Альфред Кох, Игорь Свинаренко

Отходняк после ящика водки

Часть 1

ЛОВЛЯ РАКОВ НА СРЕДНЕЙ ВОЛГЕ

Я с детства знал, что у мужчины должно быть какое-нибудь мужское хобби. Собственно, выбор небольшой: либо охота, либо рыбалка. Есть, конечно, экзотические альпинизм, ралли, рафтинг; или вон Анатолий Чубайс любит какие-то там походы на байдарках, но для моей созерцательной натуры это перебор.

Исторически сложилось, что я занялся рыбалкой. Родившись на Алтае, девять лет прожив на Волге и пятнадцать – на берегах Невы (Балтика, Ладога), каждое лето отдыхая у тетки в деревне в десятке километров от Черного моря и в пяти от Кубани, я не мог избежать этого занятия. Однако, уже в зрелом возрасте, я все-таки решил сходить на охоту, с тем чтобы мой выбор в пользу рыбалки был осмысленным. В глубине души я хотел, чтобы охота мне понравилась. Но я потерпел фиаско. Первый мой поход закончился ничем. А во второй я застрелил лосиху. Но это убийство окончательно отвратило меня от охоты. В моем упражнении не оказалось ни адреналина, ни азарта. Это был хладнокровный расстрел беззащитного животного. Дело в том, что егеря очень удачно выгнали лосиху на меня – и я пулял в нее из карабина спокойно, как в тире. Первым же выстрелом перебил ей лопатку, со второго она упала на колени, и подошедший егерь добил ее из винта в голову. Я с сожалением смотрел на убитое животное. Не то чтобы сильно переживал (в молодости мне часто приходилось помогать отцу и дядьке резать свиней, рубить голову курам и уткам), но и какого-то специального удовольствия я не испытал. Мне это показалось не очень приятной работой, и поэтому на хобби, то есть на занятие, которое должно увлекать, не тянуло. Потом мы сделали шашлык из свежей лосиной печенки, выпили холодной водки и отдали все мясо егерям. Мне даже не захотелось сделать чучело из головы, хотя услуги таксидермиста предлагались. Так окончательно была выбрана рыбалка.

Выбор из охоты и рыбалки в пользу последней был сделан еще и потому, что она (рыбалка), как мне кажется, дает ощущение настоящей борьбы с сильным и волевым животным, где ты и оно равны: у тебя в руках палка с леской, а на другом конце – рыба. Ты не стреляешь исподтишка, заранее зная, что пуля сильнее любого зверя, а удишь рыбу примитивным приспособлением, которое за тысячу лет принципиально никак не изменилось. Более того, если ты занимаешься подводной охотой, то вообще находишься в более уязвимом положении, поскольку менее подвижен, а твое гарпунное ружье (тоже еще тот «хайтек» – аналог арбалета) бьет не больше чем на три – пять метров. Таким образом, если переводить рыбалку в термины охоты, то это охота с рогатиной, сетями, копьями, луками и стрелами. И никакого огнестрельного оружия. Так охотились при Владимире Красное Солнышко. Наверное, в такой охоте есть и азарт, и ощущение борьбы, и прочие вещи. А сейчас все это осталось только в рыбалке. Кстати, если современную охоту перевести в термины рыбалки, то, наверное, ее можно описать как глушение рыбы с помощью динамита. Ну и много кайфу в такой рыбалке?

Худо ли, бедно, но к настоящему моменту оказалось, что в моем рыбацком багаже есть большая океанская пятерка (по аналогии с большой африканской у охотников). Пятерка такая:

1. Акула. Ловил дважды – в Атлантике у острова Нантакет, недалеко от Бостона и в Тихом океане у Сан-Диего.

2. Тунец. Ловил также дважды. Первый раз, на Британских Виргинских островах, не очень удачно (поймал всего одного, килограмм на пять), и второй раз, в ста километрах от Атлантического побережья США. Здесь было супер: поймали вместе с дочкой и приятелем четырнадцать рыбин, каждая килограмм по тридцать – сорок.

3. Голубой марлин. Невероятное счастье рыбака – семидесятикилограммовый голубой марлин (прямо «Старик и море» Хемингуэя) – был пойман в Пуэрто-Рико, в пяти километрах от берега, недалеко от Сан-Хуана, местной столицы.

4. Барракуда. Ловится почти везде в Карибском море. Красивая большая рыба (немного похожа на нашу щуку), но малосъедобная. Такая же, как и щука, чересчур сухая.

5. Махи-махи, или, как ее еще называют, – дольфинфиш (это рыба, не путать с настоящим дельфином, который млекопитающее). Красивая разноцветная рыба с вкусным мясом. Ловил дважды. Один раз в Палм-Бич во Флориде, другой – там же, где и тунцов, в Атлантике.

Помимо этого, есть, конечно, и весь необходимый набор русской рыбалки: щука, сом, сазан, неизменная невская корюшка, волжские раки. Опять же морские: камбала, сибас, блюфиш – это все вкуснятина для гурманов. Ну, я, кажется, уже слишком забежал вперед. Нужно все по порядку.

Ловить раков я научился в городе Тольятти на Средней Волге, куда переехали мои родители из Казахстана. Тогда начали строить Волжский автозавод, и в 1969 году мой отец завербовался на эту стройку; уехал, а через несколько месяцев забрал и нас к себе.

Город Тольятти имеет такое странное название, поскольку назван в честь итальянского коммуниста сталинского розлива Пальмиро Тольятти. Зачем нужно было город в самом центре России называть иностранным именем – мне, откровенно говоря, непонятно. Однако стоит на восточном берегу Волги, напротив Жигулевских гор, полумиллионный город с причудливым названием. Теперь уже никто не помнит этого пламенного борца и несгибаемого революционера, уже вернули Рыбинску, Набережным Челнам, Ижевску их исконные имена, уже исчезли улицы Каляева, Халтурина, Желябова и Перовской, а Тольятти стоит себе и удивляет людей своим иноземным именем, окруженный Самарой, Сызранью, Саратовом.

До войны было у него другое имя – Ставрополь-на-Волге. «Ставрополь» по-гречески означает «город креста». Основали его, по-моему, во времена Анны Иоанновны в заволжской степи и первоначально поселили в нем несколько семей крещеных калмыков. Но не прижились здесь калмыки – ускакали в оренбургскую степь, а потом, наверное, и примкнули к Емельке Пугачеву. Следующим слоем селили здесь солдат-инвалидов. Потом сюда переселились крестьяне после отмены крепостного права, начала развиваться хлеботорговля. Много казна продала земли помещикам; в частности, с конца XIX века местными помещиками были предки Бориса Йордана – Шишковы. Лев Толстой купил здесь много земли и любил летом уезжать сюда из Ясной Поляны, как он говорил, «на кумыс». Наверное, от Софьи Андреевны здесь прятался.

В Гражданскую здесь воевала с Колчаком знаменитая Чапаевская дивизия. Потом начались уже другие времена.

А можно сказать, что и нет никакого Ставрополя-на-Волге, потому что после Великой Отечественной войны нагнали сюда зэков и построили ГЭС им. Ленина. Разлилось огромное водохранилище и затопило город Ставрополь-на-Волге с его церквями, реальным училищем, пристанями и хлебными амбарами. Потом зэков, когда Сталин умер, выпустили и многие остались тут жить. Так появился Соцгород – отстроенный недалеко от водохранилища барачный поселок.

Его еще по инерции называли Ставрополем, но он уже не имел никакого отношения к настоящему Ставрополю и поэтому спокойно воспринял новое заграничное имя – не было уже у города ни роду ни племени. Как говорится – поселок городского типа, населенный бывшими зэками и потомками хлеботорговцев. Остался стоять Ставрополь-на-Волге на дне рукотворного моря, как сотни городов и деревень по всей России.

Обретя новое имя, этот поселок сильно развился во время и после строительства Волжского автозавода. В открытой степи построили «идеальный город». Нарезанный ровными квадратиками кварталов, он состоит из абсолютно одинаковых панельных домов. Школы, детсады – все по норме, рассчитанной в проектных институтах. В этом городе, конечно же, не было души, и поэтому мы любили уходить из него в сосновый бор на берегу Жигулевского моря.

Чуть только наступало лето, мы целыми днями пропадали на песчаных волжских пляжах. Это называлось – «ходить на острова». Это был целый специальный ритуал. С утра на лавочке собирались пацаны от десяти до шестнадцати лет. Курили бычки, травили анекдоты, задирали проходящих одноклассниц. Вдруг кто-нибудь невзначай говорил: «А пойдем на острова!» Это означало, что нужно идти прямо сейчас, не заходя домой и не спрашивая у родителей разрешения даже по телефону. Это такой специальный подростковый шик – взять и уйти в лес на целый день. Если пойдешь предупреждать домашних, то сильно теряешь в таинственной мальчишеской иерархии и долго еще потом будешь называться маменькиным сынком. Некоторые родители, зная такое дело, заранее предупреждали своих отпрысков, чтобы они не ходили в лес без разрешения. Но не дай Бог заикнуться о том, что тебе запрещено туда ходить, – ты мгновенно становишься изгоем и трудно найти способ выбраться потом из самых низин сложно устроенного детского социума.

Короче говоря, у всей этой компании вариантов не было. Ответ на такое предложение мог быть только один – с восторгом поддержать эту идею. Но тут возникают сложности и чисто практического характера – например, как идти на острова без еды? Ведь домой-то заходить нельзя! Ответ на этот вопрос таков – еду нужно украсть.

Были умельцы, которые насобачились воровать хлеб и соль из магазина. Кто-то тырил мелочь по карманам или собирал по дороге бутылки, которые тут же сдавались, и покупался лимонад «Буратино» (когда мы стали постарше, «Буратино» естественным образом заменился портвейном). Но основных источников еды было три.

Первый – это огороды по дороге из города в лес, на Волгу. Когда начинала созревать картошка, мы накапывали ее и потом пекли на берегу. Также совхозные поля вокруг города поставляли к нашему столу молочные початки кормовой кукурузы.

Второй источник – прибрежные пионерские лагеря. Здесь нужно было выгадать момент, пробраться на кухню и выпросить еду у сердобольных поварих. Поварихи легко делились едой, поскольку мы просили довольно неожиданные и недефицитные вещи – перец, лавровый лист, лук. Там же мы запасались алюминиевыми ложками.

А все дело в том, что третьей составляющей нашего походного рациона были раки. Их ловля и составляла значительную часть нашего времяпровождения. Кстати, в пионерском же лагере раздобывалось ведро для их варки. Просто с пожарного щита воровалось конусообразное ведро без дна, имеющее форму этакого металлического кулька. На костре оно обжигалось, краска с него сбивалась, и раки варились в нем прекрасно.

Итак, дневной рацион состоял из пшеничного хлеба, печеной картошки, лука, кукурузы и вареных раков. По-моему, неплохо, а? Сейчас бы такую диету назвали очень здоровой, а мне тогда она казалась аскетичной и мужественной. То есть такой, какой и должна быть еда в походе.

Теперь о собственно ловле раков. Здесь нужно заметить, что запрет захода в дом отменялся только лишь в одном-единственном случае – если нужно было зайти за маской для подводного плавания. По молчаливому уговору тот член нашей компании, который неоднократно уже демонстрировал свое презрительное отношение к родительскому запрету и в отношении мужественности и храбрости которого ни у кого не могло быть никаких сомнений, ненадолго удалялся домой за этой самой маской.

РАК ВАРЕНЫЙ

Раков можно варить в воде, огуречном рассоле, пиве, белом вине и даже в молоке. Что касается воды, то кулинария здесь элементарная: на 20 раков потребуется 5 литров воды, 4 столовые ложки соли, 12 веток укропа и 10 минут времени. Рецепт с пивом таков: в кипящую подсоленную воду (0,5 л), в которой уже плавают раки (штук 10), стебли петрушки (граммов 40), лавровый лист и горошки черного перца, вылить бутылку пива. Изредка встряхивая кастрюлю, варить минут 10, пока раки не станут красными. Рекомендуется подавать к ракам в пиве чесночный соус. Раки в белом вине – изысканное блюдо. Сначала надо растопить в кастрюле кусок сливочного масла, бросить туда раков (возьмем штук 10) и слегка обжарить, до розового цвета. Затем посыпать раков солью, перцем, молотым тмином, положить две лаврушки и налить стакан-два белого вина. Накрыть крышкой и варить 10 минут. В принципе раки готовы. Но можно пойти дальше и сделать соус. Бульон, в котором варились раки, надо процедить. Добавить чайную ложку муки и столько же сливочного масла. Прокипятить минуты две, а потом добавить еще чайную ложку масла. Соус готов. Макаем в него раков и едим.

ГДЕ РАКИ ЗИМУЮТ

Раки бывают пресноводные и морские. Первые обитают почти на всей территории Европы и западной части Азии – в реках, озерах, лиманах и прудах с относительно чистой водой. Вторые, как нетрудно догадаться, живут в морях. Из наших морей наиболее богаты раками Охотское (там обитают 94 вида), Японское (85 видов), Черное (36 видов), Баренцево (25), Белое (13), Азовское и Каспийское. Что касается пресноводных раков, то они селятся, как правило, в прибрежной зоне водоема, преимущественно у обрывистых берегов, то есть там, где удобно рыть норы. Среди речных раков наиболее распространены два вида – широкопалый и узкопалый. Первый живет главным образом в водоемах, относящихся к бассейну Балтийского моря. Второй водится в бассейнах Каспийского, Черного, Азовского морей, а также в реках и озерах Западной Сибири.

ОБРАЗ ЖИЗНИ

Тип – членистоногие, подтип – жабродышащие, отряд – десятиногие, семейство – ракообразные, род – раки. Они появились примерно 130 миллионов лет назад, в Юрский период, и за это время практически не изменились внешне. Самое примечательное в облике рака – цепкие клешни, главное орудие труда и оружие рака. Все тело членистоногого покрыто хитиновым панцирем. В разных водоемах водятся раки «своей» масти – в зависимости от ландшафтных цветов. Раки могут быть серовато-зелеными, буроватыми, темно-серыми, темно-зелеными, почти черными или голубоватыми. Крупный рак достигает 20 см в длину (без клешней) и весит до 200 г. Однако поймать такого парня – огромная удача. Чаще попадаются экземпляры длиной 10–12 см. Чем короче световой день, тем раки менее активны. С поздней осени до ранней весны они сидят по норам, а летом собираются на мелких участках водоема возле берега. Тут их самое время ловить, варить и есть.

На берегу разводился костер, пеклась картошка, обжигалось ведро, и мы, передавая маску, по очереди ловили раков.

Я знаю несколько способов ловли раков. Наиболее распространенный – с помощью так называемой морды. «Морда» плетется из ивовых прутьев или делается из старой корзины. Можно купить готовую «морду» в магазине для рыболовов. Внутрь «морды» кладется приманка (протухшая рыба или мясо), и снасть опускается на дно, в предположительно богатом раками месте.

Но мы использовали другой способ: просто ныряли с маской и собирали раков по песчаному дну. Теперь-то я знаю, что раки живут только в очень чистой воде. Не знаю, как сейчас, но тогда раков было много. Ими было просто усеяно песчаное дно на мелководье. Река была чистая, и их было хорошо видно. Некоторые ребята ныряли без маски, просто с открытыми глазами, и тем не менее тоже вылавливали раков. Раки очень быстро бегают по дну задом наперед, ударяя сильным хвостом по песку. Твоя задача подплыть к нему незаметно и резко схватить за панцирь, пока он не убежал и не спрятался куда-нибудь за корягу или в глубину. Потом ты выныриваешь и выбрасываешь рака на берег. Кто-нибудь из младших ходит по берегу и собирает выбрасываемых раков. Ведро набирается примерно за час-полтора. Вот, собственно, и вся ловля раков на Средней Волге. Иногда мы еще палками выгоняли на мель здоровенных лещей. Потом, опять же голыми руками, выкидывали их на берег. Тогда у нас еще была и вечерняя уха. Тощая, нежирная, но вкусная, на раковом бульоне.

А.К.

СЕРГЕЙ ГОРШКОВ. ОТЕЦ КОМПРОМАТА

Назвать место, куда сгребается сор, сайтом – это просто какое-то торжество деликатности. Но важно то, что множество солидных людей очень живо интересуются этим сором и залезают на сайт «Компромат. ру» чуть ли не каждый день. Чего там только нет! Прослушка, съемка со срамными девицами, доносы, пасквили, обвинения, открытые письма, да и закрытые тоже. Чернуха на любой вкус. Ньюсмейкеры предстают перед публикой во всей красе. Кому же это нужно? Кто стоит за сайтом?

«Личная библиотека Сергея Горшкова» – так позиционировал себя сайт. Мы нашли Горшкова, основателя этого СМИ, познакомились с ним и провели беседу.

СТРАХ

– Опасная у тебя, Сергей, работа. Скажи, неужели тебе никогда не звонили и не говорили, что застрелят? Типа засунут ствол в одно место и нажмут на спуск? Для этого очень удобен револьвер – это чуть ли не у Маркеса описано. Никаких ран не видно.

– Только надо патрон маломощный, чтоб пуля насквозь не прошла.

– Не-не, не волнуйся. В каловых массах особо не разгонишься… Ну так что, были угрозы?

– Серьезные люди обычно не угрожают. Они понимают, что не стоит связываться.

– Ну почему это не стоит? Что ж, если человек влиятельный – уже и не хочет решить вопрос?

– Ну, влиятельные люди, даже если они полные идиоты, с кем-то посоветуются. А кто угрожает – это просто отморозки всякие. Вот была ситуация дурацкая.

Я перепечатал список членов солнцевской группировки. Там фамилий четыреста было, я с какого-то сайта взял, со ссылкой. И вот звонит мне браток, который в списке под триста каким-то номером. И говорит: «Надо убирать». Я объясняю, что не убираю материалы, а если что не нравится – подавайте в суд. «Ты чё, не понял? Щас подъедем». Я пробиваю его по базе – а у него семь машин. Ясно, что серьезный человек не будет на себя писать столько представительских авто.

– А сколько серьезный человек на себя пишет машин?

– Нисколько. Сайт, с которого я список взял, эту фамилию выкинул. Задним числом. Я все оставил как есть. Говорю, хотите – пишите свое возражение, что вы не состоите в группировке. Опубликую. Закончилось ничем.

– Это все слова. А факты говорят о том, что у тебя над правой бровью – серьезный белый шрам. На кулачный удар не похоже – по рисунку и размаху это скорее монтировка или кастет. Так?

Горшков задумался и отхлебнул вина.

– Скажешь, что это на почве личной жизни?

– На почве личной.

– Ну что, может, не вторгаться в твое privacy? Мы же не «Компромат. ру» в конце концов… Хотя нет – ты ж не воспитанница института благородных девиц, а руководитель известного сайта. Давай все-таки расскажи про этот шрам!

– Ты, конечно, прав. Кто не имеет права на privacy? Публичные люди. Если человек пошел в бизнес, связанный с публичностью, то публика имеет право знать про его личную жизнь; это ее право и законное желание.

– Каким таким законом это право прописывается? Что за закон такой?

– Ну, законность я тут не в том смысле упоминаю, в котором все ее понимают.

– А в каком?

– Ньюсмейкеры пишут законы, которые им удобны. А у публики есть моральное право все про публичных людей знать.

– А, понял: ты хочешь противопоставить букву закона духу закона?

– Да-да!

– И все-таки: какая у тебя была самая большая неприятность по бизнесу?

– У меня не было неприятностей.

– Да ладно! Что, ни миллиона с тебя не выбивали, ни бандиты тебя на стволы не ставили?

– У меня так все построено, чтоб неприятностей не было. Я сам не влезаю в конфликты. Участникам информационных войн на меня обижаться не за что. Я ведь третья сторона. Я стараюсь все делать нейтрально.

– А по суду максимум сколько с тебя стребовали?

– 150 долларов. Но за ними человек даже не явился. Это в ходе лесных войн было… А так, конечно, угрозы бывают. Против меня постоянно пытаются возбудить дело по клевете. Помню, я на этот Новый год в Финляндию поехал на лыжах кататься. Только сделал шаг в зеленый коридор, тут же ко мне подошли и говорят: «У нас есть информация, что вы везете с собой ноутбук, а в нем сведения, содержащие гостайну». И забрали у меня ноутбук. Говорят, он теперь на экспертизе.

– А с чем это было связано, как ты думаешь?

– Кому-то хотелось почитать, что там у меня.

– И какое дело конкретно могло заинтересовать кого надо?

– Я пытался выяснить… Возможно, это связано с информацией о том, что меня якобы вербует американская разведка. Враги распространили…

– А в Финляндию тебя таки выпустили?

– Да.

– Так откуда шрам?

– Производственная травма.

– Так ты с бандитами дискутировал о литературе? Чем ямб лучше хорея?

– Нет.

– Слушай, сначала ты говоришь, что не имеешь права на privacy, раз публика имеет право знать, а после требуешь, чтоб от тебя отстали. Некрасиво.

– Ну… Я раньше занимался финансовым рынком. Акции так колебались, что упали. И вот от них шрам. Шутка. На самом деле там просто было жарко, плюс 35…

– А потом температура упала – и прям тебе на голову?

– Да нет, кондиционером надуло. Нарыв был. Я уж подыхал, но тут нашелся хороший врач и сделал мне зубилом дыру в голове…

– У меня это вызывает аналогию со вмененным налогом. Сперва тебя зубилом по голове, а после клевещи и не знай забот. Шутка. Слушай, а ты один вообще работаешь?

– Ну есть помощники.

– То есть если тебя убьют, то бизнес не умрет?

– Не умрет, естественно…

– Да это я просто так интересуюсь…

КОНЦЕПЦИЯ САЙТА

– А какова концепция сайта? Ты можешь ее сформулировать?

– Она, вообще говоря, простая: мой сайт – площадка, на которой люди выясняют отношения. А я стою в стороне. Я не журналист, не пиарщик, не участник процесса. У меня нет интереса. Но есть некие правила поведения, постановки и снятия материалов с сайта. Они такие. Первое: материалы, если они появились на сайте, не убираются ни на каких условиях. Прецедентов не было. Только вместе с сайтом! Цена снятия – цена сайта. Если продам, то не вернусь в этот бизнес. Он меня уже затрахал. Ну вот, например, был у меня такой случай. Напечатал я аэрофотосъемку секретных объектов. Мне позвонили откуда надо и попросили снять. Я потребовал официальное письмо о том, что это гостайна.

– И чем кончилось?

– Материал так и стоит. Поскольку они выступили с устным обращением, а мне нужно письменное.

– Мне кажется, многие думают: «Он нам рассказывает о неснимаемых материалах, чтоб поднять цену. Чтоб цену снятия поднять до полтинника, к примеру». Я говорю об общественном восприятии твоего бизнеса.

– Да мне уже и сотню предлагали. Я ж не согласился. Второе мое правило такое: сам я никогда ничего не пишу. С моей стороны инициативы нет. Объясняю. Там сверху написано: «Библиотека компромата Сергея Горшкова». Вот это и является слоганом. Я публикую не то, что знаю, а то, что озвучено кем-то. То есть я не могу пойти и сфотографировать человека в сортире и разместить снимки на сайте. Я не папарацци. Я такого не стану публиковать. У меня материалы либо уже слитые кем-то, то есть опубликованные, либо кем-то продвигаемые.

– То есть ты не знаешь, чему служишь. Но знать, чему служишь, ты не желаешь.

– Ну, это слишком сильно сформулировано. Я просто держу место, где люди выясняют отношения между собой. И в этом не участвую.

– То есть можно так твой лозунг сформулировать: «Риски ваши, прибыль моя».

– Это ближе. У меня задача – максимально выдержать нейтралитет.

– Поэтому у тебя идут исключительно перепечатки? Типа – это ж не ты писал.

– У меня есть перепечатки. Есть имитация перепечаток. Есть просто материалы без ссылок. Но я все-таки предпочитаю работать в ситуации, когда есть на что ссылаться. Когда можно, так сказать, перевести стрелки.

– Ты потому хочешь перевести стрелки, что тебе страшно. И ты хочешь, что называется, прикрыться.

– Ну, де-факто это спасает только от уголовного преследования. То есть если пытаются начать преследование по клевете и я показываю источник – это спасает от иска. А по чести и достоинству, понятно, это не спасает. Закон написан так, что если я возьму газету «МК» и повешу на заборе, а кто-то пройдет и прочитает статью, которая кого-то порочит, то буду соответчиком. Более того: если я сейчас скажу гадость про Чубайса, а официант пройдет мимо и зафиксирует это, а после выступит свидетелем, то по закону я буду признан распространителем порочащей информации. Факт распространения есть, статья 152 ГК. И я должен буду на суде отвечать за правдивость этой информации. Получается, что если я СМИ, то материальную ответственность могу перенести на источник. Но от обязанности публикации опровержения я не освобождаюсь. У меня сейчас такая проблема: параллельно идут два суда. Один соответчик – «Профиль», другой – «Версия». В обоих случаях речь идет о старых заметках, обе года три-четыре назад опубликованы. Одна – казахские разборки, а вторая – мелкий московский конфликт. Про них давно все забыли. Но это никого не волнует. А волнует людей то, что эти тексты сейчас висят у меня на сайте, и опровержения требуют с меня. И денег требуют – один истец полмиллиона рублей, другой 600 тысяч, солидарно (причем доля не оговаривается). Ну и заодно они пытаются получить опровержение также и от «Профиля» и «Версии». А ты говоришь – перепечатка. Я и денег должен, и опровержение…

– А что такое ООО «Верит»?

– Моя фирма, на которую зарегистрирован товарный знак «Компромат. ру». Название – производное от французского слова «la verite» – «правда».

– Я встречал в Сети сайты с похожими названиями. Некоторые путают. Что ты об этом скажешь? Пробовал с ними разобраться?

– Сайтов с похожими названиями в Сети уже нет. Видимо, разобрался.

– Сергей, наверное, не секрет, что некоторые считают тебя офицером ФСБ. Вообще логично было бы, чтоб спецслужбы завели себе такой инструмент. Может пригодиться. На эту версию хорошо работает факт твоей безнаказанности, между прочим…

– Нет. Использование сайта в качестве ведомственного инструмента погубило бы его, поскольку автоматически появляется слишком много сфер, закрытых для негатива. Я вполне допускаю, что иногда меня могут пытаться использовать втемную в каких-то комбинациях, но сделать из этого систему нереально.

ПРЕДЫСТОРИЯ

– Сергей, сайт твой широкая публика знает, тебя самого – нет. Давай-ка ты коротко о себе расскажи!

– Я сам 1965 года. Декабрьский. Коренной москвич, можно сказать.

– А, ты с 1147 года ведешь родословную!

– Не, ну как – коренной? Во втором поколении. Дедушка из Рузы, бабушка из Сытькова. Прапрадед – купец первой гильдии. Благотворительностью занимался. Народ его помнит… Я ездил смотреть дом, который отобрали большевики.

– А как и при каких обстоятельствах ты решил, что тебе надо работать в журналистике?

– Я в журналистике никогда не работал и не собирался. Да и не работаю. В этой сфере у меня был очень небогатый опыт – я год-два, с перерывами, вел в «Коммерсанте» колонку про финансы. Делал обзор рынка.

– Где ты учился?

– Я типичный ботаник, кончил матшколу. Хотел стать физиком. Секретным физиком. Чтоб делать бомбы.

– Вот видишь, как интересно: ты русский, хотел быть секретным физиком, то есть сделать такую бомбу, чтоб урыть Америку. Фактически ты хотел посвятить себя укреплению сверхдержавы. Высокая романтическая задача. Вот ты с какого уровня начинал. Это я так, для себя отмечаю. Откуда ты вышел и куда пришел.

– …Потом я пошел по кибернетике – так тогда модно было. Все кончилось факультетом кибернетики МИФИ.

– Помнишь притчу об обезьяньей лапке? Из книги Норберта Винера, отца кибернетики?

– А про обезьяну – это что? Типа если она будет бить по клавишам, то через миллион лет набьет «Войну и мир»?

– Да нет же. В этой книге в главе про постановку задач есть эссе. Смысл такой. У маленького мальчика отец уехал воевать в Индию. Ну, имперская Британия, XIX век. Мальчик хорошо учился, воспитывался в английской аристократической семье. И очень хотел отца увидеть. И когда он окончил Итон, то поступил в Кембридж. И, гуляя по блошиному рынку, нашел факира, торговавшего восточными предметами, в том числе обезьяньей лапкой, которая исполняла все желания. Он купил эту лапку, пришел домой, произнес заклинание и сказал: «Хочу, чтобы отец срочно приехал домой». На следующий день – стук в дверь; дверь открывается – военные заносят гроб с телом отца.

– Ну понятно. Я в такой формулировке не помню. Зато помню другую притчу про постановку задач. Когда мужик просит сделать ему член до пола. Просыпается – а у него ноги длиной 12 сантиметров.

– А что ж ты свою кибернетику бросил?

– Так перестройка же началась и гласность. Я закончил МИФИ в 88-м, аспирантуру – в 91-м. Все по той же теме – теоретическая кибернетика. А тут вся наука к черту…

ДЕНЬГИ

– В перестройку я занялся финансами, фьючерсы там всякие, у меня была своя фирма на РСТБ… На трех биржах я вообще работал. А потом, в 98-м, у нас был финансовый кризис якобы. И собственно рынка не было. А где работать? Все стоит. А тут как раз бум – растет интернет-пузырь. Растет и растет. То есть можно вот так сделать сайт, раскрутить и продать. Потом еще сделать сайт и опять продать дорого. Это было выгодное, казалось, дело. Ниша оказалась свободна. Это стало приносить доход.

– Большой?

– Там какая проблема? Доход оказывается больше, чем оценки тех, кто может сайт купить. У меня каждый раз такая дилемма. То есть сумма минимальная, по которой люди готовы продать сайт, в два раза больше, чем максимальная, за которую готовы купить.

– Ну и когда тебе стали делать предложения? Сколько денег давали?

– Через три месяца стали покупать. Полтинник давали. А последнее предложение из реальных было: 500. Тысяч. Еще год назад я бы, может, согласился. Но – не сейчас. Я в год зарабатываю на сайте больше. Сколько точно – трудно сказать: сумма быстро меняется.

– Из чего складывается прибыль? Откуда деньги?

– Треть дохода дает размещение, хотя, разумеется, основа сайта – тексты, публикуемые мной по своей инициативе, то есть бесплатно. За деньги идут материалы «инициативников» со стороны. Остальное – реклама, баннеры, другие статьи доходов.

– А сколько ты берешь обычно? И какая максимальная сумма, которую тебе заплатили за публикацию?

– Не скажу. Я не могу публично объявлять цифры! Могу только сказать, что посредники умоляют меня поднять цены, чтоб они могли больше накручивать. Но я отказываюсь. Хотя деньги мне нужны. И работаю я только из-за денег, поскольку занимаюсь тем, что мне не нравится. Если б не деньги, я б с удовольствием променял это все на науку. У меня есть некий задел, есть научная работа, которая остановилась в связи с перестройкой. И мне было бы интересно это продолжить. Я знаю, что сейчас занимаюсь не своим делом.

– Что значит – не своим? Ты успешный бизнесмен, миллионер…

– Ну и что? Мне это неинтересно. Случай нередкий: работать только за деньги, заниматься не своим или неинтересным делом, когда есть свое. Кто-то пытается соскочить, кто-то – нет; я пытаюсь. Пока не получается. За сайт два миллиона долларов мне пока никто не предлагает.

ЦИНИЗМ

– А я вот еще подумал, Сергей, о твоем цинизме. Скажи, а ты знаешь Андрея Васильева? Он сейчас главный редактор и генеральный директор «Коммерсанта».

– Я не сдаю людей, с которыми знаком. Это же компромат на них.

– Тонко… Прекрасно сказано! Сам факт знакомства с тобой – компромат! Заметь, не я первый это сказал… Хотя это скорее всего шутка… Так вот, с Васей у меня в свое время были дискуссии о том, что допустимо печатать, а что нет. И я ему в этой связи задал вопрос, о котором он любит вспоминать. Там была ситуация, когда шла заметка про нашего товарища. Его убили. Это я поставил. А что закопали в кучу нечистот – это я вычеркнул. Мой репортер побежал жаловаться Васе, и тот этот кусок восстановил. Тогда-то я и задал этот исторический вопрос: «А есть ли у тебя мать, Вася?» Которым он был горд. Он мне сказал: «Наша главная задача – развлечь читателя». Так вот, я тебе адресую тот же вопрос. Насчет матери.

– А что Васильев ответил?

– Он рассмеялся и с тех пор уж 15 лет всем рассказывает эту историю, которая его показывает как крутого журналиста.

– И статья вышла в той же формулировке?

– Ну.

– И что, читатель развлекся?

– Да хрен его знает, этого читателя. Ты на вопрос-то ответь!

– Естественно, мать была. Конечно. Она и есть. Но грязь, о которой ты говоришь, у меня проходит на грани. Спасает то, что я руководствуюсь УК.

– А что ты можешь сказать о такой вещи, как порядочность?

– Насчет порядочности я так скажу: ее надо профессионально скрывать.

СОВЕСТЬ. ВЫСШИЙ СУД.RU

– А вот такой вопрос. Представим себе ситуацию. Некий публичный человек – гомосексуалист. Он это скрывает от семьи. Допустим, что ты взял и опубликовал эту информацию за определенную сумму. И от человека ушла жена, у матери его случился инфаркт, и она умерла, и он в итоге сам повесился, и дети остались без отца. Так что, Сергей, будет ли у тебя нарушен сон? Начнет ли тебя мучить совесть?

– Думаю, что нет.

– А станешь ли ты платить пенсию сиротам?

– Ну, если по закону суд решит – буду и пенсию платить. А не решит – не буду.

– Ответ принимается. А теперь, Сергей, такой случай. Вот был министр юстиции Ковалев. В отличие от другого человека, который был похож на него, Ковалева просто сняли в бане. Он сидел, а телки мимо проходили. Мимо! От этого вообще никто не застрахован!

– Они не прошли, они сидели рядом.

– Ну ладно, сидели, и что? Против Ковалева копали, потому что он в этой комиссии по борьбе с коррупцией начал выступать. Ему объяснили: ты спокойно уходи, и мы тебя не тронем. А он сказал – нет. И тут компромат, который и ты у себя разместил. Вот из-за таких, как ты, вся борьба Ковалева против коррупции пропала даром.

– А за что ж ему на суде дали девять лет? Пусть даже условно?

– Значит, не мучит тебя совесть…

– Повода не было. Хотя, конечно, есть вещи, о которых я жалею.

– Вот про это, пожалуйста, подробней.

– Ну были публикации, в которых я допустил… перебор.

– Даже когда тебя совесть мучила, ты их не снимал с сайта?

– Нет. Я решение принимаю в момент размещения. Либо да, либо нет. И после я решение не меняю.

– А есть у тебя политические симпатии?

– Моя задача – их скрыть. Чтоб ничего не было видно.

– А вот возможно такое, что ты, к примеру, голосуешь за коммунистов и поэтому компромат на них не публикуешь?

– Конечно, такое невозможно. Если б так, то тогда не было бы сайта. У меня ведь задача, чтоб информация шла со всех сторон.

– А ты вообще какой веры?

– Никакой. Я воинствующий атеист.

– Это, кстати, важно.

– У меня негативное отношение к религиозным культам. Любым. А показное отправление культов терпеть не могу. Когда высшие госчиновники стоят рядком со свечками в храме…

– Значит, ты не веришь в Высший суд, в то, что тебя будут жарить на сковородке? За твой компромат?

– Не верю. Вообще же зло побеждает добро – таково мое мнение.

– Со ссылкой на кого?

– Ни на кого. Сам придумал.

– А если в один прекрасный день ты продашь свой сайт за хорошие деньги, то чем будешь заниматься?

– Меня, как я уже говорил, интересует наука. У меня есть тема… А за сайт я взялся, просто чтоб нажиться.

– То есть тут ничего личного, никакой борьбы за справедливость, за идеалы?

– Нет. Я ведь понимаю, что все стороны не правы.

– А если все не правы, то тогда почему б за деньги не поиграть на смену, к примеру, режима в стране? Нету такой задачи?

– Нет. С точки зрения отношения риски – прибыль игры в смену режима не лучший бизнес. Из последних примеров: на смене коммунистического режима в основном нажились совсем другие люди, а вовсе не те, кто искренне раскачивал лодку.

– А с совестью у тебя как?

– По большому счету особого криминала против своей совести я не совершал. Хотя… пограничные состояния были. Были моменты и поступки, о которых я сожалею, за которые мне было стыдно.

– А пример можно?

– Из того, о чем я жалею? Вот были нападки на Солженицына. У меня на сайте лежит материал о том, что он стукач. А у меня все руки не доходят дать на это ответку. К тому же как ее давать? Я ведь сам не пишу ничего. Принципиально. В этом моя проблема…

– Да не только в этом твоя проблема. Твой теперешний бизнес, Сергей, возможен только при отрицании Высшего суда. Это занятие для воинствующего атеиста. Какая крамола! Какая предъява наверх! «Вместо Высшего суда – «Комромат. ру» и лично я, Сергей Горшков!»

– Таких амбиций у меня нет! И на сайте это озвучивается.

– Сергей, пойми, это не наезд с моей стороны. Я не берусь тебя судить или осуждать. Мы просто беседуем…

– Ну да, ты мне просто говоришь, что там наверху со мной разберутся…

– Мне забавно, что это для тебя новость. При том что у тебя в руках неограниченные информационные ресурсы. Ты легко найдешь информацию о том, что там, наконец, очень жарко. Это чтоб ты потом ТАМ не говорил, что тебя никто не предупреждал…

– Ты мне предъявляешь претензию! Ты себя выставляешь агентом Высшего суда!

– Да ты сдурел, что ли? Я не брал на себя такого!

– А что ж ты мне тогда предъявляешь?

– Обрати внимание: это не жанр наезда. Я тебя ни к чему не призываю и ничего от тебя не требую.

– А зачем ты мне тогда без конца напоминаешь про Высший суд?

– Все-все, не буду. Какой же ты чувствительный… Но ты, Сергей, зря меня убеждаешь, что ты ни на что не влияешь, а просто перепечатываешь готовое. Нет, дяденька! Ты эту действительность преобразовываешь! Причем твое влияние все больше усиливается! И еще раз говорю, что я на тебя не наезжаю.

– А, не наезжаешь? Хорошо, что сказал, а то я не знал.

– Нет, ты скажи: ты согласен, что влияешь на действительность?

– Согласен. Влияю. Но профессионализм в том, чтоб это было незаметно – что я влияю. Я думаю, что перед Высшим судом, которого нет, я чист. Справедливости нет вообще, и на моем сайте ее нет тем более.

– Сергей, а если тебе завтра позвонит лично Владимир Владимирович и скажет: «Прошу снять заметку». То что?

– Скажу: «Напишите официальное письмо».

А.К. +И.С.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА НА СОЛОВКИ

Для кого Сталин строил Беломорканал? Этим вопросом на моей памяти первым задался Солженицын. Взял он рюкзачок, поехал сначала в Петрозаводск, потом «Ракетой» до Повенца, а оттуда пешочком вдоль канала. Отошел километров двадцать, разбил палатку, развел костер, лег на бережку и стал смотреть. Несколько суток пролежал так будущий нобелевский лауреат, и ни одного маломальского кораблика не прошло ни в одну, ни в другую сторону…

Сотни тысяч людей, теряя здоровье и жизнь, голыми руками рвали эту скалистую карельскую землю, строили шлюзы в болоте, в мошке, умирая с голоду. Их били, сажали в карцер, расстреливали. Их называли врагами народа, предателями, прислужниками буржуазии. Считалось, что здесь они проходят «перековку» и выйдут отсюда новыми людьми. Но мало кто вышел. Больше трехсот тысяч людей угробил здесь великий вождь. И теперь совершенно ясно, что зря.

Я не стал, как Исаич, залегать на бережку, а пролетел над Беломорканалом на вертолете из Кижей на Соловки. Могу подтвердить: ни одного парохода по пути вдоль канала я не встретил. Ни одного.

Канал не нужен. Но когда-то, в 20-х и первой половине 30-х годов, он был нужен позарез. Нескончаемым потоком текли из Ленинграда эшелоны заключенных на Соловки. Казалось, Сталин вознамерился посадить всю Россию. Шли и шли этапы. Туда, в Белое море, в холод, в страх, в бессмысленную смерть. Везти эти этапы железной дорогой до Архангельска было накладно, вот и решили: а мы их баржами, сначала по Неве, потом по Ладоге, дальше – Свирь, Онега, соединим канальчиком ряд небольших озер, построим шлюзы и дороемся до берега моря, а там до Соловков рукой подать.

Сталинские оптимизаторы реализовали этот проект шутя. Подумаешь, триста тысяч жмуриков. Говно вопрос. Особенно когда речь идет о «врагах народа». Максим Горький умилялся, слюни пускал: какая грандиозная стройка!

Но потом передумали. А чё, мол, зэки на Соловках в носу ковыряются? Пусть вон в Сибири лес валят да на шахтах работают. И закрыли Соловки. И Беломорканал стал не нужен.

Но какие-то свои тысячи людей он перевез. Например, Дмитрия Сергеевича Лихачева. Решил и я проехать из Санкт-Петербурга на Соловки.

Нет, это был не мемориальный маршрут памяти жертв сталинских репрессий. Я посетил и Валаамский монастырь, и Старую Ладогу, и милые туристические Мандроги, и Александро-Свирский монастырь. Конечно же, Кижи – куда без них. Ну и Соловецкий монастырь – цель моего путешествия.

В этих заметках не будет обличения большевистских мерзостей. Не будет и элегических стенаний об ушедшей (а в действительности никогда и не существовавшей) посконно-домотканой старой Руси. Это просто набор мыслей, вызванный окружавшим меня в тот момент видеорядом; ассоциаций, которые пришли в голову от услышанного; ощущений, связанных с какими-то воспоминаниями. А может, и просто – студеная вода, запах леса, дуновение прохладного северного ветерка или вкус свежего ладожского горячего копчения сига.

ВАЛААМ

Из питерского яхт-клуба наша яхта отчалила в полночь и пошла вниз по течению Невы в Балтику. Обогнув Крестовский остров и повернув против часовой стрелки, мы вошли в Малую Неву. Справа лежал Васильевский остров. Лодка пошла против течения вверх по Неве из Балтики в Ладогу. Феерия! Белые ночи, горящие огни дворцов и соборов, разведенные мосты… Вся тысячи раз описанная питерская романтика предстала перед нами. Насладившись досыта этими видами и пройдя Большеохтинский (имени Петра Великого – еще один садист) мост, мы отправились в каюты – спать.

Лежа в постели и мерно покачиваясь на мелкой невской волне, я, усыпляемый тихим рокотом двигателя, подумал: вот это и есть то самое начало пути «из варяг в греки». Отсюда, через невское устье, вплывали в Среднерусскую равнину ее будущие властители – Аскольд, Рюрик, Олег. С ними – не больше двух-трех сотен воинов. Дружина-ватага. Бандиты-братва. Длинные лодки с прямыми разноцветными парусами и на веслах, украшенные на носу мордой дракона. Тускло блестит на солнце оружие – топоры, мечи, тяжелые булавы. Пахнет соленой рыбой и потом. Чайки кричат. Прячась в зарослях, с берега смотрят пугливые чухонцы. Тусклое солнце светит сквозь серые облака. Русь начинается… С этой мыслью я и уснул.

Утром, проснувшись и выбравшись на палубу, я увидел бескрайний, почти морской пейзаж. Волн не было, безветрие, тепло – градусов двадцать пять. Мы полным ходом шли на север. Солнце светило справа, уже довольно высоко над горизонтом. Вдалеке появилась темная полоска леса. Сначала она почти сливалась с линией горизонта, потом стала увеличиваться, и вот вам – Валаамский архипелаг, цель сегодняшнего дня.

Мы сбавили ход и, определив фарватер по бакенам, медленно вошли в Монастырскую бухту. Слева мимо нас проплывал Никольский скит с большой часовней и двухметровым каменным поклонным крестом на берегу. Впереди был сам монастырь – уже возвышались над лесом главы его Спасо-Преображенского собора. Через несколько минут причал, и вот мы уже на берегу.

Точно неизвестно когда – то ли в XII, то ли в XIV веке – два монаха, Сергий и Герман, основали здесь обитель. Существует легенда, что апостол Андрей Первозванный посещал это место и основал монастырь. Однако это скорее всего красивая сказка. Но даже если он основан семьсот лет назад – и то один из самых древних русских монастырей.

И вот я себе представил… Два человека, ища уединения для молитвы, садятся в лодку… Вот где они садятся? То ли в Великом Новгороде, то ли в Старой Ладоге, то ли на Белозере? Теперь уже никто не скажет где. Но садятся и плывут. Быстрое течение, допустим, Волхова или Свири, выносит их в суровую Ладогу, они ставят паруса и идут на север. Рыбаки рассказывали им, что где-то там, на севере, есть поросшие густым дремучим лесом скалистые острова. На них никто не живет, там можно уединиться и вдалеке от мирских соблазнов предаться размышлениям, чтению священных книг, служению Богу.

Найдя острова, они строят хижину, ловят рыбу, солят, вялят и коптят ее, собирают ягоды и грибы, запасаются дровами. Впереди зима, нужно хорошо подготовиться. Вот написал, а у самого масса вопросов. Что значит – строят хижину? Как это? Это значит, они с собой взяли пилы и топоры и вообще весь необходимый для строительства плотницкий инструмент. Дальше – нужно сложить очаг. То есть натаскать камней, найти подходящую глину. И, что самое главное, уметь его сложить, чтобы он не чадил, чтобы не угореть долгой, тоскливой зимой. Опять же сети, переметы, «морды», бредни, остроги, удочки. Навык рыболовства. Причем не так, как сейчас, не для баловства, а серьезно, для прокорма. Иначе – голодная смерть.

А ведь надо еще зверя бить, чтобы были шкуры для одежды. А может, они еще и ткали? Что? Шерсть, лен? Неведомо… Наверняка торговали рыбой. Ведь нужны соль, мука, всякая мелочь – иголки, наконечники для стрел, рыболовные крючки, кухонная утварь.

Это что ж за люди? Два русских человека, Сергий и Герман. В одном лице плотники, каменщики, столяры, рыбаки, охотники, торговцы, дровосеки, кулинары. А еще ведь и молились, Святое Писание читали! И это в двенадцатом-то веке. Прямо какие-то сказочные персонажи. Сейчас таких не выпускают. И, что самое поразительное, в этом никто не видел ничего необычного. Так основывались почти все русские монастыри. Да что монастыри – города, остроги, крепости. Осмотритесь кругом: много вы сейчас найдете людей, которые в здравом уме и твердой памяти Божьим именем погрузятся в лодку и поплывут в неведомые земли искать одиночества и сосредоточения. И будут ежедневно адски трудиться, а потом по многу часов простаивать на коленях в искренней, нелицемерной молитве, благодаря Бога за посланную радость – вот так жить.

Да даже если и найдется такой охотник, то, не выдержав первой же зимовки, взвоет и сбежит в город, в теплый клозет. А который поупорнее – просто сдохнет с голоду или замерзнет, неумеха. Да… Это вам не свечки в церкви держать, истово крестясь.

Вот говорят, в жизни всегда есть место подвигу. В жизни-то, может, и есть, а вот в душе его уже почти не осталось. Слабые мы стали по сравнению ну вот хоть с Сергием и Германом. Слабые духом. Не укрепляет нас Господь. Забыл. Махнул на нас рукой. Мол, безнадежные мы люди. Мелкий народишко. Только трепаться и умеем. Ничего из нас не выйдет…

Сначала монастырь был деревянный. Часто горел. Однако монахи бережно хранили монастырскую библиотеку, архив, старинные священные книги. Иногда бывает, что приплывают шведы – пожгут все, порушат, и потом опять потихоньку восстанавливают монахи свой монастырь. Самый большой шведский набег был в 1611 году. Все сожгли. Братию поубивали, а кто спасся – вынужден был бежать в Старую Ладогу. Тогда и погибла богатейшая монастырская библиотека, которой к тому времени было минимум триста лет. Вот тебе и цивилизованные европейцы. Монастырь почти на сто лет умер. Только в 1705 году опять собрались уже другие монахи и начали снова возрождать старую обитель.

Монастырь умирал дважды. Первый раз после этого шведского набега. Второй раз – в 1944 году, когда Валаамский архипелаг отошел от Финляндии к СССР. Памятуя о воинственном атеизме коммунистов и их добродушном нраве, можно предположить, что во второй раз было покруче, чем в первый. Ан нет. В один голос говорят монахи, что шведский погром был для монастыря значительно страшнее. И то – коммунистическое запустение длилось всего-то сорок четыре года, а после шведов монастырь лежал в развалинах целый век. В 1944-м валаамские монахи собрали всю церковную утварь и бумаги и ушли в Финляндию, на север, где и сейчас есть Ново-Валаамский монастырь. А в XVII веке не успели они ничего забрать – все сгорело в огне пожара.

Вот так живешь и меряешь все своей меркой. Наши репрессии, мол, самые страшные в человеческой истории. Наша жизнь – самая драматичная из всех. А взглянешь на историю с высоты хотя бы тысячелетия, и все оказывается значительно мельче. Все обретает истинный масштаб. И видны пропасти поглубже твоих, и горы покруче нынешних…

Каменное строительство началось в монастыре только в XIX веке. Построили монахи и огромный собор, и кельи, гостиницу, трапезную, скиты. Все добротно, из своего кирпича, на века. Сейчас полным ходом идет восстановление монастыря. Везде кипит стройка. Все новенькое, с иголочки. И снаружи, и внутри собор и часовни смотрятся ярко, радостно; как говорили при социалистическом реализме – жизнеутверждающе.

Пять часов пополудни. Солнце еще стоит высоко. Длинным северным летним днем даже жарко. Внутри большого храма светло и прохладно. Идет служба. Храм почти пустой. В звенящей тишине слышна только молитва. Черный монах стоит перед разноцветным иконостасом. В яркой раскраске фресок он один выглядит как наделенный глубоким смыслом восклицательный знак. Завораживающее зрелище…

Мысли уносятся далеко вверх, под самый купол. Например, вот вы знаете, что такое самовар? Нет, это не прибор для кипячения воды. Я не это имею в виду. Сдаетесь? Так вот, самовар – это инвалид без рук, без ног. После войны таких много было по русским городам и весям. Мозолили они глаза честным труженикам, нагоняли они на них грусть, тоску и пессимизм. А как можно строить социализм с таким настроением? Никак! Поэтому решил товарищ Сталин, для нашего же блага, спрятать от нас этих инвалидов, чтобы не попадались они нам на глаза, не побирались по поездам и вокзалам, не валялись пьяными на мостовой и не отвлекали простых тружеников от радостного строительства светлого будущего.

Сказано – сделано. Побежали энкавэдэшники по улицам и переулкам, собрали несчастных калек, погрузили их на баржи, да и привезли сюда, на Валаам, в опустевшие монастырские кельи. Живите теперь здесь. Это теперь будет дом инвалидов. Вот они и жили. Ходили под себя, питались кое-как, изнывали от антисанитарии. Ползком (у кого была хоть одна конечность) выбирались на пристань, звеня орденами и медалями, просили милостыню, водки, еды. Победители, штурмовавшие Будапешт, Берлин, Прагу… Так-то Родина отблагодарила их. Душераздирающие сцены были спрятаны от обывателей километрами ладожской воды. Все они здесь и сдохли как последние собаки. Где они похоронены, наши герои? Где-то вот здесь зарыты их косточки. Молитесь теперь, монахи, за упокой их душ. Одним словом, Валаам – особое место, намоленное, политое людскими слезами под завязку…

Трапезная монастыря богато отделана деревянной резьбой. Стол ломится от яств. И квашеная капуста, и помидорчики-огурчики, икорка, семга, осетрина. Моченые яблоки из знаменитых валаамских фруктовых садов. Подали уху. Под уху – водку. Положено, нельзя отказываться. Пришел игумен – нестарый солидный мужчина с умным взглядом и прекрасной литературной речью. Выпил компотику, пригубил винца. Все очень доброжелательно, простецки, без выкаблучиваний. Пришел мужской хор. Игумен попросил спеть для нас мирских песен. Запели «Двенадцать разбойников и Кудеяр-атаман». Пели фантастически. Басы давили так, что у меня задрожала спина и навернулись слезы. В конце песни там про Соловки. Опять мысли унеслись куда-то туда, на северо-восток, к Белому морю… Еще одна обитель. Еще одна история. Еще одна трагедия.

Солнце клонится к закату. Красивые ладожские виды выворачивают душу наизнанку. Двенадцать часов ночи, а на горизонте еще пылает вечерняя заря. Выпив рюмку водки, крякнув и закусив белым грибком, я отправляюсь спать. Яхта включает двигатель, и мы отправляемся на юг, в устье реки Свирь, которая соединяет Ладогу с Онегой. Валаам медленно исчезает за кормой…

КАК Я УМИЛЯЛСЯ КИЖАМИ

Вообще-то я больше всего на свете ненавижу банальности. То есть я не такой сноб, чтобы, воображая из себя тонкого знатока и эксперта, морщить нос, когда публика обожает, ну, например, Киркорова. Попса и попса. Тоже неплохой способ зарабатывать деньги. Как говорил Шостакович – уж лучше, чем водку пить. Другие вон грабят и убивают. А тут поет шлягеры. Делов-то.

Но я ненавижу такие ситуации, когда, все прекрасно понимая, ты вдруг сам начинаешь осознавать, что влип – тебе тоже нравится! Нравится задница Жанны Фриске (я уж не говорю о Дженнифер Лопес). Нравится блатняк, теперь стыдливо называемый «русским шансоном». Нравятся американские боевики. Одним словом, нравится все, что делается не как продукт самовыражения, а с холодной головой – только лишь для того, чтобы понравиться. То есть на потребу публике.

В такие минуты я чувствую себя подопытной крысой, которой вживили специальные электроды в мозговые центры удовольствия. И крыса, не желая того, не понимая причин, вдруг неожиданно начинает мощно ловить кайф. То есть кайфует она не потому, что нашла вкусную пищу или смачно трахается, а потому, что в эту минуту академику Павлову пришла охота замкнуть электрическую цепь у нее в мозгу.

Русские сусальности: все эти маковки, луковки, аляповатые фрески, обильное золочение, подчеркнутый примитивизм, придуманная большевиками жанровая (неиконописная) палехская миниатюра и прочее штучки а la russe – меня всегда ужасно раздражали именно этим циничным расчетом на гарантированный успех. Я корчился от обиды, прежде всего на самого себя, что не могу ничего с собой поделать – подъезжая к Самаре, я затягиваю «Из-за острова на стрежень».

Кижи я относил к такому же неизбежному набору «русскостей», которые, с одной стороны, нельзя не посмотреть, а с другой – я уже предвкушал то тошнотворное похмелье и обиду за себя, которые буду ощущать, после того как неизбежно восхищусь этими бесконечными маковками, бревнами, наличниками.

Но действительность оказалась совсем другой. Она оказалась значительно серьезней. Однако все по порядку.

Итак, покинув Валаам, мы утром проснулись в устье Свири. Свирь – это река, которая соединяет Онежское озеро с Ладожским, так же как Нева соединяет Ладогу с Финским заливом. Она очень важна для понимания русской истории. Дело в том, что путь из варяг в греки, то есть водный путь из Европы в центральную Россию, Московию, всегда лежал через Новгород. Купец из Европы заходил в Неву, потом через Ладогу поднимался вверх по Волхову, через Новгород заходил в озеро Ильмень, пересекал его на юг, по каким-нибудь речушкам против течения шел все южнее и южнее, пока позволяли глубины, а потом – волоком, через Валдайский водораздел, до ближайшего притока Волги или Днепра.

Переволоки через Валдай были тяжелыми, что затрудняло торговлю. Пока плавали на больших лодках (таких, например, как ладья) еще было туда-сюда, но когда корабли стали больше – волок, как метод, постепенно заглох. Поэтому-то и процветал Новгород, поскольку на нем фактически заканчивался морской путь, и начинались конные обозы в глубь России.

Однако если, не заходя в Волхов, по Ладоге пройти до Свири, по ней войти в Онегу, а потом через Белое озеро, по речкам подняться вверх, то волок до Волги значительно легче. Но вся проблема в том, что на Свири есть пороги и она несудоходна.

Петр I построил на Свири шлюзы, и пороги закрылись. Поэтому и заглох Великий Новгород, превратился в маленький городок с великим прошлым. И не нужно было убивать каждого третьего новгородца, как это сделал Иван Грозный. Не нужно было вырывать язык у вечевого колокола и отменять новгородскую демократию, как это сделал его дед, Иван III. Ведь известно, что экономические методы куда действенней грубого террора. Жаль, что некоторые политики не понимают этого даже сегодня.

Свирь, укрощенная шлюзами, производит умиротворяющее впечатление. Широкая спокойная река, берега которой покрыты густыми лесами. Между двумя шлюзами какой-то предприимчивый коммерсант построил милую туристическую деревню Мандроги. Остановившись в ней, мы вдоволь наелись шашлыков и попарились в русской бане. Особенно было здорово после парилки нырять в прохладную Свирь. По всему телу рассыпаются тонкие иголочки, и ты уже через несколько секунд опять тоскуешь по жарким ударам веника. А лежа под веником, опять хочется в реку, и так до бесконечности…

В ночь, пройдя вторые шлюзы, мы вошли в Онежское озеро и взяли курс на северо-восток, на Кижи. Перед сном я попытался предугадать то впечатление, которое получу от осмотра Кижей. Скорее всего, думал я, случится так: мне станут втюхивать что-то про «без единого гвоздя, одним топором» и прочую муть, а я буду видеть ржавые гвозди, громоздкую металлоконструкцию, удерживающую всю церковь от обрушения, гнилые сосновые венцы, серые бревна, убогость и упадок. Из вежливости я буду кивать экскурсоводу, цокать языком, а в какой-то момент, войдя в раж, и сам поверю, что передо мной действительно шедевр. Потом, когда отойду от этого транса, мне будет противно, но я никому не признаюсь и тоже, вслед за всеми, буду талдычить – какая красота! Помните, как у Гришковца, про березы, мелькающие в окне вагона… С этим я и уснул.

Здесь я прерву хронологию своего описания и расскажу одну историю.

Давным-давно, больше трехсот лет назад, на этом острове под названием Кижи, на севере забытой Богом Онеги, было две деревни: русская и карельская. Разницы особой между ними не было. Так, небольшие отличия в обычаях, в планировке дома, в одежде. Ну и язык, конечно: одни – чухна, а другие – славяне.

Жили эти люди в больших, двухэтажных, домах, под одной крышей со скотиной. Так сейчас устроены хуторские дома, например, в Баварии. Видимо, эта северная, нордическая традиция добрела и до подножия Альп. Только дома были не каменные, а деревянные, рубленые. Рубили их из местной карельской сосны.

Промышляли жители этих деревень рыбалкой, валили и торговали лесом, сеяли рожь, ячмень, лен. Огородничали. Опять же – грибы, ягоды, охота. Разводили коров, реже свиней, иногда – овец. Держали коз.

Семьи были большие, по десять – двенадцать детей. Женщины рожали столько, сколько могли. Пока беременели – до тех пор и рожали. Семье нужны были рабочие руки, а дети часто умирали. Замуж выходили не очень рано, лет в восемнадцать-девятнадцать. Северные девушки созревают ведь поздно. В этих краях суровая природа создала свою трудовую мораль. Она черно-белая. В ней не было нюансов типа: ленивый – живешь бедно, вкалываешь – в семье относительный достаток. Тут все было «немного» по-другому: ленивый – умираешь с голоду; и все, без вариантов. Альтернативы трудолюбию не было. Либо ты вкалываешь как проклятый, день и ночь, семь дней в неделю, весь год, либо всей семьей – на погост.

Нет, если ты ищешь другой доли, то пожалуйста, можешь катиться на все четыре стороны. Но сторона-то была всего одна – на юг. С севера непролазные карельские болота, озера и чащи, а за ними кольская тундра. На восток, за лесами – Белое море. На запад – все те же дремучие леса и трясины. Так что только в лодку и на юг. Но только знай, мил человек, что на юге у них нравы и порядки другие. Это здесь ты свободный, а на юге всю землю поделили помещики, ничьей земли нет. Вот и пойдешь ты в батраки, залезешь в долги к барину, наложат на тебя крепость, и пропал свободный человек, стал простым холопом.

С молоком матери впитали эти люди три ценности, без которых нет шанса: семья, свобода и труд. Могучие были люди. Не было над ними никакой власти. Раз в год, и то не всегда, приедет царский чиновник собрать подати да рекрутам лбы забрить – и все. Сами себе начальники, сами себе подчиненные. Чужие люди забредали в эти края редко. Можно сказать – вообще не забредали. А что здесь делать? Земля бедная, жизнь тяжелая, зима длинная, лето короткое. И кругом на тысячи верст – болота, озера, леса и гранит.

Теперь представьте самое главное. Эти люди решили построить церковь. Не напоказ: а кому показывать-то? Только для себя. Вот сколько их тут было, две деревни всего? Ну пускай двести человек, ну четыреста. Не больше. Здесь мое воображение кончается. Я этого себе не представляю.

В свободное от работы время (которого нет), пригласив за отдельную плату мастера (как будто у них были лишние деньги), они построили себе церковь. Причем такую, чтобы самим себе и нравилась. Не напоказ – золоченые купола, а деревянную. Сосновый сруб, осиновые луковки.

Вот представьте себе современную русскую деревню. Сидят трактористы, доярки, скотники и разные прочие пастухи, овощеводы и так далее. И говорят: надо бы нам церковь построить. Чтобы молиться. Давайте, значит, деньгами сбросимся, наймем архитектора, а сами по воскресеньям, под его руководством, будем ее строить всем миром. Иначе как? Без церкви – непорядок. Мы ж не звери какие типа саамов, лопарей да самоедов диких. Мы ж не поганые язычники. Мы – крещеные христиане. Значит, надо в храм ходить. Вы верите, что такое возможно? Я – нет.

Вы, наверное, замашете на меня руками. Закричите, что я опять клевещу на русский народ. Что сейчас в деревнях православный ренессанс и повсюду восстанавливаются церкви и храмы. Да-да, вы правы… Но только не думаю я, что нынешние русские крестьяне готовы свои собственные деньги в восстановление церквей вкладывать да еще по воскресеньям работать на их стройке…

Вот тут еще не к месту вспомнилось, что отцы и деды вышеупомянутых аграриев эти самые храмы разрушили и загадили. Причем зачастую загадили в буквальном смысле этого слова. И я, знакомый с менталитетом русского крестьянства на этих современных мне примерах, не могу напрячь свое воображение настолько, чтобы представить предков этих обормотов, которые триста лет назад спокойно и делово обсуждают необходимость строительства церкви у себя в деревне. Не из-под палки, а по собственной инициативе, своими руками и за свой счет…

Ну ладно, не будем о грустном. Наверное, надоел я уже своими завываниями… Итак, храм построили в 1714 году, в самый разгар Северной войны, которая тут, недалеко, и происходила. Срубили его на месте сгоревшей от удара молнии церкви. Какая она была – неведомо. Наверное, тоже красивая.

Описывать Спасо-Преображенский храм в Кижах дело неблагодарное. Так или иначе, ты будешь повторяться и говорить банальности. Замечу только, что крытые осиновым «лемехом» маковки действительно выглядят как металлические. Под полуденным солнцем – серебряные, а на рассвете и закате – золотые.

Было начало июля. Тепло, на небе ни облачка. Целый день ходил я вокруг храма, рассматривал большие крестьянские избы с асимметричными крышами, часовни, мельницы, баньки, срубленные на берегу озера. Ушедший образ жизни свободных русских людей. Суровый, тяжелый быт, как у первых американских поселенцев. Но такой же свободный и независимый.

Русский Север. Целая цивилизация. Страна, не знавшая крепостного права. Красивые, свободные, трудолюбивые люди. Странное дело, с юга Московии была огромная, нескончаемая степь, ровная как стол прерия, где обитали воинственные казаки, дорожившие своей свободой. На севере жили поморы, тоже свободные и крепкие мужики. Почему же не их жизнь и нрав легли в основу русской ментальности? Почему возобладало лживое и сучье московитское коварство, тяжелая ленивость, завистливость и алчное, рабское доносительство, любовь к плетке и царю-батюшке? Нет ответа. Только одна тоска на сердце…

Перед сном я вспомнил, что, кажется, Маркс определил коммунизм как «свободный труд свободно собравшихся людей». Здесь, на севере России, на острове Кижи я увидел, что такое коммунизм. Это когда люди свободно собрались и без всякого принуждения построили себе церковь. Не стремясь кого-то поразить и не в угоду чьим-либо вкусам. А для себя. Чтобы молиться. И чтобы было красиво. Как это они сами себе представляли.

Это меня и умилило. В самом что ни на есть хорошем смысле этого слова. Умилило до слез. А это со мной редко бывает.

СОЛОВЕЦКИЙ МОНАСТЫРЬ

Утро в Кижах было прекрасное. Солнце стояло высоко в небе, несмотря на восемь утра. Его свет заливал изумрудную зелень острова. Собор сиял. Серо-голубая онежская вода искрилась и плескалась у борта яхты. Искупавшись, мы сели завтракать. В это время издалека послышался стрекот летевшего за нами вертолета. Он сел недалеко, метрах в трехстах от берега. Мы поднялись на борт и полетели.

Летчики сказали нам, что пока погода хорошая и мы, Бог даст, меньше чем за два часа долетим до Соловков. Вертолет дал круг над Кижами, мы взглянули на собор с неожиданного ракурса и полетели на северо-восток, к Белому морю. Перед нами открылась нескончаемая равнина, покрытая непроходимыми лесами, вся в частых пятнах озер и болот. Если говорить о соотношении воды и суши на всем пространстве, насколько хватает взгляда, то примерно пятьдесят на пятьдесят. То, что с земли воспринимается вполне нормально, как суша с вкраплениями воды, с высоты птичьего полета выглядит как нескончаемое озеро с огромным количеством островов, соединенных в длинные цепочки.

В голове крутится старая песня Майи Кристалинской:

…Белая ночь

Опустилась безмолвно на скалы.

Светится белая, белая, белая ночь напролет…

И не понять,

То ли в озеро небо упало,

И не понять,

То ли озеро в небе плывет.

Долго будет Карелия сниться,

Будут сниться с этих пор

Остроконечных елей ресницы

Над голубыми глазами озер.

Мы летим над Беломорканалом. Он представляет собой короткие рукотворные желоба, пробитые в гранитных перемычках между длинными озерами. В тех случаях, когда уровень соединяемых озер разный, у края желоба стоит шлюз. Казалось бы, все так просто. Сколько их там, этих перемычек нужно, чтобы дойти до Белого моря? Десять? Двадцать? Тридцать? Больше разговоров.

Наверное, так думали удалые опричники Усатого Джо, летая над этими краями на аэропланах и делая пометки в своих блокнотиках. Очаровательное соединение абсолютного непрофессионализма с девственной аморальностью. Типа: а мы сейчас сюда нагоним всех этих поэтов, профессоров, эсеров там разных с кадетами – контру, одним словом. Вот пусть и копают. Это им не в кабинетах чаи гонять да в бумагах копаться. Небось на свежем воздухе поработают – не подохнут, дармоеды. А подохнут, туда им и дорога, эксплуататорам трудового народа.

Пригнали сюда несколько сотен тысяч людей – прежде всего, конечно, никаких не дармоедов, а раскулаченных обычных крестьян со всей России. Поселили их в палатках и заставили копать канал в сплошном монолите гранита. Шесть месяцев – лютая зима. Все остальное время – дожди, а когда их нет, то жуткая свирепая мошка, съедающая привязанного к дереву человека за ночь. Ни экскаваторов, ни бульдозеров, только кирка и тачка. Даже взрывчатки и то в обрез. Это такой был энкавэдэшный шик – чтобы все орудия труда зэки изготовили сами из подручных материалов.

Четыре тысячи лет человеческого прогресса были выброшены на помойку. В XX веке люди, гомо сапиенс, ни в чем не повинные земледельцы, соль земли русской, опора и гордость нации трудились как при строительстве египетских пирамид. Ну и смертность на этой стройке тоже, конечно, была как в те, хеопсовские, времена. Что уж тут говорить, тысячи людей сгинули здесь, как и не бывало. От болезней, от холода, от голода, от непосильной работы. Да и от вертухайской пули, конечно. Как без этого.

Сталину канал не понравился: он получился узкий и неглубокий. И стоит он заброшенный с тех пор, фактически – никому не нужный. Ну-ка, Геннадий Андреевич! Оправдайте-ка эти жертвы. У вас это так лихо получается. Я прямо заслушиваюсь. Тут у нас что: оборонный щит или металлургическая база? Или в этот раз ошибочка вышла? Тогда мы их запишем по графе: «При решении грандиозных задач ошибки неизбежны». Есть у коммуняк и такая графа, по которой они тоже списывают убитых ими людей.

Тем временем, пока я предавался таким вот «элегическим» размышлениям, глядя на бесконечные просторы Карелии, мы летели все дальше на север. Постепенно небо затянуло тучами, они стали опускаться все ниже и ниже, и вертолет фактически прижало к вершинам деревьев. Дальше лететь было нельзя. С земли дали команду садиться в городке Сегежа и «ждать погоды».

После приземления я спросил у командира экипажа, сколько нам здесь стоять. Он пожал плечами и сказал, что не знает. «Так ведь может получиться, что мы и до Соловков не долетим!» – воскликнул я. «Может» – философски ответил наш командор. Его спокойствие мне было понятно. Что ему: солдат спит – служба идет. За вертолет все равно мне платить. А долетим мы или нет, это не его забота. Да и не может он лететь в такую погоду, хоть бы даже и хотел. Его ведь могут лишить лицензии.

Я начал психовать. С одной стороны, я понимал, что виноватых в этой ситуации нет, но с другой – меня дико душила жаба за бессмысленно потраченные деньги. И самое главное, что полет невозможно перенести, допустим, на завтра, поскольку фрахт яхты нельзя продлить. Я знал, что она уже зафрахтована дальше и ее нужно вернуть в Питер в назначенный срок.

Нет, это решительно невозможно, чтобы я, в кои-то веки выбравшись на Русский Север, находясь в сорока минутах лёта до Соловков, не смог на них оказаться! Это ведь теперь будет занозой сидеть у меня в сердце, и для того чтобы ее вытащить, нужно будет снова выбираться в эти края из Москвы, выкраивать время, планировать поездку и так далее. Ужос, как сказали бы интернет-подонки.

Но примерно через час после вынужденной посадки погода начала улучшаться и нам дали «добро» на взлет. Воодушевленные, мы расселись по местам и с нетерпением стали ждать встречи с Соловками. Жажда этой встречи стала еще острее после того, как мы почувствовали угрозу ее отмены.

Берег Белого моря оборвался не сразу, а еще долго тянулась какая-то мешанина из заболоченной равнины, торчащих из нее скал и вполне уже себе морской поверхности. Но потом все-таки началась чистая вода. Мы пошли снижаться. Впереди лежали Соловецкие острова. Внутри меня все задрожало от предчувствия встречи с чем-то необычным и грандиозным. Такое у меня иногда (очень редко) бывает и никогда меня не обманывает. Не обманула меня такая особая дрожь и в этот раз.

Мы сели на взлетную полосу, построенную еще во время Великой Отечественной для английских самолетов. У них был здесь промежуточный аэродром, через который они перегоняли истребители для Красной армии. Полоса совсем недавно была выложена металлическими пластинами, скрепленными друг с другом через специальные пазы. Летчики сказали, что такая полоса может принять и средней величины самолет. Военная штучка, собирается легко, прямо на земле, служит долго, сносу нет: не хуже бетонной. Погрузившись в микроавтобус-«уазик», мы поехали к монастырю. Через тучи выглянуло солнце, дождик прекратился, стало веселее. Буквально через пять минут мы были у стен обители.

Вот они – стены Соловецкого монастыря. Я подошел ближе и стал смотреть на огромные валуны, из которых сложена крепость. Здесь я опять дежурно восхищусь упорством строителей, хоть уже, наверное, надоел с этим. Из номера в номер пишу одно и то же: сколько труда, какое трудолюбие, куда все это подевалось… Нет, ну серьезно! Может, это я один такой лентяй и примеры трудового подвига производят на меня столь сильное впечатление. Я не могу отделаться от мысли, что это какие-то инопланетяне прилетели, построили и улетели. Иначе как? Объясните мне, как огромные валуны, величиной с «жигуленок», вырвали из чавкающей жижи болота, притащили сюда да еще и взгромоздили на трехметровую высоту? Непостижимо.

Существует предание, что монастырские стены были построены пленными татарами после взятия Казани Иваном Грозным. Будто бы царь послал игумену пятьсот татар как подарок и те строили крепость, пока не померли от непосильного труда.

Такой вот рабский труд. Опять Египет вспомнился чего-то… Но историки говорят, что каменные стены были построены существенно – лет этак на пятьдесят – позже. Вот и пойми: кому верить?

Стены, сложенные из валунов, суровы и неприступны. Монахи тверды и непреклонны. Во времена Грозного игуменом здесь был Филипп Колычев. Став митрополитом Московским и всея Руси, Филипп требовал от царя отмены опричнины и отказал царю в благословении. Никакие уговоры не действовали на упрямца. В конце концов задушил его Малюта Скуратов подушкой. Вот такая твердость воспитывалась здесь. Железная. Нечеловеческая. Теперь Филипп Колычев причислен к лику святых.

Еще говорят, что на Соловках Борис Годунов зарыл свой клад. Так его до сих пор найти не могут. Вообще у царей с Соловками были какие-то особые отношения. Монастырь с самодержцами разговаривал на равных, даже грубовато, а цари вечно заискивали, пытались к себе расположить, одаривали. Это и понятно: монашеский подвиг в этих местах был бесспорен. Здесь даже деловую древесину нужно было везти из Архангельска, поскольку местные деревца росли чахлыми, маленькими, кривыми и в дело не годились.

Но монахи умели выпаривать соль, ловить местную селедку, выращивали коров, строили теплицы. Тут бурлила наполненная трудами и молитвами жизнь. Жизнь честная, прямая, бескомпромиссная. Как царю не бояться этих людей? Да каждый из них сотню придворных говнюков стоит. С ними хоть поговорить можно. Они тебе прямо скажут, что плохо, что хорошо, а не будут поддакивать, как эти московские лизоблюды. В те времена цари еще понимали, как это важно – услышать про себя правду.

Соловецкий монастырь. Соловецкие острова. Соловки. Как густо здесь замешана вся русская история. Какие только выверты не выкидывала она в этом месте! Вот, например, Степан Тимофеевич Разин, еще до того как возглавил бунт и поход на Москву, был на Соловках, много молился, о чем-то долго разговаривал с монахами. О чем он думал, о чем говорил, на что подвигли его монахи? Поди знай… Только вскоре заполыхало Московское царство и с Волги пошли казаки и черные люди на столицу, с царем потолковать. А например, всех монахов в Астрахани Разин казнил лютой смертью. Так-то славненько помолился Степан Тимофеевич на Соловках.

Потом, после разгрома восстания, здесь прятались от царского гнева бежавшие разинцы. То есть именно здесь соединились казачья и поморская традиции свободы. Тут уже даже у «тишайшего» Алексея Михайловича терпение лопнуло. Именно здесь было то самое «соловецкое сидение», жестоко подавленное царскими войсками. Здесь был центр раскола – последний всплеск сопротивления удушающей власти Москвы. Пугачев – это уже не то. Ему для войны против Екатерины понадобилось назвать себя царем. А этим – нет. Они не выдумывали себе биографий. Они были последними, кто считал, что по рождению имеют право возражать царю.

