастился?

– Как вместе с тобой в избу вскочил, так с тех пор и не появлялся, – отвечали мужики и уже начинали понемногу креститься.

– Цыганка ему смерть в огне нагадала, – сообщил оказавшийся рядом Страшков. – Стало быть, сбылось предсказание.

Но тут в проёме дверей, где оранжевой птицей билось пламя, проявился Борька Ширяев. В единственной руке он нёс старинную икону в золочёном окладе. Всё на нём горело – одежда, волосы и даже валенки, намокшие в разлитом керосине. Говоря высоким стилем, это был человек-факел.

Его повалили в снег, накрыли полушубками, кое-как сбили огонь, а потом оттащили подальше от пылающего дома. Теперь это был уже не человек-факел, а человек-головёшка. Дымящаяся головёшка.

Отдавая икону отцу Никите, он сказал, имев в виду, конечно же, Ложкина:

– Его любимая… Сошествие святого духа на архангелов… Последнее время только перед ней и молился.

Лицо Ширяева было чёрным, как у негроида из недавнего видения, а там, где кожа висела лоскутьями, проступала нежно-розовая, сочившаяся сукровицей плоть. Губы обгорели почти до дёсен, обнажив два ряда желтоватых зубов, и было совершенно непонятно, как он вообще может говорить.

С тех пор как Ширяев покинул горящую избу, он не издал ни единого стона, но когда с него попытались снять тлеющие валенки, дико закричал. Сейчас войлок уже составлял единое целое с его кожей и мышцами.

Ища взглядом священника, Ширяев попросил:

– Батюшка, слёзно тебя молю: отпусти перед смертью грехи. Излагать подробности сил нет. Давай уж лучше чохом. Боженька на тебя за это не заругается.

Отец Никита несколько раз перекрестил его и скороговоркой произнёс:

– Во имя отца, сына и святого духа отпускаю грехи рабу божьему Борису. Аминь.

Прочтя напоследок коротенькую молитву, он приложил к его обуглившимся губам крест.

– А-а-а, – застонал Ширяев – Слышу пение ангельское… Благодать нисходит… Теперь хочу с участковым поговорить. Нагнись ко мне, майор.

Отказывать умирающему даже в мелочах непозволительно, и Цимбаларь послушно склонился над ним.

– Помнишь, я рассказывал тебе, как убил родного брата? – совершенно ясным голосом произнёс Ширяев. – Так это не единственное душегубство, которым я запятнал себя… В девяностом году задушил на охоте Володьку Автухова, зоотехника. Потом его смерть на волков списали… А в позапрошлом году утопил в проруби бригадира… Опёнкина Антона Демьяновича… Еле-еле затолкал его под лёд, бедолагу.

– Зачем ты это сделал? – спросил потрясённый Цимбаларь.

– Повеление мне было… Свыше…

– От бога?

– Не кощунствуй… Дьявол меня с детства к рукам прибрал. Не могу его воле противиться… Вы все тоже умрёте… Видел сегодня четыре персоны, в бесовском наваждении явившиеся? Так это были вы… Учительница, фельдшер, ты и пацан… Приговор оглашён, а за палачами дело не станет.

– А ты не загнул часом? – терпимость ненадолго оставила Цимбаларя. – Ведь те персоны даже лиц не имели. В честь чего ты решил, что это были именно мы?

– Не каждому дано читать знамения зла… Кому вас узнать полагалось, тот узнал. Уж будьте спокойны.

Наклонившись к самому уху Ширяева, вернее, к жалкому огрызку этого уха, Цимбаларь спросил:

– Скажи мне, кто убил Черенкова?

– Не я…

– А кто?

– За других не отвечаю. Бог им судья.

– Относительно Черенкова тоже повеление было?

– Было… – Ширяев, до этого лежавший бревном, заёрзал. – Кажись, полегчало мне… Дайте испить.

– Нельзя вам сейчас пить, – запротестовал Кондаков, не отходивший от умирающего ни на шаг. – Давайте я вам лучше обезболивающий укол сделаю.

– Пусть попьёт, – сказал отец Никита, со скорбным видом стоявший неподалёку. – Теперь ему уже всё можно.

Из ближайшей избы принесли кринку парного молока. Борька сделал два глотка, поперхнулся и испустил дух.

Глаза ему закрыть так и не удалось – веки превратились в огромные кровавые волдыри.

Поздно ночью Валька Дерунова, за один вечер лишившаяся сразу и дома, и свёкра (это уже не говоря о жути, пережитой из-за Настёны), прислала Цимбаларю бутылку армянского коньяка, извлечённого из каких-то неведомых закромов. По словам соседки, доставившей подарок, спасённая из огня девчонка с аппетитом поужинала и сейчас крепко спит, обнимая плюшевого медведя, к плечам которого самолично пришила нарисованные на картоне милицейские погоны.

Людочка только что закончила составлять опись имущества, обнаруженного при обыске в комнате фольклористки. И если с деньгами всё было более-менее ясно, то судьбу оружия и взрывчатки ещё предстояло решить. Чаруса, уже показавшая свою непредсказуемость и неуправляемость, совсем не подходила для хранения этих пагубных штуковин.

Ваня, на долю которого перепало несколько рюмочек халявного коньяка, с задумчивым видом произнёс:

– Кто мне, наконец, скажет, с бандой «Китеж» покончено или нет?

– Скорее да, чем нет, – ответила Людочка. – Судя по всему, мы стали свидетелями её последнего издыхания. Особа, известная под именем Изольды Марковны Архенгольц, целиком посвятила себя мщению, за что, на наше счастье, и поплатилась… Час назад пришли ответы из Интерпола. В Эквадоре о гражданке Архенгольц и слыхом не слыхивали. Звание почётного консула она, вероятнее всего, получила за взятку. Что касается Британского королевского общества, то эта почтеннейшая организация исследованием фольклора никогда не занималась. Все документы Архенгольц – липа, хотя и очень высокого качества. Даже не знаю, какое имя следует написать на её могильном камне.

– Сначала надо бы убедиться, что эта дамочка действительно приказала долго жить, – заметил Кондаков. – Прежде ей удавалось выпутываться из самых безнадёжных ситуаций.

– А на сей раз не удалось, – сказал Цимбаларь. – Я видел, как канистра с керосином вспыхнула прямо у неё в руках. Допрыгалась, поганка… Лично меня беспокоит совсем не это. Хлопоты с самозваной фольклористкой затмили другое происшествие, куда более существенное. Я имею в виду очередное видение, посетившее жителей Чарусы. Пока оно окончательно не выветрилось из нашей памяти, надо бы эту тему перетереть.

– Зачем? – пожала плечами Людочка. – Сюжеты видений не имеют никакого отношения к нашему расследованию. Они могут быть самыми разными. В прошлый раз мы видели ближайшее будущее, в нынешний – далёкое прошлое. Искать в этих картинах смысл – занятие столь же неблагодарное, как разгадывать узоры северного сияния.

– Кстати, а кто там кого сегодня резал? – перебил её Кондаков. – Я что-то не врубился.

– Сразу и не скажешь, – Людочка ненадолго задумалась. – Скорее всего, это была стычка арийских племён с пралюдьми негроидного типа, в период неолита населявшими значительную часть Европы. Как говорится, дела давно минувших дней. Вот только не знаю, что послужило источником этого видения – реальность, реконструкция или бред гениального безумца. Но в любом случае подобные проблемы не входят в круг наших насущных интересов.

– Не скажи, – возразил Цимбаларь. – Сюжет последнего видения касается нас самым непосредственным образом. Когда дело уже шло к развязке, в сиянии закатного солнца возникли четыре неясных силуэта. По словам безвременно погибшего Борьки Ширяева, это были именно мы.

– А ведь верно! – согласился Ваня, возможно, желавший угодить Цимбаларю, разливавшему коньяк. – Один силуэт по размерам был гораздо меньше остальных. Это мне почему-то запомнилось.

– Что же получается? – Любочка удивлённо приподняла бровь. – Ширяев нас узнал, а мы себя – нет.

– В том-то и соль! – воскликнул Цимбаларь. – Картинка предназначалась совсем не для нас. Распознать её способны лишь наши потенциальные убийцы, среди которых при ином раскладе событий мог оказаться и Ширяев. Пётр Фомич слышал, как перед смертью он признался в нескольких аналогичных преступлениях… Короче, нас заказали и выставили кому надо напоказ. Вот такие пироги!

– Признания Ширяева весьма любопытны, если только это не бред умирающего, – сказала Любочка. – Значит, есть всё же некая высшая сила, решающая, кому из обитателей Чарусы жить, а кому умереть.

– Ширяев совершенно безосновательно называл эту силу волей дьявола, – сообщил Цимбаларь. – Лично я сомневаюсь, что деятельность Петра Фомича, да и моя тоже, не отвечает устремлениям Князя тьмы. Ведь недаром говорят: власть от бога, а недосмотрщики – от дьявола.

– Но уж если охота на нас объявлена, не мешало бы позаботиться о собственой безопасности. – Ваня, недолго думая, присвоил пистолет, прежде принадлежавший лжефольклористке.

– Правильно, – кивнул Кондаков. – Теперь нам лучше держаться вместе. Переезжайте все ко мне в больничку. Места хватит, а пути возможного проникновения преступников мы заминируем, – он как бы ненароком сунул одну из гранат себе в карман.

– Не вижу в этом особого смысла, – Цимбаларь переложил оставшиеся трофеи в сейф. – Пусть мы даже десять раз подряд обманем убийцу, на одиннадцатый удача изменит нам. Нельзя же шарахаться от каждого встречного! Сегодня старуха Парамоновна накормит меня пельменями, а завтра полоснёт ножом по горлу. Как тут уберечься? Наши шансы на спасение минимальны.

– Особенно если ходить с незнакомыми дамочками в баню, – ни к кому конкретно не обращаясь, обронила Людочка. – Я вот что предлагаю. Допустим, все те, кто опознал нас в багряных привидениях, – потенциальные убийцы. Тогда мы можем выявить их простым опросом. Ваня наведёт справки среди детишек, Пётр Фомич – среди своих пациентов, Сашка среди местных пьянчуг и любительниц парной бани.

– Так они тебе и признались! – фыркнул Ваня.

– Почему бы и нет! – неожиданно для всех Цимбаларь принял сторону Людочки. – Если верить Ширяеву, убийцы действуют неосознанно, повинуясь спонтанному порыву. Многие из них даже не догадываются, что способны пролить человеческую кровь. Узнав нас в кошмарных призраках, они и вообразить себе не могут, что получили ордер на убийство. Опрос надо начать прямо с утра. Я уже представляю себе, с кем нужно переговорить в первую очередь… А сейчас давайте вновь вернёмся к видениям, чтоб им ни дна ни покрышки. После второго случая у нас уже накопился кое-какой материал для анализа. Попрошу высказывать свои соображения.

– Мне кажется, что для возникновения видения нужно три обязательных условия, – не очень уверенно произнёс Кондаков. – Во-первых, совершенно конкретная географическая точка. В нашем случае это деревня Чаруса. Во-вторых, массовое скопление людей. В-третьих, стрессовое состояние присутствующих.

– Третье условие совсем не обязательно, – возразила Людочка. – Оно во многом связано со вторым. Чаще всего люди собираются в толпу именно вследствие стрессовых ситуаций. Пожары, убийства и так далее. Нужно выяснить, случаются ли видения в клубе на танцах или во время праздничных гуляний.

– Выясним, – кивнул Цимбаларь. – Уверен, что этих видений на нашу долю ещё хватит. Но вопрос вопросов состоит в следующем: кому они нужны? И зачем?

– Пока есть три кандидатуры, – стараясь сохранить серьёзность, сказала Людочка. – Злой демон Омоль, божественная Паучиха и Князь тьмы собственной персоной. Претендентов, конечно, немного, но зато какие колоритные личности!

– Ладно, замнём для ясности, – Цимбаларь безнадёжно махнул рукой. – Пошли-ка лучше спать. Завтра дел невпроворот.

– После ваших рассказов даже на улицу выходить страшно, – Ваня поёжился. – Хотя бы коньячку налили для смелости.

– Пошли, алкоголик, – Людочка за шиворот потащила его к дверям. – Паниковать ещё рано. В Чарусе смертные приговоры приводят в исполнение не сразу, а с большой отсрочкой. Поэтому у некоторых из нас есть шанс дотянуть до весны.

Глава 13

Похороны

Спать Цимбаларь так и не лёг, а только вздремнул вполглаза, привалившись спиной к сейфу. Когда старуха Парамоновна явилась топить печь, он с сумрачным видом чистил пистолет.

Испуганно покосившись на участкового, Парамоновна невнятно пожелала ему доброго утра и даже неуклюже присела в неком подобии книксена, чего прежде с ней никогда не случалось.

– Здороваешься, значит, – для пущего впечатления Цимбаларь перешёл на «ты». – А вчера глаза хотела выцарапать. Последними словами костерила. И чем я тебе, спрашивается, не угодил? Ну-ка, отвечай!

– Уж прости глупую старуху, – Парамоновна не поднимала глаз, словно согрешившая монашка. – Околдовала меня эта змея подколодная. Подбила на лиходейство… Поверила я, что вы и в самом деле Ложкина порешили.

– Авантюристке припадочной, стало быть, поверила, – скривился Цимбаларь. – А святому отцу, о моей невиновности объявившему, – нет. Ты ведь и после его слов продолжала бесноваться. Только в сугробе угомонилась, куда тебя добрые люди головой вперёд засунули. Разве не так?

– Помрачение нашло, – вяло оправдывалась старуха. – Себя не помнила…

– Да ведь в таком состоянии, наверное, и человека убить можно?

– Подвернись топор под руку, могла бы и рубануть в запале, – призналась старуха.

– Так, может, ты кого-нибудь уже и сгубила под горячую руку? – вкрадчиво поинтересовался Цимбаларь. – Признайся, облегчи душу.

– Побойтесь бога! – старуха встрепенулась. – Я даже собственного дитёнка ни разу не шлёпнула. Соседей спросите.

– Надо будет, спрошу, – Цимбаларь сделал многозначительную паузу. – Ты мне сейчас вот что скажи: было тебе вчера видение?

– Ох, было! – Старуха подпёрла ладонью щеку, тем самым демонстрируя высшую степень скорби. – Такого страху натерпелась, что передать невозможно! Знать, конец света близится. Всё один к одному, как в Писании сказано… Дескать, настанут времена, когда сатана вырвется из заточения, а с четырёх углов земли придут Гог и Магог с неисчислимым воинством.

Цимбаларь между тем продолжал:

– В конце видения на небе возникли четыре багряные фигуры. Ты узнала кого-нибудь из них в лицо?

– Боже упаси! Я и фигур-то никаких не видела. Застило мне глаза кровавым туманом.

Поняв, что от старухи ничего путного не добиться, Цимбаларь сказал:

– Ладно, прибирайся здесь, а я по деревне пройдусь… Что сегодня на обед будет?

– Что прикажете, то и будет, – ответила она с подобострастием.

– Сделай что-нибудь постненькое. А то после вчерашних передряг кусок в горло не лезет.

– Я грибков в сметане стушу. И рыбки с клюквой поджарю.

– Сойдёт. – Цимбаларь закончил сборку пистолета и произвёл контрольный спуск, звук которого вновь заставил Парамоновну присесть.

На усадьбе Ложкина, разорённой пожаром, Цимбаларя ожидал сюрприз.

Два десятка мужиков расчищали пожарище. Одни растаскивали обуглившиеся брёвна, кое-где ещё стрелявшие искрами, другие сгребали в кучу чёрный прах, в который огонь превратил мебель и утварь. Работами руководила Валька Дерунова, сильно осунувшаяся, но, как всегда, деловая.

Конфликтовать с ней по новой Цимбаларь не хотел, но от упрёков всё же не удержался:

– Что за спешка! Для начала хотя бы со мной посоветовались. Ведь тут вещественные доказательства могли остаться.

– Ни хрена тут не осталось, – со свойственной ей бесцеремонностью ответила Валька. – Пожар всё к едрёной бабушке сожрал. И наряды мои, и документы, и денежки, на чёрный день отложенные.

– А как же кости вашей квартирантки? Надо бы их схоронить по-христиански.

– У нас душегубов по-христиански не хоронят, – отрезала Валька. – Их в лес выбрасывают, волкам на съедение… Да и не было никаких костей. Всё с углями смешалось.

В этот момент мужики, собравшиеся вместе, позвали Вальку к себе. Под слоем золы и головёшек обнаружился люк, ведущий в подвал. Теперь стало ясно, с какой целью проводились эти раскопки.

Чтобы зря не смущать Вальку, Цимбаларь стал прощаться.

– Когда похороны? – спросил он.

– Сегодня после полудня, – ответила она. – Чего ему в клубе зря лежать. Кто хотел, тот уже попрощался. Гроб готов, да и могилу скоро рыть начнут… Ты сам хоть придёшь?

– Обязательно приду. И гроб понесу, если позволят.

– Я ведь с тобой за Настёну ещё не рассчиталась, – она толкнула его плечом, словно заигрывая. – Заходи на днях. Банька-то наша уцелела. Попаримся берёзовыми веничками.

– Спасибо за приглашение, – Цимбаларь кашлянул в кулак. – Только после прошлого раза у меня всю охоту париться отбило.

– Ну как хочешь, я уговаривать не собираюсь.

Валька присоединилась к мужикам, уже открывшим крышку люка, а Цимбаларь палкой расковырял кучу обуглившегося хлама. Ничего похожего на человеческие кости ему так и не попалось.

Разговор с Валькой определил дальнейшие планы Цимбаларя. От пожарища он сразу направился к клубу.

В зрительном зале стулья были составлены у стены в пирамиду. Посреди стоял гроб, от которого пахло свежими стружками. Ложкин был аккуратно причёсан и гладко выбрит, чего при жизни за ним не водилось. Создавалось впечатление, что покойнику очень тесно в гробу, вследствие чего на его лице застыло выражение досады.

Вокруг гроба сидело несколько суровых старух, в том числе и вдова Ложкина. В головах покойника были расставлены венки, сделанные из хвойных лапок и бумажных цветов. Кто-то даже принёс горшок с розовыми цикламенами.

Постояв для приличия минут пятнадцать и послушав молитвы, которые по очереди читали старухи, Цимбаларь зашёл в библиотеку.

Зинка Почечуева, завернувшись в пуховую шаль, позёвывала за своим столом. Перед ней лежала книга, раскрытая на титульном листе. Называлась она довольно пространно: «Судебно-медицинское исследование трупов, имеющих ожоговые или химические травмы».

Поздоровавшись, Цимбаларь поинтересовался:

– Повышаешь эрудицию?

– Ещё только собираюсь, – ответила Зинка. – Всю ночь здесь топила да убирала. Сейчас на сон клонит.

– Да и меня, признаться, тоже, – Цимбаларь кулаками потёр глаза.

– Так в чём же дело? – Зинка скорчила жеманную гримасу. – Пошли ко мне, завалимся минут на шестьсот.

– Я бы и рад, да возможности нет. Обещал на похоронах быть.

– Не пугайся, я пошутила. Мне отсюда отлучаться нельзя. Родственники то одно требуют, то другое… Будто бы я у них на побегушках!

– Потерпи, у людей горе.

– Можно подумать, что у меня сплошное счастье! – Зинка саркастически усмехнулась. – Вот скажи, почему ты ко мне не заходишь? Уже неделю не виделись, если не больше.

– Неужели? А разве это не ты вчера возле опорного пункта околачивалась, когда здешние старухи хотели меня кастрировать?

– Что ты! Я из дома целый день не выходила. Уже потом до меня вести дошли. А если бы знала, что тебя обижают, пулей бы на помощь прилетела.

– Так тебя, значит, и видение не зацепило?

– Какое там! Всё самое интересное мимо меня проходит.

– Да, много ты потеряла, – посочувствовал Цимбаларь, хотя мог бы поклясться, что видел вчера Зинку у опорного пункта, вот только не понял, в каком качестве она там оказалась: случайного зеваки или грозного мстителя.

– А правда, что училка – твоя законная жена? – с томным видом поинтересовалась Зинка.

– Глупости. Мы просто работаем вместе, – ответил Цимбаларь (скрывать принадлежность Людочки и Кондакова к правоохранительным органам смысла уже не имело).

– Не представляю даже, как мужики с такими кобылами живут, – Зинка, явно кокетничая, сбросила шаль. – Она же лёжа в постели ногой до потолка достанет. Любовница должна быть маленькой и хрупкой. Это и для секса удобней, и мужское самолюбие тешит.

– Мне такие проблемы как-то побоку, – Цимбаларь сделал постное лицо. – Излишним самолюбием не страдаю, а на секс не хватает времени.

– У меня всё наоборот, – Зинка пригорюнилась. – Самолюбие наружу так и прёт. Времени для секса предостаточно. Да только с партнёрами не везёт… Мальчишка, который с училкой ходит, тоже не твой сын?

– Нет, конечно.

– А ведь как вылитый, – Зинка отклонилась назад, чтобы лучше видеть Цимбаларя. – И глаза твои, и губы.

– Меня часто оскорбляют, но чтоб так – ещё никогда! – Цимбаларь демонстративно сложил руки на груди.

– Ну ладно, прости. Я комплимент тебе хотела сделать.

Воспользовавшись удобным моментом, Цимбаларь вновь перевёл разговор на интересующую его тему:

– Ты здесь давно живёшь и все местные обычаи знаешь. Вот скажи мне: что это значит, если в видении вдруг возникает знакомый тебе человек?

– Если его увидит девушка, значит, это её суженый, – без промедления ответила Зинка.

– А если знакомых сразу несколько и среди них даже есть женщина?

– Один будет её суженый, а остальные – любовниками.

– И женщина?

– Ясное дело! Это особый кайф. Вам, мужикам, не понять… Познакомь меня со своей кобылой, может, я ей больше понравлюсь, чем тебе.

– Людмила Савельевна добропорядочная особа, – сказал Цимбаларь. – Несмотря на свою, так сказать, броскую внешность. С ней о таких делах лучше не разговаривать.

– Так ведь и я, слава богу, не шлюха подзаборная, – Зинка обиженно надула губки. – А добропорядочная особа охотней пойдёт на контакт с представительницей своего пола, чем с грубым мужланом. Это ведь даже развратом не считается. Просто невинные девичьи ласки. Если хочешь, продемонстрирую.

– Ты касаешься таких скабрезных тем, а рядом, между прочим, лежит покойник, – напомнил Цимбаларь.

– И что тут такого! – пожала плечами Зинка. – Дед Ложкин, говорят, тоже был не дурак по бабам ударить. Слух ходил, что он со снохой как с женой живёт. Потому его сынок и сбежал в город.

– Спасибо за интересную, а главное, своевременную информацию, – Цимбаларь по-военному щёлкнул каблуками сапог. – Но, к сожалению, неотложные дела требуют моего присутствия… Кстати, у вас в клубе танцевальные вечера бывают?