А через двести лет Некрасов напишет стихи, которые народ признает своей песней:

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим.

Как в Соловках нам рассказывал

Инок честной Питирим.

Было двенадцать разбойников,

Был Кудеяр атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан.

Много богатства награбили,

Жили в дремучем лесу.

Сам Кудеяр из-под Киева

Выкрал девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился

Ночью набеги творил.

Вдруг у разбойника лютого

Совесть Господь пробудил.

Бросил своих он товарищей,

Бросил набеги творить.

Сам Кудеяр в монастырь пошел

Богу и людям служить.

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим.

Так в Соловках нам рассказывал

Сам Кудеяр-Питирим.

Такие вот поэтические ассоциации: казаки-разбойники, соловецкие монахи и кровь честных христиан…

Жестоко подавил восстание московский царь. Понял он, что не задарить этих людей, не заставить их замаливать его грехи. Не продадут они свою веру и свою свободу, не отдадут право первородства за чечевичную похлебку. И разинцев, и монахов, и беглых стрельцов – всех казнили. Опустела обитель. Александр Городницкий написал про это песню:

Соловки

Осуждаем вас, монахи, осуждаем,

Не воюйте вы, монахи, с государем,

Государь у нас помазанник Божий,

Никогда он быть неправым не может.

Не губите вы обитель, монахи,

В броневые не рядитесь рубахи,

На чело не надвигайте шеломы,

Крестным знаменьем укроем чело мы.

Соловки не велика крепостица,

Вам молиться, пока да поститься,

Бить поклоны Богородице Деве,

Что ж кричите вы в железе и гневе?..

Не суда ли там плывут, не сюда ли?

Не воюйте вы, монахи, с государем,

На заутреннее постойте последней,

Отслужить вам не придется обедни.

Ветром южным паруса задышали,

Рати дружные блестят бердышами,

Бою выучены царские люди,

Никому из вас пощады не будет.

Плаха алым залита и поката,

Море Белое красно от заката,

Шелка алого рубаха у ката,

И рукав ее по локоть закатан.

Враз подымется топор, враз ударит,

Не воюйте вы, монахи, с государем.

Но все раны если не убивают, то заживают. Прошло какое-то время, прислала патриархия нового игумена и новую братию. Опять задышал Соловецкий монастырь, уже в никонианском чине. Рос монастырь, креп. Но все равно слишком тяжелая здесь была жизнь. Мало кто выдерживал. Тут шел такой отбор, что, как говорится, Дарвин отдыхает. Поэтому монастырь по числу братии был небольшой, меньше валаамского в несколько раз.

Много всяких историй порассказали нам. И про соловецких узников, среди которых был даже последний гетман Запорожской Сечи. И про то, как в Крымскую войну прибыла сюда английская эскадра, но монахи из пушек так жахнули, что англичане решили убраться подобру-поздорову. Про то, что в начале ХХ века здесь были построены гидроэлектро– и радиостанции.

Брожу по монастырскому подворью. Захожу в Спасо-Преображенский храм. Смотрю на новый иконостас. Спускаюсь в казематы, где томились царские узники. Поднимаюсь в сторожевые башни, где старинные пушки смотрят на море в ожидании вражеских кораблей. Всюду стучат молотки и топоры, работает бетономешалка; везде что-то штукатурят, подмазывают, подкрашивают, реставрируют. Похоже, выделены серьезные деньги на восстановление обители. Кроме строителей, по двору ходят монахи. Лица сосредоточенны, одежды черны, взгляд – в землю.

Да… Хочешь не хочешь, а надо рассказать про СЛОН. Надо? А кому надо-то? А? Кто хотел – тот знает, а кто не хотел, тому вообще все до феньки. Брожу по экспозиции о Соловецком лагере особого назначения (СЛОН). Интересно! Сначала чекисты разграбили монастырь, сперли все золотые украшения, старинную библиотеку, иконы, драгоценные камни и ювелирку, а потом сожгли монастырь дотла, чтобы ревизоры не обнаружили пропажу. Когда местные крестьяне кинулись тушить пожар, чекисты (холодная голова, горячее сердце и чистые руки) начали по ним стрелять, чтобы, не дай Бог, те не умудрились все потушить.

Потом был лагерь. Как объяснить масштабы? Ну вот, например, так. За все дореволюционное время, то есть за 400 лет, на Соловках было примерно 300 узников. В одну февральскую ночь 1923 года чекисты расстреляли здесь 300 человек. Адепты чекизма говорят: «Да бросьте вы про соловецкие ужасы рассказывать. У зэков тут даже драмтеатр был! Они тут научные статьи писали!» Да, было. Правда. Только при чем здесь вы, господа чекисты? Это же не вы создали здесь условия для самовыражения. Это люди, находясь в чудовищных условиях, не потеряли человеческий облик. Это их подвиг, что среди таких животных, как вы, они остались людьми. А ваши подвиги известны: привязывание на ночь к дереву, чтобы к утру съели комары, холодная смерть в карцере на Секирной горе, решение парторганизации лагерной администрации, что для экономии патронов зэков нужно рубить топором или ломом.

Горький, сука, восхищался Соловками. Как, мол, все правильно. Идет перевоспитание. Жалкий, ничтожный сластолюбец. Sic transit gloria mundi. Такой вот у краснопузых был буревестник.

Единственное здание на острове, к которому строители не притрагиваются, – это бывшее здание лагерной администрации. У него уже нет крыши, и вместо нее растут кусты. Монастырь, которому уже пятьсот лет, выглядит новее говенной сталинской постройки. Стоит оно на отшибе, вдалеке от монастырских стен, чтобы не испоганить прекрасный вид на храм и кремль. Так им и надо.

А в начале тридцатых казалось, что все будет наоборот. Залитое электрическим светом здание администрации, где смех, аккордеон, выпивка, девушки в крепдешиновых платьях под патефон отдаются удалым энкавэдэшникам в синих галифе. А напротив – холодные массивные монастырские здания-бараки со следами чудовищного пожара, где ютятся ученые и инженеры вперемежку с крестьянами и дипломатами.

Прошел монастырь и это испытание. Что-то его еще ждет? Ведь пока стоит соловецкая твердыня – русская история продолжается. Русская история продолжается не потому, что есть Московский Кремль, а потому, что есть Соловецкий. Такой вот у меня символ веры.

Но солнце покатилось к закату, мы подошли к берегу, помочили ноги в соленой воде Студеного моря, а потом сели в вертолет и полетели обратно в Кижи.

СТАРАЯ ЛАДОГА

Грустный вечер лег на Кижи. Полыхал на закате Преображенский собор. Красно-коричневые облака освещали окрестности желтым цветом. Черная вода журчала в онежских камышах. Наш кораблик отправился в обратный путь, в устье Свири.

Утром мы проснулись уже в районе Лодейного Поля. Это примерно в середине Свири, между Онегой и Ладогой. На пристани нас ждал микроавтобус, на котором мы поехали в Александров-Свирский монастырь.

Монастырь находится примерно в десяти километрах от Свири, на берегу небольшого, но очень живописного озера. Я не буду здесь рассказывать историю этого монастыря. Она, безусловно, оригинальна, но в то же время и традиционна для большинства русских монастырей. Основал его валаамский монах Александр. Праведной жизнью своей завоевал он уважение местных жителей, и те признали в нем святого. Вокруг него начала формироваться братия. Так и появился Александров-Свирский монастырь. Как в казенных реестрах дореволюционного времени написано – второго разряда.

Жили себе монахи, Богу молились. Но вот в этот медвежий угол, как его когда-то называли – Олонецкую губернию, пришла пресловутая революция. Кучка каких-то обормотов и бездельников нагрянула в монастырь. Все разграбили, а сорок монахов и настоятеля – расстреляли. Ну что тут скажешь? Да ничего… Так уж случилось. Обычное дело.

Я тут лазил по Интернету и нашел сайт Александров-Свирского монастыря. Там, среди разных документов, есть состав местного ревтрибунала, который приговорил монахов к смерти.

Вот анкетные данные этих «рыцарей революции»:

– Кропин Павел, 50 лет, с Путиловского завода, привлекался к суду за принадлежность к партии в 1896-м (это вранье – никакой партии в то время еще не было), 1901, 1905, 1906 годах – разные тюрьмы с высылкой на пять лет. Судя по всему, из пятидесяти лет двадцать один год провел в тюрьмах и ссылках. Урка со стажем. Наверняка эксы, убийства. В 1918 году – зав. культурно-просветительным отделом местного исполкома.

– Рудольф Витте (какая знаменитая фамилия!), 33 года, холост, сельская школа, слесарь-водопроводчик, в партии с сентября 1918 года.

– Андрей Буторин, 27 лет, женат, сельская школа, булочник-кондитер, в партии с марта 1918 года.

– Ефим Залыгин, 28 лет, в партии с декабря 1917 года, должность – обвинитель (а до этого, судя по всему, бездельник и пьяница, поскольку даже профессии не указано).

Видите, в этот раз обошлись без евреев, латышей и китайцев. Также не было чехословаков и сербов. Справились без финнов и поляков. Как говорится, своими силами. Монахов расстреляли в самом центре городка, в парке. Пятьдесят лет после этого на место расстрела ходили молиться местные старушки. Нет, это потом они стали старушками, а тогда это были молодые женщины.

Да, конечно, рутина. Что я все – одно и то же…

Монастырь состоит из двух частей, между которыми проложена дорога метров триста длиной. Обе части выглядят как самостоятельные монастыри: кругом высокие стены и монастырские корпуса с кельями, внутри – по две больших, красивых церкви. Некоторые церкви с яркими, во весь свод, фресками. Все церкви или уже отреставрированы, или находятся под реставрацией.

В одной части уже снова живут монахи, а во второй расположен дурдом. Да вот, дурдом. А что? Скажите спасибо, что не свинарник и не склад химикатов. Рядом – красивое озеро с заросшими лесом берегами.

Братия живет в заново отремонтированных корпусах. Все чисто, выбелено, аккуратно. Газон, цветочки, крашенные масляной краской крыши, тротуары. Благолепие…

В голове сверлит мысль: за что же все-таки убили 40 человек? Вот такая складывается картина: жили-жили, 100 лет, 200, 300, 500, а потом раз – встали на четвереньки и начали грызть человеческое мясо, рвать сухожилия, кровавым ртом выть на луну, испражняться под себя, детей об угол дома головой, так чтобы мозги по земле разлетелись. А после – встали, отряхнулись, прибрались, подмели. И заново – умытые, причесанные, рот бантиком – в храм, на колени, молиться о даровании Царствия Божия. Как ни в чем не бывало. И вроде воспитанным людям уже нельзя спрашивать о прошлом. Не комильфо. Брр… Надо уезжать. А то свихнуться можно.

Через полчаса мы снова на лодке плывем в Ладогу. Южным берегом пройдем до устья Волхова и вверх по Волхову – до Старой Ладоги. Но у стен этой древней крепости мы будем уже только следующим утром.

Старая Ладога. Вообще-то Старой Ладогой она стала при Петре I, когда он построил Новую Ладогу. А до этого она называлась просто – Ладога. Ладожская крепость, небольшая фортеция, устроенная на берегу Волхова, километрах в двадцати от его впадения в Ладожское озеро. Когда ее построили? Вот вопрос…

Новейшие исследования показывают, что уже в VIII веке здесь был укрепленный поселок. Найдены арабские монеты, различные украшения викингов, оружие, посуда. Здесь был большой базар, шла торговля мехами, тканями и невольниками. Представьте себе, что процветает Византия, Константинополь – самый большой город в мире. На западе Карл Великий создает свою империю. Арабы завоевали Испанию, а в новой столице халифата – Багдаде правит Гарун аль-Рашид.

Еще нет крестовых походов. Еще не раскололся христианский мир на католиков и православных. Еще только через четыреста лет родится в монгольских степях Темучин – Чингисхан. В непроходимых лесах Восточно-Европейской равнины живут племенами славяне-язычники.

Отсюда правил приглашенный славянами Рюрик. Здесь, по преданию, похоронен Вещий Олег. Здесь была первая столица Руси. Так теперь называют Старую Ладогу. В этом, конечно, есть определенная доля натяжки и официоза: как сегодня можно признать приоритет Киева, ведь это заграница! Но тем не менее определенная правда в староладожской столичности есть. Во всяком случае, если не брать античные поселения северного Причерноморья типа Анапы, основанные греками, то это самый старый населенный пункт России. Хотя, наверное, знатоки археологических тонкостей разоблачат меня, но тем не менее, по летописям, отсюда пошло норманнское княжение на Русской земле…

Итак, утром, проснувшись, мы увидели себя стоящими посередине Волхова, вокруг – поросшие кустарником и невысокими деревьями зеленые берега. Хорошо видна каменная крепость, построенная в XV веке. В центре крепости возвышается Георгиевский собор XII века. Тоже – один из самых старых России.

Наняв экскурсовода и пройдя по крепостным стенам, осмотрев собор и экспозицию, побывав в местном краеведческом музее, я, откровенно говоря, испытал удовольствие. Действительно: вокруг полным ходом идут раскопки, прекрасные стенды и витрины представляют нам древние артефакты, достаточно квалифицированные гиды всегда к вашим услугам. И, что самое главное, все люди, работающие в этом музее, полны энтузиазма и гордости. Вот, мол, наше захолустье – это никакое не захолустье, а первая столица Руси. Отсюда пошла русская государственность.

И пусть мне скажут, что это спорный вопрос. Пусть начнут сыпать фактами и логическими конструкциями. Все равно ничего другого, кроме Старой Ладоги, так, чтобы можно было пощупать, потрогать, увидеть, о чем можно прочитать в летописях, и не только в русских, они предъявить не смогут. Значит, так и есть: Старая Ладога – первая русская столица.

Не знаю почему, но несколько дней до этого и Соловки, и Александров-Свирский монастырь навевали на меня дикую тоску. Я тихо ненавидел большевиков, испоганивших эти святыни. Но вот в Старой Ладоге я как-то воспрял. Что-то молодое, веселое, азартное было во всей этой истории. Энергия и энтузиазм первопроходцев и основателей Руси сочились из этих старых стен. Они были молоды, эгоистичны, безжалостны. Они прекрасно умели владеть мечом, торговать, плавать по бурным морям-океанам. У них были длинные косы и рыжие бороды. Тяжелые шары бицепсов перекатывались под их льняными рубахами. Смертоносные боевые топоры легко крутились в их руках. Они были полудикие язычники. Им все казалось просто и понятно. Они были хозяевами жизни.

Представьте: все еще впереди – и освобождение от хазар, и походы на Царь-град, и крещение Руси. Еще впереди каменные соборы, яркие цвета фресок и икон, письменность, пришедшая от греков. Впереди осознание себя нацией, создание государства и проживание собственной истории.

Ах если бы знали эти бродяги, бандиты, торговцы и воины, какой истории они кладут начало! И совсем не важно, на каком наречии они говорили – на славянском или на варяжском. Мне об этом не очень интересно думать. В любом случае, начни они с нами сейчас разговаривать, мы бы их не поняли. Гораздо важнее представить себе вот это: лето, тепло, солнышко светит сквозь белые тучи. Звякает кольчуга под кожаной накидкой. Пахнет смоляными бортами ладьи и рыбной чешуей. Плывет дружина из Старой Ладоги в Новгород. Навстречу неизвестности.

Так же плыли эти люди по берегам Северной Европы и Англии. Так же – в Исландию и Сицилию. Так же – в Гренландию и Америку. Везде побывали варяги-викинги-норманны. Легендарная эпоха. Сила и натиск. Риск и отвага. Это потом они отяжелели. Переняли местные обычаи, язык, веру. Перемешались с местным населением. А тогда, в VIII веке, они были грозой всех народов.

И теперь, в XXI веке, спустя почти 1 тысячу 400 лет, я стою на этом же пути в Новгород, посредине Волхова. Лето. Солнце. Тепло. Вода плещется о борт кораблика. Ветер обдувает лицо.

Однако нужно возвращаться. Мы разворачиваемся и уходим обратно на север. По пути заходим в Новую Ладогу – старый рыбацкий поселок. Здесь, кстати, жил после отставки Суворов. Отсюда Павел I вызвал его в швейцарские походы. Известная история. Мозаика об этом событии размещена на стене Музея Суворова в Санкт-Петербурге. А в самой Новой Ладоге есть несколько бюстов великого полководца.

Погуляв немного по Новой Ладоге, зайдя в местную церковь, побродив по старинному кладбищу, мы снова отправляемся на борт нашего корабля и выходим в устье Волхова. Перед нами раскинулись бесконечные пространства Ладожского озера. Мы поворачиваем на запад, к истоку Невы.

В начале Невы, при ее вытекании из Ладоги, стоит старая русская крепость Орешек, переименованная Петром I в Шлиссельбург. Тени узников бродят по этому старинному замку. Тут и убиенный царевич Иван Антонович, и пытавшийся спасти его поручик Мирович, и революционеры-террористы. Здесь, кстати, 8 мая 1887 года вместе со своими подельниками был казнен старший брат Ленина Александр Ульянов.

Проплыв мрачный замок, мы вошли в Неву. Все, до Питера осталось несколько часов ходу. Они пролетели незаметно. Вот уже и мост Петра Великого. Пришвартовавшись у Смольного, мы сошли на берег. Путешествие из Санкт-Петербурга на Соловки и обратно закончилось.

А.К.

РАБСТВО MADE IN USA

Рабство в России и в Америке. Забавное совпадение: русские крестьяне и американские рабы были освобождены почти одновременно. В феврале 1861-го у нас царским указом освободили крепостных, а в Штатах в том же году почти синхронно началась Война Севера и Юга, на которую рвались негры с плантаций. В декабре 1865-го их освободили. Юбилеи (140 и 145 лет) этих событий отмечались не так давно. В Америке – шумно, с помпой, выставками и презентациями. У нас – тихо и незаметно, в узких кругах историков. Почему? Ответ на этот вопрос вы, возможно, найдете в статьях Игоря Свинаренко (про американское рабство) и Альфреда Коха (про рабство русское).

Рабство, или, шире, негры и их отношения с белыми, – весьма скользкая тема. В Америке. Особенно в свете политкорректности, которая, войдя в моду лет этак сорок назад, заметно утомила американское общество, и оно терпит, похоже, из последних сил. Подумать только! Еще в 60-е годы XX века белые в южных штатах выкидывали негров из автобусов с надписью «White only» или вовсе вываливали их в смоле и перьях и даже, бывало, пристреливали за неуважение, а после оправданные белыми присяжными убийцы прекрасно себя чувствовали. (Забавно, что сегодня эти люди и их дети запрещают нам ковыряться в носу.) Как все изменилось! Сегодня негры – это такие священные коровы, которых кормить и лелеять можно, а тронуть и даже слово сказать не моги… Сами знаете.

Понятно, что неграм было очень некомфортно в роли рабов – в те времена, когда их секли, насиловали, продавали, разрушая семьи, жгли живьем и прочее. Сегодня им неприятно другое – то, что где-то кое-кто у нас (и у них) порой считает их вторым сортом, держит за бездельников и пьянь. И пытается от них дистанцироваться и отгородиться: в кварталах американских городов, куда начинают вселяться негры, резко падает цена на недвижимость… Впрочем, это все – их проблемы. Может, расовый мир крепок и все проблемы рассосались, черный с белым – братья навек, и им будет счастье и мир. А может, правы те, кто считает, что Америка проклята несчастными рабами и ее ждет страшное возмездие, и что неправедно, то есть от рабского труда, нажитое богатство не пойдет впрок и черные отомстят за все… Пусть американцы сами с этим разбираются. Нам же сегодня интересно окинуть взглядом самые живописные моменты истории рабства в Америке – на фоне юбилея отмены нашего отечественного рабства.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РАБОВ

Считается, что первые черные рабы попали в Виргинию, тогда еще британскую колонию, в 1619 году. В Новом Свете не было другой возможности поднять экономику. Сахарный тростник, табак, хлопок, рис – все это требовало рабочих рук. Логичней всего было завозить их из Африки. Во-первых, потому что там народ, привычный к жаре, а во-вторых, черных рабов ценили еще древние римляне: привозные негры вынужденно лояльны, ведь связей с местными у них никаких, уйти в бега проблематично.

В те годы начался новый бизнес: поставка рабов. Казалось бы, никаких проблем: приплыл, наловил, погрузил, привез и продал – всего-то делов. Со стороны бизнес выглядел очень простым, деньги вроде как сами капали – каждый рейс давал 100–150 процентов прибыли. Но не все так просто. Будущие рабы не дожидались ведь на пляже, пока приплывут белые и их повяжут. Чтоб наловить негров, надо было зайти куда-то в глубь континента. А там малярия, желтая лихорадка и прочая зараза, при полном отсутствии прививок. Из каждой группы приехавших белых через полгода выживала в лучшем случае половина. В итоге белые перепоручили всю черную работу по отлову негров в джунглях местным африканским царькам, которые, наловив земляков, после на берегу перепродавали их белым работорговцам. Негритянские борцы за свободу совершенно напрасно замалчивают этот факт: негры сами себя ловили и продавали в рабство. Без них белые не справились бы. (По этой же схеме, добавим мы, русские сами себя сажали и расстреливали, иностранные агрессоры не идут ни в какое сравнение; об этом немало писал Альфред Кох.)

Надо сказать, что само по себе рабство негров не пугало, этот институт и до прихода белых был в Африке развит. Но вот европейцев они боялись. Пойманные негры полагали, что белые их ловят, чтоб съесть. С чего они это взяли? Ход мыслей черных был такой. Их пугало, что пойманные негры не возвращаются. Но их могил что-то не видать. Что касается каннибализма, то дикари, видать, и сами им баловались, и сейчас есть племена с широкими взглядами на диету… Причем белые смотрелись не просто людоедами, но еще и упырями. Они выбирали молоденьких негритянок (которые, как известно, вкусней старух) и прямо-таки впивались в них зубастыми ртами. Только потом негры познакомились с такой вещью, как поцелуй, – а первое время этот обычай приводил их в ужас. Чтоб успокоить негров, им специально привозили с плантаций несъеденных старых рабов и предъявляли в пропагандистских целях. Типа, вас ждет светлое будущее.

Но наловить негров – это ж только полдела. Товар надо было морем доставить на плантации, да так, чтоб потери не превысили критической отметки. Несчастных рабов, скованных цепями, иногда укладывали в трюмах пластами, многие задыхались, – что было не только негуманно, но и, кроме всего прочего, тяжким бременем ложилось на себестоимость. Иные начинали голодовку – таким жгли губы раскаленными угольями. Негры, когда их выводили на палубу для кормления и прогулки (два раза в день), так и норовили выпрыгнуть за борт и утопиться.

Меню в пути, само собой, было небогатое: бобы, рис, изредка кусок солонины, – что у рабов, что у команды, которая обычно состояла из зэков, которым каторгу заменили морской службой. Мало того что матросы с рабами питались из одного котла – от болезней и бунтов точно так же страдали обе стороны. По смертности белые пассажиры не сильно отставали от черных. И капитаны недалеко ушли: и их немало было порвано на части взбунтовавшимися неграми.

По прибытии на плантации Нового Света негров, само собой, ожидал принудительный труд, телесные наказания и прочие неприятные вещи. Самым ужасным, как утверждают сегодня афроамериканские правозащитники, для негров было то, что в любой момент семью могли распродать по частям, – и такое происходило часто.

Отдельная тема – радости вольного межрасового секса. Особенно в те далекие времена, когда уговорить свободную белую девушку, измученную воспитанием, было очень непросто. Понятно, что плантатор имел счастливую возможность уделять внимание своим рабыням на законном основании, нравилось им это или нет, – что он, как правило, и делал. Как же отказать себе в таком удовольствии? Доподлинно известно, что даже такой достойный джентльмен и знаменитый поборник свободы, как Томас Джефферсон, сожительствовал как минимум с одной своей рабыней – история донесла до нас имя счастливицы, ее звали Салли Хеммингс – и имел от нее детей. Думаю, когда плантаторы шли воевать за свои идеалы, их волновала не только прибыль с хлопка. Они подставляли башку под пулю также и за право на веселую и разнообразную личную жизнь. Именно это первое, что приходит в голову, когда наталкиваешься на выражение типа «непреходящие ценности Юга». Чтоб это осознать, давайте глянем, в какое униженное положение попала американская элита после поражения Юга! Будь у Клинтона свой гарем из молоденьких мулаток наподобие Наоми Кэмпбелл, разве стал бы он пыхтеть в Овальном кабинете над унылой стажеркой? Да и братья Кеннеди не делали б истории из-за крашеной толстушки с короткими ногами, имей они возможности, какими располагали плантаторы…

Но кроме удовольствий, межрасовый секс обещал плантаторам и серьезные проблемы – он мог иметь сокрушительные для общества последствия! Согласно британским законам, статус передавался детям по отцовской линии. Толпы мулатов, рожденных от белых хозяев, могли претендовать на часть имущества пап-плантаторов, – и это вынудило власти Виргинии принять новый закон (1662), по которому статус детей определялся по матери. Дети плантатора и рабыни признавались рабами и прав на имущество иметь не могли. Черные правозащитники немало над этим поиздевались – это ж надо, белые собственных детей отдавали в рабство! Из экономии причем! Вопрос со статусом мулатов вообще стоял очень остро, и законодатели тратили немало усилий на то, чтоб как-то его урегулировать. В 1664 году в Мэриленде приняли закон, по которому белой, вышедшей за черного раба, предписывалось работать на плантатора вплоть до смерти мужа. В развитие этой темы в Пенсильвании был принят закон, по которому все свободные черные, вступившие в брак с белыми, продавались в рабство. А если черный и так уже раб и на белой не женился, а просто развлекался с ней? Тогда его перепродавали за пределы колонии. Ну и так далее в том же духе.

Ничего, что я в таком порядке излагаю? Значит, мучения несчастных рабов, далее секс, следующий пункт – это, конечно, бунт.

ЧЕРНЫЙ БУНТ

Естественно, у подневольных негров, которым было нечего терять, кроме своих цепей, всегда был сильный соблазн восстать и зарезать плантатора. И это все прекрасно понимали. Слухов было больше, чем восстаний, то тут, то там среди белых начиналась паника. Стоило сбежать паре-тройке негров, сжечь амбар и прирезать надсмотрщика, как белым начинало мерещиться всеобщее восстание. Реальная история: в самом Нью-Йорке в 1712 году зверствовала межрасовая банда негров и индейцев. Они убили девятерых белых и сожгли сколько-то домов, после чего были пойманы и казнены разными способами: одни сожжены живьем, другие заморены голодом, третьи – колесованы. Чтоб хоть как-то подстраховаться и задобрить потенциальных революционеров, власти занялись профилактикой социального взрыва – к примеру, был введен специальный штраф для рабовладельцев, которые плохо кормили своих негров и не пускали в увольнения по воскресеньям. Но с другой стороны, эти черные выходные белым иногда боком выходили. Рабы, собираясь, могли сговориться – что они и делали. В 1741 году в том же Нью-Йорке действовала банда выходного дня, которой руководил пахан по фамилии Ромм. Субботними вечерами отпущенные на уик-энд негры собирались на своей «малине» – в баре «Geneva», выпивали, закусывали и развлекались с дамой по имени Маргарет Сорубьеро, которая была известна как «ирландская красавица с Ньюфаундленда». А после, отдохнув, в ночи шли воровать. У них был серьезный план – серией поджогов отвлечь внимание властей, чтоб в это время спокойно воровать. Банду, однако, взяли раньше, и злоумышленников, как было тогда принято, перевешали или сожгли заживо.

Да, мало что так могло отравить жизнь белым жителям английских колоний, как опасность черных бунтов! Это прекрасно понимали соперники англичан – испанцы, которым в то время принадлежала Флорида. Они в 1693 году придумали прекрасный ход: сбежавшим из английских колоний рабам стали давать не только свободу – что уже неплохо, – но и принимали на службу в милицию, на приличное жалованье. Множество бывших рабов в рядах этой испанской милиции обороняли Флориду и нападали на Каролину, грабя британцев и попутно освобождая рабов. Таких беглых собралось столько, что испанцы полностью укомплектовали ими форт Моуз. Про этот форт много говорили рабы в британских землях, это для них была просто земля обетованная… Было куда сбежать, прирезав хозяина, было где начать новую гордую жизнь. Один из самых нестандартных случаев имел место в 1739 году, когда двадцать свежепривезенных в британскую колонию рабов, которые у себя в Конго были солдатами какого-то местного князя, ушли в побег в районе города Чарлстоун. С собой они прихватили еще сто человек (которым в неволе заранее тайно преподали курс молодого бойца), обчистили оружейный магазин и, вооружившись, двинули на юг, причем строем, с намерением дойти до того самого форта Моуз. Британской милиции чудом удалось разгромить отряд по пути.

Бунты проходили иногда в причудливой форме. Забавный случай произошел в 1676 году. Виргинский плантатор Натаниел Бэкон – разумеется, белый – решил расширить свои угодья, отняв землю у индейцев. (Это слегка напоминает поход Ермака в Сибирь, коренное население которой чем не индейцы.) Он пошел в рейд, сколотив отряд из нищих белых фермеров и черных рабов, которым пообещал свободу. Власти Виргинии объявили Бэкона преступником. Он обиделся, пошел штурмом на Ричмонд, столицу колонии, взял ее и сжег. Губернатор спасся бегством. Если б не дизентерия, которая унесла жизнь повстанца и сильно снизила боеспособность его отряда, бунт мог бы иметь еще больший успех.

Восстания негров, которые то и дело где-то вспыхивали, были локальными, их скорее следует называть волнениями. Участие в них принимали максимум 400–500 человек. Обыкновенно повстанцы успевали разграбить оружейный магазин, пару лавок и сжечь полдюжины домов, а затем силовые структуры громили эти отряды. Зачинщиков казнили разными ужасными способами. Отрубленные головы казненных выставляли на шестах для устрашения возможных последователей. Ната Тернера, одного из самых знаменитых негритянских полевых командиров, в 1831 году повесили, а после с трупа содрали кожу и наделали из нее кошельков, которые хорошо разошлись в качестве сувениров. Кости пошли на какие-то побрякушки, которые долго еще хранились в приличных домах.

Одно из самых пропиаренных имен бунтовщиков – Джон Браун. Деяния же его весьма скромны. В 1859 году он с двумя десятками сторонников всего лишь захватил сельский склад оружия. Революционный народ, как водится, взял штурмом кабаки. Прибывшие на место событий кавалеристы генерала Ли закрыли кабаки, а повстанцев частью перестреляли, частью поймали и отдали под суд. Сам Браун был, разумеется, повешен.

Однако на самом деле чаще всего речь шла не о реальных бунтах, но о сговоре, о преступных планах, и чаще всего кто-то из негров выдавал заговорщиков властям.

Восстания были настолько волнующей темой, что на Юге почти повсеместно ввели некое подобие паспортной системы: черный мог ходить по улице только в сопровождении хозяина или с его письменного разрешения. Чем не колхозный строй?

ВОЙНЫ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ

Пока в Европе шла Семилетняя война, британцы именно ей уделяли основное внимание. Контроль над колониями они несколько ослабили, и расслабившимся жителям Нового Света стало казаться, что они перешли на самоуправление. Но, закончив эту войну в 1763 году победой над Францией, англичане вновь обратили на свои заморские колонии пристальное внимание и решили навести там порядок. Колонистам это не понравилось, и они подняли тему свободы – подразумевая, что достойны ее только белые. Но тут – внимание! – в дискуссию включились квакеры и потребовали освободить от рабства негров, справедливо заметив, что Бог создал человека свободным. Так что, по убеждению квакеров, христианин должен немедленно предоставить свободу всем своим рабам, если таковые есть. Негры, подпав под действие этой риторики, завалили губернаторские канцелярии петициями с требованием дать им свободу заради Христа. А тут как раз и война. Рабы запросились на фронт, чтоб там свободу добыть кровью. (Слегка напоминает ситуацию с нашими штрафбатами.) И было бы очень логично разрешить им это. Тем более что имелись же прецеденты! В нарушение закона начиная с 1690 года черным иногда таки позволяли сражаться на колониальных войнах. И Джордж Вашингтон, на тот момент видный военачальник, готов был продолжить эту практику; всегда ж приятно командовать пафосными добровольцами, которые так и рвутся в бой, а не равнодушными корыстолюбивыми наемниками. Его не пугало даже то, что по этой схеме он мог лишиться и своих собственных законных рабов, каких у него было ни много ни мало двести душ. Широкий человек – в отличие от многих других рабовладельцев, которые подняли шум и в итоге зарубили патриотическую инициативу. Воевать за независимость разрешили только свободным неграм. Несколько позже другому выдающемуся рабовладельцу – Томасу Джефферсону, который получил от отца в наследство 50 негров, – точно так же не дали сделать красивый жест. Сочиняя Декларацию независимости, он, наивный человек, вписал туда пункт о священном праве на жизнь и свободу – для негров в том числе. Однако же друзья-рабовладельцы упросили автора текста вычеркнуть этот абзац. Какая красота, какая говорящая деталь!

Англичане, известные разводчики и крупные специалисты по национальному вопросу, грамотно использовали ситуацию. Лорд Данмор, британский губернатор Виргинии, в 1775 году пообещал свободу всем неграм, которые перейдут на его сторону, – вероятно, он воспользовался испанским опытом. (Тут достойны упоминания и индейцы чероки, которые в составе этих черных британских отрядов с удовольствием зверствовали на землях Штатов, – что прекрасно сеяло панику среди населения.) Негров вскорости прибежало столько, что исключительно из них был сформирован особый полк, названый Эфиопским. Всего, говорят, до 100 тысяч беглых рабов перешло к британцам, в том числе, вот ведь забавно, и 30 персональных негров Джефферсона.

Не в последнюю очередь благодаря черным солдатам британцы достигли замечательных успехов. Когда они зашли глубоко на юг, Джефферсон предложил платить плантаторам по тысяче за каждого отпущенного в армию раба – те отказались. Они боялись вооруженных негров больше, чем британцев, и в этом, пожалуй, был свой резон. Разве только плантаторы Виргинии согласились отпускать на войну рабов – при условии, что те будут состоять при хозяине, как Савельич.

Но, как бы то ни было, с известным итогом война закончилась в 1783 году Парижским договором.

Воевавшие за англичан негры убежали с королевскими войсками в Канаду. Примечательно, что англичане проявили удивительную и трогательную принципиальность. Свободу, как было обещано, получили только реальные участники боевых действий. А примазавшиеся негры, которые тоже сбежали, чтоб наврать про геройство и в суматохе на халяву вступить во владение ценным ворованным имуществом, то есть своим телом, были вычислены британским СМЕРШем и отправлены на ямайские плантации в качестве рабов. И тут невозможно избавиться от мысли о том, что, может, нету, да и не должно быть, иного пути получить свободу, как завоевать ее с оружием в руках… А дадут ее даром (тут еще важно слово ДАДУТ), так по новому капризу и заберут с той же легкостью – что у нас и произошло соответственно в 1861 и 1917 годах. Мудрый все-таки народ – англичане. Поучиться бы у них, да только, боюсь, поздно уже.

Вопреки надеждам негров, что Британия увлечется освобождением рабов из любви к искусству, страна еще десять лет после этой войны спокойно занималась работорговлей. Ну а что, неплохой бизнес – за это время было продано 300 тысяч рабов на 15 миллионов фунтов.

В 1812 году – надо же, вот совпадение! – в Штатах началась вторая война за независимость. Как обычно, негры запросились в армию. Ясно, что не бескорыстно, а за освобождение. Их не брали, давая фактически броню. Экономические интересы были поставлены выше политических. Вместо того чтоб привлечь черных ополченцев, американцы предпочли сдать Вашингтон англичанам. Те вошли в покоренную столицу в том же году, что и мы в Париж, – в 1814-м. И сожгли его (как Наполеон Москву парой лет раньше). В этот драматический момент 2 тысячи 500 черных добровольцев вызвались оборонять Филадельфию, но та от помощи отказалась. Единственное, что тогда позволялось неграм на войне, – рыть окопы. Однако после того, как на сторону Британской короны перешло 4 тысячи негров и 3 тысячи индейцев, которых англичане охотно вооружали и слали на фронт, американцы перестали упорствовать и объявили набор черных в армию. Те кинулись на фронт и особо отличились в бою под Новым Орлеаном – правда, через две недели после того, как война официально закончилась. Но никто ж про это не знал!

ТОЛЬКО БИЗНЕС, НИЧЕГО ЛИЧНОГО

Если откинуть в сторону эмоции и трезво глянуть на ту ситуацию, мы увидим простую картину: рабы были в то время серьезным товаром, занимали свое место на рынке, и с этим приходилось считаться даже радикальным либералам. Такой пример. Некий капитан судна выкинул за борт 133 раба. Что так? А рабы в пути заболели, не жильцы, чего им зря мучиться, – а так он хоть страховку получил, которая покрывала смерть от утопления, но не от болезни. То есть негр был в первую очередь товаром, а не живым человеком, и страховался именно как товар. Это был голый бизнес, ничего личного.

Но подвижки были, и весьма заметные. Всеобщее и полное освобождение рабов даже либералам казалось не очень желательным. Джордж Вашингтон на что уж продвинутый человек, и тот был за постепенность. К статусу гражданина неграм позволяли двигаться мелкими шажками. Они даже частично получили право голоса! Частично – это значит, что взрослому рабу-мужчине давалось 3/5 голоса свободного человека. А распоряжался этой дробью хозяин негра. Это, конечно, несколько укрепило позиции рабовладельцев и повлияло на законотворчество. Знаменателен закон, принятый в 1793-м, во Франции как раз шла революция, о пятисотдолларовом (ого!) штрафе за помощь беглому рабу.

В том же году в Америке было сделано принципиально важное изобретение, которое в 50 раз подняло производительность рабского труда – и, разумеется, сильно замедлило процесс освобождения рабов. Некто Эли Уитни, выпускник Йельского университета, приехавший на юг учить негров грамоте из любви к человечеству, с удивлением заметил, что за световой день один негр очищает от семян всего лишь фунт хлопка. И тогда этот парень из какого-то хлама сколотил простенькую машинку под названием джин (так он назывался в Америке тогда, а по нашему хрен его знает) – деревянный ящик, а в нем вращающиеся цилиндры с гвоздями, – которая позволяла за день очищать уже 50 фунтов вместо одного. Негры обрадовались, а зря: кому ж после этого была охота выпускать их на волю?

Второй удар по делу освобождения рабов нанесла Франция. В 1803 году она продала Штатам Луизиану – огромную территорию от Миссисипи до Скалистых гор, от Канадской границы до Мексиканского залива. Площадь США выросла вдвое, причем южная часть новых земель как нельзя лучше годилась для возделывания хлопка. В таких условиях освобождение негров было настолько бредовым проектом, как, к примеру, раздача нефтяных качалок чукчам, а газовых скважин – ненцам. Спрос на негров пошел вверх, начался бум, небывало расцвел челночный бизнес: негров покупали дешево на северо-востоке и продавали втридорога (500 долларов против 1600) на эти новые территории, которые стали называть Хлопковым королевством. Множество людей залезали в долги, закладывали дома, чтоб накупить дешевых рабов и выгодно перепродать их на глубоком Юге. Рабов тогда стали разводить как скотину, со всеми приемами, которые известны собачникам: вязки, случки, взятие взаймы самцов, чтоб покрыть самку.

Неудивительно, что хлопок быстро стал основным товаром в стране и главным двигателем развития экономики, а рабовладельцы – самой влиятельной политической силой. После изобретения джина и освоения новых земель экспорт хлопка в считанные годы вырос со 140 тысяч фунтов до 17 миллионов, что сделало тему расового равенства очень несвоевременной и непатриотичной. Рабы же на севере жили в постоянном страхе, что их продадут на ужасные южные плантации, где негры мерли как мухи, – сверхприбыль же.

В конце 50-х – начале 60-х годов XIX века рабовладельцы и Юг были сильны, как никогда. Хлопок считался самой богатой отраслью. Стоимость рабов была выше, чем стоимость банков, мануфактур и железных дорог вместе взятых. Это конвертировалось, понятно, и в политическую власть. В 1860 году рабовладельцы и их сторонники контролировали большинство комитетов Конгресса, Верховный суд и даже президента Джеймса Бьюкенена.

ВОЙНА СЕВЕРА И ЮГА

И вот на фоне такого экономического роста и ввиду блестящих перспектив на президентских выборах 1860 года, к удивлению плантаторов, вдруг побеждает Авраам Линкольн, человек для них посторонний. Принято считать, что Линкольн был противником рабства и сторонником расового равноправия. Однако самое радикальное его заявление на эту тему сразу после выборов было такое: «Я считаю, что право на рабовладение в Конституции прописано довольно нечетко». Но и этого «непатриотического» (в самом деле, на что человек поднял руку – на процветание родины?) заявления хватило Югу для того, что счесть избрание Линкольна угрозой для себя. Под лозунгом «Если ценности Юга не могут быть сохранены в рамках Штатов, нам ничего не остается, кроме как стать суверенным государством» первой вышла из состава Штатов Южная Каролина, за ней Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас, которые провозгласили Конфедеративные Штаты Америки. Линкольн сдрейфил и в своей инаугурационной речи поспешил объявить, что он и думать не думал отменять рабство, что это вообще вне его компетенции. Ему казалось, что так можно остановить войну! Но единственное, что ему удалось, – это разочаровать негров и белых аболиционистов. На плантаторов же это заявление не подействовало, и 1 апреля 1861 года Юг начал войну: его батареи открыли огонь по федеральному форту Самтер, что в Чарлстонской гавани. Линкольн назвал это мятежом и, чтоб его подавить, объявил о наборе 75 тысяч добровольцев. Как на всех американских войнах, в армию запросились негры. Как обычно, их поначалу не брали, даже несмотря на то что потери вооруженных сил Севера в первый год достигли 200 тысяч. Людей на фронте не хватало, Конгресс требовал от президента брать черных, но он сомневался – боялся, что, если он это сделает, то некоторые северяне – количество их оценивал в 50 тысяч – обидятся и перейдут на сторону Юга. Страхи эти были не пустые: в архивах лежит немало писем с фронта, в которых белые солдаты писали о категорическом неприятии черных как боевых товарищей. Тьфу! (Один боец написал своей матери, что не подписывался воевать за страну ниггеров; он недостаточно любит родину, чтоб воевать рядом с черными.) Но черные все просились на фронт – и на втором году войны их таки согласились брать в армию. Но теперь уже негры не торопились идти в войска, после всех проволочек и разговоров о расовом превосходстве белых и заведомой тупости и трусости черных, – даже Линкольн и тот публично выражал сомнения в смелости негров. Как бы отвечая на это, в 1863 году моряк-негр Роберт Смоллс угнал у южан колесный пароход, команда которого состояла из черных, и после воевал на нем против южан – и даже дослужился до капитана. Негры десятками тысяч записывались в армию – даже несмотря на то что при попадании в плен конфедераты их продавали в рабство, а то и вовсе расстреливали. В 1864 году один генерал из южан, Форрест, осадил северный форт Пиллоу. Взял он его с огромным трудом, поскольку осажденные упорно оборонялись. Генерал был в бешенстве, узнав, что половина защитников – негры. Их всех, а это 300 человек, по его приказу казнили: людей сжигали живьем или распинали на воротах. (Позже Форрест прославился как основатель ку-клукс-клана, самой серьезной из всех боевых организаций белых расистов.) К 1864 году случаев негритянского героизма накопилось столько, что Конгресс решил уравнять негров с белыми в плате, амуниции и медобслуживании (так-то у них все было по остаточному принципу).

Примечательно, что всю войну в Конгрессе конфедератов тоже шли дебаты насчет негров в армии. Генерал Ли, к примеру, считал, что надо их брать на войну – и после освобождать. Соответствующий закон таки приняли – правда, с непростительным опозданием: за три недели до конца войны. Ничего уже нельзя было сделать.

Война закончилась падением столицы южан – Ричмонда. Символично, что первыми к городу прорвались черные отряды (5 тысяч пехотинцев и 1800 кавалерии). Еще интересней и красноречивей тот факт, что им не дали триумфально войти в город и завершить войну такой красивой яркой картинкой. Негров оттянули, и вместо них первыми в город вошли белые. Все всё в принципе поняли…

ИТОГО

За четыре года войны Юг потерял 250 тысяч убитыми, а Север 360 тысяч, в том числе 37 тысяч негров. Последнее число вызывает уважение: вон люди жизнь отдавали в борьбе за свободу в отличие от некоторых.

Печальным итогом войны стало разрушение южной экономики в ходе боевых действий. Ее лишили главной производительной силы, ее фундамента: бесплатных рабов. Которые, не надо забывать, кроме всего прочего, были и ценным имуществом: общая стоимость 4 миллиона рабов достигла суммы в 2 миллиарда долларов (теми еще, старыми деньгами!), которая превратилась в ничто одним прекрасным январским днем 1865 года, когда Конгресс принял 13-ю поправку к Конституции, отменяющую рабство. В итоге производство хлопка, основной экспортной культуры, упало вдвое и достигло довоенного уровня только спустя много лет – в 1879 году.

В общем, то, что Линкольна убили, неудивительно.

Распространенная привычка делить все на черное и белое, игнорируя полутона, сработала и при создании в общественном сознании, особенно не-американском, мифа о войне Севера и Юга. Вот, типа, победили, и сразу настало царство свободы и справедливости, равенства и братства, и всего такого прочего. Ан нет. В жизни же все по-другому. Вот куда, к примеру, делись плантаторы, тем более воевавшие против Севера? Может, их перестреляли, сгноили в лагерях или они поехали в Париж и Стамбул работать таксистами, как русские белые генералы? Нет, никуда они не делись. Остались на своей земле, только без рабов. Правда, некоторые лишились какой-то части своих земель. Дело в том, что еще в ходе войны по приказу генерала Шермана неграм начали выдавать по 40 акров заброшенной земли и даже по одному армейскому мулу. А вот чего побежденных ветеранов-южан лишили, так это права голоса. Но недолго они побыли лишенцами: не прошло и полугода, как южанам объявили амнистию! Им надо было только заявить о лояльности новой власти – и признать 13-ю поправку к Конституции об отмене рабства. За это им восстанавливали гражданские права и возвращали всю собственность (кроме рабов, разумеется). Плантаторы, не будь дураки, пошли каяться – таких было процентов 80–90. Негры, которые успели позанимать трофейные земли, пошли наниматься на плантации к бывшим хозяевам, работать за копейки, влезать в долги и проч.; обычная схема. И только через пять лет, в 1870-м, вслед за бывшими рабовладельцами право голоса было дано и вчерашним рабам. Видите, это было сделано тогда, когда страсти подостыли, а то б негры таких законодателей навыбирали, таких бы законов напринимали, столько белых офицеров перевешали и храмов взорвали! Это я так, к слову… В целом же случаи, когда черные линчевали белых за расизм, оставались единичными. Схема была обычно такая: ветеран войны, конфедерат, бьет обнаглевшего негра по морде – а проходящие мимо черные солдаты пристреливают обидчика…

100 ЛЕТ СПУСТЯ

Шли годы.

Как ни обидно это было для негров, в начале XX века в общественном белом американском сознании рабство было чем-то симпатичным. Старый добрый Юг, патернализм, верность негра хозяевам и прочее. В 1906 году в Америке стала бестселлером книга «The Clansman» («Куклукcклановец», «Скинхед»). Там по сюжету симпатичный белый парень после Гражданской мочил черных для общего блага, восстанавливая порядок и попранную честь южан. В 1915 году по этой книжке сняли кино «Рождение нации», которое тоже оказалось вполне успешным и даже культовым. Более того! В 1936-м вышла знаменитая лирическая книга Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», которую экранизировали в 1939-м, – так и там тоже положительные плантаторы заботились о бестолковых ниггерах. К некоторой досаде южан, эта тема угасла в 40-е, когда по понятным причинам южное рабство стали сравнивать с бытом концлагерей Второй мировой, по окончании которой Гарри Трумэн под впечатлением холокоста отменил расовую сегрегацию в армии. Как, а до этого что же? До этого, напомним, белые и черные служили по отдельности, и называлось это расовой сегрегацией. Ну ладно, в войсках с этим решили довольно быстро, всего лишь через 80 лет после отмены рабства. А вот на гражданке негры долго еще утирались. Их не пускали в автобусы, школы, прачечные и бары для белых. А если они все же заходили, их вышвыривали оттуда со скандалом. Немало американцев тоскуют по тем временам… Особенно на Юге. Только им про это приходится молчать с некоторых пор – после того как была изобретена политкорректность.

Ситуация изменилась только в 1964 году, когда после черного марша на Вашингтон, который прошел годом раньше, в США была наконец отменена расовая дискриминация в общественных местах. Смотрите-ка, не торопились они с правами для негров – всего-то годик не дотянули до столетнего юбилея отмены рабства. А могли б сразу пустить черные отряды в Ричмонд, отдать им вражескую столицу на три дня, – вот бы они там громили винные погреба, отрезали яйца юнкерам и насиловали гимназисток не хуже балтийских красных матросов!

Что касается Мартина Лютера Кинга, Анджелы Дэвис, черных пантер и так далее, про это вы и так все знаете. Кто прав, кто виноват в разборках афроамериканцев с европоамериканцами и надо ли неграм благодарить судьбу и предков за то, что сегодня над ними реет звездно-полосатый флаг, а не африканское знамя с нарисованным на нем «калашниковым», – не нам судить. Нет смысла и рассуждать о сходстве американских рабов с русскими крепостными – после того как эту тему измусолил модный черный писатель Peter Kolchin (Петер Колчин).

Всю эту тяжелую мутную тему хочется закрыть цитатками из все того же Джефферсона. Первая такая: «Решать проблему рабства – это как держать волка за уши: и удержать не удержишь, и выпускать боязно». И вторая, по тому же поводу: «На одной чаше весов справедливость, а на другой – наше выживание». И тут всякий выбрал – или думал, что выбирает, – свое, на что у кого ума хватило…

И.С.

КАК НАШИ ПРЕДКИ СТАЛИ РАБАМИ

(Заметки на полях умных книжек)

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Вопрос о том, как вольные хлебопашцы стали рабами, занимает меня давно. И действительно! Вот они, свободные племена древних славян. Вот их удалой князь с дружиной. Вот свободолюбивые русские люди сбрасывают татарское иго (а если не свободолюбивые, то чего они его, спрашивается, сбрасывают?). И потом – бац: 90 процентов населения – рабы, которыми торгуют как скотом. Как, в какой момент это могло случиться? Почему люди позволили это над собой сделать? Почему они не восстали, как восстали против татар? Почему не поставили зарвавшихся князьков и боярских детей на место, как не раз это делали раньше, изгоняя нерадивого князя с дружиной прочь? Вон даже гордость Русской земли – святого и благоверного князя Александра Невского – новгородцы прогоняли, когда он чересчур борзел. А тут… Что случилось с этим народом? Как за двести лет, к середине XVI века, он потерял всю ту свободу и достоинство, которыми по праву гордился и которые отмечали даже иностранцы?

Пытаясь найти ответ, я начал читать труды историков на эту тему. Татищев и Ключевский, Костамаров и Платонов, Дьяконов и Сергеевич, Греков и Флоря… Написано огромное количество книг. В них детально, шаг за шагом прослежены все этапы закабаления свободных людей. Из глубины веков, за пеленой времени, страшной глыбой встает из недр прошлого мистерия об установлении крепостничества на Руси. Того самого крепостного рабства, которое стало вечным проклятием русского народа.

Эта статья не является научным исследованием и не претендует на полноту освещения данного вопроса. Я вполне допускаю, что найдутся достаточно справедливые замечания о фактических ошибках, упрощении или однобокости. Но из всего прочитанного материала у меня сложилась следующая картина…

ЗАМЕТКА 1

Я не буду здесь подробно описывать положение дел в Киевской Руси времен Вещего Олега или Владимира Красное Солнышко. Это был период разложения общинного строя, феодальные отношения только начинали складываться, а взаимоотношения князя и данников были настолько своеобразными, что когда князь Игорь пошел второй раз за год взимать дань с древлян (о, неистребимая людская жадность!), то они его попросту убили. За что и были сожжены христианнейшей княгиней святой Ольгой. Нравы были просты, люди незамысловаты, и всерьез анализировать тонкости взаимоотношений между князем и его дружиной, с одной стороны, и «налогооблагаемой базой» – с другой, не очень интересно и непродуктивно. Самый верный способ описания тогдашних отношений заключается в использовании следующих терминов:

«авторитет» – князь, глава банды;

«братва» – его помощники, руководители подразделений;

«пехота» – простые дружинники и личные слуги князя;

«блатные» – князь, его слуги и дружина;

«ларечники», «кооператоры», «коммерсы», «фраера», «мужики» – посадские люди (купцы и ремесленники), крестьяне;

«наезд» – предложение охранных услуг;

«честная доля» – дань, которую должны платить охраняемые за охрану;

«общак» – княжеская казна;

«стрелка», «разборка» – битва добрых молодцев в чистом поле за облагаемые данью территории;

«спортсмены», «беспредельщики» – викинги, варяги;

«законники» – хазары и так далее.

Впрочем, сравнение тогдашних (да и не только тогдашних) правителей Руси с бандитами – это уже банальность.

На территории Руси все это время и потом, позже, вплоть до XV века (в так называемый удельный период), население делилось на две части: бандиты (князь и его дружина, их слуги и пр., то есть «блатные») и христиане, или крестьяне. Крестьяне как в городах (посадах), так и в сельских волостях были устроены в общины, или миры, и не находились вовсе в личной зависимости от князя. Князь просто знал, что в какой-либо волости, которую он считал своей, жили крестьяне. Он считал количество крестьянских дворов и назначал им всем одну общую дань (тягло). Люди приходили в эту волость и уходили из нее без ведома и разрешения князя. Крестьянский мир их принимал и отпускал, он же их облагал податью в общее тягло.

Так все шло своим чередом, пока князь не обнаруживал убыль или прибыль крестьянских дворов в данной волости. Тогда дворы снова переписывались, и соответственно уменьшалась или увеличивалась сумма мирского платежа.

Всякий крестьянин знал крестьянский мир, а не князя. Князю было безразлично, что тот или иной крестьянин уйдет к соседу. Прямого ущерба князю от этого не было. Исключение составляли люди, обладавшие каким-либо специальным талантом, – например, архитекторы или художники. Уходу таким людей к другому пахану князь препятствовал – иногда выкалывал глаза, иногда сажал в тюрьму их или их детей, иногда просто убивал… Одним словом, отстаивал свои законные интересы.

Но в основной своей массе крестьянин того времени был вольный хлебопашец, сидевший на чужой земле по договору с землевладельцем. Его свобода выражалась в праве покинуть один участок и перейти на другой, от одного землевладельца к другому.

ЗАМЕТКА 2

Нужно заметить, что, начиная с IX века, на территории Русской равнины происходил процесс заселения ее славянскими и славяно-угорскими племенами. Из двух центров: с берегов Днепра и из окрестностей озера Ильмень – шли массы людей на восток и юго-восток, оседая севернее Оки и по верховьям Волги. Постепенно центр русской государственности переместился из Киева сначала во Владимир, а потом уже и в Москву.

Тогдашняя агрокультура была на таком низком уровне, что земли быстро истощались и крестьяне были вынуждены переходить и распахивать новые места. Вся равнина была сплошной тайгой: по северу – хвойной, а к югу – лиственной. От южного берега Оки и верховьев Дона постепенно начинались степи. Это уже было Дикое поле, место, где жили кочевники – половцы, печенеги, хазары. Позже туда пришли монголы.

Люди вырубали леса, сжигали подлесок и ковыряли землю деревянной сохой.[1] Урожаи были «сам-три», то есть собирали всего в три раза больше, чем посеяли. Это было почти ничего. Земледелием прожить было невозможно, и значительное внимание уделялось охоте, собирательству, реже – скотоводству.

Чтобы проиллюстрировать уровень развития хлебопашества на Руси того времени, можно привести следующий пример. Во второй половине XVI века (более ранних данных, похоже, нет, но очевидно, что и раньше было не лучше) 70 процентов крестьян Кирилло-Белозерского монастыря стабильно не имели семян для посева – то есть за зиму съедалось все.

Резкое снижение плодородия земель буквально в течение двух-трех лет после вырубки, подсечно-огневое земледелие с пресловутой бороной-суковаткой и сохой не стимулировали оседлого существования крестьян. Они были вынуждены постоянно находиться в движении, перемещаясь с места на место, вырубая все новые и новые леса под пашню. Так шло заселение Русской равнины вплоть до середины XV века.

К концу XV века людской поток начинает иссякать. Создание мощного княжества Литовского, а впоследствии Речи Посполитой, положило конец миграции с берегов Днепра в Московское государство, а с севера поток ослабел сам собой: людоедская практика московских князей, фактический геноцид, устроенный там сначала Иваном III, а потом и Грозным, были для Великого Новгорода демографической катастрофой.

Но и дальше, в юго-восточные степи, занятые татарами, люди не шли – это было чревато в лучшем случае пленом и рабством, а в худшем – гибелью.

Таким образом, на территории Московии сложилось подобие демографического равновесия. Пусть это равновесие было временным и неустойчивым, но тем не менее историки считают этот период, то есть со второй половины царствования Ивана III до середины царствования Ивана IV, «золотым веком». Русское Московское государство было сильнее всех своих соседей, вело успешные войны; за счет этих войн, а также развития торговли, богатело, будущее казалось безоблачным. Именно тогда было объявлено, что Москва есть Третий Рим, а четвертому не бывать!

ЗАМЕТКА 3

Успешные войны и торговля позволили царю (в случае с торговлей – прежде всего за счет взимания таможенных пошлин), боярам и служилым людям накопить значительные средства. Вотчинные землевладельцы и наделенные за службу царю землей служилые люди были заинтересованы задержать на своей земле крестьян, поскольку хоть фискальный эффект от крестьянского труда был минимален, но все же крестьянин натурально кормил землевладельца и его челядь, а в моменты военных трудностей рекрутировался в ополчение. Таким образом, очевидно, что от количества крестьян на его земле в значительной степени (помимо военных трофеев) зависело благосостояние землевладельца и его статус в царской иерархии. Аналогично был мотивирован еще один вид крупных землевладельцев – монастыри, которые также накопили значительные средства за счет церковной десятины.

Тут нужно заметить, что если бояре и служилое дворянство разбогатели только после того, как московиты перестали платить дань татарам, то есть начиная с конца XV века,[2] то монастыри богатели всегда, поскольку были освобождены от дани хану.

Важно, что монастыри были также местом сосредоточения искусных мастеров иконописи, архитектуры, ювелиров, переписчиков и просто грамотных людей. Это также был важный источник доходов монастырской казны.

У меня складывается впечатление, что в тот период доходы Российского государства в целом и правящего класса в частности вообще в малой степени зависели от земледелия. Серьезных налогов с крестьян взять было невозможно, и поэтому основной доход приносили грабеж окрестных народов и торговля, например мехами.

Так или иначе, но у землевладельцев появились средства удержать крестьянина на месте. Если раньше у крестьянина не было альтернативы и, чтобы выжить, он должен был переходить на новые земли,[3] то теперь он мог остаться, взяв ссуду у хозяина земли. Поначалу ссуду брали только для покупки посевного материала. Но поскольку воспроизводство было простым, то на следующий год нужно уже было брать ссуду для того, чтобы вернуть предыдущую и купить новых семян, а затем опять и опять… Если к этому добавить, что лендлорды давали деньги только в рост, то есть под проценты, то очевидно, что этот процесс был банальной прогрессией, которая превращала крестьянина в вечного должника. Стоило только однажды начать кредитоваться у барина.

Такая система привязывания крестьянина к землевладельцу стала называться «кабала»,[4] а договоры о ссудах – «кабальными». В скором времени крестьянин уже не мог отработать даже проценты и добровольно-принудительно (долг-то он и есть долг!) продавал сначала себя в рабство, а потом и своих детей, включая еще не родившихся…

Не могу не удержаться от сарказма: наши горе-патриоты, восхищающиеся славными российскими порядками и трепещущие перед величием русского дворянства, одновременно являются и «немножечко» антисемитами. Причем их антисемитизм как раз основан на возмущении фактом закабаления евреями-кабатчиками и арендаторами простого мужика. Хочется их спросить: а не сделала ли то же самое «великая» русская аристократия, только в таких масштабах, по сравнению с которыми еврейские упражнения кажутся банальной «фарцовкой»?

Неудивительно, что, боясь конкуренции, русские помещики всегда были главными противниками проникновения евреев на Русь, а позже – идеологами «черты оседлости». По-видимому, они действовали по принципу Остапа Бендера: «Нам хамов не надо, мы сами – хамы».

Крестьянин сам (сам!), подтверждая долговые обязательства, давал письменную клятву, что ввиду окончательной невозможности вернуть долг он согласен «…всякую страду страдать и оброк платить чем он (хозяин долга) изоброчит…», сам соглашался жить «…где государь (то есть хозяин долга) не прикажет, в вотчине или поместье, где он изволит поселить…», и, наконец, самое страшное: «…вольно ему, государю моему, меня продать и заложить…».

Чем ниже была урожайность земли, тем быстрее проходило закабаление крестьянина. В конечном итоге процесс принял тотальный характер. Ссуды брали почти все крестьяне. Например из 103 крестьянских договоров, записанных в новгородских крепостных книгах XVI века, 86 заключены с получением ссуды от хозяев.

ЗАМЕТКА 4

Но крестьянин еще не смирился, еще не согласился со своим положением вечного должника. Крестьянин продолжил традицию предков и ушел. Просто так. Бросил все: имущество, инвентарь – и ушел на другие земли. Но не тут-то было. Если раньше он мог уйти и ему за это ничего не было, то теперь он беглец от долгов. А раз так – то его разыскивают, находят, наказывают и так далее. Более того, была разработана система штрафов для помещиков, которые приняли в свои земли и заключили договор с крестьянином, который «неправильно» ушел от прежнего хозяина.

Вот документ 1580 года. Писцовая книга тверских владений князя Симеона Бек-булатовича. Из 2 тысячи 217 крестьян вотчины Симеона ушло за последние пять лет 305 человек (14 процентов). Из общего числа ушедших только 53 человека (17 процентов) смогли рассчитаться с хозяином и «выйти» от него самостоятельно. 188 человек (62 процента) были законно или незаконно «вывезены» другими владельцами. Остальные 65 человек (21 процент) ушли без «правильного отказа», или «выбежали». Эти последние были беглые, которых хозяин мог требовать обратно.

Как долго он мог требовать розыска и возврата беглого крестьянина? Сначала никто не хотел помогать помещику в розыске его должников. Однако вскоре власть обнаружила, что дворянство беднеет и не может нормально платить свой «налог кровью» – служить в государевом войске. Ведь для этого нужны обмундирование, доспехи, оружие, пули, порох, продовольствие и фураж. И все это дворянин должен купить на свои деньги. Для этого царь и наделил его землей. А откуда этим деньгам взяться, если дворянин обанкротился, потому что значительную часть денег ссудил своим крестьянам, а те, не вернув денег, разбежались?

Государство начало применять меры законодательного реагирования: во-первых, стало разыскивать беглых крестьян по заявлениям помещиков; во-вторых, постепенно срок давности (урочные лета) на поиск беглых крестьян увеличился. Так, первый раз срок давности на поимку беглецов был ограничен пятью годами царским указом от 24 ноября 1597 года. Все, кто убежал раньше, не разыскивались, а челобитные об их сыске не принимались. Далее, указом от 9 марта 1607 года урочные лета увеличились до 15 лет, потом до 20, а потом, Соборным уложением 1649 года, отменены вовсе. Крестьянин разыскивался всю жизнь, без срока давности. Как фашистский преступник.

Параллельно затруднялся и «правильный» выход. Сначала выход крестьян был не регламентирован: захотел – ушел. Потом Иван III Судебником 1497 года установил один обязательный общегосударственный срок выхода – неделю до Юрьева дня (26 ноября) и неделю после. В этом была определенная логика: крестьянин уходил после сбора урожая, то есть по окончании ежегодного сельскохозяйственного цикла. Затем, в 1550 году, Судебник Ивана Грозного дополнительно обязал крестьян засевать перед уходом озимь.

Первый раз выход на Юрьев день был запрещен на несколько лет (заповедные лета) после переписи 1581 года. Но этот запрет был временный и касался лишь нескольких районов страны. Окончательно Юрьев день был отменен в 1597 году – тогда же, когда первый раз были установлены урочные лета.

Это произошло во время правления слабовольного (а может, и слабоумного?) царя Федора Иоанновича. Фактически государством правил Борис Годунов. Историки почти убеждены, что отмена права крестьянского выхода и установление государственной системы сыска беглых крестьян – его рук дело. И потом, уже в свое царствование, он продолжил дело закабаления крестьянина и дальше.

В литературе часто можно встретить рассуждения о том, что Годунов был образованный либерал. Дескать, побудь Русь под его правлением подольше, может быть, мы и встали бы на европейский путь развития… Так вот, дорогие товарищи, это все – ерунда! Мы, любители конкретных цифр, дат и персоналий, можем смело сказать: в 1597 году Россия прошла точку возврата. После этой даты уже ничего нельзя было остановить и вопрос превращения крестьянина в раба был фактически решен. Осталось только нанести несколько штрихов, которые и были сделаны. Окончательная точка была поставлена в 1649 году.[5]

Итак, как любил выражаться И.В. Сталин, «год великого перелома» – 1597-й, виновник торжества – Б. Годунов. У Пушкина Годунов постоянно сокрушается по поводу нелюбви к нему народа. Мол, и года-то урожайные, и войн он особых не ведет, и хлеб из своих запасов раздает, а народ его не любит. Только мы знаем, что все это – фарисейство, крокодиловы слезы. Прекрасно он знал причины народной нелюбви. И последующая Смута и череда крестьянских и казачьих восстаний – это все его рук дело, Годунова. Помните, как отвечает ему юродивый: «Нельзя молиться за царяирода. Богородица не велит»? Этим все сказано.

ЗАМЕТКА 5

И тогда крестьянин побежал за пределы Московского государства.

Иван Грозный присоединил к России Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, фактически освободив тем самым от татарского владычества все среднее течение и низовья Дона, Волги и Яика. Контроль со стороны Москвы за этими территориями отсутствовал, и беглые крестьяне устремились туда – в Дикое поле.

Нельзя сказать, что они пришли на пустое место. Здесь издавна ходили ватаги лихих людей – казаков-разбойников. У них были свои правила жизни, они никому не подчинялись, дорожили своей свободой и жили охотой, рыболовством и… грабежом. Обычное по тем временам дело.

Историки много дискутируют о возникновении казачества. Можно говорить о XIV веке, можно – о XV, но одно очевидно: как значимая в военном отношении сила запорожские, донские, волжские и уральские казаки появились во второй половине XVI – начале XVII века, то есть тогда, когда их численность начала резко расти за счет беглых крестьян из Московии и Речи Посполитой. Казачий принцип невыдачи[6] полностью устраивал беглецов, отягченных невозвратным долгом. Значительно позже в казацкой среде сформировались полумифические истории о происхождении казачества от скифов, сарматов, половцев или, например, черкесов. Однако в те времена сомнений не было: казаки – это беглые крестьяне и холопы.

Представление о таком происхождении казачества в яркой и образной форме описал в поэтической «Повести об Азовском сидении» казацкий есаул Федор Порошин, бывший холоп уже упоминавшегося здесь князя Н.И. Одоевского.

Пусть не удивляет вас то обстоятельство, что холоп (что значит – полный раб, вещь) был грамотен и настольно хорошо знал военное дело, что в казачестве стал есаулом (полковником). У бояр были не только холопы, которые обрабатывали боярскую пашню, но и верхний слой этой социальной группы – несвободные военные слуги, сопровождавшие господина на войне, помогавшие ему в управлении хозяйством и выполнении административных обязанностей. Сами эти военные слуги зачастую происходили из оказавшихся в кабале детей боярских.[7] Среди попавших таким образом в неволю были «меченосцы и крепкие со оружии во бранех». Для таких людей, кто «играл на конях» и не владел никаким иным «ремеством», не оставалось другого выхода, как уйти «в казаки».

Так вот, этот самый лихой есаул, говоря о казаках, писал так: «Отбегохом мы и с того государства Московского из работы вечныя, от холопства полного, от бояр и дворян государевых».

Такое представление о собственном происхождении сформировалось у казаков не только благодаря постоянному новому притоку беглых, но и потому, что социальные верхи русского общества также смотрели на казаков, как на своих беглых подданных или спасшихся от наказания преступников.[8] И хотя, признавая военную мощь казачества, и московский царь, и польский король постоянно с ними заигрывали: присылали подарки, слали знамена, просили выступить вместе против общего врага, предлагали себя в качестве единственного их покровителя, – в казацкой среде прекрасно отдавали себе отчет в истинном положении вещей. Тот же Порошин с горечью писал: «Ведаем, какие мы в государстве Московском люди дорогие, и к чему мы там надобны… не почитают нас там на Руси и за пса смердящего».

Московия не могла спокойно смотреть, как у нее под носом, на плодородных черноземах[9] формируется абсолютно никем не контролируемое полугосударственное образование, которое как губка впитывает в себя крестьян, холопов и посадских людей, бегущих от московских порядков. Так оставлять этого было нельзя. Чего доброго, все население снимется и убежит от своих хозяев. Ведь русские люди еще не забыли, что они народ чрезвычайно подвижный, легкий на подъем, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, и что провались он пропадом, этот царь с его боярами и войском, и долг, который ему обманом подсунул помещик. Народ еще не привык к «крепости» и хотел двигаться по миру в поисках лучшей доли.

Победив татар, Московское государство, само того не желая, нарушило хрупкое демографическое равновесие, и народ ломанулся в образовавшуюся брешь – в степь, в казаки.

Началось наступление Московского государства на казачество. Были предприняты беспрецедентные меры по ограничению притока беглых крестьян в казачьи регионы. В свою очередь, самих казаков пытались обложить налогом, обязать служить царю не по собственной воле, а приказом. Даже хотели раздать казацкие земли царским служилым людям.

И действительно, как так? Никто казакам этих земель не давал, никому они не подчиняются. Какие-то выборы, казачий круг, атаманы. Это что, опять новгородские порядки завели, что ли? Уж не для того же великие наши государи утопили в крови Новгородскую землю и вырвали язык у вечевого колокола, чтобы через сто лет какие-то беглые холопы опять развели демократию под носом у Москвы? Наверное, с тех пор у настоящих «патриотов» слово «демократия» – ругательное.

Результатом этого противостояния стали крестьянские бунты, казацкие войны и набеги, лжецари и «польская интервенция». Весь этот период получил название «Смутное время». А фактически это была огромная и многолетняя казацкая и крестьянская война против рабства, которая настолько ослабила царство, что оно едва не исчезло.

Вот как секретный посланник польского короля (в тот момент попросту – шпион) А. Госевский описывает свой разговор с одним из великолуцких воевод в 1609 году: «Наши собственные крестьяне стали нашими господами, нас самих избивают и убивают, жен, детей и имущество как добычу берут. Здесь, в Луках, воеводу одного, который передо мной был, на кол посадили, лучших бояр повешали и погубили, и теперь всем сами крестьяне владеют…» Так-то. А в исторической литературе еще с дореволюционных времен этот период называется польским нашествием. Нашествие-то оно, конечно, нашествие. Только вот польское ли?

Известна численность войска, которое стояло в Тушине у Лжедмитрия II. Здесь я не поленюсь быть скрупулезным и точным. Вот «Регистр войска польского, которое есть под Москвой». Этот регистр хранится в библиотеке Ягеллонов в Кракове. Рукопись 102, с. 316. Итак, всего 10 полков общей численностью 10 тысяч 500 воинов, в подавляющей части – конных. Войско даже сами поляки называют польским. Но дальше, на с. 317, написано, что из этих воинов 5 тысяч казаков под командованием Александра Лисовского, а 4 тысячи казаков под командованием главы Казачьего приказа Ивана Заруцкого. Таким образом, собственно поляков – 1 тысяча 500 человек.

Но и с поляками не так все просто. Кроме поляков и литовцев, в границах Речи Посполитой проживали в немалом количестве предки современных украинцев и белорусов – «русский народ», по терминологии того времени. Они говорили на языке, совпадавшем с тогдашним языком жителей России, и были православными. Один из польско-литовских гетманов тех лет, Ян Петр Сапега, писал в начале 1611 года: «У нас в рыцарстве (то есть в дворянстве) больше половины – русские люди». Н-да… Вот такое вот «польское» нашествие.[10] Так я и не возьму в толк, что мы празднуем 4 ноября? Похоже, что спасение монархии. Хреновина какая-то. Что ж мы ее тогда не восстановим, раз так любим, что аж на работу не ходим?

Я далек от идеализации крестьянских и казацких бунтов. Это были чудовищные по жестокости, неорганизованные выступления полудиких людей, «бессмысленные и беспощадные». Но так тем и сильнее вина более умных и образованных, которые своей алчностью довели их до состояния взбесившихся зверей.

Крестьянские и казацкие войны и бунты еще долго сотрясали русское государство. Фактически они никогда не кончались. Всегда находились люди, которые омерзительной в своем непотребстве власти Москвы предпочитали дикую крестьянскую вольницу.[11]

Однако крестьянское сопротивление постепенно слабело. С казаками власти предпочли мало-помалу договориться, отдав им землю, на которую они претендовали, и освободив от налогов в обмен на воинскую службу (то есть фактически приравняв к дворянам). А на территории коренной Руси все меньше крестьян пыталось вырваться на волю. Родившиеся уже несвободными, крестьянские дети не знали другой жизни, и медленно, незаметно свободный русский народ превратился в помещичье имущество. Как шкаф или собака.

ЗАМЕТКА 6

Справедливости ради нужно заметить, что рабство на Руси существовало всегда. Князья и бояре имели в своей собственности настоящих, а не «переделанных» из свободных крестьян рабов. Эти рабы были точно такие, как описано в наших учебниках по истории Древнего мира. Как в Древнем Египте, Греции, Риме.

Эти рабы назывались «холопы», «смерды» или «робы». Чаще для мужчин употреблялся термин «холоп», а для женщин – «раба». Холопство издревле было установлено на Руси, за много веков до появления описанного выше «искусственного» рабства, которое наша историография стыдливо называет крепостным правом, пытаясь найти между одним и другим микроскопические различия.

Холопство создавалось различными способами. Назовем главнейшие.

Во-первых, основной поставщик рабов – война. Пленные неприятели становились вещью, принадлежащей тому, кто их пленил.

Во-вторых, добровольная или по воле родителей продажа свободного лица в рабство.

В-третьих, по тогдашним законам некоторые преступления наказывались обращением в рабство.

В-четвертых, рождением от раба.

В-пятых, долговой несостоятельностью по собственной вине.[12]

В-шестых, добровольным вступлением свободного лица в личное дворовое услужение к другому лицу без договора, обеспечивающего его свободу.

В-седьмых, женитьбой (не говоря уже о замужестве) на рабе, без договора.

Полный холоп не только сам зависел от государя, как назывался владелец холопа на Руси, и от его наследников, но и передавал зависимость своим детям. Таким образом, право на полного холопа наследственно, неволя полного холопа – потомственна. Существенной юридической чертой холопства, отличавшей его от других видов частной зависимости, была непрекращаемость его по воле холопа: холоп мог выйти из неволи только по желанию своего государя.

Однако к началу XVII века между полным холопом и крестьянином еще существовало несколько важных различий. Главными из них были следующие: у крестьянина существовало отдельное, принадлежащее именно ему имущество, которое у него не могло быть отнято произвольно, и крестьянин мог жаловаться на своего господина и вообще отстаивать свои интересы в суде. Помимо этого, крестьянин сам платил государственные налоги и хотя бы в таком виде оставался субъектом права. Всего этого не имел раб.

По окончании Смутного времени, с воцарением династии Романовых, государственники и державники того времени поняли, кто поставил власть московского царя на грань краха – шибко вольнолюбивые русские люди. Не видя никакой своей вины в происшедших событиях,[13] они решили вопрос традиционным российским способом: ах, вам не нравится, что мы с вас шкуру дерем? Так мы с вас две сдерем!

Короче, «по многочисленным просьбам трудящихся» в Соборном уложении 1649 года устанавливалась наследственная зависимость крестьянина от помещика и его право распоряжаться имуществом своего крестьянина. Помимо этого, для уменьшения вероятности попадания в холопы людей «благородного» звания,[14] долги несостоятельного землевладельца погашались за счет имущества его крестьян. И наконец, последнее – крестьяне лишались права самостоятельно отстаивать свои интересы в суде.

Хозяину дали даже некоего рода право суда над крестьянами и, что самое приятное для него, право исполнения приговора. Для этих целей на барском дворе появляется тюрьма – кандалы и колодки, батоги и кнут, отмериваемые «нещадно», – являются и даже типично московские пытки: подвешивание за связанные назад руки, битье при этом кнутом и поджаривание огнем. Соборное уложение, правда, «приказывает накрепко» господину, «чтобы он не убил, не изувечил и голодом не уморил подвластного ему человека», но и в этих скромных размерах закон ничем не обеспечивает личность крепостного.

Наступивший затем XVIII век был более гуманным, и в его конце дыбу отменили. А уж цивилизованный XIX век и вовсе отменил кнут, заменив его совсем уж «детским» наказанием розгами. Но плеть сохранилась до самого освобождения крестьян, и лишь в 1844 году было запрещено наказывать крестьян «трехмерной плетью». А обычной – пожалуйста! Чтобы понять разницу, можно привести следующую выдержку из одного из регламентов XVIII века: один удар плетью приравнивался 200 ударам розгами.

Сторонники теории об отсутствии рабства в России говорят, что крепостной крестьянин отличался от раба тем, что оставался субъектом налогообложения. Но так это делало его положение еще хуже рабского! Однако и это сомнительное преимущество было фактически отнято у него. Указанным выше Соборным уложением дворян обязали осуществлять полицейский надзор за крестьянами, собирать с них и вносить в казну подати, отвечать за выполнение ими государственных повинностей. Таким образом, частные землевладельцы стали полицейско-фискальной агентурой казны и из ее конкурента превратились в мытаря.

Построение здания российского рабства было завершено. Русские крестьяне стали полными холопами. Поздравим друг друга, господа: в середине XVII века большинство населения огромной страны на востоке Европы стало (не было, а стало!) рабами. Это беспрецедентно! Не негры, завезенные из Африки для работы на плантациях, а свои собственные соотечественники, люди той же веры и языка, вместе, плечом к плечу веками создававшие это государство, стали рабами, рабочим скотом. То есть настолько отверженными париями, что через столетие их хозяева из брезгливости, чувствуя себя людьми совершенно другой породы, начали переходить на французский.

ЗАМЕТКА 7

В российской исторической науке огромное внимание уделяется различиям между вотчинным и поместным землевладениями, между государственными крестьянами, то есть сидящими на земле, принадлежащей непосредственно царю, и остальными. Много выделяется тонкостей в особом положении монастырских крестьян. Я пытался разобраться во всех этих хитросплетениях. И вот что я вам скажу: ерунда все это! С интересующей нас точки зрения, то есть в технологии порабощения крестьян, практически нет никаких различий.

Также много внимания уделяется фискальной теории возникновения крепостного рабства. Мол, не только помещики, вотчинники и монастыри в рамках простого гражданского оборота постепенно загрузили крестьянина невозвратным долгом, но была еще и целенаправленная государственная политика закрепления крестьянина на земле, с тем чтобы он не убежал, а исправно платил подати в казну.

Мне кажется это сомнительным. Еще раз напомню, что многие столетия эффективность сельского хозяйства была настольно низкой, что крестьянин почти не производил прибавочного продукта. Деревня веками жила впроголодь, и с этой драной овцы нельзя было взять и клока шерсти. Заперев крестьянина в Нечерноземье, вынужденно отдав неподатному казачеству самые плодородные земли (не буди лихо, пока оно тихо), казна обрекла себя на поиск иных источников доходов. Значение крестьянской подати, так называмого тягла, было минимальным. Именно поэтому все «нововведения» 1649 года были сделаны по дворянским челобитным, а не по собственной инициативе государства.

Однако в начале XVIII века ситуация меняется. Петр I проводит реформу армии и начинает рекрутский набор. До Петра I вся русская армия была наемная и состояла из «служилых людей по отечеству»: бояр, детей боярских и дворян, которым платили за службу землей, – и «служилых людей по прибору»: стрельцов, которым платили деньгами. Однако Петру этого показалось мало. Не имея денег сформировать большую наемную армию, он решил создать так называемую регулярную армию, то есть армию, в которой служат бесплатно, силком. Ну, в общем, то, что сейчас стыдливо называется «священным долгом».

Начался набор рекрутов – то есть простых крестьянских и посадских парней забривали в солдаты на 25 лет. Фактически – навсегда. Редко какой инвалид возвращался обратно. Большинство – нет. Кто погибал в бою, кто от ран. Некоторые – на великих стройках сумасшедшего прожектера, а кто и от болезней, старости, несчастного случая, по пьянке… А ведь зачастую дома их ждали жены-солдатки с детьми, от которых их оторвали царские офицеры и которых солдатики не видели целую вечность… Отчий дом, простой крестьянский труд, милые, родные сердцу люди…

Но нет! За Русь, за царя, за веру православную… Эх, орлы! Чудо-богатыри! И по Альпам, по Дунаю… Аустерлицы там разные… Какого черта их туда понесло?

Я хочу, чтобы было понятно это тектоническое изменение взаимоотношений между податным населением и государством. До этого момента государство говорило примерно следующее: я вас охраняю, а вы за это платите мне налоги. И в этом была своя логика. Да, дворяне налогов не платили, но зато всякий раз должны были идти воевать. Налогоплательщик же, будь то посадский или крестьянин, налоги платил и спал спокойно. Война, не война – его это не касалось. Это не его ума дело.[15] Если этот царь войну проиграет, значит, какой-то другой – выиграет. Ну так и будем подать новому царю платить. Нам-то какая разница? Все они одинаковы, все они одним миром мазаны, и ничего хорошего от этих царей не дождешься.

Теперь государство говорило иначе. Оно говорило, что налоги платить – это хорошо, а вот еще и в армию нужно отдавать своих сыновей. Народ воспринял это очень плохо. Ну то есть совсем не воспринял. Опять начались бунты. Нужно было что-то придумать. В прежней терминологии такой фортель со стороны государства описать было невозможно. Действительно, если мы платим налоги, да еще и бесплатно служим в армии, то куда, спрашивается, идут эти налоги и зачем тогда все эти бояре с дворянами, зачем их одарили землей и нами, раз они не справляются с военными задачами государства?

Тогда появилась фантастическая конструкция, которая до сих пор вызывает у меня изумление своим бесстыдством. В народе начали будить гражданские чувства. Как будто это были не бессловесные рабы, которых можно было пытать, продавать, насиловать, а свободные и равноправные граждане, мечтающие жизнь отдать за любимую отчизну, за ее славу и величие. Именно тогда народу начали подсовывать подмену и слово «Родина» объявили синонимом слова «государство».

Непатриотичный народ не понял этого призыва. Ежегодный рекрутский набор превратился в нескончаемую душераздирающую трагедию. Новобранцы бежали, их ловили, царских офицеров убивали… Короче, кошмар. Государство стало кровно заинтересованным в том, чтобы крестьяне были «крепко прикреплены» к земле и к ее владельцу, не бегали туда-сюда и вообще – сидели смирно. Иначе невозможно было сформировать армию.

Наконец-то интересы государства и землевладельцев совпали полностью, и государственный аппарат всей своей мощью навалился на работу по окончательному порабощению крестьянина. Вся система полицейского сыска, армия, фискальные органы, жандармерия и прокуратура стали работать на одну задачу – поиск беглых крестьян, возврат их на прежнее место, а наиболее упорных (чтобы народ не баламутили) – на каторгу, в Сибирь, в острог.

Реформатор, полководец, инженер, работник-плотник… Типа, великий государственный деятель, первый европеец на троне…

А народ решил, что Петр I – Антихрист. И никогда не переставал думать иначе. Вот и рассудите, кто прав.

И наконец, финиш: если при Петре I дворяне обязаны были служить пожизненно, то потом эти требования стали мягче. Первое облегчение было сделано Анной Иоанновной, установившей, что дворяне должны служить от 20– до 45-летнего возраста, после чего могли оставлять службу; одному дворянину из каждого семейства дозволялось вовсе не являться на службу, а заниматься хозяйством в имении. Петр III 18 февраля 1762 года освободил дворян от обязательной службы.[16] Екатерина II подтвердила это право «Жалованной грамотой дворянству» 1785 года.

Ура! Теперь дворяне могли не служить – ни в армии, ни по статской линии. Мол, служба – дело добровольное. А налогов по-прежнему не платите. И земли, что вашим предкам государь дал за службу и для кормления, можете себе оставить. Вот так!

Ну что, господа патриоты, вы по-прежнему настаиваете, что здание российской государственности было построено на прочном фундаменте? Что все это безобразие могло продолжаться бесконечно долго?

ЗАМЕТКА 8

Нельзя сказать, что какие-то разновидности крепостной зависимости не существовали в других странах Европы.[17] В одних странах эта зависимость существовала с самого начала Средних веков (Англия, Франция), в других появилась, так же как и в России, гораздо позже, в XVI–XVII веках (северо-восточная Германия, Дания, восточные области Австрии). И лишь в Швеции и Норвегии никогда не было никаких следов крепостной зависимости. В этих странах крестьяне всегда были свободны и их права (прежде всего – право перехода) никак не ограничивались.

Исчезает крепостная зависимость также в разных странах по-разному. В Англии она исчезает в связи с обезземеливанием крестьян. Просто по мере развития ткацкой промышленности в Англии возникает большая потребность в шерсти – с одной стороны, и в рабочих руках в промышленности – с другой. Для овцеводства нужно много земли и мало рабочих рук. Вот лендлорды и вытолкали крестьян в города, на ткацкие фабрики, а землю отдали в аренду под пастбища. Фабрикантам же нужны были свободные рабочие, а не чьи-то рабы. Не ровен час, случится с работником что-нибудь – отвечай за него потом перед его хозяином. А со свободными хорошо: задавило его на работе, так и черт с ним – он свободен, никто за него не спросит.

Во Франции освобождение крестьян началось еще при Людовике VII в XIII веке, который на смертном одре освободил своих рабов в Орлеане. После этого стало хорошим тоном перед смертью освобождать лично зависимых слуг и крестьян. Так, в 1298 году последовало освобождение несвободных людей в Лангедоке, в 1315–1318 годах были освобождены все крестьяне королевских доменов – правда, за уплату определенной суммы.

Так этот процесс проистекал из года в год, из столетия в столетие. Параллельно происходил процесс закредитовывания крестьян, опять появлялись несвободные крестьяне, и так это варево варилось вплоть до Великой Французской революции. Своим декретом Конвент от 17 июля 1793 года отменил без вознаграждения все феодальные права и предписал сожжение всех долговых обязательств.

Наполеон продолжил это дело в масштабах всей Европы. Везде, где ступала его армия, все феодальные прибамбасы отменялись полностью, раз и навсегда. В Италии, в Германии, в Польше. Аристократы его ненавидели, простые крестьяне и горожане встречали овацией. Поляки и итальянцы его просто обожествляли.

И вот представьте себе этого пресыщенного победами корсиканца перед походом в Россию. Что, по его мнению, было главной угрозой? Конечно же, война на коммуникациях. Россия – большая страна. От снабжения его армии не только продовольствием, но и боеприпасами и обмундированием существенным образом зависит успех похода. А русской армии он не боялся. В конце концов, он уже встречался с ней в Европе и всякий раз брал верх.

Что же случилось на самом деле? Главную битву у русской армии он выиграл при Бородине, и она отступила. Москву взял. Но коммуникаций не защитил и войну проиграл. Добрый русский народ в отличие от других овацией его не встретил, а развернул у него в тылу партизанскую войну, что фактически обрекло Наполеона на поражение. А ведь он шел в Россию в том числе и для того, чтобы дать русским крестьянам свободу. Как это он сделал везде, где был. Раз и навсегда и без всякого выкупа. С сожжением долговых книг. Русским мужикам это особенно должно было понравиться. Запустить «красного петуха» они любили…

Вольно или невольно, но русский крестьянин еще на пятьдесят лет обрек себя на рабство. Собственными руками. Помните по учебнику истории – «кавалерствующая дама» Василиса Кожина и еще какие-то герои в армяках, но с крестами на груди. Это в галерее героев 1812 года в Зимнем дворце.

Кстати, умные пруссаки, после освобождения от Наполеона, крепостное право не восстановили, а вот австрияки, как держава-победительница, его не тронули и отменили даже на год позже, чем русские, в 1862 году. Так до конца и были они самыми отсталыми странами Европы – Россия да Австро-Венгрия.

Победа – опасная вещь. Она служит победителю плохую службу. Через сто лет русский мужик одержит еще одну победу – в Гражданской войне. Результатом этой победы будет колхозное рабство и в конечном итоге полное уничтожение русского крестьянства.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Фактически с середины XVI века до середины XX века длилось рабство в России. Оно началось с закабаления крестьян и установления ограничительных правил перехода, а закончилось хрущевской выдачей колхозникам паспортов. 400 лет с перерывом в 68 лет. Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой. Глоток свободы начался с великой реформы 1861 года, а закончился «головокружением от успехов» 1929–1930 годов. Ну так еще крестьяне платили выкупные платежи вплоть до начала XX века. Значит, всего – тридцать лет. Негусто. Выросло лишь одно поколение свободных землепашцев. Но и его хватило, чтобы размазать всех этих бывших «хозяев жизни» в лепешку. Вместе с казаками.

Правда, новые хозяева оказались посноровистее. Пригнали латышей с китайцами, наняли царских офицеров да унтеров ими командовать и опять надели ярмо на шею крестьянину. Только теперь они решили уничтожить мужика полностью.

Оставшихся казаков отправили на Соловки. Дворян – кого убили, а кого вытолкали взашей, за границу. Разночинцев там, профессоров разных – кого расстреляли, а кого в шарашки отправили, бомбу делать. Крестьян же, которые не хотели горбатиться «за палочки», погнали на великие стройки коммунизма, в лагеря, в ссылку. А тех, кто согласился, прикрепили к колхозу, отобрали все добро, и семь дней в неделю – барщина. Такого даже при помещиках не было. Уже и жениться нужно было разрешение председателя, если невеста или жених из другого колхоза. А уехать на заработки – даже думать не моги. Поймают – и в лагерь. На двадцать пять лет.

Слава Богу, последний заход в рабство был недолго, тридцать лет. Но народу побили больше, чем за предыдущие триста…

Теперь давайте прикинем. За 400 лет сменилось примерно 12 поколений. Сформировался национальный характер. Какой уж есть. Привычки, рефлексы. То, что теперь называется модным словом «ментальность». Большинство населения нашей страны – это потомки тех самых крепостных крестьян. Это очевидно. Ну посудите сами. Они и так были большинством нации, а тут еще большевики остальных приморили. И аристократию, и разночинцев, и казаков. Кто остался? Крепостные рабы, вернее – их потомки. Как говорится, рабочий класс и колхозное крестьянство.

И вот представьте себе, как формировался этот характер. Невыносимо огромные пространства, утыканные тут и там маленькими селами по 100–200 душ. Ни дорог, ни городов. Только деревни с черными, покосившимися пятистенками. Еще лес, речка, пашня, церковь, погост. Вдалеке, на пригорке – барская усадьба. Тоже ничего хорошего. Просто большая изба.

Весна – лето – осень – зима. Весна – лето – осень – зима. От весны до осени вкалываешь день и ночь. Все отбирают подчистую помещик да царь. А зимой сидишь на печке и воешь с голоду. И так из года в год, из года в год. Появится иногда царский посланец, забреет часть молодых парней в рекруты, и все, сгинули ребята, как и не бывало.

Связи между деревнями почти нет. Ходить друг к другу в гости далеко, а верхом – коня жалко. Иногда барин к соседу съездит, так что он расскажет? Не нашего, мол, ума дело… Краем уха слыхали, что где-то война. Турка бьем или шведа? Черт его разберет.

Поборы, поборы, поборы…

Ничего не происходит. Изо дня в день. Из года в год. Из столетия в столетие. Полная и окончательная беспросветность. Как цемент. Ничего не может измениться. Никогда. Все. Буквально все против тебя. И помещик, и государство. Ничего хорошего от них не жди. Работать надо плохо. Спустя рукава. Все равно – отберут. Всегда надо врать. Всегда. Без исключения. На всякий случай – всегда врать. Прятать. То же самое – все прятать. Эх!

Где-то там, но не в нашем районе, идут какие-то балы… Кто-то кого-то убил на дуэли… Какой-то чудак написал великую книгу… Войны опять же… Это далеко, далеко… едва слышен крик наших рекрутов. Но – не разобрать. Кто? Кого? Говорят, убили? Когда? Батюшки! А про моего не слышал? Не слышал… Эх…

Все эти Полтавы и Измаилы, Сенатская площадь и журнал «Современник», Петербург и муки Раскольникова – это все не про нас. Где-то отдельно жили 200–300 тысяч других людей. Это их жизнь, их история, их Россия. А десятки миллионов жили другой жизнью.

Если мы хотим понять наш народ, то чтение школьного учебника по истории не дает ровно ничего. Это учебник по истории Российского[18] государства и его недальновидной, склочной «элиты». Эта история ничего нам про нас не объясняет. А история русского народа еще не написана. И если мы хотим понять, кто мы, откуда и как мы такие появились, то ее нужно написать. Обязательно.

Быть может, наконец, эта книга объяснит, почему русские люди не верят своему государству. Почему оно всегда воспринимается как враг. Быть может, потому, что русский человек никогда от государства ничего хорошего не видел? Может, после написания такой книги наши государственные мужи перестанут трещать про державу и укрепление государственности?

Может быть, они, глядя на искалеченный строительством великой державы народ, скажут, перефразируя Кеннеди: «Не спрашивай, что ты сделал для государства, а спроси, что государство сделало для тебя».

А.К.

Часть 2

ДВОЙНАЯ ОХОТА. АКУЛА

«…А акула-каракула левым глазом подмигнула…» С детства знакомые строчки… С того самого детства и осталось у нас представление об акуле как о самом могучем и опасном морском хищнике.

И пусть потом выяснится, что это не так. Что, например, касатка, или, как ее называют на американский манер – whale-killer (кит-убийца), намного сильнее и умнее, а значит – опаснее. Что из всего многообразия видов акул на человека нападают не более 10 процентов. Все это так.

Но все же когда встречаешься с акулой, а тем более с большой акулой, то все эти резоны куда-то улетучиваются и остается только то детское оцепенение, страх и восхищение совершенством ее конструкции. «Идеальное орудие для убийства» – эта акулья характеристика стала уже расхожим штампом. Но стоит взглянуть на нее, как начинаешь понимать, что такое настоящий дизайн, дизайн от Бога – элегантность как выражение функциональности.

Впервые я ловил акулу в Сан-Диего. Это такой пенсионерский город на юге Калифорнии, почти на границе с Мексикой. Живет, живет себе американец, откладывает на пенсию, копит деньги, выплачивает кредиты за дом, машину, обучение детей, мебель и так далее. А потом, к старости, рассчитавшись со всеми долгами, продает все разом и покупает маленький домик на берегу моря, в Сан-Диего. И после круглый год греет свои косточки под жарким солнцем Золотого штата. В России такое количество пожилых людей можно встретить разве что в доме престарелых.

Развлечения стариков мало чем отличаются от детских. Поэтому, идя навстречу пожеланиям трудящихся (а точнее, бездельников-пенсионеров), построили в Сан-Диего парк из гигантских аквариумов и бассейнов, который называется «Ocean world». Там есть все, что можно увидеть в океане, – коралловые рифы с любыми видами рыб самых экзотических цветов и форм, дрессированные дельфины и касатки, тюлени, котики и так далее. Ну и, конечно, акулы. Аквариум с акулами снабжен не только стеклянными стенками, но под его дном проложен подземный переход с прозрачным потолком, так чтобы желающие могли увидеть акул снизу. Брюхо у акул белое и кажется мягким, а изо рта (это не видно ни сверху, ни сбоку) торчат во все стороны плоские треугольные зубы, похожие на зубцы большой двуручной пилы.

Насмотревшись таким макаром на акул, я спросил своего приятеля, с которым мы вместе приехали любоваться красотами Южной Калифорнии: «А не взять ли нам в аренду катер и не попробовать ли поймать этих вот акул в этом самом Тихом океане, на берегу которого мы сейчас с тобой стоим?» Сильно сомневаясь в успехе нашей затеи, мы тем не менее двинулись в сторону небольшого порта, или, как его здесь называют, marina (марина).

В порту нам объяснили, что крупных акул вблизи берега нет, а мелкие иногда попадаются. Но только ловить их нет никакого смысла, поскольку как трофей они неинтересны, а есть их, конечно, можно, только мясо у них невкусное – сухое и жесткое. Тем не менее, раз уж идея поймать акулу на спиннинг уже овладела нашими умами, мы спросили, что же понимается под словосочетанием «мелкая акула». Нам ответили, что это акула от метра до полутора. Решение было принято сразу: для того чтобы поставить галочку в графе «акула», этого размера достаточно, а рассказы про ее невкусность не имели значения. Изменив свое расписание, на следующее утро мы уже отплывали от берега.

С точки зрения ловли на спиннинг небольшая полутораметровая акула ничем не отличается от других хищных рыб ее размера – барракуды, блюфиш и прочее. Да даже и от нашей пресноводной щуки, если она большая. Такая же мощная поклевка, борьба до конца и прочее. Хотя вру, тунец, наверное, посильнее будет. Но конечно, если снасть подобрана правильно, то против человека акулке не выдержать – все-таки куда ей, с ее пятнадцатью килограммами, против моих девяноста.

Таким образом, первая моя ловля акулы была достаточно бледным мероприятием, которое я осуществлял для проформы, только лишь для пополнения коллекции рыбацких трофеев. Никаких особых впечатлений эта рыбалка не оставила, хотя была довольно милым и приятным экспромтом.

КОММЕНТАРИЙ. КАК ПРИГОТОВИТЬ И С ЧЕМ ЕСТЬ АКУЛУ

Для приготовления добычи мы попросили хозяина катера отрезать лучшие филейные части от пойманной нами рыбины (1 м 20 см). Резонно рассудив, что если уж мясо ее, как говорят, слишком сухое, то последнее дело жарить его на гриле, поскольку оно станет еще суше. Вместо этого мы купили в ближайшем супермаркете сковородку, специй, соли, бальзамического уксуса и оливкового масла.

Здесь нужно объяснить, что в США, в их местных городских парках культуры и отдыха, которые, как правило, располагаются вдоль берега какого-либо водоема (в данном случае это был Тихий океан, а вот в Чикаго, например, это озеро Мичиган), на лужайках стоят вкопанные в землю мангалы-грили для всех желающих и деревянные столы с лавками. Поэтому поехать «на шашлыки» в понимании американцев означает заскочить в супермаркет, накупить мяса (можно и уже замаринованного), всяких приправ, древесного угля и отправиться в городской парк.

Формально спиртное в таких публичных местах пить нельзя. Но если бутылка завернута в пакет и не видно этикетки, то пей – хоть упейся, потому что у полицейского, который следит за соблюдением этого закона, нет права на обыск, а попытка заглянуть в пакет – это обыск. Таким образом, берешь бутылку водки, ставишь ее в бумажный пакет – и пей на здоровье: спросят, скажешь – минералка, и дело с концом; вино – сок, коньяк – кока-кола и так далее. Это если по стаканам разливаешь, а если из горла, то и вообще не о чем разговаривать. Поэтому американцы любят пить из горлышка – меньше вопросов.

Под акулу было решено взять белого калифорнийского рислинга из Напа-Вали. Приобретены были пластиковые стаканчики, такие же вилки и ножи, бумажные тарелки, салфетки. Вымочив примерно полчаса стейки из акульего мяса в уксусе, посолив и добавив специй, мы бросили их на заранее поставленную на решетку сковородку, в раскаленное растительное масло. Буквально пять минут – и на тарелках появились первые куски жареной акулятины.

С винцом и зеленью, да с белым майонезом, она оказалась совсем даже ничего. В советские времена нас кормили настолько гадкой рыбой типа хека, что уже и акулятина показалась нам съедобной. Сразу в голове появилась одна из любимейших наших мыслей о большей российской приспособленности к различным лишениям и испытаниям. В частности, к пытке несъедобной пищей. Почему-то этим принято гордиться. Типа: вот мы говно можем кушать, а вам, разнеженным англосаксам и галлам, слабо! Безусловно, говноедение – это одна из основных наших доблестей. Короче. В ресторане я бы акулу не заказал. Невкусно. Съедобно, но не более того. Хотя, например, в китайской кухне суп из акульих плавников я очень даже уважаю. Но то китайцы. Они по части говноедения ушли еще дальше нас…

Потом были встречи с акулой у берегов Новой Англии. Есть такой остров недалеко от Бостона – Нантакет. Там мы ловили небольших блюфиш и камбалу. Как говорят, «на жареху». Иногда попадались и акулки. Небольшие, сантиметров по восемьдесят. Мы их выбрасывали обратно в океан: сравнения с жареной камбалой акула явно не выдерживает.

Потом были еще встречи. Я постепенно начинал привыкать к мысли, что вот вроде все говорят: «Ах, акула! Ох, круто!» – а я могу сказать только, что ловил я ее, ел я ее и никаких впечатлений не получил ни от одного, ни от другого. Однако оказалось, что все было впереди…

Как-то на весенние каникулы я поехал с дочкой в давно обещанную ей поездку в Южную Африку. Традиционный набор африканских прелестей включал в себя водопад Виктория на реке Замбези (на границе между Замбией и Зимбабве), Крюгер-парк в ЮАР со всем классическим набором жителей саванны (слоны, бегемоты, носороги, жирафы, все виды антилоп, львы, леопарды, гиены, гепарды и пр.), мыс Доброй Надежды, Кейптаун, Иоганнесбург… Странные страны. Такие далекие и одновременно такие похожие на Россию… Но об этом в другой раз.

В наш маршрут также была включена встреча с большими белыми акулами. В соответствии с программой все должно было выглядеть так: мы приезжаем в небольшую прибрежную деревушку в двух часах езды от Кейптауна, садимся в традиционный рыбацкий катер и отправляемся в океан. Там, километрах в десяти от берега, мы должны, надев гидрокостюмы и акваланги, сесть в специальную клетку, которую опустят в воду и начнут разбрасывать вокруг нее куски рыбы. Появляющихся белых акул (обещаны экземпляры длиной три – шесть метров) мы фотографируем – и все, конец аттракциона.

Как это часто бывает, действительность внесла некоторые коррективы и оказалась не такой благостной. Когда нам показали катер, в котором мы должны будем плыть в океан, то мы насторожились – он был не более шести-семи метров длиной. Выходить на нем в океан было само по себе довольно адреналинистым мероприятием – ведь волны в океане гораздо выше его. Клетка, которая была взгромождена на катер и привязана веревками к его корме, имела форму бочки высотой два с половиной и диаметром примерно полтора метра. Она была сварена из проволоки толщиной не более пяти миллиметров, с ячейками сантиметров по двадцать. Кроме этого, посередине клетки имелось отверстие по всей ее окружности, куда свободно просовывалась голова, и нижняя часть бочки соединялась с верхней только в четырех местах.

Нашими провожатыми в этом путешествии оказались два здоровенных бура, которые мило болтали друг с другом на африкаансе, отдаленно напоминающем немецкий, а к нам обращались по-английски только для коротких инструкций и четких директив. Так, наверное, в незапамятные времена африканеры разговаривали с рабами-неграми. Бесстрастно, коротко, ясно. Подлежащее, сказуемое, точка. Нужно сделать так-то и так-то. Если ты этого не сделаешь, акула тебя съест. Вопросы есть? Вопросов нет. Им заплатили деньги. Они должны отвезти нас к акулам и вернуть обратно.

Со мной были две девочки: дочка двенадцати и племянница семнадцати лет. Наших двух молодых ражих хлопцев совершенно не интересовало, что они могут напугать детей своими угрозами, да и у меня очко не железное. Они делали свою работу: везли людей на встречу с большими белыми акулами. Деньги уплачены. Бояться поздно. Мол, если испугались, то давайте вернемся. Нам же лучше. Денег мы вам все равно не вернем.

Дальше начался инструктаж, который тоже не добавил оптимизма. Значит, так: во-первых, акулы пугаются пузырьков, которые вырываются изо рта, если использовать акваланг. Поэтому вы, конечно, можете быть в акваланге, но имейте в виду, что тогда вероятность того, что акула подплывет близко, не очень высока. Вода мутная, акула будет метрах в десяти, не ближе. Так что скорее всего вы под водой ничего не увидите. Поэтому рекомендуем вам лезть в клетку без акваланга. Видите, мы прикрепили к клетке поплавки? Ну так вот: она не утонет. Мы ее привяжем к катеру, она будет плавать на поверхности, а вы будете сидеть в ней, и когда подплывет акула – нырнете, ее увидите и сфотографируете. Понятно? Понятно-то понятно. Но есть некоторые тонкости…

Если клетка вся погружена под воду хотя бы на метр, то ее не качает и в ней можно спокойно сидеть. Если же она плавает на поверхности, то тебя бросает из стороны в сторону, причем довольно сильно, клетка наклоняется, а так как она ничем не закрыта сверху (нужно же выныривать и набирать в грудь воздуха), то в наклонном положении в нее очень даже легко может запрыгнуть акула.

Интересно, что когда тебя в клетке бросает из стороны в сторону, то ни в коем случае нельзя хвататься руками за ее прутья, потому что акула их кусает, пытаясь добраться до тебя. Поэтому внутри клетки предусмотрены специальные ручки и подставки для ног. Только ими и можно пользоваться. Не должно быть никаких сомнений: хищник прекрасно тебя видит и чувствует, и при малейшей возможности будет атаковать. Акулы очень примитивные рыбы. Им, например, незнакомо чувство сытости или опасности. Она видит пищу и бросается не раздумывая.

Далее, если акула прокусит поплавки, а они надувные, то клетка пойдет на дно. Если ты в акваланге, то это не страшно – клетку можно закрыть крышкой, а поскольку она привязана к катеру, ее рано или поздно поднимут. Если же ты просто ныряльщик в маске, то из затонувшей клетки тебе нужно вылезать и, соревнуясь с акулой в скорости, плыть наверх, к катеру, и еще потом перелезать через борт.

Н-да… Хорошенькое дельце. Смотрю – у дочки глаза вытаращены, смотрит на меня умоляюще. Я уже знаю – это тихая паника. Излучаю оптимизм: мол, ничего страшного, ерунда. Все будет в порядке. Качка небольшая, акулы смирные, клетка привязана крепко, поплавков много (всего четыре), все не прокусит.

Доплываем до места. Недалеко находится каменистый остров. На нем акулья пища – морские котики. До катера ветром доносит характерный резкий запах котиков. Говорят, что акулы едят только самок, так как самцы больше и ловчее и могут покусать акулу. А если у нее пойдет кровь, то конец – съедят ее другие акулы, и все.

Тем временем наши здоровяки берут толстый канат с металлическим кольцом-карабином на конце, полтуши тунца килограммов на семь и, продев сквозь рыбьи глаза крепкую капроновую веревку, привязывают его к карабину. Эту снасть они забрасывают в воду. Я спросил – почему нельзя к канату привязать большой крючок, например, как на марлина, на него надеть наживку, хоть того же тунца, и так поймать акулу?

Мне ответили, что большие белые акулы находятся в ЮАР под охраной и рыбалка на них запрещена. А поскольку вытащить из ее рта крючок нельзя в связи с отсутствием желающих вытаскивать, то просто поймать и отпустить не получается. Поэтому такая странная «рыбалка»: с наживкой, но без крючка.

Еще ребята положили в авоську большой кусок акульей печени и, привязав, выбросили за борт. Запах печени должен был приманить наших красавиц. Потом они опустили в воду клетку и крепко привязали ее к борту катера.

Посовещавшись, мы приняли решение нырять без аквалангов. Вода была прохладная (18 градусов), и мы надели гидрокостюмы, маски и были готовы по команде прыгать в бочку. Прошло полчаса. Вдруг бур, который держал в руках канат с наживкой, закричал: «Yes! Go, go, go!» И невдалеке мы увидели характерный плавник и верхний ласт хвоста. Акула была метра три-четыре. Она плыла за кормой и быстро догнала стоящий катер. Хищница пыталась схватить наживку, но парень ее резко выдернул из воды и акула промахнулась. Выпрыгнув, она с брызгами упала на бок.

Я быстро опустился в клетку и, схватив фотоаппарат, начал лихорадочно щелкать ее в различных ракурсах. Увидев это, акула пошла прямо на меня. Ударившись мордой о прутья, она открыла пасть и начала их грызть. Я продолжал фотографировать. Морда с открытой пастью, полной зубов, была буквально в тридцати сантиметрах от меня. Я не чувствовал ничего. Ни страха, ни радости. Это была лихорадочная активность и тупая сосредоточенность. Меня бросало из стороны в сторону. В руках был фотоаппарат, схватиться было нечем, но я упорно продолжал перематывать и снимать, перематывать и снимать. Потом акула уплыла и я поднялся обратно на борт.

Акула была большая и красивая. Она напоминала «феррари» среди рыб. Ее формы казались совершенными. Идеальность дизайна нарушал только огромный рот, усеянный натыканными вкривь и вкось зубами. Еще меня поразил контраст между черной спиной и белым брюхом. Я не думал до этого, что большая белая акула окрашена почти как дельфин.

Через несколько минут появились две другие акулы. Настал черед девчонок. Они по очереди залезали в клетку и любовались акулами. Потом еще несколько раз мы забирались вместе и поврозь. В общей сложности мы увидели примерно пять или шесть акул. Самая маленькая была, наверное, метра три. Они все-таки умудрялись хватать куски тунца, и тогда начиналась борьба. Акулы переворачивались на брюхо, выпрыгивали из воды, дергали канат изо всех сил. В конечном итоге капроновая веревка не выдерживала, острые как бритва зубы разрезали ее, и акула уплывала, глотая огромные куски тунца вместе с веревкой. Так они съели всю наживку. В отсутствие наживки акулы быстро потеряли интерес к нам и уплыли. Делать было нечего, мы завели мотор и направились обратно к берегу.

Мы подавленно молчали, углубившись в свои переживания. Первое возбуждение прошло, и мы начали делиться впечатлениями. Выяснилось, что мы провели в море около четырех часов. Мне же казалось, что прошло не больше часа. Мы были довольны поездкой. И еще очень гордились своей смелостью. Да, это был смелый поступок. Особенно со стороны девочек. Осталось сказать сакраментальное – усталые, но довольные, мы возвращались домой (то есть в отель).

Теперь я полон впечатлениями от встречи с большой белой акулой и мои прошлые неубедительные рыбалки полностью перечеркнуты новыми, свежими и яркими переживаниями.

А.К.

ВЕКСЕЛЬБЕРГ. НЕБИБЛЕЙСКИЙ ПАТРИАРХ

Виктор Вексельберг входит в десятку богатейших людей России. Не так давно он купил коллекцию яиц Фаберже, о чем сообщили буквально все. Между тем ни в одной из публикаций не было собственно оригинального и большого интервью с героем. Мы, как водится, исправляем ситуацию. Причем интервью у своего друга Вексельберга взял Альфред Кох – это его официальный дебют в жанре.

ОТ АВТОРА

Я его знаю уже десять лет. По нашим временам это срок. Несколько раз мы друг другу в жизни крепко помогли, и с тех пор вот так повелось, что – дружим. Внешне он напоминает библейского патриарха. Авраам, Исаак, Иаков… Седина, борода. Черные ресницы резко выделяют на бледном лице живые глаза. Он все время щурится, а рот спрятан под усами. Не поймешь, то ли он смеется, то ли плачет. Он думает, что проницателен, поэтому часто очень пристально на тебя смотрит и молчит. Причем долго. Разговаривать с ним тяжело, а уследить за его мыслью – еще сложнее, потому что она ветвится, уходит куда-нибудь, потом возвращается, ведь он никогда не забывает темы вопроса. Часто я ему подыгрываю, когда он играет олигарха, потому что знаю – ему эта игра нравится. В жизни и в бизнесе он легкий, мягкий человек. Всем сразу говорит – нет. Потом ты объясняешь, что хочешь ему предложить, и только тогда он уже думает над тем, что ты сказал. Это первое «нет» – видимо, условный рефлекс, некий фильтр. Если ты не смутился и преодолел это «нет», значит, ты по меньшей мере достоин того, чтобы тебя выслушать.

ОЛИГАРХ

– Сразу предупреждаю. Интервью – не на злобу дня, мы – о вечном. Итак, вопрос: как же все-таки? Живем для работы или работаем для жизни?

– У каждого по-разному. (Пауза. Вздох.)

– Можно ваш умный вздох расценить как ответ, что умом-то я понимаю, что надо работать для жизни, а не наоборот. Но – вот так получилось…

– Нас просто этому не учили, понимаешь, никогда не задумывались. Получается ерунда… Знаешь, я думаю, что это некорректно поставленный вопрос. Такая штука, которую нельзя разделить.

– Подожди. Вот работа, как добывание средств к существованию, закончилась. Можно остановиться – и это никак не скажется на уровне жизни уже до самой смерти. Даже если пополам поделить.

– Безусловно. Уже давно. Причем реально давно.

– Тогда остается работа как что?

– Ну, как многое – как средство самореализации, как средство…

– Смотри. Журнал «Форбс», по-моему, список 500 миллиардеров печатает, и последние уже не миллиардеры – там чего-то они 600 или 700 миллионов имеют. 500 человек всего. Ну пускай нелегально, наркобароны или бандиты какие-нибудь из Средней Азии – еще 500. Вот, всего 1000 человек. Из 6 миллиардов населения планеты. Дальше куда? Чего это ты еще там сам себя реализуешь?

– Вопрос понятный. Говорят – трудоголик и так далее. Я тоже задавал этот вопрос. Я безболезненно не вижу возможности перейти в другую форму существования. Во-первых, мне это нравится. Я себя убеждаю в том, что мне это нравится. Во-вторых, результатами моего труда являются заведомо не только деньги. Хотя деньги при всей материальности мира, в котором мы живем, являются фактическим мерилом этого результата.

– Всеобщий эквивалент. Где-то я уже это слышал. Глубокая мысль.

– Это не я сказал. Я по образованию системщик. Я искренне благодарен тем учителям, которые меня научили системно мыслить. И в процессе своего труда мне нравится строить какие-то новые системы. В какой-то мере для меня это творческий процесс. Это широкий спектр вопросов, который тебе приходится ежедневно обсуждать, все время – что-то новое. Это интересно. И немаловажен еще такой фактор, как круг общения. Все-таки мы живем же в социуме определенном, то есть сталкиваемся с людьми, и работа тебе дает возможность все время расширять этот круг общения.

– То есть ты на самом деле сейчас работаешь просто для удовольствия?

– Да. Причем частично даже на уровне физиологическом. Может быть, с возрастом приходит, но для меня это как некоторый формат физической нагрузки. Вот я знаю, что мне утром надо встать и пойти на работу. Вот если бы у меня работы не было, я бы не встал.

– По ходу этой деятельности приходится конкурировать, кого-то разорять, обскакивать, вытеснять с рынка, лишать состояния, бизнеса. Тоже люди вроде, у них свои семьи, они тоже это удовольствие должны были получить. Это не дорогая цена за твое удовольствие? Когда это необходимость, когда это битва за кусок хлеба, за место под солнцем – тогда это оправданно, потому что есть некий социальный дарвинизм. А когда это просто удовольствие…

– Не, я вот тут с тобой не согласен. Потому что, преломляя твой вопрос к себе, как я отношусь к конкурентной борьбе и что могу сказать о людях, которые в отношении меня предпринимают какие-то там усилия – с разорением, вытеснением, уничтожением меня и так далее? Их действий я же отменить не могу! Здесь уже есть элемент спорта. Я очень люблю достойных противников. Для меня это непреодолимо.

– То есть это как бы фехтование, только шарики на конце рапиры отвинтили. И уже каждый такой укол – в кровь…

– Неправильная аналогия! Не имеет никакого отношения! Это диалектика. Потому что если бы рядом не было таких «злых» людей вокруг тебя, то вот то, чем ты мотивирован, рано или поздно постепенно бы скукожилось. Пропал интерес… А так – адреналин. Кто кого. Ну, ты понимаешь…

– Нет, я хочу сказать – это не спорт. Потому что цена – это не проигрыш, цена – это судьба… А то и жизнь.

– Нет, конечно. Это, конечно же, не жизнь. Мы все не умираем, мы не разоряемся. Просто проигрываем или выигрываем…

– Или оказываемся в тюрьме.

– А вот это уже из другой оперы.

– Извини, это реалии нашей жизни.

– Это из другой оперы, и если ты затрагиваешь эти аспекты, то, поверь мне, наверное я не могу вспомнить ситуации, когда я прибегал, скажем, к таким методам.

– Ну так твои конкуренты против тебя прибегали.

– Ну это дело уже каждого конкретного человека.

– Я понимаю. Но просто ты же должен понимать, что бежишь не по гладкому стадиону, где все играют по заранее заданным правилам, и что цена удовольствия может стоить тебе жизни.

– Ну ты заостряешь вопрос.

– От этого удовольствие еще сильнее?

– Честно говоря, в какой-то момент – может быть. Я как бы в своей повседневной деятельности никогда не задумывался над тем, что цена этой деятельности – жизнь или там свобода. Если бы я себе отдавал отчет, что такова цена, то, может быть, и пересмотрел свою точку зрения… Хотя вряд ли…

– Ну ты даешь! Когда ты начинал свой алюминиевый бизнес, то знал, какие там нравы царят, да? Знал, что цена может быть такой?

– Ну, опять же, может быть, меня звезда хранит, но мне кажется, что я никогда не сталкивался с такими ситуациями, когда холодок этого ощущения настолько был близок, как ты сейчас говоришь…

– Просто ты гнал прочь от себя такой анализ. Как говорил крестный отец, «это мешает бизнесу».

– Может быть, как раз наоборот, может, это отнести мне в позитив – что я никогда не допускаю, что я чувствую эту грань и никогда не подхожу так близко к этой пропасти.

– То есть ты осторожен?

– Наверное, так.

– Интересно. А если бы тебе сказали, что для дальнейшего продвижения бизнеса надо к этой грани подойти? Подошел бы?

– Ну, я тебе скажу так. Наверное, нет ничего, что стоило бы жизни. Жизни как таковой – и моей в первую очередь. Нет тех материальных ценностей, которые я… Короче, ответ: не стал бы, не подошел бы к этой грани. Если бы реально понимал, что, с моей точки зрения, вероятность того, что уровень риска выше моей границы, наверное, не стал бы. Если это касается исключительно коммерческих вопросов. Не стал бы. Другое дело, если бы я столкнулся с такой проблемой, которая может перерасти в проблему не бизнеса, а проблемы твоих человеческих и жизненных принципов. Тогда ответ не такой однозначный.

АМЕРИКА И УКРАИНА

– Что для тебя Америка?

– Фактически Америка для меня первая страна, куда я поехал за границу. Причем я туда поехал не как многие – после 90-х годов, а еще при Советской власти. То есть можешь себе представить, да? Был там 86-й или 87-й год. Еще было Политбюро, еще не было пресловутых кооперативов, не было частной собственности. Не было шоу под названием «съезд народных депутатов». Америка для меня стала шоком – это было такое откровение, открытие. Я физиологически до сих пор помню, что дышал иначе. Понимаешь, я ходил по лесу небоскребов Нью-Йорка и – ощущение: абсолютно интернациональная страна, абсолютно, с каким-то таким внутренним духом свободы. Конечно, это потом все изменилось и я увидел много того, чего не видел раньше. Сейчас я понимаю, в чем разница между Америкой и Россией, Америкой и Европой – мне кажется, что я понимаю. И конечно же, нет уже такой однозначной превосходной формы высказываний в адрес Америки – я сегодня достаточно сдержан. Но в целом, вот знаешь, остается теплота… Это как первая любовь, как первое открытие. Я ощутил исключительный комфорт комбинации, знаешь, – физиологии, души, настроения, то есть и зрительный, и звуковой ряд, и эмоциональный ряд – настолько комфортно и приятно.

– Смог бы жить там совсем?

– В постановке «смог бы жить», мне кажется, что бы смог.

– А в постановке – смог бы жить с той же мерой комфортности и самореализации?

– Нет, не смог бы.

– Чего не хватит?

– Языка. Я говорю по-английски. Но сейчас я не о языке как средстве передачи информации, а о языке как части существования.

– Эстетическая категория?

– Да. Язык – это часть меня. То есть я должен говорить так, как хочу. Я никогда не научусь говорить по-английски так, как по-русски. Я хочу слышать то, что хочу. Для меня это часть мира. Или часть жизни. Есть шесть наших органов чувств, а вот язык для меня – это как музыка, как литература. Вот без этого мне бы сильно чего-то не хватало… Я потерял бы…

– А на твоей родине, на Украине?

– Сейчас уже то же самое. Хотя в детстве я украинским владел достаточно хорошо.

– Но сейчас и на Украине можно жить, общаясь только на русском. Еще долго можно будет так жить.

– Ты имеешь в виду, мог бы я жить на Украине?

– Да.

– В этом смысле я не вижу большой разницы с Россией. Небольшая разница есть, с точки зрения, ну скажем, культурологических ценностей.

– А вот в чем – ты как человек, который родился на Украине, причем в той ее самой западной части, которая в наибольшей степени антимоскальски настроена, – вот ты можешь сформулировать суть претензий украинцев к России, не позволяющих им жить в одном государстве? Или это все на уровне эмоций? А сформулировать это в виде слов невозможно?

– Да нет, конечно, возможно. Все ж понятно: люди жили совершенно в другом обществе.

– В каком таком другом? Ты имеешь в виду Польшу в 39-м году?

– Да. Поверь, Алик, это большая разница. Это было нормальное развитое капиталистическое общество. Это не была какая-то окраина чего-то.

– Нет, ну это была Австро-Венгрия для начала, а не Польша никакая.

– Тем более. Хотя это было еще раньше. Австро-Венгрия была до революции, до 14-го года. Мой отец родился там и вырос. Он достаточно подробно рассказывал об образе жизни этого небольшого городишка. Это было нормальное европейское государство. Со всеми нашими бытовыми, обыденными представлениями о том, как оно живет. Люди жили в более-менее нормальных условиях, они там ездили отдыхать, они там имели хорошее образование, они жили в другом обществе. Не было известного пресса со стороны политических сил. По крайней мере из рассказов моего отца или тех, кто там жил, я не увидел какого-то влияния политики на жизнь людей. Это была многонациональная страна. Многонациональный город – Дрогобыч. В нем до войны была треть еврейского населения, которое, насколько я понимаю, не испытывало какой-нибудь там гнет. У меня оттуда вся моя еврейская ветвь представлена. Это было достаточно цивилизованное государство. Я, например, сужу по образованию. У отца сохранились его книжки из гимназии – что они учили, как они учились. Знаешь, у них сохранилась старая австро-венгерская, да, впрочем, и дореволюционная российская, традиционная система: сначала ты учился в начальной школе, а потом было разветвление на классическое и реальное образование. Кто выбирал классическое – шел в гимназию. Кто выбирал реальное – шел в реальное училище. Отец пошел в гимназию.

А возвращаясь к твоему вопросу, отвечу так. Поскольку люди помнят, что они жили в других условиях, то понятно, что когда по-настоящему, после войны, пришла Советская власть и навязала свои правила, то людям это не понравилось. И не нравится до сих пор. Плюс территория была явно не сильная индустриально, такой хуторской принцип жизни. Сильное крестьянское упрямство. А их – в колхозы…

– Вообще есть ощущение, что Украина – родина?

– Нет. Не знаю почему. Может быть, опять же возвращаюсь к вопросу о языке, все-таки для меня украинский язык не родной. То есть я читаю, говорить-то сейчас уже не говорю.

РУССКИЙ ЯЗЫК

– А в Дрогобыче на каком языке говорили – на русском? Вот, например, ты на каком говорил?

– На русском.

– И отец говорил?

– В семье все говорили на русском, и учился я в русской школе. Таким образом, у меня, как у Набокова, Родина – это русский язык. Почему он так легко относился к эмиграции? Потому что для него Родиной был язык. Это же известные его стихи, я уже не помню дословно, но смысл состоит в том, что он отказывается говорить и писать по-русски, после того как Сталин с Гитлером подписали пакт. Вот тогда для него и началась настоящая эмиграция. Без родного языка. Наличие этого исторического факта для меня исключительно важно. Исключительно. Вот, например, мне, с учетом моего сносного английского, сказать по-английски какой-нибудь спич особой сложности не составит. Но, выступая на каких-либо публичных мероприятиях, я максимально стремлюсь говорить по-русски, потому что я себя по-другому чувствую. Принципиально по-другому.

– Ну конечно, каких-то синонимов не хватает, понятных оборотов, образов, приколов. Это как раз меня не удивляет. Но если такое уважительное и бережное отношение к языку, не было попыток писать?

– Прозу – нет, а стихи – да.

– Но это юношеское поветрие или уже во взрослом возрасте?

– На самом деле во взрослом. Последний опус пятилетней давности.

– О! Это не воспринимается как альтернатива самореализации?

– Допускаю. Я об этом серьезно думаю. Допускаю. Но знаешь… Во-первых, драйва меньше, а во-вторых, не только драйв. Ты же все равно приходишь к каким-то базовым, жизненным принципам и выводам. Один из таких принципов – не важно, кто ты, не важна профессиональная ориентация. Важно стремиться быть лучшим хоть в чем-то. В деле, отрасли.

– Ну, это гордыня, батенька.

– Нет, жизненный принцип. Почему? Если ты сапожник – будь лучшим, если ты столяр – будь лучшим, если ты математик – будь лучшим. Не важно кем. Но – лучшим. Это смысл жизни, мне кажется.

– Вообще что для тебя Россия? Вот сейчас модно рассуждать – держава, мол, история великая, вот эти вещи тебя трогают? Или как у Лермонтова – «не шевелят отрадного мечтанья»?

– Вот, кстати, этим Россия, как это ни странно, принципиально отличается от Америки. Ведь история – это же… такая абстракция. Сравнивая вот в этом плане две страны, чувствуешь разницу. И чувствуется, что там нет истории, а здесь есть. Через какой-то набор вторичных факторов, далеко не однозначных. Города, камни, книги, картины, музыка – все это, знаешь, как некоторая среда…

– Ну с камнями как раз слабо представлена Россия по сравнению с Европой. Тут же в основном все деревянное было.

– Я с Америкой сравниваю. Хотя по сравнению с Европой материальная культура в России не тянет. Либо она очень вторична. Кремль и тот итальянцы построили. Однако что уникально – мирового уровня литература и музыка. Своя, оригинальная. Таким образом, российская культура – в основном – вербальная. Это и делает ее уникальной. И портативной! Она вся, целиком, всегда с тобой. В любой момент достал – и наслаждайся.

– Может быть, в России вербальность национальной культуры – это признак кочевого народа?

– Наверное, ты прав. Или, может быть, это единственный способ сохранить ее от разрушения, в силу бесконечных войн… Опять же прав Набоков: Родина – это язык.

– Хорошо. Сузим тему. В русской литературе что именно – самое, самое?

– Я буду банален. В русской литературе – Чехов. Если говорить о номере один, то, наверное, для меня Чехов.

– А Чехов какой? Весь? Или какой-то особенно? Ранний, поздний, драмы?

– Грустный… И вообще я считаю, что русская литература, она – не знаю, я не большой знаток, – но у меня такое ощущение, что она на порядок богаче всех.

Может быть, я не знаю хорошо другие литературы, по концентрации имен, творчества… У меня такое впечатление.

ПРО РУССКОЕ

– А ты себя, кстати, кем – евреем или русским – считаешь?

– Я считаю себя русским. С точки зрения религиозных убеждений – я терпимо отношусь ко всем религиям.

– Но у тебя нет такого ощущения, что ты себя чувствуешь русским, но тебя русские не считают за русского, а евреи не считают евреем? Ты как бы так застрял в серединке. Возникает некое чувство одиночества в связи с этим?

– Нет. Конечно, на бытовом уровне я бесконечное количество раз сталкивался с тем, что бьют не по паспорту, а по морде. Но при этом у меня какой-то тяги к отправлению еврейских традиций и обычаев не было, не воспитывали, не посвящали, не прививали. Ну откуда им взяться? Только из-за того, что фамилия? Хотя я не воспринимаю такой модели – там чужое, тут чужое. Я не знаю.

– Ты стараешься на эту тему не думать?

– Абсолютно.

– Лишний повод для рефлексии?

– Да. Их и так достаточно, этих поводов. Бывает такая русская фигня – делать ничего неохота, тоска какая-то непонятная… Хотя, может быть, это не только русское. Но в литературе подается как такое русское. Такая фигня – противопоставление Штольцу, как-то по-русски это делается…

– Ну, говори – есть такое или нету?

– Конечно, бывает.

– Вот что заставляет тем не менее откинуть одеяло, встать? Это же не надо никуда идти, и так нормально все!

– Тем не менее же встаю. Хотя нерационально это, я считаю. Хотя могу опять же себя и обманывать. Я же наполовину еврей. Гены – как мы вообще любим говорить. Все гены…

– Поэтому в бизнесе ты в большей степени достиг местных бизнесовых пастернаков?

– Не только местных.

– Понятно. А вот после себя что остается? Типа – наступил закономерный финал. После Пастернака понятно, что остается. А после Пастернака в области бизнеса что остается?

– Я думаю, что есть что оставить. Например, железную дорогу. Это тоже не так мало. Не было в Коми большой железной дороги на севере, а мы ее построили. Строили для себя и на свои. А теперь по ней и пассажирские ходят. Вот так.

– Это все или как?

– Да почему же все? Хорошо, да даже если одна железная дорога… Но ведь, кроме нее, разработка новых месторождений, которые никто до нас не осваивал. Бокситные, газовые, нефтяные, цветных металлов. Это же все после меня останется… С собой в могилу не заберешь и за границу не утащишь. Хотя, честно говоря, никогда не усматривал причинно-следственной связи – вот я так делаю для того, чтобы это осталось после меня. В такой логике нужно периодически смотреть, чего ж ты такое сделал, да? После себя? Не знаю. Многие вещи, которые, ты считаешь, что сделаны, и сделаны хорошо, и останутся после тебя. Может, тебя уже не станет, но какой-то исторический период ты был, и современники тебя, наверное, будут помнить…

– А есть задача, чтобы помнили?

– Нет такой задачи. Абсолютно.

– Вот это важно.

СЕМЬЯ

– Что для тебя семья?

– Семья – очень важный и очень непростой элемент. Потому что, особенно последнее время, – увы, понимаешь, что относишься к семье исключительно потребительски. Для меня это такая аура, где, слава Богу – тьфу, тьфу, тьфу! – мне достаточно уютно и спокойно. Для того чтобы там так было, туда надо вкладывать. Вкладывать часть себя, внимания, любви, времени, силы. И беспредельный ресурс, которым ты можешь пользоваться всегда, ничего никуда не возвращая. Порой себя, конечно, ловишь на мысли – когда были молодыми и дети были маленькими, и ты с ними проводил походы, еще чего-то, ты не замечал, не концентрировал свое внимание на том достаточно большом энергетическом источнике семейном, который так важен. Может быть, кстати, возвращаясь к вопросу о работе, осознавая это, тем больше понимаешь, что дети уже выросли, что чувства изменились, что семья трансформировалась. Эх… Ну а что ты можешь сделать? Ребенок вырос.

– Хотелось бы уделять внимания больше, но всякий раз, когда ставится выбор между работой и семьей, выбираешь работу.

– Да нет, так уж не утрируй, что всякий раз там… Чаще – да.

– Но есть стремление изменить эту пропорцию? Или уже нет?

– Такой вопрос – он личный, не публичный. Но отвечу. Вот база же – дети. Все в тех или иных ракурсах. Мы не успели справиться с задачей нарожать много. Брать в семью чужих детей? Возможно.

– У тебя сейчас внуки пойдут – подожди. Рано расслабляешься.

– Это ж про детей.

– А это то же самое. Судя по тому, что говорят мои мать с отцом, – это одно и то же. Даже в некотором смысле сильнее любишь внуков.

– Безусловно. Я думаю, что, конечно, привязанность к внукам она будет, буду уделять внимание и так далее. Черт его знает. Внук все-таки. Наверное, да. Уже просто другая стадия.

– То есть ты считаешь, что у тебя вот эти семейные ценности как-то проскочили.

– Я не считаю, наоборот – я очень благодарен своей семье.

– Но ты их не сумел, так сказать, обсосать, прочувствовать до самого донышка.

– И отфиксировать. Я умом понимаю, что у меня хорошая семья, и все, что хорошего во мне есть, во многом зависит от нее, дала мне – она…

– Ну ты понимаешь, что как бы жертву принес, что не поймал этого кайфа: дети, семья?

– Да. Да. Ну наверное, мы все время находимся в выборе.

– Теперь считаешь, что ты сделал правильно?

– Не готов ответить. Или готов? Готов ли я тебе однозначно ответить на этот вопрос? Ну хорошо. Упростим ситуацию: да, я считаю, что сделал правильный выбор, потому что нельзя жалеть… и мучиться своей переоценкой. Это с одной стороны.

– Ну, без рефлексии нет русского человека. Ха-ха!

– Значит, я не совсем русский. Здесь мы уже повторяемся.

ЯЙЦА

– Вот яйца купил – это что, новый способ самореализации?

– На самом деле поступок, для меня достаточно несвойственный.

– Да уж.

– Когда я стал анализировать сам себя, почему ж я это сделал, то до конца не смог ответить на этот вопрос. Я, честно говоря, не верил, что это получится. Точно говорю: не верил, потому что то, что произошло, – это нонсенс. И то, что Сотбис уже объявил, и то, что «Форбс» согласились продать все целиком, потому что там тоже не маленькие люди сидят. Богатая у всех история. И то, что вообще эта коллекция проявилась в таком виде… И когда я адвоката послал, чтобы он поехал с ними разговаривать, то не верил, что получится. А он вернулся от них и говорит: слушай, они, по-моему, соглашаются. Что ты будешь делать? Ха-ха! Вот ты смеешься, и я засмеялся. Над собой. И этим передавалось мое ощущение к тому, что произошло. Да что ж теперь делать? Ну, делать нечего, надо покупать. Но если серьезно, знаешь, вот так – это управление нового качества. Вот это я понял. Я настолько изменился, что вот этот поступок уже меняет мое другое отношение к жизни. И меня к самому себе…

– Ну лет десять назад трудно было представить, чтоб ты на это решился.

– Мне надо было, наверное, доказать, что я стал другим. И самому себе, и другим. Да-да. Причем это, конечно, комплекс. И себе, и людям, и окружающим. И далеко не маловажен фактор, что это была западная пропиаренная крупная сделка. Потому что последнее время ловил себя на мысли, что там какой-нибудь, не знаю, иностранный благотворитель сделает в России жест на десять тыщ долларов, а разговаривает об этом фиг знает сколько. И все время еще говорит: да вы, русские, засранцы. Вы там только воровать умеете, и все. Вот, наверное, вся эта совокупность, которую нельзя разложить вот так всю по полочкам, привела к тому, что я созрел к чему-нибудь такому. И вот, наверное, я так понял, что уже другой. Что-то надо было такое сделать.

– Где это будут люди видеть?

– Первое – это будет Кремль. На пару месяцев. Потом поедем. Я считаю, что не нужно делать пока постоянную экспозицию.

– И что, ты финансируешь, что ли, эти поездки?

– А как?

– Отдать в какой-нибудь музей, пускай стоит…

– А у них откуда деньги? А иначе какой смысл у всей этой истории?

– Допустим, в Эрмитаж поставь, там будут миллионы людей смотреть.

– Ну и что? Туда ж не все приедут. Мне тоже ведь хочется какую-то миссию выполнить. Мне хочется на самом деле, раз уж я вложил деньги, ну там потратить еще немного денег, реально показать… Пускай ездит по миру.

– По миру?

– В частности.

– Да. Понятно… для яйцеголовых. Пускай по миру ездит. Ха-ха! Это будет неплохо.

– Зря смеешься. Увидишь – почувствуешь. У меня Сашка (сын. – А.К.) даже отказался в руки взять.

– Почему?

– Такой трепетный.

– А ты брал? Ну и как?

– Ну так. Серьезно. Жутко красиво. Жутко красиво! Николай Второй в руках держал. Красиво. Кстати, совпало случайно с одним фактом. Может, фатум? Мы обсуждали, в какой день сделать открытие выставки. Туда успеем, туда не успеем. Тыкали-тыкали, ну вроде решили. Давайте в середине мая, когда все отпразднуют, уже весна, красиво, Кремль, тепло, народ придет, еще никто не разъедется. Выбираем, вроде есть День музеев – 18 мая. И оказалось, что мы попали 18 мая на день рождения Николая Второго.

– Вот так вот! А ты повесь портрет государя императора. Не повесишь?

– Почему нет? А что, повешу.

БИОГРАФИЯ

Виктор Феликсович Вексельберг родился 14 апреля 1957 года в г. Дрогобыче Львовской области Украинской ССР.

В 1979 году с отличием окончил Московский институт инженеров транспорта.

Окончил аспирантуру при Вычислительном центре АН СССР.

В 1990 году стал одним из основных учредителей компании «Ренова», в которой сегодня занимает пост председателя совета директоров. Председатель совета директоров ОАО «СУАЛ-Холдинг», управляющей компании Группы СУАЛ – первой по производству глинозема и второй по производству алюминия (после «Русала») компании России.

Член совета директоров ТНК-ВР, управляющий директор по производству и технологиям нефтяной компании ТНК-ВР, третьей (после «ЮКОСа» и «ЛУКОЙЛа») нефтяной компании России.

Член бюро правления Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП).

Женат. Имеет сына и дочь.

Согласно последнему рейтингу журнала «Форбс» (март 2004 года), Виктор Вексельберг занимает 143-е место в списке самых богатых людей мира. Журнал оценивает его личное состояние в 3,3 миллиарда долларов. Восьмой по богатству человек России.

А.К.

КЕНИЯ. НЕ ГРУЗИНСКАЯ ФАМИЛИЯ

Африка – это, конечно, в первую очередь мощный пиар. Столько всего про нее сказано и написано… Это само собой. Но есть и то, чего не отнять, что само по себе. Там появляется странное чувство, что ты – реально – хозяин природы. Очень дорога тамошняя иллюзия свободы, ты вроде ходишь куда хочешь и делаешь что хочешь, и земля как будто вся твоя – огромная дикая земля. Что такое Африка и ее природа против европейских парков и зоопарков? Это как большая любовь против похода не в публичный дом даже, а вовсе в аптеку…

А СМЫСЛ?

Мой соавтор по «Ящику водки» Альфред Кох позиционирует себя как «пресыщенный бездельник» – это по поводу вопроса о том, что же заставило его неделю идти пешком по безводной скучной пустыне. Мне в этом смысле до моего коллеги еще далеко, но тем не менее я летаю в Африку с куда большим удовольствием и азартом, чем в Париж и Нью-Йорк. А что? Я уж был во всех странах и городах – в тех, которые хотелось повидать. Западную жизнь я понял – насколько это возможно эпизодическими быстрыми наездами. Чтоб углубляться, доходить до новых уровней понимания – это ж надо все бросать и жить в чужих краях, а это другое.

Другое дело – Африка. Меня тянет в нее с какой-то прям ноющей, пусть и слабой, но болью. Кстати, такое часто с людьми бывает. Раз туда слетал – и подсел. Отчего, почему? С третьего или какого-то там захода я дал версию. Значит, вот что там притягивает.

1. Приятно бывать в странах более диких, чем Россия. Оттуда потом возвращаешься домой – и видишь вокруг сверкающий богатый мир, очень современный и передовой. Это полезно для психики – видеть свою страну такой хоть иногда.

2. Там в огромных количествах дикая природа и дефицитные эксклюзивные элитные звери спокойно ходят по саваннам и бушам, как будто так и надо. Запад после Африки кажется унылыми каменными джунглями, причем малогабаритными, тоскливыми, душными. Ну, природы и у нас полно, только она либо совершенно дикая и недосягаемая, либо сильно попорченная, либо слишком привычная. Африканская же хороша тем, что она и дикая, и доступная, и экзотическая. Не заяц пробежал мимо, не лось зашел в город в голодуху, не кошка мяукнула – а идет себе степенно стадо слонов мимо твоего джипа, и все это в порядке вещей…

3. Посмотришь на местных негров там, поудивляешься на них (это я еще мягко выражаюсь), натерпишься от их нерасторопности – и после дома уже легче реагируешь на сообщения о массовых отравлениях грибами или тормозной жидкостью или там о заживо сгоревших похитителях высоковольтных проводов из цветного металла. То есть, грубо говоря, после Африки «Россия – великая наша держава», или как там в гимне поется. Мне его, слава Богу, никогда не доводилось петь, и потому слова не очень хорошо помню. «Сталин великий нам путь озарил» или Ленин, ну кто-то из них, что-то в этом роде. С другой стороны, это модно, сюрреалистично…

4. По поводу африканского притяжения – вот есть версия, что человек вообще пошел отсюда. Так нас что, тянет на историческую прародину? Отчего нет…

Одно нехорошо – путь неблизкий. Сперва от Москвы три часа лететь до Амстердама. Там пауза на пять часов, но, к счастью, в аэропорту Скипхол есть все, чего душа пожелает, вплоть до душа и казино, не говоря уж про дьюти фри и бары. После этой остановки еще восемь часов дремать в «боинге» аж до Найроби. А это самый центр Африки, сюда, это видно на KLM-овской карте, слетаются все самолеты этой крупнейшей мировой авиакомпании, которым надо на Черный континент, а далее по всей Африке. Найроби в этом смысле что-то вроде Москвы. Прибывают в эти два города всевозможные иностранцы и отсюда разлетаются по провинции смотреть дикую природу, прицениваться к ископаемым и знакомиться с простодушными девушками. Как похоже! Сходство все-таки удивительное. Особенно в последнее время оно усилилось: к примеру, фуражки русских офицеров приобрели невероятно высокие тульи, и кокарды стали очень замысловатыми – ну чисто африканские! И еще у нас (и у них) обострились отношения с белыми, под которыми я тут понимаю европейцев и американцев. Но хватит об этом – достаточно уже я написал о сходстве русских с неграми, как африканскими, так и американскими и даже французскими. Последние, вот забавно, брали на себя функцию «подсознания Европы» – уж это точно по-нашему.

Шофер, который вез нас из аэропорта в город, начал издалека:

– Население страны – 35 миллионов. Больше половины – католики, почти треть – мусульмане. Треть же – безработные… Племен всего 42. Они пришли из Конго и Египта. Главный язык – суахили, он вообще основной в Восточной Африке. В 1963 году мы получили независимость от Англии. Наши герои сражались против британских большевиков (!) и победили. Англичане после этого стали уезжать, их осталось тыщ 30… Это – авеню им. Хайле Селассие, названа в честь эфиопского императора. А там – мавзолей нашего президента Кениаты. Экономика у нас такая: кофе, чай, фрукты, цветы – это все на экспорт. Чтоб вы знали, четверть мирового экспорта цветов – это розы из Кении!

И еще, конечно, туризм. К нам идут инвестиции, даже (внимание!) русские. Вон, видите вывеску? «Russian motors». Это ваши, они продают вездеходы.

Ага, такие же наши, как ваши. И экскурсовод, и я – мы все ездим на «ниссанах» с очень нерусскими моторами.

Далее шофер подошел к сути дела:

– Первый русский, которого я тут возил, был очень богатый: у него были серебряные и даже золотые зубы. Чаевых он мне дал аж 100 долларов! Наверное, у него дома свои алмазные копи…

Намек я понимать отказался, но с помощью наводящих вопросов выяснил: 100 долларов – сумма не случайная, это расхожая месячная зарплата, которой вполне хватает на еду и бедный местный товар.

Слушая пояснения, я жадно смотрел в окно. Хотелось напитаться впечатлениями. Африка все-таки. Шоссе до города довольно широкое и ровное, с разделительной. То и дело мелькают стройки и еще чаще – базары. Местные едут на маленьких грузовичках, размером с нашу «Газель». Борта наращены железной решеткой в человеческий рост – вот пассажиры в него, в этот рост, и стоят, набившись к клетку как селедки. Иные висят еще снаружи, как мешочники на поезде в нашу Гражданскую. Разве только народ там почерней нашего. Тепло, сухо, кругом акации, пыль и, где открытый грунт – а такое там, как и у нас, часто, не Европа же, – яркий краснозем. Вроде ничего особенного… А вот ведь цепляет.

Когда черный шофер начал про русских, мне сразу пришла на ум наша традиционная коммерческая схема: «все отнять и поделить». И я встрепенулся, появилась надежда, что пустой треп, какой часто завязывается между водителем и пассажиром, удастся перевести в осмысленную содержательную беседу.

– А скажи-ка, братец, хорош Мугабе или плох? – Меня всегда умилял этот простодушный взгляд, что грабеж – обычное человеческое занятие, не то что хуже других, а даже и благороднее, взять хоть Робина Гуда и народную к нему любовь.

Негр напрягся. Мне казалось, я чувствовал это его напряжение, нечеловеческое усилие, которое он тратил на то, чтоб показаться мне либеральным, насколько это возможно. Он хотел убить меня своей политкорректностью наповал. Он собрался, сгруппировался и стал вдохновенно, но спокойно врать:

– Мугабе – он не плохой. Он просто сильный. Там как было дело?

Я-то знал как. Известно, что президент страны принялся отнимать землю у фермеров-англичан и раздавать ее ветеранам. Которые в свое время воевали – за независимость, что ли? Кажется, эту схему раздачи отнятой у чужих земли впервые применили в Риме, еще когда он был республикой. Если римляне, эти ботаники и даже основатели белой цивилизации, которые придумали для нас всю юриспруденцию, не очень охотно считали инородцев за людей, то какой спрос с малограмотных сельских негров, у которых было трудное детство? Казалось бы…

Но с другой стороны, всему свое время. Что позволено было пару тыщ лет назад, то сегодня часто – увы, уголовка чистейшей воды. Про все это думал я, слушая черного шофера. Он же пытался меня «лечить»:

– А было дело так. В 1980-м Мугабе договорился с англичанами, что те отдают землю черным, а государство дает за это приличную компенсацию. Справедливо?

– Ну допустим.

– Но денег нет!

– И?..

– Ну если нету денег, что делать? Ждать, пока появятся? А если это затянется? Что, ветеранам сидеть без земли пять лет? И это будет, значит, справедливость? Ну так же тоже нельзя… В общем, землю стали забирать, а деньги потом дадут. Но англичане оказались людьми несознательными, трудно им, видите ли, потерпеть. Мы же терпели, когда они были у нас колонизаторами! А теперь мы свободны. У нас очень хорошая демократия! Газеты пишут что хотят. У нас glasnost & perestroika. Правда, нельзя фотографировать полицейских и государственные учреждения… Понял, да?

– Я ли не понял…

Шофер перешел на светские околополитические темы:

– Как поживает лидер ваших правых (!) Жириновский? А как самочувствие нобелевского лауреата Солженицына?

– Ты чё, Солжа читал?

– Конечно. У него была такая трогательная и печальная книга про деревню в Сибири, где все жители – очень бедные, мне было их жалко. У вас в Сибири все как в Африке, да?

Едем дальше. В центре города на деревьях тут и там – огромные гнезда. Их свили здоровенные птицы – марабу. Которые, как известно, жрут разную падаль. Очень удобно! Птицы бесплатно содержат город в чистоте, заменяя московских киргизов, – впрочем недорогих. Белье сушится на балконах… Посреди города торчит здоровенная закругленная елда, которую московские начальники отсюда скопировали (нашли у кого своровать интеллектуальную собственность) и поставили в нашей столице, испохабив вид на Красную площадь. Только в Найроби это конференц-центр, а у нас – гостиница Дома музыки.

Мы подъехали к отелю Stanley, вовсе не случайно выбранному для завтрака: тут останавливался сам Хемингуэй, который дико любил Восточную Африку. Так, если вы помните, называлась и Кения, и прочие страны по соседству, когда были под англичанами.

Зайдя с дороги в сортир у ресепшн, я невольно изучил наглядную агитацию. Над писсуарами висели взятые в рамки гравюрки. На одной Стэнли рядом с древним пулеметом (не он ли его, кстати, изобрел? Или это его однофамилец позже сконструировал автомат, который применялся во Вторую мировую? Кому интересно, пусть выясняет). На второй – Стэнли встречает Ливингстона. Тот исследовал Африку и в ней потерялся, что немудрено, а Стэнли его долго искал и таки нашел, и это было громкой мировой сенсацией. Нам бы, теперешним, их тогдашние заботы! Каким тихим и наивным был мир 150 лет назад… Эти два африканских путешественника и сейчас весьма популярны, по крайней мере в англоязычном мире, это что-то навроде «Челюскина» и папанинцев.

По поводу Стэнли высокохудожественно высказался Набоков, англоман, кстати. В книжке «Ада» он описал роман главного персонажа со своей кузиной (которая позже оказалась сестрой; на эту тему писателя вдохновили, по моей догадке, его отношения с сестрой Леной, которая была на шесть лет младше). Так вот там есть момент, когда эта самая Ада ведет пальцем по набухшей, эрекция ведь, синей вене на приборе своего любовника и представляет, что это Нил, исток которого как раз искал потерявшийся Ливингстон. («Рельефная карта, реки Африки, – произнесла расцветающая резонерка. Ее указательный палец прошелся по голубому Нилу до самых джунглей и возвратился назад. – Ой, а это что? Даже у подосиновика нет такой чудной плюшевой шляпки». Конец цитаты из русскоязычной версии романа, которая тут приведена для удобства нашего читателя вместо английской.) А когда парень кончает, то говорит Stop! – так англичане в телеграммах обозначают точку, вместо нашего тчк. И далее цитирует радостную телеграмму, которую послал в Лондон Стэнли, найдя пропавшего путешественника.