– Бывают время от времени, – Зинка зевнула во весь рот и даже не удосужилась прикрыться ладонью.

– И много народа на них собирается?

– Одна молодёжь сопливая. Вот летом совсем другое дело. Вся деревня здесь будет, начиная от грудных младенцев и кончая ветхими старухами.

– Лета я не дождусь, – направляясь к дверям, обронил Цимбаларь.

На сей раз Страшков встретил участкового чуть ли не как героя. Да и Цимбаларю нечем было упрекнуть сыродела – во вчерашних событиях он выступал исключительно с позиций здравого смысла.

– Уж вы меня простите за облыжные обвинения, – говорил Страшков, увиваясь возле Цимбаларя. – Душой за работу болею, оттого и нервные срывы. Даже на жену случается накричать, хотя она у меня ангельского нрава… А сукина сына, который тогда сырную массу погубил, мы разыскали. Представьте себе, грузчик из нашего цеха. Она ему за эту подлость двести долларов отвалила. Естественно, сотенными купюрами. Ну, он на радостях, конечно, запил и пытался одну бумажку разменять у самогонщицы. Мне свои люди сразу доложили. Взяли мы его в оборот. Откуда, дескать, такие деньги у пьяницы? Он во всём и сознался.

– Как наказать его думаете?

– С работы уволили. Доллары изъяли. А иные меры невозможны. Живёт бобылём, перебивается случайными заработками. Короче говоря, люмпен.

– Согласно канонам диалектического материализма, в деревне люмпенов не бывает, – сказал Цимбаларь. – В деревне это беднота, сочувствующая идеям социальной справедливости и являющаяся главным союзником пролетариата.

– Ну да, ну да… – закивал Страшков. – Когда я слышу подобный бред, то понимаю, насколько наука о сыроделии выше всяких там диалектических материализмов и иже с ним. Технология варки сыров остаётся неизменной со времён Гомера. А социальные теории теряют свою актуальность спустя несколько поколений… Да что мы здесь стоим, как бедные родственники! Пойдёмте отведаем свежего сыра. Сорт называется «Чаруса». Пальчики оближете…

Страшков разлил спирт по мензуркам и сказал:

– За упокой души нашего многоуважаемого старосты!

Такой тост поддержал бы и ярый трезвенник, к числу которых Цимбаларь, как известно, не относился. Закусывая, от отдавал предпочтение знакомым сортам сыра – твёрдым, желтоватым и дырчатым, а мягкие, синие и покрытые плесенью игнорировал. Страшков, наоборот, налегал на экзотику.

Вскоре выяснилось, что согласно народным обычаям следует в обязательном порядке выпить три рюмки, то бишь мензурки, а уж потом действовать по обстановке. Такая система в общем-то устраивала Цимбаларя, надеявшегося, что алкоголь развяжет Страшкову язык.

Опрокинув очередную мензурку, он как бы между делом поинтересовался:

– Ну и какое впечатление произвело на вас вчерашнее видение?

– Видение? Ну да, ну да… – Страшков понимающе закивал. – У меня от волнения всегда рябит перед глазами. Наверное, давление скачет. Кстати, спирт прекрасное средство борьбы с внезапным повышением давления. Если почувствуете головокружение, тошноту, слабость и другие симптомы приближающегося инфаркта, немедленно примите пятьдесят грамм спирта, а когда такой возможности нет, режьте вену на руке. Сразу полегчает.

– Какие-то у вас методы варварские, – заметил Цимбаларь.

– Зато действенные. Я в студенческие годы подрабатывал санитаром на «Скорой помощи». Следовательно, вопросом владею. А что касается кровопускания, то оно считалось весьма эффективным методом лечения вплоть до конца девятнадцатого века. Давайте-ка ещё по чуть-чуть…

– Вы знаете, я больше не могу, – Цимбаларь был вынужден сдаться. – Дел ещё много, да и в похоронах нужно поучаствовать… Вы тоже там будете?

– Если только успею внести закваску в новую порцию «Чеддера».

– Вы уж постарайтесь… А я опять про видение. Очень уж оно меня заинтересовало. Это ведь не только у вас одних перед глазами рябило. Это на всех присутствующих наваждение нашло. Неужели вы не поняли?

– Ну да, ну да… Есть такая наука – массовая психология, изучающая закономерность поведения больших человеческих скоплений. Так вот, выяснилось, что внушаемость людей напрямую зависит от численности толпы. Тысячу человек уговорить гораздо проще, чем, скажем, дюжину. Люди как бы генерируют свои собственные эмоции на окружающих, тем самым многократно увеличивая воздействие, которое оказывает на аудиторию оратор, проповедник или обыкновенный заводила. Все харизматические вожди двадцатого века, начиная от Троцкого и кончая Гитлером, умели использовать этот эффект в своих целях. Одни сознательно, другие интуитивно… Вчера имел место схожий феномен. Истерия одного человека перекинулась на всех окружающих и заставила их действовать в едином порыве. Несколько минут все мы были в плену некой яркой иллюзии, не имевшей к происходящему никакого отношения… Я где-то читал, что во время Первой мировой войны роты и батальоны, ходившие в атаку, посещало общее видение. Будто бы небо над окопами противника разверзлось и оттуда нисходит губительный пламень или что архангел Михаил держит перед атакующими цепями свой неуязвимый щит… Впоследствии атеистическое воспитание вытравило из людей надежду на покровительство высших сил, но наши отцы и деды зачастую верили, что геройские образы Сталина, Ворошилова и Будённого незримо сопровождают их в бою.

– Значит, вы утверждаете, что это был лишь массовый психоз, – с сомнением произнёс Цимбаларь. – Честно сказать, верится с трудом. Психозы не бывают такими детальными и… как бы это лучше сказать… внутренне непротиворечивыми. А кроме того, это явление имеет перманентный характер, раз за разом повторяясь в самых разных видах.

– На моё счастье, я редко бываю в ситуациях, заставляющих людей сбиваться в толпу, – извиняющим тоном произнёс Страшков. – Поэтому не считаю себя большим знатоком того, что вы упорно называете видениями. Вам бы лучше обратиться к священнику. Всякие чудеса – это по его части.

– Наверное, я так и поступлю, – сказал Цимбаларь. – А вам спасибо за угощение и содержательную беседу.

Отца Никиту Цимбаларь застал в жилой избе, находившейся на территории храма. Держа в руках иголку, он чинил что-то в своём пышном и сложном церковном облачении, а матушка – бесцветная тощая женщина – в это время гладила чугунным утюгом его суконный подризник, похожий на старинный кафтан.

Когда обмен взаимными приветствиями завершился, он сказал совершенно обычным голосом, лишённым какой-либо напускной скорби:

– Вот, собираюсь проводить в последний путь нашего старосту. В здешнем климате, сами понимаете, это занятие небезопасное. Можно не только ангину, но и воспаление лёгких подхватить. Каково на таком морозе петь псалмы да читать молитвы! Хорошо ещё, что плакальщицы выручают.

– Хочу, батюшка, поблагодарить вас за вчерашнее, – прочувствованным голосом произнёс Цимбаларь. – Ведь вы, прямо скажем, спасли мне жизнь.

– Я служу богу, который есть не только любовь, но и истина, – ответил отец Никита. – Спасая вас, я тем самым выполнял свой долг. И моё служение было замечено. Не прошло и часа, как вы сами спасли от страшной смерти невинное дитя. Это знак свыше.

– Служа закону, я тоже выполнял свой долг, – сказал Цимбаларь. – Так уж случилось, что помыслы божьи и дела земные вчера совпали.

– Но божьему слуге добрые поступки даются значительно проще, – отец Никита еле заметно улыбнулся. – Они не порождают никаких задних мыслей. А слуга закона должен сейчас испытывать двойственное чувство. С одной стороны, благодарность, в искренности которой я ничуть не сомневаюсь, а с другой – недоумение, граничащее с подозрением. Какого, спрашивается, рожна батюшка провёл вчера целый час на морозе, созерцая унылый деревенский пейзаж? Ну как, я угадал?

– Честно сказать, такая мыслишка у меня промелькнула, – признался Цимбаларь. – Но сугубо машинально.

– А я, в свою очередь, честно признаюсь вам в грехе, которым страдаю с юных лет. Этот грех, в просторечии называемый табакокурением, и выгнал меня вчера из-под сводов божьего храма на улицу. Скурив в несколько приёмов три или четыре сигареты, я невольно стал очевидцем всей этой загадочной возни, происходившей возле опорного пункта.

– Вы меня несколько разочаровали, – вздохнул Цимбаларь. – Теперь я буду обязан своим спасением не только богу, но и табачной фабрике, выпустившей эти сигареты.

– Не забывайте, что всё в мире происходит по воле Создателя. Он умеет употребить во благо самые недостойные творения человеческого ума и рук… Я, например, решился познакомиться со своей матушкой только потому, что в тот вечер был слегка под мухой. Так грех бражничества привёл к благим результатам.

Слушая отца Никиту и одним глазом наблюдая за его супругой, Цимбаларь решил про себя, что то достопамятное знакомство, скорее всего, было не божьим промыслом, а происками сатаны.

Однако вслух он сказал совсем другое:

– Собственно говоря, я хотел обратиться к вам ещё по одному вопросу. Люди, собравшиеся вчера возле опорного пункта, наблюдали очень яркое видение, в ходе которого появились некоторые настораживающие детали, упомянутые в вашем присутствии умирающим Борисом Ширяевым. Хотелось бы услышать по этому поводу мнение специалиста.

– Недавно я уже высказывал его вам, – отец Никита оставил иголку и перекрестился. – Это козни дьявола, соблазняющего людей. Предаваться созерцанию подобных видений – значит идти против воли Господа. Дабы побороть искушение, я применяю некоторые приспособления, позаимствованные из практики великих страстотерпцев прошлого.

Он прикоснулся ладонью к своей груди, вызвав тем самым негромкий металлический лязг. Видя недоумение, появившееся на лице гостя, отец Никита пояснил:

– Я ношу под одеждой род вериг, позволяющих защищаться от происков лукавого. Они обременительны сами по себе, но если их потянуть особым образом, возникает резкая боль, устраняющая любые видения.

– Хитро, – похвалил Цимбаларь. – Стоит только дёрнуть за какую-то верёвочку – и дьявольское наваждение мигом рассеется?

– Так оно и есть, – подтвердил отец Никита. – Но уж коль мы заговорили о вчерашнем случае, спешу сообщить вам: какое-то мельтешение красок и образов я, конечно, видел, однако почти сразу овладел собой.

– Но ведь курение – тоже соблазн, – заметил Цимбаларь. – Почему вы с ним не боретесь? Неужто наваждение опасней?

– Стократ! Это прямой призыв дьявола к действию. Однажды поддавшись такому соблазну, человек уже не в состоянии искупить свой грех… А курение, как и чревоугодие, грех вполне простительный. Впрочем, в самое ближайшее время я собираюсь изжить и его.

– Способ, избранный вами, кажется мне перспективным, – сказал Цимбаларь. – Дабы противостоять тлетворному воздействию видения, я бы тоже согласился носить вериги. Запасной комплект у вас не завалялся?

– Запасного комплекта, к сожалению, нет, но есть отдельные фрагменты, которые можно собрать в единое целое. Обратитесь за помощью к здешним кузнецам. Это милейшие люди… Сейчас я принесу то, что у меня осталось.

Пока отец Никита отсутствовал, Цимбаларь вежливо поинтересовался у его супруги: а не трудно ли жить с человеком, носящим на себе такой пережиток прошлого, как вериги?

Матушка, соскучившаяся по общению со свежими людьми, охотно ответила:

– Он своё железо только с год назад начал таскать. Да и то нерегулярно. На службу, на похороны…

Вручив Цимбаларю кучу тронутых ржавчиной цепей и крючьев, отец Никита проводил его до дверей, где служители столь разных ведомств сердечно распрощались.

Рабочий коллектив механической мастерской – четверо матёрых, кряжистых мужиков, одетых в замасленные и прожжённые искрами ватники, – был занят игрой в домино. Появление участкового восприняли здесь как гром среди ясного неба.

Поздоровавшись, Цимбаларь поинтересовался, кто тут отвечает за дисциплину и пожарную безопасность, а когда таковой после некоторой заминки объявился, столь же сухо осведомился о происхождении окурков, густо разбросанных по полу, и пустых бутылок, целой батареей громоздившихся в углу.

Не добившись внятного ответа, Цимбаларь перешёл к следующему номеру программы, который при желании можно было назвать художественным чтением. Только читал он не юмористические миниатюры и даже не свежие газеты, давно пропавшие из деревенского обихода, а Кодекс об административных правонарушениях, грозивший драконовскими карами и за курение в неположенном месте, и за распитие спиртных напитков в рабочее время, и за многие другие проступки, издавно присущие российскому пролетариату, с некоторых пор утратившему свой высокий статус класса гегемона.

Работяги, активно участвовавшие во вчерашних беспорядках, а потом ставшие свидетелями лихих подвигов участкового, боялись ему даже слово поперёк сказать.

Закончив предварительную психологическую обработку, Цимбаларь предъявил вериги, полученные от отца Никиты.

Тоном, не обещавшим ничего хорошего, он спросил:

– Ваша работа?

– Ага, – отвечали работяги. – Батюшка попросил.

– Металл, как я понимаю, казённый?

– Так ведь для богоугодного дела не жалко…

– Когда он сделал заказ?

– Прошлой зимой.

– До убийства участкового или после?

В результате долгих словопрений работяги пришли к единодушному заключению, что священник заходил после убийства, наделавшего в Чарусе столько шума, поскольку за несколько дней до этого городские следователи проверяли в мастерской все колющие предметы, имевшие хотя бы приблизительное сходство с вилами.

Сохраняя непроницаемое дицо, Цимбаларь задал следующий вопрос:

– Что вы можете пояснить относительно вчерашних видений? Говорите только по существу и не все сразу.

Немного осмелевшие работяги высказывали самые фантастические предположения, делавшие честь их воображению. Причиной видения они называли и порчу, которую навела на всех присутствующих столичная ведьма, впоследствии обратившаяся в пепел, и испытание секретного оружия, действовавшего, скорее всего, из космоса, и хронический авитаминоз, вызывающий галлюцинации, и происки американо-сионистских заговорщиков, задумавших извести русский народ.

Что касается конкретных персонажей видения, то один работяга узнал в вожде побеждённых негроидов боксёра Майка Тайсона, а второй клялся, что видел среди бледнолицых захватчиков своего кореша Серёгу Зубарика, сгинувшего в какой-то тагильской зоне. Вопрос о багряных призраках вызывал у всех недоумение, граничащее с суеверным страхом.

Убедившись в тщетности своих потуг, Цимбаларь с достоинством удалился, пообещав на прощание, что если выявленные недостатки сохранятся, то в следующий раз он будет действовать без всякого снисхождения, руководствуясь не столько административным кодексом, сколько печально известным законом тайги.

Забытые вериги так и остались лежать на столе, среди костей домино, шелухи кедровых орехов и россыпи сигаретного пепла.

Вернувшись на опорный пункт, Цимбаларь по рации вызвал Людочку. Теперь, после гибели фольклористки (правда, формально ещё не доказанной), опасаться чужих ушей уже не приходилось.

– Ну как дела с опросом населения? – поинтересовался он. – Есть что-нибудь стоящее?

– Полная неопределённость, – ответила Людочка. – Дети видениям не подвержены, это уже доказанный факт. Взрослые на эту тему в их присутствии не разговаривают. Вот и всё, что узнал Ваня… Что касается Петра Фомича, то от его пациентов тоже мало проку. Одни всё отрицают, другие несут откровенную ахинею, третьи утверждают, что хотя и видели багряных призраков, но никаких конкретных личностей в них не узнали… А как твои успехи?

– Примерно в том же духе. Зинка Почечуева нагло врёт, уверяя, что возле опорного пункта вообще не была. Хитрый лис Страшков дурит мне голову наукообразной теорией об особенностях массовой психологии. Другие вообще прикидываются шлангами. Самую удобную позицию занял батюшка. Якобы он при первых признаках видения причиняет себе веригами нестерпимую боль, чем и защищается от дьявольского наваждения…. К твоему сведению, вериги – это такой поповский пирсинг, только в пуд весом и страшно неудобный.

– Спасибо за разъяснение, но вериги я видела в музее атеизма, ещё будучи ребёнком… Так ты, значит, подозреваешь даже своего спасителя?

– Я подозреваю каждого жителя Чарусы. Такова специфика моей профессии… Придёшь на похороны?

– Постараюсь.

– У меня к тебе просьба. Записывай всех, кто туда явится. Если не знаешь фамилий – спроси у своих учеников.

– Надеешься, что видение повторится? – смышлёная Людочка давно научилась понимать своих коллег без слов.

– А почему бы и нет? Все условия благоприятствуют этому. Тут тебе и массовость, тут тебе и стресс. Во всяком случае, надо быть готовым к любому развитию событий.

– Ну что же, для проверки нашей теории случай действительно подходящий… Хотя интуиция подсказывает мне, что на сей раз ничего не случится.

– Женская интуиция эффективна только в сугубо камерных условиях, – тоном знатока возразил Цимбаларь. – В постели, на кухне, в парикмахерской, в гинекологическом кабинете, наконец. А в вопросах кардинальных следует полагаться исключительно на мужскую интуицию.

– Которая обещала Наполеону победу под Ватерлоо, Байрону пророчила долгую жизнь, а тебе сулит головокружительную карьеру? – Людочка не сумела сдержать сарказма.

– Великие люди остаются великими даже в своих заблуждениях, – высокомерным тоном парировал Цимбаларь и, дабы не продолжать бесплодную дискуссию, отключился.

Ложкина вынесли из клуба с заметным опозданием – ждали, когда деревенские старухи приведут в порядок лицо его бывшего дружка и будущего попутчика Борьки Ширяева, за несколько часов до похорон распухшее так, что даже глаза вылезли из орбит.

В половине третьего обе процессии соединились возле свежего пожарища и после минутной остановки двинулись дальше по маршруту церковь – кладбище.

Пройти предстояло всего полверсты, поэтому гробы несли на руках, меняясь через каждые десять-пятнадцать минут. Лбы обоих покойников опоясывали бумажные ленточки с текстом молитвы «Святый боже».

Впереди всех выступали два ветхих старика, которым и самим-то уже давно было пора на погост. Каждый из них тащил на плече простой деревянный крест.

Чуть поотстав от стариков, мерно вышагивал отец Никита, нараспев читавший приличествующие случаю молитвы. Сизый дымок из его кадильницы вылетал кольцами, как из трубки курильщика.

Позади священника, но впереди гробов кучкой следовали плакальщицы, среди которых Цимбаларь узнал Парамоновну. Едва только отец Никита умолкал, как они хором заводили душераздирающий варварский напев, проникнутый скорее древним язычеством, чем христианством, некогда утвердившимся на этой земле стараниями епископа Стефана Пермского.

За гробом Ложкина шли только вдова, сноха да несколько свояков. Сын, извещённый о случившемся ещё накануне, добраться до Чарусы, конечно же, не смог.

Зато у Борьки Ширяева одних детей оказалось с полдюжины, и все мал мала меньше, а уж родни набралось человек пятьдесят.

Вслед за сородичами покойников шагали и остальные деревенские жители. Похоже, что дома остались лишь паралитики да мамаши с грудными младенцами. Цимбаларь заметил в процессии Страшкова, почему-то нацепившего чёрные очки, и Зинку Почечуеву, оживлённо болтавшую с подругами. Кондаков, Людочка и Ваня держались в самых последних рядах.

Короткая остановка состоялась и возле церкви, причём участники похоронного шествия крестились и кланялись в её сторону. Околица была уже совсем рядом, а дальше вставал дремучий чёрный лес.

Дорогу на кладбище пробили тракторами только утром, и идти приходилось словно в ущелье, между двумя высокими снежными стенами.

Молитвы священника звучали ещё глуше, а дикие песнопения плакальщиц, в которых старорусские слова мешались с зырянскими, – всё громче. Старухи уже не просто шли перед гробом, а приплясывали и вертелись волчком, как впавшие в транс шаманки. Их платки сбились, и седые космы развевались по ветру. Если бы в своё время они догадались продемонстрировать этот номер Изольде Марковне Архенгольц, то, наверное, заработали бы кучу денег.

Когда на опушке леса открылось кладбище, занесённое снегом до такой степени, что исчезли даже верхушки крестов, Цимбаларь поспешил вперёд и подставил своё плечо под угол головного гроба.

Среди пустого белого пространства зияли две могилы, вырытые на приличном расстоянии друг от друга (Ложкина хоронили на семейном участке, где уже лежали его родители, а Ширяева – рядом с братом, им же самим и убитым).

Цимбаларь непроизвольно заметил, что вынутая из могил земля имеет довольно странный цвет и структуру. Лишь присмотревшись повнимательней, он понял, что причиной тому – толстый слой опавших листьев, которыми с осени присыпали места будущих захоронений. В краю, где морозы прихватывают грунт чуть ли не на метр, это была совсем не лишняя мера.

Затем гробы опустили на земляные холмики, и началось самое тягостное, что бывает на похоронах, – процедура прощания.

Едва отец Никита успел прочесть поминальную молитву, как дети, облепившие гроб Ширяева, подняли жуткий вой. Недостаточно голосистых подзадоривали шлепками. Детям вторили многочисленные родственники и окончательно вошедшие в раж плакальщицы.

Когда застучали молотки, заколачивавшие крышку гроба, Цимбаларь натянул шапку поглубже на уши. Он уже не видел, как гроб на полотенцах опускали в могилу и как туда стали бросать мёрзлую землю – сначала горстями, а потом и лопатами.

И вот пришёл черёд прощаться со старостой. При жизни Ложкин как-никак был должностным лицом и вообще человеком заслуженным (заплаканная школьница держала на руках подушечку с его фронтовыми наградами), а посему кому-то из присутствующих следовало сказать траурную речь.

Сняв чёрные очки, к гробу приблизился Страшков и, запинаясь на каждой фразе, заговорил:

– Злая судьба вырвала из наших рядов человека, который сделал для Чарусы гораздо больше, чем кто-нибудь другой за последние сто лет… В должности старосты он находился не так уж и долго, однако его рассудительность, авторитет, и твёрдая воля успешно противостояли всем невзгодам, ниспосланным свыше на эту землю, которую никак нельзя назвать благословенной… Жизнь не щадила его: голодное детство, не менее голодная юность, фронт, гибель друзей, возвращение в обнищавшую деревню, тяжкая работа… Однако эти трудности не сломили, а, наоборот, закалили нашего дорогого земляка… Он всё видел и всё понимал, особенно в последнее время… Не в силах одолеть трагических обстоятельств, он старался лавировать между светом и тьмой… Много раз находясь на краю пропасти, он так и не совершил рокового шага… Некоторые из присутствующих обязаны ему не только своим благополучием, но и самой жизнью… Прощай, дорогой товарищ. Пусть земля тебе будет пухом.