Да… Нас судьба отбросила куда-то ко льдам, а англичанам подарила такую роскошную вещь, как кусок Африки. Мы можем себя чувствовать обделенными, но так оно, может, и к лучшему: Восточную Африку англичане не удержали, а льдов у нас и сейчас навалом. На них никто не позарился. То есть пока никто не зарился. Я пишу эти строки и краем уха слышу по ТВ новость про русский ледокол, который, раздражая наших американских друзей, плывет в сторону Северного полюса уточнять границы нашего шельфа, который часто оказывается очень нефтеносным. Штаты же в ответ снаряжают свою экспедицию ровно в тот же район, чтоб не дать нам застолбить лишку. А что англичанам осталось от Африки? Одни воспоминания. (В которые, впрочем, тоже есть смысл вкладывать какие-то деньги – это я уже про путешествия.) Кстати, не с чего нам сочувствовать тут англичанам, пусть утрутся. Они, видите ли, требуют от нас переписать Конституцию. Пусть сперва свою напишут вообще.

Но не для того мы летели в такую даль, чтоб прогуливаться по Найроби. Прочь из большого города! Подавай природу, слонов и львов, даешь дикую жизнь! Вперед! И вот мы на вэне трогаем в путь.

Я снова жадно смотрю по сторонам и примечаю разное. Атмосфера усталости и легкой лени кругом. Зелень, сельские мотивы. Как на русском юге – кругом акации и всякая прочая зелень. Сарайчики, в каких русские держат всякий хлам, – а тут в них живут люди, причем не на даче, это ПМЖ. У жильцов те же потерянные лица, как у русских крестьян, только почерней, чем даже у наших бомжей.

На иных сарайчиках красуется гордая надпись – Hotel. У одного такого – его название Ronana, это в городке Maimahiu – я остановился. Он разместился в скромном бараке, каких полно было в старые времена – не знаю, как сейчас, – где-нибудь на БАМе или под Тюменью. И зашел посмотреть номер. Интересно же! Комната, значит, метров семи, кровать и стол, и лампочка под потолком. Плюс совмещенный санузел – сортир так называемый французский, то есть с дыркой в полу, и ближе к двери умывальник, над которым висит старинная душевая коническая воронка. Это все стоит пять долларов за ночь. Тут же в бараке – ресторан. Если кто бывал в колхозных столовых, так это то же самое, только чуть бедней. За столами сидят люди с несколько испуганными лицами, едят вареную фасоль и пьют свое жалкое пиво, я его пробовал: у него вкус напитка «Буратино».

Но во всем немало достоинства. Много есть в России людей, которые, уйдя фактически на дно, требовали бы пусть бедный, но отдельный номер? В ночлежках или на улице спят, и ладно. А при Советах подселяли соседей даже в крутых московских гостиницах. Помните фильм «Мимино»? Мы смеялись, а как это воспринимали белые люди? Вот они смотрят, как заселился в подозрительный отель летчик (!), в тесную комнатенку, и вдруг из ванной выходит голый армянин-дальнобойщик, который почему-то тоже тут живет… Черт знает что.

Однако вернемся к нашим баранам.

Едешь по африканским проселкам… Там часто – костры по обочинам, с густым едким пожарным дымом: это мусор жгут. Которого там, по правде сказать, полно. Во многих местах запах – как из забитого мусоропровода. Жесткое зрелище: сидя на земле, местный выдавливает дерьмо из рыбьих кишок, то ли готовя их сразу в пищу, то ли планируя их сперва набить некой начинкой.

Вдоль дорог бегут ручьи цвета охры, от вымытого краснозема. Люди едут на облезлых маршрутках, обвешав их собой со всех сторон, – так кот Бегемот ездил на подножке трамвая. Крестьяне ковыряют мотыгами свои красные поля. А после возят тюки сена на велосипедах – чисто русская картинка. Мужик везет на велосипеде мешок с мукой, которой надолго хватит, – это аналог московской поездки в «Ашан» на дешевой иномарке. Кругом, кстати, ремонт этих велосипедов. Видно, как этот скудный транспорт тут важен. А еще там много вьючных мелких ослов. Но ослы и велосипеды есть не у каждого. Из окна машины часто видишь, как люди идут пешком по обочинам или по тропинкам, протоптанным вдоль дорог. Да при этом несут поклажу в узлах, пристроенных на макушке. Иногда тащат детей за спиной. Интересно, что женщины, идущие вдоль дорог, одеты в яркие платья – синие, красные или оранжевые. Похоже, они идут в соседнюю деревню в гости и потому нарядились.

И кругом кукурузные поля. Кукурузу эту везде сушат, и мелют, и продают – ну хоть не голодные. Одно из модных там блюд называется Ugari – это пирожок из кукурузной муки с начинкой из капусты. Люди там часто приносят его из дома на ленч или пекут на работе, на всех, вскладчину.

Мы останавливались и на рынках – там легко понять, как живут местные жители. Так вот там торгуют необычайно бедной одеждой, какой не увидишь даже в депрессивных районах не то что России, но даже Украины.

Еще одна русско-африканская картинка: бабушки на обочинах таких же, как у нас, битых дорог продают урожай с так называемых приусадебных хозяйств, только тут у них вместо яблок и картошки – кучки мандаринов. В то время как их американские сверстницы почему-то любят ездить на вышедших из моды «кадиллаках» в «Макдоналдс», попить жидкого кофе с подругами. Я смотрел на это, думал и вспоминал, как с чувством рассказывали мне про нашу экзотику знакомые американцы, которые проехались по русской глубинке. Плохо это или хорошо, но страна у нас все-таки очень экзотическая. С чем сравнить чувства, какие я испытывал при виде бедной африканской жизни? Наверное, так могли себя чувствовать американцы, посещая Суздаль, причем в 40-е годы…

Скудные ларьки, жалкие дома, скворечники сортиров – как во всех странах, где есть крестьяне, от Китая до России и арабов с неграми.

Хороши и вывески: Baraka Bar and Butchery. (Это все задолго до Барака Оба-мы). И точно, это барак, сарайчик даже! А вот Star Butchery. Заглядываю: старик в грязном фартуке разложил на единственном прилавке три куска заветренной баранины. Вот и вся звездность, привет.

Смотрю дальше. Дома из шлакоблоков, окна забраны решетками, правда, не грубыми, но стыдливыми, фигурными – в контраст с американскими хлипкими дверцами, которые вышибаются кулаком. Два все-таки мира… Или даже три. Но там есть люди, которые стоят еще ниже бедных кенийцев: это беженцы из Сомали, которые уж совсем нищие.

Остановились заправиться. Захожу в магазинчик. Это пустая комната, посреди которой стоит ящик, а в нем вразнобой бутылки: пара коктейлей из водки Smirnoff и три пива. Все, разумеется, теплое – как это всегда бывало летом при Советской власти. Впрочем, что это я? Пива у нас и теплого тогда не было в свободной продаже…

Почему б им не жить богато и красиво? Русским тоже часто задают этот вопрос.

Если б здесь нашли нефть, то кенийская элита построила бы тут Рублевку и Манежные бутики и стала ссориться с Америкой. А крестьяне жили бы все так же, обычной нищей жизнью.

Вот так там: бедная еда, простая одежда, удобства на улице, ручная работа шанцевым инструментом, – жизнь протекает в романтической стройотрядовской стилистике…

Глядя на эту бедность, я вспомнил, что в юности у меня – вот ведь странно вспоминать про это – были одни штаны, одни ботинки типа зима-лето и две рубашки. И в Токио я, попав туда при Советской еще власти, ходил пешком, экономя на автобусных билетах, – вон как в Африке плетутся по обочинам дорог нищие негры.

Едем дальше… Через каждые приблизительно полчаса встречается полицейский пост. Он отмечен парой ленивых служивых с ржавыми стволами, причем у одного АКМ, а у другого – американская М-16, и некими здоровенными граблями, которые перегораживают дорогу, оставляя узкий, зигзагом, проезд. Машины с белыми, как я понял, они не проверяют. Только однажды за всю неделю нас остановили, и то для того только, чтоб стрельнуть бутылку минералки. Говорят, эти посты – чтоб ловить наркодилеров. За провоз марихуаны тут могут дать девять лет. Но дают, как я понял, далеко не всем – местные будут вам предлагать косяки по десять долларов, с торгом, конечно, в ходе которого тамошние цены падают как в дефолт.

Так проехали мы и город, и пригороды, и даже деревни стали попадаться все реже. Битый асфальт и тот кончился, мы свернули на грунтовку. А там – злостная пыль, светлая, но густая и тяжелая. Пыль очень духовитая, она наполовину – из пыльцы южных трав и цветов. Когда проходит встречная машина, пыль еще пару секунд висит такой стеной, что видимость нулевая. Ладно пыль – но это не дорога, а просто стиральная доска. Скорость хорошо если 10 км в час. А тряска такая, что устаешь смертельно уже через час. А рессоры при такой езде меняют каждый месяц.

ЯЗЫКИ

Несколько слов из суахили, чтоб составить самое об этом языке поверхностное представление:

«хапана» – «нет»;

«асанте» – «спасибо»;

«акуна матата» – «нет проблем»;

«томба малайя» – «проститутка»;

«амини мунгу» – «верю в Бога» (надпись на капоте грузовика).

– На каком языке говорят в России? – в свою очередь спрашивал я местных.

– На английском, – отвечали все с первой попытки.

Я давал им еще шанс.

– Ну-ка напрягитесь!

– Сербский?

– Тепло, тепло, ну-ка… – Я начал понимать, каково учителю приходится с двоечниками.

– А что, бывает, может, какой-то отдельный русский язык, как диалект сербского? – следовал неуверенный ответ.

– Ты знал! – отвечаю я, не понимая, плакать тут надо или смеяться.

Примечательно, что 10–12 лет негры, отвечая на мой вопрос, точно так же сразу думали про английский, во вторую очередь – про французский, а после с облегчением выдавали окончательную версию – про португальский. На этом их попытки кончались, потому что про другие языки белых пришельцев они не слыхали. Ну в самом деле, не на африкаанс же должны разговаривать русские!

Сербский – это от громкого пиара, который братьям-славянам сделали Штаты и НАТО, разбомбив Югославию. Экономики в стране теперь нет, да и страны тоже нет, а весь мир ее знает…

ЭКВАТОР

На экваторе я посетил удивительный аттракцион.

Длился он всего пару минут и стоил мне пять долларов, был очень простым, но впечатление на меня произвел необычайно глубокое. Даже как-то неловко вам рассказывать, но без этого никак…

Значит, висит на придорожном столбе плакат, на нем карта Африки, точка на ней с названием деревни, забыл какой, и надпись – «Equator». А под ней ходит негр с корытцем, кувшином и воронкой и предлагает нехитрое шоу. Оно такое. Парень просто льет воду из кувшина в корыто, но не напрямую, а через воронку – в которую запускает две маленькие щепки. Первую порцию он вливает к северу от экватора, метрах в 15 от вывески. По движению щепок видно, что вода закручивается по часовой стрелке. Ну ладно. После мы возвращаемся к экваториальному столбу и отходим на юг еще на 15 метров. Там вода, вы будете смеяться, закручивается против часовой! А на самой линии экватора она не крутится, просто стекает вниз ровно, и все. Я смутно припоминаю школьную физику и желание космических агентств запускать ракеты из мест, максимально близких к экватору, из экономии, так меньше топлива сжигается. Это – да, но я не думал, что все решат какие-то 15 метров! Странно думать, что негры показали мне точнейший прибор и тем удивили вроде грамотного белого человека. Я уехал с экватора в смятении, подозревая негра в том, что в щепки он запихал какие-то магниты и тайно крутил под воронкой ногой в железном ботинке… В общем, фокус удался.

Не только я, но и другие журналисты удивлялись чудесному явлению. Я вслух поразмышлял о том, что неплохо было бы построить на экваторе сортир, состоящий из трех отделений, и разгружаться в нем порционно, переходя с полушария на полушарие и наблюдая за изменением направления вращения жидкости в писсуаре. Случившаяся при этом журналистка Маша Макеева, которая брала интервью у самого Горбачева, пожалела о том, что аттракцион возможен только в мужском туалете. Я же, поразмыслив, опроверг ее: дамам можно выдавать кассету с видеозаписью процесса, как это делают на американских горках или банджи.

ИХ НРАВЫ

Спрашиваю официанток:

– Где тут у вас сортир?

– На втором этаже.

– Боюсь, не донесу! – даю я простую шутку.

– А ты ластами-то шевели. Тогда поспеешь.

И все это без хамства, как бывало у нас при совке, а мило, по-товарищески, на равных. Ну что тут сказать – демократия шагает семимильными шагами.

Второй случай.

– А есть у вас тут нормальные телки? – спрашиваю официанта. Вопрос риторический, при размахе СПИДа в Африке-то… Но это так, просто шутка.

– Да до хера, – отвечает парень. – Только с условием: меняем на ваших.

Я расхохотался. С нами за столом были, кстати, две русские журналистки.

– Что, что он сказал? Ты чего ржешь?

– Не вздумай им сказать, – умолял меня официант. – Некрасиво как-то…

То есть он все понимает. Но смолчать не может. А публику развлек, что неплохо.

Или подзываешь официантку, которая к столу давненько не подходила и к ней накопились вопросы. Зовешь, значит, ее, а она походя так отвечает:

– Ага, прям щас!

Вспоминается молодость… Что-то есть в этом трогательное.

Население уж совсем забыло старые времена и расслабилось, и белый человек ему не указ и вообще никто. В буфете аэропорта встал я в очередь, взять пива, и вот уж я диктую заказ. Но не тут-то было – местные со всех сторон тянут свои мятые бумажки, и бармен не видит меня насквозь, а у кого-то из них спрашивает, чего надо. Я на них всех злобно наорал. До драки не дошло, и пера в бок я не получил – они как-то лениво отстали, а один так даже артистично изобразил виноватую улыбку, с издевкой. Дали мне пива без очереди – после того как я в этой очереди отстоял. Может, это у них проявление патриотизма и здоровой расовой солидарности, которую никто не отменял, даже после всех сладких лживых разговоров о равенстве рас…

Беседую с менеджером отеля – для меня его ответы важны, потому что он, с одной стороны, полностью местный, а с другой – много времени проводит с белыми и может на своих братьев негров посмотреть хоть сколько-то со стороны.

– Вот у меня есть теория, – говорю, – о том, что у каждой нации – свой возраст, который и определяет поведение большинства людей этого народа. К примеру, швейцарцам – семьдесят, немцам – тридцать, русским – пятнадцать. А вашим сколько?

– Девять-десять, – был мне ответ.

Я был ему благодарен за правду. С его оценкой я в принципе согласился. Но один русский, случившийся при нашей беседе, сказал:

– Выдают желаемое за действительное. На самом деле три-четыре года их возраст.

А вот с чем им повезло, так это с адекватной попсой. Они крутят музыку главным образом черную. И кино крутят тоже с черными в главных ролях. Благо выбор большой, столько этого добра идет из Штатов! Вот свезло ребятам так свезло!

Там раздражает дикая назойливость, с которой попрошайки и продавцы пристают к интуристам. Это чисто «третий мир», где арабы, индусы и, конечно, африканцы.

Вот навязывает свои услуги продавец откровенно левого курева, коробки клеили где-то в соседнем сарае.

– Я не курю.

– Да я тебе дам такую цену, что ты закуришь! Будет смысл! – Это на базаре в Момбасе.

А другой ходит по пляжу, по линии прибоя – к отелю таких не подпускают близко – и предлагает девок.

– Вали, вали отседа.

– Боишься СПИДа? Не вопрос. Щас приведу свою сестру, она красавица, ей 20 лет – забирай ее на ночь за 50 долларов.

50 – это значит, что он ее отдаст за 25.

(Лирическое отступление в тему. Один из нас пошел в публичный дом… Девки там замечательные, премиальные, – но смутила его такая деталь. У самой раскрасавицы, которая открыла ему дверь, на руке была бинтовая повязка, из-под которой торчал катетер; то есть она, значит, лежит под капельницей, а как придет клиент – вскакивает и работает.)

Великое дело – независимость! На острове Реюньон, который стонет под игом французского империализма, никакие нищие за мной не бегали и сестер не предлагали. Им и так было на что жить благодаря французским подачкам в виде пособий и бесплатной медицины… На Реюньоне провели референдум – а не провозгласить ли суверенитет? Большинство эту идею зарубило и не жалеет… Тонкий вопрос. Мне действительно интересно, что ответили бы русские на аналогичный вопрос. Если б было разрешено его задать.

Как-то мы с художником Бильжо зашли в магазин, где торгуют всякой ерундой для туристов. Он купил там наряд воина-масая, ну и разговорились.

– Вы откуда? Из России? Да-да, знаю, – оживилась дама. – Нам, африканцам, очень интересна ваша история. Вы же тоже сражались за независимость.

– Ну-ка, ну-ка, давайте поподробней.

– Я все знаю. Ключевой момент той борьбы – Бостонское чаепитие.

– Очень интересно! – Мы стараемся не рассмеяться и делаем каменные лица. Нам это легко удается. Я репортер, он психиатр – столько бреда уже выслушали в рабочее время от клиентов и пациентов, нам не привыкать. Мы еще тетку подначиваем: – Вы бы не могли подробней рассказать про то, как африканцам видится участие русских в Бостонском чаепитии?

– Ну, на самом деле, как известно, это не было собственно чаепитием. Суть была в том, что американцы заставляли русских работать на себя, а кто не подчинялся, тех ссылали в Сибирь. А еще американцы хотели приучить русских к чаю, но вы упорно продолжали вместо чая употреблять…

– …да-да, вместо чая у нас все больше… – Ну хоть что-то она запомнила правильно?

– …как известно, опиум.

– Продолжайте, пожалуйста.

Она продолжает с довольным видом – вот представился же случай блеснуть эрудицией!

– И потом еще нацисты хотели поучаствовать в колонизации России. Но русские начали борьбу и избавились от колониальной зависимости и от американцев, и от нацистов. В общем, в истории Кении и России много общего, с той только разницей, что мы были колонией Британии, а вы – Америки…

В каком-то из магазинов мне предлагали видео. Обычные голливудские фильмы на английском, судя по бедным обложкам, растиражированные в местных трущобах. Цена – почему-то десять долларов.

– Вы с ума сошли! На Манхэттене, на Фултон-стрит, на правой стороне, если идти от бывших башен-близнецов, такие же, как вы, негры, только с американскими паспортами, продают это же кино за четыре доллара! Да хотите, я вам из Москвы буду за те же четыре доллара присылать, а вы тут будете впаривать по десять? – сказал я, чтоб они отвязались, и пошел осматривать сувениры в лавке. Вы будете смеяться, но один из ларечников догнал меня и вручил бумажку со своим адресом и телефоном… Он всерьез мне предлагал учредить с ним СП! Довольно трогательно…

Я заезжал там в такие места, где не брал телефон. Вот мобильной связи легко может не быть в глубине дикой природы, а пандусы есть везде. И полно инвалидов на колясках, им тоже интересно посмотреть на экзотику. Дикие африканские дебри – это ж не Москва, которая вся устроена для молодых, здоровых, богатых…

И такое тонкое впечатление. Вот в аэропорту черная из типично местных, с крутым задком, идет к стойке регистрации. Бедная обездоленная девушка, которая на последние деньги слетала в Момбасу на пляж и теперь возвращается в свои нищие трущобы… Однако же стоп! Она вдруг выкладывает на стойку не что иное, как синий паспорт USA, – и тем смазывает, сбивает картинку. Не надо жалеть сироту! Она сама еще кого хочешь пожалеет. Или разбомбит, по настроению. Что твоя Кондолиза…

ЗВЕРИ

Звери – это важнейшая в Африке вещь; если б не они, то кто б туда летал? Кому интересна пустая растительность? Ну дачникам разве каким-нибудь. Вот можно два часа смотреть не отрываясь, как обедает львиная семья. Вроде они жрут себе мясо, и все. Но какие при этом живописные жесты, и убийственные гримасы, и удивительные звуки! Это вызывает у зрителей, включая меня, неподдельный восторг.

Львы обедают антилопой… Когда это видишь с близи, то возникает чувство не то что счастья – такого, пожалуй, все-таки нет, – но большой удачи, огромной! Антилопу не жалко, такая ее судьба и такое назначение в жизни. Чего не хватает, так это разве что возможности в каком-то бронекостюме подползти к львам и, распихивая их и рыча дурным голосом, отгрызть от антилопы порцию карпаччо.

Это не просто красота ситуации. Важно то, что ты подсматриваешь за, не побоюсь этого слова, таинством. К такому делу, как ужин львиной семьи, обычно не пускают свидетелей. Не то что не пускают, их даже вообще съедают. А тут ты стоишь себе в машине и, высунувшись из люка, смотришь на семейную трапезу экзотических существ, дикой причем красоты – это я про льва с его марксистской гривой и получеловеческими-полузвериными чертами лица. Но и это, думаю, еще не все. Я записывал это все на другое утро после зрелища и все еще чувствовал в себе некое подобие, послевкусие священного ужаса. Мне не верилось, что я там был и видел это своими глазами. Мне самому наутро это казалось нереальным!

Или – озеро, берег которого и половина зеркала покрыты розовыми фламинго. Их тысячи. Они ходят взад-вперед, туда-сюда на своих ломких ногах, еще тоньше, чем даже у Кейт Мосс. Фламинго – это неплохо, пусть будут, но ничего особенного: это когда их три, пять или десять. Мы их повидали немало. Но тут дело в количестве. Оно важно. Совершенно разные чувства испытывает человек при виде стодолларовой банкноты – и при виде чемодана с такими же дензнаками. Десять тысяч фламинго – это роскошь, богатство, это дикая, нечеловеческая красота. Можно час на них смотреть, можно два. А потом – некоторым везет, и они это застают, вот я, например, – птицы поднимаются и взлетают все разом. И носятся над берегом, закрывая своей розовостью полнеба. На другой день не лень ехать на тот же берег. И стоять час или два. Но если они не взлетают, чувствуешь себя обманутым. Ко всему человек привыкает, и всегда ему хочется большего… С этим ничего не сделаешь. Но тем не менее, думаю, жизнь смело можно делить на две половины: до тыщ фламинго и после.

Теперь слоны. Они ходят там как у себя дома, не обращая внимания на машины, принимая их за тупых безобидных зверей. Слоны сделаны как бы из дорогой антикварной кожи, которая долго пылилась и сморщивалась на дедушкином чердаке в запаснике. Вот идет слон, совсем близко, и машет ушами. За ним слониха. И тут же слоненок, веселый и беспечный. Они совсем рядом, и плевать им на тебя. Человек – царь зверей? Венец творения? Не смешите меня. Тот, кто это придумал, не был в Африке. Он мог себя сравнивать разве что с Каштанкой или с колхозной коровой…

Думаю, тут очень дорога иллюзия, которая возникает, которую ты фактически покупаешь: что человек будто бы не уничтожает природу, не губит зверей, не рассовывает немногих выживших красавцев по концлагерям зоопарков и все якобы тип-топ. Что человек как бы не вырубает лесов и не отравляет рек и морей, что он ни в чем не виноват и что будто бы человеческая цивилизация не губит все живое на своем пути – включая и «вершину эволюции». И – сухой остаток – человек будто бы мудрое и безобидное существо, всего лишь. Иллюзия эта прекрасна – но в такое состояние можно впасть ненадолго и только под действием наркотика, каковым я смело могу назвать Африку, слетав в нее снова. Кстати, многие побывавшие там на эти поездки именно подсаживаются – этот часто встречающийся термин только наполовину шутлив.

Без зверей пусто. Жизнь без них становится убогой. Какие в России в средней полосе звери? Зайца увидишь промелькнувшего – и уже радость. А наступил грибник на кучу медвежьего говна, то-то адреналину! Эхе-хе… Стерильность цивилизованной жизни иногда сильно утомляет. Если животные исчезнут – я про диких, а к тому идет, – на человеке это скажется ужасным образом. Он и так-то не очень…

В принципе всех встреченных зверей можно было пристрелить и привезти в Москву их мертвые чучела. За это нет уголовной ответственности. С такими людьми даже здороваются и зовут их в приличные места. Удивительно и странно устроен наш мир все-таки!

ДЕТИ

Дети там очень симпатичные. Чернота делает их больше похожими на зверят (это я без тени расизма), что сильно повышает их трогательность и притягательность. Их даже жальче, чем сопливых белых чужих детей. Они в целом ведут себя куда приличней, чем взрослые. Ну если и пристают, то деликатно – засовывают руку в открытое окно машины и просят всего лишь «pen». Простая шариковая ручка там – серьезный подарок, навскидку простая мобила там – знак принадлежности к среднему классу, без шуток.

Особо хороши дети, которые не по улицам бегают голодранцами, но ходят в школу и одеты в какое-то подобие формы. У них сосредоточенные лица, они серьезны, школа – это не просто тоскливая обязаловка, а путь в новую жизнь, наверх, туда, где работящий парень может накопить на «Нокию». И вот идет как-то такой класс юных сопляков-красавцев по улице, а тут я.

– Здрасте, – говорю, – дети!

– Здрасте, – отвечают. А самый смелый затевает:

– Coins! Money!

Ну что ж, берите. И начинаю им раздавать мелочь: русскую, американскую, местную – кому как повезет; кстати, оно и в жизни, ребята, точно так же. Они, значит, хватают, а я замечаю, что лапки у них очень цепкие. И каждая старается побольше ухватить. Молодцы… Раздав стакан мелочи, я стал детей фотографировать, уж больно хороши, а шоферу своему говорю:

– А ну-ка узнай, кто из пацанов у них лучше других учится, и я ему дам двадцать долларов. Показательно, перед строем.

Не успел шофер рта раскрыть, как вдруг возле нашего вэна остановился белый драный «форд» и из него выскочил сухой парень в белой рубахе с короткими руками. Он тут же стал блажить:

– Не смейте! Что вы делаете?!

– И что же я делаю?

– Нельзя даром фотографировать детей! Вы будете делать на детях прибыль! – Он был возмущен и отчитывал меня.

– А ты кто такой? И чего лезешь не в свои дела?

– Я здешний батюшка. Даром что сегодня в штатском. И тут меня все касается.

– Ну, раз так… Тогда скажу, что я не даром, я им денег дал уже.

– Нет, те деньги, которые вы им дали даром, могут их развратить. Они их потратят на разную ерунду.

– А как надо было? Я чисто из любопытства спрашиваю. Вот интересно, как вы это видите?

– Я это вижу так, что вы находите ближайшую школу и заносите туда долларов сто. Или двести. А после этого с официальным разрешением…

В итоге, когда малахольный пастор все испортил и разогнал детей, они засобирались, и я на ходу лихорадочно вытащил долларовую пятерку и отдал ее тому, кто стоял ближе. Это оказалась очень и очень симпатичная девчонка. Значит, я хотел дать детям урок типа «кто хорошо учится, у того будут деньги». А вышло «смазливая девчонка не пропадет при белых папиках, и что толку от ваших книжек».

Наверное, все хотели как лучше…

Поучительная история.

Неужели я вложился в рекламу проституции?

АНГЛИЧАНЕ

Как-то в тех краях я разговорился с туристом-англичанином.

– Как ты себя тут чувствуешь? – Это ж для него типа бывшей союзной республики, которая унесла сколько могла суверенитета.

– Нэйс плайс, – сказал он с жутким акцентом жителя какого-то поселка под Лондоном – такой не сразу и разберешь, надо то и дело переспрашивать. – Здесь красиво.

– Ну и все-таки? Было все ваше, а теперь – привет…

– Да ну… Наше… Я и в Лондоне теперь себя не чувствую дома. Город чем дальше, тем больше чужой. Белых не видно… А ты меня спрашиваешь про Кению!

Он вздохнул и пошел фотографировать обезьян дорогим аппаратом со сменной оптикой, а это все куплено на пенсию простого слесаря. В самом деле, что ему, бегать на оппозиционные митинги наперегонки с русскими пенсионерами и орать про пядь земли, которую он не отдаст? Некогда человеку, вон путешествовать надо. Жизнь короткая…

ИТОГО

В сортире второго Шереметьева, куда я заглянул по прилете, вонь была покруче, чем в аналогичном заведении на базаре в Момбасе. Но вода в писсуаре закручивалась по часовой. Это означало, что я таки попал в Северное полушарие.

И.С.

ПОЭЗИЯ ХОРОШО ПОШЛА ПОД ВОДКУ

Сетевые поэты, также известные как падонки, вполне уже властвуют над умами современников. Из развлечения провинциальных библиотекарш поэзия стала чуть ли не любимым искусством в продвинутых московских кругах.

Одна поклонница сетевой поэзии, муза известного поэта (причем это по ее, а не по его версии, но разве это важно?), воскликнула на днях:

– Какая жалость, что я не смогу быть на пьянке с участием любимых авторов!

Так я случайно узнал, что сетевые поэты-падонки время от времени проводят свои офлайновые пьянки.

Для меня это была новость. Я-то думал, что они – даже и нам, простым людям, это иногда не чуждо – выпивают либо в аське, либо на уровне мыла, или даже эсэмэсками синхронизируют тосты, а то и, как это бывало в старые времена, пьют по телефону, чокаясь об трубку. В самом деле, сколько водки я выпил даже и с заграничными собутыльниками в процессе телефонных бесед!

И вот на тебе: поэты, которые на концептуальном уровне по уши в Сети, проявили слабость и сели пьянствовать в офлайне… Но с другой стороны, слабость эта чисто по-человечески понятна.

Мне ничего не оставалось, как напроситься на это мероприятие. В одну из теплых, фактически апрельских – плюс 10! – суббот декабря я зашел в непафосный подвальный клуб в центре Москвы и пошел по коридору, заглядывая по залам. В одном из них за длинным столом опознал компанию человек этак из 20 по поэту Орлуше. Больше никого я на тот момент в лицо не знал и первое время с любопытством осматривался. Кстати, такой вопрос: вот как я заранее представлял себе сетевых поэтов? Кого я ожидал увидеть за этим столом? Реконструируя ситуацию задним числом, я думал, что это будут люди странные, не от мира сего, ну, из тех, которые умирают от голода, забыв поесть (про такие случаи нам иной раз сообщает бумажная пресса). И потому с надеждой посматривал на Орлова, ожидая, что он выручит и станет переводчиком, посредником между миром нормальных людей и сетевыми гениями.

Однако же люди эти были с виду вовсе не странными, так, обычные посетители общепита негламурного толка. Таких вполне можно представить себе где-нибудь в «Апшу» или «ОГИ», где авторы все больше офлайновые. Разве что эти какие-то более благообразные, что ли. Не то что в костюмах – таких было всего пара человек, – но все-таки более ухоженные, аккуратные или как это назвать?.. Отчего так? У меня сразу возникла версия: эти поэты не бегают целыми днями по редакциям и не сочиняют колонок для жирных журналов. Они где-то работают как люди, а стихи сочиняют в свободное от работы время! А на службе у себя они, видно, как-то мимикрируют, так же подсознательно, как это делают хамелеоны, под окружающую среду… С кем поведешься! И тут становится еще важней их мотив – искусство для искусства, а не для карьеры. Кстати, я быстро определил, что мне это приятно – находиться среди людей, которые предаются своей страсти бескорыстно: вот нравится им поэзия, и все тут, вот они ей служат и не требуют за это наград и бесплатных путевок куда-то. Может, это основное, базовое качество настоящего поэта – способность вот так себя вести? Когда так вот, с доказанной бескорыстностью, люди что-то делают с заметным упорством, то напрашивается вывод: значит, это настоящее! Настоящее же всегда если не ценится, то уж точно притягивает знающих людей – особенно во времена пиратских копий, клонов, денег любой ценой и ужасных унижений, на которые идут люди совершенно добровольно заради поклонения Золотому Тельцу и его Мамоне.

«А как же Орлуша?» – спросите вы. Ну, у него особый случай, особый путь. Человек ушел в Сеть от бумаги, на которой, если мне не изменяет память, стал сочинять в 1984 году. И потому он и с виду уж никак не офисный служащий, и прибыль начал извлекать из поэзии… Возможно, коллеги его за это ненавидят, может, они мечтают отравить художника, кто знает? Но пока они это с огромным артистизмом скрывают. Возможно, ему прощают его успех, коммерческий в том числе, за то, что он играет роль этакого сталкера, легко переходящего из одного мира в другой, при том что обыкновенно люди живут в каком-то одном и в другой если и заворачивают, то им там не очень ловко – это я по себе знаю.

Кстати, я в этом заведении был у того же самого Орлуши на дне рождения. С которым его пришли туда поздравить самые разнообразные люди – от его собутыльников из прошлой жизни и коллег-поэтов до вполне настоящих олигархов. Была даже – вы не поверите – сама Ксения. Некоторые полагают, что это просто слух и пиар, но я сам видел девицу Собчак входящей в заведение с бутылкой пафосного шампанского в руке. А легенду о содержании их бесед я вам тут изложу без ссылки на источники. Значит, сперва она позвонила ему, чтоб поблагодарить за его стихи о ней. (Это тот самый текст, где есть строчка «вставил в жопу девушке насос» и «нет, не ебать мне дочку Собчака», вы его прекрасно помните.) И даже выразила желание встретиться. Орлов согласился и, не будь дурак, спросил простодушно:

– А как я вас узнаю?

Она, тоже не будь дурой, за словом в карман не полезла и говорит:

– У меня идиотское выражение лица и лошадиная челюсть, так что вы меня легко узнаете.

Если все это действительно так, то Ксению Собчак это характеризует с лучшей стороны. Ну кто ждал от нее такого юмора? Ну разве только я. Помню, на самой заре ее непомерной славы я, увидев Ксению в ночном эфире какого-то никому не известного кабельного канала, немедленно послал людей брать у нее интервью. На обложке того номера «Медведя» был вынос с цитатой из Ксении: «Папа знал – у меня все получится!»

Но я не исключаю, что на самом деле Ксения не сама это придумала, что это не более чем удачный падонковский криатифф.

Примечательно, что на обеих падонковских пьянках было то же меню. Водка «Зеленая марка» – кажется, недорогая – и оба закусочных набора. Номер 1: селедка – картошка – огурцы соленые, и номер 2: сало – капуста гурийская – огурцы соленые же.

За водкой под номерные эти закуски я вел легкие застойные беседы с поэтами. Иные пили, правда, пепси-колу из жестяных банок, и таких было до трети от общего количества, но это компенсировалось парой людей, которые расслабились и опрокидывали рюмку за рюмкой, причем наливали всклень. Один сразу объявил о своем желании нажраться, и не обманул нас. Он не успел сказать много, но у меня была возможность заметить, что у человека хорошее лицо. Ник его, чтоб вы знали, Гавноархитектор. Другой из резво пьющих был восемнадцатилетний юноша – о как, тут просто эстафета поколений, – который завел со мной беседу о литературе и рассказал о своем желании получить автограф Дмитрия Быкова и о том, что полностью, причем с восторгом, прочел книгу Максима Кантора «Уроки рисования». А это, между прочим, 1500 страниц! До того вечера я считал себя единственным, кто одолел эту книгу – довольно, впрочем, забавную.

Прочие, особенно те кто поглощал безалкогольные напитки, обходились без такой вот экзотики и вполне трезво рассуждали на следующие темы:

– офлайн – дело хорошее, с ним вполне можно дружить;

– нынешняя пьянка – аналог сборищ в парижских и берлинских кабаре 20-х годов;

– журнал «Медведь» – передовое издание (в котором они, я полагаю, полюбили репортаж с поэтического турнира и интервью с Орлушей);

– подружки поэтов – замечательные девушки.

Спорить не хотелось. Особенно по поводу девушек. Они тут не те, к каким привыкли завсегдатаи модных кафе на дорогих московских перекрестках; там обыкновенно собираются жабы, проститутки и богатые одинокие жены, которых тянет на эпизод с людьми своего круга, в пределах привычных реалий.

Не то здесь, у поэтов; присутствующие девушки, как мне показалось, отличались не только и не столько длинными ногами и в то же время некоммерческим макияжем и прикидом, но и, вы будете смеяться, тонкой душевной организацией – да и в самом деле, иначе какого хрена их занесло к небогатым (см. меню) поэтам? У всех, понятно, чудесные глаза, причем за весь вечер я от них ни разу не услышал слов «бриллианты», «оргазм», «Куршевель» или там «кафе Vogue».

Особняком находилась девушка по кличке Чебурашка, компактная и нежная, при черной уникальной шляпке, выдающей тягу к нехоженым путям и рискованным экспериментам. Она в отличие от других – если я правильно сориентировался в новой для меня действительности – была не музой даже и не поклонницей талантов, а лично поэтической единицей. Это, кстати, одна из немногих сфер искусства, где женщины могут достигать замечательных высот…

Пьянка шла тихо и размеренно, под ровный шум застольных бесед в разных концах стола, в рамках, как это ни странно, приличий. Изредка ее прерывали дружеские восклицания, которыми приветствовали запоздавших коллег или провозглашали тосты. Один раз было сделано заявление на финансовую тему, поэтом в строгом бизнес-костюме (бизнесменом он и оказался):

– Коллеги, не вздумайте давать деньги официантам! Стол оплачен! Повторяю, стол оплачен, расслабьтесь!

Люди встретили новость спокойно. Меценат же вскоре позабавил тем, что предложил одному из гостей поменяться часами. Тот вежливо отказался отдавать свой Longines за чужой Baume & Mercier. После все тот же поэт протянул мне свой бумажник – должно быть, тоже на обмен? Я вежливо рассмотрел его лопатник с монблановской шестиугольной звездой, заглянул внутрь, где был сантиметр тысячерублевок, – и тоже почему-то отказался.

Ближе к полуночи люди начали из-за столов перемещаться в отдельный зал, где Орлуша давал платный концерт. Зрителей там набилось немало, платили все, включая поэтов. Сам гастролер поступил прагматично и даже цинично, в хорошем смысле слова: чтоб два раза не вставать, как в том тосте, он слил в один флакон и дружескую попойку, и бизнес – все в одном кабаке. Кроме всего прочего, он еще и заработал на товарищах! Ну и что? Мы рады, что человек начал работать по специальности. Причем по специальности любимой. Что вот он все тверже становится на ноги… Дай Бог каждому. А какой подтекст он вложил в этот коктейль (собранный в одном стакане): показать товарищам, что он круче, или, напротив, хотел их поощрить и продемонстрировать наглядно, что достигнуть успеха – это просто раз плюнуть, – поди знай. Каждый это поймет так, чтоб получить от этого понимания больше удовольствия…

И вот наконец Орлуша приступил к чтению стихов. Как обычно в таких случаях, ему поднесли полстакана виски – в райдер он это записывает, что ли? И так, отхлебывая по чуть, он декламировал… Что в этом? Желание расслабиться, нежелание прерывать дружескую попойку, попытка найти свою манеру чтения стихов?

Что, у него виски заместо подвывания, свойственного старым поэтам? Последнее предположение я построил как ветеран поэтических вечеров – я еще в 70-е, будучи студентом, хаживал не то что в Политехнический, но даже и в Лужники, где внимал не кому-то, но модной триаде Евтушенко – Вознесенский – Ахмадулина. Как это странно и остро, что поэты собирали стадионы. Смешно, что мне это казалось естественным и простым – а как же иначе? Меня не удивляли даже провинциальные интеллигенты, чаще, конечно, интеллигентки, которые еще у выхода из метро начинали клянчить лишний билетик на тот давно забытый поэ-бокс, – хотя нет, там не было турнира, это были скорей показательные выступления. Страшная мода на поэзию была в 60-е, которые как-то все не кончались и тянулись, тянулись, залезли аж в 70-е… Шестидесятничество казалось вечным, по той же самой схеме, в которой Советской власти на наш век гарантированно хватало. Поэзия, кстати, никуда не делась, она продолжает оставаться невероятно массовым искусством; против 60-х и 70-х изменились разве только несущественные детали: ну музыку прибавили и победила вечная тема великой русской литературы – тюремная. И сегодня даже темные малограмотные люди внимают поэтическому творчеству на волнах радио «Шансон»…

Орлуша уж не тот, что в первые свои публичные чтения прошедшим летом. Он более не теряется и не сбивается, у него поставленный голос и вообще уверенность в сказанном. Он уже куда грамотней может распорядиться паузой и поиграть интонацией. Он начал, предупредив, что нарушит привычное течение, – с песни. Он с чувством спел про то, как любит проснуться утром с толстой некрасивой бабой (врет небось, на что ж ему такие), немного опережая время: еще ж надо было отлабать и после еще завершить бескорыстную встречу с коллегами по поэтическому цеху, – но дальше явно не исключал привычной поэтической рутины типа ночевки с музой. Мне вообще кажется, что если без баб, так никто и четверостишия не возьмется сочинить.

Из относительно новых хитов он зачел про грузинские разборки, ну, как ему не хватает цинандали, киндзмараули, оджалеши и хачапури, и про то, что если надо на кого-то напасть, так уж лучше Албанию разгромить – тоже маленькая страна. Коллега-поэт из-за нашего старого стола, не знаю пока, как зовут, подошел к Орлуше и обнял его в восторге, порадовался за товарища. Ну а после, уже совсем в ночи, было как обычно – Ксюша, Волочкова, Шойгу и прочие гениальные озарения. Я вдруг засек на своем радаре свою же зависть: в зале человек пять то вместе, то порозь истерически хохотали – стало быть, слышали Орлушу впервые ну или максимум второй раз.

А это, увы, мне уже не грозит.

И.С.

ПАДОНКИ ЖГУТ

Насчет «Литпрома» и его звезды по имени Орлуша вы уже более или менее в курсе, теперь настала очередь «Удава» – старейшего сайта падонков. Главный редактор и владелец этого ресурса Дима Удав прибыл в Москву на пару дней из своего Питера и рассказал много интересного…

Я как-то незаметно для себя слегка так подсел на so called контркультуру, в смысле на падонков, сетевых авторов, прозаиков и стихоимитаторов. Стал ходить на их сборища, и пока что не пропустил ни одного из тех, на которые меня звали. А когда не зовут, я, если случайно узнаю о готовящемся мероприятии, беззастенчиво напрашиваюсь – и иду себе. Никто меня такой назойливостью не попрекает. Как мне интересно смотреть на них, стоящих в стороне от столбового русского пути, на котором глубокомысленно делят нефть и думают, что богатство – бесспорное доказательство ума и таланта (по этой логике не то что математика Перельмана, но самого Сократа пришлось бы признать чистым мудаком)… Забыл, с чего начал… А! Так и им, может, забавно рассматривать чисто бумажного журналиста, который что-то строчит в официальных медиа и, более того, живьем видел самого Брежнева и болтал о чем-то с Соросом. Зачем мы друг другу, не очень понятно, но меня это общение почему-то развлекает и даже радует. Это наводит на смутные мысли про контакт цивилизаций – тему, которая была в свое время по-взрослому измусолена фантастами. Сразу, казалось бы, напрашивается жизнерадостный вывод о практической пользе такого взаимодействия, о даже взаимообогащении, – но, думаю, это все ерунда. Мы, обе стороны, просто узнаем что-то новое о жизни в рамках удовлетворения банального любопытства. А я еще, кроме всего прочего, печатаю в журнале какие-то из лучших текстов наших падонков, чтоб развлечь читателя. Вот и все.

Хотя, если вдуматься, и это немало.

Очередная тематическая пьянка проходила вдали от цивилизации, где-то в окрестностях Высшей школы экономики, в темных переулках в районе метро «Аэропорт». В далеком от пафоса заведении под названием «Рабат». Водка, пиво, простые русские закуски, но с креативом: к примеру, меня приятно удивила тарелка с очень тонко нарезанным мороженым салом, в середине которой была очень уместно пристроена серьезная порция горчицы. Кабак этот настолько демократичен, что бутылка водки с полным набором закуски на троих встала в тыщу. Ну а с другой стороны, не ходить же поэтам по гурманским ресторанам, в самом-то деле. Это не их стилистика. Кстати, помню, когда один тянущийся к культуре мини-олигарх повел поэта Орлушу (и меня как, грубо говоря, переводчика, типа сталкера) в богатый рыбный ресторан, где свежеприлетевшие аэропланом с дальних морей морские твари ожидали на льду – апофеоз гламура, – наш падонок затребовал куриных крылышек и к ним, наплевав на всю карту вин, пива. И это, скажу вам, весьма концептуально.

Собирались на этот раз без Орлуши, который на мероприятия «Удава» обыкновенно ходит. У него нашлись дела поважней, и я про это говорю серьезно. Он в тот вечер выступал на частной вечеринке, одной из тех, куда его стали приглашать, за деньги. Я за него рад и даже ему завидую: человек стал зарабатывать чисто талантом, искусством. Вот написал тексты, которые стали задевать людей, и теперь тиражирует свои строчки, и люди смотрят ему в рот. Орлуша встал на ноги и поднялся – впрочем, материальная сторона его жизни, кажется, не изменилась, он с виду все тот же бродяга и вагант, вывалившийся из истеблишмента и не желающий возвращаться… Поднялся настолько высоко, что читал в тот вечер одно отделение, а второе пел не кто иной, как живой классик Гребенщиков. Круто! По слухам, Орлуша стал настолько серьезно зарабатывать, что даже купил богатую шубу в подарок новой поклоннице. И пришел в обычное поэтическое настроение, впервые описанное, кажется, еще Пушкиным в каком-то из его писем: «Слава – хуйня, деньги нужны!» По мне, настоящий поэт именно так и должен жить, а иначе он простой мещанин.

И вот мы сидим в «Рабате»… Пьянка как пьянка вроде. Поэты тут и там пьют водку, а организатор вечера Саша с ником Ли Заобаб (я узнал его, запомнил с прошлой пьянки) с микрофоном в руке читает стихи. Это, как выяснилось, были пародии (или же, на албанском, каверы) на стихи – такова была тема вечера. Гм, а я думал, будем просто водку пить…

Читал Заобаб как-то неразборчиво. Разобрать ничего было нельзя, несмотря на микрофон, потому что стайка поэтов, сбившаяся за самым большим столом в углу, уже вмазала и орала, рассказывая друг другу какие-то смешные истории.

А один из них даже дал коммент на Заобаба:

– Нерифмованная хуйня!

Это была явная натяжка. С рифмой все было в порядке. Заобаб рассвирепел, прервал декламацию и заорал дурным голосом:

– Вы что сюда, нажраться пришли? Я две недели готовился, а вы почитать не даете. Ну что ж вы орете? Хотите поорать – идите в сортир и орите! Я понимаю, что вы (или мы) падонки, – но не пидорасы же!

Люди поняли, что погорячились, и с того стола сказали тихо, примирительно:

– Зачот, зачот тебе, ладно.

Они, конечно, и дальше бухали и шумели, но все ж как-то тише, деликатнее.

Заобаб, надо вам сказать, принялся – первым на этом сборище, а за ним и многие другие – пародировать именно поэта Прозектора. А это уже кое-что говорит об авторе. Сегодня я вас не буду напрягать литературной критикой, ограничусь цитированием отрывков, которые разобрал.

У Прозектора, значит, был такой оригинал:

Когда с прозектором хирург

Встречаются дорожками больницы,

То мрачно и без звука длится

Рукопожатье крепких рук.

Дальше там та-та, та-та, и после:

…Гадая, кто приятель первый

К коллеге попадет на стол

Заобаб отсрелялся, я считаю, очень удачно:

Остановился лифт. И вот

Идут коллеги, путь недолог:

Их в кабинете доктор ждет…

Веселый доктор – венеролог.

Ха-ха. Все лучше, чем к прозектору… Который сам решил, что пора замахнуться на самого Пушкина нашего Александра Сергеича. Кавер на наше все он дал такой:

Есть в осени первоначальной

Прекрасная, но грустная пора,

Когда весь день стоит.

Стоило выкинуть пару-тройку слов – «как бы хрустальный», – и сразу стишок заиграл новыми гранями. Видно, Прозектор замахнулся на Пушкина сгоряча, после того как его измучили коллеги своими пародиями, весьма злыми. Причем, надо сказать, это все он выслушивал хоть и с довольно кислым видом, но матом все же не крыл товарищей. И то сказать – он все-таки хирург, тонкий человек… О нем еще будет речь в каком-то из следующих номеров. По мне, так Прозектор – вполне звезда русской поэзии.

Потом вышел читать веселый толстяк, весь в черном; он исполнял типа такое:

Однажды в студеную зимнюю пору

Сплотилась навеки великая Русь.

Потом он напомнил нам русскую частушку:

Мы не сеем и не пашем,

А валяем дурака, —

и на нее дал кавер на латыни. Оказалось, что это сетевой поэт по кличке Жильбер. Я после подсел к нему за стол выпить немного водки, и мы коротко поболтали. Оказалось, что по профессии Жильбер переводчик со множества языков, на которых цинично наживается: возит тургруппы по Европе. По широко рекламируемой схеме: поездом до Бреста, а дальше автобусом галопом по Европам. Он рассказывает это со счастливым лицом, оттого что он так удачно устроился в жизни:

– Неделю езжу по Европе, на всем готовом, да еще и деньги платят! После приезжаю в Москву дня на три – и в новый тур!

Я спросил Жильбера про то, как он в таких условиях выстраивает личную жизнь, возможности ведь открываются удивительные, но он перевел беседу на другие темы. Может, оттого что за столом с нами были дамы и рассказ был не для их ушей.

Меня иногда так и подмывает купить такой тур. Наверное, это от комплексов: никогда мне не быть в Париже молодым. Тридцать лет назад такой тур был нереален, и теперь подсознание как будто требует наверстать упущенное, прикинуться бедным студентом и с его, студента, колокольни таращиться на привычную Европу, пытаясь себя убедить, что это чудо. В принципе почему бы и нет? Смущало одно: неохота неделю ночевать в автобусе. Но Жильбер сказал, что на ночь группа становится на якорь в отеле. Так что…

Поэт-полиглот подарил мне свою книгу, я считаю, прекрасную – даром что я читатель очень капризный. Автором значится Михаил Болдуман – то ли настоящая фамилия, то ли еще один псевдоним нашего поэта, а название такое: «Смерть героев». Процитирую тут пародию на детскую песенку, это ж по теме вечера:

Срубили меня, бедную,

Под самый корешок

И воровато сунули

В замызганный мешок…

…на мне висели лампочки

И прочая хуйня,

И было всем, до лампочки,

Что нету у меня

Корней – вот им бы я-и-ца

Так взять – и оторвать…

Ведь что же получается?

Садизм, ебена мать!

И вот я полумертвая,

С мудацкою звездой…

И так далее.

* * *

Еще в книжке огневые стихи на смерть Чипполино, Алисы, Чебурашки, Винни-Пуха, Айболита (который отоваривался в «Березке») и Хоттабыча (последнего менты приняли за чурку и прибили, а убийство списали на скинов).

После я ходил по «Рабату» и знакомился с поэтами и поклонницами, которые тоже были. Одна из них, которую звали Ирка, была настолько свежа, беззащитна и трепетна, что притянула меня словно магнитом, но тут же отшила:

– Внимание! Я тут с Горынычем!

Тот стоял рядом, болтал с товарищами и выглядел весьма внушительно. На поверку оказался не поэтом, а критиком – комментит чужие креативы.

Впрочем, иные встречали мои попытки познакомиться более благосклонно – например, взрослая дама с умным лицом и в то же самое время с серьезной грудью. Я с рюмкой водки подсел к ней, и завязалась беседа.

– Меня зовут Петровна, – представилась она и добавила: – Я Королева Помойки.

– А это ник? Или должность? Я не понял.

– И то и другое. Если есть помойка, то должна ж быть и королева, правильно?

– Ну. А ты тоже стихи сочиняешь?

– Нет. Замужняя женщина, мать семейства, не должна писать стихи. Но я даю фотки из разных поездок, отчеты. И комменты – когда хочу кого-то обосрать…

Так вот некоторые устраивают свое творческое счастье на чужом позоре… Ну это я так, без тени осуждения. Петровна – фигура довольно влиятельная на «Удаве». И это вполне в струе наших литературных традиций – в поэтических кругах непременно должны быть не только несовершеннолетние музы, но и взрослые матерые критикессы…

И еще с одной серьезной девушкой, Алей, я там познакомился. Она администратор и редактор «Удава». В отсутствие Димы Удава, главного редактора сайта, который не поехал на пьянку из своего Питера, она там была за старшего. Аля едко прокомментировала заявление Эдика Скифа, главного редактора «Литпрома», который мне хвастался: у него на сайте нет рекламы в отличие от того же «Удава».

– Как нет? А фирму Амиго Минаева, хозяина сайта, он же рекламирует на «Литпроме»!

Я справедливости ради вступился за Эдика:

– Ну так Амиго ему скорей всего денег не платит за это!

– Во-первых, это не известно, а во-вторых, не важно. Главное, что факт наличия рекламы – налицо! Так что скромней ему надо быть.

Я порадовался тут этой конкуренции между разными кланами падонковской общественности: значит, жив литературный процесс! Молодцы ребята, это как у взрослых уже.

* * *

Конец вечера я провел в компании поэта по кличке Явас. Мы просто сидели и бескорыстно пили водку, закусывая салом.

– Явас – это почему?

– Долго рассказывать, – смущался и отнекивался он. Однако отгадка оказалась очень простой, лежащей на поверхности, мысль такая: «Я вас ебал». Вот он, максимализм молодости!

Про Яваса мне там говорили, что он старейший контркультурщик СНГ, даром что парню 26 лет. Во всяком случае, биография у него есть: он выступал в знаменитом питерском клубе «Камчатка», где сам Цой был когда-то кочегаром. Тексты, которые читал тогда Явас, были настолько бескомпромиссные, что слушатели захотели его отпиздить. И не чем-то, а почему-то красными знаменами.

– И тогда я решил с клубами завязать, – сообщил мне Явас.

Ну, совсем он с публичными выступлениями не завязал – наверно, это сильный наркотик, с которого просто так не спрыгнешь, – но на всякий случай стал читать неразборчиво, чтоб никто не понял. Он уверяет, что это случайно, просто акустика плохая – но тут думать нечего: подсознание уводит поэта от возмездия. А что, это выход… В миру же поэта зовут Артем Заяц, и работает он главным редактором днепропетровской «Афиши». Надо же, умудряется сидеть на двух таких разных стульях! Чтоб тут, как это водится у падонков, раскрыть тему ебли, дам вам цитату из Яваса:

О, мой засушенный гондон[19]

В кого пихал тебя тогда я?

Чей от оргазма хриплый стон

Меня вносил в ворота рая?

И кавер на нее пера Вежливого Лося:

Гондоны (новые, б/у,

Б/у/б/у и все такое) —

Да, было трудно, я ебу,

С резиной раньше, я не скрою…

Примечательно, что весь вечер меня все спрашивали, кто я такой и какой мой ник на «Удаве». Я смущался и отвечал:

– Я это… Ну, офлайновый.

– А…

Они говорили это настолько сочувственно, что я был близок к панике: а может, и правда они удавят всю бумагу? И мы пойдем к падонкам подмастерьями? И я буду обивать у них пороги и напоминать, как пиарил их в трудные для них времена, был типа членом РСДРП с 1903 года или с Путиным еще в Дрездене познакомился…

Как оно пойдет, вот это все?

Поди знай…

И.С.

Часть 3

ЛОВЛЯ САЗАНОВ И ЩУК НА КУБАНИ

Высоко в кавказских горах берет свое начало Кубань.

Течет она не как большинство кавказских рек (Терек, Кура, Аракс и пр.), с запада на восток, к Каспию, а наоборот – с востока на запад, к Черному морю. Вырвавшись из горных ущелий, широко разливается она по кубанской равнине, образуя так называемые плавни.

Про плавни нужно написать особо. Когда суша поднимается над морем на какие-то полметра, и по этой суше текут ручейки, речки и реки, а достаточно жаркий и влажный климат дает много солнца и воды, тогда образуется интересное сочетание моря, соленых лиманов, рек, пресных озер, болот, огромных камышовых зарослей и небольших островков суши, заросших акациями и пирамидальными тополями. Миллионы птиц, различных зверей и гадов живут в этих местах: утки, гуси, чайки, олени, змеи, волки, лисы, кабаны, дикие коты, енотовидные собаки, орлы, голуби. А в воде весь набор пресноводных рыб плюс креветки («рачки»), кефаль, бычок, акула-катран. Есть даже морские черепахи. Живность квакает, свирькает, курлычет, ревет, рычит, плещется.

Все это сочетание воды, земли, животных и растений называется – плавни. Тысячелетиями непроходимые, кишащие дичью и рыбой плавни ограждали небольшие приморские города от набегов кочевников из Великой степи. Сначала древние греки строили здесь города, и плавни защищали их от скифов.

Потом здесь жили византийцы и генуэзцы, и плавни ограждали их от хазар, половцев и монголов. После здесь жили турки, и плавни были преградой для казацкого и черкесского разбоя.

Однако всякой дикости приходит конец. Пришел конец и необитаемости кубанских плавней. После завоевания этой земли Екатериной Великой ее назвали Новороссия и переселили сюда запорожцев и немцев-колонистов. Потом начали осушать плавни и сделали из них плодороднейшие земли. Но рыбы в кубанских каналах и оросительных системах осталось видимо-невидимо, и там до сих пор замечательная рыбалка.

КОММЕНТАРИЙ

Как заселяли Кубанский край? Дело было так. Северо-западнее Кубани впадает в Черное море река Днепр. Южное течение Днепра также представляет собой плавни. С севера же эти плавни и лиманы защищены еще и знаменитыми днепровскими порогами. Издавна, еще с конца XIV века, облюбовали эти места лихие люди – казаки. Особенно полюбился им остров Хортица, находящийся там же, южнее днепровских порогов, то есть в Запорожье. Так появились знаменитые запорожские казаки.

Казачки эти доставляли немало неприятностей и польскому королю, и крымскому хану, и турецкому султану. Да и московскому царю они то клялись в верности до гробовой доски (Хмельницкий), то предавали его туркам или шведам (Мазепа). Екатерина Великая решила прекратить это безобразие. В один прекрасный день окружила русская армия Хортицу, вышел Потемкин к запорожцам и сказал, что государыня-императрица в бесконечной милости своей велит своим лучшим друзьям, казачкам-запорожцам, переселяться вместе со всем своим добром на вновь отвоеванные от турка земли – на Кубань, в Новороссию. Велит она также устраивать городки и станицы, а главную нужно назвать – Екатеринодар, в знак признательности казаков за подаренные земли.

Почесали казаки репу, попили горилки с неделю (заодно попытались и Потемкина споить – но не вышло, крепок оказался фаворит царицы), а потом объявили: мы-де людишки свободные, хоть и любим нашу государыню без меры, однако же силой заставлять людей надевать царское ярмо не будем. Кто хочет, пусть идет на Кубань, кто хочет, пусть остается здесь и бьется с русской армией за свои казацкие привилегии, а кто хочет, пусть уходит к султану, за Дунай.

Биться никто не захотел, а разделились запорожцы на две части. Одна, под руководством атамана Некраса, ушла к туркам, за Дунай. И образовались некрасовские, или, как их иногда называют, задунайские казаки. Они и сейчас живут в Турции. Недавно в Москве выступал приехавший из Стамбула ансамбль песни и пляски некрасовских казаков. Другие – пошли в кубанские плавни и образовали кубанское казачье войско.

Так появились кубанские казаки. Именно поэтому у жителей нынешнего Краснодарского края малороссийский акцент («суржик») сильнее, чем у жителей Ростовской области, хотя дончаки географически к Украине ближе.

Поселившись на Кубани, на ее высоких берегах, казаки построили станицы и хутора. Как звучат эти названия! Станицы Старотиторовская, Тихорецкая, Верхнебаканская, деревни (видимо, бывшие хутора) Юровка, Джигинка. Но казачки не хотели заниматься землепашеством. Охота и рыбалка – вот настоящее занятие для казака (если не считать войны и милого сердцу разбоя). Нехотя, постепенно распахали они прикубанские степи и засеяли их пшеницей. Потом, правда, так вошли во вкус, что стали кубанцы крупнейшими поставщиками товарной пшеницы. Но разливистую пойму Кубани, плавни, они оставили нетронутыми. Огромная территория шириной километров пятьдесят и длиной триста по-прежнему была непролазна и манила казака – охотника и рыбака. Для аграрного освоения этой поймы нужно было осушать болота, копать дренажные каналы, строить плотины, то есть проводить ирригационные работы. И уж если казака было трудно заставить взяться за плуг, то уж кайло-то он в руки ни в жизнь не возьмет.

Обычно в таких случаях государство дает какие-либо послабления – например налоговые, для тех, кто переселяется на новые земли, и люди осваивают их. Однако в России процветало крепостное право и свободное переселение крестьян было невозможно. А значит, земля, которая потенциально могла стать (и стала) российской житницей, пропадала почем зря. Чтобы не разрушать, как ей казалось, основы государства отменой крепостного права, Екатерина пригласила на Кубань, а впоследствии и в волжские степи, безземельных и малоземельных крестьян из Европы, дала им освобождение от податей на несколько лет, и в России появились так называемые немцы-колонисты. Они-то и начали планомерное осушение плавней. Потом и казаки, видя такое дело, присоединились к ним. Но уже только в XX веке, при Советской власти, эта работа была в основном завершена. Всю пойму расчертили прямые линии каналов и канальчиков, и плодородная илистая земля дала людям рис, горох, люцерну, соевые бобы и прочие культуры поливного земледелия.

Таким образом, местное кубанское население составили греки (самые старые местные жители), казачки с немцами и еще – армяне, которые весь XIX век и начало ХХ бежали под защиту русского царя из Турции, спасаясь от погромов.

Кстати, армян царь привечал и с удовольствием дарил им свое покровительство, поскольку армяне были искусные ремесленники, да и в торговле разбирались не хуже евреев (зато – христиане).

Рыбалка на Кубани составляет важнейшее занятие кубанских мальчишек. Это их привилегия и их гордость. Я не припомню, чтобы в этих краях рыбалкой занимались взрослые мужики – комбайнеры, трактористы, виноградари, конюхи. Все лето они вкалывали в поле до самой ночи, и поэтому им было не до рыбалки. Это зимой они квасили трехлитровыми баллонами изабеллу и местный самогон, резали свиней и кур, шибко пили на свадьбах, дрались деревня на деревню – то есть отдыхали, – а летом нет; во всяком случае, в мое детство все были в поле: крестьянская страда. Типичный взрослый житель кубанского села – это человек с загорелыми дочерна лицом и руками и абсолютно белым телом. Хотя до моря ехать не больше двадцати – тридцати километров и у каждого есть машина или мотоцикл с коляской, но на море они не бывали практически никогда в течение лета – нет времени.

Один раз в сезон на совхозном автобусе вывезут их на море – в Витязево, в Благовещенку, в Анапу или в Джемете. Достанут они из своих баулов жареных кур, вареные яйца, сало, помидоры, огурцы, черешню и арбуз. Напьются в стельку теплой водки, уснут под раскаленным солнцем, обгорят и потом долго еще мажутся по вечерам после работы жирной простоквашей, залечивая следы короткого летнего загула.

И только деревенские мальчишки с мая не знали никакой другой одежды, кроме сатиновых трусов. Загорелые, жилистые и гибкие, мы целыми днями купались в небольших прудах (называлось – ставок), широких каналах, которые все стекались в полноводную Кубань, и в ней самой, несмотря на ее быстрое течение.

Обычно мы просыпались примерно часов в девять. А вот взрослые уже с четырех утра были на ногах: поили коров, кормили свиней, кур, потом выгоняли коров в деревенское стадо, которое торжественно проходило по центральной улице. Будучи таким же пацаном, я, проснувшись, первым делом запивал парным молоком вкусную домашнюю лепешку, заботливо приготовленную теткой, перед тем как в шесть утра уйти на работу. Набирал в саду черешни, набивал карманы семечками, хватал велосипед и ехал купаться.

Но если мы с вечера сговаривались ехать на рыбалку, то подъем осуществлялся в пять-полшестого. И в шесть часов утра мы уже были на пути к плавням. Там, в широких каналах, оставшихся кое-где ставках и в небольших притоках Кубани водилось несметное количество рыбы. Прежде всего сазанов и щук.

Почему для рыбалки нужно было просыпаться так рано, для меня это до сих пор загадка. Видимо, это была бессознательно воспринятая детьми крестьянская традиция начинать любое стоящее дело как можно раньше.

Утром, едва продрав глаза, разбуженный теткой, которой с вечера было строго-настрого наказано меня не жалея будить, я хватал собранный узелок с едой (вареные яйца, хлеб, помидоры и бутылка компота) и, обгоняя стадо коров, несся на велике туда же – в пойму Кубани, к заливным лугам, речкам и каналам. Уже солнце стояло высоко, когда мы часам к восьми добирались до места, где уговорились рыбачить.

Как правило, это был небольшой оросительный канал метров десять в ширину и метра полтора в глубину, по которому медленно текла мутная и теплая вода.

Из него вода насосами подавалась на рисовые чеки. Его поросшие осокой края таили в себе несметное количество рыбы.

Рыбачили мы бреднем сетью с ячейкой где-то два сантиметра, шириной метра четыре и высотой метра полтора. Сеть была не плоской, а в центре имела конус – мотню. По низу бредня были прикреплены небольшие грузила, края привязывали к черенкам от лопаты, и, взявшись за эти черенки, нужно было тащить его вдоль берега. Замысел рыбалки бреднем состоит в том, что рыба, заплывая в мотню, оттуда уже выбраться не может. Рыбалка осуществляется в кедах или ботинках, поскольку дно усеяно торчащими вверх обломками тростника и проткнуть ногу – раз плюнуть.

Двое самых физически сильных ребят тащили бредень, а задача остальной шантрапы (человек пять-шесть) состояла в том, чтобы, во-первых, палками и руками бить по воде и выгонять рыбу из зарослей, а во-вторых, загонять рыбу в бредень. Эта работа была разная по сложности, и поэтому весь улов делился непропорционально.

Самым сложным было тащить бредень и потом «заводить» его на берег, то есть вытаскивать его со всем содержимым, а там, помимо рыбы, водоросли, огромные лягушки (которых, теперь-то я знаю, можно было есть), черепахи и всякий хлам типа пустых бутылок и прочее. Следующим по сложности был выгон рыбы из зарослей тростника. Здесь особой физической силы не требовалось, но это было очень неприятно – продираться сквозь осоку и, руками касаясь илистого дна, выгонять рыбу на чистую воду. Легче всего загнать рыбу в бредень. Это было фактически купание: нужно как можно шумнее плескаться, естественно, ориентируя свою активность в сторону бредня. Слаженная работа всех трех групп стала залогом успеха. Координировали работу те, кто тащил бредень, поскольку они чувствовали удары рыбы в бредень и соответственно принимали решение, заводить или еще пока нет.

Рыбалка длилась два-три часа, потом привал. Все доставали свои узелки и выкладывали припасы на общий стол. Съедание занимало полчаса, затем мы немного грелись и еще раз таскали бредень часа полтора.

Рыбы мы вылавливали много – от 20 до 30 килограммов. Это были двухкилограммовые сазаны, небольшие, на кило, щучки и разная мелочь: окуни, ерши, карпики. Иногда попадались и крупные экземпляры. Как сейчас помню сазана на 16 килограммов. Ох и намучились мы с ним! Мы его даже били кулаками, чтобы оглушить и вытащить на берег. Он был такой сильный, что тащил бредень за собой несколько метров, и мы ничего не могли поделать. Такой крупный сазан называется «короб». Мы его продали за бешеные деньги (десять рублей) у деревенского магазина, поскольку не знали, как его поделить между собой.

Вся рыбалка, естественно, сопровождалась криками и визгами, взаимными обвинениями в неумении рыбачить, переходом на личности. Всю дорогу стоял страшный мат. Считалось признаком мужественности владеть этим трехэтажным сленгом. И конечно же, на привале были наивные мальчишеские философствования и обсуждение вопросов секса. Обязательно среди старших, четырнадцатилетних пацанов, попадался такой, который заявлял, что уже неоднократно имел соответствующий опыт, и мы, разинув рот, слушали дикое вранье новоявленного сексуального гуру.

Возвращение домой занимало значительно больше времени, поскольку дорога шла в гору и мы были уставшие. Часов в пять я заваливался домой и пускал еще живую рыбу в корыто. Интересно было наблюдать за ней: как она плавает, раскрывает рот, дышит жабрами. К шести часам приходила с работы тетя, чистила рыбу и жарила ее на остро пахнущем семечками темно-коричневом подсолнечном масле домашнего изготовления. Естественно, что главными помощниками при потрошении рыбы были две кошки, которые начисто съедали все потроха.

Рыба тогда мне казалось очень вкусной, хотя сейчас я сазана и щуку не очень уважаю. Может, так мне казалось потому, что этой был мой личный улов, а может, просто свежая рыба всегда вкусная. Не знаю, но я хорошо помню это упоение, когда она в мучной панировке шкворчит на сковородке и ты предвкушаешь ее поедание.

Обычно в дни, когда рыбалки не было, мы ели кубанский борщ или домашнюю лапшу на курином бульоне, вареную картошку со шкварками и пили вишневый компот. Но когда я приносил рыбу, то на столе была только она.

После еды взрослые уходили доить корову и кормить свиней. У меня тоже была своя работа: я должен был собирать черешню, вишню или местный вид абрикосов, который называется «жерделы». Не меньше ведра в день (кто знает – это непросто). Но после рыбалки я освобождался от этой обязанности.

Потом, после восьми часов, взрослые ложились спать, а все неработающие пенсионеры и дети шли в клуб, переделанный из большой каменной церкви, где показывали очередной шедевр индийского кинематографа. И уже перед сном (взрослые давно спали) мы пили парное молоко с лепешками.

А.К.

БЕСЕДЫ С ГАЙДАРОМ

БЕСЕДА ПЕРВАЯ. ОБ ОТСТАВКЕ

– Я никогда не беру интервью на злобу дня, а всегда – с точки зрения, говоря высокопарно, вечности. Поэтому я не буду ничего спрашивать обо всех этих историях с отравлениями, мы с тобой уже много раз это обсуждали «за кадром», меня интересует следующее: сейчас столетие Брежнева, и я пытаюсь сопоставить с его эпохой не ту, которая сейчас, а те времена, когда ты проводил реформы в России, и особенно тот период, когда ты оказался уже в отставке.

Мы выросли с ощущением, что политики высокого ранга, начиная от премьера и выше, уходят из власти каким-то естественным образом: либо просто умирают, как Брежнев, Андропов, Черненко, либо как-то еще, но все равно уже немолодыми людьми, пенсионного возраста. Ты, по-моему, стал первым политиком, который был отставлен от управления страной в возрасте 36 лет.

Ты оказался первым, кто после отставки должен был думать: «А что дальше делать-то?» Я не хочу предвосхищать твои ощущения, мне хочется, чтобы ты порассуждал на эту тему. Это довольно необычное состояние, ведь ты уже побыл в должности, которая играет роль достаточно сильного наркотика, а остальные должности такого адреналина, по определению, не дадут, разве что, я не знаю, прыгать без парашюта или заходить в клетку со львами. Поэтому мне интересно, что с тобой происходило, какими были ломки, как ты снижал дозу и избавился ли ты от этого наркотика или и до сих пор есть желание получить дозу.

– Когда я уходил с должности премьера, ничего, напоминающего ломку, не было. Первое, что почувствовал, – безумную усталость. Еще, подсознательно, было чувство тревоги. Казалось, что вновь зазвонит телефон и снова нужно будет куда-то ехать, что-то решать, с кем-то ругаться, кого-то наказывать, заставлять, конфликтовать. Что на меня опять выльют ведро помоев.

Умом я понимал, что больше не отвечаю за страну, телефон не прозвонит и мне не скажут, что произошло нападение на батальон ОМОНа на границе Осетии и Ингушетии, идут боевые действия, надо что-то делать. Умом-то я понимал, но тем не менее вздрагивал от каждого звонка. Дай вспомнить. Итак – усталость, тревога. Да вот, собственно, и все. Ломки не было. Обратно порулить не тянуло. Перед самой отставкой я занимался урегулированием ингушско-осетинского конфликта. Это было тяжело, нужно было перебрасывать войска. Военные – они никогда не могут договориться: один говорит, что не смог перебросить, потому что ему не дали самолетов, а другой еще что-то не смог, – в общем, нужно было заниматься проблемой в режиме ручного управления. Одновременно улаживал ситуацию в Таджикистане – там гражданская война и более 100 тысяч русских, 201-я дивизия, погранотряды.

После отставки от каждого звонка вздрагивал. Хотелось отдохнуть. И главное – это возможность не отвечать за все.

– Абсолютно все замечают, что безумно сложно сразу после отставки заставить себя трудиться. Это самое главное – заставить себя снова работать.

– Это правда. Ты знаешь, я работяга: привык работать, читать много профессиональной литературы, делать пометки, писать. Вернуться в этот ритм работы тяжело. Пытался заставить себя, но посмотрел на происходящее трезвым взглядом: сажусь за стол, но лучше бы и не садился – когда перечитываю то, что написал, понимаю: это никуда не годится. Потому что голова отказывалась работать. И первое время – безумная усталость: заметил, все время сплю. Стоя, сидя, лежа…

– Затем усталость прошла?

– Не знаю, чем бы все кончилось с моей сонливостью, но мне особо отдохнуть не дали. Помню, вскоре после отставки уже решил, что хоть теперь-то смогу пожить спокойно, без звонков. Но рано утром меня разбудил телефонный звонок. Мне рассказали о сложной ситуации, требующей немедленного вмешательства.

– А что за ситуация стряслась?

– Дело в том, что, пока я пребывал в таком «сумеречном» состоянии, Виктор Степанович заморозил цены. В первые две недели, пока меня не было в правительстве, происходила какая-то вакханалия. Денег набухали в экономику столько, сколько не вливали никогда, ни за какие любые две недели предыдущего года. Потом заморозили цены, ну не совсем заморозили, а слегка приморозили. В результате недельная инфляция подскочила до уровня, на котором она никогда не была, и, что самое страшное, вновь возник товарный дефицит, хотя казалось, что мы это уже все прошли! А я уехал под Питер, сплю, газет не читаю, радио не слушаю. Мне звонит Толя и говорит: «Ты знаешь, что здесь происходит? Ужас, кошмар».

Тут я проснулся. Понимаю, чем чревато произошедшее. Знаю, что имею возможность влиять на ситуацию, вмешаться в которую сочту нужным. Звоню Борису Николаевичу, говорю, что это важно, что пришлю ему короткую записку о том, что, на мой взгляд, нужно делать немедленно. Он записку прочитал, дал соответствующие указания. Короче, мало-мальски ответственную денежную политику и свободные цены удалось отстоять. Но не без потерь, не без потерь.

Процесс отставки носил «медленный» характер. Так, чтобы я проснулся и начал жить нормальной жизнью, не получалось. Да, я перестал работать и.о. премьера, нести ответственность и спрашивать с других, но при этом еще в полной мере оставался интегрированным в политическую элиту. Знал, что в любой момент, когда считаю нужным, могу сообщить о своем мнении президенту. Если напишу записку, она попадет к нему на стол, он ее прочитает. Ну и коллеги из экономического блока, что остались в правительстве, нередко заходили ко мне на дачу в Архангельском.

– То есть этой конструкции, что сразу отобрали дачу и так далее, – не было?

– Это было потом.

В другой раз, летом 1993 года, Андрей Вавилов звонит мне в панике: ЦБ изымает из обращения старые купюры, вводит новые. Это лето, люди в отпусках, им говорят, что теперь деньги недействительны, их можно обменять в пределах 10 долларов, что ли, а остальное пропадает. Он мне звонит и говорит, что Минфин никто не предупредил, а Ельцин где-то отдыхает. Пришлось влезать в эту драчку.

– Это Геращенко делал?

– Да. В это время позиция у меня, как ты понимаешь, своеобразная. Я в отставке, но сказать, что я полностью устранился от процесса принятия решений, нельзя. К тому же в это время нарастает конфронтация Ельцина с Верховным Советом, он пытается договориться, весной прошел референдум – в общем, весело. А потом президентский совет, и после него ко мне подходит Борис Николаевич и просит вернуться на должность первого вице-премьера. Ты помнишь, как было обставлено тогда мое назначение на эту должность?

– Нет, честно говоря.

– Я согласился, готовится указ. Решил, пока все еще не подписано, съездить в Ростов, давно обещал. Борис Николаевич должен был объявить о моем назначении на встрече с банкирами, что-то не получилось, а он накануне выехал в Таманскую дивизию и прямо в телекамеру, рядом с танком объявил: «Первым вице-премьером по экономике будет назначен Гайдар».

Дальше вторая работа в правительстве. Там было уже все по-другому. Начало было совершенно безумное – события 3–4 октября, потом очень сложная ситуация конца 1993 года. После путча, но перед выборами в Думу. На меня многие смотрели как на следующего премьера: вот сейчас будут выборы в Думу, у демократов будет большинство. Ты можешь себе представить, с каким энтузиазмом на меня смотрел Виктор Степанович. С одной стороны, он вроде действующий начальник… С другой – я его бывший и будущий начальник.

А потом, когда мы эти выборы не выиграли… Хотя, честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему считается, что мы в декабре 1993 года выборы в Думу проиграли. Наша фракция в Думе была крупнейшей. Демократы никогда больше не показывали таких результатов, как на первых выборах в Думу. У меня на этот счет есть свое мнение.

Но дело даже не в результате и не в предвыборной кампании. На мой взгляд, указ о роспуске Верховного Совета нужно было выпускать не в сентябре, а в апреле, и выборы проводить не в декабре, а тогда же, сразу после референдума «Да. Да. Нет. Да». Тогда и результат был бы иной, и экономика бы пострадала меньше. Это, конечно, просчеты.

Но вернемся к моей работе в правительстве. Во второй свой приход в правительство на ситуацию я влиял мало, все делалось мимо меня…

– А почему это так произошло? Ты же первый вице-премьер по экономике! Почему все делалось мимо тебя? Это что, было прямое указание Черномырдина?

– Естественно. Хотя об этом никто вслух не говорил, но когда ключевые вопросы, которые стоят по двести пятьдесят миллионов долларов, выходят без моей визы… Ты же понимаешь, что это не могло быть случайностью.

Ты работал в правительстве и понимаешь, что по твоим вопросам без твоей визы или визы твоего зама документ выйти не может, если нет специального указания премьера. Значит, такое указание было. Ну а дальше аппарат с огромным удовольствием его выполнил. Я долго не хотел подключать Бориса Николаевича. В конечном итоге так и не объяснил ему суть происходящего.

После выборов продолжать работу в правительстве было бессмысленно, и я подумал, что правильнее будет пойти в Думу. Ведь мы тогда на деле получили парламент, который способен работать. Получили Конституцию, установившую колоссальные полномочия для президента, который, в свою очередь, настроен реформаторски.

– Итак, начало 1994 года. Вы ушли вместе с Федоровым?

– Там все было более сложно: Федоров надеялся, что ему предложат серьезные полномочия за то, что он не уйдет. Поэтому сначала ушел я. Когда ему не предложили, ушел и он.

– И вот наконец ты всё, ноль без палочки.

– Ну, я еще не совсем «всё», я еще в Думе. Лидер фракции как-никак.

– А кстати, ты же в Думе был и второй раз в период 1999–2003 годов?

– Во второй раз я не был лидером фракции. Мне не надо было выполнять все эти ритуалы: выступать на пленарном заседании, произносить пламенные речи…

Мне нужно было заниматься своим профессиональным делом. Которое тогда, из-за моих отношений с правительством, из-за того, что правительство начало реализовывать ту программу, которую мы разрабатывали, было удовольствием. У меня была возможность за два-три дня получать ключевые документы за подписью лиц, принимающих решения, включая президента. Не надо было публично выступать, а возможности делать что-то полезное были, пожалуй, наибольшие за все то время, когда я работал во власти. Потом, конечно, возможности стали быстро сокращаться.

– Но вернемся в 1994 год. Итак, «медленность» ухода из власти продолжалась. То есть, поскольку ты был лидером фракции, все эти встречи, вертушки, мигалки, дачи и так далее оставались. И что самое главное – оставался статус «особо приближенного лица».

– Все это продолжалось до декабря 1995-го, пока мы не проиграли выборы в Думу. Однако хоть мы и не преодолели пятипроцентный барьер, но у меня прошло одиннадцать депутатов-одномандатников в Думе, и я, как лидер партии, еще все равно публичный политик. Возможности уже, конечно, не те, но Чубайс вскоре стал главой Администрации Президента, и когда нужно было обсуждать действительно что-то важное, на узкие совещания меня просили подойти посоветоваться.

Дачу же отобрали раньше, после ухода из правительства. Сразу, без церемоний. Как и правительственные телефоны, машину. Аппарат тогда сразу сообразил, что Ельцин в это вмешиваться не будет. Я о себе не напоминал. Классическая ситуация с молчащими телефонами и шараханьем бывших «друзей» – это действительные реалии конца 1995 года. Тут уже все честь по чести.

– Ну да, конечно. Аппаратчики – люди тонкие. Они знали, что Ельцин не скажет, чтобы дачу отобрали, но и чтобы не отбирали – тоже не скажет. А Гайдар такой человек, который не будет звонить Ельцину и жаловаться. Поэтому надо отобрать. Чтоб знал.

Скажи, пожалуйста, весной 1997 года, когда Боря Немцов перешел из губернаторов в вице-премьеры, и Чубайс тоже перешел из Администрации, и так далее, тогда тебе были сделаны предложения по работе в правительстве?

– Нет, тогда этот вопрос не обсуждался. Борис Николаевич в разговорах уже после моей второй отставки пару-тройку раз упоминал о целесообразности моего возврата, но неконкретно. Я отвечал, что в правительстве, возглавляемом Виктором Степановичем, я вряд ли буду полезен.

– А Виктор Степанович как премьер не обсуждался?

– Он весной 1997 года висел на тонком волоске. Тут ключевую роль сыграл Чубайс. Толя в тот момент мог стать премьером. Но он считал, что Черномырдин во время президентской кампании вел себя порядочно и поэтому подсиживать его неприлично.

– А у тебя отношения с Черномырдиным не задались с самого начала?

– Да нет, не могу сказать, что не задались. У меня с ним были приличные отношения в то время, когда он работал под моим началом, вполне спокойные. Он вел себя порядочно, в премьеры не лез. Был такой момент, когда стало ясно, что у меня есть серьезный шанс вылететь из кресла, и был набор людей, которые начали суетиться. А Черномырдин – нет. Он вел себя достойно.

– Вообще-то у меня опыт общения с Черномырдиным тоже скорее позитивный. Он вполне нормальный мужик.

– Да. Единственный момент, когда мне с ним было очень тяжело, когда и его и меня поставили в очень сложное положение, – это конец 93-го – начало 94-го года, когда я, почти официальный его преемник на этом посту, работал его первым замом. Это никому бы не понравилось. Это было время, когда отношения между нами были напряженными.

– И когда он против тебя восстанавливал аппарат.

– Да, а до этого и после у меня с ним были приличные отношения.

– Но вернемся к «окончательной» отставке в конце 1995 года. Вот это ощущение, когда вдруг замолчали телефоны…

– Естественно, они замолчали… Это всегда чувствуешь…

– И люди не кидаются в зале, чтобы пожать руку.

– Интересно, что даже если тебя не назначили на важную должность, но известно, что тебя слушают и ты влиятелен, ты приходишь на какое-то мероприятие в Кремль, вокруг тебя выстраивается толпа директоров, губернаторов и так далее, которые здороваются и говорят: «Какое счастье! Как мы вас давно не видели!» А на следующий день конъюнктура поменялась, и ты заходишь и видишь, как народ от тебя шарахается, чтобы, не дай Бог, не оказаться на расстоянии ближе семи метров… И хорошо, если бы это было один раз…

– А сколько столетий это уже продолжается!

– Обычно такая перемена происходит один, ну два раза в жизни. Со мной это происходило раз восемь. Это начинаешь воспринимать как веселый спектакль.

БЕСЕДА ВТОРАЯ. О МОРАЛИ И ЭФФЕКТИВНОСТИ В ПОЛИТИКЕ

– Давай поговорим с тобой о морали и эффективности в политике. Заранее предупреждаю, что я буду тебя провоцировать, намеренно неполиткорректно обострять, короче – вести себя как прожженный журналюга.

– Что ж, давай обостряй. Мораль и эффективность в политике?.. На мой взгляд, в подавляющем большинстве случаев моральные политики неэффективны.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. А все-таки нет примеров высокоморальных политиков, которые тем не менее оказались эффективными? Ну, первое, что приходит в голову, – папа римский Иоанн Павел II.

– Да, Иоанн Павел II моральный человек. Но я не могу относиться к нему как к политику, это другая сфера. Его же не избирает народ…

– То есть политику, которого не избирает народ, быть моральным легче?

– Это так. Это странно, но боюсь, что соответствует истине.

– То есть моральных политиков нужно искать среди царей, диктаторов?

– Да, а почему нет? Я думаю, что Александр II был человеком, не лишенным нравственного начала.

– Особенно по отношению к своей первой жене.

– Это бывает и не имеет отношения к его политическим качествам.

– Как сказать. Кстати говоря, очень высокоморальным человеком в личном плане был Александр III. Он воевал однажды на Балканском фронте во время освободительного, так называемого, похода его отца, и после этого Россия не воевала вообще. Он так наелся всей этой окопной правды…

– Да, скорее всего. Но при нем были прерваны реформы его отца, которые потом были продолжены лишь через много лет спустя Столыпиным. И за эти годы были упущены возможности и преимущества, которые Россия могла получить, а она их не использовала.

Он был высокоморальным, но не эффективным. Это тот случай, о котором я говорил вначале. Все, что мы получили в ХХ веке: революцию, Гражданскую войну, сталинский геноцид, – это плата за те десятилетия топтания на месте.

– Ну да, у него была так называемая теория малых дел. То есть Александр III – это был первый политик застоя и стабильности в России.

– Да, совершенно точно.

– А Рузвельт?

– Это вопрос сложный. Я недостаточно хорошо знаю его личную историю.

– Предположим, что она безупречна.

– Хотелось бы так думать, потому что Рузвельт производит впечатление морального политика.

– Он был, как бы это помягче выразиться, прагматичным политиком. Чего стоит одно его заигрывание с Джозефом Кеннеди, про которого говорили, что он был связан с ирландской мафией, всегда связанной с итальянской…

– Да? Я поэтому и не решаюсь сказать, что он был высокоморальным политиком. С трудом себе представляю, как устроены эффективные высокоморальные политики. Мне они не встречались.

– Да. Но я все-таки нашел кое-кого. Например, Маргарет Тэтчер.

– Ну что ж, интересно… Она действительно была эффективна, практически никогда не врала, пыталась проводить политику, в которую верила, пришла к власти не путем явных интриг, по крайней мере то, о чем мы можем знать… Да, согласен, Маргарет Тэтчер.

– То есть получается, наоборот, по-настоящему эффективные политики всегда высокоморальны? Но тогда что такое эффективность? Вот от Маргарет Тэтчер нет ощущения, что она прямо такая победительница. Ну сделала свое дело и ушла.

А вот у Рейгана есть имидж: он развалил Советский Союз. Но вот что получается: развалил-то он его в том числе и с помощью исламских фундаменталистов, «Талибана», Бен-Ладена, «Аль-Каиды», путем создания проблемы религиозного терроризма. И весь этот нынешний исламский ренессанс делался в 80-е, на американские деньги.

И если Советский Союз – империя зла, чудовищный тоталитарный режим, подчиняющий себе и другие государства, ужасная, неэффективная и угрожающая мировой экологии экономика – да, все это было, но с ними можно было договариваться, с теми же Брежневым, Андроповым. Они были готовы договариваться и потом эти договоренности соблюдали. Был какой-то диалог, и в этом мире можно было жить.

Но сейчас с кем договариваться – непонятно, люди, которые принимают решения, неуловимы и прячутся, с ними невозможно разговаривать, они не держат обещаний и по-настоящему не управляют бандами вооруженных террористов. Нападение может случиться в любой момент в метро, в гастрономе, на работе – бомба, отравляющие вещества, все, что угодно.

Это хорошая замена «империи зла»? И эти люди – победители? Эти люди – эффективные политики?

– Тем не менее мы можем назвать Рейгана эффективным политиком. Он хотел, чтобы не было коммунистического режима, и к этому пришел; он хотел, чтобы это было сделано скорее, и это произошло. Я знаю людей, которые его не любили, но в целом он для меня – пример эффективного политика.

– Так как все-таки: не бывает высокоморальных политиков, которые были бы эффективными?

– Думаю, что есть ситуации, в которых моральная политика выигрывает. Но это исключение. Извини, но я считаю себя человеком нравственным.

– Но ты же сам говоришь, что в политике не очень…

– Как электоральный политик я равен абсолютному нулю.

– А хочешь, я скажу не очень, может быть, приятную для тебя вещь: то, что ты делал в начале девяностых, не политика. И поэтому говорить о твоей эффективности как политика бессмысленно.

– Да, конечно. Просто я выполнял политические роли в особый, переломный момент – и сделал то, что должен был сделать.

– Это не политика, потому что ты не стремился к власти. Потому что если бы ты к ней стремился, то, как Черномырдин, давал команды аппарату кого-то не согласовывать. Знал бы, что если кто-то может тебя подсидеть, то ты его без сожаления из правительства выгонишь. А ты с Черномырдиным спокойно сидел и работал. Когда было возможно получение от Ельцина полного премьерского кресла, ты этого не делал; когда можно было «нажать» на Ельцина, не «нажимал»… Ты не политик. Одна, кстати, есть претензия к правительству молодых реформаторов любого розлива: хоть первого, хоть второго, в которое мы оба входили, хоть третьего, – мы никогда не стремились получить полную власть.

– Это правда. В правительстве молодых реформаторов было одно исключение – Боря Немцов. Он-то политик и хотел власти. На нашем фоне он смотрелся иначе. Он был другим.

– Это была большая ошибка – не стремиться к полной власти. Но я всегда отвечаю: «А Ельцин бы ее не отдал». Я эту интонацию, обстановку 1996–1997 годов, чувствую лучше тебя, потому что я был там внутри. А ты уже был немножко снаружи. Тогда уже у молодых реформаторов не было такого влияния на Ельцина, которое было в 1991–1993 годах. Ельцин тогда уже был полностью под влиянием Тани, которая, в свою очередь, была очарована Борисом Абрамовичем и Владимиром Александровичем. А они говорили, что у нас тут этих Чубайсов вилами не перекидать и мы сейчас будем рулить.

Борис Абрамович в прямом эфире говорил, что правительство должно слушать крупный капитал, но на самом деле имел в виду только одного себя. Получалось, что «крупный капитал» – это был синоним себя любимого.

И самое поразительное, что сейчас силовики пытаются присвоить себе лавры победы над Гусинским и Березовским, в то время как тогда, когда эти два красавца гуляли по буфетам и пинком открывали двери к Борису Николаевичу, они все их слушались и не боролись с ними совершенно. Как раз вот эти самые безвластные Чубайс, Кох и прочие боролись, а силовики Березе и Гусю на нас компромат таскали.

– Вы подняли «вооруженное восстание», и вам показали, кто хозяин в доме. Вот видишь: Гусинский и Березовский были не очень высокоморальными, но зато эффективными!

– И Ельцин нас тогда не поддержал – более того, сделал все, что от него хотели эти орлы. И, дав им медийный ресурс, он потом стал им фактически прислуживать. И как это, по-твоему, называется? Применительно к Ельцину? «Отказ от морали во имя эффективной политики» или «во имя безопасности, личной власти и спокойной старости я готов пожертвовать кем угодно»?

Как же так случилось, что два человека, совершенно даром, без какого-либо права, без объяснения причин получили главные телевизионные каналы страны, да так, что вдруг, неожиданно, стали этой страной управлять как хотели?! И это говорят про харизматичного, любой ценой цепляющегося за власть, продающего за это всех близких, даже самых кровных братьев, политика? Политика, который предал всех своих друзей и соратников для того, чтоб отдать власть Владимиру Александровичу и Борису Абрамовичу.

Вот Путину можно многое простить за то, что он этих двух архаровцев укоротил. У него этот отказ от морали во имя эффективной политики хотя бы чем-то иллюстрируется.

– У меня ощущение, что я знаю двух Борисов Николаевичей Ельциных. Первый прекратил свое существование 4 октября 1993 года. Я его хорошо знаю, с ним работал. Был еще один человек, который тоже называется Борис Николаевич Ельцин. Но он совсем другой.

Да чтобы Ельцин, Борис Николаевич, образца 1992 года, стал слушать Березовского с Гусинским! Это даже не смешно.

– Но именно тот, «ранний» Борис Николаевич, поставил рулить пиаром либеральных экономических реформ, а следовательно, и телевидением, некоего Полторанина, а потом Миронова…

– Ну, Миронов – это было уже позже.

– А Полторанин? Хрен редьки не слаще.

– Полторанин, конечно, не слаще, но для Бориса Николаевича он был политически близок.

– Но он же был неэффективен. Он не организовал никакого пиара реформам! Скорее наоборот!

– Тогда, конечно, нет, но когда он придумывал для Ельцина текст, якобы произнесенный на пленуме… Кстати, довольно забавная история! Это пленум октября 1987 года, на котором выступал Ельцин, на котором его снимали с должности первого секретаря Московского горкома партии за то, что он противопоставил себя партии. А противопоставление выражалось в том, что он поставил вопрос о своей отставке, потому что не согласен с проводимым курсом. Он тогда произнес речь, достаточно сумбурную. В том виде, как это было произнесено, распространить ее было нельзя, она бы никого не заинтересовала. Ну подумаешь, снимают кого-то с поста первого секретаря – человек он еще не слишком известный, потерялся бы на этом фоне.

А Полторанин тогда написал все про Раису Максимовну, про привилегии, – все, что народу хотелось услышать. Так и пустили по рукам. В этом смысле для того времени он был человеком поразительно эффективным. Ельцин просто не понял, что время радикально изменилось.

Послушай, я же не говорю, что в 1991–1993 годах Борис Николаевич был идеальным человеком, который не пил и не курил, – не курил, кстати, он никогда. Нет, это был сложный человек, с капризами, сложный в работе, склонный принимать неожиданные решения, никого не слушать. В наших разговорах с ним он иногда доходил до полного кипения.

Помню, на совещании, после того как отраслевики долго вешали ему лапшу на уши, он встает и говорит: «А мы сделаем вот так». Я отвечаю, что это, к сожалению, невозможно, что я не могу с этим согласиться. Когда мы выходим, он говорит: «Что вы себе позволяете, к тому же на людях?» Я отвечаю: «Хорошо, понимаю, давайте мы это сделаем. Я сейчас напишу заявление об отставке. Пусть за это отвечает кто-то другой». Вопрос удалось снять.

Я не говорю о том, что до осени 1993 года Борис Николаевич напоминал рыцаря без страха и упрека, но это был один человек, а после 1993 года – уже другой. И тогда начало происходить то, о чем ты говоришь.

– А это что – ослабление воли, старость? Или у него произошел нравственный надлом?

– Да, какой-то надрыв. И нравственный, и моральный, и физический.

– И вот тогда выпивка начала мешать работе?

– Да, даже когда я уходил в 1994-м, это не было для меня неожиданностью.

– Как ты думаешь, этот надрыв случился после путча?

– Да, думаю, после событий 3–4 октября 1994 года. Хотя в жизни такой процесс всегда растянут во времени.

– Из-за чеченской войны?

– Да нет, война – это потом уже. Понимаешь, приближенные чиновники и аппарат морочили ему голову. У него было ощущение безумной усталости, и на этом начали играть в стиле: «Ну что вы беспокоитесь, не царское это дело! Сейчас придет такой-то, например Сосковец, и все разрулит. Было бы что-то важное. А мы с вами пока поработаем с документами».

– Я это понимаю, но тем не менее как он мог позволить уничтожить команду Чубайса и не дать нам защитить себя, даже самим Чубайсу, Немцову… Это же была единственная его опора! Министр внутренних дел Куликов не был его сторонником, Генеральный прокурор Скуратов – тоже, все эти фээсбэшники – грош им всем цена! Особенно тем, которые остались после Коржакова и не были лично преданы Ельцину, и не были ему лично обязаны. Может, после встречи с Гусинским и Березовским ему показалось, что у него появилась новая команда, более эффективная…

– Хуже знаю его отношение к Чубайсу в поздний период, но в то время, когда я с ними работал, когда больше встречался, в начале 90-х, он к Чубайсу относился холодно. Ко мне он относился чисто по-человечески тепло, хотя мы могли и ругаться, а к Чубайсу – отстраненно.

– Да дело тут не в тепле. Он же привлек Чубайса к предвыборной кампании 96-го года, когда земля под ногами загорелась. Когда и Коржаков и Сосковец не придумали ничего лучше, как снова распустить парламент!

– Да, конечно. Лишиться Чубайса, его команды – это было очень необдуманное решение, которое дорого стоило стране, потому что дефолт – результат этого. Но я думаю, что в личностном плане он к Чубайсу относился настороженно.

– Но тем не менее он решился на это. Может быть, ему казалось тогда, что у него появился новый Чубайс?

– Знаешь, Ельцина ведь недаром называют непредсказуемым. Например, все были убеждены, что он никогда не сдаст Коржакова. Даже Борис Абрамович был убежден в этом. Я собственными ушами слышал, как за полгода до снятия Коржакова, Барсукова и Сосковца он говорил, что даже если Коржаков расстреляет сто человек у Кремлевской стены, то и тогда Ельцин его не снимет.

Думаю, что решение о снятии этих троих ему действительно далось тяжело, а ведь этот вопрос был ключевым. Наверное, тогда к нему вернулось что-то из его старых бойцовских качеств, он понял, что речь идет о приобретении или потере власти, что вопрос стоит так: или он вместе с Коржаковым становится банальным диктатором, опирающимся на штыки и спецслужбы, или у него есть реальный шанс стать настоящим президентом. И когда вопрос встал так, то он наплевал на Коржакова.

– Но тогда зачем же он отказался от власти? Значит, получается так: я так люблю власть, что ради нее продам даже человека, который мне несколько раз жизнь спас, но потом, буквально через несколько месяцев, я эту власть настолько разлюблю, что отдам ее какому-то торговцу «Жигулями»?

А вот еще по поводу «сдачи». Персоналии можно перечислять бесконечно, но есть ключевая группа людей, очень разных, но сыгравших в его жизни очень большую роль. Наиболее яркий представитель одной группы – это Александр Коржаков, а представитель другой – Анатолий Чубайс. Эти две группы людей очень не ладили между собой, но они имели большое значение в жизни Ельцина. Являясь представителем одной из групп, я тем не менее понимаю, что нельзя, например, недооценивать роль Коржакова в подавлении путча 1993 года. Она была важной, позитивной и так далее. Трудно переоценить его роль и в августе 1991 года, когда он защищал Ельцина фактически своим телом.

Они были настоящие друзья, кровные братья, вместе водку пили, в теннис играли и так далее. Он его сдал. Хотя было множество способов сделать это более деликатно, не так громогласно и не так безвозвратно.

Лишить человека власти, сохранив при этом с ним нормальные дружеские отношения, можно, тем более что полномочия службы безопасности президента достаточно ограничены и Ельцин сам распустил Коржакова, де-факто наделив неограниченными правами. Вернуть же его в реальность было очень несложно. Ельцин этого не сделал. Он громогласно, публично и унизительно отставил Коржакова.

Возьмем Чубайса и его команду. Он всех уволил, хотя то, что сделал Чубайс для Ельцина… Без него он не был бы второй раз президентом, здесь даже обсуждать нечего.

Есть точка зрения, что он это делал ради России, ради которой никакие жертвы не бессмысленны. А есть другая точка зрения – личная власть, и только. По крайней мере личная власть и безопасность его и его семьи – это его безусловный приоритет, и поэтому все остальные люди – мусор, которым можно пользоваться для достижения этой цели. И кстати, последний его экзерсис с преемником идет в ту же копилку, потому что, в конце концов, он продал еще и дело, которое так долго делал. Какая из этих точек зрения тебе ближе?

– Здесь я плохой судья. Потому что в отношении меня он никогда не делал ничего дурного, на мою отставку он был пойти вынужден. В личных же отношениях он вел себя всегда предельно порядочно. Во всяком случае, по отношению ко мне.

– Твое счастье, что ты был уволен в ранний период, потому что потом он стал совсем другим. Есть очень интересный эпизод у Стивена Спилберга в фильме «Мюнхен». Там израильская разведка создает специальную группу глубоко законспирированных агентов, которая должна уничтожить всех палестинских террористов, которые убили олимпийскую команду Израиля.

И они действительно их искали по миру и убивали. Сначала они очень неохотно шли на убийство. Даже есть эпизод, когда они вычислили одного, но очень долго ждали, пока дочка уйдет из дома, чтобы не убить его вместе с ней. Но постепенно они привыкли убивать и стали убивать людей уже десятками, в том числе невинных, если они оказывались рядом.

И вот Ельцин «сдавал» людей сначала очень тяжело, а потом привык и стал делать это уже не задумываясь.

– Если говорить о Борисе Николаевиче, то, конечно, он хотел власти. Вспомни, как он сразу после шунтирования, как только чуть-чуть пришел в себя, сразу же отменил указ о том, что его замещает Черномырдин.

Но тем не менее мне кажется, что у него было ощущение миссии, что он не просто занимает это место, а по праву, потому что он спасает Россию.

– Это довольно устойчивая конструкция о том, что нравственно все, что делается «для России», в том числе и безнравственные поступки.

– Да, такая конструкция есть. И она не противоречит сказанному выше.

– Я в последнее время много занимаюсь журналистикой, поэтому много общаюсь и с самими журналистами. Они глубоко убеждены, что у них есть какая-то своя журналистская мораль, облегченная, то есть то, что обычным людям делать нельзя, а им можно, потому что они несут информацию в массы, это их миссия. И поэтому они могут залезать под кровать, в туалет, разглашать государственные тайны и так далее.

– Это широко распространено и среди политиков. Многие из них глубоко убеждены – то, что они делают, оправдывает любые средства. Но ты должен также и признать, что есть занятия, при которых строгое следование моральным ценностям делает тебя малоэффективным. Я плохой публичный политик. Кому нужен публичный политик, который все время говорит правду? Да, я мог ошибаться, но я никогда не говорил неправду сознательно…

– То есть эффективный политик должен врать, изворачиваться – и это безотносительно доктрины, которую он проповедует, будь то коммунизм, капитализм, свобода, рабство и так далее?

– Боюсь, что да. Есть, конечно, исключения, есть ситуации настолько кризисные, что можно позволить себе быть честным политиком. Например, Черчилль говорил в обращении к английскому народу после вступления в должность: «Я не могу вам обещать ничего, кроме крови и слез». В нормальной ситуации премьер-министр, который пришел с такой программой, долго бы не продержался.

– А вот еще одна тема. Все эти реформы, которые меняли экономику и вообще страну, из социалистической делали ее капиталистической… Если они и не были эффективными, то это потому, что они не были комплексными. Ты же понимаешь, что для реформирования России недостаточно экономических реформ. Изменить Россию можно только комплексными реформами, которые, помимо экономики, затрагивают и социологию, и пиар, и политику. И этим надо заниматься. А поскольку вся наша команда была сосредоточена только на экономических преобразованиях, то эти реформы были обречены на недостаточную эффективность.

Нужно было реформировать и правоохранительные органы, и судебную систему, и национальные отношения, и административное устройство, и пропагандой заниматься, и с прессой иначе работать.

В позиции, допустим, Явлинского, который говорил: «Либо дайте мне всю власть, либо не надо никакой, потому что частью я заниматься не буду», – есть своя логика, потому что он прекрасно понимал, что в результате он окажется виноват в том, что реформа недостаточно хороша. То есть, может быть, это не рисовка и не попытка уйти от ответственности, а желание сделать лучше?

– В этом есть своя логика. Но вопрос в том, что для тебя является приоритетом. Если политическая карьера, то нужно занимать только эту позицию. Но взгляни шире. Во-первых, ты у власти будешь не всегда, во-вторых, даже находясь у власти, будешь уязвим и тебе будут мешать те проблемы, которые ты не контролируешь по объективным причинам.

По сути, есть выбор: можно сделать что-то или не сделать ничего. Третьего пути – получить всю власть и бесконечно долго ее контролировать – нет. Вот и выбирай! Мы решили сделать хоть что-то. Явлинский – не делать ничего. Каждый считает, что он прав. Кто нас рассудит? Как ни банально – только время.

– Ну хорошо, даже если мы не будем говорить об МВД, Генштабе, стратегических ядерных силах и прочем, но, находясь в здравом уме, можно ли считать, что ты руководил экономическим блоком реформ, если ты не управлял Центральным банком? И даже в кадровом смысле не управлял?

– Без рычагов влияния на Центральный банк это было трудно.

– Так почему этого-то не добились? Почему не поставили перед Ельциным такой вопрос?

– Так, а кто утверждал тогда председателя Центрального банка? Уж не хасбулатовский ли Верховный Совет?

– Ну а потом, когда это уже зависело от Ельцина, почему каждый раз появлялся Геращенко?

– Почему? Кабы знать. Когда от него это стало зависеть, а именно после 1993 года, это стало главным вопросом в наших трениях. Я говорил, что если они хотят проводить эффективную экономическую политику, то нужно менять Геращенко.

– И какой ответ ты услышал?

– Ответ – договаривайтесь с премьером.

– Но это же не ответ! Значит, он не хотел решать этот вопрос в твою пользу? А, ну да, я и забыл. В твоей версии это был уже другой Ельцин.

– Конечно! Посуди сам, там был некий коллективный «я», который ему говорил: «Давайте, сейчас мы будем проводить реформы, теперь-то власть есть!» Но были и другие, говорившие ему: «Борис Николаевич, народ устал от реформ, давайте немножко отдохнем от них».

– Нет логики.

– Почему?

– Это звучит так: «Народ устал от реформ, давайте вместо реформ немножко повоюем».

– А это так.

– А от войны он не устал?

– Конечно, нет. Это же будет маленькая победоносная война! А что может быть лучше маленькой победоносной войны?

– В стране, уставшей от экономических реформ?

– Конечно…

– Ты не находишь, что как-то очень лихо у нас закольцевалась тема морали и эффективности в политике?

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ. О ВОЙНЕ

– Помню появление в правительстве Георгия Хижи, лидера питерской директуры. Я всегда говорил, что кадры – это конек Чубайса.

– Да, это была его креатура. Это был как раз тот случай, когда он «угадал».

– А что Хижа натворил в Осетии, когда его туда Ельцин послал разбираться? Я так этого и не понял. Ведь потом пришлось ехать и разруливать эту ситуацию тебе.

– Он просто растерялся. Все горит, идут бои, осетины громят склады с вооружением, а он растерялся напрочь!

– А с чего там все началось? Эта история тянется еще с царских времен. Сейчас уже забыли этот конфликт, а это же было что-то чудовищное.

– Да-да. Этот конфликт медленно накалялся, и в какой-то момент все взорвалось. Кто-то из радикальных ингушских лидеров, я так и не разобрался, кто именно, закричал: «Вернем себе старые земли с оружием в руках!» Там же – и в Ингушетии, и в Чечне – оружия уже к тому времени накопилось предостаточно. Ингуши пошли, разоружили некоторые части, которые стояли на территории Ингушетии, получили дополнительные бронетранспортеры.

– Инициаторами были все-таки ингуши?

– Да, конечно. Дальше осетины начали требовать, чтобы им раздали оружие. Долго рассказывать, но я им оружие раздал. Фактически у меня не было другого выхода. Там вопрос был такой: армейские части, которые были дислоцированы на территории Осетии, не хотели сопротивляться осетинам, но и не готовы были сами противостоять вооруженным отрядам ингушей, которые шли на Владикавказ.

– Они готовы были проиграть ингушам?

– Нет, они не готовы были сопротивляться народу. Без сомнения, осетины могли бы взять склады с оружием силой. Поэтому я сказал, что оружие мы им дадим, но по предъявлении военного билета и после написания заявления о зачислении в состав внутренних войск. Потом, как только боевые действия прекратились, они оружие вернули.

– А что значит «боевые действия»? Вот ингуши наступают, а осетины выкопали окопы, встали на позиции, отстреливаются?

– Да. Были бои. Осетины занимали оборонительные позиции, ингуши наступали, мне пришлось перебрасывать части – уже не помню, какие конкретно. Войска встали между враждующими сторонами. И им пришлось воевать с ингушами, потому что в данном случае инициаторами конфликта были ингуши. В этой связи основной и единственной на тот момент моей задачей было сделать все для того, чтобы этот конфликт остановить. Любыми путями. Чтобы дальше ничего не развивалось. Чтобы не перекинулось в Чечню и так далее.

Потом появился Руслан Аушев. Он еще не был президентом Ингушетии, просто неформальный лидер. Он прилетел, и ситуация немного успокоилась. К тому моменту ингушей уже оттеснили на границу с Осетией, потом войска вошли в Ингушетию, чтобы установить некоторое подобие порядка, и дошли до границы с Чечней.

Ситуация была очень опасной. Было неясно, где граница между Ингушетией и Чечней, где наши войска должны остановиться. А этот вопрос надо было согласовывать с тремя сторонами: с чеченцами, ингушами и армией. И самое главное, что я там делал – занимался урегулированием этого вопроса. Я вызвал в Назрань первого вице-премьера Чечни, согласовывал границы размежевания, то есть пределы, до которых могут дойти войска, чтобы Чечня не вспыхнула. И потом убеждал, доказывал. Что-то не устраивает ингушей, что-то – чеченцев. Было непросто.

– А в Чечне уже тогда было такое дееспособное правительство практически независимой страны?

– Да. Во главе с Дудаевым. Осенью 1992 года он уже был президентом. Я, правда, с ним не разговаривал, даже по телефону. Он несколько раз посылал ко мне людей, но я считал, что это не мое дело – общаться с лидерами самопровозглашенных государств. Я себе поставил одну-единственную задачу. Мне было важно во что бы то ни стало остановить конфликт.

– Но следствием этого конфликта, ты же знаешь, было то, что огромное количество ингушей стали беженцами. И они не могут вернуться до сих пор.

– Да, когда я прилетел в Осетию, там горели ингушские дома.

– А как это происходит: наступают ингуши, осетины берут оружие и с оружием в руках защищают, как они считают, свою землю? Можно долго спорить, чья это земля, уйти далеко в историю, но, так или иначе, осетины были готовы проливать кровь за свою землю.

Но вот произошли события в Беслане. Напали и убили их детей, что еще более чудовищно. Никакой реакции со стороны осетин – ни военных действий, ни призывов к оружию. Не дай Бог, конечно! Но чем это объяснить? Ведь прошло уже больше двух лет. Насколько это отсутствие реакции кажущееся? Или это та самая пресловутая стабильность?

– Думаю, да. У них было ощущение, что, если они сами себя не защитят, этого не сделает никто. Сейчас бытует представление о том, что есть власть, пусть она и разбирается. Русский крестьянин образца 1918 года и 1928-го – один и тот же человек, но в 1918-м он твердо знал, что его никто не защитит, если он сам не возьмет винтовку, а в 1928-м уже так не думал.

– Еще вопрос: Грачев ведь твердо, до каждого патрона и автомата, знал, сколько оружия он передал чеченцам?

– Во-первых, он не знал до автомата. Какими бы документами сегодня ни размахивали разные граждане, никаких войск в тот период там не было. Считалось, что там были воинские части. Это только из Кремля Горбачеву или, позже, Руцкому казалось, что у него там есть армия. Но это были несколько офицеров с женами и детьми, которые якобы охраняли склады с оружием.

На эти склады регулярно производились нападения, которые, разумеется, не могли отразить несколько офицеров. Нападавшие брали оттуда оружие, боеприпасы, бронетранспортеры и так далее. Ну сидят там три человека, а приходят 500 вооруженных боевиков. И что они будут делать, эти несчастные офицеры?

После этого Дудаев поставил туда свою охрану. Она подчинялась исключительно ему. Они совместно охраняли эти склады с нашими офицерами, с тем чтобы оружие не попадало в руки вообще неизвестно кого. На самом деле ситуация такая: формально стоит полк, а на самом деле никакого полка нет – стоит отряд чеченцев плюс несколько офицеров, которые хорошо если успели перебросить семьи куда-то в Россию.

– Но тем не менее меня интересует вопрос: Грачев прекрасно знал, сколько оружия в Чечне – и по данным военной разведки, и по впечатлениям и рассказам этих самых офицеров. Он не мог не знать, сколько примерно человек может поставить под ружье Дудаев. Уровень их боеспособности он тоже знал не понаслышке. Откуда это упорное убеждение Ельцина, что одного воздушно-десантного полка достаточно, чтобы взять Грозный? Зачем в 1994 году ему нужна была эта война?

– Грачев не был сторонником войны. Энтузиастами были другие люди. Ключевую роль играл заместитель председателя правительства Николай Егоров, бывший глава Краснодарского края. Вот это самое страшное, когда на ответственное место ставят храброго, энергичного дурака. Желательно гражданского. Он действительно был готов брать на себя ответственность, принимать решения. И в ситуации, когда никто не хотел брать на себя ответственность, он кричал: «А дайте мне! Я им покажу!» Можно вспомнить знаменитую фразу другого ключевого автора решения по Чечне, единомышленника Егорова, секретаря Совета безопасности Лобова. Когда его спросили, как он оценивает возможность партизанской войны в Чечне, он сказал: «Мы ее не допустим. И вообще, партизанская война не в традиции чеченцев». Ему, наверное, казалось, что они фронтальную любят, позиционную, с окопами и колючей проволокой.

А Грачев был против. Но ему сказали, что надо. Ты понимаешь, как готовили генералов воздушно-десантных войск в советское время? Их учили управлению войсками, которые должны были десантироваться в тыл противника на основные коммуникационные узлы, пока наступают танковые войска. У них была одна-единственная задача: спуститься и продержаться 72 часа. Что будет с ними потом – не важно, что они будут делать эти 72 часа, как держаться – тоже. Занять круговую оборону и 72 часа продержаться. Все; вот тебе и тактика, и стратегия. И перед человеком с такой подготовкой ставят задачу совершенно другого уровня и сложности. И он действительно уверен, что в состоянии одним полком взять Грозный.

Кажется, как можно не сопоставить: оружие, чеченцы, которые знают территорию, хорошие солдаты, мотивация есть, а ему даже в голову не приходит, что это не просто гражданский сброд, пусть даже с винтовками, и что они способны противостоять наступающему воздушно-десантному полку.

Вот другой пример – генерал Эдуард Воробьев, первый заместитель командующего сухопутными войсками, умный, хорошо понимающий, кто и как воюет, прекрасно образованный. Будь моя воля, назначил бы его начальником Генерального штаба. Он поехал в Чечню, потому что получил приказ возглавить операцию. Посмотрел части, понял, в каком они положении, посмотрел данные разведки и сказал, что нужно как минимум два месяца на подготовку, чтобы из этого сброда сделать армию, и тогда можно начинать.

Не в том смысле, что начинать или не начинать – это не его дело, – а просто потому, что немедленно воевать нельзя. Но начальники ему сказали: «Можно и нужно». Он написал рапорт об отказе принять на себя руководство операцией.

Грачева можно упрекать в том, как велась первая чеченская война, но не в ее начале.

– Таким образом, окончательное решение все-таки принимали гражданские лица, причем глупые и безответственные?

– Да.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ. О ПРИВАТИЗАЦИИ

– Девяностые вызывают у меня удивительное ощущение некой бессистемности, судорожности, абсолютной разнонаправленности попыток: то год интенсивных, фантастических либеральных реформ, то многомесячный застой. Я помню, когда закончилась чековая приватизация, мы написали новую программу, послали ее в правительство, и потом полгода – вообще ничего. Я уже не знал, что делать: ну распустите нас, что ли.

Кстати, я хотел бы поговорить с тобой о приватизации. Как ты знаешь, она содержала в себе несколько ключевых элементов: во-первых, собственно приватизация за деньги, когда запускали магазины с молотка. Она шла довольно успешно и имела довольно позитивные результаты в Нижнем, Питере. Потом появилась чековая приватизация, сейчас мы ее обсудим более подробно. Параллельно, вместе с ней, шли так называемые инвестиционные конкурсы – весьма спорная вещь, а после были залоговые аукционы. И наконец, опять продолжилась денежная приватизация.

С денежной вроде все понятно: кто больше заплатил, тот и победил. Инвестиционные конкурсы – тоже понятно. Это некое интеллектуальное упражнение, цель которого – заманить к себе директуру, которая тогда имела сильный политический вес, но при этом не располагала достаточными финансовыми ресурсами. Она сразу увлеклась составлением инвестиционных программ, тем более что внутри этого механизма было заложено, что они сами пишут инвестпрограмму.

Залоговые аукционы нужны были для того, чтобы заманить олигархов. И олигархия, пришедшая в 1995 году на залоговые аукционы, всю весну 1996 года честно работала на победу Ельцина.

Чековая же приватизация тоже замышлялась как некая «приватизация для народа». Для этого народу раздавались ваучеры, что само по себе было тяжелым административным упражнением. Это только такой гений бюрократии, как Чубайс, мог провести. При полном бардаке в стране, когда уже все разваливалось, провести такое! Это было административное упражнение фантастических масштабов.

– Это сопоставимо только с тем, как Троцкий за несколько месяцев сформировал боеспособную Красную армию. Вообще организационно чековая приватизация – это перепись населения и денежная реформа в одном флаконе. Плюс собственно чековые аукционы. С организационной точки зрения это беспрецедентно сложная задача.

– Но чековая приватизация своих главных целей так и не достигла. Само словосочетание «ваучерная приватизация» стало просто символом несправедливости, синонимом некой аферы. Считается, что народ обманули, заморочили ему голову. Хотя за исключением этого случая никогда – ни до, ни после – народу ничего не давали, у него только отнимали.

– Неправда. Приведу тебе пример из истории России, когда ситуация была похожей. В 1918 году народу дали землю. Но уже через три года крестьяне воем выли о том, как их с этой землей обманули. Они кричали, что лучше бы ее не давали совсем.

– Но крестьянам ее не дали, они сами брали!

– Они брали, конечно, но с осторожностью. Однако потом им сказали, что все, что они взяли, – правильно. Так они воем выли к 1920 году: писали во все инстанции, что обрезали много земли, а добавили в результате с гулькин нос, когда все поделили поровну. Потом, делили же все поровну, но у одного, например, оказалась полоса за 12 верст, и «как я ее буду обрабатывать?». Этому дали землю лучше, чем тому… Они каждый год переделивали землю, пока наконец Советская власть не поняла, в чем дело, и не сказала: «Хватит уже делить». И после этого был такой гвалт возмущенных писем от крестьян: «Как же так, вот в прошлый раз неправильно поделили – что, теперь так-то и оставить?» Масштаб ненависти по поводу земли был огромным!

– Я думаю, что основная волна ненависти была после продразверстки, потому что в это время они не думали, как ее поделили. Они ее даже не обрабатывали.

– Я сам недооценивал остроту этой проблемы, пока не стал работать с документами.

– Я это все прекрасно понимаю. Землю приходилось как-то делить, а как ни подели, все равно будет несправедливо. Но вернемся к приватизации: можно ли было решаться на такое чудовищное по сложности административное упражнение в стране, остро нуждающейся в деньгах, и устраивать бесплатную приватизацию, не получив в результате ничего, кроме ненависти по поводу несправедливо проведенной ваучерной приватизации? Может быть, проще было проводить и дальше денежную приватизацию? Объясни, как это было: вы действительно думали, что будет ощущение справедливости?

– Конечно, нет. Я был категорическим противником ваучерной приватизации.

– А кто был за? Найшуль решительно открещивается и говорит, что к тому моменту он уже не любил идею ваучеров.

– Не знаю, что он любил, а что нет, но в том варианте, когда это все запустилось, его уже не было. А вот был, например, мой друг, депутат Верховного Совета Петр Филиппов. Это он провел через Верховный Совет закон об именных приватизационных вкладах.

Но на деле проблема была не в самом Петре. Это соответствовало духу времени, народным традициям. Идея взять все и поделить – стержневая в сознании народа-богоносца. Она очень глубока.

Так или иначе, но ваучеры были предопределены принятием закона об именных приватизационных вкладах. Наше правительство к его принятию не имело ни малейшего отношения. А деваться было уже некуда.

– Если бы этого закона не было, продолжалась бы нормальная денежная приватизация и ни у кого в правительстве не родилась бы идея про ваучеры?

– Никогда в жизни. Но когда уже этого джинна из бутылки выпустили, было только два варианта: либо остановить процесс, но тогда бы все растащила директура, либо принять этот закон, воспользоваться народной мечтой о справедливом разделе. Чем это потом обернулось, сколько нам политически стоило – понятно.

– Таким образом, никакого идеологического наполнения со стороны правительства в ваучерной приватизации не было? Это была данность, которую нужно было использовать?

– Абсолютно. Можно было все провалить. И тогда бы прошла спокойная «директорская приватизация».

– А с другой стороны, почему такой вариант не принимался? Вот в Польше она прошла – и ничего.

– Мы очень не любили красных директоров.

– Ну ты же знаешь, что все директора, которые что-то там украли, все равно сейчас обанкротились.

– Да, конечно. У меня эта мысль была. Это вариант, который можно было выбрать. В ноябре мы все это обсуждали с Толей.

– Дело в том, что я отношу себя к авторам идеи инвестиционных конкурсов, которые тоже часто подвергаются критике. Но эта идея – частичная легализация директорской приватизации, которая была проведена в Польше и так далее. И мне смешно слышать упреки со стороны адептов ваучерной приватизации в свой адрес: «Вот, у вас жульничество! А мы-то взамен предложили честный способ!» Мне хочется сказать: «Ну-ка давайте выйдем на улицу и спросим, какую из этих двух приватизаций люди считают честной?»

– Я бы, конечно, проводил денежную приватизацию без всех этих инвестиционных и залоговых.

– Залоговые, кстати, тоже были предопределены тем, что Госдума запретила проведение нормальной, денежной приватизации. Во всяком случае – с крупными компаниями.

– Помню. К этому времени мне действительно было уже ясно, что ваучерная приватизация – это плохо, директорская – тоже плохо Это случай, когда нет хорошего решения.

– Я все-таки считаю, что директорская приватизация была бы лучше. Могу объяснить почему: мы получили бы огромную прослойку, очень активную и влиятельную, которая была бы нашим сторонником в отличие от ваучерной приватизации, когда мы получили огромную прослойку наших противников и никаких сторонников.

Но я помню, что идеолог чековой приватизации Дима Васильев саму идею переговоров с директурой воспринимал как «в морду плюнуть».

– Да, но если в этот момент мы бы остановили приватизацию, скорее всего не смогли бы навязать директорам ничего, что бы их сколько-нибудь дисциплинировало.

– Директора бы сами все сделали, без спросу.

– Вряд ли директора были бы нам в тот момент благодарны. Они не были за нас. Это потом, когда концепция изменилась, они приезжали и говорили: «Большое спасибо». А тогда верили в то, что они хозяева предприятий. И коллективы тоже были убеждены в том, что хозяевами являются директора. Ты нам какой-то инвестиционный конкурс предлагаешь – да ну его! Тем более что, когда директор пришел бы в Верховный Совет, ему бы сказали: «Ну конечно, ты хозяин! Какие могут быть разговоры? Только денег нам на политическую борьбу с Ельциным и Гайдаром дай, и все. Ну и «для сэбэ трошки»». С ними в это время договориться было нельзя. Нужно было сначала их воспитать, чтобы они поняли, что если им дают 20 процентов за инвестиционный конкурс, то это огромное одолжение. А в 1991 году директора сказали бы просто: «И так все наше». Политически мы лишь укрепили бы базу Хасбулатова.

– Это да, конечно. Но и Хасбулатов на этой основе был бы уже не тот Хасбулатов, который так явно вам противостоял.

– Для Хасбулатова реформы были не слишком важны. Он был человеком серьезным. Главным призом для него являлась полная власть в стране.

– В этом он мало отличался от Бориса Николаевича.

– Да. Но у него был стиль другой: такой восточный, интрижно-аппаратный. Ельцин был как бульдозер, а тот – тонкий интриган. Он рассуждал, кого пустить в загранкомандировку, а кого нет, кому дать купить машину, а кому не дать. Ты вот неправильно голосовал в прошлый раз, теперь я вычеркну тебя из этого списочка на квартиру. Я думаю, что он мерил себя по Сталину – тоже такой тихонький, незаметненький, ближайшим сподвижником вождя был в свое время. Опять же трубка.

– Несколько последних слов. Небольшой прогноз на ближайшие 10–20 лет?

– Нынешний этап не очень симпатичен. Сколько он станет длиться, не знаю. Спрос на свободу возрастет. Если цены на энергоносители понизятся, он будет расти быстрее, если выше, то медленнее. Раньше или позже неизбежно обострение. Борьба за построение в России демократии окажется тяжелой.

– А ты чувствуешь свою вину или вину команды за то, что мы не смогли избежать такого режима, который даже непонятно, как называть: это и не диктатура, и не демократия, не реставрация, а непонятно что. Скажем так: несоответствие масштаба личностей стоящим перед страной задачам…

– Вину не чувствую. Боль, горечь – да. Но сказать, что я знаю, как надо было сделать, чтобы этого не случилось, не могу. Что надо было сделать в реальной жизни – такой, какой она была, с реальной страной, ее политической элитой, с другими игроками, с наследием, традициями, проблемами.

– Многие из людей, которые хорошо к нам относятся, ставят нам в упрек, что мы не заставили Ельцина принять закон о реституции и закон о запрете на профессии, то есть о люстрации, не провели выборы в Думу в 1991 году.

– Это было невозможно.

– В силу личности Ельцина?

– Нет, этого не позволял политический расклад.

– А это обсуждалось?

– Конечно. Закон о реституции всерьез не обсуждался, запрет КПСС обсуждался, но мы проиграли это дело в Конституционном суде. Пойми, это было двоевластие. У Ельцина, при всей его популярности, реальная свобода маневра была очень невелика.

– Но в Восточной Европе все же провели эти законы?

– Ни в коем случае нельзя объединять слишком много задач. Если ты пытаешься решить три задачи одновременно, то вообще ничего не получится.

– То есть ты считаешь, что сегодняшний режим был задан с самого начала?

– Да, конечно. В Восточной Европе было проще. Там всегда можно было найти представителя альтернативной элиты, например из церкви, который никогда в коммунистической партии не состоял.

– Но, например, я не был коммунистом.

– Это правда, но таких, как ты – кто не состоял в партии и при этом был способен на важные, решительные действия, – было мало.

– Я могу тебе перечислить много людей: Миша Маневич, Миша Дмитриев, Леня Лимонов.

– Вы все были очень молоды. Мы-то были молодыми, а вы и подавно. Вы на пять лет нас младше, а по тем временам это было много. Мы были совсем мальчишками. Мне было тридцать пять лет.

– Давай проскочим сразу несколько логических шагов, и я скажу тебе выводы, и если ты согласен, то мы на этом закончим. Правильно ли я понимаю, что нынешний режим – это плата за бескровность? Потому что если бы свобода и рынок были выбраны в результате гражданской войны, то с кагэбэшниками и коммуняками не цацкались бы?

– Да, верно.

– Но неизвестно, удержится ли нынешний режим в рамках бескровности.

– Во всяком случае, эта кровь будет не на нас.

А.К.

РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ

(Казахстан)

Наш выбор этой страны обусловлен тем, что там естественно, а не как оккупанты, проживают русские люди. Ну и, конечно, казахи. Примерно пятьдесят на пятьдесят. Характерно, что, если не брать в расчет славянские Украину с Белоруссией, в которых самоосознание русских усложнено трудностью выделения себя из среды очень близких по духу, языку и истории народов, в Казахстане все предельно конкретно: вот казахи, тюркский народ, исповедующий ислам, а вот русские – православные славяне. Причем тут же глумливо витает тема татаро-монгольского ига, имперской русско-советской экспансии, лагерно-ссыльного недавнего прошлого…

В общем, есть над чем подумать, что понаблюдать, о чем расспросить.

АСТАНА – СТОЛИЦА

Говорят, что давным-давно на этом месте была какая-то фортеция. Вообще трудно себе представить, что в центре бескрайней степи, в тысячах километрах от крупных городов, вдалеке от торговых путей, кочевой народ взял да и построил крепость. Зачем? Ведь еще со времен Плутарха известно, что кочевые саки-скифы (кстати, по одной из версий – предки казахов) скрываются от врага не за высокими крепостными стенами, а уходят на своих коньках в Дикое поле – ищи-свищи…

Но экскурсовод сказал «крепость» – значит, крепость. Тогда непонятно, зачем переименовали этот город в Астану? Чем плоха Акмола – «Белая крепость»? И тут вылезают подробности. Оказывается, «мола» на казахском не только «крепость» и не столько «крепость», а прежде всего – «могила».

То есть сначала была здесь никакая не крепость, а богато украшенная белым камнем могила какого-то хана. Это значительно правдоподобнее, чем версия про крепость. Кстати, потом мы видели казахские кладбища в степи. Аккуратно выложенные кирпичом квадратные ограды могил действительно напоминают маленькие крепости.

«Белая могила» – совсем плохое название для столицы молодого, динамичного государства. Это уж точно. Если же учесть, что потом Акмола превратилась в Акмолинск, а неподалеку от него в сталинские времена был Акмолинский лагерь жен изменников родины (пресловутый АЛЖИР), то с такой кармой город точно на столицу не тянул.

Здесь уместно упомянуть, что в память о временах Усатого Джо строится в городе памятник жертвам репрессий. Не в пример Москве, где мы до сих пор думаем, кому бы памятник поставить на Лубянке – миллионам замученных соотечественников или вернуть на это место чахоточного пшека в гимнастерке. Вообще в Казахстане, стране лагерей и ссылок, относительно сталинского времени нет нашей извечной диалектики: с одной стороны, с другой стороны… Здесь потомки зэков и спецпереселенцев имеют на этот счет простую и ясную позицию – говенное было время, и все тут.

Потом, уже при Никите, Акмолинск переименовали в Целиноград. Но это ситуацию не спасало. Да и название какое-то не столичное. «Город целок», что ли? Ерунда какая-то…

Короче, Назарбаев, наверное, крутил, вертел, потом плюнул да и назвал – Астана, что по-казахски означает просто – «столица».

Город пока небольшой, тысяч триста. Но растет он небывалыми темпами.

Астана начинает приятно удивлять сразу по прибытии. Мы вылетели в Астану из аэропорта Самары. Замечу, что Самара – это город с больше чем миллионом жителей, столица зажиточной Самарской области, которую возглавляет амбициозный и желающий казаться респектабельным европейцем губернатор Константин Титов. Так вот в самарском аэропорту Курумоч[20] (отвратительном по удобству и сервису) люди ходят гадить в подвал, в платный туалет, который большую часть времени закрыт горластой уборщицей «на санобработку». Излишне говорить, что этот «туалет» представляет собой просто дырку в полу, края которой запачканы фекалиями, оставленными неметкими посетителями.

Аэропорт же Астаны – это суперсовременное здание из голубого стекла, которое сделало бы честь любой европейской столице. Туалеты в нем чистые, с нормальной сантехникой и (внимание, Титов) – бесплатные, с бесплатной же бумагой!

Взлетная полоса в аэропорту идеальная, новенькая. Самолет садился как по маслу. Нас выгрузили, быстро проходим таможню и паспортный контроль, и вот уже по широкой автостраде несемся мы к новой столице Казахстана, городу, который является этаким Санкт-Петербургом в противовес старой Алма-Ате (типа, Москве).

По обе стороны дороги видны – наследие советской эпохи – шестисоточные дачные поселки. Здесь они смотрятся еще более нелепо, чем где-либо, и начинаешь отчетливо понимать, что при таком избытке земли каждому желающему можно дать не то что сто соток, а сто квадратных километров, лишь бы он хоть что-нибудь с ними делал. Единственной причиной этих издевательских шести соток была забота партии и правительства о том, чтобы граждане, не дай Бог, не разбогатели и не перестали зависеть от подачек государства, оформленных в виде зарплаты.

Действительно, стоит чуть-чуть приподнять глаза, и ты видишь ровную как стол бескрайнюю степь. Можно ехать день, потом еще, в любую сторону – и ничего не изменится. По-прежнему будет все та же ровная, ковыльная степь. На севере через тысячу километров она упрется в сибирскую тайгу, на юге – в горные системы Памира и Гиндукуша. На западе – в Карпаты и Альпы, а на востоке, проскочив между Алтаем и Тянь-Шанем, степь добежит до Маньчжурии и Тихого океана. Вот она, Великая степь, вечная угроза и вечный соблазн русского человека.

Перед отъездом в разговоре с Леном Блаватником я сказал, что собираюсь в Казахстан. «Обязательно посмотри Астану. Не пожалеешь. Это прямо Шанхай в степи. Я тебе точно говорю. Получишь сильные впечатления», – сказал мне он, и я не раздумывая первым пунктом посещения Казахстана наметил Астану.

Все дело в том, что в прошлом году, во время поездки по Китаю, я был в Шанхае, и он поразил меня своим размахом. В Шанхай я прилетел ночью и, пока ехал из аэропорта в гостиницу, а это был знаменитый шанхайский «Хаятт» – самая высокая гостиница в мире, был раздавлен, потрясен, унижен и обескуражен увиденным.

Все самые смелые представления о строительном буме, которые только способен вообразить человек, побывавший в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско, Лондоне, Москве, Токио, Берлине и так далее – я уже не говорю о каких-нибудь захолустных Париже и Вене, – можно аккуратно завернуть и засунуть себе в одно место. Шанхай переворачивает все представления о человеческих возможностях. По сравнению с Шанхаем даже Гонконг уже не воспринимается как некая футуристически-урбанистическая инсталляция. Хотя именно смелым авангардизмом Гонконга нас долгое время пичкал канал «Дискавери».[21]

Вообразите себе территорию, которая в несколько раз превосходит Манхэттен, также представьте, что из не ограниченного никакими рамками финансового источника на эту территорию льются инвестиции. И в этом перенасыщенном растворе бабок с бешеной скоростью растут тысячи кристаллов-небоскребов. И так уже почти четверть века. Зрелище не для слабонервных.

Во времена «великой дружбы» между Сталиным и Мао СССР построил в Шанхае (в виде подарка) Дом советской науки и культуры. Это было для тогдашнего Шанхая поражающее воображение сооружение в духе сталинского ампира. Что-то типа гостиницы «Украина». Сейчас этот подарок, на фоне суперсовременных небоскребов, смотрится маленьким арбатским особнячком.

Но, кроме небоскребов, нужно еще добавить для полноты картины автострады с развязками в десяти уровнях, подвесные мосты, издали напоминающие «Золотые Ворота», мириады автомобилей, сотни барж, снующих туда-сюда по реке…

И конечно, огромное количество людей. На улицах идет бойкая торговля, что-то варят, жарят, парят, тут же продают, едят, циклопическое количество велосипедов. Все это ярко, с обилием красного и золотого, какие-то головы дракона, пагоды, разноцветные китайские карпики в прудах, монастыри, храмы, богато украшенные статуи Будды… Короче, дурдом. И над всем этим где-то высоко-высоко в ночном небе звучит тихая китайская мелодия…

Но вернемся к Астане. Значит, так, вот что я хочу сказать: похоже. Похоже на Шанхай. Конечно, масштаб пока не тот, да и времени прошло еще не много, но – похоже. Как бы так сказать поточнее? Вот как: вектор правильный. Интонация угадывается, та самая, шанхайская. Молодая, наглая, нахрапистая. Очень позитивная, без рефлексии и бесконечной идеологической болтовни.

Просто люди решили и строят город. Красивый, современный, с элементами провокации и хвастовства. Немножко переборщив с масштабом. Но и то сказать – столица. В принципе так и должно быть – с амбицией, с вызовом.

Похоже, казахи денег на Астану не жалеют. Перестроили весь старый жилой фонд, состоящий из хрущоб. Уж не знаю, что у этих хрущевок внутри, а снаружи они смотрятся значительно веселее, чем прежние унылые панельные пятиэтажки. Проложили новые магистрали, построили большую мечеть, православный храм, театры, музеи, национальную библиотеку. Я уже не говорю о циклопических административных зданиях. Причем все из лучших материалов, с фантазией, по индивидуальным проектам.

Насколько я понимаю, власти создают этакое притягательное ядро. Они стремятся привлечь в Астану частный капитал, с тем чтобы дальнейшее развитие города происходило не по приказу и не из казны, а по собственной инициативе инвесторов, которые строили бы здесь свои офисы, магазины, шопинг-моллы, жилье. Не знаю, правда или нет, но нам сказали, что компании уже потянулись из Алма-Аты в Астану. Тут и там видны строящиеся офисы нефтяных и металлургических компаний, коммерческих банков, торговых предприятий.

Ехидный внутренний голос видавшего виды совка говорит мне: «Прекрати, что ты слюни распустил! Перед тобой классическая потемкинская деревня в новорусском стиле. Что ты как маленький, ей-богу». Не знаю… Я, честно сказать, понимаю, что не без этого. Но все так добротно, красиво, энергично. Ну не видно халтуры, хоть зарежь, хотя показуха и налицо. А почему не показать, если есть что? Побольше бы нам таких потемкинских деревень, я бы не отказался.

А то нам все рассказывают, что государство ничего масштабного из нефтедолларов делать не может, иначе «голландская болезнь». Короче, растащат наши вожди все втихаря, и дело с концом. В Казахстане тоже, наверное, воруют, но ведь и строят. А у нас – нет. Ни потемкинских деревень, ни дорог, ни жилья…

Громыхающий, яркий, мощный, веселый мир проносится мимо нас. А мы все сидим, скрючившись от злобы, и перечисляем внутренних и внешних врагов, которые не дают нам жить и от которых все напасти. Ишь как – ищем национальную идею. Без нее никуда. Как найдем, так и начнем, а пока никак…

И сидим себе, гадим в позе орла, метясь в дырочку в полу и сжимая в руках скомканную газетку с передовицей про наше всё.

А.К.

НА КРАЮ СВЕТА: СЕМИПАЛАТИНСК

Только ленивый не пробежался еще по best of the best туристским маршрутам для начинающих провинциальных globetrotter’ов, которые мотаются по странам и континентам вслед за американскими крашеными старушками и стадами японских фотолюбителей. И теперь иногда хочется отклониться от проторенных дорог не то что в сторону Forte dei Marmi или Гоа, тоже на глазах падающих до уровня попсы, но и вовсе в какой-нибудь, к примеру, Семипалатинск, славный своими суровыми полигонными ассоциациями. Туда-то я и слетал за компанию с группой товарищей, у которых в том далеком городке нашлось частное дело, – и не пожалел.

Я вообще когда-то, запертый внутри «железного занавеса», много ездил по России и местам, которые теперь проходят по разделу ближнего зарубежья. Чтоб не затосковать, я уговаривал себя, что везде же можно найти экзотику, красоту, забавных людей и яркие впечатления. Так вот тогда, к моему удивлению, оказалось, что все это правда.

И теперь, глобально свободный в перемещениях, я пошел на второй круг близких путешествий.

ПРОСТО СЕМСК

Глухая казахстанская провинция, бывший советский областной центр со зловещим прошлым – это, в конце концов, тоже жесткая экзотика… И вот еще интересно: каким видится город, когда на него смотрят местные жители, которым приятно похвалить свою родину?

Семипалатинск видится очень древним: на гербе города не зря нарисован золотой верблюд – это напоминание про караванные пути, которые тут когда-то проходили. Тут была даже крепость чуть не тыщу лет назад – от нее осталась только память о семи больших зданиях (палатах), окруженных стеной. А по-казахски город называется Семей – «духовное место», в переводе с древнетюркского.

Тюрки одержали тут в свое время серьезную победу: зарезали самого Ермака, – и этим, может, затормозили или замедлили русское продвижение восток…

Семск сегодня гордится знаменитостями, которые то ли родом отсюда, то ли выросли тут: Роза Рымбаева, Бари Алибасов и, как говорится, многие другие. Чтобы вы знали, тут изобрели в конце XX века настольную интеллектуальную игру с названием «Нью-футбол», фанаты которой ее сравнивают с самими шахматами. В Семипалатинске принято гордиться близким озером Шошкалы, которое по концентрации соли, говорят, практически не уступает Мертвому морю! А есть тут и достопримечательность, не к ночи будь сказано, совершенно пока уникальная: «атомное озеро, образовавшееся в ходе ядерных испытаний», в каких-нибудь 400 километров от города. Там же и мертвый город Чаган, где жили военные испытатели с семьями (!). Местные путеводители простодушно уверяют, что «кратковременное пребывание здесь неопасно для здоровья». Зачем же, думаешь, так – но это только в первые минуты. А потом соображаешь, что живут же в Японии люди, причем не хуже нашего, – даром что нашими американскими друзьями там было проведено два пресерьезных взрыва… И тем не менее от поездки на бывший ядерный полигон я почему-то отказался.

Еще про военно-космическую тему: поговаривают, что по просьбе американцев – за деньги, разумеется, – в здешних местах было взорвано 30 советских ракетных шахт. Теперь их можно было приспособить под коммерческие старты, но поезд уже ушел, привет.

Очередным пунктом нашей семипалатинской программы был ужин с одним из самых главных в городе людей, бывшим комсомольским функционером. В его загородной резиденции был накрыт ностальгический, настоящий советский стол: ветчины, колбасы, салаты, для которых не пожалели майонеза. Было много тостов – непонятно, по комсомольской традиции или по восточной. Столичная мода на французские вина туда еще не докатилась, так что подавали политически опасную продукцию грузинских винзаводов, от которой мы в России успели отвыкнуть.

Очень трогательна была живая музыка; так, один из здешних шоферов, который только что мчал нас по городу мимо отдающих честь гаишников, мастерски исполнял на черном трофейном аккордеоне «Травы, травы не успели» (которую вы в последний раз слышали накануне августовского путча), а ушедший в искусство отставной полковник милиции, при фраке и бабочке, затягивал «Черемшину». Гвоздем программы была политкорректная, далекая от национальных проблем песня «Карлыгач» (ласточка). В общем, все старались, и получилось довольно трогательно.

Принимающая сторона, состоящая почти сплошь из казахов, совершенно не напилась – в отличие от некоторых из нас…

Маленькое отступление. Вот – казахи; что за народ, как к нему относиться? – задумываются некоторые. Иные белые из расистов как-то свысока смотрят на бывших советских азиатов. Которые чем хуже, к примеру, японцев, которые довольно громко уже о себе заявили? Казахи, есть версия, – это потомки скифов, которые и по Блоку («да, скифы мы, с раскосыми и жадными глазами»), и по науке вполне могли быть монголоидами. А Великая степь – это серьезнейшая вещь; она тянулась от Китая до Вены, степняки были в ней хозяевами, сеяли ужас, притесняли и грабили чужаков… Что для нас Азия, тюрки на повседневном житейском уровне? Сегодня казахи весьма разумно ведут экономику, они провели «прогрессивные» реформы, к которым Россия пока только подбирается… Покупая в семипалатинском обменнике местную валюту тенге, сразу понимаешь, откуда взялось русское слово «деньги»; видать, своего-то не было у нас до степняков. И самих денег, что ли, не было? Иначе с чего знакомой вещи менять название на иностранное? А попивая вино из казахской долины Тургень (не будем тут его обсуждать), вспоминаешь, что фамилия у насквозь русского автора «Отцов и детей» – тюркская. Вот вам еще от академика Гумилева краткий списочек русских фамилий тюркского происхождения: Аксаков, Алябьев, Апраксин, Аракчеев, Басманов, Батурин, Бердяев, Боборыкин, Булгаков, Бунин, Бухарин, Годунов, Горчаков, Державин, Ермолаев, Измайлов, Кантемиров, Карамазов, Карамзин, Корсаков, Кочубей, Кропоткин, Куракин, Милюков, Мичурин, Рахманинов, Салтыков, Строганов, Татищев, Тимирязев, Третьяков, Тютчев, Уваров, Ушаков, Чаадаев, Шереметьев, Шишков, Юсупов…

Да, чужая раса, не такая, как своя. Но что с того? Оглянувшись вокруг, столько замечаешь русских, но с вполне раскосыми глазами людей – от Пелевина до Сельянова, а еще ж Шукшин, и Валентин Распутин, и Слава Курицын, и сам Лев Толстой, и тот же Достоевский, о котором речь. Азия – это вещь такая, нешуточная…

Есть, конечно, еще одно препятствие для того, чтоб сродниться с Азией и принять ее за свою: это ее языки, которые по романтическому накалу заметно отличаются от, допустим, французского. В языках тюркской группы звука Ы и твердого Ж еще больше, чем в русском. Однако же научившись объясняться на ломаном казахском, ты с удивлением осознаешь, что тебя понимают и турки, и азербайджанцы, и узбеки. И – что совсем немаловажно – татары, которые дают русской жизни такую важную составляющую, что без нее и не поймешь, что в стране и как.

ЖИВОПИСЬ

Любопытно, что в Семипалатинске расположился Музей изобразительных искусств – неожиданно для этих мест богатый. Он носит имя супругов Невзоровых, которые еще при Советской власти подарили этому заведению свое прекрасное собрание картин. Кто они такие, эти Невзоровы? Почему отдали такие богатства чужим людям, в далекий провинциальный город? Бескорыстные ли они любители искусства или какие грехи замаливали? Или им сделали предложение, от которого они не смогли отказаться? Об этом не принято говорить там. Вскользь только упоминается, что в войну коллекционер Невзоров был неким начальником на строительстве Байкало-Амурской магистрали, где в основном работали зэки.

Идешь по залам простого семипалатинского музея – и вдруг твоему взору открывается сам Венецианов, «Гадание на картах». Обычно, публикуя репродукцию этой картины, в каталогах ставят пометку: «Местонахождение неизвестно». А она вон где! Прежний хозяин, может, сгинул на БАМе – или, наоборот, спас свою жизнь ценой этой картины. Поди знай, как оно было на самом деле…

Приятно, находясь в семипалатинском музее, остановиться на минуту у работ Сильвестра Щедрина, того самого, что вперед барбизонцев додумался рисовать на пленере. Он был, может, первым русским художником, который прекрасно устроился на Западе и жил там своим ремеслом! Если пытаться найти этому современный аналог, то это будет Андрон Кончаловский, который прижился в Голливуде. Кстати, в Семипалатинске есть работа и деда режиссера, художника Кончаловского – с битыми вальдшнепами, головы которых мертво свисают со столешницы. Есть там и выкупленный из крепостных Тропинин, и Левитан с неизменными березками, неплохой Крамской, натюрморт Хруцкого – из тех, с каких делали копии и развешивали по советским домам. «Вид на Валааме» Куинджи, «Башкир» Верещагина – и даже офорт Рембрандта.

Имеется и небольшой Брюллов – там Дафнис, приобняв голую Хлою, уделяет внимание такой малозначительной части ее тела, как большой палец ноги. Гм. При том что она уж сомлела, закрыла глаза. Хорош Суриков, «Боярыня Морозова», акварельный набросок размером с открытку. Саврасов, «Зима в деревне» – трогательная, пронзительная, по-парижски дымчатая картина с ватным каким-то снегом – и еще пара других его работ. Есть и рисунки Фалька – «Обнаженная», к примеру. Они так вроде скромные, достались музею за сущие копейки, но сегодня такие легко улетают с аукционов по 20 тысяч долларов.

Бросается в глаза весьма необычный Шишкин с соснами, но без привычного зеленого цвета, все сплошь серое и грязно-белое. Что так? А так, что Репин не дал Шишкину дописать картину и забрал ее себе, объявив готовой.

Особо надо сказать про Лебедева. Его «Пейзаж с воротами к остерии» настолько теплый и солнечный, что можно хоть полчаса на него пялиться. Лебедев был надеждой русской живописи – но, увы, помер молодым.

Стоит отдельного упоминания – не столько за картины, сколько за судьбу – и представленный тут советский художник Попков. Рассказывают, что его по ошибке застрелили инкассаторы: он на обочине ловил частника, открыл дверь остановившейся машины, сунулся внутрь – и получил пулю в лоб.

Конечно, основу коллекции составили работы из собрания Невзоровых. Но были и другие источники. Что-то музей покупал сам. Тут есть, к примеру, картина Клевера – одна из тех, что вагоном привез в город местный врач Бобов, основатель мединститута. Что-то музей покупал в Москве. В советские времена картины покупались по 15 тысяч рублей! Когда именно, какие, у кого – даже сегодня тут не любят об этом говорить, поскольку не разрешалось тратить на одну картину больше 500 рублей.

ДОСТОЕВСКИЙ

Из всех, кто когда-либо жил в Семипалатинске, самый великий – это, конечно, Достоевский. До сих пор сохранился дом почтальона Ляпухина, в котором Федор Михалыч снимал этаж. Он написал здесь «Село Степанчиково», «Дядюшкин сон» и начал «Бесов». Понятно, что теперь тут музей. Можно посмотреть, как жил классик: спальня и кабинетик, метров по девять, гостиная и столовая – чуть больше, кухня, везде – бедная простенькая мебель…

В те годы, как написал кто-то из современников, «во всем городе (в котором вдобавок не было тогда ни одной мощеной улицы, и некоторые принимали его за деревню) газеты получали человек 10–15, да и не мудрено – люди в то время в Сибири интересовались только картами, попойками, сплетнями и своими торговыми делами».

Надо сказать, что Федор Михалыч попал в эти месте не по своей воле. Тянуло его совсем в другую сторону. Свои желания, вспоминая конец 40-х, он описывал так: «Верона, Ромео и Джульетта – черт знает какое было обаяние. В Италию, в Италию! А вместо Италии попал в Семипалатинск, а прежде того в Мертвый дом…» Другой зэк, тоже писатель, Эдуард Лимонов, но поводу посадки коллеги возмущался: «В кружке Петрашевского всего лишь обсуждали новомодные западные идеи… Но в хваленой царской России этого было достаточно, чтобы быть арестованными». Формулировка приговора была потрясающа: «…за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева, – лишить <…> чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». Это всего лишь за недонесение! А мы еще жалуемся на что-то… После пяти лет каторги (ею, как известно, заменили расстрел) Достоевского отправили еще на четыре года служить рядовым – в 1-ю роту Сибирского 7-го линейного батальона, расквартированного как раз в Семипалатинске. Служба медом уж никак не казалась. Вот вам цитатка: «Как нижний чин, Достоевский участвовал в экзекуциях – стоял в строю и трясущимися руками опускал палку на спину какому-нибудь бедолаге, приговоренному начальством. Его уносили в конвульсиях с этих адских мероприятий. Нервные припадки, которыми он был отмечен с детства, начали перерастать в эпилепсию».