Закончив говорить, Страшков нацепил очки и поспешно смешался с толпой.

Людочка, подошедшая к Цимбаларю сзади, шепнула ему на ухо:

– Весьма странная речь… На краю какой пропасти находился Ложкин и от какого рокового шага ему удалось воздержаться?

– Кто ещё желает произнести прощальное слово? – спросил свояк старосты, взявший на себя обязанности распорядителя.

Цимбаларь уже открыл было рот, чтобы сказать: «Позвольте мне», но в глазах его, стремительно сгущаясь, заплясали радужные пятна.

Последнее, что он заметил, уже проваливаясь в пучину загадочного бреда, было лицо отца Никиты, перекошенное болью…

Глава 14

Возвращение багряных призраков

…На сей раз он не странствовал в неведомых эмпиреях, а провалился в другой мир без всякой задержки, словно до него было рукой подать. Ещё секунду назад вокруг расстилалось белое, вымороженное беспощадной зимой пространство – и вот уже вокруг беснуется пламя, будто бы в самой преисподней.

Уже спустя мгновение после того, как видение целиком завладело Цимбаларем, он осознал, что вернулся во вчерашний день и находится сейчас в избе старосты Ложкина – более того, в той самой комнате, где Изольда Марковна Архенгольц собиралась держать оборону.

Неведомое создание, частицей которого с некоторых пор являлся Цимбаларь, обреталось в самом эпицентре пожара, однако никаких неудобств от этого не испытывало. Как всегда, не было и эмоций – даже элементарного любопытства.

Теперь он ясно видел и саму фольклористку, боком стоявшую к окну. Жадное пламя уже обхватило её с ног до головы, но пока ещё только лизало и гладило, словно ярко-рыжая сука своего любимого пёстренького сучонка.

Затем фольклористка закружилась в этом огненном вихре, будто бы танцуя вальс со стремительным призрачным кавалером.

Она уже и сама превратилась в пламень – сначала вспыхнула одежда, а потом факелом занялись волосы. Однако лицо фольклористки, не выражавшее ни боли, ни страха, оставалось надменно-загадочным, точно у египетского сфинкса.

Впрочем, так длилось недолго. Одежда огненным дождём облетела с тела, и фольклористка предстала нагой, как за сутки до этого в бане.

Под воздействием адского жара золотисто-нежная кожа пошла безобразными пятнами, а после вообще скукожилась. Наружу проступили внутренности. Соблазнительная женщина превратилась в безобразную чёрную мумию.

Дальше события развивались ещё быстрее: волосы исчезли, голова стала голым черепом, кости лишились плоти – и скелет распался, породив новый ослепительный фейерверк.

Пожар между тем уже терял свою прежнюю силу. Когда окончательно рухнула крыша, огонь взвился к небу и как бы разделился на четыре отдельных протуберанца – четыре багряных призрака, имевших лишь отдалённое сходство с человеческими фигурами.

Позади них зиял бездонный космический мрак…

Придя в чувство, Цимбаларь едва не свалился в могилу, на самом краю которой он неизвестно как оказался.

Гроб, оставленный без присмотра, сполз с земляного холмика, и Ложкин наполовину вывалился из него. Вдобавок ко всему один глаз покойника открылся, и могло показаться, что он лукаво поглядывает на своих объятых страхом могильщиков.

Кто-то из участников похоронной процессии бежал обратно к деревне, но таких было немного. Остальные сгрудились вместе, словно овцы, почуявшие волка.

Однако замешательство оказалось недолгим. Испуг улетучился так же быстро, как и возник. Люди протирали глаза, недоумённо оглядывались по сторонам, крестились.

Отец Никита, продолжая болезненно морщиться, затянул молитву. Гроб водрузили на прежнее место. Вдова и сноха упали на грудь покойника и запричитали, стараясь перекричать друг друга. Плакальщицы вновь затянули свою песню, больше похожую на звериный вой.

Люди с гвоздями в зубах и молотками в руках бесцеремонно оттеснили родственников и, не тратя времени даром, опустили гроб в могилу. По дощатой крышке забарабанили комья земли.

Вдова Ложкина, оборвав причитания на полуслове, громко объявила:

– Прошу дорогих соседей к нам на поминки. Уважьте покойника, как при жизни он уважал всех вас.

Тризну справляли сразу в нескольких домах, но почётных гостей позвали к Парамоновне, изба которой при случае заменяла и банкетный зал, и гостиницу, и ещё многое другое. Такая уж судьба у вдовой бездетной бабы – служить другим людям.

Цимбаларю досталось место напротив Страшкова. Кондакова с Людочкой усадили за дальний конец стола. Каким-то образом среди гостей оказался и Ваня, державшийся весьма свободно. Отец Никита на поминки не явился. Отсутствовала и чересчур невоздержанная на язык Зинка Почечуева.

Всеми делами в избе заправляла Парамоновна, знавшая поминальный обряд назубок.

Первым делом гостям подали кутью – безвкусную рисовую кашу с мёдом, однако от её дегустации Цимбаларь сумел увильнуть. Он вообще недолюбливал поминки, а уж если попадал на них, то ничего, кроме водки и острых закусок, не употреблял. Вот и сейчас он уже присмотрел себе миску с маринованными грибами и блюдо с мочёной клюквой.

Как и заведено, пили без тостов и долгих уговоров – сам себе налил, сам себе и причастился. Гости до поры до времени помалкивали, скорбно вздыхая и стараясь не чавкать.

После третьей рюмки никто из-за стола не встал, а после пятой изба загудела от оживлённых разговоров. Покойника если и вспоминали, то лишь ради приличия. С тарелок быстро исчезало всё самое вкусное. Водку повсеместно заменил самогон, который некоторые любители запивали брагой.

Вдова расхаживала вдоль столов и потчевала гостей. Сноха, подпершись рукой, что-то гундосила себе под нос.

В сенях мужики курили и рассказывали бородатые анекдоты. Про недавнее видение никто и не заикался, хотя Цимбаларь мог бы поклясться, что время от времени ощущает на себе странные взгляды, которые можно было охарактеризовать как неприязненные. Может статься, кто-то уже примерял его к одному из багряных призраков.

Кондаков тоже заметно нервничал, как жених-импотент на свадьбе. Что касается Людочки, то она к угощениям даже не прикоснулась. Один только Ваня, отдав должное скорби, теперь веселился вовсю.

Выждав удобный момент, Цимбаларь обратился к Страшкову:

– Мне очень понравилась ваша траурная речь. От всей души было сказано, а главное, по делу.

Сыродел оставил куриную ножку, которую грыз до этого, и доверительным тоном сообщил:

– Признаюсь по секрету, что слова, сказанные над гробом Ложкина, к нему самому никакого отношения не имеют. Я позаимствовал их из речи, произнесённой римским царём Нумой Помпилием по поводу смерти Гая Марция Кориолана. Люблю, знаете ли, почитать перед сном исторические сочинения. Особенно Плутарха.

– Все слова на свете уже были однажды сказаны. Важно то, что сегодня они попали в самую точку, – Цимбаларь продолжал петь Страшкову дифирамбы. – Только я не совсем понял смысл вашей фразы относительно лавирования между светом и тьмой. Остаётся неясным и символ пропасти, на краю которой якобы случалось стоять Ложкину.

– Имеется в виду лавирование Кориолана между Римом и его внешними врагами, – пояснил сыродел. – А край пропасти – это ненависть римского народа, чего Кориолану по большому счёту удалось избежать. История сама по себе весьма поучительная… Что касается Ложкина, то он лавировать не умел. Рубил сплеча, зачастую не задумываясь о последствиях. Впрочем, не нам его сейчас судить…

– Скажите, а как недавнее видение вписывается в вашу теорию массовой психологии? – Цимбаларь хотя и не скупился на комплименты, но испытывающего взгляда со Страшкова не спускал.

– Представьте себе, самым органичным образом, – с улыбочкой ответил сыродел. – Всех участников похорон в глубине души волновал вопрос: воздалось ли преступнице по заслугам или она сумела избежать божьего суда? Согласитесь, эта неопределённость мучила и вас.

– В какой-то мере мучила, – кивнул Цимбаларь.

– И случилось так, что в самый горестный момент похорон сотни людей одновременно пожелали убийце страшной кары. Сила этого эмоционального порыва и породила массовую галлюцинацию. Скорбящие увидели то, что они страстно жаждали увидеть, – сцену возмездия.

Пока Цимбаларь соображал, как бы получше ответить на эту галиматью, над ними чёрным коршуном нависла вдова Ложкина.

– Что же вы, люди добрые, всё говорите да говорите, а кушать не кушаете? – вознегодовала она. – Тут вам не говорильня, а поминки. Зубами надо работать, а не языком. Выпивайте и закусывайте, пока я добрая.

Суровая вдова сама налила им по стакану крепчайшей самогонки и навалила в тарелки здоровенные кусища варёной солонины, на которую Цимбаларь даже смотреть спокойно не мог.

Спустя некоторое время, повинуясь безмолвному сигналу Людочки, он покинул пиршественный стол, за которым гости уже пытались завести развесёлую песню.

Кондаков чуть ли не силком приволок Ваню, собиравшегося гулять нынче до упора (деревенские поминки просто очаровали лилипута простотой своих нравов).

После бурных событий сегодняшнего дня это был их первый серьёзный разговор.

– Как вы думаете, что это было? – спросила Людочка, имея в виду недавнее видение. – Констатация свершившегося факта или лишь способ утешить людей?

– Да я же вам сразу сказал, что она окочурилась, – ответил Цимбаларь. – Надо быть сказочным фениксом, чтобы уцелеть в озере горящего керосина.

С этим мнением косвенно согласился и Кондаков.

– Во всяком случае, смерть Изольды Марковны была показана весьма достоверно, – изрёк он. – Даже чересчур.

Точку в дискуссии поставил Ваня:

– Откинула фольклористка копыта, и нечего здесь нюни распускать. Кто на нас с огнём пойдёт, от огня и погибнет… Сейчас других проблем тьма– тьмущая. Под дамокловым мечом ходим.

– Тут ты, скорее всего, прав, – согласилась Людочка. – В избе я казалась себе беззащитной тёлкой, на которую точат нож.

– Признаться, и я ощущал себя не в своей тарелке, – сказал Цимбаларь. – Если измышления о багряных призраках имеют под собой основу, сегодня нам был вынесен повторный смертный приговор.

– Который могут привести в исполнение безо всяких околичностей, – буркнул Кондаков. – Пырнут под шумок ножичком – и ищи потом виноватых… Надо нам поосторожнее быть. В чужих компаниях меньше засиживаться.

– Один раз собрался оттянуться – и то не дали! – с горечью произнёс Ваня. – Разве это жизнь…

– Ты и так неплохо оттянулся, – упрекнула его Людочка. – Поллитру высосал, если не больше. А ночью опять холодный компресс будешь требовать.

– В прошлый раз мне не компресс был нужен, – ухмыльнулся Ваня. – Я на твой новый пеньюар хотел полюбоваться. Офигенная вещь! В нём и для журнала «Плейбой» не зазорно сняться.

– Да ну тебя! – Отмахнувшись от Вани, Людочка обратилась к Цимбаларю: – О чём это ты так увлечённо беседовал со Страшковым? Неужели он открыл тебе тайный смысл своей траурной речи?

– Как же, дождёшься, – скривился Цимбаларь. – Скользкий типчик, будто налим. Наплёл мне сорок бочек арестантов. Дескать, сказана эта речь была лишь для красного словца и к Ложкину никакого отношения не имеет. Истинный её автор – римский царь Нума Помпилий, высказавшийся подобным образом по поводу смерти военачальника Кориолана, наломавшего при жизни немало дров.

– Эту версию я проверю, – пообещала Людочка. – А ведь тебя можно поздравить с удачей. Прогноз относительно грядущего видения полностью подтвердился.

– Это и есть прямое доказательство превосходства мужской интуиции над женской. – Цимбаларь оживился. – А ты присутствующих на похоронах переписала?

– Надиктовала фамилии на кассету, – ответила Людочка. – Завтра сверю со списком жителей деревни. Но, по-моему, взрослое население присутствовало процентов на восемьдесят пять, а то и больше.

– Что этот факт нам даёт? – поинтересовался Кондаков.

– Я хотел убедиться, что видения возможны только в условиях массового скопления людей, – сказал Цимбаларь. – Стрессовая ситуация тут, скорее всего, ни при чём. По-настоящему горевали очень немногие, можно сказать, единицы… Мы уже установили, что инициатором убийств являются видения. Теперь надо выяснить, как они возникают. Если отбросить всякие бредни о богах и демонах, остаётся так называемый человеческий фактор. Не исключено, что среди жителей деревни имеются люди с аномальными психическими свойствами, способные намеренно или неосознанно влиять на сознание окружающих. Они-то и вызывают у толпы приступы чрезвычайно красочных галлюцинаций. Зачем это нужно, дело десятое. Разберёмся попозже. Сейчас надо выявить этих людей-запалов, людей-катализаторов. Когда их круг определится хотя бы приблизительно, будем работать с ними привычными для нас способами.

– Зажимать пальцы в дверь и показывать пятый угол, – ввернул Ваня.

– Как же ты этих гавриков выявишь? – с сомнением произнёс Кондаков. – Тем более если они действуют неосознанно.

– А над этим давайте подумаем вместе.

– Я бы предложила такой метод, – сказала Людочка. – Вначале надлежит под каким-то благовидным предлогом собрать вместе жителей Чарусы. Когда их количество достигнет величины, близкой к критической, что, по моим подсчётам, составляет примерно сто двадцать – сто тридцать человек, будем присоединять к основной массе тех, кто находится под подозрением… У тебя, Сашка, есть такие?

– Имеются.

– Появление этого гипотетического человека-запала и вызовет видение, – продолжала Людочка. – Вы можете возразить, что по пути от деревенской околицы до кладбища к процессии не присоединился ни один новый человек. Верно. Но фишка здесь в том, что толпой люди собрались лишь у могилы Ложкина, а до этого шли, растянувшись по дороге на многие десятки метров… Правда, для большей достоверности эту процедуру придётся повторить несколько раз.

– Дело, конечно, хлопотное, – сказал Цимбаларь. – Но, если не придумаем ничего лучшего, попробовать стоит… Ты, Пётр Фомич, хочешь что-то сказать?

– Хочу, – кивнул Кондаков. – При современном развитии медицины любое отклонение от нормы, хоть физическое, хоть психическое, можно определить при помощи диагностических методов. Анализ крови садиста имеет вполне определённые особенности. У лиц, склонных к серийным убийствам, томография выявляет повышенную активность некоторых участков мозга. Иммунная система прирождённых волокит работает несколько иначе, чем у приверженцев моногамии. На эту тему я читал статью в одном весьма серьёзном научном журнале. Поэтому предлагаю подвергнуть жителей Чарусы всестороннему медицинскому обследованию. Начиная от состава мочи и крови, вплоть до молекулярного уровня. Уверен, что наука выявит тех, кто мутит здесь воду.

– В американском штате Юта такие обследования, наверное, вполне возможны, – сказал Цимбаларь. – Но нам в любом случае придётся подождать до весны… Другие предложения есть?

– Выпить на посошок и разойтись по домам, – изрёк Ваня.

– Это никогда не поздно, – Цимбаларь едва успел перехватить лилипута, порывавшегося вернуться на поминки. – Я по делу спрашиваю… Если других предложений нет, принимается план Лопаткиной. Завтра соберём общее собрание, посвящённое выборам нового старосты. И сделаем всё так, как задумали. Не исключено, что рыбка и в самом деле клюнет.

В это время шум в избе резко усилился, и из неё на улицу повалил народ, достигший, как говорится, кондиции. Грянула залихватская частушка. Запиликала расстроенная гармошка. Хохот, мат, визг и музыка нарушили покой глухой морозной ночи.

– А Ложкин-то всё видит, – Ваня погрозил в сторону избы пальцем. – Его душа ещё сорок дней будет витать над родимым домом.

– Он к землякам претензий не имеет, – сказал Кондаков. – Пусть напоследок порадуется вместе со всеми…

Однако уже на следующий день стало ясно, что провести общее собрание не такое уж и простое дело, как это казалось вначале. И хотя с прямым противодействием сталкиваться не приходилось, люди под любим предлогом старались увильнуть от казённого мероприятия.

В больничке резко увеличилось количество пациентов, требовавших для себя постельный режим. Мужики вдруг засобирались на зимнюю рыбалку. У баб появилось множество неотложных дел.

Пришлось Цимбаларю лично обойти все избы и вручить каждому совершеннолетнему члену семьи повестку, в которой чёрным по белому было сказано, что в случае неявки адресат будет подвергнут принудительному приводу. Стариков, помнивших раскулачивание, коллективизацию и трудовую повинность, особенно пугали круглые лиловые печати «Для справок».

На организационные мероприятия ушло три дня. Не надеясь на сознательность масс, Цимбаларь попросил Людочку с утра распустить школьников, дабы те ещё раз напомнили родителям об их гражданском долге.

К полудню деревенские жители потянулись в клуб, где стараниями Зинки Почечуевой было прибрано и натоплено. На собрании председательствовал Кондаков, имевший большой опыт общественной работы, в том числе среди никарагуанских индейцев, афганских дехкан и эфиопских пастухов. Цимбаларь и Людочка отвечали за выполнение намеченного плана.

Когда Зинка Почечуева, выполнявшая обязанности секретаря, зарегистрировала сто двадцатого участника, Кондаков открыл собрание. В это время в зале не хватало около дюжины человек, по разным причинам попавших участковому на заметку. Каждому из них полагалось особое приглашение.

Кратко изложив причины, заставившие провести внеочередное собрание, Кондаков предложил присутствующим выдвигать кандидатуры на освободившийся пост деревенского старосты, попутно намекнув, что, хотя эта должность и считается общественной, проистекающие от неё привилегии с лихвой окупят все неизбежные хлопоты и неудобства.

После слов председательствующего в зале повисла тягостная тишина. Люди перешёптывались, скрипели фанерными креслами, но глаз на президиум, где вместе с Кондаковым и Почечуевой восседали несколько бессловесных ветеранов войны и труда, старались не поднимать.

– Активнее граждане, активнее, – попросил Кондаков. – Вы ведь не на государственный заём подписываетесь, а старосту себе выбираете… Предлагайте кандидатуры.

– Судимых можно? – спросил кто-то из задних рядов.

– Нежелательно, – ответил Кондаков.

– А шалашовок? – поинтересовался тщедушный старичок, притулившийся у стены.

– Шалашовок нельзя, а женщин можно, – нахмурился Кондаков. – Это всё же официальное мероприятие, поэтому попрошу соблюдать элементарные приличия.

– Тогда предлагаю Вальку Дерунову! – заявил всё тот же неугомонный старичок, не видевший особой семантической разницы между женщиной и шалашовкой. – Она и при Ложкине в деревне заправляла. Пусть себе и дальше командует. Тем более что никакой другой работы у неё нет.

– Спасибо, Михеич, уважил, – раздался из зала голос Вальки. – Но за шалашовку я с тебя спрошу.

Вытянув шею, чтобы получше видеть первого кандидата, Кондаков спросил:

– Дерунова, вы согласны с выдвижением? Самоотвод не просите?

– Против воли народа не попрёшь, – лузгая кедровые орехи, ухмыльнулась Валька.

Тогда Кондаков официальным тоном обратился к Зинке Почечуевой, заранее скривившейся так, словно ей нанесли личное оскорбление:

– Внесите в протокол для тайного голосования кандидатуру Валентины Деруновой.

Народ в зале возмущённо загудел:

– На фиг нам эти тайны! Открыто будем голосовать! Пиши Вальку, и вся недолга! Уж она как подмахнёт, так подмахнёт.

– Кому я здесь подмахивала? – Валька с ногами залезла на кресло. – А ну-ка покажи своё рыло!

– Да мы про подпись говорим, а совсем не про то, о чём ты подумала, – смеялись в ответ молодые мужики.

Кое-как успокоив зал, Кондаков заявил:

– Выборы должны проходить на альтернативной основе. Это основополагающий принцип любой демократии. Прошу предлагать другие кандидатуры.

Из задних рядов снова спросили:

– А если, к примеру, человек судим не за уголовщину, а за политику?

– За какую ещё политику? – лицо Кондакова приобрело страдальческое выражение. – Вы имеете в виду упразднённую пятьдесят восьмую статью?

– Нет, я имею в виду изнасилование члена партии.

– После собрания подойдёте сюда, и мы обсудим этот вопрос наедине, – с трудом сдерживая себя, сказал Кондаков. – А сейчас продолжим работу согласно повестке дня.

Пустопорожняя болтовня длилась бы ещё долго, но одна из старух догадалась предложить кандидатуру Парамоновны, носившей, как это выяснилось, довольно редкую для здешних мест фамилию Шелуденко.

Такая инициатива очень не понравилась мужской части аудитории. Посыпались довольно резкие реплики:

– А почему одни бабы?

– Не хотим дырявому войску подчиняться!

– На мыло кошек драных!

– Мужика давай!

– Предлагаю Михеича!

– Кирюху Осипова! Кирюху Осипова!

– Кирюху нельзя! Он мозги давно отпил.

– А Михеич припадочный!

– Ты сам припадочный! – взъярился старичок, выдвинувший кандидатуру Вальки Деруновой. – Я на фронте оружейным расчётом командовал! Благодарность от маршала Воронова имею!

В результате этих словесных баталий за считаные минуты к двум женщинам добавилось сразу трое мужчин, правда, имевших довольно сомнительную репутацию.

Видя, что запахло перебором, Кондаков прекратил прения. Было объявлено, что голосование состоится после небольшого перерыва, необходимого для печатания бюллетеней.

Мужчины, собиравшиеся перекурить это дело, сунулись было к дверям, но они оказались запертыми. На некоторое время в клубе воцарился старый чекистский принцип: всех пускать, но никого не выпускать. Роль строгих привратников выполняли Людочка Лопаткина и Ваня Коршун, напросившийся к ней в добровольные помощники.

Цимбаларь действовал в строгом соответствии с заранее составленным графиком, где были указаны все те, кто, по его мнению, мог иметь отношение к возникновению видений.

Как только Людочка сообщила по рации о начале собрания, Цимбаларь зашёл в избу местного шорника Тужилина, имевшего странное свойство при каждом новом видении оказываться в двух шагах от участкового.

Застав хозяина за обедом, он строго спросил:

– Почему не на собрании?

– Да вы же сами говорили, что оно назначено на два часа, – от неожиданности шорник подавился перловой кашей.

– Не мог я такое говорить. Ты, наверное, ослышался, – Цимбаларь пару раз врезал ему кулаком между лопаток, что ещё больше усугубило кашель. – К лошадиному ржанию привык, вот человеческую речь и не понимаешь. Собирайся в темпе!

Он сам довёл Тужилина до клуба и буквально с рук на руки передал Людочке, тут же сделавшей отметку в особом списке.