Но потом жизнь стала понемногу налаживаться. Достоевский из казармы переехал на частную квартиру, подружился не только с первым казахским интеллигентом Чоканом Валихановым (в тех краях часто вспоминают о дружбе «двух гениев двух народов»), но и с местным прокурором бароном Александром Врангелем, ценителем «Бедных людей». Врангель «свел рядового с губернатором, и скоро Достоевского произвели в унтер-офицеры. Перед ним распахнулись двери домов именитых горожан, где остальные гости постоянно его путали, правда, с денщиком и порывались всучить верхнюю одежду». Именно в Семипалатинске Достоевский завел наконец свой первый в жизни роман – это в 33 года-то! (Неудачные ухаживания еще на воле за знаменитой петербургской красавицей Панаевой, которая смеялась над влюбленным с его счастливыми соперниками, не в счет.) Счастливицей стала замужняя дама Мария Исаева, 28 лет, «с капризной нижней губкой и нездоровым румянцем на щеках, очень нервная и худенькая блондинка». «После того как ее супруга-пьяницу перестали принимать в приличных местах, она тоже безвылазно сидела дома и сильно страдала по этому поводу». Как только эта блондинка овдовела, писатель, как легко догадаться людям, знающим его натуру, тотчас же сделал ей предложение. Но! Избранница сперва провела роман с молодым учителем Вергуновым (Достоевский еще искал ему хорошую работу, чтоб тот мог устроить счастье любимой обоими женщины; господи, какая ерунда это все), а уж после, охладев к любовнику, согласилась. Страсти кипели такие, какие поди еще сочини: «В первую брачную ночь он с диким стоном упал и забился в судорогах: эпилепсия! Такой диагноз ему поставили впервые…» Кто-то из биографов написал, что «жена не смогла оценить мужа как писателя и в постели не разделяла его страсти». Вот так как-то все складывалось в Семипалатинске. Сплошная достоевщина. Такое впечатление, что мы где-то про это читали, про все путаные провинциальные страсти. Ну да писатель позже это все изложил, и не раз, в несколько измененном виде. Не только изложил, но и устроил ряд римейков и вариаций на тему своей собственной жизни.

Когда Мария Дмитриевна умерла, Достоевский, конечно, страдал, и эти страдания могли только усугубляться тем, что его вполне могла мучить совесть – ведь у писателя к тому моменту в разгаре был уже новый мучительный, как он любил, роман с очередной красавицей, Аполлинарией Сусловой. Вот уж с ней-то Достоевский, как он хотел в молодости, поколесил по Европе – в которую его так тянуло и вместо которой он провел лучшие годы в Сибири.

Прощание с Семипалатинском было в жизни Достоевского не самой мрачной страницей…

Попрощаемся и мы с этим симпатичным гостеприимным городом.

И.С.

ВВЕРХ ПО ИРТЫШУ, ПО КАЗАЧЬЕЙ ЛИНИИ

В Семипалатинске у нас была запланирована экскурсия в Музей Абая (это их такой казахский просветитель был в XIX веке), но музей оказался закрыт и мы пошли в ресторан напротив. Ресторан как ресторан. С мучительным провинциальным пафосом и стандартным меню. А какое у вас есть вино? А какое хотите, есть даже французское! А какое французское? Официант задумался: какое? Ну я же сказал – французское… И все в таком духе.

Однако удалось попробовать местной экзотики – шашлык из карпа. Довольно оригинально. Очень нежный, с румяной корочкой и вовсе не костистый, как можно было сначала подумать. С пресловутым французским вином (оказалось ординарное бордо 2003 года) пошло на ура.

Вообще Семипалатинск произвел на меня хорошее впечатление чистотой улиц, красивым новым мостом через Иртыш, свежевыкрашенными церквями и мечетями и описанной уже в прошлый раз картинной галереей. Город русской экспансии, русского империализма, место довольно органичного симбиоза славян и тюрок.

Вот выдержка из протокола заседания Семипалатинской городской думы в начале прошлого века: «…слушался вопрос об объявлении выходных для торговли днях во время церковных праздников. Постановили, что в дни великих церковных праздников (по православному календарю) торговля в городе запрещена. В дни магометанских праздников торговля идет обычным порядком, поскольку в пределах Российской империи главной религией является православие. При голосовании депутаты разделились следующим образом. Из 19 депутатов-магометан шестеро проголосовали за запрет торговли в православные праздники, а 13 против. Из 12 православных депутатов все проголосовали за запрет торговли в православные праздники. Итого 18 голосами против 13 прошло первое решение…» Такие вот религиозные войны тогда бушевали в местном парламенте…

Краеведы говорят, что где-то здесь, в этих местах, погиб Ермак – русский конкистадор, зарезанный туземцами. Ох уж эти мне казаки-разбойники! Как это у Рылеева:

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой…

Хотя, наверное, патриоты Тобольска или какого-нибудь другого города на Иртыше придерживаются иного мнения…

Ну что сказать? Был я на этом «диком бреге». Постоял, посмотрел на необычно быстрое для меня, волгаря, течение. Река большая, мощная, красивая. Течет откуда-то из Китая в Сибирь, унося в Обь аромат уйгурских гор и степей…

Давным-давно с Севера и с Урала, из Березова, Тобольска, Томска шли русские казаки вверх по Иртышу, навстречу этим запахам, и основывали по пути крепости, остроги, города. Петропавловск, Павлодар, Семипалатинск, Усть-Каменогорск. Так, по аналогии с кавказской казачьей линией по Тереку образовалась сибирская казачья линия по Иртышу.

Вот по этой линии и отправились мы из Семипалатинска в Усть-Каменогорск. Дорога была ничего себе, терпеть можно, но иногда плохонький асфальт прерывался откровенной грунтовкой и мы тряслись со скоростью шестьдесят километров в час. Вокруг нас расстилалась степь. Уж сколько есть ее описаний и у Пушкина, и у Чехова, и у писателей поменьше рангом, а все мне кажется, что недоописали ее, что-то важное упустили, какую-то главную ее тайну – не раскрыли…

Вот, например, что воспринимают глаза, уши, нос? Вот сейчас, в данную минуту, из окна джипа?

Из-под колес передней машины поднимается белая пыль и уходит дымовой завесой влево вдаль, постепенно растворяясь в бесконечном пространстве. Свежий полынный ветер несется в лицо, принося с собой не только запахи, но и звуки. Звуки следующие: собственно шумит сам ветер, потом, по случаю весны, журчат мириады мелких ручейков, ну и птички…

Степь неровная, она большими океанскими волнами переваливается и вправо, и влево, и вперед, сколько видят глаза, и сзади она тоже уходит за горизонт. Степь зеленая, покрытая невысоким разнотравьем. Изредка торчат из земли куски замшелых валунов. На них обязательно сидит ворон или галка. Высоко в небе парит коршун, высматривая мышку или суслика.

Пастух неопределенного возраста верхом на коренастом коньке сгорбился в седле и смотрит в нашу сторону, сильно сморщившись от солнца: глаза-щелки, верхняя губа поднята, видны прокуренные зубы. Вокруг него либо сотня баранов, либо с два десятка коров. Никакой романтики в пастухе нет. Похоже, что он и не подозревает, что по-английски его зовут «ковбой». Пастухи встречаются часто, то близко к дороге, то вдалеке. Бесконечная степь кормит все эти бесконечные стада бесконечно давно. И, как писал Толстой, над всем этим вечное, бесконечное небо… В данном случае бледно-синее, с высокими перистыми облаками.

Нас, людей, привыкших жить в конкретном стационарном мире, пугает это иначе организованное изоморфное пространство, где все повторяется и все так одинаково на протяжении тысяч километров. Поистине нужно обладать крепкой психикой кочевника, чтобы не потерять себя в этом странном мире грандиозного однообразия.

У Джека Лондона есть такой образ бесконечных арктических снегов – «белое безмолвие». Он пишет, что редкий человек может выдержать его несколько дней и не сойти с ума. А тут тысячи лет целые народы живут в степи, и ничего… Изредка взбрыкнет какой-нибудь джигит, соберет орду и давай покорять и грабить страны, лежащие по краям Дикого поля. Пограбит лет сто, а потом опять все постепенно успокоится и затихнет. Лет этак на пятьсот…

Постепенно вдалеке начинают подниматься алтайские хребты с белыми пятнами снега наверху, степь кончается, и мы въезжаем в совершенно иной мир суровых и величественных гор. Здесь, на краю горной тайги и степи у впадения реки Ульбы в Иртыш, расположен Усть-Каменогорск, столица Восточного Казахстана.

В городе развита цветная металлургия. Аж три завода: титаномагниевый, свинцово-цинковый и УМЗ[22] – составляют гордость казахстанской промышленности. Город сравнительно богатый. Нет в нем нашей провинциальной убогости, но и каких-то выдающихся архитектурных сооружений я тоже не обнаружил. Стоит еще, наверное, со сталинских времен Дом культуры «Металлург», банальная серо-буро-малиновая реплика Парфенона с неожиданно богатым коринфским ордером, – вот, пожалуй, и все. А так все чистенько, зелененько…

Характерной чертой города (во всяком случае то, что мне бросилось в глаза) явилось отсутствие богатых предместий. Казалось бы, как: три мощных завода производят дорогущую продукцию, пользующуюся бешеным спросом на мировом рынке. Значит, в городе полным-полно богатых людей. А следовательно, должны быть богатые предместья с красивыми особняками, дорогие автомобили, магазины и рестораны, высокий уровень сервиса, шикарная, яркая и красивая ночная жизнь. Но ничего этого нет!

Нет, то есть кафе и ресторанчиков навалом, магазинов предостаточно, есть даже в самом центре некое подобие шопинг-мола, на окраинах города стоят вполне сносного вида кирпичные и деревянные дома. Но это все не то. Это все пресловутый средний класс. А где нувориши? Где золотая молодежь? Где все эти «Шеваль Бланк», «Шато Петрюс», свежие устрицы, «Шопард», «Брионии», «Вы поедете в этом году на Лазурный Берег», «Он ей купил «порше», дом как нормандское шале, дети в Англии? Где гувернантки, вышколенные официанты, домашние учителя, вечно радостные продавщицы, с которыми можно украдкой перемигиваться?

Ничего этого нет. Есть незамысловатый советский сервис, когда любая услуга оказывается тебе в порядке одолжения, а продавец или официант прекрасно понимает, что, обслуживая тебя, он унижается, и компенсирует это демонстрацией полного к тебе безразличия, а то и просто хамит. Да и ты сам, впрочем, тоже понимаешь, что своей дурацкой просьбой унижаешь солидного человека и в связи с этим чувствуешь себя неловко, покорно терпишь, пока он наговорится по телефону и так далее.

Оказалось, что отсутствие по-настоящему богатых людей снижает планку требований к качеству сервиса. Будь то торговля, общественное питание, здравоохранение или образование. Отсутствие образцов высшего стандарта качества приводит к тому, что сфера услуг теряет ориентиры и барахтается на едва приемлемом позднесоветском уровне.

Вот тебе и «честная» приватизация с привлечением солидных западных инвесторов. Бабки от флагманов металлургии уходят к их нынешним хозяевам, которые в Усть-Каменогорске появляются хорошо если раз в год, поэтому не нуждаются в обустройстве здесь комфортного для жизни пространства.

Вопросов нет. Горожане получают вполне приличную по местным меркам зарплату, комбинаты работают стабильно, исправно платят налоги в городской бюджет. Простой человек идет в магазин, покупает еду и тряпочные китайские кроссовки. Ведет ребенка в школу и поликлинику, в которых их учат и лечат с умеренным усердием. А вот на «Вдову Клико» спроса нет.

Красивые тонконогие девушки ходят в походы в окрестные горы, а не загорают в Сен-Тропе. Хорошо ли это? Бог его знает. Но вот Лермонтов, Толстой и Набоков были из очень богатых семей. И в другой атмосфере их талант не развился бы. Это точно.

…Где-то далеко, в Англии, подруга одного из акционеров «Глинкора» (владелец свинцово-цинкового комбината) получила от него в подарок бриллиантовое колье, купленное на деньги от продажи цинка, выплавленного в Усть-Каменогорске. Почему это должна быть она, а не какая-нибудь Маша или Алия из местного педагогического института?

А может, я просто зажрался? Все может быть…

Однако вот информация на более животрепещущую тему. В городе (как, впрочем, и во всем Казахстане) уже несколько лет как прошла реформа коммунального хозяйства. Приватизированы и реструктурированы все городские службы: энергетика, водоканал, общественный транспорт. Поначалу было тяжело, но сейчас все образовалось и учреждений, сидящих на городском бюджете, стало значительно меньше.

Можно выделить как достопримечательность городской парк, ухоженный большой сквер с выложенными камнем водоемами, разнообразными деревьями и коллекцией старых рубленых домов, собранных со всего Восточного Казахстана. В таких домах жили русские люди – сибирские казаки, первопроходцы Горного Алтая.

Местный мэр («аким» по-ихнему) Александр Быстров родом из Мурманска, учился в Питере, полковник Советской армии в отставке, прошел, как говорится, «горячие точки», вся грудь в орденах. Спрашиваю его: «А что, обратно в Россию вернешься – тоже мэром в какой-нибудь областной центр?» Он, подумав, отвечает: «Нет. Уже нет. Столько мы тут с этими реформами пережили, что еще раз я уже, боюсь, не выдержу. Раньше сильно тянуло в Россию, а теперь – нет. Вы ж от нас с этими реформами отстали примерно лет на пять. Так зачем же мне обратно возвращаться? А русских здесь, в Восточном Казахстане, большинство. И образование по-русски получить можно, и второй государственный язык – русский. Так что нет. Точнее – уже нет».

Вот такие, понимаешь, россияне, которых мы потеряли…

А.К.

АЛТАЙСКАЯ ШАМБАЛА

Из Усть-Каменогорска мы выехали на восток, в Зыряновск. Сорок пять лет назад в этом городе я родился. Опустим неизбежную лирику возвращения в родные пенаты, к истокам, к родному пепелищу и прочую муть. Хотя, конечно, не без этого. Все было: и посещение родных могил, и роддома, в котором я появился на свет, и квартиры, куда меня принесли после… Но… опустим.

Дорога на Зыряновск уходит все глубже в горы, в тайгу, глухомань, самый что ни на есть медвежий угол. Предгорья Алтая постепенно сменяются настоящими хребтами с кусками снега на склонах и бледными осинниками по берегам бесконечных ручьев. Кое-где начинают появляться вкрапления пихт и кедрач. Но в целом горы пока лысые, покрытые травой и кустиками. Долины все распаханы. Чувствуется, что по мере удаления от степи скотоводство здесь постепенно сменяется земледелием. Урожайность зерновых невысокая, 15–20 центнеров с гектара. Иногда 25, но это редко. Однако все поля распаханы, больших пустошей я не видел.

Скоро начинаешь привыкать к окружающему пейзажу, но что-то необычное не дает сладкой дреме овладеть тобой полностью. Что-то в этих горах не то. Какая-то звенящая чистота и прохлада холодного весеннего воздуха, яркое солнце, запах просыпающейся земли. Обнаруживается интересная особенность – нет комаров.

Допустим, останавливаемся на краю полузаброшенной деревни Кутиха. Весенняя дорога полна глубоких луж, и паркетные джипы, на которых мы приехали, останавливаются. Дальше идем пешком. Подходим к берегу большой и бурной реки Тургусун. Все есть – смешанная тайга на склонах гор, залитая весенним половодьем долина реки, кустарник в пойме, весенние цветы на кочках, а комаров – нет. Вот должны быть, а нет.

Неромантичный и циничный скептик скажет: конечно, вы бы еще зимой приехали (а мы там были в начале мая)! Подождите, к середине июня здесь будет столько мошки и комаров, что без накомарника вообще на улицу нос не высунешь. А вот человек более возвышенный, верящий в то, что еще есть на земле какие-то необычности и непонятности (так интереснее), возразит: нет, и летом нет их. Поскольку здесь Беловодье, Шамбала, короче; как пел Высоцкий – «незакрытый пуп земли».

Сколько про Шамбалу написано, но толком я так и не понял, что это такое. Место, где живут боги? Что за боги? Какие такие боги? Какая-то природная аномалия? Что за аномалия? Непонятно… Сколько читал у Рериха, у Сидорова, у других – яснее не стало. Ищут энтузиасты по всему свету эту самую Шамбалу. Кто в Гималаях, кто на Тибете. Одна из самых популярных версий, что Шамбала на Алтае, в высокой его части, вокруг Белухи.

Ищут люди все время рай на земле, царство любви и справедливости, место, где природа и человек живут в первозданном единстве, где можно предаваться размышлениям и где вокруг один покой и тишина… Ищут, одним словом, Шамбалу. Вот и мы решили посмотреть, что за Шамбала такая в ее алтайской версии.

ШАМБАЛА № 1

Во-первых, мы взяли в аренду вертолет и полетели в самый центр Алтая, в то место, где сходятся границы России, Казахстана, Монголии и Китая. Примерно в этой точке находится гора Белуха, высота – 4 тысячи 500 метров с гаком. Как ее презентуют – самая высокая гора Сибири. Вся в снегу, в окружении вечных ледников, двурогая громада медленно приближалась к нам. Торжественное ее величие сопровождалось комментариями нашего проводника, который нагнетал жути рассказами про то, что она расположена на одном меридиане с Эверестом, что она как раз и есть центр Шамбалы, что вокруг нее много всяких местных культов и поверий.

Мы облетели вокруг нее, и вот что я вам скажу. Наверное, неправильно сравнивать впечатления от полета над горами с нахождением в самих горах в качестве, например, горнолыжника. Также впечатление от пролета над горами на высоте 10 тысяч метров на рейсовом самолете не то же самое, что полет на маленьком аэроплане или вертолете на высоте 1 тысяча 500 – 2 тысячи метров, когда летишь между вершинами, заруливая в распадки. Поэтому я сравню только сравнимые ощущения. Я имею нужный опыт полета в горах. Я летал над Кавказом на вертолете в 1996 году, в Чечне и Ингушетии, когда был там в составе российской делегации на переговорах с масхадовским правительством. Я летал на прозрачном как стрекоза геликоптере из Женевы в Куршевель и Санкт-Мориц. Я летал, наконец, на маленькой турбовинтовой «сессне» над Гималаями, в город Кулу, чтобы посетить Дом-музей Рериха. Горы всегда производят на меня сильное впечатление. Но в данном случае к обычному восхищению их величием добавляется еще что-то. Что? Толком не могу сказать. Некий налет мистики, что ли… Ощущение того, что Белуха – живая. Вот пишу, а самому стыдно. Взрослый вроде человек, а такую ерунду горожу. Короче, все эти россказни вокруг Белухи на меня подействовали, и я с замиранием сердца любовался перевернутым полумесяцем, образованным двумя вершинами гигантской горы.

И тут мы заметили уникальное явление – вокруг солнца была радуга! Не дугой от одного края земли до другого, а ровным кругом, с солнцем в центре. Радуга не касалась земли и висела в небе. Это было очень необычно. Ни до, ни после я такого нигде не видел. Пусть специалисты скажут, что это, мол, обычное дело, но меня в тот момент такая радуга окончательно добила и я впал в какой-то транс. Как завороженный смотрел я на разные ракурсы Белухи, и какая-то вагнероподобная музыка звучала в моей голове, несмотря на грохот вертолета.[23]

Обычно нерелигиозные люди, когда речь заходит о Боге, говорят, что они не особо верят, но «все-таки что-то такое есть». Вот это «все-таки что-то такое» меня всегда раздражало. Людям лень всерьез и основательно поразмышлять над своими ощущениями, они довольствуются объяснениями про «все-таки что-то такое», этого им достаточно, их мозгу и воображению не нужно додумывать эту мысль до конца.

И вот я, человек, мнящий себя христианином, отвергающий любое суеверие и язычество как признак дикости и маловерия, должен честно признаться, что при взгляде на Белуху у меня тоже возникло ощущение того, что гора-то она как гора, ну красиво, но «все-таки что-то такое в ней есть». Фетишизм, тотемы, обожествление сил природы – одним словом, счастливое детство человечества. Ерунда все это, но занятно…

ШАМБАЛА № 2

Посетили мы и знаменитые Рахмановские ключи. Находятся они примерно в двухстах километрах к востоку от Зыряновска. Это такая глушь, что уже и Зыряновск воспринимается как Тайм-сквер или Елисейские Поля. Предание гласит, что давным-давно местный охотник по фамилии Рахманов ранил в этих местах марала.[24] Долго гонялся охотник за ним, чтобы добрать его. И вот он, казалось бы, загнал оленя в высокогорное озеро, откуда тот, будучи серьезно раненным, не мог уже убежать. Но вдруг олень выскочил из озера и скрылся в густой тайге – раны зажили, и он был абсолютно здоров!

С тех пор местные жители (сплошь староверы и кержаки) обратили внимание на целебные свойства местных ключей, которые стекают в небольшое озеро, обрамленное поросшими тайгой горами. Современные ученые установили, что вода в этих ручьях содержит радон в небольших концентрациях и этим в значительной степени объясняются ее необычные качества.

Искупались и мы в этой «живой воде». Купаться можно 10–15 минут, больше – вредно. Вода в ручьях теплая, почти горячая. Никаких посторонних запахов или привкуса не обнаружено. Я даже попил ее.

Говорят, Назарбаев один раз в год специально прилетает на Рахмановские ключи, чтобы принять радоновые ванны. Я охотно в это верю, потому что, помимо чисто лечебных целей, это место притягивает и совершенно необычной красотой. Фотографии не дадут и десятой доли того впечатления, которое остается после посещения Рахмановских ключей.

Начало мая. Снег кругом только начал таять. Яркое слепящее горное солнце. Тепло – наверное, градусов десять – двенадцать. После горячей ванны я стою нараспашку у берега озера. Весенний ветер шевелит тяжелые лапы вековых кедров, на большом расстоянии друг от друга стоящих тут и там. В месте впадения ручья в озеро образовалась чистая вода. Над ней поднимается легкий пар. Остальная часть озера еще скована льдом, покрытым ровным снегом. Вокруг озера и всего ущелья – поросшие тайгой снежные горы. Кругом девственная чистота и тишина. Только журкает ручей и иногда крикнет ворона. Вся картинка очень объемная и четкая. Опять же – запахи хвои, снега и воды. Небольшие скалы, поросшие мхом и лишайником.

Через месяц, когда растает снег, все здесь покроется цветами – прежде всего, конечно, огненно-оранжевыми жарками. Жарки – это такие местные цветы, похожие на пионы, очень красивые и нигде больше не встречающиеся. Зазеленеют листвой деревья и кусты, тайга расцветет, прилетят птицы. Вот, блин, тоже мне, заметки фенолога… Пришвин, ебенть.

Но сейчас – тишина. И за тем хребтом – тишина. И потом, снова – тишина. Только капает с веток тающий снег и журчат ручейки. И так на тысячи километров. На север, через хребты к Барнаулу, на юг, где горы перейдут в степи китайской Уйгурии, на запад, в огромную равнину Казахстана, на восток – в Саяны и Монголию. Людей нет. Только изредка попадется охотничья заимка, или заброшенная деревня, или скит староверов. Мир без людей. Входя в него, ты не можешь его переделать, а должен принять его закон. Закон тишины и покоя. Закон вечности.

ШАМБАЛА № 3

Когда-то давно, еще до нашей эры, в Великой степи жили скифы. Отец истории Геродот, описывая походы персидских царей, говорил об их войнах со скифами. Потом Александр Великий, покоряя Среднюю Азию, столкнулся с ними в одном переходе на север от Самарканда. Также древние греки соседствовали с ними в северном Причерноморье. Скифы делились на разные племена. В том числе на территории нынешнего Восточного Казахстана жили скифы, которые назывались саки. Казахи не без основания считают саков своими предками.

В Усть-Каменогорске, в краеведческом музее, нам показывали золотые изделия, найденные в захоронениях сакских царей. Спутать их с изделиями других народов невозможно: характерный для скифов звериный стиль – изогнутая пантера, олень с поджатыми ногами и так далее; как в Эрмитаже, в экспозиции скифского золота откуда-то из Тавриды. Саки хоронили своих царей в труднодоступной долине к югу от Белухи. Там и сейчас идут раскопки. Долина так и называется – Царская.

Эта долина и была следующим пунктом нашего путешествия. Здесь кажется, что ты сейчас услышишь топот и ржание тысяч скифских коней, бряцание оружия и сбруи, звон тетивы, сочный щелчок от попавшей в цель стрелы.

Ровная как стол долина, окруженная со всех сторон горами. Здесь снег уже растаял и густая трава начинает кое-где зеленеть. Вдали пасется отара овец. Подходим к раскопу. Ямы могил заполнены доверху водой. Когда весенний паводок сойдет, воду откачают и можно будет продолжить археологические раскопки. Из глубины веков достанут наконечники стрел, глиняные черепки, золотые изделия, серебряные монеты, сбрую из полусгнившей кожи с бронзовыми нашлепками. Ученые считают, что где-то в этих краях изобрели стремя, что позволило совершать дальние конные переходы и открыло мир не только морских, но и сухопутных странствий, здесь же изобрели кавалерию…

Со всех окрестных гор натащили саки сюда плоских сланцевидных синеватых камней и укрепили ими края царских могил. И насыпали каменные курганы. Тысячи лет назад здесь проходил торжественный и ужасный ритуал захоронения. Убивали лошадей, рабов, любимых жен… Ну впрочем, про это вы и сами знаете. Грамотные, читали.

Здесь ощущения уже другие. При полном отсутствии людей (исключение составлял пастух) и соответственно жилья долина, кажется, наполнена человеческой историей. Как говорится, «намоленное место». Тысячи лет люди здесь жили, жили, а потом – ушли. Оставили его редким отарам овец… Но плотность происшедших здесь событий не прошла даром. Воображение работает на полную катушку, и уже нет того умиротворения, какое было на Рахмановских ключах, или мистического замирания при взгляде на Белуху. Здесь ощущения иные – как бы сказал какой-нибудь умник, антропогенные. Тут человек не гость, он органичен в этом пространстве, которое на первый взгляд – просто долина меж двух хребтов, на отрогах Алтая…

ШАМБАЛА № 4

В один из дней мы решили пойти в тайгу. Навьючили лошадь провизией, оделись потеплее, закутались (самый энцефалитный сезон) и отправились в поход. Нам дали в дорогу проводника, молодого парня, который бодро повел нашу группу в самую гущу леса.

Местность была пересеченная. Не то чтобы пришлось карабкаться по каменистым склонам, но и простой прогулкой это не было. Мы шли по просеке, наезженной трелевочными тракторами, которые вывозили деревья, спиленные во время санитарных рубок. Тут и там виднелись огромные пихтовые пни и разбросанные ветки. Я не знаю, насколько такие рубки полезны для леса, но внешне они выглядят как варварское надругательство садиста.

Вообще во время моей поездки на Алтай как-то особенно остро у меня в мозгу отпечаталась банальная мысль, что человек своим присутствием отнюдь не облагораживает природу. Везде, где человек, свалки, искореженные металлоконструкции, битый кирпич и бетон, грязь. Все это как-то бесполезно, без начала и конца. Начнут – бросят, сделают – сломают. Как сумасшедшие. А впрочем, чего это я? Все и так ясно. Конечно, идиоты. Безусловно, человек абсолютно не похож на тот образ венца творения, который он, изнывая от любви к себе, нарисовал для себя же. Самообман все это. Совершенно очевидно.

Если отклониться от дороги, то тайга действительно непроходимая. Как какие-нибудь первопроходцы типа Арсеньева или Хабарова продирались сквозь нее, мне непонятно. Ну, наверное, специально уперевшись, можно за день пройти километров пять, перелезая через бурелом и перетаскивая лошадь и поклажу. А ведь еще есть и холодные горные ручьи, крутые склоны и прочие прелести девственной природы. Как это можно – изо дня в день, из месяца в месяц? Специальные люди, сейчас таких не выпускают.

Хотя, наверное, какие-нибудь геологи… Ба! Да вот же она – романтика таежных троп. Вот куда манили нас шестидесятники со своими гитарами. Подальше от правозащитников и собственной совести. Чтобы посильнее устать и ни о чем не думать. Пусть в Москве Хрущев строит «коммунизьм» и громит «пидарасов», а Брежнев вручает себе ордена. А мы здесь, у палатки, под гитарку – водочки, песенку, телку за жопу… Лепота!

Отмахав километров десять по этой самой таежной тропе, мы встали на привал. Развели костер, согрели чаю, затеяли шашлыки. Солнце уже встало высоко, начало припекать. Хотелось раздеться и позагорать на полянке, меж высоких пихт, но нельзя – клещи. Позагораешь, а потом на погост. Не хотелось бы. Ходишь закутанный и потный. Неудобно.

Шашлыки получились на славу. А может, мы просто сильно проголодались? Так или иначе, привал закончился и снова в путь. Как ни странно, после привала идти легче. Организм уже привык и вработался в нужный режим. Тайга оставляет странное впечатление. Прежде всего она поражает своей бесконечностью. Когда ты поднимаешься на вершину какого-нибудь хребта, то открывается вид далеко-далеко. И дальше хребты, хребты, хребты. И все уже не лысые, а покрытые тайгой.

С высоты горы тайга не кажется плотной. Это не наш подмосковный еловый лес. Так, редкие, стройные как кипарисы пихты да осинник. Осин на удивление много – мне даже показалось, что это главное дерево алтайской тайги. Я, кстати, обратил внимание, что тайга кишит осинами, еще в Скалистых горах, в Колорадо. И теперь снова та же картина – очень много осин. Осина странное дерево, невзрачное, чахлое. Но широко известно, что оно не гниет, и поэтому самые долговечные деревянные постройки – осиновые. Например, церковь в Кижах построена из осины.

Когда же находишься в самой чаще, она не кажется такой редкой, как сверху. Громадные пихты взмывают ввысь, а осинник кажется простым подлеском. Огромное количество кустарника и бурелома, камней и ручьев, хребтов и долин, ущелий, распадков, болотин, маленьких озер и больших луж, нерастаявшего снега и весенних цветов на кочках и пригорках – все это сливается в один плотный, обволакивающий покров земли. И ты, как таракан, ползешь по этому мху, путаясь и чертыхаясь, и только яркое весеннее солнце смотрит на эту бессмысленную суету.

Но вот вечернее солнце садится за соседнюю гору и мы начинаем понимать, что наш проводник заблудился. Теперь искать дорогу в темной тайге бессмысленно, и мы влезаем на гребень хребта. Таким макаром мы не заблудимся и по этому гребню дойдем до ближайшей деревни. Все бы хорошо, но это лишние десять верст. Материм проводника, который сам растерялся и едва не плачет. Адреналинисто. Перспектива заночевать в тайге не кажется заманчивой. Сильно похолодало. Тьма обступает со всех сторон. Главное – не сбиться с пути и все время идти по верху горы.

Приключение, едва начавшись, через пару часов заканчивается: на краю деревни нас встречают джипы, выехавшие навстречу (по рации мы сообщили свои координаты). Не без приключений мы добираемся до турбазы и с остервенением паримся в бане. Во сне я видел пихты и кустарник, пихты и кустарник. Короче, тридцать верст по тайге – и мозги как новенькие. Голова ясная и пустая. Всем рекомендую.

ШАМБАЛА № 5

Конечная точка нашего посещения – Сибинские озера. На стыке гор и степи расположено несколько озер, окруженных горами, состоящими из одних только обветренных, округлых камней, нагроможденных друг на друга. Необычное зрелище: кажется, что это какой-то инопланетный ландшафт, – если бы не степь сразу за склонами гор.

Степь такая, как я ее не однажды уже в этих заметках описывал, но с одним интересным добавлением – в ней пасутся табуны полудиких лошадей. Лошади красивые, разноцветные. Есть и вороные, и соловые, и карие. Интересно наблюдать за ними: как они ухаживают за жеребятами; как влюбленные парочки стоят, положив головы на шеи друг другу; как вожак защищает весь табун. Этих лошадей никто не пасет, никто не пытается оседлать. Изредка люди подходят к ним, чтобы подоить кобылку или поймать какого-нибудь конька на мясо.

Естественно, что мы попробовали и местной конины, и кумыса. Как нам рассказали, конину казахи, в отличие от татар, не коптят, а употребляют преимущественно вареную, пополам с бараниной. Бешбармак[25] из конины с бараниной получился отменный, и мы им обжирались, запивая кумысом, чтобы баранина не встала в брюхе колом. Я так привык за эти дни к кумысу, что в Москве тоскую по нему. Мне не хватает этой особой кислинки и ощущения мела на губах.

Еще мы ели плов и лагман. Для этих целей резали барана. Это тоже интересная процедура. Вообще-то я вместе с отцом колол свиней. Так вот, барана режут иначе. Ему не прокалывают сердце как поросенку, а перерезают горло. Не буду останавливаться на подробностях этой процедуры, но скажу, что опытный казах разделывает барана за полчаса так, что на земле остается только одна шкура.

По утрам я бегал по степи, вдоль гор и озер. Кони вдалеке недоверчиво смотрели на меня, а я – на них. Непередаваемо чувство простора, когда ты бежишь уже больше чем полчаса, открылось второе дыхание и в легкие врывается прохладный, пахнущий полынью степной воздух. А вокруг – весна. Еще впереди и июнь, и июль, и август. Не то что сейчас. Все лето впереди, а я бегу, кони фыркают, птички чирикают, ручейки журчат. И нет никакой Москвы, этой крысиной гонки за призрачным успехом, этой литературной поденщины, которой я всегда боялся и в которую попал. Каторга – выдавливать из себя строчки. Все, не буду больше. Я свободен. Как ветер, как вон тот конь. Ни за что не заставите меня больше…

На четвертый день нашего пребывания на Сибинских озерах приехали машины, мы покорно погрузились в них и поехали в Усть-Каменогорск, в аэропорт, а оттуда – в Москву. Так закончился мой бунт против окружающего меня мира чистогана. Впрочем, он, по чести говоря, и не начинался. Эхе-хе. Слаб человек…

А.К.

ПОЭ-БОКС, ИЛИ ПОЧЕМУ ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ ПОЭТОВ

Модный поэт-падонок Орлуша пока не собирает стадионов, но просторный внутренний двор кафе Gogol, что в Столешниковом, был забит под завязку, что, в общем, тоже неплохо. Шел поэтический турнир: Орлуша сражался с Вадимом Степанцовым, известным поэтом из «куртуазных маньеристов» и группы «Бахыт Компот». Исход боя был непредсказуем до самого конца поединка… В итоге Орлуша был объявлен побежденным. Но его фанаты, которые на матче прыгали по кафе, размахивали своими плакатами и орали, объясняют: их кумир – лучший, и, если судить честно, все победы будут его; станет скучно, турниры сразу кончатся, поэтому для интриги надо специально подсуживать его соперникам, заманивая их на ринг…

Я пошел на турнир как давний поклонник творчества Андрея Орлова и как человек, знакомый с ним лично, мы в конце прошлого века работали с ним в нашумевшем журнале «Столица» (ИД «Коммерсантъ»). Я написал слово «творчество» и тут же понял, до чего оно неточно. Особенно в случае с Орловым. Термин размазывается как каша по тарелке. Здесь не тот случай, когда мальчик с детства на скрипочке и вперед на международные конкурсы, или там с мольбертом вождей или голых баб на продажу. Что тут считать творчеством? Смешные заметки в «МК», которые он на пару сочинял с однокурсником по химическому институту Андреем Васильевым (главным редактором «Коммерсанта»)? Деятельность его как пиарщика на выборах в Думу, в частности Березовского, где-то в кавказских провинциях? Служба в той же «Столице», где его должность называлась, чтоб не соврать, «арт-дирек-тор»? Наконец, сочинение стихов, которые он впервые вывесил на «Литпроме» в декабре 2004-го? (Вскоре после своего 47-го дня рождения, кстати; может, возраст навел его на мысли о том, что пора бы закинуть в вечность какое-то послание. Конечно, проще всего послание передать в дензнаках, завещанных детям и, если повезет, даже внукам; обычно люди стремятся именно так поступать. Но, когда денег нет, приходится прибегать к креативу.) Так что с определением его таланта не все так просто. Возможно, самый главный талант Орлова – его деятельность в амплуа собутыльника, желательно в присутствии девушек. В таком случае время даже без толстяка течет незаметно, поскольку анекдоты, шутки, декламация свежесочиненных стихов, исполнение песен, смешные истории плавно сменяют друг друга. Присутствие девушек – это очень желательно, без этого программа недовыполнится; ухаживания за ними происходят настолько красиво и артистично, с такой высокой энергией, что некоторые люди, у которых он отбивает подруг, даже не обижаются.

Интересно, что впервые такой сценарий проведения пьянки сформулировал Михаил Жванецкий; он мне его изложил коротко на какой-то из богатых корпоративных вечеринок, где был главным блюдом и гвоздем. Значит, условия такие: застолье, в котором участвуют как друзья, так и новые люди (первые невольно подыгрывают, и вторые при такой поддержке тают), и непременно – для поднятия градуса – девчонки, ухаживать за которыми в такой конфигурации легко и просто. Такие комбинации у всех бывают хоть изредка, и выходят счастливые яркие вечера. Главный же талант Орлова в том, что он – внимание! – выступает в роли не случайного участника таких прекрасных ситуаций, но часто их катализатором. В те отрезки вечера, пока его нет, и после того как он ушел – все скучно, обычно, рутина пьянки… В те же часы, что он ведет стол, – феерия! Сам Орлов мне рассказывал, что смысл тут такой: не имея денег, все равно занимать позицию доминирующего самца в стае. Иногда фигуративно, а иногда и буквально, в различных позах. Я давно думаю про Орлова, про то, отчего он такой и все у него так; не раз и не два меня спрашивали: что в нем такого, что вы с ним так носитесь? Полагаю, люди адресовали ко мне вопросы, которые мучили их самих, надеясь таким манером как бы невзначай выпытать у меня секрет такого успеха и воспользоваться чужим ноу-хау.

И тут мы возвращаемся к теме природы творчества, с которой начали. Вот факт: на какой-то стадии цивилизации люди стали отдельно петь, плясать, сочинять и рисовать, и после этого перелома искусства приобрели более или менее современный привычный вид. У первобытных же дикарей было так называема синкретическое искусство, когда все в одном флаконе. Присел у костра, спел, после поплясал, поел, выпил каких-то вредных настоек, покурил чего-то ужасного, нарисовал на скале оленя с хером, насвистел импровизацию, подмигнул симпатичной троглодитке – и вот она уж твоя. У неандертальцев не было такого, чтоб отдельно Союз писателей, Союз композиторов, отдельно ВТО и Дом кино, – каждый был сам себе Орлуша в меру способностей, каждый сам развлекал себя и публику, причем и четкого деления на зрителей и исполнителей тоже не было. Что-то подобное возникает рецидивом, когда человек в ресторане читает девушке стихи, рассказывает анекдоты, потом поет для нее в караоке, танцует с ней же, далее рисует на салфетке порнографическую картинку, сулит ей материальные блага и так далее. При этом он приоделся соответственно, нацепил часы подороже, не осознавая того, что все это сценический костюм в чистом виде… И ведет девушку в кабак, где халдеи будут кланяться, униженно улыбаться и спрашивать «чего изволите?», повышая статус самца в стае и подхалимски одобряя сделанный самкой выбор.

Так вот to make a long story short, Орлов – это, похоже, заслуженный деятель синкретического искусства. Так что глупо загонять его в рамки бумажной литературы или голого Интернета, самое логичное – привести его в ресторан, чтоб там он показал, на что способен. Получается нечто вроде сеанса одновременной игры, который гроссмейстер дает на множестве досок, причем роль последних играют накрытые столы. Орлуша как бы присутствует за каждым из пятидесяти таких столов и осчастливливает сидящих за ними людей одновременно, как какой-нибудь Капабланка…

Додумался до применения к Орлову такой схемы, кажется, Мост, он же Сергей Мостовщиков, некогда главный редактор той «Столицы», а после – «Крокодила», причем про последний я думал, что тот если и существует, то в виде чучела, ан нет, жив-здоров; крокодилы вообще известны своей способностью впадать в спячку в глубине болот… (Теперь журнал опять закрылся – И.С.) В промежутке Мост еще послужил на НТВ в странной передаче, где на первом плане он брал интервью у какого-нибудь персонажа, да хоть у меня, а на заднем плане особые люди доили козу. Я был возмущен тем, что мне под занавес не дали молочка из-под той козы; ее зря мучили в кадре, висевшее на стене ружье Чехова не выстрелило. По мне, так это преступление перед искусством. В общем, передача недолго возмущала меня, скоро закрывшись, а Мостовщиков перешел в журнал «Новый очевидец» – старожилы помнят про такой, – в котором в короткий промежуток между запуском и закрытием главный редактор выплачивал за рассказы бешеные гонорары, чем сломал рынок малой прозы и деморализовал мастеров короткого рассказа. Ну и что с того? Главнее ведь в шоу-бизнесе отличиться, а рынок – обойдется, подумаешь. Старую, выгоревшую на солнце рекламку давно уж почившего этого журнала я нередко вижу в окне какого-то кафе на углу Большой Лубянки и Большого Кисельного, когда иду, как говорил поэт, «переулком в знакомый кабак», думая при этом: «Sic transit!» Этим кабаком, разместившимся на задворках чекистского ресторана «Щит и меч», был сперва «Майор Пронин» Андрея Бильжо, где к водке подавали бутерброды с анчоусами и луком, а после в том же здании – «Жесть» неугомонного сторонника дешевой студенческой кухни Дмитрия Ицковича.

И вот теперь Мостовщиков, затеяв новый проект, подтянул к «Крокодилу» Орлушу, который как шутник и юморист – автор вполне в формате журнала. Начали с творческого вечера в той же «Жести». Все происходило в задней полутемной комнате заведения, там, где сцена и танцы. Зрителей собралось не много – человек, может, 20 (или это много для любителей поэзии?), в основном дружки начинающего поэта. Хозяина, как это ни странно, не было – хотя, с другой стороны, даже на выступление Кон Бендитта (которое шло в каком-то из его кабаков), того самого, великого французского революционера 1968 года, он не удосужился явиться. С опозданием минут в 40 вечер начался. Орлуша сел на поставленный у сцены стул… Это смутно мне что-то напомнило, я понял что и крикнул:

– Давай становись на стул и читай!

Он что-то буркнул матом недовольно – человек, видно, все-таки волновался, ему было не до шуток. Да это и неудивительно. Представьте себя на месте человека ближе к полтиннику, без капиталов и недвижимости и даже без постоянной работы, без семьи и детей… Годы нас не украшают; да еще когда и денег нет, перспективы личной жизни становятся все более мрачными. Один мой знакомый, чтоб как-то решить этот же самый вопрос, проникает изредка на телешоу под видом эксперта – и после эфира недели на две успех у девушек или по крайней мере скидки ему обеспечены. В этом смысле стихи – рецепт от той же скорби, но более древний и, может, более надежный. Другой мой приятель, циничный бизнесмен-космополит, подружился даром со множеством девушек, после того как выучил наизусть по тысяче стихов Пастернака и Мандельштама. Даже чужие стихи дают прекрасный эффект, а что говорить про свои, особенно если они сочинены здесь и сейчас, да на сюжет, который только что развернулся на глазах у публики! Актуальность тут не мешает, она дает защиту от подделок, когда девушке из провинции впаривают Пушкина под видом самого себя.

Тот первый вечер прошел без открытий и скандалов, тихо, почти по-семейному. Делить присутствующим было нечего. Мы прослушали знакомые по старым заходам на сайт «Литпром. ру» стихи, жидко поаплодировали, все это, слегка выпивая, – и разошлись. Единственную эмоциональную, даже нервную ноту в течение того тихого вечера внес молодой, в районе 60, писатель Валерий Гринберг, который, как обычно, пил водку с пивом. Но как-то резвей обычного. Я подсел к нему и, чтоб не сбивать декламатора, на ухо сказал:

– Валера, ты ж только из больницы вышел!

– Да нормально все.

– У тебя ж с сердцем что-то, – не унимался я. Так легко волноваться о здоровье, когда оно чужое, и ты беспечно волнуешься в форме, которая тебя ни к чему не обязывает.

– Чего ты? Вот видишь, человек сидит со мной за столом и молчит. Ты тем более не лезь.

– Ну а при чем тут человек?

– При чем, при чем! При том, что это мой кардиолог. Из Четвертого управления. Я там лежал на обследовании за бешеные бабки. Если б я превысил меру, он бы мне сразу сказал. А он же не говорит.

Кардиолог действительно молчал и, ни слова не говоря, пил тоже водку с пивом.

Думаю Гринберг пришел неспроста. Не ради же единого слова и тысяч тонн словесной руды, которыми там увлекаются поэты. Полагаю, он вслед за Орлушей намерен выйти на рынок публичной декламации. Тем более что опыт у него имеется: прежде чем начать записывать свои рассказы на бумаге, он их, как известно, излагал устно перед собутыльниками. Осталось сделать новое усилие, чтоб выйти на новый виток славы и вообще успеха…

Вскоре после той попытки поруководить отечественной поэзией Мост предпринял новую. Теперь это были не просто публичные чтения, но поэтический конкурс, как во времена не только античные, но и в Серебряном веке. И Маяковский побил Есенина на турнире – или наоборот? – ну да не важно… Короче, Орлуша сразился с некими пятью поэтами – и проиграл, точно так же, как и Степанцов. Он скорей всего подыграл одной поэтессе, поддался – это же любимец и любитель женщин. Мне легко себе представить, как он на ходу сочиняет намеренно никуда не годный стишок и читает его, путаясь и сбиваясь; на кой ляд ему такая победа над дамой… Но я винил себя, что не бросил все и не пришел на тот вечер, – мог бы своей поддержкой сбить ход турнира и свести дело к победе Орлуши… Эх!

И вот новый прорыв: турнир под названием «Поэтический бокс», или, сокращенно – так и на афише, – поэ-бокс. Это креатив, кстати, орловский. На сцену, оформленную в стиле боксерского ринга, вышли в халатах оба наши поэта и попрыгали, как бы разминаясь. После скинули халаты и предстали в майках. Пафос Орлушин был в эротической надписи, к которой официально не придерешься, в две строчки: «Peace ДА». На Степанцове же была простая черная безрукавка, которая обнажала его, тоже рискованные, татуировки.

Поэты перешли к делу. Они начали, как им и положено, исполнять свои стихи. Пока все смотрели на сцену, я оглянулся на публику: кафе, к моему удивлению, было переполнено! Заняты все столы! Судя по тому, что поминутно ко мне обращались какие-то люди и просили отдать им зарезервированный для Дуни Смирновой стул, это был чистый аншлаг. Через 40 минут после начала матча я отдал очередному просителю Дунин стул, с условием, что он его вернет, если она появится.

Этот ажиотаж смутно мне напомнил 70-е годы: я хаживал тогда на поэтические вечера, которые проходили в футбольных Лужниках, а народу все равно было не протолкнуться. Лишние билетики начинали спрашивать еще у выхода из метро «Спортивная». Блистали тогда не Орлуша со Степанцовым, которые были еще студентами, – но Евтушенко с Вознесенским. Похоже, они реально и были тогда доминирующими самцами в номинации «не цеховики и не кавказцы». Учителки и инженерши всей страны всерьез подумывали о том, как бы невзначай встретиться в Сочи с этими ребятами, поразить их своей духовностью и дать. Но как бы то ни было, в наши дни я такого интереса к поэзии не ожидал.

Все эти любители поэзии, которые к 19.00 забили кафе до отказа, создали серьезные проблемы персоналу. Официанты с самого начала имели бледный вид – взмыленные, они бегали между столиками и выполняли бесчисленные заказы. Я подозвал одного, и он бросил на меня полный отчаяния взгляд – видно, его возмутил тот факт, что я, даром что был, как член жюри, обеспечен фабричным самогоном, солеными огурцами и эвианом для запивки, претендую еще на что-то. Но он все же подошел и безропотно принял мой заказ, который, как это ни странно, был быстро исполнен.

Меж тем начался конкурс. Проходил он очень просто. Каждый из поэтов читал по одному тексту, после чего жюри голосовало – и раунд считался законченным.

Как сказано в каком-то интернетовском отчете, «Орлов с самого первого раунда лупил по вялому маньеристу крупным калибром, уже просто потому, что мелких и проходных вещей в его репертуаре нету. На «Анастасии Волочковой» и «Ксении Собчак» зал выл от восторга и заходился в рукоплесканиях, а на фразе «А еще мы умеем хуй сосать головой» из «Грустной песни молдавских женщин» начался вообще уж какой-то пиздец».

Что касается меня, то я, признаюсь – зачем скрывать, чего и кого мне стыдиться? – заранее решил голосовать исключительно за Орлушу. Но по ходу чтения стихов во мне произошел нравственный переворот: я заметил, что какая-то неизвестная сила вынуждает меня быть объективным. Случилось это как раз на том раунде, в котором Орлуша воспевал веселых молдавских женщин. Но Степанцов со своим текстом про женщин запорожских был убедительнее и ярче – и я вместо совсем уж было приготовленной красной карточки поднял синюю. Вы будете смеяться, но я стал судить честно и беспристрастно. Чего и сам от себя, кажется, не ожидал.

Где-то в середине поэ-бокса, перед тем как объявить голосование, ведущий попросил меня прокомментировать ситуацию и сказать, какой из поэтов мне ближе и почему. Я сказал дословно следующее:

– Орлов мне ближе, потому что он поэт пушкинского толка. Он, как и Александр Сергеевич, много пишет про еблю, про родину и поднимает философские вопросы…

В этом месте меня перебил Степанцов, который со сцены бросил реплику:

– Он поднимает, а я что – опускаю, что ли?

Я ответил на это:

– Нет, Степанцов, ты не опускаешь. Просто ты как поэт ближе к Блоку и Вертинскому, а они от меня далеки. Но несмотря на это, в тех случаях, когда ты выступаешь с удачными текстами, я, как видишь, голосую за них…

Весь вечер я не переставал впечатляться публикой, которая оказалась очень громкой и естественной. Она, будучи не очень пьяной даже и под конец мероприятия, заранее начинала орать и стонать, как только объявляли название любимого произведения. Видно было, что тут собрались настоящие любители такого весьма немодного, казалось бы, искусства, как поэзия. Тут и там неожиданно мелькали знакомые лица. Никас Сафронов, Влад Бородулин (относительно главный редактор «Коммерсанта», а прежде главный в gazeta.ru), Артемий Троицкий, Сергей Мостовщиков («Крокодил») – эти сидели рядом со мной за столом жюри. В зале я приметил бывшего журналиста Алексея Кучеренко (это соратник Кирсана Илюмжинова), которого совершенно не ожидал тут увидеть.

– Тебя-то, – спрашиваю, – как сюда занесло?

– А меня Вадик позвал, когда мы с ним в Питер ездили.

И тут я вспомнил про то, что в своих интервью Степанцов называет Алексея олигархом и благодарит его за меценатство. За столиком рядом с Кучеренко сидел его друг Глеб Пьяных, сменивший Леню Парфенова в роли звезды энтэвэшного субботнего прайм-тайма. Иногда телезрители из числа интеллигентов шестидесят-нического толка обвиняют меня чуть ли не в авторстве концепции передачи «Программа-максимум» – на том основании, что в конце прошлого века Глеб работал у меня в отделе. Когда я это с доказательствами в руках отрицаю, объясняя, что моей заслуги в этом нет, люди все равно не верят и укоризненно качают головой.

Однако больше меня умилили даже не эти признанные ньюсмейкеры, но целый ряд девушек – любительниц поэзии в целом и одного поэта в частности… Их было много на этом вечере, и каждая из них в свое время была музой Орлуши. Одна из них пришла с, увы, другим поэтом, у них серьезно. Эта девушка – просто чудо, не в смысле блядском, а в том, что у нее глаза хорошие. (Такие обычно и бывают у девушек Орлуши, куда я включаю и его бывшую официальную жену.) Новый друг в курсе того, кто был его предшественником; он не то чтобы ревновал – поэты обыкновенно выше этого, – но это его как-то задевает; он, похоже, видит во всем этом загадку, которая его беспокоит. Еще одна любительница поэзии в присутствии своего мужа зачем-то сказала, что Орлов – лучший мужчина из всех, кто у нее был, причем муж выслушал это ровно. Но такое равнодушие не всегда имеет место быть. Я тщетно искал глазами девушку N., но ее не было по очень прозаической причине – ее на поэ-бокс просто не пустили, после того как она мелькнула в светской хронике с Орловым. Муж, увидев в прессе компрометирующую фотку, дал супруге в глаз. Это именно он ее не пустил, а не секьюрити «Гоголя». Хотя с подбитым глазом девушка могла и фейс-контроль не пройти…

Примечательно, что одна из бывших девушек Орлова, назовем ее тут для конспирации Раей, она, разумеется, замужем, подошла ко мне на поэ-боксе и посмотрела на меня счастливыми глазами. Дело было в том, что на мне лежал великолепный отблеск тех времен, когда она была вместе с поэтом; я невольно напоминал ей о покинутом рае. (Тех, кто завидует донжуанской славе Орлова, я отсылаю к его поэзии, в которой его сексуальные приемы и повадки описываются довольно откровенно и подробно. Меня же от освещения этой темы удерживает банальная скромность.) Мы перекинулись с ней парой слов о старых временах… Она сказала, что не жалеет ни о чем. У нее был солидный муж, ему немало крови попортил «этот гений-голодранец», с которым у жены был «кратковременный роман». Рая съехала тогда без колебаний – в чем была – в съемную квартиру, где парочка веселилась и гуляла с такой самоотдачей, будто это были сбежавшие от родителей старшеклассники. Даже мне приятно вспомнить про те времена, хотя я был всего лишь одним из их рядовых собутыльников…

Что касается анализа стихов, которыми дрались участники поэ-бокса, то я, даром что литературный академик, от их анализа тут воздержусь. Главная причина такая: стихи большей частью матерные и политнекорректные, а у нас другой формат. Поэты-падонки вообще тема не наша – мы в виде исключения пишем только о самых талантливых из них. Вот как сейчас. Так что сразу перейду к итогам. Они неоднозначные. Стихи оценивались по двум линиям. С одной стороны, к голосованию допустили зрителей: им продавали специальные билетики, по десятке каждый. Так вот Орлуша получил 3 тысячи 500 рублей, а Степанцов – 800 с чем-то. «Но афицыальные судьи, падкупленые талстасумом, решыли иначе» – это цитата из Интернета, по поводу которой должен заявить, что лично мне денег никто не заносил. Тем не менее по итогам судейского голосования победил Степанцов. Зрители, подобно членам Общественной палаты, могли наслаждаться тем, что мнение свое они все же высказали.

Сразу после поэ-бокса я решил подойти к побежденному и поддержать его морально или даже с ним выпить. Но толпа любителей поэзии разнесла нас в разные стороны, а мобильник он так и не включил.

Зато я перекинулся парой слов с другим поэтом – Димой Быковым, который присутствовал на вечере, одетый в неизменные шорты и жилетку на голое тело. Экзотический его наряд я бы объяснил очень просто: Дима издал довольно увлекательную книжку про Пастернака, который имел имидж дачника, ну и теперь, под впечатлением, и сам выезжает на светские мероприятия с дачи (отремонтированной, кстати, на гонорар с этой книжки) не переодеваясь. Ну и потом, поэт должен иметь какие-то странности: быть арапом, или буйным алкоголиком, или, на худой конец, дружить с Анной Ахматовой… Шорты вечером в публичном месте – это еще довольно безобидно…

Быков дал такой комментарий:

– Люблю обоих! Степанцов – мой учитель в поэзии, Орлов – в журналистике. Я у него был стажером в «МК», и, когда он посылал молодых за портвейном, я бегал быстрей всех. А вечер, конечно же, удался!

До Орлова я дозвонился только утром и осторожно, они ж, поэты, такие впечатлительные, спросил:

– Ну и как вчера?

– Прекрасно! Мы на сцене с музыкантом Вадика (тот давал сопровождение, когда стихи исполнялись в виде песен) выпили два бутылки самогона по 0,7.

– Что, вдвоем?

– Ну.

– А Вадик?

– С Вадиком мы сегодня пойдем отдельно выпивать.

– А, на те деньги, что ты выиграл?

– Нет, те мы вчера же и пропили, после поэ-бокса…

Помолчав, он еще сказал:

– Я-то на 15 раундов рассчитывал, так ведь планировали. Но ведущий после 13-го сказал, что все кончено. А у меня было напоследок заготовлено два хита.

Я сразу догадался, какие возмутительные «хиты» (мы их даже упоминать тут не станем) он имел в виду. Еще раньше меня такая догадка, похоже, посетила Никаса Сафронова, который посреди поэ-бокса встал из-за судейского стола и ушел по-английски, видно, почуяв неладное. Если и дальше Орлова будут вот так останавливать, он может далеко пойти. Если люди вот так по-хорошему будут помогать поэту, особенно в наше непростое время, он переживет не только Лермонтова с Пушкиным, но и даже самого Евтушенку с Вознесенским.

Еще я в то утро позвонил девушке, которую давно уже скрываю для вас под псевдонимом Рая. Мне хотелось, чтоб она на правах музы, пусть и бывшей (хотя вопрос – бывают ли музы в отличие от чекистов бывшими?), поговорить о творчестве А.А. Орлова.

– Андрюша, ты? – воскликнула она, схватив трубку после первого же звонка.

– Нет, это Игорек, если на то пошло.

– А… У тебя что-то срочное? Нет? Тогда не занимай телефон. Я жду Орлушу.

– Он что, обещал приехать?

– Нет… Просто я ему позвонила утром и сказала, что приготовила его любимый завтрак: ленинградский рассольник и тушеную утку. Но он сказал, что уже позавтракал: его девушка разбудила рано утром и потащила в «Макдоналдс». – И все ровным заботливым голосом, никакой ревности, только легкое беспокойство: не скажется ли фаст-фуд со своими сатурированными жирами на здоровье поэта? – Он сказал, что, может, все равно приедет. Все, все, не могу больше с тобой говорить!

Короткие гудки.

Сердце женщины – загадка и потемка. Я и сам давно уже думаю: зачем женщины любят каких-то мудаков, а не, к примеру, того же меня?

И.С.

«В ЛЕСУ БЫЛО НАКУРЕНО…»

По поводу выхода новой книги из этой серии ее автор Валерий Гринберг дал литературный обед, на который собралась московская читательская элита.

Вот вам краткий отчет об обеде.

Этот жанр – отчет о пьянке с участием пишущих людей – не нов для меня. Сколько уж я описал застолий! Главным образом речь шла о падонках, что справедливо, они заслужили. Но одними падонками литературная жизнь underground^, как вы понимаете, не исчерпывается. Есть же еще и старая гвардия, шестидесятники уровня Льва Новоженова, который не знаю уж, как поступил с идеалами молодости и какими они вообще у него были, но с современностью на ты и вполне держит уровень. Есть Орлуша, властитель умов, – его даже Иртеньев ставит в один ряд с Евтушенко, Вознесенским и лично собой. Есть Кох, «Ящик водки» которого не остался незамеченным ни по одну сторону Атлантики. Есть Ольга Романова, бывшая телезвезда, а теперь бумажная едкая журналистка, которая скажет как припечатает… Есть основатель «Экспресс-газеты» Александр Куприянов и сценарист Виталий Абрамов, по совместительству топ-менеджер «Российской газеты». Есть, наконец, тот же Гринберг, книги которого числятся в бестселлерах и которого читают не столько в метро, сколько в уюте «семерок» «БМВ», что по-своему тоже неплохо.

Кроме вышеуказанных лиц, на обеде были и другие приглашенные лица.

Ну, в самом начале, когда все трезвые, беседа обычно не клеится, а под конец, напротив, все пьяные, орут, перебивают товарищей, к середине фразы забывают, о чем хотели заявить миру. Так часто и в жизни бывает. Тяжело найти золотую середину, когда и уже, и еще, и не совсем.

Техническое замечание. Авторы некоторых высказываний названы. Иные же реплики анонимны: авторство либо не установлено, либо скрыто, чтоб не порочить репутацию персонажа. Часть реплик остается без ответа, они повисают в воздухе, что на самом деле очень близко к жизненной правде.

Место действия – ресторан «Петров-Водкин», малый зал. Столы сдвинуты, на них стоят просто водка и хреновуха, морс, пиво, а также соответствующие закуски: селедка с луком и картошкой, сало с горчицей, соленые огурцы и опята. По ходу действия подносят селянку, борщ, пельмени.

Запись пошла не с самого начала, но с того момента, как слово взял Владимир Григорьев, имеющий отношение к премии «Большая книга»:

– Гринберга если не в этом, то в следующем году ждут литературные премии. Более самобытного писателя, чем наш друг Валерий, я не знаю. Есть некоторая рефлексия – Валерий, мне бы не хотелось сильно лоббировать, Валерий мой друг, и тем не менее… Я хотел бы выпить за его будущее. Все знают, что у него было тяжелое прошлое… Его долгие годы, порядка 50 лет, колбасило, но он нашел себя. Давайте выпьем за нашедшего себя Валерия. Я дал Сеславинскому почитать его книгу. Он попросил вторую и автограф Гринберга. Что происходит не часто!

– А Путину можно дать почитать?

– Ну это маловероятно. Но от тех людей, которых заставил прочитать, я не слышал ни одной отрицательной рецензии.

Гринберг:

– Не знаю что мне просить…

Григорьев:

– И все-таки за будущее!

– Валера, а почему тебя Сеславинский хвалит? Это часть проплаченной пиар-кампании?

– Вы себе не представляете, какое я предпринял исследование! Я нанял историков в Германии по реальной истории холокоста.

– То есть авторами истории холокоста будут немцы?

– А, понаехали тут…

– Нет, надо киргизов, типа нейтральную сторону.

Лукьянов:

– А можно я выступлю на правах персонажа всех книг Гринберга? Именно у моих берегов он черпает вдохновение.

Свинаренко:

– Да-да, я в новой книге читал, как ты учил кота разговаривать. Очень хороший рассказ.

– Когда ты говоришь «очень хороший», я делю эту славу с Гринбергом. Я сам был в искусстве. Я пел со сцены: «Иван Лукич – участник перестройки…» Валера!..

Все орут, перебивают, уже вмазали. Как быстро люди расслабляются и перестают за собой следить!

Свинаренко:

– Кстати, о славе. Я предлагаю дать слово Орлуше: пусть расскажет, как в Питере встречался с самозванцем. И ему девушки дают даром, когда он говорит, что Орлуша – это он.

Орлов:

– Сижу в Питере в кафе с девушкой, она говорит: знаешь стих «Заебало»? Ну. Так вот его вон тот парень написал – видишь, за тем столиком? Познакомь! Ну давай. Я с ним говорю. Он объясняет, что рингтон «Заебало» это у него какой-то мудак спиздил, это чистый контрафакт. Он говорит – я Виктор Соколов, что-то в этом роде, а в Интернете – Орлуша. Что, говорю, действительно ты это написал? И вдруг я понимаю, что свои стихи далеко не все помню. Он их помнит лучше, чем я. Девки от него в восторге. Давно пишешь? Лет 15, но сначала в Интернете не издавали.

– А ты открылся?

– Я не стал раскрываться.

Посыпались реплики типа:

– И он тебя пустил в свою лабораторию?

– Ты не захотел его унизить?

Он отвечал так:

– Когда несколько девушек уехали с тем парнем, я сказал той, что осталась, что Орлуша – это я.

– И она не поверила?

Григорьев:

– Это говорит о большом человеколюбии Орлуши. Он мог бы лишить этого подонка возможности общаться с девушками.

– Общаться бесплатно, ты хочешь сказать.

– Орлуша сам виноват – он не зарегистрировал брэнд!

Орлов:

– Но даже если бы и так, то в Питере вряд ли бы меня знали. Могло получиться так, что вот за столом два Орлуши и ни одного настоящего.

Романова:

– А у меня есть подруга, которая мечтает пообедать с Орлушей.

– Она симпатичная?

– Она банкирша.

А вот и Дмитрий Петров – ньюсмейкер.

Григорьев:

– Пока Коха нет (он вышел на минуту), вот история, тоже про славу. Сидим в ресторане в субботу. Подходит человек и говорит, кивая на Коха:

– Ты с Германом Грефом?

– Нет.

– А кто же это?

– Но человек понял все-таки, что это немец! Хоть это!

Свинаренко:

– К Ицковичу часто подходят и спрашивают, почему он без соавтора. Он говорит: «Без какого? – Без Коха. – При чем тут Кох? – Ну ты же Свинаренко?» А мы действительно похожи?

– Одно лицо.

– Я похож на Ицковича, он похож на Маркса – значит, я тоже похож на Маркса. Так?

Гринберг:

– Куприянов теперь президент нашего клуба (речь о литературном клубе «0,5», куда входит несколько частных лиц). Сейчас он скажет о том, что это он теперь президент, а я смещен.

– Не, не! – орет тот.

– А что тут было при Советской власти?

– Я тут знал все заведения, я тут жил – в общаге на Петроверигском.

Свинаренко:

– А почему Веригский а не Верижский?

– Понаехали тут!

– Но ведь Вражский, не Врагский?

Знать он вроде все заведения знал, но назвать – не назвал…

Официанту:

– Скажи, голубчик, а вот Григорьеву как министру ты можешь дать чего-нибудь поесть?

– Министру бывшему, – самокритично подает голос тот; фактически продолжается разговор о славе. Sic transit gloria…

– Насчет понаехали: Москву всегда строили лимитчики. И основали ее они же. И Юрий Долгорукий понаехал. А где были тогда коренные москвичи, я вас спрашиваю? Когда Москва закладывалась?

– Друзья, давайте супу съедим!

Начали выбирать супы.

Выбрали, и Гринберг снова вернулся к высоким темам:

– Я не могу написать любовный роман, потому что я зачехлил свою ракетку, но это закрытая информация. – Наверное, писатель начал отвечать на глупые вопросы своих поклонников, которые уже успели заказать суп, о том, почему он не берется за большой жанр. Он уже много раз высказывался по этому поводу, но с людей как с гуся вода.

– Мы никому не скажем. – Это про зачехленную ракетку.

– Реально я решил снять все и всяческие маски. Моя новая книга называется «Жизнь в искусстве, вид сзади».

– Это по материалам сайта «Анал. ру»?

– Ха-ха-ха, – смеется нетребовательная публика – такая обычно и интересуется литературой, и тянется к деятелям культуры. Всеядность отличает нас от пафосных любителей прекрасного. Мы же любим не только Стравинского (хотя в нашем кругу некоторые находят «Жар-Птицу» несколько заумной), но и грубые, плоские, сальные шутки. Широк наш диапазон.

– Ну, сначала я думал назвать так: «Жизнь с заднего прохода». Но потом подумал, что это перебор. Что я имею в виду? Вот в доме, где 22 этажа, водопроводчик может перекрыть стояк…

– И обратка не пойдет уже, – подал реплику кто-то из писателей, видимо, более близкий к народу, чем прочие.

– Вот, например, актер сыграл 20 ролей и сдох от пьянки, и ему аплодируют при выносе тела.

Гринберг уже растекался мыслью по древу – и от волнения (он все-таки давал литературный обед), и от жидкой части этого обеда. Так что он не стал развивать заявленные темы про водопроводчика и мертвого актера и продолжил так:

– Я хочу сказать про другое. Есть большая неправда в том, что… – Далее последовал длинный пассаж про модные ток-шоу, который мы тут опускаем. После докладчик перешел к резюмирующей части: – Хорошо бы каждый из нас имел возможность делать свое ТВ и радио! Тогда б мы проводили каждый свое ток-шоу и вывешивали его в Интернете. Но этого нет, и мы вынуждены выслушивать всяких гондонов. Я хочу развенчать миф о человеке, который якобы находится внутри информационного сообщества. Люди слушают этих гондонов и думают…

Гринберга перебивает Григорьев и говорит весьма значительные слова, которыми мог бы начать свое выступление хоть даже и сам президент:

– Русская литература XIX века…

– Подожди, Вова, я не о том, – в свою очередь, Гринберг перебивает Григорьева, который перебил его. – Я о другом: на хера мне человек по ТВ ночью рассказывает, как надевать презерватив? На хер это нужно?

– Ты евреев не любишь просто! У нас же все ток-шоу ведут евреи.

– Ха-ха-ха, – низкопробно смеется стол.

– Я бы хотел слушать Андроникова, но он умер, – делает пессимистический вывод Гринберг.

Ему отвечает Новоженов:

– Да… Это проблема человека, который книг не читает уже, на карты денег нету, он не пьет, потому что давление… Ракетку зачехлил, и что ему остается, кроме как слушать радио и смотреть ТВ?

Включается Куприянов:

– А сериалы смотреть не пробовал?

– И «Дом-2», – подсказывает еще кто-то.

Он на гвоздь повесил бутсы,

А другие все ебутся!

– «Дом-2» я тоже смотрю, – смело признается писатель. Он уже настолько там, на олимпе, что может себе позволить такое пренебрежение к работе над имиджем; ну сериалы, ну «Дом-2», что хочу, то и смотрю… И плевать ему, что вы про это думаете.

Это признание удивило даже медийного профессионала Григорьева:

– Да ты просто аддикт масс-медиа! Зачем ты все это смотришь?

Да… Люди, которые руководят отраслью, похоже, не думают, что их деятельность находит такой отклик. Может, теперь они наконец ужаснутся по поводу содеянного.

Ответа нет. Гринбергу, похоже, нечего сказать.

– Ну а как быть нам? – спрашивает кто-то.

Григорьев подсказывает:

– Джозеф Хеллер…

Гринберг подхватывает:

– «Уловка-22».

– Ну вот почитай, как там!

Куприянов:

– Я как вице-президент клуба говорю тебе, Валера: пьесу напиши.

Григорьев подает маркетинговую идею:

– Название: «Вид сзади». Ломиться будут!

– Название? – задумывается Гринберг. – Я вот придумал как-то назвать свой рассказ «И корабль плывет». Но потом подумал – скажут, это уже было, ты еще назови «Мера за меру». Я поделился своими сомнениями с Левой, и он сказал: «Да пиши что хочешь, сейчас никто на это не обращает внимания».

Григорьев все-таки сомневается:

– А «Нагорная проповедь» если?

Свинаренко тоже:

– С «Нагорной проповедью» не очень корректно получается. Но можно дать другое название: «Метро "Нагорная"». И плагиата как не бывало.

Люди за столом своим смехом одобряют название.

Кох замечает:

– Я знаю, почему Гринбергу не удаются диалоги: второй все время пизди́т.

И снова смех – то есть реплика засчитывается.

Слово берет Новоженов, и все замолкают, перестают на время орать пьяными голосами и звенеть посудой: все-таки человек заслуженный. Он говорит:

– Я дал Валере книгу Чарлза Буковски и посоветовал прочитать рассказ с началом приблизительно таким: «Я дрочил и слушал Третью симфонию, к примеру, Брамса».

Григорьев:

– Ну, Буковски – это не Платонов, после него хочется писать и писать.

Гринберг подтверждает:

– Это точно… Помню, я прочел рассказ «Фро» в книге «В прекрасном и яростном мире» и подумал: «Блядь, ну как после этого писать?» А вот если я вычеркну из своей памяти Платонова или скажу Леве, что «Мастер и Маргарита» – это хуйня…

Дружный хохот был ему ответом. И реплики, которые посыпались одна за другой:

– Чистая хуйня!

– Зачеркнем еще человек 12, и будет вообще не о чем разговаривать!

– …а на этом поле, где работают лауреаты премии «Большая книга»…

– Короче, если б не братья Валуевы и не Кличко, я б занялся боксом.

– Ну а кто еще, Хэм, Уоррен? – Это Куприянов.

– Ну, человек 30 надо все-таки… Не меньше, – добавляет Григорьев. Он знает, он же и этой отраслью тоже руководит.

– Ну 40, – вставляет кто-то.

– Валера, пиши пьесу! – Куприянов снова за свое. – Трудный жанр, конечно…

Абрамов:

– Что бы ты ни написал, мы прочтем с удовольствием.

Гринберг:

– Я хочу резюмировать. Правда в другом! Реально! У меня нет ощущения, что вот если я не напишу, то умру. Но мне неприятно, когда я в три часа ночи открываю в Интернете журнал, а там Курицын ведет обозрение… Я не понимаю, что эти люди обозревают! Если это искреннее желание обозревать текущую литературу… Пусть Григорьев ответит!

Григорьев:

– На что ответить?

– Вот я прочел в «Тайм-аут», там писатели отвечали на анкету… Были крайние суждения… Был вопрос: кому дать Нобелевскую премию?

– И тебя там не было, в списке кандидатов?

– И Пелевина не было тоже.

– Так на что я должен ответить?

– Вопрос такой: почему под твоим руководством выходят такие обзоры?

– Слава Богу, осталась сфера, которой не руководит никто.

– Да? А вот меня еще спросили: хочешь, чтоб твою книгу обозрел (тут мы снова упираемся в некрасивую проблему наличия в русском языке огромного количества недостаточных глаголов. – И.С.) такой-то?.. 700 долларов.

– Ну, могли попросить и больше.

– Причем половину агенты заберут… После того как вышла в свет работа Робски и Огородниковой, вопрос с литературой закрыт. Стартовый тираж 500 тысяч!

– А это кто пришел, кто такой?

– Это Дмитрий Петров, он 30 языков знает!

Григорьев (в телефон):

– Извини, не могу говорить – я присутствую на литературном обеде.

И он же, громко:

– Друзья, давайте не пускать пьянку на самотек!

Свинаренко:

– Кстати, о русской литературе: есть тут русские? Если есть, поднимите руку!

Некоторые подняли.

– Я считаю, что трех русских мало, – по квоте должен быть контрольный пакет у них.

– А ты чего примазываешься?

– Я? Я сказал – «у них». Я по русской квоте не могу, будучи украинцем. Если должны остаться два еврея, Грин не обсуждается, он автор вечера. Надо выбрать еще одного, который останется.

– Инородцы начинают сваливать! (Кто-то ушел.) Новоженов:

– Есть теория, что евреи – это русские. Народ книги – это евреи, а русские как раз самый читающий народ. И так далее.

Свинаренко:

– Ну да, и тема заветов Ленина. Вот Куприянов живет на «Заветах Ленина».

– Нет, мой поселок называется «Заветы Ильича».

– Вот Петров – русский, а почему руку не поднял?

Гринберг:

– Не вноси в нашу дискуссию элемент политнекорректности. Для меня нет ни эллина, ни иудея.

Свинаренко:

– Где-то я это уже слышал.

– Опять плагиат!

Гринберг:

– Я утверждаю, что в обществе, которое мы построим, не будет ни эллина, ни иудея.

Свинаренко:

– То есть в твоем обществе не будет евреев и греков. А остальные будут?

Новоженов:

– Был такой случай. Конферансье выходит и спрашивает: «Друзья, хотите, чтоб перед вами выступали евреи?» – «Нет, нет!» – «Концерт окончен».

– …Кремль похож на женский орган: неправильно лизнул – и ты в жопе.

– «…я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и оставил за собой горы трупов». Это Колобок на НТВ.

И влетает чья-то фраза:

– Я не хочу рассольник.

Новоженов:

– Прекрасный рассказ есть у Валеры про отца – «Вельветовые штаны». Но я от чего хочу предостеречь? Все началось с твоих застольных устных рассказов, с этого все началось. Жечков сказал: «С тех пор как ты стал писать, с тобой стало неинтересно разговаривать».

Гринберг признается:

– Это правда.

Новоженов:

– Обладая таким жизненным опытом и такой наблюдательностью, как у Валеры, я б вообще писал только про еблю. Вот у него есть рассказ «Похороны в Риге»… Нет ничего сильней, чем пережитый опыт человеческий. Давайте выпьем за Валерия! – Кто-то пьет, кто-то продолжает слушать. – Я прочитал рассказ «Казино "Сон"» и расплакался – я был с похмелья, и это, видимо, тоже повлияло. Это при том, что я не Горький, который любил поплакать…

– Горький прочитал рассказ Бунина и так расчувствовался, что вышел к завтраку, забыв надеть вставную челюсть.

Гринберг:

– Я с трепетом и любовью отдаю в любимый журнал «Медведь» все свои тексты.

Куприянов:

– Можно мне сказать два слова как вице-президенту литобъединения «0,5», о котором мало кто знает? Мы создали его и стали собираться по поводам и без поводов. Наверное, каждый из нас мог бы претендовать на роль лидера и объединителя, но так получилось, что мы собираемся вокруг Гринберга. Правда, он стал тяготеть к Союзу писателей, к официальщине… Но я, прошедший этот путь, должен сказать: там темно и холодно.

Кох:

– Валера, не слушай его! Я был там, там тепло и уютно.

(Смех в зале.)

Свинаренко:

– Прошу принять к сведению опровержение бывшего вице-премьера: в Кремле тепло и сухо. Как в памперсе.

Кох:

– Так вот, Валера, не ходи туда!

Гринберг:

– Я тебе клянусь, что этого не будет. Как называлось то постановление – «За партийную литературу»?

– «О партийной литературе и партийности в литературе». Только не помню, кто написал. И про что, кстати, не помню. А название крепко вбили в голову на журфаке.

Меж тем за столом кто-то запел «Бригантина поднимает паруса». Несколько голосов подхватили. Поют нестройно и, к счастью, негромко.

Кох:

– Есть небесный Иерусалим и есть земной. Мы свою страну не просрали.

Свинаренко:

– А ты знаешь, как появился Третьяковский проезд?

Куприянов:

– Откуда мне знать? Я лимитчик.

– А я что, коренной, что ли, москвич? Но я тебе скажу: Третьяков купил кусок земли и построил там этот проезд, чтоб людям было удобней ездить. А наши современники эту красивую идею опошлили и устроили там паркинг для посетителей бутиков. Отвратительно.

Романова:

– Есть мужчина, с которым чувствуешь себя спокойно.

– Я зачехлил, – напомнил Гринберг, догадавшись, что это начало тоста в его адрес.

– Зачехлил в «Дюрекс», – пошутил кто-то.

Романова на шутки не отвлекалась, она продолжала о серьезном:

– Тебе отдельное спасибо за твой внутренний мир.

Пьяные орали кругом, но она продолжала говорить:

– Спасибо тебе как писателю и как мужчине.

Выпили. После короткой паузы и звона посуды Гринберг продолжил разговор об источниках своего творчества:

– Секс занимает в сутках 1/1000 процента по времени. Неужели это справедливо, что такое мизерное количество времени, которое мы отдаем этой пагубной страсти, столько сил отнимает от реальной жизни? Мечты, поступки, необходимость ехать за туманами или в Нижний Новгород ебать кого-то? Нет, не надо придавать этому слишком большого значения… Это очень неправильно.

Разговор плавно перетек на тему любви.

– N. (один ньюсмейкер) в любом притоне имел скидку 80 процентов. Его узнавали! И вот, помню, гуляли мы с ним в одном публичном доме. Он лежит на кровати усталый, похмельный, беззащитный такой, без трусов… Эти твари (проститутки) сначала вели себя пристойно, а потом начали торговаться. Ну каково? Такой человек! Попросили мы у них скидку, а они говорят: «Дядя, иди на хуй, у нас свои проблемы».

В обсуждение темы проституции включилась единственная на этом обеде женщина – Ольга Романова. Все удивились: она-то что может сказать? Но она смогла:

– Выпивали мы как-то в серьезной компании, с олигархами, и те наняли кучу проституток. Дали им денег, выпивали с ними, болтали, а ебать не стали. И те обиделись. Я удивилась: чего обижаться, когда деньги заплачены? Те мне говорят: «Вот вы кто? Журналистка? Вот если бы ваши статьи покупали и не печатали, как бы вы себя чувствовали?»

– Оля, ты б им сказала, что они могут после отработать, мы б их вызвали.

– Не догадалась я! А они мне, кстати, так понравились! Такие красивые девки!

Кох:

– Оля! Ты настоящий писатель, тебе уже девушки нравятся.

Орлов:

– Да-да. Я это понимаю. В поселке художников на улице (далее он дал точный адрес) был публичный дом. И вот мы с ребятами сидим в кафе «Слимз» и видим: идет мимо знакомая проститутка из этого заведения и плачет. Мы говорим: «Что такое? Иди к нам, выпей». Она подошла, выпила и говорит: «Не поверите! Есть такая игрушка, тамагочи, ее надо покормить, поиграть с ней, а то она умрет. Я пошла с клиентом наверх, а пора было как раз кормить. И я сказала: «Девки, покормите игрушку, вот видите, надо эту кнопку нажать». А эти проститутки не покормили! Я же их просила! Что, трудно? Вот я б тебя, Орлов, попросила б, – тебе трудно было б»? Мне – нет. Потом они отмечали девять дней, как тамагочи умерла. А потом мы к ним зашли 31 декабря, и они говорят: «Какие вы все на Новый год женатые!»

Мы дали водителю денег, он привез елку, девять тортиков и дешевого молдавского шампанского. Я их иногда встречаю, тех девок, и они говорят: «Старик, мы тот Новый год никогда не забудем! Вы про нас вспомнили. А то б мы сидели в комнате и смотрели на этот бильярд, на этот диван, который нам не мил». Они спрашивали: «Почему ты ту выбрал, а не меня? Что, платье не то?» Дело не в сексе и не в деньгах, у них реально там каждый раз как конкурс красоты. А как ебутся!

– Я поехал как-то в Андалусию, а там русские бляди.

– Утечка мозгов – и даже того почище.

– Они так нам обрадовались. Потому что испанцы за один прием должны два раза кончить. А русским достаточно одного раза, и можно поговорить.

Свинаренко:

– Можно сказать тост?

Гринберг:

– Только без ксенофобии, пожалуйста.

– Ну ладно, про ксенофобию на этот раз не буду, тем более вы и так знаете, что я могу про нее сказать. Я про другое. Про то, чем хорош Гринберг. Мне кажется, ни у кого мы не видели такого трепетного отношения к литературе, как у него. Он циничен во многих вещах, но не тут. У нас у всех, вместе взятых, не наберется столько трепетности. У него любовь к литературе такая, как у гимназистки! Русская литература должна быть ему за это благодарна. Все вокруг орут, никто не слушает, кроме Гринберга, – пьянка есть пьянка.

Но нет, оказалось, что слушал еще и Орлов; он сказал алаверды:

– Раньше Гринберга попрекали лудоманией. А теперь он с нее спрыгнул. То, что Гринберг подсел на литературу, как другие подсаживаются на казино, – счастье для людей, которые читают. Я читаю Гринберга и иногда начинаю ржать как подорванный. Это очень интересно, что я смеюсь над написанным, – ты ведь очень устный…

– Блядь, это моя проблема.

– Валера, мне совершенно насрать на то, что называется писаной литературой. Но я с удовольствием и с удивлением прочитал твою книгу.

– Фактически Гринберг сначала дрочил (рассказывал устно), а потом стал ебаться (то есть творить письменно), и девушки сказали: «Скотина, ты все это время дрочил! А мог бы давно ебаться…»

Кох:

– Тут Гринберга захваливать взялись? Так я вам скажу правду: вы гений, ваше величество.

Смех в зале. Кох продолжает:

– Давайте вместе признаем одну вещь: мы живем и дышим одним воздухом с человеком, который уже миновал уровень Аверченко и уже хуярит на уровне Чехова. И он еще не умер! Он пишет! Он еще Чехова обставит, вы будете смеяться. И мы еще разбогатеем на мемуарах про Гринберга.

Шум, галдеж.

– Мы на Нобелевку!

Новоженов:

– Ни один пишущий человек не нуждается в сравнении с великими. Не лучше, не хуже – надо писать по-своему. Не надо тревожить дорогие гробы. Не надо ломать гостиницу «Москва».

Дальше все снова орут неразборчиво. Начинает казаться, что вечер перестает быть литературным; его участники уже настолько пьяные, что связной беседы от них трудно ожидать. Со всех сторон доносятся отрывочные реплики:

– Ну тебя в жопу! – Кто это, кого?

– Вы считаете нужным вычеркивать – вычеркивайте. Лишь бы печатали!

– Люди – хуй на блюде…

– Ни хуя!

Но вдруг прорезался связный тост, это взял слово Абрамов:

– Не важно, как дальше сложится твой творческий путь. Важно то, что благодаря тому, что ты написал, мы с тобой познакомились. И ты украсил нашу жизнь.

И снова более или менее ровный гул, как в советской пивной. Прорезаются только куски типа:

– У меня была бабушка моей первой жены… ей было 100 лет, реально, я отвечаю вам.

– Давайте вздрогнем.

Далее последовал старый, хорошо известный в наших кругах рассказ про поход солидных людей к дешевым прыщавым проституткам, причем немолодым:

– Пришли в бордель, он посмотрел и говорит: «Я их ебать не буду»…

Звон вилкой по бокалу.

– Валера, ты можешь послушать тост? Или тебе не интересно?

Юшкин:

– Валера! Модная хуйня уйдет в канализацию, а мудрость твоя – останется.

– …Если у человека хуй не стоит – зачем ему машина?..

– Можно я когда-нибудь вам скажу, что я думаю? У читателя есть сердце, у него могут быть минуты уныния. Если мы его превращаем в матрешку ебучую, мы его упрощаем. У него что-то болит, он о чем то плачет, у него не соединяется бизнес с сердцем…

– Ну зачем ты пишешь про секс бомжей? Можно ж по-другому. Чтоб красавец ебал красавицу, офицер – дворянку. А не бомжи…

– На хера такой Голливуд!

– Какой Голливуд? Это Толстой, Каренина! Я не могу, Гринберг пьет с меня кровь как с христианского младенца… Напиши, как офицер кремлевского полка ебет новую жену олиграха. Хочешь кавказцев – пожалуйста, но тогда чтоб это был не торговец с рынка, но Аль Файед и его папа-миллиардер, и чтоб подружка его была не уборщица, а принцесса Диана. Кто у нас аналог Дианы, Волочкова или Собчак?

– У наших читателей есть сердце?

– Вот Лукьянов – нравственный человек: он ездит на машине скандинавского производства двенадцатилетней давности. Он не хочет новую машину, ведь ездить на ней – значит издеваться над людьми, у которых нет денег…

Кох:

– По поводу литературы… Есть охуительные стихи о литературном творчестве. Значит, докладываю. Мы семь дней тупо, без цели, блуждали по пустыне, по горам. Аризона против пустыни Негев – это детская игра в крысу. В центре пустыни у Петрова родились стихи. То есть он их заново сочинил. Сейчас он их прочитает.

Петров читает:

Духовной жаждою томим…

И далее по тексту весь «Пророк» до конца.

Свинаренко:

– Хорошие стихи.

Кох:

– С Гринбергом это случилось. Именно это. И он теперь жжёт глаголом.

Гринберг:

– Ну как он мог такое написать? Мне кажется, это лучше, чем кино. Сильная хуйня!

Кох:

– Афтар жжот. Афтар – это Гринберг в данном случае.

– Орлуша, дай коммент на «Пророка»!

– Даю. Каждая примерно четвертая строка охуительна, каждая четвертая – продирает. Остальное – живой хороший проходняк. «Иди, приди» – так себе… И вдруг про гад морских. Так не мог сказать больше никто.

– Это, Орлов, тебя взволновало потому, что возле журнала «Крокодил», в котором ты работаешь, есть ресторан «Гады морские».

Кох:

– Надо Орлуше заказать прозу про Пушкина.

Орлуша:

– Я Пушкина не читал.

Дальше дискуссия вновь становится бессвязной.

– А хотите пушкинскую порнуху?

– А где твоя симпатичная секретарша, ты ее уволил?

– Почему лучше ебать некрасивых? Я сейчас все объясню. Если у тебя не встал с красивой, тебе неудобно. А с некрасивой тебе все равно.

Кох:

– «Я люблю некрасивых женщин» – хорошее начало стиха!

– «А красивых совсем не люблю».

– «И красивых я тоже люблю».

– А я женщин узнаю по пизде. В лицо не помню, а на пизду посмотрю – о, я тебя ебал!

– А глядя на пизду, ты что видишь, характер?

– А в таком случае как пидорасы должны лицо определять?

– Ну уж понятно как…

– А лично я не верю, что по пизде можно вообразить лицо.

– Дорогое радио, прошу передать для моей жены и тещи песню «Я свободен».

– У Лукьянова – уникальная комбинация: среди его предков цыгане, мордва, евреи, и он в любой компании вытаскивает как проездной нужную нацию…

Петров:

– Мне в ресторане «Петров-Водкин», я считаю, положена пятнадцатипроцентная скидка.

Свинаренко:

– Но еврейство – это как джокер: перебивает любую карту. В смысле любую национальность.

Гринберг:

– Христос любит всех, а Мишка Леонтьев – только их.

Кох:

– Фридман пришел как-то на разбор Торы. Обсуждали такую вещь. Авраам, пока войска фараона их не окружили, сказал ей: «Говори, что ты моя сестра, а не жена». – «Почему?» – «Ну, тебя ебать будут… А потом снова будешь жена». Типа это нормально. Реально фараон на нее запал, пялил ее…

– Сару?

– Ну. А ты что, не знал этого?

– Ни хуя себе разговор… Жена Авраама!

– Он ее пялил, пялил, а потом вскрылось, что она не сестра, а жена. И фараон сказал: «Ну вас на хуй». И они, значит, собрали манатки и уебали с земли египетской. И Михал Маратыча спросили: «Ну как тебе это?» Он ответил: «Вопрос решил? Народ выжил? Значит, все в порядке».

Это совсем другая ментальность…

Гринберг:

– Отпусти мой народ, бля.

Стол запел хором, кто остался:

– Let my people go!

Орлов дал такую версию:

– Он мудак, и я мудак,

Let my people go,

У нас дизель спиздили.

– Твой народ уже отпустили, он весь ушел, ты остался один за этим столом.

Гринберг:

– Подите вы на хуй…

– …Она использовала меня как предмет вожделения.

– Как фаллоимитатор.

– А ее муж ремонтировал мне компьютер. То и дело. А мне было неловко. Она говорит: «Представь, ты меня выгонишь, я вернусь домой злая и такое ему устрою! И еще детям вломлю. Так что давай еби меня, спасай семью».

Голоса становятся все развязнее и пьянее, а смех все глупее, интонации – все бессмысленнее. Хохот становится по звуку безумным. Пьяному все смешно…

Свинаренко:

– Один мой знакомый при разводе требовал 100 миллиардов сперматозоидов, в ответ на требование подруги возместить денежные потери. Вот и у вас был аналогичный случай, по миллиону сперматозоидов за мегабайт.

– А, и она приходила к тебе в офис и ломала компьютер!

– А ебал ты ее старательно или спустя рукава?

– Охуевшие люди.

Кох:

– Я вынужден вас покинуть. Хочу на прощание сказать, что существует некое недоразумение между немцами и евреями.

– Да, легкое, бля.

– Ха-ха-ха.

– Ну, это недолго было.

– Бывает такое; хуйня!

– Мы можем сделать первый шаг! Мы, немцы, искренне хотели…

– …как лучше.

Все уже пьяные. Давно причем.

Орлов:

– Давайте, давайте. Вы потом встретитесь с арабами в полуфинале.

Кох:

– Я о другом. Евреи и немцы должны сойтись на русском языке. Давайте выпьем за русский язык, он великий. Ура, товарищи! Я вас всех люблю крайне. Крайне! И я считаю, что причастен к успеху Гринберга.

Тот соглашается:

– Да, конечно! Ты сдвинул эту хуйню. Если б не ты…

– Это замечательно. Это фантастика! Вот я написал рассказ про человека, который ебет в день двух девушек, причем ему не важно каких.

Человек, который как раз и ебет этих девушек, пытается что-то сказать в свое оправдание:

– Я понимаю, что в литературе я не Платонов, в живописи – не Куинджи. Значит, что мне остается? Ебаться. Всё!

– Он выебал все поколение. Однажды он повез меня в Зачатьевский переулок, сказав, что покажет мне женщину, которая, в свою очередь, покажет мне небо в алмазах. Мы зашли и видим… Представьте себе женщину 45 лет в одних чулках, и у нее – все уже поели? – Далее он начинает жуткое, совсем не застольное описание неаппетитных телесных подробностей.

Гринберг перебивает рассказчика – начинает вслух зачитывать имена из записной книжки человека, того самого, который и не Платонов, и не Куинджи.

– Аля, Галя, Валя, Света, Галя… Гена! Аня, Тома, Ира, Надя… Елена Васильевна – крупно. Потом снова Люда.

– Ты зачитывай дату смерти и размер груди.

– Идите на хуй. Валя, Аля, Таня – Х.Б.

– Ладно, говорит, раз эта тебе не нравится, я тебе сейчас другую подгоню. – Это перебитый рассказчик пытается досказать историю своего грехопадения. – И приезжает женщина – два метра роста, с медалями на груди. Мне и эта не понравилась, и он, короче, обеих оприходовал. Он мне сказал: «Ничего, в следующий раз будут лучше».

Люди замолкают, слушают, даром что пьяные, история кажется им поучительной, они мучительно пытаются вспомнить что-то столь же значительное. Рассказчик, вдохновленный вниманием, продолжает:

– Мой друг – нравственный человек! Он не хочет тратить деньги на роскошь, он предпочтет эти деньги раздать русским женщинам. Которые окажут ему сексуальные услуги. Он им каждый день дает немного денег. Он их ебет в гуманитарных целях, чтоб у них не было ощущения, что им дают милостыню. В самом деле, представьте, вышел он на крыльцо ресторана и говорит: «Мариванна, вам тысяча рублей и вам тысяча, Эльвира Платоновна». А так у них иллюзия, что они нужны людям.

Свинаренко:

– У кого-то из классиков – то ли у Трифонова, то ли у Нагибина – был сюжет про блестящего офицера, который в войну ебал некрасивых женщин. И предупреждал, что через три дня уедет навеки, совершать типа подвиг. Его товарищи удивлялись, а он говорил: «Я им такой праздник устраивал! И дальше они уже жили иначе, они побыли королевами».

– А давайте пусть каждый из нас отъебет по одной бабе…

– Для нас это уже не будет новостью, – оборвал Гринберг.

– По красивой!

И снова загалдели нестройно и глухо.

– Ну, за тебя, мой неприметный труженик! Он каждый день…

– За исключением выходных, – скромно поправляет тот.

– …ебет двух девушек.

Орлов:

– Однажды я, будучи щенком 21 года, ебал женщину 73 лет, актрису. Я ехал с ней в поезде Москва – Пекин до Иркутска.

– До Пекина не поехал?

– Нет, потому что мне нужно было в Иркутск. Я простил ей все – дряблую шею и все такое – за ее дар. Как она ебалась! Такого минета я не знал… Это была яркая черно-белая фотография.

– Почему – черно-белая? Она что, негритянка?

– Нет, я о контрасте, она старая-старая, а я щенок. Сейчас ей на тридцать лет больше, но она сосет лучше очень многих.

– Что, ей сто лет, и ты ее ебешь?

Орлов не снизошел до ответа, он продолжает о своем:

– Людей на тридцать лет меня моложе я тоже ебал…

– …я ее несколько раз за ночь… – донесся с другого конца стола обрывок чьего-то разговора.

– …дело не в фамилиях…

Но не так-то просто перебить Орлова:

– Молодежь надо переучивать. Чтоб девки получали не только деньги, но и радость от секса. Сама же механика – неинтересна.

Народ заметно разбежался, оставшиеся сдвигались потесней.

– Есть более значимые авторы, у которых миллионные тиражи.

– А вот Орлов вообще не хочет издаваться.

– Да, я пока решил не печататься.

– Вот у нас Андрей написал про Ксению Собчак. Самое главное, что ей понравилось.

– А N. сказала, что мне за стихи про нее разобьют ебало бейсбольной битой.

– Ну, бейсбольная бита – это пафос, – сказал Петров.

– Пафос – это пока ты по ебалу не получил, – прочувствованно отозвался Орлов.

– …а эта дурочка обиделась.

– А NN?

– Пытались люди от него меня пугать. Меня чуть не убил один олигарх… И еще он подарил девушке на день рождения полет на истребителе – хотя кому он, на хуй, нужен, этот полет?

– Лучше б подарил город Ленск накануне затопления.

– …пугали меня от NN, два раза, и один раз за стих про NNN.

– Но ничего же не случилось.

– Я использовал те же технологии, что и в советское время. Тогда, чтоб обезопаситься, надо было засветиться. Тебя так просто не тронут, если ты появляешься на второй странице «Нью-Йорк-таймс», которая про меня не раз писала.

– Какой был информационный повод?

– А я сделал концерт в Тушино, 60 тысяч человек, пели AC/DC и «Металлика». Там у них один из менеджеров попался и должен был потратить 6 миллионов долларов на благотворительность. Что он и сделал, проведя в Москве бесплатный концерт «Рок против наркотиков». А я тогда за две недели заработал 370 тысяч долларов.

– Это сколько сейчас новыми?

– Что-то около 2 миллионов 500 тысяч долларов.

– А по недвижимости если считать?

– За 62 тысячи я тогда купил четырехкомнатную квартиру в Трехпрудном переулке.

– Которая сейчас сколько стоит?

– Ага, ты еще в джинсы переведи по курсу 1972 года!

Снова галдеж.

– Ни хуя не наливают! – раздается возглас.

Как мне нравится этот гомон, лепет, шум, бормотание, дружеское и пьяное.

Орлов:

– Иртеньев назвал меня сетевым парнишкой. Меня! А ведь мы с ним знакомы с 1977 года…

– Он имеет право называть тебя парнишкой, потому что ему 60.

– А мне 50.

– Он уже ебался, а ты еще азбуки не знал.

– Когда он ебался, я азбуку знал.

– Ну, об этом можно дискутировать.

Гринберг:

– Вот говорят: «Наши люди пива по утрам не пьют, они пьют апельсиновый сок в фитнесе». Херня! Мои читатели – нормальные люди. Я пишу для того, чтоб мои книжки читали в сортире.

Орлов:

– Я в сортире не читаю. Я там, извините, сру.

– Судя по сказанному, Орлов не страдает запорами.

Началась оживленная дискуссия – следует ли в сортире читать книги и кто из знакомых великих что там читает. Один участник признался, что читает английский учебник и Джойса, в оригинале, 17-ю главу «Улисса». Это было уже слишком.

Орлов:

– Вот у меня есть любимая книга Пруста, но я не читал ее дальше седьмой страницы. Потому что, дочитав до седьмой, охуеваю и читаю сначала.

– А я от Джойса в восторге.

– Рассказы у Джойса очень херовые. А «Улисс» – ничего. Там есть очень убедительная глава про минет, где эта тварь сравнивает мужиков, кому делала минет, кто какой на вкус.

Петров:

– 90 процентов людей читали Джойса в переводе. Они могут оценивать переводчика, скажем Иванова, но не автора. Люди читают литературу в переводе и думают, что они образованные.

– А ты англоговорящий вообще? – спрашивает Петрова Орлов.

– Он преподает синхроный перевод в инязе, – подсказывают Орлову.

– Меня не ебет, что он преподает! Я спрашиваю, знает ли он английский!

– …я начал читать и с первых страниц… Я раньше был музыкант и уехал в Турцию, у меня была депрессия. И я начал читать Гринберга – и не мог оторваться! Он наебщик страшный! А сам я теперь не музыкант, я пишу, вот написал продолжение Анны Карениной…

– …заебало, заебали… – то ли Орлова цитируют, то ли развивают самостоятельную тему.

Гринберг:

– На сцене была доменная печь. И у меня, блядь, когда домна горит и поет хор, мой персонаж поворачивает круг, и все видят, как народный артист нагибает актрису. Скандал! – Это Гринберг начал пересказывать свои рассказы, которые вышли в новой книге. За столом меж тем остались только самые стойкие.

– Отстаньте от человека, чего ты приебался!

– Я просто хотел сказать тост… Когда Гринберг излагает рассказ на бумаге, то ему не удается передать мимику и жесты.

– Но я стараюсь! – обижается Гринберг.

– Довлатов никогда не был писателем-юмористом. Он просто писал коротко и ставил слова в другой последовательности, в той, в которой получается смешно.

– Я б с большим удовольствием слушал Андроникова, чем Гришковца. Обаяние личности – это такая вещь…

– …мы алкоголики, но нормальные ребята…

– …был тост!

– …Валера, не только за тебя, за всех удивительных людей!

Под занавес пришел еще один приглашенный – он не мог раньше, много работы. Его приход был прокомментирован так:

– Если б он пришел раньше, то увидел бы компанию властителей дум, а так видит группу алкоголиков, которые орут и плохо выглядят, а некоторые вообще уже уехали домой и там валяются поперек диванов.

– Я буду записывать аудиокниги, – объявил Гринберг. – Выпью пару рюмок, возьму свою книгу и начну диктовать…

– Ну прочти, Орлуша! – пристают к поэту.

– Ну зачем заставлять человека работать, когда он отдохнуть пришел? А если б он был дрессировщик тигров, что, тигров тут бы гоняли по кабаку?

Орлуша тем не менее поет на мотив «Сотня юных бойцов» про Прохорова:

Над страною шумела ночная метель

Всей страной Новый год отмечали.

А в далеком французском селе Куршевель

Шабаш ведьмы в ночи собирали.

Он был Путина выше на две головы

И красивый, как Барбара Брыльска.

Не курил сигарет и афганской травы,

А любил только никель Норильска.

– Орлуша! Ты, сука, ты, блядь, наше все! – кричали восторженные слушатели.

– Да ну вас в жопу… – смущался молодой поэт.

– Ну почему – в жопу?

И беседа прихотливо перекинулась на анальный секс.

– Почему о нем так много говорят? Ну зачем людей провоцируют на анальный секс? Оно им надо?

– А вот если сделать передачу «Как преодолеть неловкость при посещении секс-шопа».

– А надо преодолевать?

– Да на хуй ты их смотришь?

– Ну а что еще делать в два часа ночи?

Иными словами, разговор пошел по кругу – вернулись к тому, с чего начали. Так часто бывает от воздействия винных паров. Как писал поэт, «осыпает мозги алкоголь»…

– Да-да, и еще надо снять передачу «Что делать в два часа ночи».

– Является ли целомудрие?..

И этой странной фразой запись оборвалась. То есть я думал, что оборвалась, потому что пауза затянулась. Но прежде чем счетчик диктофона спрыгнул на «ноль», я услышал задумчивый голос Гринберга:

– Есть охуенные омуты и бездны, куда ходить вообще нельзя.

Замечание было настолько справедливым и метким, что публика застыла в молчании.

И.С.

Часть 4

ЛОСОСИ В МИЧИГАНЕ

Город Чикаго, штат Иллинойс. В памяти всплывает все, что я про него слышал: город мясных боен, небоскребов и неаполитанской мафии. Аль Капоне там, то да се… Налоговики засадили болезного, известное дело. Потом и нашего Ходора – так же. Отработанная схема.

Ой, да я не об этом. Много раз я был в Чикаго. Windy City – как его называют американцы, ветреный город. Ветреный – не в смысле безбашенный, а в смысле, что там много ветра. А ветер дует с озера Мичиган. Мичиган относится к системе так называемых Великих озер. Всего их пять. Это, соответственно, Мичиган, озеро Верхнее, Гурон, Эри и Онтарио. Господи! Как звучат эти названия! Помню, еще в детстве, когда листал атлас мира и бормотал про себя названия всяких стран, гор и городов, я озирался по сторонам, читая эти названия – Гурон… Онтарио… Мне казалось, что сейчас скрипнет дверь и в комнату заскочит Чингачгук – Гойко Митич с томагавком и в набедренной повязке.

Озера эти ледникового происхождения. Как наши Ладога, Онега и тысячи других финских и карельских озер. Такая же холодная и чистая вода. Такие же дремучие леса вокруг. Такая же рыба – лещ, судак, лосось (в ладожском варианте – сиг). Только вот по берегам этих озер стоят не какие-то зачуханные городки типа Сясь-строй, Паша и так далее, а Чикаго, Кливленд, Детройт…

Город Чикаго, штат Иллинойс. Нет уже никаких мясных боен, а пакгаузы переделаны под дорогое жилье в стиле хай-тек (центр города, старые кирпичные стены, чугунные конструкции XIX века). Нет уже в Чикаго никакой неаполитанской мафии, а Аль Капоне помер, всеми забытый, в далеком Майами. Дона Альфонсо теперь с восхищением вспоминают лишь в его родном городке Кастелломмаре, что под Неаполем, по дороге в Сорренто.[26] А во всем мире нынче его знают как тупого садиста и символ коррупции американских 20-х.

Чикаго теперь один из крупнейших финансовых центров мира. Самая большая товарно-сырьевая биржа, такая же фьючерсная биржа. Штаб квартиры крупнейших корпораций. Город огромной кляксой раскинулся на десятки километров. Миллионы людей всех национальностей. Самая большая польско-украинская диаспора в Новом Свете. Впрочем, вы это знаете по фильму «Брат-2».

Когда прилетаешь в Чикаго, в аэропорт О'Хара (самый большой аэропорт в мире, между прочим), то, подъезжая к городу, уже издалека начинаешь видеть небоскребы. Долгое время один из них, «Сис эрс», был самым высоким небоскребом в мире, выше «Эмпайр-стейт-билдинг» в Нью-Йорке. Потом его затмили какие-то юго-восточно-азиатские башни, то ли в Шанхае, то ли в Малайзии, то ли в Сингапуре.

Весь центр Чикаго утыкан небоскребами. Сколько я смотрю на них, хоть в Нью-Йорке, хоть в Чикаго, хоть где-нибудь еще, столько раз испытываю банальную эмоцию, сто раз описанную в книжках. Выразить ее можно следующей фразой: «Ё-мое, что творят! Ведь это ж надо, а? Ни фига себе!» Самое большое количество небоскребов сосредоточено в центре, вдоль речки Чикаго, впадающей в озеро. В устье речки – пирс, откуда отправляются прогулочные кораблики. На пирсе – аттракционы, бойкая уличная торговля, толпы народа по воскресеньям.

Поскольку океан далеко (от Нью-Йорка до Чикаго лететь на запад три часа, и еще четыре от Чикаго до Сан-Франциско), то соответственно климат в этих краях резко континентальный. Как у нас в Сибири: летом жара, зимой – холод. Однажды летом, в 1995 году, в Чикаго было 40–45 градусов по Цельсию. А вот вода в Мичигане, даже в такую жару, всего 12–14 градусов. Так мы и проторчали все дни на пляже: бегом, на цыпках (песок жжет подошвы), в воду. Пшш… Минута, и уже не чувствуешь тела от холода. Прыг из воды на пляж. Три минуты – и мозги начинают плавиться от жары. Ну и опять в воду. Дурдом. Естественно – простыли. Сопли, кашель, температура. В тот день в городе отрубили на несколько часов электричество (сети от нагрузки полетели). Естественно, все кондиционеры в квартирах остановились. Люди теряли сознание от жары, несколько десятков стариков померло. В общем, мини-катастрофа.

И вот посреди этого бедлама представьте себе меня, спускающегося вечером в лобби гостиницы и спрашивающего лекарство от простуды. На меня посмотрели как на сумасшедшего: мол, где это парень умудрился простыть во время этакой жары?

А зимой в Чикаго всегда снег. И никто не воспринимает его как стихийное бедствие. Не то что в Нью-Йорке, в котором после любого снегопада город встает на несколько дней. А здесь – снег да и снег. Работает снегоуборочная техника, мальчишки играют в хоккей, люди надевают теплые вещи, которые у них заранее приготовлены. Минус 15–20 градусов по Цельсию не редкость в этих краях.

Говорят, в Чикаго хороший оперный театр, несколько интересных галерей. Но я, каюсь, ничего этого не посмотрел. Но вот университеты в Чикаго, в которых я был и даже читал лекции, действительно мирового уровня. Например, Чикагский университет, где до сих пор работает нобелевский лауреат Милтон Фридман, создатель знаменитой «чикагской школы» экономического либерализма. Отсюда разлетелись по всему миру «чикагские мальчики». Сначала Чили, потом Польша, Венгрия и далее – везде.

Или Северо-Западный университет с его знаменитой бизнес-школой «Келлог», которая по рейтингу соперничает даже со школой Гарварда.

Короче, Чикаго есть столица срединной Америки, страны прерий, лесов и гор. Народ здесь проще, победнее и веселее, чем на побережьях, в разных там Нью-Йорках, Бостонах, Лос-Анджелесах и Сан-Францисках. Меньше политкорректности, меньше разговоров о нетрадиционной ориентации, больше виски, пива и говяжьих стейков. То есть и по климату, и по нравам так называемый Средний Запад (несколько штатов, группирующихся вокруг Чикаго) больше похож на Россию, чем вся остальная Америка.

Много раз бывая в Чикаго, я почти всегда ездил на рыбалку.

Если встать лицом к озеру и соответственно спиной к городу, то справа, на берегу, можно увидеть здание большого аквариума с океанскими рыбками. Рядом – панорамный стереокинотеатр, показывающий уже много лет один и тот же фильм про жизнь китов. А за ним находится небольшая марина – порт, в котором стоят не прогулочные, нет (те слева, в специальной заводи), а рыбацкие катера. Нужно с вечера пойти (вариант – позвонить) и договориться с хозяином катера, а с утра, в пять, взяв сухой паек и пива, тащиться из гостиницы на рыбалку.

Привычно забравшись в катер, начинаешь распутывать и готовить снасти, пить пиво и лениво трепаться, а он тем временем, тарахтя, отплывает от причала и перед тобой встает Чикаго во всей его красе. Главный, озерный (чуть не написал – морской) фасад города напоминает огромного ежа, где иголки – это небоскребы. Ощетинившись, город медленно отползает от тебя. Первыми исчезают звуки, заглушаемые монотонным рокотом двигателя. Потом, сквозь утренний туман, поднимающийся от озера, уже видны только силуэты небоскребов. Но все время, пока рыбачишь, не покидает чувство, что ты находишься недалеко от огромного живого существа, размеры и силу которого ты даже не можешь охватить своим умом.

Это очень необычное ощущение – ловить лосося в холодном свинцовом озере, когда кругом не видно земли и лишь вдалеке виднеются громады небоскребов. В ясную погоду, после того как туман рассеется, их видно километров за тридцать. Если отвернуться, то кажется, что ты находишься вдалеке от цивилизации. Солнце светит сквозь густые облака. Дует прохладный канадский ветер. Мерно покачивается на легкой волне рыбацкий катер. Тишина… Только чайки кричат и плещет вода. Но стоит повернуть голову обратно, и понимаешь – никуда ты не делся, вот она – цивилизация в лице города Чикаго. Урбанистичнее не придумаешь. Все как обычно: еще один город Желтого дьявола.

Рыбалка на Мичигане ничем не отличается от обычной рыбалки спиннингом с катера. Ловят на блесну, на малой скорости, с помощью эхолота. Растопырив в стороны специальные мачты, закидывают сразу шесть – восемь спиннингов и бороздят «дорожку» метров пятнадцать – двадцать шириной.

В принципе клев плохой. За день рыбалки (с шести утра до четырех-пяти вечера) можно поймать не больше десяти рыбок. Может, конечно, мне не везло. Также, может быть, я плохой танцор. Но сколько я ни разговаривал с другими рыбаками – то же самое. Говорят, где-то далеко от Чикаго, в сторону Канады, в заветных речках, вытекающих из дремучих лесов и впадающих в Мичиган, лосося видимо-невидимо, «весло стоит» и прочее. Но сам я там не ловил, а сказать, не проверив, правда это или обычные рыбацкие байки, я не берусь.

Сразу хочу отвергнуть мысль насчет того, что в районе Чикаго клев плохой из-за экологии. Мол, лосось любит чистую воду, а под боком большого мегаполиса вода не может быть чистой, вот лосось и сторонится этих мест, а уходит либо на восточный берег, в Висконсин, либо на север, через систему озер в Миннесоту или вообще – в Канаду.

На самом деле вода в Мичигане, даже на городском пляже, очень чистая, примерно такая же, как в Ладоге, где ваш покорный слуга имеет дачу и уже пятнадцать лет пьет воду прямо из озера. Кстати, лишним доказательством того, что вода в озере в районе Чикаго хорошая и чистая, является тот факт, что герои уже упомянутого выше фильма «Брат-2» наловили раков прямо в речке Чикаго. А раки, как известно, живут только в чистой воде, так же как и лососи.

Но, так или иначе, десять рыбок – это тоже улов. А лосось попадается красивый, мерный, как на конвейере сделанный – сантиметров пятьдесят длиной. Вкусное жирное оранжевое мясо. Мы обычно приезжаем к моим старым, еще питерским приятелям-эмигрантам домой, накупив предварительно соевого соуса, васаби, пива и саке, и делаем свежайшее сашими.

Я подсмотрел однажды в японском ресторане, как повара обрабатывают лосося, как вырезают филе и потом нарезают его правильными кусочками. Так же с нашими лососями поступаю и я. Тут важно быстро разобраться с кишками и отделить филе от кожи, с тем чтобы не «запачкать» вкус мяса посторонними вкраплениями. Сашими получается целая большая салатница. И мы все, вместе с женами, наваливаемся на этот пир.

Нужно разболтать кусочек васаби в соевом соусе, взять деревянные палочки, хорошенечко повозить кусок рыбы в этой жиже и, взяв в левую руку рюмку саке… Эх, ну что это я? Вы все и без меня про это знаете…

Мясо тает во рту, как сливочное масло, саке кружит голову, после дня, проведенного на холодном ветру, тепло разливается по всему телу, а в широких окнах тридцатого этажа виден раскинувшийся до горизонта, переливающийся огнями, ночной город Чикаго, штат Иллинойс.

А.К.

FUNNY КАПЛАН

Нью-Йорк давно уж из экзотического далёка стал для многих привычным городом. Приехав туда, трудно избежать похода в ресторан «Русский самовар». А как ни зайдешь – в зале хозяин, Роман Аркадьевич Каплан, привечает гостей, с каждым знакомым выпивает хотя бы по рюмке. Такая у человека непростая работа. Кстати, совладельцы «Самовара» – Александр Барышников и Иосиф Бродский (сейчас акции у вдовы поэта).

ВЫСОКАЯ ПОЭЗИЯ

Если кто не знает, в прошлой советской жизни Каплан был искусствоведом. Занимался Италией. А съездить туда посмотреть на предмет изучения его не пускали. Он обиделся и в 1973-м уехал. В Америке сдал на права, чтоб быть таксистом, но ездить по Нью-Йорку ему было страшно и пришлось устраиваться по специальности: в галерею к Нахамкину. Разругались из-за направления и расстались. Ну, Каплан и переквалифицировался в рестораторы. К еде у него вообще особое отношение: он же блокадник, его до сих не покидает страх перед голодом.

Примечательно, что совладельцем заведения был Иосиф Бродский, которого Каплан знал еще с Ленинграда, со времен своей студенческой молодости. В будние дни любимые блюда поэта тут были такие: холодец, сациви и пельмени. На Рождество и в день рождения нобелевский лауреат всегда заказывал гуся, которого ему готовил собственноручно Каплан. Это все, разумеется, под водку, настоянную хозяином на кориандре, или на кинзе (на хрену он позже начал настаивать). Именно тут, в «Самоваре», гордый, счастливый Каплан с Барышниковым, а еще с Юзом Алешковским отмечал известие о получении Бродским Нобелевской премии. Сам виновник торжества тогда был далеко – в Лондоне…

КЛУБНОСТЬ

– Роман, твой ресторан – это что-то вроде клуба?

– У меня была идея – объединить людей, которые мне симпатичны. Русские отличаются от всех. Вот японский ресторан: ну съел суши, и тебе дают счет, потому что там больше ничего нет. В китайском, итальянском – ничего такого нет! Только в русский люди приходят на посиделки…

– Привет, а итальянская мафия нешто не в ресторанах своих собирается?

– Ну, там другие посиделки…

– Не такие уж и другие. К тебе тоже небось братва приходит! Японец ведь хаживал, а?

– Япончик? Не часто. Так, раз пять заходил. Причем он себя прилично вел, громко не разговаривал. Я с ним никогда не выпивал, я для этого был с ним недостаточно знаком. Ну разговаривал, да, как с другими клиентами: все ли в порядке, спрашивал. Водку он не заказывал у меня – вино! Но кто делает настоящий успех ресторану? Артисты! Художники, поэты, писатели. Музыканты.

– Это точно. Чтоб ресторан гремел, надо, чтоб Битов дал там по морде… ну одному знаменитому советскому поэту.

– Нет, конфликтов тут не так много! Разве только один раз была чудовищная драка. Она была неинтересной совсем, но травматически чудовищная. Двое неизвестных широкой публике клиентов дрались. Один из них выбил другому глаз. Я видел его несущим свой глаз в руке… Человек остался без глаза. Драка – это жуткий климакс вечера, это избыток русского быта.

– А Барышников участвует в бизнесе? Как?

– Интересуется, как идут дела, сам приходит, приводит своих друзей… Что еще? Да больше и не нужно ничего… Барышников, впрочем, однажды спас «Самовар»; какие люди его спасают! Это большая честь для спасенного… А именно – он вложился, помог выкупить помещение.

– А кто еще спасал?

– Бродский. Ресторан тогда переживал не лучшие времена, копились неоплаченные счета («было ужасное лето»), и решение Нобелевского комитета о присвоении Бродскому премии фактически спасло «Русский самовар»: лауреат откликнулся на просьбу о помощи («ты же богатый человек теперь») и поделился, вложил, вошел в долю.

– А Довлатов помогал?

– Довлатов был приятель мой старый, с Ленинграда. Я знал его еще тогда, когда он учился в университете. У него в Америке вообще никогда не было денег, он был бедный! Очень редко ходил в рестораны. Сюда приходил, когда надо было встретиться, например, с переводчицей. Когда он выпивал, в смысле переставал бросать пить, мы с ним выпивали…

Да, Довлатов однажды пришел и подарил мне старинный самовар – купил на барахолке на последние деньги, тридцать долларов отдал, даже на метро не осталось. И он с Куинса на Манхэттен добирался ко мне пешком, с самоваром в руках.

Я всегда любил самовары. Из самовара можно пить что угодно. И потом, это слово такое русское. Ни с чем не перепутаешь.

БОГАТСТВО

– Роман! Ты известный нью-йоркский ресторатор, капиталист, ньюсмейкер, celebrity.

– Да ну, все это ерунда…

– Скажи, пожалуйста… Вот ты в Америке живешь уже 32 года и все там видал. Ты приехал – президента судили за «Уотергейт», а дожил до того, что другого президента за секс судили. Ты приехал – вешали негров, сегодня уже имеют иракцев в одно место. Все-таки лучше стало? Прогресс есть?

– Да… Действительно, давно я в Америке. Больше чем полжизни…

– Вот у тебя, наверное, должна была произойти некая трансформация представления о богатых людях. Скажи, что в твоем представлении богатый человек?

– Это тот, который может себе все позволить, который не думает, купить ему костюм или какой-нибудь загородный дом, у которого есть возможность слетать в Португалию, скажем, посмотреть футбол – или в Париж, посмотреть теннисный турнир.

– Подожди-подожди, ты перепутал все в кучу. Пойти в ресторан, купить костюм – это один уровень богатства. Поехать в Париж или Португалию – это другой уровень. Купить загородный дом – третий. Поэтому ты определись, что из этих трех уровней является богатством. Сумму назови.

– Я всегда считал, что если бы у меня был один миллион долларов, то я бы себе казался богатым человеком. Тогда я бы спокойно себе жил. И занимался бы только любимыми вещами.

– Миллион – это уровень костюма и ресторана, это не уровень поездок.

– Это как раз меня и поражает! То, что сейчас среди моих друзей есть люди, которые могут себе позволить то, о чем я никогда даже не мог и мечтать. И которые считают, что миллион – это не деньги… Я никогда не хотел никаких материальных ценностей, у меня никогда не было никакой собственности…

– Ага, и поэтому ты завел ресторан. Причем на Манхэттене. От бедности исключительно. Из-за нее же ты живешь на Мэдисон-авеню, а на Брайтоне жить не хочешь.

– На Брайтоне я никогда не хотел жить.

– И в Челси ты не хочешь жить. Хотя там осталась твоя душа.

– Ты знаешь, в Челси живут поэты, писатели, художники – но их все время меньше и меньше, потому что поэты – они всегда бедные.

– Ну, если говорить о поэтах – если бы Лонгфелло был жив, он бы был богатым человеком. Пушкин, доживи он до наших дней, был бы мультимиллионер.

– Пушкин и так получил огромные деньги за свои произведения. Он был бы поразительно богатым человеком, если бы не пороки его.

– О чем ты говоришь, если его издавали мало! Царь Николай издал после смерти за свой счет.

– Да были у него деньги. Он хорошо зарабатывал на книгах. Но он был картежник, он был чудовищно азартный человек, он проигрывал все. И еще он был бабник. Он много денег оставлял в публичных домах.

– Ты уверен?

– Абсолютно уверен.

– Однако вернемся к нашему вопросу. Что для тебя богатство? Вот ты говоришь, что миллион – это богатство. Если его не тратить, а консервативно им управлять, то пять процентов можно обеспечить. Ну вот 50 тысяч в год – это что, богатый человек, что ли?

– 50 тысяч – это, в общем, нормальная, скромная, но абсолютно достойная жизнь. А реально я про миллион даже не думаю. Я жил всегда очень скромно. Очень. Я уже устал объяснять: ресторан я открывал не для того, чтобы зарабатывать деньги, а чтобы было место, куда могли бы прийти мои друзья, чтоб у них было место свое, чтоб мы там общались, понимаешь? Недорогое причем. 80 процентов людей, которые приходят в мой ресторан, – это мои приятели, знакомые, друзья. И для меня угостить товарища – это самое большое счастье на свете. Деньги – это важная вещь, но важнее всего все-таки кореша. Традиции дружбы, верности – они сохраняются. Я к этому отношусь как к дару Божьему.

СССР

– Роман! Вот раньше если кто-то уезжал, то он умирал для России. И вдруг через много лет (для тебя это 17 лет) оказывается, что человек не умер, а жив. Раз – и он может приехать в Россию. Потом обратно уехать, снова приехать…

– Это самое большое счастье, которое есть на свете, – свобода передвижения.

– Не-не-не. Свобода передвижения у тебя и так была. Ты мог поехать во Францию, в Испанию. Но ты теперь можешь приехать в Россию. Вот как это?

– Я в первый раз приехал в Россию сразу после того, как она открылась. По-моему, это был 86-й или 88-й год. Для меня это счастье.

– Ну а конкретней? Какие были впечатления?

– Тогда было безумно все бедно.

– И ты считал себя королем жизни.

– Никогда не считал себя королем жизни! Я приехал с одним малым… Он привозил сюда часы фальшивые – это был тогда тут ходовой товар – и дарил своим друзьям. И при этом говорил: «Вот видишь, я все-таки приехал сюда победителем». А я абсолютно не приехал никаким победителем. Я и уезжал не побеждать, не за хорошей жизнью – я не был экономическим эмигрантом. Я любил всю жизнь иностранные языки: французский, немецкий, английский, итальянский. Мне хотелось посмотреть мир. Я был молод. Мне хотелось поиметь итальянку, француженку… Гм. Потом, когда я приехал сюда снова, то увидел друзей, с которыми не порывал связи. Я каким-то образом давал о себе знать, и они тоже давали о себе знать. Через телефонные разговоры, через письма, подарки, которые мне удавалось с кем-то передать… Ты даже не можешь себе представить, как меня просили прислать…

– Джинсы?

– Да, джинсы…

– Можем себе представить. Все хотели джинсы.

– Я тоже мечтал про джинсы, когда был молодым человеком в Ленинграде…

– Когда уезжал, ты прекрасно знал, что тебя будет мучить ностальгия. Хотя она, кстати, не особо сильно мучает на самом деле.

– Ностальгия? Это не ностальгия. Ведь еще римляне говорили: ubi bene, ibi patria – где хорошо, там и родина. Но я-то так не считал. Первые годы жизни за границей я был чудовищно зол на правительство русское, советское, которое заставило меня уехать…

– А если б тебя выпустили, ты бы месяц побыл и уехал домой.

– Определенно! Я бы никогда там не остался. Ты понимаешь, в чем дело… Для меня счастье – это общение. Счастье – это сидеть за столом, имея возможность заплатить за этот стол, угостить своих друзей. Смотреть им в глаза, зная, что у них нет никаких задних мыслей. У нас ничего не было, но мы все как-то жили… Как дети. Была дружба.

– С какого года ты?

– Я с 37-го.

– Ты мог бы быть нашим отцом. А чего ж тогда мы тебя Романом называем? Давай на вы. Как вас по отчеству?

– Ты знаешь, мой друг Богословский как-то закричал в людном месте: Роман Аркадьевич! И тишина вдруг настала. Люди подумали, что сам Абрамович тут.

– А ты был женатым, когда уезжал?

– Нет, я женился в Америке. Моя жена – поразительная женщина. У меня к ней огромная благодарность. Она угробила свою жизнь – ты можешь себе представить? – на этот ресторан и на все, что с ним связано. Это именно она ведет ресторан. Я там только по вечерам. Я то, что называется пиар, понимаешь?

– Если б тебя не было, ресторан умер бы завтра.

– Мне очень повезло. Вообще мои же понятия обо всем – и о ресторанах в том числе – сформировались рано, в Советском Союзе. Бывало, придешь в ресторан какой-то в те далекие годы и сидишь с девушкой. Музыка… И какой-то жлоб обязательно подходил и говорил твоей девушке: позвольте вас пригласить на танец. Девушка не очень хотела с ним танцевать, но они были всегда такие наглые, жлобы в этих ресторанах, что почти всегда начиналась драка. Иногда мне давали, иногда я. Но были места, где никогда не дрались: Дом кино, ЦДЛ, Дом литераторов, Дом журналистов, Дом композиторов, Дом архитекторов… Наверное, оттуда у меня ощущение, что ресторан должен быть для своих, понимаешь? Чтобы там не было хулиганства, плохого поведения… Я всегда мечтал открыть ресторан… Но не для того, чтобы зарабатывать деньги! Я об этом никогда даже и не думал. И у меня никогда не было денег – ни здесь, ни там. Но здесь я зарабатывал своей профессией, я преподавал английский и был синхронным переводчиком. А в Америке это не профессия…

– Так ты синхронист? Это очень тяжело.

– Тяжело, никто не спорит. Но это была здесь, в Советском Союзе, хорошо оплачиваемая работа. Я, например, за перевод кино получал 25 рублей. Понимаешь, да? Что такое 25 рублей? Два часа поработал – и можно слетать в Тбилиси. На билет хватало.

– Или девушку в Москве сводить в кабак.

– Поэтому я говорю, что для меня богатый человек – тот, кто может позволить себе постоянно ходить в ресторан.

МОСКВА КАБАЦКАЯ

– Я должен вам сказать серьезно: здесь, в Москве, очень вкусные рестораны. Очень. Я здесь бываю каждый год… Конечно, во многих не был… Но вот «Пушкин» – очень хороший ресторан. Нигде в мире нет таких русских ресторанов.

– Запад вообще не знает русской кухни.

– Вообще не знает! Особенно в Америке. А тут… Я считаю, что даже на фоне московских шикарных заведений – ресторан, в котором мы сидим, по-настоящему шикарный. Здесь все скромно, но очень достойно, чисто, элегантно. Я обратил внимание на все – и на салфетки, и на стулья. На бокалы – они безумно дорогие. Ты что думаешь, что можно купить такой меньше чем за 25 долларов? Я себе таких позволить не могу. Мне нравится, что здесь открытые кухни во многих ресторанах. Вот я с вами был в ресторане «Белое солнце пустыни». И когда увидел набор закусок – buffet, шведский стол, – я поразился изобилию. Про «Царскую охоту» мне рассказывали много… Туда водили режиссера Тарантино. Но такого, как я готовлю, нигде нету, здесь невозможно съесть то, что у меня есть. Хотя, казалось бы, у меня такое скромное меню…

– А чего тут нет?

– Винегрет в Москве ты не можешь нигде съесть. Абсолютно.

– Ну, потому что это домашняя еда, не ресторанная.

– Салат оливье, который «Столичный», – тоже нигде нормальный не съешь сегодня. Или селедка; я попросил селедку здесь в каком-то ресторане. Так пять кусочков селедки мне принесли, значит. Пять маленьких кусочков селедки. Ну разве так делают? Что еще? Про «Пушкин» я уже говорил. «Сыр» – богатый ресторан, вкусный. Там все скромно, все достойно, мне нравится. Где еще был? «Антинори» – модный ресторан Новикова, довольно вкусный. Поразительно другое – тут вина безумно дорогие. Такие вина в Нью-Йорке подают только в самых шикарных ресторанах. Если я в своем ресторане предложу вино, которое стоит 100–150 или 200 долларов за бутылку, как здесь люди платят, то… У меня нет посетителей, которые смогут себе такое позволить. Я серьезно говорю!

РУССКИЙ САМОВАР

Меж тем подали суп.

– Тайский суп супротив моего супа не устоит.

– Против твоего какого?

– У меня потрясающий борщ. И суп с пельменями. Да разве это может сравниться? Тайский суп против моего – так, кислая фигня. Я когда подаю какие-то закуски, так это еда, можно наесться. Здесь же, в Москве, у вас порции всегда очень почему-то маленькие…

– А твой ресторан сколько баллов имеет в ресторанном рейтинге по Нью-Йорку?

– 23 из 30 возможных. Справочник все время про нас пишет немножко.

– Неплохой результат. Это сильно выше среднего.

– У меня никогда не было таких возможностей – взять повара, чтоб он готовил на 28 баллов. Это огромные расходы. У меня очень простой ресторан.

– Но о миллионе прибыли нет пока речи, как мы понимаем.

– Нет. У нас оборот полтора миллиона долларов в год. Остается обычно 200 тысяч прибыли в конце года. Для меня самое главное в жизни – это щедрость, гостеприимство и вот открытость невероятная, которую я узнал от грузин здесь, в России. Я всегда в те далекие годы хотел походить на грузин, ни на кого больше. У меня каждый день есть три новых тоста. А я выпиваю довольно много, как ты понимаешь. Минимум 10 рюмок по 50 грамм. Пол-литра. Каждый день.

– А анализ печени?

– Я его не делал никогда; не люблю врачей. Я только не могу сейчас пить чистую водку, только настойки: их не надо закусывать. Должен вам сказать – вы можете верить, можете не верить, – но я первый возродил традицию старых русских настоек. А вслед за мной «Столичная» и «Абсолют» тоже стали делать всякие настойки.

– Тебе надо изготавливать свою водку – «Каплан». И настойку «Фанни».

– Юз Алешковский замечательно пошутил по этому поводу. Когда Фанни Каплан выстрелила в Ленина, тот сказал: It's so funny. Funny. Меня поражает вот что: каким образом за такой короткий срок в России была возрождена кухня полностью? Всюду вкусно! Вот на улице маленькие такие ларьки – «Картошка». Я как-то попробовал. Безумно вкусно.

– А в чем секрет твоих знаменитых щей?

– В том, что надо в эти щи положить большое количество разных сортов мяса. А мясо чтоб с косточкой, телятина, ребрышки свиные… Я обычно делаю из восьми сортов мяса. И вот щи всю ночь томятся на огне. Ко мне люди в Нью-Йорк специально прилетают на щи.

– Ты сам готовишь?

– Иногда. У меня вообще такое простое русское меню. Я каждый день люблю есть селедку. И рубец.

– Ты отсюда завозишь продукты?

– Нет, там все есть. К примеру, в Нью-Йорке есть две серьезные базы, которые занимаются копчением рыбы. И у них севрюга очень хорошая. А вот варенье у меня русское. Из Молдавии привозят. И вина я хотел привезти…

– А помнишь, ты в какой-то момент выгнал русских поваров и взял сальвадорцев?

– Сейчас у меня опять новая концепция: главный повар – из Ташкента. Шикарный совершенно парень, потрясающе все делает. Еще один повар родился в Германии, в семье эмигранта. Говорит по-русски, по-немецки, по-английски. Закончил одну поварскую школу у немцев, потом еще одну в Майами. Еще есть у меня и повариха из Ленинграда – в «Европейской» работала…

ИТОГО

– Дела у меня неплохо идут. Солидные люди ко мне ходят. Леня Ярмольник, Андрей Макаревич, Саша Абдулов… Слава Ростропович, Наташа Макарова, Володя Спиваков, Юрий Башмет… Они тут бывают каждый день, когда приезжают. И еще Фельцман, Виардо, Алик Слободяник, Купер, Збарский… Целков, Заборов… Кто тут живет, кто там – все смешалось. Вознесенский, Евтушенко, когда они здесь. Юрий Никулин захаживал… Никита Михалков бывал – и до «Оскара», и после. Он мне сказал: «Я знал, что ты будешь за меня рад». Хворостовский, Стрейзанд, Милош Форман… Сережа Лавров заходит, министр иностранных дел, – он довольно близкий мой кореш. Хорошо в Нью-Йорке. Но тем не менее столица мира – Москва.

– Что так?

– А потому что самые красивые люди – в Москве. Самые потрясающие рестораны – в Москве. Я поражен… На каких машинах ездят люди! Как одеваются! В Нью-Йорке такого нету. Серьезно, нету…

– Да, Рома, не зря от тебя сколько народу вернулось…

– А вот кто эти девушки?

– Это, Рома, бляди в основном.

– Да? А такие молоденькие, симпатичные.

– Да уж не как у вас в Нью-Йорке… Хотя ты и сам все знаешь. Понимаешь, что тут всяко лучше жить…

А.К. + И.С.

НЬЮ-ЙОРК, КАК ГОВОРИТСЯ, ГОРОД КОНТРАСТОВ

Внезапно пришлось слетать на пару дней в Нью-Йорк. Я вообще-то не очень люблю путешествовать бесцельно, но тут нашлось дело: в Америке готовится к выходу «Ящик водки» (может, вы слышали – это такая книжка, мы с Альфредом Кохом написали). А, на Брайтоне, разумеется? – уточняют проницательные читатели. Да нет, зачем же – там она и так продается в русских магазинах. Теперь же текст выйдет в переводе для нерусскоязычных американцев. Проблемы, конечно, есть. Мы долго там ломали голову с акулами издательского бизнеса: что делать с пассажами про «черножопых афроамериканцев», как лучше перевести на английский «ёб твою мать», как делить деньги и… Впрочем, не буду вас утомлять рассказом о скучных подробностях писательской кухни.

Теперь, когда мы с соавтором прилетели из Нью-Йорка обратно, товарищи спрашивают: «Ну, как съездили? Что Нью-Йорк? Стоит?» Чтоб 20 раз не излагать одно и то же, дам тут вам короткий отчет. Не жук все-таки нагадил – мотаться на длинный уик-энд через океан не часто приходится.

…Глядя из окна кеба на серые заборы и мрачные склады неживописного Куинса, через который непременно проезжаешь по пути из аэропорта на Манхэттен, я думал: ну и что? Вылитые Люберцы или Химки. Сейчас небось и IKEA будет по правому борту. Но как мелькнул первый невысокий, в четыре этажа, домишко из красно-черного кирпича, моду на который поселенцы завезли из Амстердама, – в груди потеплело. Все-таки. И появилось тонкое чувство, что я вернулся домой. Любимый город может типа спать спокойно. Иллюзия, конечно, но приятно. Я там не показывался после 9/11, и много было разговоров, что теперь там все иначе, все строго, все начеку и бдят со страшной силой. А то мы не знаем, как это делается… После того как в аэропорту меня строго разули и бдительно просветили мои ботинки рентгеном, я вышел в город с паспортом наготове: сейчас же патрули будут меня, иногороднего, шмонать и требовать регистрации. Сразу ж видно, что я не yappy, не латинос, не китаец и не негр – а значит, не местный, чужой. Мы ж понимаем. Однако оказалось, что до нас им таки далеко. Меня с моей внешностью типичного украинского гастарбайтера ни один мент не тормознул! Да и вообще по какой-то странной причине полицейские там не прохаживаются по улицам с хозяйским видом и не сверлят глазами прохожих. Чем же они, интересно, там занимаются? Любопытно…

Выхожу я, значит, в город… И должен вам сказать, что слухи о полувоенном положении, на которое якобы перешел Нью-Йорк, оказались преувеличенными. Ни зениток на крышах, ни заклеенных крест-накрест окон, ни блокпостов, как мы любим, – ничего! Тихо кругом, спокойно и даже безмятежно. А потом идешь, крутишь головой – и таки замечаешь, что город изменился. Тут и там по обеим сторонам Бродвея торчат новые высотки. И заселенные, и недостроенные. Причем новые дома, надо вам сказать, – это не какая-нибудь вставная челюсть Арбата со штампованными коробками – новостройки разные, их не спутаешь. Они этакие веселенькие: ломаные там плоскости, много синего, бирюзового, красного. В городе просто строительный бум! Мы как-то иначе себе представляли ситуацию издалека… Похоже, американцы просто морочат голову своим европейским напарникам. Типа – вот мы бедные и несчастные, все у нас плохо, помогите; видите, и доллар обвалился, нет сил поднять. Битый небитого везет, это мы проходили. Наблюдение позже подтвердилось походом по кабакам, в которых не протолкнуться. В рецессии, знаете ли, все с точностью до наоборот – сидишь один посреди пустого зала, и официанты едят тебя глазами.

Иду, значит, по Бродвею сверху вниз – так лимитчики и гости столицы считают своим долгом отметиться на Старом Арбате. И после долгой разлуки заново удивляюсь простым вещам. Чистому воздуху например. Ну вот откуда ему там взяться? Небось машин не меньше, чем в Москве. И город по размерам и населению уж никак не отстает от русской столицы. Так в чем же дело? Мы долго спорили, что решило вопрос: платиновые ли катализаторы, хороший бензин, морской ветер или все вместе, – но ответа не нашли. Кроме чистого воздуха, вот еще что настораживает на Манхэттене: автомобили с рабской предупредительностью тормозят перед тобой, дают пройти. Ты как-то быстро отвыкаешь от привычки перемещаться по городу короткими перебежками и приобретаешь совсем не русскую, человеческую какую-то походку. Не только потому, что водители лишены элементарного самоуважения, но и от отсутствия на тротуарах куч собачьего дерьма, которые так украшают Москву и какой-нибудь Париж. Хотя собак полно! Прохаживаясь с хозяевами, они то и дело застывают в характерной позе и срут где попало. После чего хозяин – вы не поверите – собирает это говно в кулек и идет с ним дальше, слова не сказав некультурной твари. Ну почему ньюйоркцы не могут себя вести как люди, в смысле как москвичи? Давайте мы тоже все бросим и пойдем говно собирать! Щас. Я иногда думаю: вообще все беды американцев оттого, что они такие негордые.

И так вот я дошел до самой Таймс-Сквер, где в Новый год народ толпится что на нашей Красной площади. У них там еще на пятачке посреди – призывной пункт, то есть не призывной, а по вербовке в армию. Небось там сейчас такое, война же… Ан нет! Убрали куда-то военную точку, и теперь там вместо нее, вот смешно, театральная касса. Может, по той же логике, по которой у нас под огнем снимали кино «В шесть часов вечера после войны»? Чтоб отвлечь граждан от неприятных мыслей? Логично… И уж кстати насчет театра: мы сходили там на самый модный бродвейский мюзикл – «Mamma mia». Театр называется Cadillac, что-то в этом роде, это на самом Бродвее, в районе 52-й улицы – то есть в пяти минутах пешком от «Русского самовара» Романа Каплана. Пьеса смешная, жизнеутверждающая. Там на некоем греческом острове девица собирается замуж. И в рамках подготовки к взрослой жизни залезает в секретный мамашин дневник. И читает его с подружками вслух. А там про то, как мамаша в юности в аккурат за девять месяцев до родов имела нежные отношения с тремя американскими туристами. Дочка как-то нашла их адреса и пригласила на свадьбу. Все трое прилетели и начали выяснять, кто из них настоящий, тот самый. Причем мамаша пытается их отшить, уверяя, что роды – это лично ее достижение, а «эякуляцию нельзя ставить мужчине в заслугу – тоже мне, работа». И вот так они мило шутят и поют песни из репертуара «АББЫ», откуда и название шедевра. Мюзикл довольно забавный, мы с писателем в целом остались довольны – однако же сочли, что одного действия достаточно, и отправились ужинать. Не знаю, какая там в пьесе развязка, но думаю, велосипед авторы сценария изобретать не стали. Скорей всего один из папаш воссоединился с семьей, а два других женились на одиноких толстых подругах матери – иначе на кой ляд было их вставлять в список действующих лиц?..

Однако же вернемся к общепиту. Там нет смысла просто так ходить по кабакам, по наитию. Есть же такая полезная коричневая книжечка, как Zagat. Это, если кто не знает, такой ресторанный гид с описанием чуть ли не всех заведений Нью-Йорка. Самое же там забавное – это рейтинг. Для его составления применили тридцатибалльную систему, но выше 28 баллов не дали никому. И вот я залезаю в самый верх списка, на самый пик, а там – французский Le Bernardin. Ну что же, логично, это ж haute quisine… Смотрю в строчку, где обозначается средняя цена ужина. Ни за что не угадаете! Так знайте: 92 доллара. Так-так, звоню…

– Столик можно заказать?

– Можно. Но только на одиннадцать вечера.

– Гм… Ну ладно, ради такого случая можно и подождать. Ладно, записывайте.

– Минуточку, должна вас предупредить: у нас очень дорого! – И объявляет мне про уже известные 92 доллара.

Я ее успокаиваю. Но она продолжает:

– И еще: у нас нету обслуживания a la carte. Только комплексный обед.

– А что в нем?

– Ну как что? Вы разве не знаете, что у нас sea food?

– Я понимаю, что food у вас sea, но какой именно? Что там?

– Послушайте, вы будете заказывать или нет? А то у нас всего один столик остался, а желающих полно.

Нет уж, спасибо.

В итоге пошли мы в Shun Lee, китайское заведение из верхних строк рейтинга. (Если точно, то это сеть из трех или даже больше ресторанов, и все как один.) И там неплохо закусили пекинской уткой, причем блины из нее вертел специально обученный человек. Блины эти выходили внушительные, совершенно русского размера. Водку мы взяли китайскую, 53 градуса, в белой фарфоровой бутылочке. Мы сидели, ужинали, смотрели на зубастого, похожего на Чан Кайши официанта, который со счастливым лицом выслушивал наши пожелания и потом жизнерадостно и неутомимо бегал по залу туда-сюда, и размышляли все про то же: трудно остановить китайцев, тяжело с ними конкурировать – с их нечеловеческим трудоголизмом и более чем скромными потребностями. Впрочем, про это немало было сказано в уже упомянутом «Ящике водки». Мы разве что получили очередное китайское подтверждение… Не обошлось и без обсуждения дежурных тем – типа, отчего русские, то есть еврейские, эмигранты из Одессы заняли в Нью-Йорке одну из самых дальних его окраин, для чего им пришлось вытеснить оттуда негров, а китайцы расположились в самом центре города, в Лоу-Манхэттен, откуда ну 10 минут идти до бывших башен-близнецов (про которые еще будет речь).

На другой день мы, чтоб еще раз проверить свои ощущения, съездили в чина-таун. Поводом мы сделали ленч в заведении Нью-Грин-боу, что на Bayard Str. Zagat выставил этому предприятию общепита самый низкий балл по дизайну, ну типа четыре из тридцати возможных, и довольно высоко, в 19 баллов, оценил кухню. К четверке мы отнеслись хладнокровно, поскольку интерьерами нас удивить трудно. Тем более известно, что не красна изба углами. А красна дамплингами, которые оказались отменными. Готовят их на месте в индивидуальном порядке, так что пришлось подождать. Не смутило нас и то обстоятельство, что у заведения нет алкогольной лицензии. Меня этот так даже и развлекло. Поскольку, по американским законам, если в ресторане не подают алкоголь, клиент, защищая свои гражданские права, может принести с собой. Я сходил через дорогу в китайский – впрочем, в чина-таун все китайское – винный и принес оттуда пузырь. В итоге мы прекрасно отобедали, уплатив 22 доллара на двоих, съев каждый по два серьезных блюда (ну, плюс принесенной водки еще выпили на десятку), и бедная столовская обстановка нам в этом не смогла помешать – разве только напомнила о счастливой советской юности.

И чтоб обозначить тему «Нью-Йорк – город контрастов», нельзя ж без этого, упомяну тут итальянское заведение Scalicella, что на Третьей авеню и 65-й – или все-таки 64-й? – улице. Ресторан, даром что разместился в подвале, входит в десятку или пятерку самых пафосных в городе. Обед там обходится приблизительно в 30 раз дороже чем в Нью-грин-боу. Но он, присоединюсь к мнению экспертов, которые предупреждали о steep prizes, того стоит. Ну, морепродукты морепродуктами, а взяли мы все равно красного. Потому что захотелось и не было смысла себе в этом отказывать. Официант принес бутылочку Nero d'Avola, плеснул мне чуть в бокал и застыл в ожидании.

– Заебись, – кивнул я официанту, понюхав и глотнув винца. Он все понял, тут же кинулся наливать. Странно, откуда они там знают по-русски? Не Брайтон же… На который я рвался, люблю я этот законсервированный Совок, который наши там устроили, – да дела не пустили.

Еще одно кулинарное впечатление: ресторан Fiorella, возле Линкольн-центра. Там такая пицца, какой и в Милане вам не подадут. Подложка тонкая как бумага! Правильная, короче. Ну и прочие блюда на уровне. И еще у них уникальный сервис. На прощание нам принесли три поллитровых графинчика с настоянной на разных специях граппой.

– Мы не заказывали! – говорю.

– Это в счет не включено. Мы так принесли, вдруг вы захотите на посошок употребить.

Я был растроган – ну где еще такое? И незаметно для себя выпил три рюмочки.

Нельзя сказать, что мы в эту свою поездку только и делали, что договаривались с издателями и переходили из кабака в кабак. Это было бы однобоким изображением действительности. Потому что, кроме театра, мы сходили еще и в музей. Так-то! В Музей современного искусства. Интересно было взглянуть, как они там устроились после большого ремонта. Так значит, музей. Ну, с импрессионистами все понятно, они давно вошли в номенклатуру. А какой-нибудь Энди Уорхол все еще может взволновать. Вот нарисовал человек банки с супом, причем без фокусов, а тупо, как маляр. То, что он стал таким образом миллионером, это личное дело покойного. Но как же общественность такое допустила? Когда парень и вовсе, может, рисовать не умел? Что за этим кроется? Было мнение, не раз оно высказывалось, что все дело в вопиющей бездуховности американского общества. Но – нет, не могу я принять такую причину. Я б принял, если б не видел каких-то вещей во время своих наездов в Штаты. Я там видел множество пенсионеров, которые, не додумавшись перекрывать хайвеи, обедают себе в «Макдоналдсах», припарковав свои старомодные «линкольны» на бесплатных стоянках. Видел безродных сирот, которых лечат в дорогих клиниках. А уж сколько раз я цеплялся глазом за пандусы, которые устроены повсеместно для инвалидных колясок! А еще у меня одна из самых смешных американских картинок такая. Негр, шофер автобуса, на котором я однажды ехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, разувается и, убрав ботинки в сторону, жмет на педали. Картина кажется страшной первые секунды, пока ты не осознаешь, что и шоферские носки, и ботинки, и пол в автобусе – все чистое и свежее, как гимназистка… Культурный шок, в общем. Так в чем же тайный смысл поделок Энди Уорхола? Может, в том, что любой может сделать карьеру, было б желание? И, если нет таланта, все равно надо дергаться и шевелить мозгами? И не пасовать перед авторитетами? Отчего ж нет?..

Однако же 9/11 таки имело место быть в этом городе. Увы. Я долго откладывал, тянул до последнего – и уже перед самым отъездом в JFK отправился в нижнюю оконечность Манхэттена. Шел, шел по Черч-стрит, к перекрестку с Визи-стрит совсем уж замедлив шаг, – я знал, что будет за поворотом. Дошел – и поднял глаза, и посмотрел направо. Тут они были, обе. Две не скажу красивые, но мощные, солидные, внушающие доверие башни. А теперь тут навес над площадкой, и дальше мрачная решетчатая ограда типа тюремной… За ней – пустырь, а на пустыре унылая такая серая стройка. И то спасибо, что не груда обломков, не руины, не котлован. Я рассмотрел на стенде у забора плакат с изображением будущей башни, сказал себе: «Sic transit gloria mundi» – и пошел прочь по Фултон-стрит мимо уцелевшего «Миллениум Хилтон» и довольно скромной с виду церквушки, которая на самом деле не что иное, как собор Св. Павла, который помнит еще большой пожар 1776 года. Все-таки повезло еще, что удар террористов оказался практически точечным. Все вокруг уцелело! Что-то похожее я наблюдал в Сантьяго-де-Чили и удивлялся: как же это летчики Пиночета обстреливали ракетами президентский дворец Ла-Монеда? В самом центре города? В середине жилого квартала? Да так, что не разнесли ни одной квартиры нечаянно? (Впрочем, надо признать: и у нас, когда били по Белому дому из танков, посторонних вроде не задевали.) Кстати, хотел бы я знать, не переименовали ли чилийцы одну из центральных улиц своей столицы – авеню им. 11 Сентября? Они ее так назвали в 1973-м, когда сместили Альенде, – в тот день начался путч Пиночета.

Так вот, на Фултон эту стрит я захожу в каждый приезд в город. Там мой любимый букинист Strand, я в него обыкновенно шел сразу после захода в книжный Border's, который был в северной башне; впрочем, хватит уж о грустном. Лучше о веселом: о том, что Нью-Йорк не кажется чужим, он как родной. Отчего? Поди знай. Но и потому тоже, что как сойдешь с главных улиц в переулки, так там, куда ни глянь, родные картинки, знакомые детали: битый асфальт, облупленная штукатурка, кучи неубранного снега на обочинах, лужи по щиколотку… Радость узнавания, умиление от встречи со знакомым. А совсем уж добил меня тихий негр на той же Фултон: он, расстелив на тротуаре драную шаль, разложил на ней товар – пиратские DVD с «Авиатором» и прочими новинками.

– How, – спрашиваю, – much?

– Пять долларов – отвечает он смущенно.

Пятерка! Да это ж меньше 150 рублей – даже на Горбушке нет таких цен. Что значит протестантская этика – пираты и те не ломят цены. Откуда у них берется совесть? Где они ее добывают?

Ну не красавец этот негр? Люди – они везде одинаковые. Как же я люблю эти моменты, когда в чем-то чужом и незнакомом проглядывают знакомые черты. Видите, у них там все как у нас. Ну почти все… Кое-что…

И.С.

TOLSTOY-JAZZ

Сейчас я вам расскажу одну историю. Знаю, что вы после этого обругаете меня. Назовете свиньей и гондоном. Поругателем святынь и все такое. Мол, нет у этого Коха ничего святого…

Вообще у меня сложные отношения со святостью. Вторая заповедь гласит: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои».

И как же прикажете мне после этого заводить себе какие-нибудь святые, священные штуковины, кроме его единственного? Чтобы он потом мой род до четвертого колена преследовал? Дудки! Нет у меня ничего и никого святого! И снизойдет пусть на меня и на мой род милость Господа…

Как начало? По-моему, неплохо. А впрочем, можете отнестись к этой истории как к дурной шутке. Ведь ничего этого на самом деле не было, и все это – некая импровизация на заданную тему. Этакий джаз. Однако хватит тянуть, пора уже перейти к делу. Итак, вот моя история.