Следующим на очереди был сосед и душевный приятель покойного Борьки Ширяева – Пахом Косолапов, скорее всего знавший не только о значении багряных призраков, но и о многом другом. Он был доставлен в клуб спустя пятнадцать минут после Тужилина.

За отцом Никитой Цимбаларь пришёл в тот момент, когда на собрании объявили перерыв. Священник, занятый по хозяйству (попадья, по примеру других законопослушных граждан, уже час как находилась в клубе), очень удивился беспочвенным с его точки зрения претензиям участкового.

– Я ведь лицо духовное и к мирским делам непричастен, – говорил он. – Кроме того, вы даже не предупредили меня. Матушку предупредили, а меня почему-то нет. Это, в конце концов, похоже на издевательство.

– Это похоже на обыкновенную человеческую забывчивость, – возразил Цимбаларь, упрямый как никогда. – Пропустили вашу фамилию в списке, а теперь вдруг опомнились.

– Неужто это собрание нельзя провести без меня?

– То-то и оно. В сложившейся ситуации важен каждый голос. Районным властям нельзя давать повод для сомнения. Мне тяжко об этом говорить, но в случае неповиновения я буду вынужден применить силу.

– То есть силой доставите меня на суд толпы? – Такая перспектива весьма заинтриговала священника. – Эта ситуация весьма напоминает знаменитую сцену в Гефсиманском саду, когда за Иисусом Христом пришли вооружённые пособники иудейских старейшин. Не хватает только Иуды Искариота… Ну что же, я, по примеру Спасителя, подчиняюсь грубой силе и повторяю его бессмертные слова: «Не я ли каждый день учил вас в храме, а вы пришли ко мне с мечами и кольями, яко к разбойнику…»

Однако уже через сотню шагов им повстречался человек, с известной натяжкой способный заменить Иуду.

Это был сыродел Страшков, приближавшийся к клубу с другой стороны. Драматизм ситуации состоял в том, что его черёд посетить собрание ещё не наступил. Цимбаларь сразу почуял, что вся их хитроумная затея может окончиться крахом.

Спустя минуту священник и сыродел обменялись рукопожатиями. Помешать этому было уже невозможно.

– Полюбуйтесь только! Меня ведут под конвоем на совершенно никчёмное собрание, – пожаловался отец Никита. – Просто произвол какой-то.

– А вот я узнал об этом событии совершенно случайно, – сообщил Страшков. – Полным ходом идут выборы старосты, а меня, члена всех общественных комиссий, даже не поставили в известность. Непорядок! Пришлось наведаться без приглашения.

Цимбаларь попытался как-то отвлечь внимание Страшкова, чтобы потом, если удастся, придержать его на положенное время, но сыродел, взяв священника под локоток, уже вошёл в фойе клуба и направился прямиком к Людочке, выполнявшей сегодня совершенно не свойственные ей функции цербера.

Девушка, совершенно не готовая к такому повороту событий, растерялась, однако дёргаться впустую не стала и с приветливой улыбкой пропустила припозднившуюся парочку в зал. В награду за это отец Никита благословил её.

Цимбаларь в сердцах отшвырнул в сторону недокуренную сигарету.

Бюллетени для тайного голосования напечатали при помощи принтера, входившего в комплект Людочкиного компьютера, а затем раздали всем присутствующим – под роспись, естественно.

Кондаков популярно объяснил, что напротив фамилии избранника необходимо поставить какой-нибудь знак – крест, галочку или хотя бы достаточно жирную точку.

Поскольку кабинки для голосования отсутствовали, бюллетени заполняли прямо на местах. Одни сельчане долго изучали их, примериваясь к разным фамилиям, а другие ставили значки просто наугад. Были и такие, кто демонстративно разорвал полученные от секретаря бланки.

Затем избиратели цепочкой потянулись к урне для голосования, на которой ещё сохранился совдеповский герб с пшеничными колосьями, земным шаром и всяческими масонскими прибамбасами, введёнными в коммунистическую геральдику пламенным революционером Львом Давыдовичем Троцким.

Голосование закончилось через четверть часа, однако присутствующих попросили не расходиться – мог понадобиться второй тур.

Бюллетени считали непосредственно на столе президиума, раскладывая их на пять отдельных кучек. Почти сразу стало ясно, что Валька Дерунова лидирует с огромным отрывом. За неё был подан почти каждый второй голос.

Зинка Почечуева, на протяжении всего собрания строившая Кондакову глазки, теперь шепнула ему на ухо:

– Как хотите, но я эту курву победительницей объявлять не буду. Потом с ней горя не оберёшься. Лучше скажем, что выиграл кто-то из мужиков. Никто нас не проверит.

Кондаков уже и сам склонялся к этой мысли (Валька не тянула на старосту даже внешне), но старик Михеич, державшийся на втором месте, не собрал и трёх десятков голосов – это даже при том, что в его актив были засчитаны бюллетени, где вместо положенного значка стояли бранные словечки типа «козёл» или «лапоть».

Да и какой из Михеича староста – одна борода! Он и с грамотёнкой-то не в ладах. Если и помнил кое-что шестьдесят лет назад, то на Курской дуге контузией отшибло.

Кирюха Осипов, невесть как попавший в кандидаты, и того хуже – пьяница, бездельник, браконьер, мелкий воришка. Из того же теста слеплен и третий кандидат – Пашка Гуськов. Этот вдобавок ещё и кобель, ни одной юбки мимо не пропустит.

Положение, можно сказать, было безвыходное – хоть себя самого в старосты предлагай.

Как раз в это время собрание почтили своим присутствием отец Никита и сыродел Страшков. Наиболее культурные представители молодого поколения немедленно уступили им свои места. Чуть погодя вошли Цимбаларь, Людочка и Ваня. Как говорится, теперь все были в сборе.

Зинка, размахивая бюллетенями, побежала к вновь прибывшим. Её остроконечные груди, свободно мотавшиеся под тонким свитерком, было последнее, что увидел Цимбаларь, прежде чем скромненький интерьер деревенского клуба сменился грандиозным и жутким пейзажем неведомого мира.

Глава 15

Бешеный конь

Далеко внизу простиралось что-то пепельно-серое, похожее на океан, объятый сразу сотней могучих ураганов, а остальное поле зрения занимала чернота, усеянная точками звёзд.

Этот псевдоокеан стремительно приближался, хотя сам Цимбаларь не ощущал даже намёка на движение. Впрочем, об истинной скорости его полёта можно было судить по метеоритам, безнадёжно проигрывавшим эту сумасшедшую гонку.

Вскоре он окунулся во что-то гораздо более густое, чем туман, и звёзды сразу исчезли. Киселеобразная субстанция шла пластами – серый, розовый, зеленоватый, лимонный, – каждый толщиной в сотни километров.

Иногда он попадал в ливень, капли которого состояли вовсе не из воды, а иногда – в густой снегопад, имевший оранжевый цвет.

Скорость падения постепенно замедлялась, и вскоре он оказался в атмосферном слое, где бесновались длиннейшие ветвистые молнии, способные испепелить даже самого громовержца Зевса. Эта картина могла бы повергнуть в ужас величайшего из героев, но все чувства Цимбаларя остались где-то далеко-далеко. Он мог только смотреть, не давая увиденному никакой оценки.

Наконец самый нижний слой облаков остался позади, и внизу распахнулась необъятная твердь, ощетинившаяся, словно дикобраз, иглами горных пиков. Среди них текли реки расплавленного металла и капельками разноцветной ртути перекатывались озёра, состоящие из вязкого, медленно бурлящего вещества.

Вокруг было пасмурно, как поздним вечером, а свет, озарявший этот мир, имел ядовито-жёлтый оттенок. В плотном воздухе не то плавали, не то порхали бурые комья, похожие на клочья мха.

Повсюду, насколько хватало глаз, происходили бурные и скоротечные катаклизмы. Горные пики проваливались в огненную бездну. Лавовые реки поминутно меняли русла. Кочующие озёра, едва соприкоснувшись между собой, взрывались, точно вулканы.

Продолжая падать, Цимбаларь на некоторое время ушёл под землю, где не было ничего интересного, а вновь оказавшись на поверхности, уже не увидел горных пиков. Их сменила равнина, покрытая древовидными образованиями, казалось бы, целиком отлитыми из стекла, переливавшегося всеми оттенками шафранового, лимонного, канареечного и янтарного цветов.

Как и всё вокруг, стеклянные деревья пребывали в постоянном движении – трясли рогатыми, безлистными кронами, водили хороводы, менялись местами.

Затем откуда ни возьмись появился шар, величиной не уступавший куполу Тадж-Махала, и зигзагами покатился через лес, вбирая в себя стеклянные деревья, не успевшие от него увернуться.

Со всего разгона шар налетел на Цимбаларя – мелькнуло прихотливое нагромождение кристаллических внутренностей – и помчался дальше, а уцелевшие деревья поспешно вернулись на освободившееся место. Танец, продолжавшийся, наверное, тысячи лет, возобновился.

А Цимбаларь уже скользил над поверхностью лавовой реки, которая несла на себе не только отдельные камни, но и целые скалы. Переливаясь с уступа на уступ, она вздымала мириады брызг, застывших по берегам величественными узорчатыми башнями, словно бы выкованными из золота божественными кузнецами.

И так длилось до тех пор, пока огнедышащая река не слилась с огнедышащим океаном, над которым стояла зловещая дымка вселенского пожара. Разнонаправленные приливные силы заставляли океан постоянно менять конфигурацию своих берегов, зачастую обнажая дно. То, что творилось на этом дне, заслуживало отдельного рассказа…

А на горизонте уже вставал пирамидальный остров, к которому и стремился Цимбаларь (вернее, бестелесное и неуязвимое создание, частицей которого он сейчас являлся).

Остров венчали четыре утёса, имевших отдалённое сходство с человеческими фигурами. И по мере того, как Цимбаларь приближался к острову, они превращались в громадных багряных истуканов, смотревших на четыре стороны света…

Очумевшие люди рванулись к выходу, едва не растоптав Цимбаларя и Людочку, оказавшихся на их пути. Девушка была бы и рада открыть дверь, но её так прижали к стене, что даже пальцем не шевельнёшь.

Какая-то старуха, столкнувшись с Цимбаларем нос к носу, завопила: «Дьявол! Дьявол!» – и тут же хлопнулась в обморок. Толпа сразу отхлынула от дверей.

Кондаков, воспользовавшись удобным моментом, объявил со сцены:

– Призываю присутствующих к спокойствию! В связи с чрезвычайными обстоятельствами результаты выборов считаются аннулированными. Расходитесь по домам. О дате новых выборов вы будете извещены отдельно.

Люди постепенно приходили в себя, освобождаясь от власти очередного кошмара. Причитать продолжали лишь припадочные старухи, у которых вследствие долгой и трудной жизни связи души и тела успели изрядно ослабеть.

Интерес к выборам, и без того пустяшный, пропал окончательно. Бабам хотелось поскорее добраться до дому, а мужчинам – вдребезги напиться.

Совсем другого мнения придерживалась Валька Дерунова – несостоявшаяся староста.

– Нет, погодите! – запротестовала она, устремляясь к президиуму чуть ли не по головам присутствующих. – Да какое вы имеете право игнорировать народную волю! А ну оглашайте результаты, мать вашу через трамвай!

Не дожидаясь, когда председательствующий выполнит её требования, кстати сказать, вполне законные, Валька сама принялась считать бюллетени, уже рассортированные на столе. При этом она демонстрировала сноровку, свойственную, пожалуй, только банковским кассирам и базарным торговкам.

– Это Михеича! Это Кирюхи! Это Парамоновны! Это Пашки Гуськова! А вот и мои! Хорошенькая кучка. Столько за один присест не насеришь… Раз, два, три… десять… двадцать… сорок… шестьдесят… шестьдесят четыре. Моя победа!

– Ошибаетесь, – сухо произнёс Кондаков. – Победу в первом туре обеспечивают лишь пятьдесят процентов голосов плюс ещё один голос. Всего в Чарусе зарегистрировано сто тридцать выборщиков. Вот и получается, что у вас не плюс один, а, наоборот, минус один голос. Идите домой и готовьтесь ко второму туру.

Зинка Почечуева была настроена куда менее дипломатично.

– Съела? – с нескрываемым злорадством выкрикнула она. – Хрен тебе, а не победа!

Ещё неизвестно, чем бы завершилась эта перепалка, поскольку обе дамочки уже нацелили друг на друга острые коготки, у Зинки покрытые розовым лаком, а у Вальки чёрным, но отец Никита и сыродел Страшков хором заявили:

– Вы не учли наши голоса, поданные в поддержку Деруновой. Примите бюллетени.

Даже забыв поблагодарить своих благодетелей, Валька ощерилась на Зинку:

– Говоришь, хрен мне? А я от этого товара никогда и не отказывалась! Тебе же, сучонка, сырую морковку сосать придётся.

Дабы пресечь дальнейшую конфронтацию, грозившую оставить Чарусу либо без библиотекаря, либо без свежеиспечённой старосты, Кондаков стал энергично трясти левую руку Вальки, всегда считавшуюся у неё ударной, как и у олимпийского чемпиона Валерия Попенченко.

– Поздравляю вас с избранием на этот высокий общественный пост… Уверен, что вы оправдаете оказанное вам доверие.

Вырвав руку, Валька решительным тоном заявила:

– Чтобы завтра же мне была официальная бумага, подтверждающая всю эту сегодняшнюю бодягу. И соответствующее служебное удостоверение. Ясно?

Зинка, от греха подальше отступившая в зал, ехидно поинтересовалась:

– А торжественной инаугурации с фейерверками и шампанским ты не хочешь? Тогда я побегу звонить президенту России и канцлеру Германии!

– Не забудь ещё патриарха всея Руси и папу римского! – не осталась в долгу Валька.

Итоги собрания обсуждали по радиосвязи – после столь бурных событий в больничке ожидался наплыв пострадавших, а на опорном пункте жалобщиков.

– Давайте пока не будем о персоналиях, – сказала Людочка. – Определим для себя: что может означать это видение?

– Элементарно, леди Ватсон, – ответил Цимбаларь. – Не покидая деревню Чарусу, мы умудрились посетить космическое тело, скорее всего, не принадлежащее к Солнечной системе.

– Почему ты так решил?

– В небе отсутствовали знакомые созвездия. Да и условия на планете очень уж специфические. Атмосфера невероятной толщины и плотности. Бешеная геологическая активность. Металлы, находящиеся в жидком состоянии. Ну и всё такое прочее.

– Есть гипотеза, что сходные условия могут существовать на гигантских планетах типа Юпитера и Сатурна, где громадное давление придаёт веществам самые невероятные свойства… Впрочем, я имела в виду совсем другое. Сейчас меня интересует не само видение, в общем-то достаточно понятное, а его значение… Сейчас объясню. Тот, кто инициировал видение, как бы продемонстрировал нам, что для него не существует ничего невозможного. Никаких границ – ни во времени, ни в пространстве.

– Хочешь сказать, он угрожает нам?

– Это само собой. Оглашение смертного приговора в третий раз – случай, судя по всему, чрезвычайный. Многие, наверное, восприняли его как руководство к действию. Ведь недаром одна старуха опознала в тебе дьявола.

– Да и на меня многие смотрели волком, – сообщил Кондаков, до этого хранивший молчание. – Особенно в первые минуты.

– Вот я и подумала: а может, демонстрация далёких планет имеет какой-то завуалированный смысл? – продолжала Людочка. – Дескать, вы столкнулись с явлением космического масштаба, а потому лучше не путайтесь под ногами. Отойдите в сторонку, пока не поздно.

– Откуда вдруг такой гуманизм у тех, кто уже убил два десятка человек?

– Это не гуманизм, а прагматизм. Нас признали достойными противниками и предлагают – возможно, в последний раз – разойтись полюбовно… Тихонько дождаться весны и убраться отсюда, желательно навсегда.

– Если допустить, что это действительно так, то лучше прикинуться непонятливыми, – сказал Цимбаларь. – Сама знаешь, я не сторонник сделок. Ни с людьми, ни с призраками.

– Вы, Пётр Фомич, придерживаетесь сходного мнения? – поинтересовалась Людочка.

– Ещё бы! – ответил Кондаков. – Да и поздно уже идти на попятную. Столько набедокурили! Хотя чувствую, что скоро под нашими ногами начнёт гореть земля.

– Тогда будем считать, что с этим вопросом покончено, – сказала Людочка. – Поговорим сейчас о вероятных инициаторах видений или, как выражается Сашка, о людях-запалах. Подозрение в равной мере падает на двоих – священника и сыродела.

– Люди-то все какие уважаемые, – вздохнул Кондаков. – Мы от них, кроме добра, ничего не видели.

– Борька Ширяев тоже слыл милейшим человеком, – возразил Цимбаларь. – За исключением тех моментов, когда он терял над собой контроль и убивал, подчиняясь неизвестно чьей воле.

– Ты не допускаешь возможность того, что Ширяев был единственным здешним киллером? – с затаённой надеждой произнёс Кондаков.

– Вряд ли, – сказал Цимбаларь. – Он признался только в двух убийствах. Это десятая часть от зарегистрированных.

– А вдруг все жители Чарусы и в самом деле страдают какой-то редчайшей, ещё не известной науке болезнью. – Чувствовалось, что эта мысль уже давно занимает Людочку. – Отсюда все их беды и, соответственно, наши заботы.

– Мы не врачи, а сыщики, – сказал Цимбаларь. – Даже если Черенкова убили больные люди, это всё равно преступление… Кроме того, не забывай, что аналогичные эксцессы случаются и на другом конце света, в штате Юта. Вряд ли кто-нибудь из индейцев навахо мог заразиться от здешних жителей.

– И всё же я свяжусь с компетентными американскими органами, – промолвила Людочка. – Если в тех краях проводились серьёзные медицинские исследования, пусть поделятся с нами результатами. Возможно, это даст какую-нибудь зацепку.

– Свяжись, телефон-то казённый, – сказал Цимбаларь. – Но сейчас нам нужно решать другое: что делать со священником и сыроделом?

– У тебя есть на них улики? – спросила Людочка.

– Сама знаешь, что нет.

– Тогда остаётся только наблюдать, фиксировать и анализировать. Вряд ли местным жителям понравится, если мы возьмём в оборот столь уважаемых граждан… Будем надеяться, что человек, которого мы ищем, выдаст себя сам.

– Это то же самое, что ждать у моря погоды, – возмутился Цимбаларь. – Ты, Лопаткина, навязываешь нам чуждые методы. В конце концов, здесь не Америка. Нечего строить из себя правозащитницу.

– Лично я с Людмилой Савельевной согласен, – подал голос Кондаков. – На нашей шее и так уже висят два пожара и три трупа. Впредь надо поаккуратней действовать… А сейчас извините меня. Прибыл пациент. Похоже, придётся накладывать гипс.

После того как Пётр Фомич отключился, последовала тягостная пауза. Обсуждать, по сути, было нечего. Эксперимент, потребовавший столько хлопот, закончился практически ничем. Ведь, по большому счёту, всё случившееся в клубе могло быть лишь игрой случая. Для пользы дела ситуацию не мешало бы повторить, но предложить такое просто язык не поворачивался.

Первым молчание нарушил Цимбаларь. К теме закона и произвола он больше не возвращался.

– Как там Ваня?

– Рыскает где-то с ребятами. Иногда мне кажется, что он впал в детство. Одного боюсь: как бы под его влиянием школьники не приохотились к курению и пьянке. Вот позор-то будет!

– Тем не менее дети – единственные, кто целиком принял нашу сторону. Помнишь, как они колотили старух возле опорного пункта? Между прочим, своих бабушек. Это дорогого стоит.

– Относись к моим словам как угодно, но у тебя с Ваней много общего. Вы ни в чём не знаете удержу.

– Это хорошо или плохо?

– Зависит от ситуации. Но в общем-то это отличительный признак варварских народов, слабо затронутых цивилизацией.

– Спасибо за комплимент, хотя ты и не оригинальна. Гунном меня успела обозвать покойная Изольда Марковна… Передай Ване, чтобы соблюдал осторожность. Ведь в видениях фигурирует и он – багряный призрак-коротышка.

– Соблюдать осторожность нужно нам всем… Уж если раздразнил зверя, будь готов к тому, что он на тебя бросится.

– В этой скверной истории есть один положительный момент. Нам можно не опасаться отравлений, засад, выстрела из-за угла, то есть всего того, что называется умышленными преступлениями. В Чарусе убийства совершаются только вследствие внезапной вспышки неприязненных чувств. Иначе говоря, в состоянии аффекта. В таких условиях значение будет иметь постоянная готовность к отпору и хорошая реакция.

– Полагаешь, что чаша сия не минует нас?

– Надейся на лучшее, но готовься к худшему. Так, кажется, говорил Соломон.

– По-моему, он говорил несколько иначе: «Дабы злой умысел не застал тебя врасплох, всегда держи под рукой отточенную секиру». Ну всё, будем прощаться.

– До завтра. Если почуешь хоть намёк на опасность, немедленно радируй.

Утро ознаменовалось тем, что Парамоновна сунула ещё не до конца проснувшемуся Цимбаларю листок тетрадной бумаги, сложенный треугольником.

– Вот, под дверью нашла, – сообщила она. – Наверное, какая-нибудь сударушка послание подбросила.

– Нынешние сударушки посланий не пишут, а норовят сразу в постель шмыгнуть, – буркнул Цимбаларь, осторожно разворачивая треугольник (яда или, скажем, взрывного устройства он, разумеется, не опасался, но не хотел оставлять на бумаге лишних следов).

Текст, напечатанный на допотопной пишущей машинке, о чём свидетельствовали неотчётливые, кривые буквы странной конфигурации, состоял всего из трёх строчек. «Ребята, вы заигрались. Сами себе могилу роете. Не надо так больше рисковать, если, конечно, хотите остаться в живых».

Обратный адрес и подпись отсутствовали, но Цимбаларь и не надеялся найти их. Насколько он мог судить, сам текст был составлен грамотно, без орфографических и синтаксических ошибок. Если бумага и имела прежде какой-то специфический запах вроде дорогих духов, ладана или сыра «Рокфор», то на морозе он успел выветриться.

– Парамоновна! – позвал Цимбаларь. – Ты в молодости письма на фронт писала?

– А как же, – ответила старуха. – И батюшке, и брательникам, и племяшам. Чай, одна в доме грамотная была.

– Ты их треугольником складывала?

– Конечно. Конвертов в ту пору неоткуда было взять.

– Посмотри, правильно ли сложено это письмо? Только руками зря не лапай.

– Какое там! – сказала она, едва только глянув на бумажный треугольник. – Так ребятня самолётики складывает. Баловство одно.

Позавтракав парным молоком с ржаным хлебом, Цимбаларь покинул избу и словно в ледяную купель окунулся – в чёрную ледяную купель. От холода заняло дух. Ноздри слипались, на ресницах намерзал иней.

Время даже по деревенским меркам было раннее, но Вальку Дерунову, пока что поселившуюся у родственников, он дома не застал. Оказалось, что она уже успела посетить сыроварню, где от лица местных жителей добилась повышения цен на сдаваемое молоко, и урезонила на ферме подвыпившего сторожа. Похоже, что со старостой Чарусе повезло.

Обменявшись с участковым крепким мужским рукопожатием, Валька сказала:

– Кто старое помянет, тому глаз вон. Верно? Можешь теперь полагаться на меня, как на каменную стену. А надо будет, – она игриво подмигнула, – и на мягкую подстилку сгожусь. Вместе мы здесь порядок наведём.

– Буду весьма рад сотрудничать со столь энергичной и обворожительной особой, – Цимбаларь ответил любезностью на любезность. – Как раз и вопросик к тебе имеется. Сколько пишущих машинок в деревне?

– Три штуки. В конторе, в сыроварне, в клубе.

– Меня интересует очень старая, механического типа, со сбитыми литерами.

– Это в конторе. Ей, наверное, уже лет пятьдесят, если не больше. «Рейнметалл» называется. Уж и не помню, когда на ней в последний раз печатали.

– А как бы на неё взглянуть?

– Ничего нет проще, – Валька подхватила его под руку. – Пошли.

Взойдя на крыльцо конторы, не топленной, наверное, ещё с осени и потому, в отличие от соседних хат, глядевшей на улицу чистыми, незамёрзшими окнами, она не полезла за ключом в карман, как того следовало ожидать, а достала его из-за дверного наличника.

– Ключ всегда здесь хранится? – поинтересовался Цимбаларь.

– Сколько я помню – всегда. Кроме переходящего Красного знамени и почётных грамот, красть там нечего.

Забирая ключ, Цимбаларь со всей доступной ему вежливостью сказал:

– Спасибо за содействие. Ты мне, в общем-то, больше не нужна. Сам как-нибудь разберусь.

Пройдя тёмные сени и толчком отворив вторую дверь, он включил свет. За последние годы в бывшей колхозной конторе мало что изменилось. На стене – портрет Калинина, похожего на добренького бога Саваофа, забывшего нацепить свой нимб. В углу – свёрнутое знамя, под воздействием пыли превратившееся из красного в бурое. На столе – пишущая машинка, при виде которой возникали те же самые ассоциации, что и при знакомстве с фонографом Эдисона. На подоконнике три пустых стакана, ржавая консервная банка, полная окурков, и россыпи мышиного помёта.

Заложив в каретку заранее заготовленный лист бумаги, Цимбаларь настучал несколько случайно пришедших на память слов. Их графика имела те же самые отличительные признаки, что и текст подмётного письма.

Затем он по рации связался с Людочкой.

– Доброе утро. Ты уже встала?

– Ещё только собираюсь, – сонным голосом ответила девушка.

– Тогда извини за беспокойство. Дело, понимаешь ли, неотложное. Ночью мне сунули под дверь анонимное письмо.

– С угрозами?

– Нет, скорее с вежливым предупреждением. Похоже, что его автор находится в курсе некоторых наших проблем. Короче, с этим человеком не мешало бы познакомиться поближе. Пишущую машинку, на которой напечатано письмо, я уже нашёл. Она находится в бывшей колхозной конторе. Подойди сюда, если, конечно, не западло. Только не забудь захватить следственный чемоданчик.

– Через четверть часа буду, – ответила Людочка, расторопности которой мог бы позавидовать любой оперативник-мужчина.

– На улице старайся обходить людей стороной и ни с кем не заговаривай.

– Неужели мне и поздороваться нельзя?

– Здоровайся. Но с расстояния, оставляющего свободу для маневра.

– То есть возможность задать стрекача, – уточнила девушка. – Вот уж в деревне посмеются, если я стану удирать от первого встречного.

Обработав клавиши пишущей машинки графитовым порошком, Людочка сказала:

– Скорее всего, печатали в перчатках, что при такой температуре и не удивительно. Шерстяных ворсинок на клавишах не осталось, следовательно, перчатки были кожаные. На внешней стороне письма обнаружены отпечатки пальцев двух разных людей. Можно предположить, что они принадлежат тебе и старухе, нашедшей письмо… Текст вызывает определённый интерес. По своему недолгому учительскому опыту я знаю, как мало в Чарусе людей, способных излагать свои мысли так грамотно и связно. Тем более что обращение с пишущей машинкой требует некоторых навыков. Таким образом, найти автора будет в общем-то несложно… Другое дело, стоит ли этим заниматься. Ведь человек, написавший письмо, хотел нам добра.

– Тогда пусть он будет хотя бы последователен. Сказавший «а», должен сказать и «бэ».

– Возможно, он чего-то опасается. До нашего появления жизнь в Чарусе шла по своей накатанной колее, более или менее устраивавшей всех. Мы внесли в этот патриархальный быт раскол, а в перспективе можем вообще разрушить его. Автор желает сохранить статус-кво, но не хочет навлекать на нас беду.

– Он многое знает, вот в чём дело, – ответил Цимбаларь. – Зачем же упускать такого информатора?

Людочка, продолжая вертеть злополучное письмо в руках, сказала:

– Этот листок не из школьной тетради. Видишь, на линии сгиба нет следов от скрепок. И качество бумаги получше. Скорее всего, он взят из общей тетради большого формата, так называемой «амбарной книги». Не думаю, что в Чарусе их слишком много…

Теперь Цимбаларь нашёл Вальку Дерунову уже за околицей, где она наблюдала, как тракторист расчищает подходы к реке, из которой сельчане брали воду.

– Зачем же ходить по узенькой тропочке, цепляясь друг за друга коромыслами, если можно сделать нормальную дорогу, – пояснила она. – Я покойному свёкру сто раз об этом говорила… А на следующий год проложим водопровод от артезианской скважины, которая питает сыроварню.

– Благодарная общественность со временем поставит тебе памятник, – сказал Цимбаларь. – Возможно, даже конный. А я вот что хочу спросить. В вашем магазине продавали общие тетради большого формата, сделанные из хорошей глянцевой бумаги?

– Была летом пачка. Двенадцать штук. Одну я для учёта товаров использовала. А остальные по безналичному расчёту приобрёл клуб.

Уже рассвело, когда Цимбаларь, полюбовавшись увесистым замком, украшавшим двери клуба, направился к дому Зинки Почечуевой.

Утренний пейзаж был умопомрачительно прекрасен и за редким исключением состоял только из трёх красок – лазоревой, алой и белой. От всего, что было заметно теплее окружающей среды – от людей, от животных, из печных труб, – к небу восходил прозрачный сиреневый пар. Тень от церковной звонницы тянулась чуть ли не через всю деревню.

Именно в такие часы людей посещают мысли о том, что их жизнь, в общем-то, совсем не такая дрянь, как это казалось вчера вечером.

Навстречу Цимбаларю из-за поворота выехал возчик, возвращавшийся с сыроварни. Дорога здесь была такая узкая, что два человека ещё могли разминуться, а человек и сани – вряд ли.

Сплюнув с досады, Цимбаларь зашёл по колено в снег и сделал вознице энергичный жест рукой – проезжай, мол, поскорее. В этот момент он совершенно не думал об опасности, да и невозможно было бояться чего-то, видя простодушные и приветливые лица местных жителей.

К реальности Цимбаларя вернуло злобное ржание. Возница как бы специально горячил своего коня – молодого нехолощёного жеребца, – и без того обладавшего буйным нравом. На узкой дороге такое баловство грозило бедой.

– Эй, борода, поосторожней там! – крикнул Цимбаларь, но сани, стремительно набирая скорость и теряя пустые бидоны, неслись прямо на него.

Деваться было просто некуда. Соревноваться в скорости с жеребцом он не мог, а слева и справа возвышались снежные валы – не только крутые, но и сыпучие. Сани правой стороной уже взрывали снег, и соответствующая оглобля метила Цимбаларю прямо в грудь. Он ясно видел налитые кровью лошадиные глаза, клочья жёлтой пены, повисшие на удилах, и клубы пара, вырывавшиеся из чёрных ноздрей. Похоже было, что возчик сознательно правит на участкового, вжавшегося спиной в снежную стену.

Всё теперь решали доли секунды, что в его жизни случалось не так уж и редко. Человек уступает крупным травоядным в силе и скорости, но способен потягаться с ними в хладнокровии и проворстве, чем, собственно говоря, и занимаются участники боя быков.

Когда до конца оглобли, грозившей вот-вот превратиться в разящее копьё, осталось всего ничего, Цимбаларь метнулся на другую сторону снежной теснины.

Его зацепило левой оглоблей, но касательно, сбило с ног и поволокло по дороге. Возчик крыл Цимбаларя матом и стегал вожжами.

Валенки он потерял почти сразу. Очень мешал тяжёлый полушубок, а особенно – портупея, зацепившаяся за какой-то шпенёк. Тем не менее, совершив поистине титаническое усилие, Цимбаларь перевалился в сани.

– Пошёл прочь, сатана! – Возчик попытался сбросить незваного попутчика, но сани, заехав на снежный вал, перевернулись, увлекая за собой и коня.

Возчик, Цимбаларь, пара последних бидонов и охапка сена, служившая подстилкой, вывалились на дорогу. Конь, путаясь в постромках, встал и потащил лежавшие на боку сани дальше. Вывернутая оглобля торчала вверх, будто бы ствол зенитного орудия.

Это был как раз тот случай, когда первым делом следует убедиться в целостности своих костей. Всё тело Цимбаларя ныло, словно после доброй потасовки, но ноги, слава богу, держали, а руки слушались.

Зато возчик, наоборот, подниматься не спешил. Поборов желание закатить ему крепкую оплеуху, Цимбаларь внимательно наблюдал, как человеческое лицо, поначалу бессмысленное, точно лошадиная морда, постепенно приобретает осознанное выражение: сперва полнейшее недоумение, потом растерянность и напоследок – страх перед неминуемой карой.

Сбегав за валенками, столь же незаменимыми здесь, как и шляпа в тропиках, Цимбаларь вкрадчивым тоном поинтересовался:

– Ты зачем, гад, меня убить хотел? Кто тебя надоумил? Отвечай, пока хрюкало не начистили!

– А чего ты по дороге шляешься! – огрызнулся возчик. – Понаехали и шляются…

– Прикажешь по заборам бегать? Ах ты, мурло сиволапое! – Цимбаларь замахнулся, но больше для вида.

Возчик – широколицый бородатый мужик, судя по всему, отличавшийся прежде самым покладистым нравом, – забормотал что-то в своё оправдание.

– Конь понёс… Не совладал я с ним… Первый раз со мной такое…

– Врёшь! Видел я, как ты коня нахлеёстывал да на меня поворачивал. С чего бы это? Может, ты почувствовал ко мне внезапную неосознанную ненависть? – Схватив возчика за грудки, Цимбаларь приблизил его лицо к своему. – Признавайся!

– Ага… Нет… Прости меня… Морду набей, но прости. У меня детки малые. Не сироти их… Одурел я. Помутнение нашло. Глаза багровым туманом заволокло.

– Багровым туманом, говоришь? – Цимбаларь ещё раз встряхнул возчика. – И сколько всего людей ты убил в состоянии помутнения? Ну?

– Побойся бога! Я пальцем никого не тронул. Курицу боюсь зарубить.

Цимбаларь рывком поставил возчика на ноги – тот сразу захромал – и потащил к жеребцу, остановившемуся метрах в пятидесяти от этого места. При приближении людей он вздрогнул всей своей просторной, лоснящейся шкурой и испуганно фыркнул, словно ожидая взбучки.

Возчик уже схватил было деревянную стойку, отвалившуюся от саней, но Цимбаларь перехватил его руку.

– Не трожь скотину! Она тут ни сном ни духом не виновата. А с тобой на опорном пункте разбираться будем…

Глава 16

Око дьявола

Людочка и Кондаков явились на опорный пункт по первому зову Цимбаларя, но добиться от возчика чего-нибудь путного не удалось даже совместными усилиями.

Хуже того, мало-помалу его показания становились всё более путаными и невнятными. События, связанные с так называемым помутнением, улетучивались из памяти ещё быстрее, чем страх перед неотвратимым возмездием. Напоследок он вообще стал доказывать, что ехал практически шагом, а оборзевший участковый сам бросился коню под копыта.

Вдобавок ко всему возле опорного пункта собрались родственники возчика, настроенные весьма агрессивно. В конце концов его пришлось отпустить к малым деткам, на деле оказавшимися плечистыми парнями призывного возраста.

Когда оперативники остались одни, Кондаков резюмировал:

– Дело тёмное. Молодой конь и в самом деле мог понести. Прямых доказательств вины возчика у нас нет. Но в список потенциальных убийц его следует занести под первым номером.

– Кто говорил: от шести до десяти месяцев? – Цимбаларь покосился на Людочку. – А меня через пять недель едва не прикончили.

– Три роковых видения подряд взбудоражили всю Чарусу, – сказала девушка. – Но если мы не допустим новых видений, страсти понемногу улягутся.

Постепенно у них завязался чисто профессиональный разговор, малопонятный непосвящённым. Короче, до Зинки Почечуевой Цимбаларь добрался только к полудню.

– Что это за шум утром случился? – поинтересовалась она, валяясь на диване с книжкой в руках. – Кони ржали, люди причитали, участковый орал во всё горло…

– Могла бы ради такого случая и на улицу выйти, – сказал Цимбаларь.

– Я голову только что вымыла, – сказала Зинка, откладывая в сторону книгу. – Разве нормальный человек сунется на улицу с мокрой головой?

– Не пойму я последнее время, кто у вас здесь нормальный, а кто нет, – Цимбаларь для вящей убедительности тяжко вздохнул.

– Спрашивай у меня, – Зинка с важным видом надула щёки. – Кого хошь тебе охарактеризую.

– А сама ты как? – участливо осведомился Цимбаларь. – На головку не жалуешься?

– С тех пор как применяю шампунь «Тимоти», – никогда!

– Завидую, – Цимбаларь пригорюнился. – Совсем замучился. Днём видения, ночью кошмары.

– Спать одному вредно для психики, – со знанием дела заметила Зинка.

– Наверное… Слушай, а ведь ты мне сегодня приснилась! – Цимбаларь с радостным видом хлопнул себя по лбу. – Будто бы приходила в гости, но чего-то застеснялась, сунула под дверь письмо и убежала… Твоё? – Он издали показал бумажный треугольник.

– Предпочитаю объясняться лично, – ответила Зинка. – Переписка не мой стиль.

– Странно… – Цимбаларь напустил на себя глубокомысленный вид. – Многие признаки указывают на то, что это твоя работа… Письмо составлено без единой ошибки, что, согласись, для Чарусы большая редкость. Текст напечатан на пишущей машинке, которой здесь умеют пользоваться очень немногие. Причём, дабы не навлечь на себя подозрение, ты воспользовалась чужой машинкой. Содержание письма выказывает явную симпатию к вашему покорному слуге и его друзьям. А главное, такая бумага имеется лишь в твоём распоряжении. Листок вырван из общей тетради большого формата, которые ваш клуб приобрёл в магазине по безналичному расчёту… И не надо поджимать губки! Я хочу поблагодарить тебя за это письмо. Но информации в нём недостаточно. Откровенно ответь на мои вопросы, и я буду твоим вечным должником. Договорились?

По мере того как Цимбаларь говорил, лицо Зинки теряло своё дурашливое выражение. Она не только губки поджала, но и бровки насупила.

– Вот, значит, зачем ты пришёл… За откровенностью. Жилы из меня тянуть собираешься. Ладно, откровенно отвечаю на твой вопрос. Никаких писем я не писала. Ни тебе, ни кому-нибудь другому. Общие тетради ещё в прошлом году разошлись по группам художественной самодеятельности. Согласно инструкции Управления культуры, в них составляются планы работ и ведётся учёт посещаемости. Пару тетрадей я подарила знакомым, но сейчас не могу вспомнить, кому именно. Если хочешь уличить меня, предъяви более весомые улики. Я девушка грамотная и в криминалистике кое-что понимаю, – она помахала книгой, называвшейся «Задачи уголовного судопроизводства».

– Да пойми же, я не собираюсь тебя уличать! – Цимбаларю пришлось вложить в эти слова максимум убедительности. – Я пришёл к тебе за помощью.

– Кое-кто вам уже помогал, – огрызнулась Зинка. – И Ложкин, и Ширяев.

– Ты боишься за себя?

– И да, и нет.

– А яснее можно?

– Что ты мне в душу лезешь? Училку свою допрашивай! Она присягу принимала и должна перед тобой по стойке «смирно» стоять. Я пока ещё человек вольный. Могу слово сказать, а могу и к чёртовой бабушке послать.

– Хочешь, чтобы я стал перед тобой на колени? – Цимбаларь сделал вид, что собирается выполнить своё намерение.

– Не надо, я уже три дня пол не мыла.

– Что за беда! По мне сегодня сани ездили и жеребец топтался. Между прочим, в сотне шагов от твоего дома. Чудом жив остался. Ты прекрасно знаешь, что все мы находимся в опасности. В смертельной опасности! Хочешь, чтобы меня убили, как Черенкова?

– А я, откровенно говоря, желала ему только смерти! – выкрикнула Зинка. – Он обманул меня! Бросил ради какой-то малохольной мымры. Хотя и клялся в любви.

– Надеюсь, на тебе его крови нет?

– Ещё спрашиваешь! Кишка у меня тонка, да и божьи заповеди не позволяют.

– А не догадываешься, кто это мог сделать?

– Да кто угодно! Случайный прохожий. Сторож на ферме. Пьяная доярка. Его разлюбезная мымра, которая тоже находилась во власти видений. Недаром ведь руки на себя наложила. Совесть, наверное, замучила… Впрочем, ты и сам знаешь, как это у нас делается.

– К сожалению, знаю, – кивнул Цимбаларь. – Испытал на собственной шкуре… А Черенков знал?

– Ясный пень! Парень он был дотошный и честолюбивый. Вот и задался целью раскрыть тайну Чарусы. Не знаю, как далеко он продвинулся в этом направлении, но кое-какие соображения имел. За что, наверное, и поплатился. Любопытной Варваре на базаре башку оторвали.

– Расскажи мне всё, что тебе известно со слов Черенкова, – попросил Цимбаларь. – И я на эту тему больше не заикнусь. Впредь буду приходить только с шампанским и гитарой.

– Тебе разве откажешь, – похоже было, что Зинка наконец-то сдалась. – Ну что же, слушай…

– Сразу скажу, что, несмотря на свою костоломную должность, Митька Черенков имел пристрастие к научным знаниям, – начала она. – Все серьёзные книжки в нашей библиотеке перечитал. Мистикой интересовался. Старух о довоенной жизни расспрашивал. Какие-то справки в областном архиве наводил. Короче, был парнем подкованным… И вот какое объяснение он дал здешним делишкам. Давным-давно, когда на планете Земля ещё не было жизни, во Вселенной уже шла борьба между двумя непримиримыми силами. Мы о них практически ничего не знаем и можем называть как душе заблагорассудится. Добро и зло. Правое и левое. Чётное и нечётное. Положительное и отрицательное. Свет и тьма… Сам Митька чаще всего именовал эти враждующие начала ангелом и дьяволом.

– А почему не богом и дьяволом? – перебил её Цимбаларь.

– Он считал, что дьявол не ровня богу, который как бы стоит над схваткой. Враг дьявола – именно ангел-воитель. Но повторяю, эти термины чисто условные и применяются лишь для простоты. Тебя же называют милиционером, хотя к вооружённому народному ополчению ваша контора никакого отношения не имеет… Короче, ожесточённая вселенская борьба не привела к победе одной из сторон, чего, впрочем, в ближайшем будущем и не предвидится. Такая канитель тянется тысячи, а то и миллионы лет. Со слов Митьки я поняла: не исключено, что именно эта борьба и является источником существования Вселенной, как вода и огонь являются источником получения паровой энергии. Но это уже из другой оперы…

– Ты давай про ангела и дьявола, – напомнил Цимбаларь.

– И дьявол и ангел, фигурально говоря, превратившиеся в пыль, рухнули на мёртвую, бесплодную планету. Бессмертные частицы их естества и дали начало земной жизни. Когда в конце концов появились люди, в них было намешано и от того, и от другого. Хотя встречались стопроцентные сатаноиды и сущие ангелочки. К примерам обращаться не будем. Борьба, начатая на небесах, продолжилась на отдельно взятой планете. Более того, она шла в каждом из нас. Цель у противников была одна – возродить себя в прежнем виде. Кто сделает это раньше – тот и завладеет Вселенной. Созидательным материалом для самовосстановления служило всё живое. Не только люди, но и бездушные твари, вплоть до бактерий и вирусов… Так уж случилось, что с давних времён в Чарусе возник зачаток дьявольского ока.

– Почему не ангельского? – опять перебил её Цимбаларь.

– Так звучит более впечатляюще, к тому же ангельская сущность как-то не вяжется с постоянными убийствами… Ты сам убедился, что это око способно пронизывать всё вокруг. Ему доступны и далёкие времена, и дальние дали, и, наверное, многое иное. Где-то вызревают и другие органы, которым рано или поздно суждено соединиться в единое целое. Людям даже невозможно представить, как могут выглядеть эти дьявольские зачатки. Митька говорил, что подобное знание несёт гибель… Но это всё, так сказать, преамбула. Сейчас я перехожу к вещам более конкретным… Несколько раз один из непримиримых противников уже почти одерживал верх. Опять же, конкретности ради, назовём его дьяволом. О делах ангельских Митька судить не брался. Например, в начале двадцатого века дьявол был силён, как никогда прежде. Вспомни, вся земля тогда пылала в огне войн и революций. В небе летали стрекозы смерти. По земле ползла железная саранча. Глоток отравленного воздуха убивал быстрее, чем острый меч. Брат поднялся на брата, а сын на отца. Целые народы переходили на сторону дьявола. Божьи заповеди были осмеяны и отринуты. Но и ангел защищался из последних сил…

– Подожди, – Цимбаларь был вынужден остановить явно увлёкшуюся Зинку. – Как может защищаться существо, которого, в общем-то, и не существует?

– Тут у Митьки была своя собственная теория, и, наверное, даже не одна… На определённом историческом этапе оружием для ангела и дьявола, которые продолжали пребывать во прахе, служили эпидемические заболевания. Чума, холера и всё такое прочее… В тысяча девятьсот восемнадцатом году ангел наслал на своего уже торжествующего врага инфлюэнцу, выкосившую самых ярых приверженцев дьявола и отнявшую большую часть его возрождающейся силы. Что касается Чарусы, то по разным причинам эта болезнь обошла её стороной. По крайней мере упоминаний о ней нет ни в одном документе той поры. Дьявольское око продолжало существовать, во многом подчиняя себе жизнь всей деревни. Каждый, кто представлял для него опасность, был обречён. Впрочем, так поступает любой живой организм, уничтожающий вредоносные бактерии.

– Следовательно, Борька Ширяев и все пока ещё неизвестные убийцы являются чем-то вроде лейкоцитов? – уточнил Цимбаларь, на сей раз решивший воздержаться от полемики.

– Это придумала не я, а Митька. Хотя многие его слова оказались пророческими.

– Ты сама являешься частицей дьявольского ока?

– Похоже на то. Но я не самая важная из них. Так, с боку припёка…

– Ты смогла бы уничтожить вредоносную бактерию в человеческом облике?

– Наверное, смогла бы, – ухмыльнулась Зинка. – Но в душу мне запала только ваша училка. Не люблю заносчивых баб, особенно блондинок. Передай ей, чтобы обходила меня стороной.

– Вернёмся к этому гипотетическому оку, – сказал Цимбаларь, которому в бытность сотрудником особого отдела приходилось выслушивать истории и похитрее. – Ты призналась, что являешься его частицей, хотя и не особо важной. А важные частицы можешь назвать?

– Боюсь, что это просто невозможно. Большинство сельчан, наверное, и не догадываются о своём истинном предназначении. Ковыляет по улице какой-нибудь согбенный старик, а на самом деле он главный компонент зрачка или зрительного нерва.

– Если есть зрительный нерв, где-то должен быть и мозг.

– Не принимай эту историю всерьёз. Совсем не факт, что она хоть в чём-то соответствует действительности. Достаточно того, что она многое объясняет. Если мне не изменяет память, во времена раннего средневековья мореходы и астрономы пользовались абсолютно неверной геоцентрической теорией строения мира. Но она верой и правдой служила им много веков. – Вдруг Зинка, словно спохватившись, попросила: – Покажи мне письмо. Авось я догадаюсь, кто его автор.

Пробежав глазами текст и посмотрев через листок на свет, она констатировала:

– Бумага действительно наша… Печатали на «Рейнметалле», который стоит в бывшей колхозной конторе. Туда любой желающий может зайти… Но определённо могу сказать лишь одно: человек, написавший это, не просто частичка дьявольского ока, в отличие от других он – частичка сознательная. А потому ещё более опасная, чем какой-нибудь неосознанно действующий вахлак.

– Хочешь сказать, что он способен на преднамеренное, детально разработанное убийство?

– Люблю догадливых мужиков… Хотя по жизни ты совсем другой, – с томным взором добавила Зинка.

– Черенкова мог убить именно такой человек?

– В общем-то да.

– Спасибо за ценную информацию, – Цимбаларь решил, что задерживаться сверх необходимого не стоит. – Если вспомнишь ещё что-нибудь важное, немедленно сообщи мне.

На прощание Зинка сказала:

– Главное, не допускайте новых видений. Иначе вся деревня скопом накинется на вас. Не позволяйте людям собираться толпой. Никаких гуляний на Масленицу. Попроси священника, чтобы он отменил воскресные службы… Опасность для вас действительно существует, но ангелы, дьяволы и прочая мистика – это чистая условность. С тем же успехом наша деревенька может называться Оком Шивы или Задницей Перуна. Не надо концентрировать на этом внимание.

Цимбаларь был уже за калиткой, когда она, даже не накинув платок, вновь выглянула из сеней.

– Я вспомнила, кому ещё давала общие тетради. Одну в церковь, учитывать пожертвования. Другую в мехмастерскую, вести журнал по технике безопасности. И третью в сыроварню, неизвестно для чего.

Хотя обеденное время уже миновало, от Зинки Почечуевой Цимбаларь направился к Парамоновне. Тягу к пище отшибает жара, но отнюдь не холод.

Старуха затеяла большую стирку, однако дорогого гостя голодным не оставила. Пока в печи разогревался вчерашний борщ, до этого представлявший глыбу бордового льда, она быстро напекла пшеничных блинов, которые предполагалось употреблять как со сметаной, так и с яичницей-глазуньей.

На кухне было очень парно. Вода грелась в большом котле, вмурованном прямо в русскую печь и предназначавшемся в основном для нужд самогоноварения. Единственным приспособлением, хоть как-то облегчавшим труд прачки, являлась допотопная гофрированная доска, а вместо новомодного стирального порошка употреблялось проверенное веками хозяйственное мыло.

– Сегодня меня возчик конём сшиб, – сообщил Цимбаларь, макая горячий блин в плошку со сметаной. – Причём нарочно. Но я ему, конечно, выдал по первое число. Долго будет меня помнить.

– А что за возчик? – поинтересовалась старуха, собираясь зачерпнуть очередное ведро кипятка.

– Я его фамилию как-то и не спрашивал, – ответил Цимбаларь самым беспечным тоном. – Бородатый такой, и вся рожа, как этот блин, лоснится. Под дурачка косил.

– Конь у него гнедой?

– Вроде того.

– Жеребец?

– Ага… Ещё та зверюга!

Наступило молчание, казалось бы не обусловленное никакими конкретными факторами. Парамоновна в напряжённой позе застыла возле печки. Но и Цимбаларь, сегодня уже получивший хороший урок, держался настороже. Даже беседуя с в общем-то безобидной Зинкой, он заранее продумал тактику обороны.

Когда Парамоновна наконец-то повернулась, вид её был страшен, и это обстоятельство особенно усугубляло ведро с кипятком, прыгавшее в руках.

– Да ведь ты моего любимого племяша Саньку Васякина обидел, – негромко сказала она, поднимая на Цимбаларя глаза, достойные невесты Вия. – Как же ты посмел, рвань поганая? Он же с самого детства бешеной собакой напуганный. Я тебя сейчас как курёнка сварю.

Широко, по-мужски размахнувшись, старуха плеснула кипятком в Цимбаларя. Губительная влага ещё только начала свой полёт, когда участковый перевернул массивный обеденный стол и юркнул под его прикрытие с проворством, достойным мышкующего хорька.

Теперь на кухне вообще ничего не было видно. Сквозь горячий туман доносились звуки, свидетельствующие о том, что сумасшедшая старуха ухватом вытаскивает из печи горшок с борщом, успевшим к тому времени дойти до готовности. Это оружие, на пятую часть состоявшее из клокочущего жира, было пострашнее простого кипятка.

Применять к старухе приёмы самообороны – означало осрамиться на всю жизнь. Стрелять – тем более. Пришлось воспользоваться подручными средствами, причём полагаясь больше на слух, чем на зрение.

И хотя две первые табуретки пролетели мимо цели, третья – судя по заячьему вскрику ошпаренной старухи – обезоружила её, а последняя сбила с ног. Но ликовать было рано. Поверженный враг заслуживал не только снисхождения, но и немедленной помощи.

Понимая, что лучшее лекарство сейчас – это свежий воздух, Цимбаларь выволок Парамоновну во двор, где и повторил с ней трюк, однажды уже проделанный Ваней возле опорного пункта, то есть хорошенько окунул в снег.

Спустя минуту старуха опомнилась и повела вокруг выпученными глазами, в которых быстро угасал огонь недавнего безумия. В её седых волосах застряли свекольные дольки, а к морщинистой щеке прилип кусочек разварившейся моркови.

– Где это я? – недоумённо пробормотала она. – Что случилось?.. Никак борщ обронила?

– Ты его, Парамоновна, на меня хотела обронить, – сказал Цимбаларь, почему-то не питавший к старухе никаких отрицательных чувств. – А перед этим ещё и ведром кипятка угостила. Спасибо тебе за гостеприимство, спасибо и за хлеб-соль. Не забудь руки барсучьим жиром смазать, а то кожа слезет. И не смей приближаться ко мне ближе, чем на пятьдесят шагов.

Оказалось, что в этот день на орехи досталось всем оперативникам, исключая лишь Ваню Коршуна. Роковой отсвет, брошенный багряными призраками, выделял их среди жителей Чарусы столь же явственно, как перья выделяют птиц среди пресмыкающихся.

Первой жертвой покушения стал Кондаков, прекрасно сознававший, что его может ожидать в ближайшем будущем, и успевший загодя подготовиться к самым неожиданным сюрпризам.

Теперь он сажал пациентов не подле себя, как раньше, а поодаль, у самых дверей, тем самым исключая возможность внезапного нападения. Что касается пальпации, выслушивания и других диагностических мероприятий, то их Кондаков проводил лишь в крайнем случае, предварительно оценив потенциал вероятного противника.

Режуще-колющие предметы, включая авторучку, исчезли с привычных мест, а всё самое необходимое наш фельдшер держал в своих карманах. То же самое касалось и стеклянных изделий, зачастую ещё более опасных, чем остро отточенная сталь.

Впрочем, контингент, явившийся сегодня на приём, не вызывал особых опасений. И действительно, с кормящей матерью, на груди которой высыпали малиновые пятна крапивницы, со стариком, измученным паховой грыжей, и с подростком, отморозившим уши, никаких проблем не возникло. Кондаков издали разглядывал их болячки, ненавязчиво шутил, назначал лечение и выдавал те немногие лекарства, которые имелись в распоряжении деревенского фельдшера.

Затем подошла очередь тракториста, собиравшегося снять с руки так называемый «циркулярный» гипс, то есть не простую лангетку, а добротное трубообразное сооружение весом чуть ли не в четверть пуда. Сам тракторист был добродушным детиной, казалось бы, изготовленным в одном комплекте со своим могучим и неприхотливым «ЧТЗ».

Сначала Кондаков попытался схитрить и попросил тракториста поносить гипс ещё с недельку, естественно, за счёт работодателей. Однако он наотрез отказался, ссылаясь на то обстоятельство, что по вине гипсовой повязки лишён возможности выполнять свои супружеские обязательства.

– А зачем для этого нужны руки? – удивился Кондаков. – Ты ведь вроде не извращенец какой-нибудь.

– У моей бабы брюхо, как тесто в квашне, – пояснил тракторист. – При ходьбе мало что до колен не достаёт. Прежде чем до причинного места добраться, его нужно руками наверх спихнуть. А одной рукой я не справляюсь.

– Поставь её на четвереньки. Очень даже удобная поза, – посоветовал Кондаков, мучительно пытаясь вспомнить, так ли это на самом деле.

– Поставил бы, да у неё одна нога больная, не гнётся, – сказал тракторист.

– Ну и проблемы у тебя, братец, – посочувствовал Кондаков, ни на миг не утративший бдительности. – Ладно, постараюсь твоему горю помочь. Иди в соседнюю комнату и ложись на кушетку.

Для страховки он привязал здоровую руку тракториста к штырю, торчавшему из стены, и только после этого начал снимать гипс, пользуясь не огромными хирургическими ножницами, как это повелось ещё со времён великого Пирогова, а лёгким молоточком, применявшимся обычно в невропатологии, и обыкновенной деревянной линейкой. Сейчас на повестке дня стояла отнюдь не эффективность работы, а личная безопасность. И верный трактор, и неудовлетворённая жена могли подождать. Больше ждали!

Как бы то ни было, но в конце концов Кондаков со своей работой справился. Из-под белого гипса на белый свет появилась рука, сломанная ещё в те времена, когда сюда могли добраться медицинские работники из района. Пальцы её были беспомощно скрючены, а кожу покрывали странные пятна, похожие на следы проказы. Даже на первый взгляд она выглядела более тонкой (вернее, менее толстой), чем здоровая. Такой рукой даже бабий живот трогать было ещё рано.

Кондаков стал велеречиво объяснять, какие растирания, компрессы и упражнения следует применять, дабы искалеченная конечность вновь приобрела былую ловкость и силу (а в том, что оные прежде присутствовали, сомневаться не приходилось).

При этом фельдшер совершенно не уловил момента, когда эта самая рука, над которой он чуть ли не слёзы лил, внезапно ухватила его за глотку, причём так цепко, что на волю не смог вырваться даже болезненный стон.

Кондаков беспомощно забился в железных тисках, чувствуя, что язык вылазит на грудь, а глаза – на лоб. Сейчас в его распоряжении находился только маленький никелированный молоточек да дурацкая деревянная линейка. Воздетый могучим усилием вверх (тракторист, бессмысленно пялясь на него, уже сел), он не мог дотянуться ни до пистолета, ни до скальпеля, оставшихся в брючных карманах.

Попытка нанести разящий удар линейкой закончилась крахом. Её конец угодил трактористу не в глаз, а в зубы, и, резко мотнув головой, тот отшвырнул надгрызенную деревяшку прочь.

Даже сейчас Кондаков помнил очень многое из криминалистики, следственной практики, диверсионного, подрывного и разведывательного дела, но все эти знания, за которые вражеские спецслужбы, наверное, готовы были отвалить немалые деньги, не могли спасти его от смертельного захвата простого деревенского тракториста.

Впрочем, где-то в подсознании гвоздём засела мысль: «Выход есть, и ты о нём прекрасно знаешь».

Более того, воспалённый разум услужливо подсказывал, что это спасительное знание как-то связано с буквой «а». Но как? Аборт, абсцесс, акушерка, альвеола… Все термины, приходившие на память, почему-то относились к медицине, но казались совершенно бесполезными… Амбулатория, анализ, анальгин, анальный, анатомия… Вот оно! Перед тем как оказаться в Чарусе, он проходил в Москве краткосрочные (всего два-три дня) фельдшерские курсы.

Анатомия! Кости. Мышцы. Сгибатели-разгибатели. Нервные волокна. Нервные сплетения…

Уже теряя сознание, Кондаков ударил молоточком по локтевому нерву тракториста, в то самое место, где он выходил на поверхность кости и был чрезвычайно чувствителен.

Железная хватка сразу ослабла, и пальцы разжались. Прежде чем провалиться во мрак забытья, Кондаков успел нанести завершающий удар в шейное сплетение, называемое ещё «дыхательным» – возможно, потому, что человек, получивший сюда даже слабый тычок, потом вынужден был учиться дышать по-новому.

Пётр Фомич был уже стар и не так крепок, как прежде, но длительное воспитание на примерах рядового Матросова, капитана Гастелло и политрука Клочкова не прошло даром. Ведь те, если верить историям, столь же легендарным, как и подвиг Муция Сцеволы, боролись не только до самого конца, но и за его гранью…

К счастью, Кондаков пришёл в сознание чуть раньше тракториста и успел связать его прочным резиновым жгутом.

Находясь среди школьников, Людочка была практически неуязвима. Пацаны и девчонки, ещё не успевшие подпасть под власть дьявольского ока, но уже сплочённые Ваней в единый коллектив, служили для неё надёжной защитой.

В третьем часу дня (как раз в это время Цимбаларь сражался с Парамоновной) она решила сварить на ужин чего-нибудь вкусненького, но в доме, как назло, не нашлось и кружки воды. Ваня со своей компанией куда-то запропастился, и девушка, взяв лёгкое пластмассовое ведро, направилась на реку, что прежде делала уже неоднократно.

В отличие от Кондакова, Людочка никаких особых предосторожностей не предпринимала, надеясь больше на свою удачу и резвость. Лишь оказавшись за околицей, она машинально подумала, что время для дальней прогулки выбрано не самое удачное.

К реке вела торная дорога, проложенная радениями Вальки Деруновой. Ходить за водой стало легче, зато зачёрпывать её – труднее. После того как полынья сделалась доступней даже для детей, её диаметр резко сократился – ведро кое-как ещё пройдёт, а пятилетний карапуз, обременённый самодельным тулупчиком, застрянет. И пока, слава богу, обходилось без несчастных случаев.

Разбив молодой ледок, Людочка набрала воды, однако в ней оказалось слишком много неизвестно откуда взявшегося мусора. Она собралась зачерпнуть снова, но увидела приближающихся людей. Поставив на боевой взвод пистолет, находившийся, как обычно, в песцовой муфточке, девушка отступила с их пути.

Это были рыбаки – отец и сын, – возвращавшиеся с подлёдного лова. Промысел они вели с помощью двух длинных и узких прорубей, сделанных в речном льду, – в одну сеть запускали, а из другой вытаскивали. Такая работа не умиротворяла, а, наоборот, выматывала.

Оба рыбака устали, замёрзли и проголодались. Вся их добыча состояла из десятка некрупных сигов, которые нёс на кукане мальчик, кстати говоря, учившийся у Людочки. Отец шагал следом, вскинув на плечо тщательно сложенную сеть. Даже на морозе она пахла рыбьей чешуёй и водорослями.

Дождавшись, когда рыбаки отойдут на безопасное расстояние, Людочка снова наклонилась к полынье, но в тот же момент на неё упало что-то холодное и мокрое, но почти невесомое. Теперь она видела мир уже не таким, как прежде, а словно бы сквозь редкую вуаль.

Ещё не до конца осознав случившееся, девушка попыталась освободиться от этого нежданного подарка и почти сразу же запуталась в прочном ячеистом полотне, изготовленном в далёком Китае специально для браконьерских нужд.

А произошло вот что: рыболов, преспокойно проследовавший мимо насторожившейся учительницы, внезапно обернулся и с расстояния в десять-пятнадцать метров ловко метнул свою сеть, будто бы перед ним был не живой человек, обладающий всеми гражданскими правами, а стая лососей, играющая на речном перекате.

Людочка уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Потеряв равновесие, она упала на заснеженный лёд, по-прежнему прижимая к себе пустое ведро и муфту с пистолетом.

– Батя, ты ошалел! – взвыл мальчишка. – Тебя же засудят! В тюряге сгниёшь!

Что-то затрещало – по-видимому, сын, пытаясь остановить повредившегося умом отца, ухватил его за одежду, но хрясткий удар положил конец этому благому начинанию, и мальчик, поскуливая, как кутёнок, смылся от греха подальше.

Его исчезновение даже обрадовало Людочку, которая теперь с чистой совестью могла стрелять на поражение. Вот только давалось это с великим трудом – пистолет вместе с правой рукой был намертво примотан к груди, и, дабы направить ствол куда следует, приходилось червяком извиваться на льду.

Первая пуля не то чтобы прошла мимо цели, а вообще улетела в противоположную сторону. Грохот выстрела ничуть не испугал рыбака – скорее всего он был уже не хозяин самому себе. Рывком приподняв девушку, беспомощную, словно куль соломы, он стал совать её головой в прорубь.

Но у берега лёд был гораздо толще, чем на стремнине, и хотя лицо Людочки раз за разом погружалось в студёную воду, утопить её никак не удавалось. Платок сбился на сторону, и течение вовсю полоскало светлые волосы девушки, для которых рыболовная сеть преградой не являлась.

Всё это время рыбак держался за спиной у Людочки, и второй выстрел оказался столь же безрезультатным, как и первый (правда, оставалась надежда, что их услышат в деревне).

Убедившись, что хозяйственная прорубь для его изуверских замыслов не годится, рыбак поволок девушку на середину реки, где и бросил в другую прорубь – промысловую, длина которой превышала рост человека, но ширина ограничивалась сорока-пятьюдесятью сантиметрами.

Поначалу он пытался втоптать Людочку в эту весьма и весьма оригинальную могилу, но та, должно быть, в Чарусе немного располнела и уходить под лёд не собиралась, а только отфыркивалась и шумно извергала из себя речную воду. Интерес к приготовлению супов и даже компотов, по-видимому, был утрачен ею на всю оставшуюся жизнь.

Убедившись, что и новый вариант утопления несостоятелен, рыбак вытащил из-за пояса топор. Хватило бы одного взмаха, чтобы раскроить жертве череп, но такая смерть, наверное, не входила в планы рыбака (или той силы, во власти которой он сейчас находился).

Безумец начал энергично расширять прорубь, круша лёд чуть ли не в сантиметре от виска девушки. Просто чудо, что топор ни разу не промахнулся.

Когда прорубь достигла приемлемой, с его точки зрения, ширины, рыбак встал ногами на Людочку и даже несколько раз подпрыгнул на ней. Лёд затрещал, и вода целиком накрыла девушку. На поверхности её держала лишь пузырём раздувшаяся одежда да волосы, успевшие примёрзнуть к краю проруби. Ничего перед собой не видя, она могла стрелять только в воду.

Похоже было, что жизнь, обещавшая бесконечный праздник, подходит к концу. Зелёные холодные глубины уже распростёрли перед Людочкой свои цепкие объятия. Неимоверным усилием вывернув голову, она успела глотнуть воздуха, но, судя по всему, это была её последняя удача.

Спасение нагрянуло тогда, когда Людочка уже потеряла всякую надежду. Сапоги рыбака перестали вдруг давить на спину, а затем десятки рук единым усилием вырвали её из смертоносной щели.

Теперь уже в сетях барахтался рыбак – дети, призванные на помощь его сыном, не придумали ничего лучше, как воспользоваться чужим оружием. Людочку, даже не выпутывая из ледяного кокона, волоком потащили в деревню. Она дышала и не могла надышаться.

– Крепись, Савельевна! – уговаривал её Ваня. – «Моржи» всю зиму в проруби купаются и живут до ста лет.

Людочка попыталась что-то ответить, но одеревеневший язык не слушался. Когда вокруг уже замелькали деревенские дома, она кое-как выдавила из себя:

– Мужика… не трогайте… он не виноват…

– Нашла о ком жалеть! – буркнул Ваня. – Да я бы на его месте сам утопился.

В больничке они застали весьма занятную сцену: Кондаков, стоя над телом поверженного тракториста, смазывал йодом свою расцарапанную шею. Повсюду, словно скорлупа драконьего яйца, валялись куски гипса.

– Что это за русалочка такая? – просипел он, не узнав Людочку, но успев разглядеть длинные пряди льняных волос и рыболовную сеть.

– Долго объяснять, – ответил Ваня. – Но если мы её сейчас не отогреем, русалочка превратится в Снежную королеву со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Поздно вечером оперативники собрались на чрезвычайное совещание.

После столкновения с гнедым жеребцом Цимбаларь ковылял бочком, словно краб. Кондаков не мог повернуть шею. Людочка вообще выжила чудом. Один только Ваня сиял, как новенький полтинник.

Людочка прихлёбывала чай с коньяком и всё время куталась в огромную шаль. Цимбаларь нервно курил. Кондаков с Ваней успели пропустить по стопке спирта и не скрывали этого.

Оружие у всех было наготове, хотя применять его планировалось лишь в исключительных случаях. Те, кто сегодня покушался на их жизнь, действовали совершенно неосознанно, и, следовательно, никакой вины за ними не было. А разве можно стрелять в невиновных?

Цимбаларь пересказал свой разговор с Зинкой Почечуевой. Его ни разу не перебили. На полемику сейчас никого не тянуло.

– Лейтенант Черенков был, наверное, очень неглупым человеком, – сказала Людочка. – В наблюдательности ему не откажешь. Да и в способности к воображению тоже… Его теория, которую я назвала бы элегантной сказкой, действительно многое объясняет, хотя на самом деле не объясняет ничего.

– Случалось, что притянутые за уши гипотезы впоследствии оправдывались, – возразил Цимбаларь. – Вспомните модель Уотсона—Крика, предсказавшую спиральное строение молекулы ДНК. Или ту же самую квантовую механику.

– Ты веришь в борьбу ангела и дьявола? – спросила Людочка.

– Нет, конечно… Хотя в легендах древних зырян, населявших здешние края, и индейцев навахо просматриваются сходные мотивы о боге, составленном из множества человеческих личностей. Думаю, это неспроста.

– Не исключено, что именно такая легенда легла в основу догадки, высказанной Черенковым, – сказала Людочка. – И пока мы не придумаем ничего более убедительного, можно пользоваться этой теорией. Тем более что она получила подтверждение с самой неожиданной стороны. Но об этом я скажу позже.

– Да, загадочная история, – держась левой рукой за горло, просипел Кондаков. – Где-то я слышал, что человечество есть только зародыш некоего сверхъестественного организма, целью которого является борьба со всеобщей энтропией, пожирающей Вселенную. Но силы, покровительствующие этой самой энтропии, стремятся любыми средствами погубить нас или хотя бы не выпустить в космос. Всякие там «летающие тарелочки» – это патрульные корабли, которые должны присматривать за людьми.

– Сочинений подобного рода не счесть, – сказала Людочка. – На них кормится, наверное, уже пятое поколение писателей-фантастов.

– А вот про инфлюэнцу Черенков загнул, – продолжал Кондаков. – История про биологическое оружие, выкашивающее приверженцев дьявола, пахнет профанацией… У меня в шестьдесят девятом году тётка от гонконгского гриппа умерла. Милейшая, скажу вам, была женщина.

– Это лично ты так считаешь, – ухмыльнулся Ваня. – На самом деле она была волоском в дьявольском хвосте, только тщательно это скрывала.

– А по-моему, инфлюэнца, точнее говоря, «испанка», очень согласуется с теорией Черенкова, – сказал Цимбаларь. – Во время той знаменитой эпидемии смертность среди стариков и детей была сравнительно невелика. Но люди в самом расцвете лет гибли миллионами. Солдаты, революционеры, бунтовщики… Один только Яков Михайлович Свердлов чего стоит. Вот уж исчадие дьявола в чистом виде. Даже трудно представить себе, каким боком повернулась бы история, уцелей он тогда. Рядом с ним Ленин и Троцкий отдыхают.

– Но ведь Сталин и Гитлер остались живы-здоровы, – заметил Ваня.

– В восемнадцатом году это были в общем-то тишайшие люди, – ответил Цимбаларь.

– Тем не менее на смену Первой мировой войне пришла Вторая.

– Это совсем другое дело. Тут уж скорее просматривается не дьявольский, а ангельский промысел. Жертвы оказались велики, но не напрасны. По большому счёту, победу одержали идеи гуманизма, а не тирании. Только мы одни продолжаем барахтаться в зловонном болоте прошлого. Другие теперь выбирают дорогу с оглядкой.

– Чтобы в конце концов вновь окунуться в болото ещё более зловонное, чем прежде, – съязвил Кондаков. – Можешь со мной спорить, но инфлюэнца – это явная натяжка. Ведь тогда получается, что дьявол и ангел одного поля ягода. Первый ради своего возрождения убивает людей в Чарусе, а другой – по всему миру.

– Пойми, ни дьявола, ни ангела на самом деле нет. Это чистая условность.

– А кто тогда есть? Кто насылает на людей дурные видения, а потом превращает их в убийц?

– Если бы я знал, – Цимбаларь пожал плечами.

– Что-то меня лихорадит, – Людочка приложилась к стакану с остывшим чаем. – Не хватало ещё заболеть… Помните наш разговор о том, что индейцы навахо, скорее всего, подвергались скрупулёзным медицинским исследованиям и не мешало бы запросить эти материалы у американцев? Так вот, вчера я получила ответ из штата Юта.

– Почему же ты нас не предупредила? – с упрёком произнёс Кондаков.

– Сначала мне нужно было всё хорошенько обдумать. Сразу скажу, что индейцы навахо ничем не отличаются от других людей, если, конечно, не брать во внимание антропологические признаки… Тем не менее есть одно «но». Одно совсем маленькое «но», на которое я сначала даже не обратила внимания.

– Да не тяни ты за душу! – Цимбаларь никогда не отличался терпением.

– В крови индейцев, населяющих посёлок Похоак, отсутствуют антитела к вирусам типа А, В и С, а также к их разновидностям. Это означает, что ни они сами, ни их предки никогда не болели гриппом.

– Вот те и на! – воскликнул Цимбаларь. – Стало быть, угадал Черенков.

– Если это догадка, то прямо-таки гениальная, – сказала Людочка. – Но я полагаю, что он имел доступ к каким-то документам, пока ещё неизвестным нам. Надо бы запросить областной архив.

– Нам-то что сейчас делать? – осведомился Кондаков.

– Готовить ответ американцам, – сказала Людочка. – На примере Чарусы мы должны подтвердить или опровергнуть их информацию… Проще говоря, взять пробы крови у большинства местных жителей. Причём раздельно по возрастным категориям: дети, взрослые, старики. Анализ можно провести с помощью экспресс-лаборатории, которая пылится без дела в фельдшерском пункте.

– Ты представляешь, какому риску мы подвергаемся? – Кондаков машинально погладил свою шею.

– Представляю, и не хуже других, – ответ Людочки прозвучал неожиданно резко. – Вы оба благополучно вывернулись из лап смерти, а я обнималась с нею, наверное, минут пятнадцать. Никому этого не пожелаю.

– С детьми проблем не будет, – сказал Ваня. – Возьмём у них кровь прямо на уроке.

– Я со своей стороны гарантирую по пять-шесть проб в день, – буркнул Кондаков. – Только у меня контингент специфический: старики да старухи… У зрелых людей придётся брать кровь в принудительном порядке.

– Делайте это вдвоём, – посоветовала Людочка. – Пока один будет пускать кровь из пальца, другой пусть стоит рядом с пистолетом в руке.

– У меня есть совсем другой план, – сообщил Цимбаларь. – Не мы пойдём к людям, а люди побегут к нам…

Глава 17

Инфлюэнца

План Цимбаларя состоял в следующем: использовать деньги, оставшиеся после смерти Изольды Марковны Архенгольц, для поощрения сдатчиков крови. После недолгих дебатов он был принят тремя голосами «за» при одном воздержавшемся – Людочки Лопаткиной.

Валька Дерунова обошла все дворы и лично довела до жителей Чарусы сообщение о том, что фельдшеру срочно понадобилась кровь какой-то очень редкой группы. Будущему донору была обещана баснословная сумма в тысячу долларов (вручать которую, естественно, никто не собирался). Соискатели, не прошедшие отбор, получали на руки по сто рублей.

На следующий день перед дверями больнички выстроилась очередь, в основном состоявшая из представителей старшего поколения. Ближе к полудню стали подтягиваться мужики и бабы цветущего возраста. Всех манил главный приз, в эквиваленте равный двум удоистым коровам или мотоциклу «Урал». Да и сто рублей на дороге тоже не валялись.

Кондаков брал у сельчан пробы крови, а за ширмой сидел Цимбаларь, вооружённый берёзовым поленом. Людочка еле успевала проводить анализы. Экспресс-лаборатория сильно упрощала дело, но девушке всё равно пришлось задержаться далеко за полночь.

Обобщённый результат был готов уже на следующий день. В целом он подтверждал информацию, полученную из Америки. Кровь жителей Чарусы, за исключением двадцати-тридцати человек, успевших постранствовать по свету, была свободна от антител, призванных бороться с вирусом гриппа.

И «испанка», и «гонконгский штамм», и все другие аналогичные эпидемии обошли этот медвежий угол стороной. Ломать голову над причиной подобного явления не приходилось – в конце зимы, когда по городам и весям России начинает свирепствовать грипп, Чаруса была напрочь отрезана от внешнего мира.

– Сейчас я скажу вам одну очень важную вещь, – коверкая слова на кавказский манер, произнёс Цимбаларь. – Но сначала вы все лучше сядьте.

– Да уж ладно, говори, – махнул рукой Ваня. – Мы люди крепкие.

– Нас может спасти только грипп, – уже совсем другим тоном продолжал Цимбаларь. – Когда им переболеют все частички дьявольского ока, оно или помутнеет, или вообще лопнет.

– Надеюсь, это шутка? – холодно поинтересовалась Людочка.

– Нет, крик души.

– А ты хоть понимаешь, что некоторым жителям Чарусы грипп грозит фатальным исходом?

– Понимаю, – кивнул Цимбаларь. – Жертвы, конечно, возможны. Но мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы их избежать. Пётр Фомич, у тебя есть лекарства от гриппа?

– Более чем достаточно, – буркнул Кондаков, которого новая идея Цимбаларя тоже не привела в восторг.

– Вот видишь! – обрадовался Цимбаларь. – И тебя вылечат, и меня вылечат… Тем более наши действия оправданны в юридическом плане. Защищая собственную жизнь, пострадавшая сторона имеет право на упреждающий удар.

– Имеет, – подтвердила Людочка. – Но пределы допустимой обороны строго очерчены законом. Нельзя поджигать дом, в котором обитает твой обидчик. Нельзя защищаться с помощью отравляющих веществ и биологического оружия. Между эпидемией гриппа и эпидемией сибирской язвы нет принципиального различия.

– А ты случайно не утрируешь? – Цимбаларь снисходительно прищурился.

– Нет! Нас обвинят в смерти каждого, кто станет жертвой гриппа. Кроме того, мы замахиваемся на явление, значение которого даже не можем осознать. Где гарантия, что, погубив дьявольское око, мы совершим благой поступок? А если это и в самом деле зародыш будущего борца со вселенской энтропией?

– Ничего страшного, – беззаботно ответил Цимбаларь. – В штате Юта останется его брат-близнец.

Услышав это, Кондаков забеспокоился.

– Разумно ли будет лишать себя этого природного феномена, когда аналогичное создание находится под контролем американских спецслужб? Тут попахивает политической близорукостью.

– Да нам не о политике думать надо, а о том, как прервать череду убийств, следующими жертвами которых станем мы! – в сердцах воскликнул Цимбаларь.

– Нет, я на себя такую ответственность взять не могу, – заявил Кондаков самым категоричным тоном. – Решение по этому вопросу должна принять коллегия Министерства внутренних дел или даже правительственная комиссия.

– Пусть принимают! Но уже после того, как мы вырвем у змеи жало.

Ваня, до этого разглядывавший иллюстрации в медицинском атласе, неожиданно для всех стал на сторону Цимбаларя.

– Когда я, бывало, выходил на охоту за маньяком-сериальщиком, мне всегда ставили одно непременное условие: задержать его живьём, – сообщил он. – Дескать, это нужно не только для соблюдения юридической процедуры, но и для научных целей. В институте Сербского такие типы нарасхват. Я никогда прямо не перечил, но при первой же возможности мочил гада, особенно если заставал на месте преступления. Пусть его, думаю, лучше в морге изучают. Здесь то же самое. С корнем этот проклятый глаз рвать надо, чтобы и воспоминаний о нём не осталось.

Наступила тягостная тишина, которую первым прервал Цимбаларь.

– Жаль, что мы не достигли согласия, – сказал он. – Рад бы пойти на уступки, да не могу. Это не какие-нибудь капризы, а совершенно сознательное решение. И я буду следовать ему, если только вы не помешаете мне силой.

– Тебе разве помешаешь! – усмехнулась Людочка. – Утешает меня лишь одно обстоятельство. Тебе просто неоткуда взять этот грипп. Птичка в клюве его не принесёт, а все другие пути для вирусоносителей заказаны. Мы опять завели пустопорожний спор.

– Можешь оставаться при своём мнении, – отрезал Цимбаларь. – А я лучше займусь делом. У тебя видеокамера есть?

– В мобильнике имеется.

– Она согласуется с компьютером?

– Наверное.

– Одолжи мне её, пожалуйста.

– А зачем, если не секрет?

– Хочу кое-куда позвонить. Видеокамера должна засвидетельствовать мою личность.

– Бери, – Людочка положила мобильник на стол. – Чую, ты опять задумал какую-то афёру.

– Скоро вы всё поймёте, – пообещал Цимбаларь. – Не пройдёт и пары дней.

– Очень печально, что в нашем дружном коллективе возникли вдруг дрязги и разногласия, – с удручённым видом произнёс Кондаков.

– Так ведь без этого в жизни нельзя, – возразил Ваня, настроенный сегодня на философский лад. – Пресловутое единодушие завело нашу страну сами знаете куда. А благодаря парламентским дрязгам и спорам Англия процветает уже целую тысячу лет.

Вежливо попросив всех удалиться, Цимбаларь подсоединил мобильник к компьютеру, а компьютер к спутниковому телефону. Затем он позвонил Михаилу Анисимовичу Петрищеву, в прошлом боевому лётчику, а ныне заместителю председателя районного потребительского общества.

Петрищева на месте не оказалось, но, когда Цимбаларь представился по всей форме, кто-то из сослуживцев отправился на его поиски.

Спустя минут десять в трубке раздался знакомый бодрый голос:

– Слушаю вас!

– Привет. Это тебя из Чарусы беспокоит майор милиции Цимбаларь. Помнишь такого?

– Ещё бы! Весёлая тогда получилась поездка. Месяца через два-три ожидай нас опять.

– А раньше нельзя увидеться?

– Если только во сне, – рассмеялся Петрищев. – Причём кошмарном.

– Ты ещё на вертолёте летаешь?

– Последнее время как-то не приходилось. С горючим перебои, да и погода, сам видишь, какая… Ты почему про это спросил?

– Хочу, чтобы в Чарусу прилетел вертолёт и забрал меня отсюда.

– Ты случайно не хлебнул лишку?

– Трезв как стёклышко. А сейчас ты в этом убедишься… У вас мобильник с дисплеем есть?

– Кажется, есть, – чуть-чуть замешкавшись, ответил Петрищев. – У председательской секретарши.

– Одолжи его на минутку и сообщи мне номер. Я тебе сейчас перезвоню.

– У нас мобильная связь неустойчивая.

– Это уже мои проблемы.

Цимбаларь сел так, чтобы оказаться перед объективом видеокамеры, вмонтированной в мобильник. Когда соединение состоялось, он сказал:

– Включай изображение. Я посылаю его тебе через компьютер и спутниковый телефон.

После короткой заминки Петрищев с восторгом воскликнул:

– Вижу тебя! Прекрасно выглядишь. Только вся рожа исцарапана.

– С медведем в лесу повздорил… Кстати, грипп до вас ещё не добрался?

– Бог миловал. Но в Москве и Питере, говорят, бушует. Школы собираются закрывать.

– Там чуть ли не каждый год эпидемия, – посочувствовал Цимбаларь. – А теперь повторяю свою просьбу. Плачу в оба конца, как на такси.

– Уж прости, но никто сейчас в твою Чарусу не полетит.

– Спорю на десять тысяч баксов, что желающие найдутся, – Цимбаларь продемонстрировал пухлую пачку долларов и для вящей убедительности развернул её перед видиокамерой.

– Ничего себе, – удивился Петрищев. – Настоящие?

– Обижаешь!

– Хорошо, я переговорю с нужными людьми. Хотя заранее ничего не обещаю. Как тебе звонить?

– Сейчас продиктую. Номер у меня не совсем обычный…

Сутки прошли практически без происшествий. Людочка перешла жить в школьное здание и на улице почти не показывалась. Цимбаларь большую часть времени проводил возле спутникового телефона, находившегося сейчас на опорном пункте, а если и шёл куда-нибудь, то только в сопровождении Кондакова.

Печку ему теперь топила Валька Дерунова, а готовила грудастая заведующая фермой, бравшая за свою стряпню чуть ли не ресторанную цену.

Обе дамы выказывали участковому преувеличенные знаки внимания, однако он делал вид, что этих ухаживаний не замечает, и даже отказался от предложения попариться в баньке, поступившего как с той, так и с другой стороны. (Хотя пообщаться с голой заведующей стоило бы ради одного лишь спортивного интереса – даже её левая грудь, пышностью слегка уступавшая правой, превосходила весь бюст хвалёной Памелы Андерсон.)

Петрищев позвонил спустя два дня.

– Ещё не передумал? – поинтересовался он.

– Наоборот, – ответил Цимбаларь. – Жду не дождусь.

– Вертолёт вылетает через час. Считается, что он уходит на плановый облёт тайги. Добавь ещё минут сорок и выходи встречать. Сядет он за деревней, на речном льду. Снег там глубокий?

– Я бы не сказал. От силы по колено.

– Хорошо бы расчистить небольшую площадку. Метров так пять на пять.

– Будет сделано. Ты сам прилетишь?

– Нет. Считается, что я к этой затее вообще никакого отношения не имею.

– Тогда передай с пилотом комплект гражданской одежды. Размер пятьдесят второй, рост четвёртый.

– Фрак или смокинг? – пошутил Петрищев.

– Лучше что-нибудь спортивное. Куртку, джинсы, свитер, берцы.

– Надоело в форме ходить?

– Вроде того.

– Деньги отдашь штурману Анзору. Это он всё организовал. Но сначала положи их в меховую рукавицу. На этом всё. Мне пока больше не звони…

После того как Валька Дерунова во главе десятка крепких мужиков отправилась расчищать посадочную площадку, Цимбаларь по рации связался с Кондаковым и Людочкой.

– Сейчас за мной прилетит вертолёт, – безо всяких предисловий сообщил он. – Отлучусь денька на два. Могу взять с собой любого, кто не хочет оставаться в Чарусе. Мне вы в общем-то уже и не нужны. Поживёте пока в районной гостинице или инкогнито вернётесь в Москву.

– Предложение заманчивое, – сказала Людочка. – Но боюсь, что оно продиктовано ущемлённым самолюбием, а не здравым смыслом. Сюда нас направило руководство особого отдела, оно нас в положенное время и отзовёт. Тем более мне нужно довести до конца прграмму третьей четверти. А там уже и четвёртая не за горами.

Кондаков высказался ещё более категорично:

– У меня под наблюдением пять тяжелобольных и ещё семь на амбулаторном лечении. Как я их сейчас брошу? Уж подожду до весны. Отдел здравоохранения обещал прислать в мае настоящего фельдшера… А своими амбициями особо не козыряй. Без нас ты, может, и справишься, но дров наломаешь. Уж я-то тебя знаю. Если получится, раздобудь новый тонометр, мой что-то барахлит. И попроси в районе побольше перевязочных материалов. Бинтов, салфеток… Но обязательно стерильных.

– Тогда до скорой встречи, – глянув на часы, сказал Цимбаларь. – Жаль, что с Ваней поговорить не удалось…

Однако с Ваней он встретился на берегу реки, где тот, вместе со своей компанией, наблюдал за странной суетой взрослых, расчищавших посередине реки что-то похожее на каток.

Возле костра, на котором жарились шашлыки, лежал раздувшийся от бутылок вещмешок – гонорар за ударный труд. Валька, уже пропустившая стопарик и закусившая свиным рёбрышком, покрикивала на всех, кто попадался ей на глаза.

Обменявшись с Цимбаларем рукопожатием, которое можно было расценить и как приветственное, и как прощальное, Ваня задушевным голосом пропел:

– «И куда ж ты, сука, лыжи навострила?»

– Послезавтра вернуть, – ответил Цимбаларь. – Если есть желание, лети со мной.

– Желание-то есть, да нет возможности. – Ваня скорчил кислую гримасу. – Без меня всех наших лохов передушат. Мы ведь ведём постоянную слежку и за Людкой, и за Кондаковым. В случае малейшей опасности сразу придём на помощь… Верно я говорю, Фимка? – обратился он к стоявшему поодаль малолетнему богатырю Хмырёву.

– А то! – солидно ответил тот и погладил увесистую дубинку, на которую сейчас опирался.

– Ну, тогда я покидаю Чарусу со спокойной душой, – сказал Цимбаларь.

Вдали, над кромкой леса, показалась крохотная зелёная капелька.

Прежде чем сесть, вертолёт наделал много бед – поднял винтами настоящую снежную бурю, погасил костёр, опрокинул мангал с шашлыками, посрывал с детей шапки и завернул полы шубы прямо на голову Вальке Деруновой.

Похоже было, что пилот и не собирается глушить двигатель. Из распахнувшейся дверцы призывно махали рукой – сюда, сюда, сюда!

С трудом преодолевая рукотворную бурю, Цимбаларь добрался до вертолёта, и сильные руки тут же втащили его внутрь. Дверца кабины ещё не успела захлопнуться, а винтокрылая машина, издали похожая на зелёного пузатого головастика, уже пошла вверх.

В кутерьме, творившейся на земле, Ваня успел слямзить пару пузырей водяры и половину всех шашлыков.

– Вах! И откуда только в здешней глуши берутся такие деньги! – воскликнул штурман Анзор, рассматривая на свет стодолларовую купюру, наугад взятую из пачки. – Воистину земля русская полна чудесами!

Цимбаларь не отрываясь смотрел на уплывающую вдаль Чарусу – россыпь кукольных домиков, брошенных среди бескрайней тайги, лишь кое-где прорезанной белыми ленточками замёрзших рек. Даже не верилось, что люди могут существовать в этом суровом, неприветливом мире, которым по-прежнему правил много раз битый, но так до конца и не побеждённый Омоль – бог зла, мрака, холода и метели.

На болотах деревья росли пореже да и выглядели похуже. Незамерзающие бочаги выделялись на белом снегу жёлтыми пятнами. От некоторых валил пар. Однажды Цимбаларь видел стаю волков, гнавших по кочкарнику молодую лосиху.

И опять внизу плыла тайга, тайга, тайга…

Лишь спустя час впереди показалась очищенная от снега дорога, по которой время от времени сновали автомобили.

– Куда держим курс? – поинтересовался штурман Анзор.

– К ближайшей железнодорожной станции, – ответил Цимбаларь. – Но не забывайте, что через двое суток вы должны доставить меня обратно.

– Никаких проблем, дорогой! Почаще подкидывай нам такую работёнку…

Поезд на Москву останавливался через четыре часа, а на Санкт-Петербург – всего через пятьдесят минут. Именно это обстоятельство и определило выбор в пользу Северной столицы. То, что искал Цимбаларь, наверное, можно было найти и где-нибудь поближе, но он хотел действовать наверняка.

Игнорируя услуги билетной кассы, он обменял в буфете сотню баксов и вскочил в первый подвернувшийся вагон петербургского поезда.

– Ну спасибо, – сказала проводница, принимая от нового пассажира тысячерублёвую бумажку. – Идите пока в служебное купе.

Всю дорогу Цимбаларь мужественно отказывался от предложений попутчиков выпить водочки. Спиртное – великий дезинфектор – могло помешать чистоте эксперимента, который он собирался поставить над самим собой.

В Санкт-Петербург поезд прибыл незадолго до полуночи. Цимбаларь, успевший поотвыкнуть от шума и суеты большого города, был поначалу ошарашен толпами людей, спешащих неведомо куда, беззвёздным небом, полыхающим от огней рекламы, а главное – промозглым ветром, дувшим, казалось, со всех сторон сразу.

Радовало лишь одно – в толпе самосильно кашляли.

Высмотрев среди таксистов самого бедового на вид, Цимбаларь сказал ему:

– Отвези меня, братан, к девочкам.

Покосившись на небритую, задубевшую от мороза рожу Цимбаларя и на его неношеный прикид, таксист доверительно поинтересовался:

– Никак из зоны откинулся?

– Есть такое дело, – ответил Цимбаларь. – Но это не тема для базара.

– Тогда всего один вопрос: какие девочки нужны?

– Да что-нибудь попроще. Рублей за пятьсот. Душа, понимаешь, горит, а в карманах ветер гуляет.

– Э-э, браток, давненько ты в наших краях не бывал! Сейчас за пятьсот рублей даже поганку трипперную не снимешь. Готовь как минимум штуку. Ничего не поделаешь – инфляция.

– Твоё дело – до места довезти, а уж я как-нибудь сторгуюсь.

Это был совсем не тот Петербург, который запомнился Цимбаларю во время его последнего визита сюда – величественный, загадочный, изысканный, одетый в серебро и нежный пурпур белых ночей. Сейчас его окружал угрюмый одичалый город, объятый сырым мраком, продуваемый гнилыми ветрами, утонувший в ядовитых миазмах и чёрной слякоти.

Поплутав в узких улочках Выборгской стороны, такси остановилось возле сквера, где не горел ни один фонарь и ветер раскачивал голые ветки деревьев. Вокруг не было видно ни единой живой души, но таксист тем не менее посигналил.

Из темноты, на манер привидения, вынырнула женщина с бледным, испитым лицом и ярко-оранжевыми волосами.

– Во! – указывая на неё пальцем, сказал таксист. – Бандерша. Ходячий красный фонарь.

Не выпуская изо рта сигарету, женщина простуженным голосом поинтересовалась:

– Кого ищем, касатики?

– Тебя, мамаша, – ответил таксист. – Со мной клиент. При бабках. Зови своё войско на дефиле.

Бандерша свистнула в два пальца, и в свете автомобильных фар, словно по мановению волшебной палочки, возникла шеренга девиц если и имевших сходство с феями, то лишь по части фривольности нарядов. Несмотря на скверную погоду, все были в коротеньких юбках, ажурных колготках и изящных сапожках, а иные даже на шпильках.

Кашлять никто не кашлял, но иные шмыгали носами.

– Выбирай, – облокотясь на капот машины, сказала бандерша. – Девушки на любой вкус. Лучшего товара и в Голливуде днём с огнём не сыщешь.

– Ты мне гусей не гони, – Цимбаларь окинул шеренгу девиц критическим взглядом. – Твой товар уценили ещё на заре перестройки. Давай сюда любую маруху, но только обязательно больную.

– Да ты что! – возмутилась бандерша. – Они все чистенькие, как первоклассницы. На той неделе гинеколога посещали.

– Мне ваши гинекологи по барабану, – сказал Цимбаларь. – Мне не с триппером партнёршу надо, а с гриппом. Чтобы самому к завтрашнему дню заболеть.

– Ну и причуды у этих мужиков! – удивилась бандерша. – Маринка, вали сюда… Проводишь клиента в апартаменты… Нам для дорогого гостя ничего не жалко. А за грипп доплатишь лишнюю сотню.

Цокая каблучками, к машине подошла девица, похоже, вообще забывшая сегодня надеть юбку. Обильный грим мешал рассмотреть черты лица, но даже он не смог скрыть припухший носик и покрасневшие глаза.

Вместо приветствия она звонко чихнула.

– Годится, – Цимбаларь стал отсчитывать деньги. – Беру на всю ночь…

Апартаменты на деле оказались комнатой в заброшенной коммуналке, где из всех так называемых удобств имелся только древний унитаз с чугунным сливным бачком.

Пока Маринка раздевалась, дыша на окоченевшие пальцы, Цимбаларь спросил:

– У тебя на самом деле грипп, а не какое-нибудь банальное ОРЗ?

– Подожди до утра, я за справкой в поликлинику сбегаю, – сбросив профессиональные доспехи, Маринка нырнула под одеяло.

– А чего ты сразу в кровать? – удивился Цимбаларь, не снявший даже шапки. – Ты сюда не спать пришла, а работать.

– Так и знала, – выбираясь из постели, простонала Маринка. – Сейчас начнутся извращения… Только ты с аналом поосторожней, у меня прямая кишка выпадает.

– Какие ещё увечья имеются? – осведомился Цимбаларь.

– Долго рассказывать. – Маринка опять чихнула.

– А придётся. Я ведь с тобой главным образом целоваться собираюсь… Что со ртом?

– Со ртом как раз-таки полный порядок. Герпес я вылечила. Заеда сама прошла. Даже зубы недавно вставила. Правда, всего шестнадцать, но на первое время хватит.

– Ладно, – Цимбаларь поманил её к себе. – Накинь что-нибудь и садись ко мне на колени… Лицом ко мне, лицом… А теперь сделай так, чтобы я заболел гриппом. Только, чур, взасос не целоваться, у меня жена ревнивая.

Спустя пару часов окончательно выбившаяся из сил Маринка взмолилась:

– Мне проще пять минетов подряд сделать, чем носом о мужика тереться да ещё через каждые десять минут чихать на него. Сноровки не хватает. Давай лучше займёмся чем-нибудь привычным. От классики до анала.

– За прямую кишку уже не боишься? – поинтересовался Цимбаларь, которому все эти телячьи нежности тоже изрядно надоели.

– Рукой подержу, – перебираясь на кровать, ответила Маринка. – Не в первый раз… А что ты сидишь, словно в гостях у английской королевы? Ныряй под одеяло.

– К сожалению, это не входит в мои сегодняшние планы, – Цимбаларь картинно развёл руками. – Да и время на исходе… Зато твой засморканный платочек я заберу с собой. Так сказать, на память.

– Да ты, оказывается, не только извращенец, но ещё и фетишист! – Маринка удручённо покачала головой.

Как и было обещано, Цимбаларь вернулся в Чарусу через двое суток. В вертолёте он опять переоделся в милицейскую форму и выглядел теперь как обычно, только всё время покашливал в кулак да сморкался в изящный дамский платочек.

На прощание он сказал авиаторам следующее:

– Как вернётесь на базу, хорошенько выпейте, а на закуску не жалейте чеснока и лука. Если почувствуете недомогание, сразу бегите к врачу. Не исключено, что я подцепил в Питере грипп.

Однако оказавшись на земле, Цимбаларь повёл себя в высшей степени легкомысленно. Первым делом он страстно расцеловал Вальку Дерунову, на радостях буквально повесившуюся ему на шею. Впрочем, в отличие от других обитателей Чарусы, Валька имела иммунитет к гриппу. Болезнь ей почти не грозила, зато в качестве вирусоносителя она была просто незаменима.

Пообедав с дороги у заведующей фермы, Цимбаларь зашёл на сыроварню, а потом посетил церковь, где терпеливо отстоял службу и даже подходил к алтарю целовать крест.

– Куда это вы в последнее время запропастились? – поинтересовался отец Никита.

– Следуя вашему примеру, искал средство борьбы с дьявольским искусом, – смиренно ответил Цимбаларь.

– Вне лона церкви это вряд ли возможно, – в словах священника прозвучал мягкий упрёк.

– Так оно, наверное, и есть. Но я человек нецерковный и привык действовать методом проб и ошибок, – он закашлялся. – На днях, например, я обращался за помощью к блудницам…

Вернувшись на опорный пункт и уже ощущая лёгкую ломоту в суставах, Цимбаларь связался по рации с Людочкой.

– Можешь поздравить меня с возвращением, – сказал он. – Побывал в Питере. Как говорится, окунулся в атмосферу большого города.

– И чем же эта атмосфера отличается от здешней? – осведомилась Людочка. – Кроме, конечно, высокой концентрации выхлопных газов, винных паров и табачного дыма.

– В ней буквально кишат вирусы гриппа. Кашляет, наверное, даже ангел на шпиле Петропавловки.

– И ты решил осчастливить этим подарком Чарусу, – сказала Людочка таким тоном, словно ничего хорошего от Цимбаларя уже давно не ждала. – Что же, в таком случае, ты прикажешь делать нам?

– Вам троим рекомендую немедленно сделать прививки от гриппа. То же самое касается и твоих школьников. Да и вообще не мешало бы распустить их всех на каникулы… Ну а дальше как получится. Инфлюэнца должна сама найти наиболее важные элементы дьявольского ока.

– Как у тебя всё просто… А ведь речь идёт о живых людях.

– Покушения в моё отсутствие случались? – Цимбаларь предпочёл сменить тему разговора.

– Было одно, но, к счастью, неудачное… Охотник возвращался из леса и ни с того ни с сего выстрелил в окно фельдшерского пункта, где в это время маячил силуэт Кондакова. Пётр Фомич отделался лёгким испугом.

– Охотника, надеюсь, задержали?

– Да. Божится, что ружьё выстрелило само, когда он перебрасывал его с плеча на плечо.

– Ну ничего, скоро этот беспредел закончится, – с преувеличенным энтузиазмом пообещал Цимбаларь.

– Если Чаруса вымрет – вне всякого сомнения.

– Не каркай! – Он постучал по дереву, а потом для верности ещё и сплюнул через левое плечо.

– Встречаться с нами, ты, похоже, не собираешься?

– Пойми, я же больной! Ещё не хватало вас заразить.

– А мне кажется, что тебе просто стыдно посмотреть товарищам в глаза. – Людочка без предупреждения отключилась.

Теперь всё своё время Цимбаларь посвящал общению с людьми, методично обходя избу за избой. Сердобольные старухи, заметив у гостя явные признаки простуды, советовали ему попить чая с малиной и полежать на печи, но он только отмахивался. Если бы простодушные хозяева знали, какую именно цель преследуют эти визиты, то, наверное, гнали бы участкового прочь поганой метлой.

Почихав и посморкавшись дней пять, Цимбаларь почувствовал себя лучше. Он даже отпраздновал своё выздоровление, подарив Ване Коршуну аж пять бутылок коньяка, правда, ёмкостью в сто грамм каждая.

Зато среди жителей Чарусы появились первые заболевшие. Инвалидка сексуального труда Маринка не подвела своего клиента. Из Северной Пальмиры он привёз полноценный, натуральный грипп, проявлявший себя классическими симптомами – высокой температурой, слабостью, болью в суставах, отёчностью слизистых оболочек.

О темпах развития эпидемии и о состоянии больных Цимбаларя регулярно информировал Кондаков, сутки напролёт не снимавший марлевой повязки. Однажды вечером между ними состоялся такой разговор.

– Можешь радоваться, – буркнул Пётр Фомич. – Грипп достиг апогея. За день у меня было тридцать вызовов. Скоро доить коров будет некому.

– Тяжёлые случаи есть? – осведомился Цимбаларь.

– До этого пока не дошло. Но хуже всех себя чувствует старуха, у которой ты раньше столовался. Она уже и за попом послала.

– Сейчас я там буду, – он стал поспешно собираться.

Когда Цимбаларь вошёл в избу Парамоновны, священник уже удалился, хотя о нём ещё напоминал едва уловимый запах ладана.

Соседка, присматривавшая за больной, пояснила, что батюшка отпустил хозяйке грехи, однако с соборованием спешить не стал – надежда на выздоровление оставалась.

– Отцу Никите самому нездоровится, – продолжала она. – Еле на ногах держался, сердешный. Руки трясутся, по лицу пот ручьями. Проклятая зараза всех косит – и праведников, и грешников.

Старуха, обряженная в смертную сорочку, внезапно открыла глаза, состоявшие, казалось, из одних зрачков, и уставилась на Цимбаларя.

– Как здоровье, Парамоновна? – бодро поинтересовался он.

Старуха молчала, не сводя с участкового взгляда, в котором опять мерцал уже знакомый ему огонёк безумия.

Так продолжалось ещё минуты две, а затем она отрешённым голосом произнесла:

– Явился, антихрист… Смертью человеческой любуешься… Я-то тебя насквозь вижу… Ты моровую язву человеческой плотью питаешь, аки своего пса верного… В одной твоей руке чаша с ядом, а в другой ларец с прахом… Жаль, я тебя тогда не порешила…

Старуха стала затихать, но потом забилась, словно припадочная, и завопила:

– Готовьте гробы, ройте могилы, варите кутью! Смерть к нам пришла! Смерть в человеческом облике!.. Кропите её уксусом! Гоните животворящим крестом! Жгите железом! А-а-а…

– Иди, милок, иди, – соседка стала выпроваживать Цимбаларя за порог. – Разве не видишь – не в себе она. От горячки умишком тронулась. На себя наговаривает… Недавно в смерти четырёх человек призналась.

На следующий день Кондаков и Людочка сами пришли к нему.

– Вижу, ты совсем оклемался, – сказал Кондаков. – Хоть одна хорошая новость. А у нас дела всё хуже и хуже. Больных уже больше, чем здоровых. Кому-то лекарства помогают, а кому-то нет.

– Сочувствую, – ответил Цимбаларь. – Но помочь ничем не могу. Надо ждать.

Он сидел на краю развороченной кровати и не знал, куда деваться от взгляда Людочки.

– Помощник ты, конечно, хреновый, – согласился Кондаков. – Вашему брату лишь бы пожар раздуть, а как тушить – сразу в кусты… Но я, собственно говоря, вот по какому поводу. У больных начинается кризис. Возможно, некоторые не доживут до утра. По-моему, ты хотел с ними поговорить.

– Раньше хотел… А теперь не вижу в этом особой необходимости.

– Совесть-то небось гложет?

– Такая у неё работа… Но в содеянном я не раскаиваюсь. Кто из нас прав, покажет время.

Людочка не сказала ему ни единого слова – как пришла молчком, так и ушла.

Оставшись один, Цимбаларь залпом ополовинил бутылку самогона и стал ждать сна – единственного средства, дававшему ему хоть какое-то забвение.

Глубокой ночью в окно опорного пункта постучал старик, после смерти Борьки Ширяева выполнявший в церкви его обязанности.

– Вас батюшка к себе зовёт, – сообщил он. – Идите скорее.

Все окна в избе отца Никиты были освещены. Сам он, до неузнаваемости осунувшийся, лежал в дальней комнатёнке, наверное, служившей домашней молельней.

– Матушка, оставь нас наедине, – попросил он жену, менявшую холодные компрессы.

– Плохо вам? – Цимбаларь шарил по комнате взглядом в поисках хоть каких-нибудь лекарств. – Да ведь вы, похоже, и не лечитесь! Сейчас я пошлю за фельдшером.

– Не утруждайте себя, – сказал отец Никита. – Фельдшер мне не поможет… Единственное моё лекарство – вера, однако сейчас бесполезно и оно… Бог отвернулся от меня. Пришло время расплаты… Скажу без обиняков – вашего предшественника убил я… Но это не единственное моё прегрешение…

Чего-то такого Цимбаларь ожидал уже давно, и тем не менее признание священника ошарашило его. Хотя всё в общем-то сходилось… Парадный мундир, начищенные туфли… территория коровника, находящаяся на кратчайшем пути от опорного пункта к церкви… Вериги, появившиеся сразу после убийства.

– В тот вечер вы должны были обвенчать его с учительницей? – после некоторой паузы спросил Цимбаларь.

– Да, – отец Никита неотрывно смотрел в потолок, а не на иконы, возле которых даже лампадка не горела. – Невеста пришла в церковь заранее, а жениха я ожидал с минуты на минуту. Не знаю, почему они избрали тайное венчание… Вот тогда всё и случилось…

– Что именно? – Цимбаларь склонился над кроватью пониже.

– Мне трудно объяснить… Это жуткое чувство, когда ты вдруг теряешь власть над собой и действуешь, как бездушная марионетка… Помутнение – другого слова тут не подберёшь… Мною владело лишь одно желание – убить его, убить… Не помня себя, я выбежал из церкви и помчался навстречу жениху… По чистой случайности мы встретились возле коровника, а иначе пришлось бы душить его руками… Услужливый дьявол подал мне вилы… Дальше ничего не помню… Потом я вернулся в церковь. Окровавленный, с вилами в руках… Девочка всё поняла. Она убежала прочь и впоследствии покончила с собой, но меня почему-то не выдала…

– Смерть Черенкова была предопределена видением?

– Как будто…

– Это ваше единственное преступление?

– Если вы подразумеваете убийство – да. Гораздо страшнее то, что я был одержим бесом… Силы преисподней связывали со мной какие-то планы… А что касается убийц, их у дьявола предостаточно… Мне же предназначалась иная участь… Вам не понять, какие муки испытывает искренне верующий человек, ставший невольным пособником нечистого… Чтобы хоть как-то защититься от дьявольских соблазнов, я стал применять вериги… Но было уже поздно…

– Это вы подбросили мне письмо?

– Да… Зря вы не последовали моим советам… Хотя теперь это не имеет никакого значения. Я умираю… Болезнь послана мне в наказание за грех отступничества… Пусть бы кара обернулась искуплением…

– По-вашему, всё происходящее в Чарусе – козни дьявола?

– Для меня это действительно так… Но некоторые думают иначе…

– Куда вы дели вилы?

– Закопал в церковном подвале…

– В Чарусе есть и другие пособники дьявола? Я имею в виду равных вам по значению…

– Конечно… Выявить их не составит большого труда… Но сам дьявол непобедим… Уже завтра вы можете оказаться на его стороне, – глаза священника закрылись, и он задышал ровнее.

Матушка тихо вошла в комнату и сказала:

– Кажется, заснул. Не надо его больше тревожить.

На рассвете отец Никита скончался. В тот же день его участь разделили ещё несколько человек, в том числе и охотник, стрелявший в Кондакова.

Парамоновна, уже стоявшая одной ногой в могиле, неожиданно для всех выкарабкалась. Пошли на поправку и остальные сельчане. Страшков и Зинка Почечуева вообще не заболели. Валька Дерунова перенесла грипп на ногах.

Попрощаться с отцом Никитой явилось всего человек двадцать-тридцать. Остальные прихожане лежали в жару по печкам и постелям. О смерти своего пастыря многие из них даже не знали.

Несмотря на малочисленность похоронной процессии, гроб по традиции несли на руках. В одной из четвёрок вместе с Цимбаларем сошлись Кондаков, Страшков и заведующий мехмастерской.

Прощальную речь произнёс Страшков. Смысл её, как всегда, был туманным и напыщенным.

– Коварная болезнь вырвала из наших рядов верного соратника, который благодаря своим замечательным личным качествам видел дальше и понимал больше, чем многие другие… Утрата тяжела, но я не стал бы называть её непоправимой. Поредевшие ряды сомкнутся… Провидение обязательно пошлёт нам человека, столь же достойного, как и почивший отец Никита… Именно эта надежда скрашивает глубокое горе друзей и близких.

Когда Страшков, очень довольный собой, отошёл в сторону, Цимбаларь вполголоса поинтересовался:

– Ваша замечательная эпитафия тоже имеет исторические аналогии?

– Совершенно верно, – кивнул Страшков. – Это вольное изложение некролога, опубликованного в журнале «Русское слово» по поводу смерти Дмитрия Ивановича Писарева.

– Скажите пожалуйста! – делано удивился Цимбаларь. – А как ведут себя ваши замечательные сыры? «Чеддер» созревает в срок? «Рокфор» не пересыхает?

– На этот счёт можете быть спокойны, – заверил его Страшков. – Судя по состоянию сыров, в ближайшем будущем каких-либо трагических событий не предвидится. Полгода-год мы проживём спокойно.

– За последнюю неделю это первая хорошая новость.

На поминках Цимбаларь и Людочка сидели порознь, но когда гости вывалили во двор подышать свежим воздухом – в избе уже топор можно было вешать, – случайно оказались рядом.

Громадное чёрное небо стояло над ними, и сполохи северного сияния уже не нарушали его покой, что являлось одним из признаков наступающей весны. Мириады звёзд взирали из космических глубин на землю, но сейчас они уже не казались такими далёкими и неприступными. В окружающем мире что-то неуловимо изменилось…

– Не надоело ещё дуться? – глядя себе под ноги, спросил Цимбаларь. – Может, помиримся?

– А разве мы ссорились? – девушка пожала плечами. – Просто мы разошлись во взглядах на важнейшие проблемы бытия… И теперь я постоянно мучаюсь вопросом: есть ли во всём случившемся какой-то смысл?

– Смысл, наверное, есть во всём… Тут многое зависит от нашей собственной точки зрения. Если же говорить о конкретных делах, то убийство Черенкова можно считать раскрытым. Правда, преступник ушёл от возмездия. – Цимбаларь сделал многозначительную паузу. – Но его изобличает орудие убийства, спрятанное в известном мне месте. Да и с другими «глухарями» проблем не будет. Достаточно тряхнуть трёх-четырёх человек, уже попавших ко мне на заметку.

– А стоит ли? – глядя в таинственное небо, сказала Людочка. – Как ты объяснишь суду мотивы этих преступлений?

– Хочешь, чтобы мы капитулировали? Расписались в собственном бессилии?

– Но ведь так оно и есть! Первопричины событий, происходящих в Чарусе, так и остались загадкой. Если мы действительно сражались с возрождающимся дьяволом, то оказались лишь соринкой в его глазу… Да, на какое-то время здесь установится тишь и благодать. Но что значат несколько лет покоя в сравнении с веками его существования!

– Если действовать с умом и привлечь в качестве экспертов авторитетнейших иерархов православной церкви, то можно возбудить уголовное дело даже против дьявола. Он будет фигурировать в качестве заказчика, как всегда неуловимого, а местные жители, запятнавшие себя убийствами, – в качестве исполнителей. Даже проиграв этот процесс, мы создадим судебный прецедент.

– Не смеши меня, – устало сказала Людочка. – При чём здесь дьявол… Даже ты попался на эту удочку. Люди нарочно придумали дьявола, чтобы списывать на него свои неблаговидные делишки – грязные, кровавые, подлые… Весь этот ужас, едва не погубивший нас, рождён не в преисподней, а в безднах человеческого сознания. Главный наш враг – это мы сами. Более того, мы враги всему мирозданию.

– Откуда же тогда взялись видения? Ведь человек в его нынешем виде не властен ни над временем, ни над космическим пространством?

– Боюсь, что эту тайну не разгадаем ни мы, ни наши внуки… Лучше проводи меня домой. Ваня, чувствую, пропьянствует до самого утра.

Content

Юрий Брайдер, Николай Чадович
Особый отдел и око дьявола

Глава 1 Град Китеж

Глава 2 Новое задание

Глава 3 А путь и далёк и долог

Глава 4 Староста Ложкин

Глава 5 Подворный обход

Глава 6 Снегоходы

Глава 7 Что сгорит, то не сгниёт

Глава 8 Видение

Глава 9 Пришла беда – держи карман шире

Глава 10 Баня в угро-финском стиле

Глава 11 Смерть Ложкина

Глава 12 Ружьё и керосин

Глава 13 Похороны

Глава 14 Возвращение багряных призраков

Глава 15 Бешеный конь

Глава 16 Око дьявола

Глава 17 Инфлюэнца