Крупный широкоплечий молодой человек в форме артиллерийского офицера сидел на лавочке в Екатерининском саду Санкт-Петербурга. Загорелое лицо и густая, давно не стриженная борода выдавали в нем приезжего с юга. Было ясно, что офицер прибыл либо с Кавказа, где воевал с горцами, либо из Севастополя, который был несколько недель как оставлен русской армией: молодой император Александр II начал свое царствование неказисто – с поражения в войне.

Офицер не выглядел удрученным. То ли здоровый организм не хотел долго предаваться меланхолии, то ли вообще он был человеком с крепкой нервной системой, но он улыбался и весь его крепкий, мускулистый вид излучал бодрость и уверенность в себе.

У поручика были все основания для того, чтобы легко смотреть на жизнь. Он был богат, из известного рода графов Толстых. Несмотря на грубые черты лица, он пользовался успехом у женщин и к тому же был успешный, модный беллетрист, сочинениями которого зачитывался даже государь император.

В Петербург он прибыл, чтобы обсудить литературные дела со своим издателем – известным поэтом Некрасовым. Некрасов был тоже богат, знаменит и абсолютно развращен. Ему нравилось растлевать молодого провинциального графа, и он назначал ему встречи поздними вечерами в самых утонченно-извращенных салонах и борделях столицы.

Толстой прекрасно понимал эти уловки и охотно поддавался сладкому зову греха. Ему нравилось изучать эту сторону жизни. До сих пор у него не было настоящего опыта, разве несколько влюбленностей в Казанском университете да деревенские девки в Ясной Поляне. Была, правда, одна казачка… Но что казачка? Меж ними – пропасть. Он аристократ, изучавший древние и восточные языки, а она даже читать не умела. На чувственности далеко не уедешь. Даже сейчас он вспоминает о ней со смешанным чувством: с одной стороны – горящие зеленые глаза, черные брови, мускулистые тугие бедра, певучий, грудной голос, а с другой – запах пота и навоза, нечищеный рот, шершавые, мозолистые руки, большие грязные ступни…

Поручик смотрел на здание Александринки, которое просвечивало сквозь деревья, на памятник императрице и на голубей, которые суетились под ногами. У него было несколько часов свободного времени, и он сидел и думал – естественно, о женщинах.

Чем больше он узнавал их, тем больше удивлялся тому, насколько они отличались от мужчин. Совершенно другой способ мышления, иные стимулы к жизни, другое понятие предназначения, иные критерии успеха. Они совсем другие. Они иначе чувствуют, видят, хотят, совокупляются.

Поручик вдруг почувствовал очень остро невероятное отчаяние и тоску. Он как-то сразу, одним куском понял, что никогда не будет женщиной. Никогда не почувствует так, как женщина, никогда не увидит мир ее глазами. Вот он молодой сильный мужчина. Он может еще стать кем угодно – художником, генералом, ученым, путешественником… Но он никогда не станет матерью. Он не поймет, как это, когда в тебе долго, постепенно зреет плод, как ты меняешься вместе с ним, как растет живот, как набухают груди, как темнеют соски. Ты начинаешь иначе пахнуть, дурнеешь, у тебя меняется характер. Потом однажды ребенок, разрывая твое чрево, медленно, рывками выходит из тебя, и ты кричишь, кричишь, кричишь…

На войне он видел, что такое боль и страдание. Как нечеловечески кричат люди, как они запихивают обратно свои внутренности, вырванные бомбой, как режут им конечности, как лежат грудой трупы с бессмысленным взглядом и оскалом желтых зубов. Но он не мог себе представить, как это без всякого вмешательства в тебе выросла часть тебя же и к сроку она выходит вон, причиняя тебе невероятную боль.

Он поднял снова глаза на бронзовую Екатерину. Катя. Катенька. Катюша. Женушка моя. Так, кажется, звал ее Потемкин в своих письмах. Вот чисто женская ее судьба не может не удивлять. Вышла замуж за нелюбимого, глупого, слабого человека. Дежурно отдавалась ему, а любила другого. Родился ребенок, Павел, тоже – нелюбимый. Потом было много мужчин. Роды, аборты, роды и аборты. Дети рождались – то мертвые, то живые. Графья Бобринские… Что же такое тянуло ее к мужчинам, этим красивым, диким кавалергардам, что она была согласна ради мига наслаждения, ради секундного пароксизма страсти терпеть ужасные физические и нравственные муки, уничтожать свое здоровье, ломать судьбы любимых людей?

Толстой вспомнил, как его как-то ранило. Он был артиллерист и поэтому в рукопашную ходил редко. Но однажды он вовремя не отскочил от стрелявшей пушки и его сильно ударило лафетом по ноге. На голени образовалась глубокая рана, которая нагноилась и долго не заживала. Доктор сказал, что воспалились не только мягкие ткани, но и кость. Хотели даже отрезать ногу, но одна старая казачка рану заговорила. Он вспомнил, как это было больно, как выдавливали гной, как перевязывали, как боялся он потерять ногу. Вряд ли существуют в мире такие удовольствия, на которые он пошел бы, зная, что расплатой за них будет такая боль и такой страх.

А женщины – идут. Какой невероятной силы инстинкт движет ими, что они настолько теряют голову?

Тут у поручика в мозгу мысль раздвоилась. Одной частью он продолжал думать о загадке женского вожделения, а другой, неожиданно для себя, в одно мгновение увидел картину: как все было бы, если бы ему отрезали ногу…

КАК ТОЛСТОМУ ОТРЕЗАЛИ НОГУ

…Доктор, склонясь и повернувшись к нему спиной, больно ковырялся в ноге. Два дюжих санитара держали поручика за руки, а ноги и поясница в нескольких местах были крепко привязаны к кровати. Во рту у Толстого был кусок подметки, в которую он впился зубами изо всех сил. Сначала, когда он увидел эту подметку, он никак не мог понять – для чего она. Но потом, обнаружив на ней следы множества зубов, понял, что к чему, и испугался. Но санитары, смеясь, сказали:

– Не боись, ваше сиятельство; главное, чтоб колено осталося. С коленом еще куда ни шло. И ходить без палки, и верхом. Опять же сапог только один нужен. Накась вон выпей, что ли, араки. Да больше пей. Чем хмельнее будешь, тем легче.

Потом доктор долго пилил, потом резал острым ножиком. Было больно, поручик рычал, скрипел зубами, пытался петь. В какое-то мгновение он чуть не подавился подметкой, несколько раз терял сознание, сильно ослаб и опьянел. Бормотал какую-то чушь как полоумный, а в момент самой сильной боли, когда пила разрывала нервы, он описался от напряжения. Старая бабка бегала, меняла тазы, носила какие-то тряпки. Сквозь хмель и боль он видел, как бросили его ногу в таз. Напоследок запомнился черный ноготь на большом пальце. Ему стало жалко свою ногу, и он заплакал.

Доктор зашил культю, смазал ее водкой и перевязал чистым платком. Затем доктор сказал, что Толстой – молодец, держался здорово, но это, впрочем, он в таких случаях всем говорил. Как только доктор закончил ампутацию, старуха дала выпить измученному поручику густого макового отвара, и он быстро уснул.

Через неделю он уже ходил на костылях, через две – катался верхом, а через месяц встал на протез, который ему привезли из Германии. Пока заживала рана, Толстой, чтобы заглушить боль, пристрастился к водке и теперь всегда ходил взлохмаченный, нестриженый и пахнущий чесноком и перегаром. Офицеры, занятые на службе, почти не общались с ним, и он нашел себе компанию среди забулдыг – фуражиров и санитаров лазарета.

Потом он уехал в Петербург, чтобы хлопотать об отставке. Получив пенсию как инвалид, он еще был приглашен в Зимний дворец, к императору. Оказалось, это был большой прием, который Александр II давал в честь проявивших героизм офицеров, недавно ушедших в отставку.

На приеме Толстой стоял в первом ряду. Царь подошел к нему и сказал: «Спасибо, ггаф, за службу! Твой отец был гегой, и ты гегой. Я спгавлялся о тебе. Так что я, ггаф, твой должник. Кстати, хорошую книженцию ты про Севастополь написал, я читал».

Поручик любил Александра. Царь был на десять лет его старше. Толстой знал, что царь был храбр и добр, участвовал в вылазках на Кавказе, помогал раненым в Севастополе, был красив и умен, хорошо образован и воспитан. Что еще нужно, чтобы быть любимым своими подданными?

Император пошел дальше, а следующая за ним свита со вниманием смотрела на молодого офицера. Ну и что, что одноногий инвалид? Зато граф и у царя на виду. К тому же, говорят, хороший писатель, это нынче модно. Опять же холост. Чем не партия для подросшей дочери-невесты? Придворные начали лихорадочно вспоминать, какое у него имение, сколько денег, достаточно ли богат… Что, слыхали, что в карты по-крупному играет? Пьет много? По борделям шляется? Ну, это ничего… Перебесится… Кто в молодости не загуливал?

Толстой был в шаге от того, чтобы стать иконой двора. Чтобы лучшие невесты Петербурга искали его благосклонности, чтобы сановитые генералы и тайные советники считали за честь знакомство с ним, чтобы стать частью золотой молодежи, войти в самые верхи, сливки аристократии…

Но в свите царя тут же начались и другие разговоры (видимо, от зависти к царскому вниманию и приязни): «Да какой он герой, даже в атаку ни разу не ходил. Пьяный попал под пушку, нога заболела, вот ее и отрезали. Чувствуете? От него и сейчас водкой несет! Дурак из деревни. Университета так и не кончил, убежал на войну. Романтик-идиот. Ну что? Повоевал? Стучи теперь своей деревяшкой до самой смерти. Нечего ему в Петербурге делать. Ехал бы себе обратно под Тулу, не позорился. Еще наглости набрался книжки писать…»

После таких уничижительных оценок двор сразу потерял интерес к нему. Он еще побыл некоторое время на приеме и пошел домой. На Фонтанке он снял квартиру, и ходьбы от Зимнего дворца до нее было полчаса даже на деревянной ноге. На следующее утро он справился, есть ли ему почта. Почта была небольшая: несколько приглашений на обед от небогатых поклонников его литературных талантов, письма из редакции «Современника», записки от братьев и однополчан. Звезды модных салонов и завидного жениха из него не получилось. Он понял, что блестящая карьера в столице ему не грозит и делать в Петербурге решительно нечего. Он еще пожил недельку (за квартиру было заплачено вперед) и уехал домой, в Ясную Поляну.

Зимой нога ныла, это было хуже зубной боли. Ко всему, она начала ему сниться. Ночью ему казалось, что она чешется, что он шевелит отсутствующими пальцами. Это сильно занимало его мысли. Он стал раздражительным, желчным, угрюмым. Это уже был не тот Левушка, который несколько лет назад уезжал на войну. Это был сильно пьющий тридцатилетний калека, злой на весь мир и на свою судьбу.

Писать он не мог, его отвлекала боль, к тому же он слишком ненавидел мир, чтобы быть объективным. Несколько его рассказов были отвергнуты даже самыми ярыми его поклонниками за мрачность и корявость. Потом боль прошла, но желание писать так и не вернулось. К тому же, пока он боролся с болью, он стал алкоголиком, и день его начинался с рюмки, продолжался с рюмкой и заканчивался рюмкой. Благо помещик-пьяница – это настолько знакомый для всех домочадцев и соседей образ, что никто даже не обратил на это внимания. Подумаешь, беда: отставной одноногий поручик спился. Не под забором же валяется и по миру не ходит. Сидит себе в своем поместье и пьет горькую. Не разорился, не в долгах. А что ему еще делать? На охоту разве иногда выйдет, вот и все забавы.

В деревне мальчишки передразнивали его походку, мужики за глаза называли одноногим чертом и дежурно ненавидели, как, впрочем, всякого барина. Чтобы его деревянная нога не так бросалась в глаза, он старался больше ездить верхом, но в подпитии часто падал с лошади. К сорока годам он обрюзг, растолстел и почти безвылазно сидел в усадьбе. Гостей он не любил, пил один. Однажды ночью он захотел выпить и не мог дозваться никого из прислуги. Тогда он сам полез в погреб, сломал себе шею и умер. Только к утру нашли его лежащим с выпученными глазами и свернутой головой. Похоронили его в Ясной Поляне, на том месте, где когда-то старший брат рассказал ему сказку про волшебную зеленую палочку.

Похороны были в конце ноября, и закопали его в мерзлую землю. До самой весны лежал во мраке не тронутый тлением, заиндевевший как камень труп, в глубокой сухой могиле, в крашеном сосновом гробу, с пристегнутой постылой деревяшкой, и у него продолжали расти волосы и ногти. К апрелю борода покрыла грудь, а руки и ноги стали похожи на растопыренные птичьи лапы. Но этого уже никто не мог видеть…

…Додумав эту мысль, Толстой взгрустнул и с удвоенной энергией накинулся на продолжение мысли о женщинах. Пока он представлял себя одноногим, эта мысль была додумана до того, что он решил писать большой роман о женщине. О ее судьбе, ее желаниях, ошибках, радостях, любви.

О любви… Любовь! Влечение к женщине, вожделение… Поручик прекрасно понимал все это. Но только с точки зрения мужчины. А что чувствуют женщины? Как это – хотеть отдаться? Как это – чтобы вот этот волосатый, жесткий, грубый, дурно пахнущий самец вошел в тебя, глубоко, горячо, страстно… Ужас!

Толстой вспомнил, как однажды в Тифлисе целовался на брудершафт с пьяным гусарским офицером. В памяти до сих пор осталось то ощущение отвращения и брезгливости, которое он тогда испытал. Даже от нахлынувших воспоминаний его чуть не стошнило. Давно не бритый, потный, пьяный человек обмусолил его рот своими мокрыми толстыми губами и обдал перегаром, запахом табака и гниющих зубов. А ведь этот кавалерист был известный сердцеед. Многие красавицы мечтали о его благосклонном внимании. И что, он их так же целовал? И они получали удовольствие? Да, да! И млели, и отдавались ему. Изменяя мужьям, теряя девственность, честь… Боже! Как это непонятно! Как это важно понять! Неужели можно браться описать судьбу женщины, не поняв вот этого? Но ведь это понять невозможно…

Толстой был человек простой, умный и наблюдательный. Как деревенский житель, он рано начал замечать эту сторону жизни, и она его всегда волновала. Он помнил весенний рев оленей в тульских засеках, сверкающий черный глаз совокупляющегося жеребца, его тяжелый хрип, похотливый визг свиней, собачьи вязки, мартовские ночные крики кошек. Он видел примитивные и откровенные, больше похожие на случки, отношения крестьян, их тяжелые плоские шутки и частушки на эту тему. Он не забыл дежурный, однообразный разврат помещиков.

Как же из всего этого животного, биологического, вполне понятного инстинкта выросла любовь? Высокое красивое чувство самоотверженности, обожания и невероятной тоски… Что это за превращение? Для чего оно? Почему? Наверное, такое сильное чувство возникло, чтобы человек продолжал свой род? Ведь такое ленивое и пресыщенное существо, каким является homo sapiens, заставить чем-то заняться может только очень сильный стимул. Вот и появилась любовь. Любовь, которая делает запах мужских подмышек желаннее благоухания фиалки…

Но почему же тогда не всякая любовь заканчивается детьми? Многие люди были бы крайне удивлены, узнав, что должны хотеть иметь детей от женщины, которую они любят. Что именно этого от них ждет Создатель. А многие женщины, особенно те, что называют себя современными, передовыми, «с идеалами», вообще ни разу не испытали желания иметь детей. Но всякий свой романчик называют любовью.

Батюшка в деревне говорит, что совокупление без цели зачатия детей – грех прелюбодеяния. Даже если между мужем и женой. А с другой стороны, что же в этом плохого? Молодые, здоровые, красивые люди, никого не обманывая, с нежностью и любовью доставили друг другу несравнимое ни с чем наслаждение – и почему же это грех? Жизнь не такая уж легкая штука, чтобы вот так отмахиваться от столь важных вещей, избегать их, придумывать правила, как не делать их.

Как трудно все это понять и примирить. Как одиноко жить в мире, где невозможно почувствовать, что переживает другой человек. Как проникнуть в эту тайну? Вот перед тобой стоит женщина. Мягкая, теплая, земная. Смотрит на тебя серыми большими глазами. По ее жилам течет красная, горячая кровь. Ее можно взять, поцеловать, поднять на руки, овладеть ею, наконец. Но понять, что она переживает, чувствует, как это делает – невозможно!

На поручика опять нахлынул приступ отчаяния. Сидеть в одиночной камере своего мозга и понимать, что никогда, ни при каких обстоятельствах ты не сможешь почувствовать и понять того, что переживает рядом с тобой человек, с которым вот так вот ты лежишь живот в живот, плотно, вместе, крепко сжимая друг друга…

…Я давно дописал рассказ до этого места. И вот уже месяц хожу вокруг и никак не могу продолжить. Случилось вот что. Я задумал рассказ про беллетриста, который решил писать большой и правдивый роман о женщине. Ну, понятное дело, тут довольно легко прочитывается «Анна Каренина» или что-то в этом роде.

И у меня была идея, что мой герой, для того чтобы вжиться в образ и почувствовать его, отдается мужчине. Я был уверен, что написать такой рассказ мне по плечу. Я даже так про себя думал: «Мой Лев Толстой, что хочу, то с ним и делаю». Я считал, что мне хватит выразительных средств сделать этот рассказ убедительным и психологически точным. Я потихоньку выводил своего героя, довольно-таки условного Льва Толстого, на этот шаг. Я не сомневался, что контролирую ситуацию, что мой герой мною управляем и сделает то, для чего я его выдумал.

Я даже в начале, если вы обратили внимание, обещал святотатство. Ан нет… Не получается святотатство. Обманул я читателей.

Как говорится, материал оказался не по зубам! Мой герой зажил своей жизнью и отказался это делать. Не дает поручик Толстой в жопу, хоть ты тресни! Вот так так! Что за оказия? Я же его придумал, вертел им как хотел. Захотел – отрезал ему ногу. Захотел – заставил целоваться с гусаром. А в жопу? Нет! В жопу – нет. Как же так? Что же мне делать? Не смог. Таланту не хватило? Похоже на то…

В общем, написал Лев Толстой «Анну Каренину» без всего этого. Не просчитал я его. Еще бы: на то он и Лев Толстой. Гений, одним словом…

Это же джаз. Иногда в джазе так бывает. Начнет кто-нибудь тему, труба, саксофон или голос, да и не вытянет – духу не хватит. И захлебнется тема или изначально окажется фальшивой. Но тут же какой-нибудь иной инструмент затеет другую мелодию и начнется следующая импровизация. Поэтому тем не менее я продолжу.

…Совсем старый, весь седой как лунь, бородатый старик в рубахе навыпуск и в хороших яловых сапогах шел по дороге. Густой лес обступал его со всех сторон, солнце клонилось к закату, а он шел, весь погруженный в свои мысли. Мысли его были просты и безысходны.

Старик молча молился Богу.

МОЛИТВА ЛЬВА ТОЛСТОГО

Господи! Прости меня. Вот уже больше сорока лет я женат на Соне. Сколько детей она мне родила. Сколько хорошего она для меня сделала. Я вот даже прекрасно понимаю, что я без нее и жить-то уже не сумею, а все еще не научился не мечтать о том, чтобы она умерла. Страшное дело! Когда я был еще молод, то мечтал, чтобы она умерла от родов. И я буду такой несчастный, богатый, еще не старый вдовец, красивые молодые барышни будут заглядываться на меня и мечтать составить партию самому Льву Толстому, автору «Войны и мира». Но тогда я был молодой и эти гадкие, страшные мысли, за которые мне всегда очень стыдно, хотя бы можно объяснить похотью, тщеславием, глубоким душевным скотством перезревшего самца.

Но сейчас-то зачем я об этом мечтаю? Объясни мне, Господи! Зачем ты испытываешь меня? Мне ужасно стыдно, но эта пытка мечтой о смерти жены продолжается изо дня в день. Она превратилась в самоцель, в навязчивую идею. Вот уже и старый я стал, уже не нужно мне других женщин, но мысль о том, что начнется после ее смерти, по-прежнему волнует меня. Может, это просто мечта о свободе? Свободе от страшных семейных оков, от необходимости постоянно отчитываться в своих действиях, мыслях… Вот сейчас думаю об этом, и тяжелая злоба опять наполняет меня. Я – Лев Толстой! Всемирно известный писатель. Да что там писатель, я – целый мир! Люди со всех уголков Земли пишут мне, желают узнать мое мнение, ищут помощи, совета. Эх, несчастные, знали бы они, что этот самый титан, которого боятся даже цари, сверхчеловек, по мановению которого могут начаться революции или, наоборот, прекратиться, этот самый Лев Толстой, отлученный от церкви бунтарь, этот вот жалкий старик – трус, до дрожи в коленях, до судороги боящийся своей жены.

Пожилую, упрямую, недалекую женщину ты, Господи, наделил всепожирающим материнским инстинктом. Пустых, эгоистичных, избалованных детей наших она любит слепой, грубой, однообразной любовью. Вся жизнь ее посвящена вырыванию куска от меня для них. Она готова унижаться, побираться, часами простаивать в присутствиях, подглядывать и следить за мной, вести переговоры с моими врагами только лишь для одного – чтобы после моей смерти ее дети ни в чем не нуждались.

А почему, собственно, они должны ни в чем не нуждаться? Почему бы им не попробовать зарабатывать свой кусок хлеба? Вот, например, хотя бы я. Да, я получил неплохое наследство. Но я всю жизнь работал, и если что-то и есть у меня на старости лет, то это состояние на девяносто процентов мною заработано. И я бы не смог прожить не работая. Моего наследства мне не хватило бы.

Во-первых, я заработал пенсию как отставной поручик. Это мне не отец и не мать оставили. Я ее сам заработал на войне. Никто не может меня упрекнуть, что я праздновал труса или отсиделся в штабе. На войну я пошел добровольно и дослужился до офицерского чина без всякой протекции.

Во-вторых, я удачно спекулировал землей в Самарской губернии. Оказалось, что я неплохой капиталист и у меня есть вкус к этому занятию. Как у Некрасова. Теперь я, правда, считаю, что это грязное, плохое дело, но в любом случае оно лучше, чем проживание папашиного наследства в праздности и пороке.

В-третьих, я большие деньги заработал писательством. Я получал хорошие гонорары, и моя семья живет на них вот уже много лет. Если и досталось мне что-то в наследство, так это мой так называемый талант. Хотя я и не очень понимаю, что это такое. Я встречал людей и талантливее меня. Намного талантливее. Вот хоть покойный Чехов. Он мог в двух фразах описать то, на что я трачу десять страниц… Бедный, бедный Антон Павлович… Как мне его жаль! Веселый, красивый, умный… Как он сказал? Ich sterbe… Когда же я смогу наконец сказать: «Я умираю»… и выпить шампанского?

Господи, что же от меня хочет эта ведьма? Я ей отдал права и доход от издания моего собрания сочинений. Я ей отдал Ясную Поляну. Я ей отдал все. Так нет, эта неугомонная женщина, науськиваемая нашими детьми, требует, чтобы я отдал и доход от всего, что я еще могу написать! Господи, прости меня за мои грязные мысли.

Я больше не могу. Я не могу брать в руки деньги, которые сложились из тех медяков, что отдает за мои книги бедный студент или крестьянский ребенок, решивший выучиться грамоте по моей азбуке. Мне противно есть кусок, вырванный изо рта яснополянских мужиков, моих товарищей, с которыми я вместе вот уже сколько лет и кошу, и скирдую, и сею, и пашу. И почему они, трудясь на земле, так же как и я, должны мне платить аренду за нее? Ведь они и так живут впроголодь, а мои права на эту землю – это фикция, выдумка, дым. Какие такие права? С какой стати? Почему у меня есть эти права, а у них – нет… Что за глупость! Господи, ну ты же все это понимаешь! Прости же меня, что я по-прежнему желаю ей смерти. Ведь она, тщательно и неумолимо, с помощью пристава и старосты взимая недоимку с мужиков, ежедневно медленно убивает крестьянских детей ради наших собственных никчемных и пустых отпрысков.

Почему она меня мучает? Почему она не понимает, что она меня мучает? Почему, когда я ей говорю, что она меня мучает, она отвечает, чтобы я прекратил балаган и перестал паясничать? Откуда она такая взялась? Она говорит, что все это для моего же блага. Почему она решила, что лучше меня знает, какое мое благо? Я – Лев Толстой! Всемирно известный мудрец! А она говорит, что я ничего не понимаю в жизни и поэтому должен довериться ей. Она абсолютно не интересуется моим мнением, все мои слова переиначивает и всегда говорит одно и то же. Она говорит, что я еще слишком дитя, что именно за это она меня любит и что ее долг обеспечить мне покой и заботу для моего творчества!

Господи! Какая глупость! Не нужно мне ее покоя. Не нужно заботы. Я хочу жить как простой мужик: выпил ковшик квасу – и на полати. А утром – в поле. И никакого творчества! Как я ненавижу это слово – творчество! Вот когда у нас в гостиной соберется всякий сброд: писатели, литературные критики, художники и прочие бездельники, – они все разговаривают о моем творчестве. Я ничего не понимаю из этих разговоров. И это не потому, что я слишком стар. Нет! Я и раньше ничего не понимал. Она мне говорит, что это очень важно – говорить о моем творчестве. А я не понимаю – почему? Мне кажется, что в этих разговорах нет правды. Вот они говорят, говорят, слова придумывают одно сложнее другого, а про что говорят – не понять.

Я, кроме того, что пишу, говорю и думаю по-русски, свободно владею английским, немецким и французским. Легко читаю по-гречески и латыни. Наверное, мог бы вспомнить арабский и персидский, которые изучал в университете. На Кавказе научился бойко говорить по-татарски, что после помогло мне в самарских степях. Но я не знаю того языка, на котором говорит моя гостиная! Все слова вроде знакомые. Частью русские, частью – французские, частью – еще какие-нибудь. Но вместе – это абракадабра. Бессмыслица. Ничего! Ровным счетом – ничего. Господи, ну как же это непонятно. Это же видно, что это все – неправда!

И вот в такие моменты мне особенно неприятно ее лицо. Она делает такое лицо, которое она думает, что бывает у умных людей. Когда я сватался к ней, она была милая юная девушка, веселая и простая. Она верила мне, я был старше, и она полагалась на меня. Что же с ней случилось? Зачем это умное лицо? Это напряжение щек, эти поджатые губы? Неужели она не видит, что это вранье! И потом, как она тихо, как с душевнобольным, разговаривает со мной: «Левушка! Ну пойдем к гостям! Ну неудобно же… Что люди скажут…» А мне плевать, что скажут эти люди! Правда-правда. Абсолютно безразлично.

И потом, если я такой старый дурак, то почему весь мир меня слушает, а только моя жена считает, что я дурак? И удивительно, что именно те самые мысли, за которые весь мир и считает меня мудрецом типа Конфуция, вот эти самые мысли моя жена и считает самыми дурацкими! Ну хорошо. Допустим, я дурак. Тогда почему ее так волнует содержание моих дневников? Почему она ночью залазит ко мне в кабинет и, тайком от меня, их читает? И устраивает мне истерики, если я ее как-нибудь неприглядно опишу в дневниках?

Я знаю почему. Она действительно считает меня дураком. Но она признает и тот факт, что большинство людей в мире считают, что я великий мудрец. Эти две мысли легко уживаются в ней и даже не враждуют. Ее практический мозг тут же извлекает из этого выгоду. Мудрец так мудрец. Только все должно быть прилично. Из мудрости мы будем делать деньги, но только чтобы про жену – ни одного худого слова.

Господи! Как же я ее ненавижу. Как я виноват перед ней за эту ненависть. Ведь она так искренне хочет мне только добра. Как же она не понимает, что я не хочу этого добра. Что мне легче сдохнуть как собаке, чем принять это добро. Господи, ну дай же мне совет!

Бежать! Бежать из семьи, от жены, от этих мыслей о ее смерти. Снять где-нибудь избу, или вообще – в Индию, к Ганди. Сидеть на берегу теплого моря и разговаривать. Решено, завтра же и сбегу. Нет сил. Это нечестно! Нечестно касаться ее каждый день, говорить ей: «Доброе утро… Спасибо… На здоровье…» – и знать, что ты всю ночь мечтал о ее смерти. Господи! Как мне ее жалко! Она не перенесет моего ухода. Она утопится или еще что-нибудь в этом роде. Господи! Что же мне делать?

Странно – почему я не мечтаю о своей смерти? Старики в деревне говорят, что в моем возрасте это обязательно должно быть. Почему этого нет?

Ну, так или иначе – бежать. Вот завтра же и убегу! Господи! Прости меня и наставь. Дай же силы на этот исход. Я, как Моисей, уйду из дома рабства в царство свободы! Решено. Уйду…

…Через три месяца он бежал. А на каком-то полустанке простыл да и помер. Несчастный, больной, выживший из ума великий старик. Жена его, пожилая измученная женщина, билась в истерике и просилась с ним проститься, пока он в сознании. Ее не пустили. И она, раньше времени состарившаяся от бесчисленных родов и смертей детей, уставшая от мужниных «фокусов», честно его любившая и верная ему женщина, горько заплакала и опустилась в осеннюю грязь.

Как отлученного от церкви его хоронили не на кладбище. Без отпевания и прочих причиндалов. Хоронили его в Ясной Поляне, на том месте, где когда-то старший брат рассказал ему сказку про волшебную зеленую палочку. Похороны были в конце ноября, и закопали его в мерзлую землю. До самой весны лежал во мраке не тронутый тлением, заиндевевший как камень труп в глубокой сухой могиле, в крашеном сосновом гробу, и у него продолжали расти волосы и ногти. К апрелю седая борода покрыла живот, а руки и ноги стали похожи на растопыренные птичьи лапы. Но этого уже никто не мог видеть…

А. К.

Часть 5

ЛОВЛЯ МАРЛИНА У БЕРЕГОВ ПУЭРТО-РИКО

В 2003 году, перед католическим Рождеством, мне вдруг пришла в голову идея погреться на солнышке. Сказано – сделано. В спешном порядке был найден отель на Карибских островах. Как говорили в годы застоя, «горящая путевка». Этим отелем оказался «Хайят», а местом – Пуэрто-Рико.

Пуэрто-Рико – это остров (и одноименная страна), находящийся в цепи Антильских (Карибских) островов. Если считать слева направо, то он третий, после Кубы и острова Гаити.

«Хайят» довольно забавно устроен. Располагается он на атлантической, а не на карибской стороне острова, и, следовательно, волны там метра под полтора-два высотой. Поэтому длинный и красивый песчаный пляж отгорожен от океана прерывистым волноломом, сложенным из здоровенных камней. В образовавшемся промежутке между пляжем и волноломом вода прогревалась до тридцати градусов, там плавали разноцветные рыбки, и я испытывал огромное удовольствие, плавая на мелководье с маской и трубкой.

Позади пляжа стояли в ряд небольшие бунгало, на четыре номера каждое, а в центре находились плавательный бассейн, ресторан и спортзал. Этого уже было бы достаточно, чтобы воображение нарисовало читателю некое подобие рая, но я добавляю сюда еще разбросанные в беспорядке высокие и стройные тропические пальмы, небольшие озерца, поля для гольфа, теннисные корты, островками оставленные там и сям куски настоящих джунглей. Утренние пробежки по всему этому великолепию с шикарными видами на океан и легким бризом были незабываемы…

Пуэрто-Рико. По-испански означает – «богатый порт». Сан-Хуан, столица страны, действительно выглядит богатым, процветающим городом. В центре, на скалистом берегу, находится древняя испанская крепость – самая старая постройка европейцев в Новом Свете. Начало XVI века это уже кое-что, это даже по нашим понятиям серьезно. Как ни крути, а времена Бориса Годунова – это все-таки не штатовские мульки типа «самой старой бензоколонки в мире». От этой крепости и «есть пошла» развиваться столица и страна, стремясь оправдать свое название «богатой».

Колумб появился здесь в 1493 году, то есть через год после открытия Америки. Испанские колонизаторы завезли сюда негров для работы на плантациях сахарного тростника, а индейцев где истребили, а где ассимилировали. То есть все как обычно. Как это делалось на всех других островах и материках Нового Света. Однако с Пуэрто-Рико имеется одна закавыка, которая с первого взгляда и не заметна.

Приведу простой пример. Валовой национальный продукт на душу населения в США составляет 37 тысяч долларов. В России – около 8 тысяч.

– Отгадайте, сколько в Пуэрто-Рико?

– Пять?

– Неверно!

– Восемь, как в России?

– Нет!

– Что, больше? Ну хорошо, десять?

– Мимо! Сдаетесь? Ну ладно, так уж и быть, скажу вам правильный ответ: 20 тысяч долларов на душу населения.

Не знаю, как у вас, а у меня эта цифра вызвала недоумение. Как же так?! У нас нефть, газ, металлы всей таблицы Менделеева, лес, земля и так далее и тому подобное – и всего 8 тысяч на одну православную христианскую душу, а тут ни фига, кроме моря и пальм, и целых 20 тыщ! Ну посудите сами – кругом нормальные латиноамериканские страны, со своими пятью – десятью тысячами: Ямайка, Доминикана, Барбадос, Мексика, Коста-Рика. Есть радующая нас своей одной тысячей Куба. Есть и клинический случай – Гаити. Там и двухсот долларов на человека не наберется. А тут на тебе: 20 тысяч зеленых! Это куда такое годится? Это что за безобразие?

Интересно, что последовательно были опровергнуты все мои предположения о природе этого экономического феномена. Сначала я, естественно, подумал, что невероятным развитием инфраструктуры туризма страна обязана своему процветанию. Ан нет. Пуэрто-Рико не входит в число популярных курортов мира и доля доходов от туризма в ВВП довольно скромная: всего 15 процентов. Ну тогда, может быть, сельское хозяйство, предположил я. Плодороднейшая земля, типа, палку воткни, и та вырастет… Нет. Доля сельского хозяйства – не более 20 процентов.

Правда была одновременно и неожиданная, и банальная. Оказалось, что основу пуэрто-риканского ВВП составляет промышленность. И не какая-нибудь там легкая вроде пошива тряпочных кроссовок или изготовления пластмассовых игрушек, а настоящий хайтек: химическая и фармацевтическая промышленность, а также производство медицинского оборудования.

А все дело в том, что в Пуэрто-Рико не было так называемого национально-освободительного движения. Не было ни своего Симона Боливара, ни какого-нибудь Панчо Вильи, ни даже Че Гевары и Фиделя Кастро. После американо-испанской войны, которая была больше ста лет назад, перешел остров от испанцев к США.

Шел, шел, да не дошел. Так и застрял на половине. И не штат, и не независимое государство, а так – «свободно присоединившееся к США государство».

Что это означает на практике? Вроде на острове юрисдикция США, американская армия охраняет его от врагов, все федеральные страховки и гарантии присутствуют, а федеральных налогов – нет! Только местные. По-моему, неплохо. Жить как в Штатах, а налоги иметь почти в два раза ниже. Вот и потянулись сюда американские компании, и случился инвестиционный бум, и зажили люди лучше всех в Центральной Америке.

Пуэрто-риканские патриоты дважды инициировали референдум о независимости острова. Уж больно унизительным было для них такое положение вещей. Вопрос ставился ребром: либо превратиться в обычный американский штат, либо в независимое государство. Но бестолковый и негордый народ всякий раз голосовал за то, чтобы все оставалось как есть: «свободно присоединившееся государство» – и все тут. Что это за зверь такой? Поди знай… Зато удобно и прибыльно.

Находясь среди такого непатриотичного народа, который не платит налогов и не служит в армии, логично предаться каким-нибудь невинным увлечениям. Например, рыбалке. Делается это очень просто. Звонишь в гостиничный ресепшн и говоришь:

– Хочу на рыбалку.

– Какую рыбалку вы предпочитаете? Речную или морскую?

– Океаническую!

– На донку или на «дорожку» желаете рыбачить?

– На «дорожку». Хотим марлина поймать.

– Ну, это вам, ребята, надо летом приезжать. Зимой на Карибах рыбалки нет.

– А мы хотим. Вам-то что за дело? Ваше дело все организовать, а уж там видно будет.

В назначенное время, рано утром, часов в шесть, приезжаем в рыбный порт Сан-Хуана. Скучные рыбаки сидят пригорюнившись в своих катерах. Арендованный нами катер такой же, как все; может, немного поновее. Капитан ходит радостный, что-то бормочет своему чернокожему помощнику. Радость у него такая: рыбаки в конце декабря – случай редкий. Наверное, капитан думает: «Чудаки (на букву «м») эти гринго… Кто ж зимой рыбачит? Да еще марлина хотят поймать. Хемингуэя, наверное, начитались. Вот и бесятся с жиру. Ну да ладно. Мне-то что? Они платят деньги, а я их отвезу на рыбалку. Вон у других вообще никакой работы нет».

Садимся в катер, выходим в океан. Материковый шельф кончается миль через 10–15. Вот там и начинается глубоководная рыбалка – тунцы, марлины, рыбы-меч, махи-махи. В отличие от прибрежной рыбалки на донку «deep sea fishing» – осуществляется, говоря по-русски, ловлей на дорожку, то есть сразу несколько больших спиннингов забрасываются метров на пятьдесят – семьдесят и катер на малой скорости бороздит рыбное место, которое указал эхолот.

Спиннинги большие, леска очень крепкая и толстая, крючок – величиной с пачку сигарет. Как правило, одновременно используется и блесна (разноцветная, либо в виде кальмара, либо в виде глазастой переливающейся рыбки), и наживка из мелкой, чуть протухшей рыбешки.

Сразу закидываются шесть – восемь спиннингов. Крайние – на специально выкидывающихся мачтах, которые в нерабочем положении подняты вверх и создают впечатление огромных антенн. Этими поднятыми мачтами и отличаются рыбацкие катера от небольших праздношатающихся прогулочных яхт.

Катер – двенадцать, максимум шестнадцать метров длиной. В нем есть кубрик с кухней, туалет и каюта-спальня, в которой при желании могут уместиться человека два-три. А больше и не надо: если придется идти ночью, то кто-то ведь должен стоять на вахте – значит, ему спального места не нужно. Обычный такой катер, которых десятки тысяч по всему океану.

Переваливаясь с одной огромной волны на другую, мы проходим положенные 15 миль чуть больше чем за час. Оставим в стороне описание красоты океанского восхода. Это зрелище, достойное богов. Но наша цель – другая, поэтому, сидя на палубе и потягивая пиво, мы делаем безразличное лицо, не оглядываемся по сторонам и обсуждаем только наши шансы на хороший улов. Капитан, естественно, нас подбадривает. Ну знаете, как это обычно: а вот вчера, тут я слышал, поймали, а позавчера, я видел, волокли, а мне друг рассказал, что там, недалеко, в соседнем городке местные рыбаки зацепили… За этими разговорами мы потихоньку доходим до большой воды и забрасываем спиннинги. Начинается самое главное в рыбалке – ожидание.

Это ожидание проходит как минимум две стадии. Первая – ты ждешь, когда клюнет. Почему-то кажется, что клюнуть должно прямо сразу, как ты забросишь снасти. Все несколько первых минут ты неотрывно следишь за концами спиннингов: они должны сладострастно изогнуться, как только рыба возьмет крючок. После должен раздаться характерный визг катушки. Тогда нужно хватать спиннинг, садиться в привинченное в центре палубы кресло, засовывать спиннинг в трубку, укрепленную почти у самых ступней, и потихоньку подматывать леску, пока катер сдает назад. Но этого все не происходит и не происходит.

В таком ожидании клева проходит минут 20. Постепенно наступает следующая стадия: разочарование. В голове крутится мысль о том, что нефига было переться на эту гребаную рыбалку. Лучше бы спал сейчас как белый человек. Ведь предупреждали – зимой рыбы не бывает. Так нет, как всегда думаешь, что ты самый умный! Ну вот и сиди теперь в океане как дурак. Наверное, и капитан с помощником за твоей спиной крутят пальцем у виска и хихикают. Пойду-ка я в кубрик, лягу на диванчик и выпью пивка. Все равно рыбалка пропала…

Лежишь себе на диване, в руке банка «Хайнекена», в открытую дверь видны спиннинги и уходящая за кормой кильватерная струя. Мерное покачивание катера и рокот мощного мотора действуют усыпляюще. Наступает полудрема. Глаза слипаются.

Но вдруг – крик помощника капитана, и сразу – суета! Стоп, машина! Полный назад! Я вскакиваю, хватаю бьющийся в руках спиннинг, он изворачивается и норовит выскочить из рук. Плюхаюсь в кресло, пристегиваюсь сам, пристегиваю спиннинг и пробую остановить разматывающуюся леску. Куда там! Катушка крутится все быстрее и быстрее. Почти вся леска с катушки постепенно уходит в воду. Там, где-то в глубине, неизвестное пока большое животное борется сейчас со мной, и никто не может мне помочь. Только сила и выносливость рук и спины – вот единственные мои союзники в этой схватке. Ну разве еще капитан может помочь мне правильным маневрированием катера.

Размотав почти километр лески, рыба поутихла. Начинаю понемногу скручивать леску. Тяжело. Очень тяжело. Рыба бьется. Дикая силища. Тут главное не переборщить, а то леска может порваться. Рыба уходит на глубину, под катер. Нужно не дать ей запутать леску о винт. Отстегиваюсь, бегаю вдоль бортов. Опять пошла наверх. Нужно снова в кресло. И все это время крутишь, крутишь катушку. Спиннинг всем телом поднимаешь вверх, потом резко опускаешь и, пока слабина, скручиваешь.

Вверх, вверх; леска, натянутая как струна, поднимается над водой все больше и больше. Раз – и вдалеке, метрах в пятистах, из воды выпрыгивает чудо: марлин! Характерный перепончатый спинной плавник, длинный острый нос, хвост полумесяцем. Огромный, килограммов на семьдесят. Красиво застыл в верхней точке прыжка прямо напротив солнца. Сомнений нет – марлин. И рухнул с брызгами обратно в воду. Капитан, вытаращив глаза, закричал: «Марлин!» Его помощник тоже. А-а-а! Маловеры! Ну и где ваша ирония? Забегали? То-то же и оно-то же! Адреналин перехлестывает. Опять сдаем назад и выбираем леску. Уже триста метров. Уже двести. Опять уходит в глубину.

Руки, плечи, спина, ноги – все затекло, ноет. Пот льется на глаза. А марлин дает последний бой. Рвет, дергает, то выпрыгивает, то опять уходит на глубину. Тут самое главное держать спиннинг под углом к леске, чтобы удилище смягчало удары рыбы. Если угла не будет, если удилище и леска образуют прямую, то амортизирующий эффект исчезнет и марлин в одно мгновение порвет леску.

Пятьдесят метров. Двадцать. Все, марлин у борта. Загарпуненный для надежности специальным железным крючком на длинной палке он позирует перед фотоаппаратом. Вот это трофей! От поклевки до улова прошло примерно полтора часа. А казалось – лишь миг. Я стоял потный, усталый и немного ошалевший. Случилось то, чего рыбаки ждут годами: я поймал марлина. Это венец любой рыбацкой биографии.

Тут меня ждало разочарование. По пуэрто-риканским законам рыбину нужно было отпустить. Я спросил капитана:

– Слушай, у него в челюсти дырка от крючка и в боку рана, которую ты сделал, когда его гарпунил. Он же помрет все равно. Давай вытащим?

– Успокойся. Заживет. Это для него – ерунда. Я видел марлинов с такими рубцами от ран, что казалось, полрыбы нет. И ничего. Были живые. А вообще, парень, повезло тебе. Ведь зимой и правда рыбалки нет.

Убедиться в том, что зимой нет рыбалки, мне пришлось уже в этом году, когда на Рождество я был на Ямайке и тоже решил испытать удачу, поехав опять на марлина. Пробороздив море четыре часа, мы ни с чем вернулись на берег. Рыбы не было. Но зато я посетил родину не марлина, но Боба Марли, которому вот в феврале исполнилось бы 60 лет. И был на его могиле, в его родной деревне.

А.К.

WE'LL BE FOREVER LOVING JAH!

(60 лет Бобу Марли)

2005 год. Рождество. Ямайка. Боб Марли. Царство регги и марихуаны. Был. Видел. Ощущал.

Я сразу решил при любых обстоятельствах посетить могилу Боба Марли. Думал – она в столице, Кингстоне. Красивый гранитный памятник, толпы поклонников… Дудки. Действительность превзошла все ожидания.

Во-первых, могила не в Кингстоне, а в родной деревне Марли (кстати, местные зовут его по имени, просто Боб) в самом центре острова, вдалеке от моря. Во-вторых, никакого гранитного памятника нет, а просто построенная руками односельчан маленькая часовенка и внутри ее большой саркофаг, облицованный неровными обломками мрамора. Но все по порядку.

Из Монтего-Бей, в котором я жил, нужно взять маленький самолетик, чтобы минут за сорок долететь до городка под названием Очос Риос. Дальше нужно взять машину и еще час ехать до марлеевской деревни по разбитой узенькой дороге, сквозь горные джунгли. Укуренный в дупель водитель несется как на «американских горках», мини-вэн бросает из стороны в сторону, внизу – ущелья и так далее. Очко не железное, и иногда весь сжимаешься и начинаешь проклинать эту затею. Но вот мы въезжаем в деревню.

Тут уж я отдохнул взглядом. Это вам не нью-йоркские негры, которые носят дреды и красно-желто-зеленые береты, лишь подражая настоящим растаманам. Вот они, чудо-богатыри! Тощие, белозубые, грязные, веселые. Хохочут беспрерывно. Огромные резиновые сапоги на босу ногу. Так в наших деревнях одеваются алкаши-трактористы. Все песни Марли знают наизусть. Поют их по любому поводу. Любят его – не передать. Он для них святой. Я не шучу. Реально на его могиле есть икона, где Боб в образе Христа.

Продают гигантские самокрутки: «Мистер, поаккуратнее, пожалуйста, в них совсем нет табака!» Перед входом на гору, где расположена часовня, нужно разуться и идти босым. Набирается небольшая группа туристов. Появляется радостный гид. Естественно, пыхнувший, но чистенький; правда, ширинка расстегнута. Неестественно белые зубы. Сбоку одного зуба нет. Он ловко втыкает в эту дырку косяк размером с сосиску и свободно махает руками: в общем-то удобно. Поет. Очень хорошо поет: «One love, one love, let's get's together and fell all right!»

Подходим к домику, где прошло детство героя. На юге России такие называли летней кухней. Дощатый сарайчик с одной панцирной кроватью. Плакатики с репродукциями футболистов, как будто из «Огонька». Рядом, на улице – печка с чугунными кругами для конфорки. Камень на земле, который он клал под голову, когда валялся и смотрел в небо. Что-то такое трогательное во всем этом. И музыка… Высокий, чуть надтреснутый голос. Неожиданная, простая мелодия. I love you, Bob!

Заходим в часовню. Почти всю ее занимает большой саркофаг. Тлеют ароматические палочки, полумрак. Портрет жены, матери, брата. Иконы. На стене висит авоська с футбольным мячом. Раскрытая Библия. Книга вторая – «Исход – Exodus». Портрет улыбающегося Боба. На языке растаманов нет второго и третьего лица. Есть только первое лицо. Если они хотят сказать «я и ты», то говорят «я и я». Или, например, так: «Hey, ВоЬ! I wonna gonna to I».

Ну вот я и пришел к тебе. Я вышел, когда ты был еще жив. Почти тридцать лет назад. И все-таки пришел. Хорошо. We'll be forever loving Jah! Bobby!

А.К.

НИКОЛАС ИЛЬИН:

КТО УСТРОИЛ ОЧЕРЕДЬ НА МАНХЭТТЕНЕ?

Как-то в Нью-Йорке, на выставке «Russia! Десять веков русского искусства» в Музее современного искусства, я и мой соавтор по «Ящику водки» Альфред Кох познакомились с главным организатором выставки Ильиным и пошли с ним пить виски. За выпивкой завязалась беседа.

Вот ее краткое изложение.

Николас Ильин – сын православного философа и писателя, французский гражданин, он куратор всех европейских проектов Фонда Гуггенхейма, автор громких проектов «Великая Утопия» (1992) и «Амазонки авангарда» (2000).

СПРАВКА

Основатель фонда Соломон Гуггенхейм был одним из восьми братьев, которые эмигрировали из Швейцарии в Америку вместе с отцом, где быстро разбогатели, занимаясь металлургией. Один из братьев погиб на «Титанике», а его дочь Пегги Гуггенхейм приобрела красивый особняк в Венеции – сейчас там Музей Гуггенхейма. Сам Соломон в 20-х годах познакомился с немецкой баронессой, уговорившей его собирать искусство «для себя». В 1926 году в Баухаузе баронесса познакомила его с Василием Кандинским, и Гуггенхейм сразу же приобрел несколько холстов. Процесс коллекционирования увлек – и вскоре появился временный музей на Манхэттене. Однако места не хватало, и тогда знаменитый Фрэнк Ллойд Райт спроектировал здание, известное сегодня как Музей Гуггенхейма в Нью-Йорке. В последний раз его расширяли несколько лет назад.

В отличие от России в Америке все музеи – частные, они существуют практически без государственной помощи, поэтому их деятельность выстроена необыкновенно точно. В попечительском совете музея Гуггенхейма, скажем в Нью-Йорке, состоят 26 человек – в основном очень богатые люди. В течение последних лет музей накопил 60 миллионов долларов. Хотя для его развития требуется намного больший капитал.

– Эти 60 миллионов – неприкосновенный запас? А как музей зарабатывает деньги?

– Да, это законсервированный фонд: текущие расходы музея покрываются за счет выставочных проектов. Статьи дохода? Продажа билетов, магазины при галереях, где продают каталоги и сувенирную продукцию плюс дизайнерские вещи. Второй финансовый поток – это спонсоры. Только спонсорские средства помогают нам делать большие выставки, благодаря которым Гуггенхейм стал популярным музеем и серьезным брендом. К нам обратились представителей мэрий восьмидесяти городов, желающие построить собственные современные музеи. Для некоторых из них мы сделали комплексный анализ, что-то вроде социокультурного проектирования – изучали архитектурные параметры города, туристическую индустрию… Подобные исследования были проведены для проектов в Австрии, Мексике, Бразилии, Тайване, Гонконге, Сингапуре.

Диапазон музеев расширяется. И у нас, и в Метрополитен успешно проходили выставки моды – Армани, Диора. Показать динамику высокой моды за пятьдесят лет – тоже научная работа. Как и экспозиция «Искусство мотоцикла», отправившаяся после Нью-Йорка в Лас-Вегас. В музей тогда пришли совсем другие слои населения – байкеры.

– Байкеры?

– Ничего удивительного, ведь Томас Кренс не только директор Фонда Гуггенхейма, но и президент мотоклуба при фонде, членами которого являются также Джереми Айронс, Лоренс Фишборн и Денис Хоппер!

АВАНГАРД

– Вот такой банальный вопрос, его много раз тебе задавали по поводу выставки «Москва—Берлин»: почему все тоталитарные режимы, когда укрепляются, давят авангард и насаждают реалистичную пластику, где натурщики с мощными торсами?

– Тоталитарные режимы любят манипулировать народом.

– …и потому поощряют более понятное ему искусство?

– Ну да, ну да… При Гитлере и при Сталине в искусстве Германии и России происходило приблизительно одно и то же. Вот в 1937 году была Всемирная выставка в Париже, и обе страны представили очень похожие реалистичные скульптуры: известные «Рабочий и колхозница» Мухиной – и со стороны немцев фигуры героев. Забавно, что в 1937 году фашисты провели в Германии, в Мюнхене, выставку «Дегенеративное искусство», на которой были собраны лучшие художники всех времен и народов. Авангард туда тоже попал – Кандинский, к примеру… Множество хороших картин немецких художников были изъяты из музеев и проданы в Швейцарию – благодаря чему и сохранились. Видите, книги они жгли, а картинки все-таки продавали. Это было похоже на русскую схему – многие произведения сохранились только потому, что их у большевиков покупали Mellon & Gulbenkian, а также Хаммер и прочие.

– А ты можешь в двух словах объяснить, почему «Черный квадрат» – это искусство?

– Могу. Первый «Черный квадрат», созданный в 1915 году, был революционной штукой. Это стало уникальным явлением в искусстве тех времен, потому что было крайне радикально. Ничего похожего не существовало нигде в мире! Такая минусная энергия, просто черная дыра! Это было тогда непредставимо. Потом он сделал черный круг, желтый треугольник и так далее… Ну а потом началось!

– Уорхол отдыхает! Он как бы ученик Малевича.

– Не только Уорхол. Много было художников, которые обожали Малевича: Dan Flavin, Cy Twombly, Donald Judd. Он вошел в историю искусства как новатор. Это было круто для тех времен. Да и теперь это стоит хорошо. Вот недавно за 20 с лишним миллионов ушла ранняя супрематическая работа Малевича.

– То есть ты реально убежден, что это настоящее искусство, а не разводка?

– Да, да. Это подтверждено многими мнениями и публикациями. Супрематизм – такое замечательное направление в искусстве. Об этом много говорили Сустин, Чашник и Лисицкий!

ВЫСТАВКА «RUSSIA!»

– Это была твоя идея?

– Не совсем так. Это продолжение политики нашего музея. Уже было несколько связанных с Россией выставок. Это и нашумевшая «Великая Утопия» (1992 год). Мы тогда впервые показали Западу стены театра Шагала, из Третьяковки. У нас в музее была показана коллекция Костаки Георгия Денисовича. Два года назад мы показали «Супрематизм» Малевича. Выставку «Амазонки русского авангарда» посетил президент Путин. Сейчас видишь, очередь стоит под дождем? Люди стоят! Это энциклопедическая выставка от XIII века до сегодняшнего дня. Интересно, что тут выставлены и живые художники… Мертвых-то легко брать. А вот самая сложная часть подготовки такой выставки – это выбирать работы живых. Ну, с номером первым все ясно, по всем рейтингам первый – это…

– Кабаков, конечно.

– Да, Илья Кабаков. А дальше? Вот Эрнст Неизвестный у нас участвует, взяли маленькую бронзу. Эрик Булатов, Наташа Нестерова, Вадим Захаров. Африку (Бугаева) взяли: его работы, фото на эмали, очень интересны, они были на Венецианском биеналле. А вот художники, которые не попали, дико обижены. Например, господин Шемякин.

– Как, Миша не попал?!

– Не попал. И написал статью, что выставка должна называться не «Russia!», а «Russia?», – типа раз без него, то выставка под вопросом. Ну а что делать? Пространство тут ограниченное, надо как-то выбирать, кого-то отсеивать… Что касается обид Шемякина… Он очень умный и толковый человек. У него много заслуг. К примеру, первый альманах всех русских художников-нонкормформистов «Аполлон» был издан им в начале 70-х годов на личные деньги. Он был хороший рисовальщик, но потом начал лепить золотые скульптуры.

– Да-да, помню! Золото и камни высотой так примерно с фут. Они тут рядом выставлялись, в русской галерее на Пятой авеню, с окнами на Центральный парк (она потом закрылась).

– Да… А еще он сделал тысячу экземпляров маленьких колонн с российским гербом наверху и надписью «ВВП» на малахитовой подставке. А в Константиновском дворце он поставил скульптурную группу. Все говорили, что это подарок Шемякина. Наш гид по дворцу однажды шепнул мне: «Хорош подарок, он нам обошелся в миллион баксов». Шемякин стал коммерческим художником.

– Что ж плохого – быть коммерческим. Я вот думаю: может, Шемякина из-за афганских дел не взяли? Он ведь, когда Советский Союз там воевал, ездил туда к моджахедам… А сегодня это как-то не очень.

– Не, не, что ты, политика совершенно не влияла на отбор.

– Это была шутка. А кто еще не попал, кроме Шемякина?

– Илья Глазунов. И Церетели не взяли…

– Вот это да! Как же вам это удалось – не взять Церетели?

– Не буду здесь обсуждать художественный уровень его работ; достаточно сказать, что на выставку мы не взяли ничего.

– Странно! Вы – не взяли, при том что он монумент ставит в Нью-Йорке в память башен-близнецов! Забавный, кстати: такая вертикальная прореха, и капля болтается. Весьма сексуально; хочется думать, автор не имел в виду, что Нью-Йорку – пиздец.

– Нет-нет. Трагического в этом никто не усматривает; люди, наоборот, смеются.

– Действительно, что ж в этом плохого… В такой аллюзии…

– Ну да. Мы вообще много кого не взяли… Один невзятый художник, который живет в Нью-Йорке, написал письмо директору музея: типа он уже был репрессирован, сидел в лагере, а теперь новая политическая репрессия – его не взяли на выставку, и мы, по его мнению, «рабы Кремля». Вот такую херню написал…

– А эта выставка даст, кстати, прибыль?

– Мы некоммерческая организация.

– Некоммерческая? А билеты по 18 долларов – это что?

– В Музее современного искусства и вовсе по 20 долларов билеты, и что с того? Эта выставка нам обошлась в 4 миллиона баксов. 3 миллиона дали спонсоры, а миллион своих мы надеемся вернуть с продажи билетов и каталогов.

– Кто ваши спонсоры, русские?

– Русские. Это Фонд Потанина и «Синтезнефтегаз». Они строят свой имидж. В Фонде Потанина искусством занимаются Лариса Зелькова и Наташа Самойленко. Сам же Потанин возглавляет попечительский совет Эрмитажа. Это, кстати, первый в России музей, где появился попечительский совет.

– Кстати, об Эрмитаже; вот его директор Пиотровский носит шарф даже летом. Это работа над имиджем – или как ты это понимаешь?

– Я могу только сказать, как у него появился шарф. Это я подарил. Когда я занимался пиаром «Люфтганзы», мы заказали партию кашемировых шарфов с эмблемой авиакомпании – с журавликом. И Пиотровский влюбился в этот шарф. Кстати, шарф тогда носил директор Лувра.

– А, так это ты завез в Россию такую моду…

КОММЕНТАРИЙ АЛЬФРЕДА КОХА RUSSIA!

Нью-Йорк. Музей Гуггенхейма. Выставка «Russia!». Тысяча лет русского искусства. По контрамаркам от Ильина пролез без очереди, как в старые добрые времена застоя. Испытал удовольствие. Свинство.

Два впечатления. Хорошее и плохое. Какое сначала? Хорошее? ОК.

Организаторы выставки продемонстрировали не только хорошие менеджерские способности, но и отменный вкус. Продемонстрировали понимание глубин и корней. Природу и источники. Это действительно выставка русского искусства. Это действительно – про Россию.

Я не знаю, как молодежь, а мне прямо по нервам: И. Шишкин «Рожь». Учебник «Родная речь». Второй класс. То есть я к чему: устроители понимают не только первый, художественный слой картин, но и их второе, и третье звучание, значение для русской ментальности, знаковость.

Это действительно антология русского изобразительного искусства. Поднимаясь по спирали, ты продираешься через толщу веков и проживаешь эту нелегкую историю вместе со страной, с народом. Возникает ощущение полноты, целостности, достаточной широты захвата.

Здесь и русская икона, и портретная живопись XVIII века, и академизм с передвижниками, и Серебряный век, и авангард. Затем сталинский «вампир», соцреализм и, наконец, нонконформисты. История всех примирила, всех уложила в ленту времени, так образно и наглядно показанную самой конструкцией архитектурного шедевра Райта.

Как принято говорить в классических текстах – единство формы и содержания.

А какой это труд чисто организационно! Вытащить на полгода ключевые для отечественных экспозиций вещи, застраховать их, перевезти, разрекламировать… Подтверждаю: даже по прошествии нескольких месяцев народ ломится. Американский народ, не бывшие наши (хотя и они – тоже). Стоят часами под проливным дождем и с интересом смотрят, удивляются, разводят руками: вот те на, вот русские дают, оказывается, у них уже столетиями было изобразительное искусство! Не хуже, чем у французов с англичанами!

И вот тут начинается ложка дегтя. А что, собственно, «ух ты»? Нужно наконец набраться смелости и сказать: никакого особого «ух ты» нет! Да, господа, нет. Печальная констатация.

Русская икона? Сначала прилежное школярство у Византии, а потом деградация через поточное производство – это когда один рисует «лик», другой – «горки», третий малюет одежду. Одним словом – детская раскраска. Искусствоведы-почвенники, конечно, замашут руками, начнут говорить про своеобразие и колорит. Но стоит посмотреть на коллекцию византийских икон, ну хотя бы в Уффици, что во Флоренции, или на мозаики Стамбула и Равенны, и все станет ясно без слов. Эпигонство. С отставанием этак лет на триста – четыреста.

ПортретXVIII века? Без обсуждения. Эти беспомощные парсуны напоминают мне галерею портретов турецких султанов в Стамбуле. По-моему, на всех портретах изображен один и тот же человек. Меняется только одежда и ордена с оружием. Ну, попозже, Левицкий с Боровиковским. Но – не спасает. Все – жалко и вторично. Не Тициан и не Рембрандт. И даже не французская портретная живопись XVII века. Будем откровенны.

Русский академизм – повторение французского ампира (типа Жан-Луи Давида с его «Клятвой Горациев»), но с отставанием минимум лет на тридцать.

Передвижники – европейская жанровая живопись. Лаг – сто лет.

Серебряный век. Мда… европейские (прежде всего – французские) импрессионисты, постимпрессионисты и модернисты так работали на сорок лет раньше. Интересно, что на выставку, для наглядности, привезли из Эрмитажа Моне, Ренуара, Гогена и Сезанна. Так что можно все увидеть сразу и сразу же все понять. Интересно, зачем они это сделали? Может, такой специальный кукиш в кармане от европейца Ильина? А наши-то и не сообразили… Хотя вот Врубель и Петров-Водкин – это откровенно хорошо.

Авангард. Это – да! Такого до нас не было. Такого еще не бачили. Но, при всей свежести и неожиданности, есть ощущение провокации и «постановки». Дурят нашего брата. Ей-богу, дурят. Особенно с этим «Черным квадратом». Чисто за мудаков держат.

Сталинский ампир и соцреализм. Скучно и вторично. Тот же Ильин делал выставку «Москва – Берлин». Там все раскрыто. Добавить нечего. Искусство «Третьего рейха». Мясо и жир. Пахнет машинным маслом (пролетариат) и коровьим навозом (трудовое крестьянство). Интеллигенты – в очках. Все – барахло. Разве только Дейнеко? Да и то…

Нонконформизм. Политики больше, чем искусства. Коллаж заменяет технику. Беспомощные попытки Бугаева (Африки) погнаться за Уорхолом. Занавес. Грустная периферия Европы. Захолустье. Типа Румынии или Финляндии.

Не мною сказано: русские – кочевой народ. И хорошо они делают только искусство, которое можно запомнить наизусть или положить в карман и унести с собой вдаль. А это – литература и музыка. Это у нас действительно мирового уровня. Толстой и Чайковский. Чехов и Рахманинов. Мусоргский и Достоевский.

А живопись, скульптура и архитектура – не наши жанры. Громоздко, хлопотно, неоперабельно.

Я пересек Централ-парк по диагонали и подошел к Линкольн-центру. Валерий Гергиев давал серию концертов. Стало веселее. На душе отлегло. Я засвистел мотивчик из «Щелкунчика» и пошел по Бродвею к Тайм-сквер.

Просто так.

ИЗ ПЕРВОЙ ВОЛНЫ

– Ник! Вот недавно в Москве перезахоронили твоего родственника, философа Ильина.

– Дальнего родственника. Я даже не знаю степени родства.

– Тебе понятен пафос этого перезахоронения?

– Не знаю… Лежит человек под землей – ну и пусть лежит спокойно. Вот Бродский лежит в Венеции – и пусть лежит… С другой стороны, Ленина хорошо бы перезахоронить, чтоб лежал в Петербурге.

– Расскажи про своего отца.

– Мой отец, Владимир Николаевич Ильин, занимался религиозной философией, писал книги и преподавал в Париже в богословском институте. Если сравнивать его со знаменитым однофамильцем, то можно сказать, что Иван Ильин был ярый славянофил, а мой отец – евразиец с западной ориентацией. У нас в Париже, возле Ecole Militaire, был русский эмигрантский дом, немного сумасшедший: к нам постоянно приходили какие-то люди, собиралось человек по десять, пили чай и громко спорили. О смысле жизни, о России, философии и религии; типичные эмигрантские темы… Много разговоров было о Бердяеве, с которым мой отец в свое время поссорился. Посиделки эти происходили и днем, и ночью…

Мы были бедные. Помню, как я тянул мать к богатым витринам, требуя подарок на Рождество, – но всегда безуспешно. Одежду мне всегда покупали на распродажах, на благотворительных американских базарах…

Отец был старше мамы на двадцать лет, она его обожала. Он был русский, она – крещеная еврейка. У родителей не было времени заниматься мной. Когда мне исполнилось десять лет, меня отправили в интернат в Англию. Я не знал по-английски, меня обзывали froggy – «лягушатником». И над моей бедной одеждой издевались… Это прекратилось, когда я подошел к самому большому мальчику и дал ему кулаком в нос; после этого меня зауважали.

Это было прекрасное время. В школе, в нежном возрасте, я познакомился с будущей женой. Мне было тогда десять лет, ей – одиннадцать, это случилось в 1955 году. В школе нам выдавали карманные деньги – sixpence, полшиллинга. На них можно было купить или набор цветных пастельных карандашей, 78 цветов, или шоколадку Cadburry Black Magic. И вот я каждую неделю дарил ей то карандаши, то шоколадку… Она брала, молча улыбалась – и шла дальше, не обращая на меня внимания. Но однажды на каникулах она написала мне в Париж письмо. И так далее… Мы поженились в 1964 году. Конечно, я предпочел бы жить в Париже, но когда жена была беременна, мы поехали в Германию, к ней домой, там ей было легче, чем в парижском хаосе, – там и остались. Наши дети выросли в Германии…

– И они немцы.

– Они как немцы, да. Сын живет во Франкфурте, дочь – в Мюнхене. На самом деле хорошо, что судьба занесла меня в Германию: покойная бабушка говорила, что я там хоть научился работать, а то бы черт знает кем стал. Немцы – действительно работящий народ.

ОДЕССА

– Ник, я слышал, что ты любитель Марка Бернеса. Странно для западного человека!

– Я всегда был тайным поклонником Одессы. С чего это началось? Мой крестный отец, его звали Николай Полторацкий, я его очень любил – родом оттуда. Он жил в Париже, как и мы, но, когда мне было четыре года, вернулся в Одессу: у него мать болела. Там, в Одессе, он преподавал в духовной академии много лет. Когда я приехал туда в первый раз, его уже не было в живых, я увидел только его вдову и дочку… Его любовь к этому городу передалась мне. Я даже издал альбом «Odessa Memories» – это 300 открыток с видами дореволюционной Одессы. Кроме открыток, там есть статьи специалистов по истории города – преподавателей Гарвардского и Калифорнийского университетов. Сейчас Леонард Блаватник хочет издать эту книгу на русском. Он собирает все, что касается еврейской культуры в Одессе, – он ведь рос там.

– Когда ты узнал, что ты еврей?

– В 16 лет. Моя старшая сестра мне про это сказала. Я почесал затылок: евреи, евреи… Я читал про евреев в Ветхом Завете, другой информации у меня не было.

Я не задумывался о своей национальной принадлежности. Я не чувствую себя евреем. Я везде и всегда иностранец. В том числе, конечно, и в Израиле, где я не раз бывал.

ЛУКА МУДИЩЕВ (ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР)

– Интересно, а что ты в старые времена думал про Советский Союз?

– Это была темная страшная зона, которой я не знал. Для меня это было на уровне мифологии. Интересный факт: помню, в 1953 году, мне было тогда девять лет, отец прыгает по лестнице и кричит: «Наконец-то Сталин сдох!» Был праздник, откупорили шампанское. Мой отец ненавидел коммунистов: он считал, что коммунизм означает гибель культуры. Он умер в 1974 году, так и не побывав в СССР. А вот мать после 1991 года ездила в Россию. Сам я попал в Россию впервые в жизни в 1964 году. Это было здорово!

– А было у тебя чувство, что вот это, типа, твоя родина?

– Нет, не родина точно – я в Париже ведь родился… Но я чувствовал: это что-то близкое… Что-то родное. Я тогда работал в турфирме и привез группу на Всемирный конгресс – по психологии, кажется. Меня поселили в МГУ, в высотке: там были дешевые номера.

– Ну-ка, ну-ка! И какое у тебя было впечатление от той жизни?

– Я помню, что пахнет дешевым бензином и каким-то странным табаком. Я прилетел на самолете Аэрофлота, больше никто в Москву не летал… Был в возбужденном состоянии, ночью не хотел спать, мне хотелось общаться с людьми, я искал собеседников среди студентов. Провести девочек мимо охраны МГУ – это было очень сложно.

– Девочек – в смысле валютных проституток?

– Не, не, я не мог себе такого позволить… Тогда у меня денег вообще не было! Это были русские простые хорошие девочки. Через несколько дней я научился проводить гостей через страшных железных старушек на вахте: надо было нанимать людей, которые отвлекали бабушек и угощали их конфетами. Мы приходили ко мне в номер, разговаривали и слушали «Битлз»: я привез с собой пластинки. Я их раздарил все. Кроме «Битлз», у меня была кассета с записью «Луки Мудищева», на радио «Свобода» был гениальный диктор, который надиктовал текст басом, под музыку Чайковского.

Однажды меня чуть не арестовали.

Дело было так. Я до такой степени не представлял себе жизнь в Советском Союзе, что привез с собой такое забавное издание «Студент», на русском языке, в котором был напечатан «Лука Мудищев» с хвалебными рецензиями, якобы написанными Хрущевым, Фурцевой и министром обороны СССР. Типа «Каждому солдату Советской армии необходимо изучить этот текст и руководствоваться им в повседневной жизни наряду с Уставом караульной службы». Я провез через шереметьевскую таможню целый чемодан с этими журналами – и потом, как полный наивный мудак, раздавал их прохожим на Красной площади. Ну что, теперь я могу гордиться, что участвовал в просвещении советских людей.

А потом мне закрыли визу. И я, став через какое-то время зампредом Общества дружбы ФРГ с СССР, не мог попасть на Московский кинофестиваль, куда меня официально пригласили. Почему, за что? Я где-то на Западе встретил Леонида Замятина – помните, был такой? – и стал ему жаловаться: вот я энтузиаст России, а вы? Он отвечал: это сложно, потерпи чуть-чуть… Потом, через много лет, выяснилось, почему я в опале. Я был знаком с русским художником-карикатуристом Славой Сысоевым. Когда его посадили в лагерь на полтора года – за издевательство над советским режимом, – я решил ему помочь. И вот я устроил в Гамбурге аукцион, продал там рисунков Сысоева на 30 тыщ марок и передал деньги жене художника. Мне казалось, что это нормально, что это легко уложится в рамки дружбы ФРГ с СССР…

КОРНИ

– А что события в России сейчас, следишь за ними?

– Думаю, Путин желает добра своей стране… Но с точки зрения Запада в России все идет очень медленно, ощущается дефицит реформ. Некоторые явления не нравятся. Мне кажется, что, когда государство берет под контроль СМИ, это ни к чему…

– Ты же, кстати, лично знаком с Путиным.

– Мы пару раз встречались с ним, когда он был замом Собчака. А потом он дважды посещал наш музей, и я его сопровождал, показывал экспонаты. Не более того. Сказать, что мы хорошо знакомы, все-таки нельзя…

– А в целом ты совсем оторван от русской жизни.

– Нет, почему же? У меня на днях был день рождения, так я его отмечал на Брайтон-Бич, в ресторане «Одесса». В зале был и хозяин заведения, он недавно вышел из тюрьмы: отсидел 14 лет – разбавлял бензин водой. Это было громкое дело, пресса писала, что наконец-то пойман крестный отец русской мафии в Нью-Йорке…

Ну разве будет человек без корней гулять на Брайтон-Бич? Который называют маленькой Одессой? Видишь, я все-таки русский…

А.К. + И.С.

СИРИЯ

Однажды весенней ночью, часа так в три, мне позвонил скульптор Рукавишников и предложил слетать в Сирию, по делу, срочно – на открытие памятника апостолу Павлу. Я, разумеется, согласился. Мы полетели, но об этом чуть позже. Пока же о ночном звонке. Я его на самом деле ждал и спал так вполглаза. Дождавшись, помчался к храму Христа Спасителя – туда в ту ночь с какого-то из подмосковных литейных заводов привезли на трейлере бронзовую фигуру Александра II и установили на постамент. Бронзовый царь повернулся спиной к Кремлю, к стенам которого его и близко не подпустили (разрешение поставить памятник у Кутафьей было в последний момент отозвано), лицом к храму Христа Спасителя, который, вообще говоря, тоже памятник. И тот и другой были уничтожены русскими людьми, типа время было такое и никто не виноват. Вообще странно, что уцелел Кремль, – по логике сперва революционных, а потом и более поздних событий, ему тоже была прямая дорога в небытие. От идеи бассейна на месте храма не так далеко до моря, которое, как планировали, залило б Москву. Тотальное уничтожение памятников – это был бы громкий совместный проект русских и немецких пролетариев, симбиоз коммунистов, фашистов и прочей сволочи.

В общем, настал день, и мы полетели в Дамаск. Я думал, как-то камерно все пройдет, но выяснилось, что в самолете нет никого, кто летел не на открытие памятника, а по каким-то другим делам. Включая пилотов и стюардесс – они, припарковав аэроплан на платной стоянке в аэропорту, переоделись в штатское и все четыре дня ездили с нами по городу и окрестностям. Публика была весьма пестрая: московские сирийцы, большая группа русских батюшек, православные компьютерщики, миряне без ряс, но все ж при бородах и животах, наши военные в форме и без, солнцевские и команда репортеров в белых штанах. Целая делегация! Все они, ну, кроме журналистов и летчиков, участвовали в сборе денег на этот памятник, собрали их и теперь вот полетели на событие, которое было для них большим праздником. Правда, пресса отнеслась к событию довольно хладнокровно и осветила его после равнодушными дежурными фразами в десятке газет. В самом деле, если б репортеры по каждому поводу принимались переживать, вместо газетных репортажей на первых полосах газет стояли б мыльные оперы, полные рыданий.

Какова же Сирия, если окинуть ее быстрым поверхностным взглядом? Там в ходу такая небрежная, кавказская, или, если взять шире, восточная, стилистика. Она везде, во всем. Вот асфальт, плавно переходящий в дикую почву, типовые железобетонные дома с недорогим дизайном, минимум архитектурных излишеств, легкий налет пыли на всем, бедные базарчики и ларьки тут и там, ржавые иномарки, обилие смуглых лиц как бы кавказской национальности, шумные дети, которые не умеют себя вести, – словом, в Сирии себя чувствуешь почти как дома, в русской провинции.

А храмы там другие. Мы немало их там повидали, в силу особенностей делегации. Первое, что бросается в глаза, – богатые люстры, полные периферийного советского шика. А еще там крашеные половой краской скамейки. И пюпитры, на которые можно опереться. Кругом сирийские батюшки и монахи с монахинями, у которых такие черные глубокие глаза, что сразу ясно – этим людям куда трудней держать себя в руках, чем их северным коллегам…

АПОСТОЛ

Что касается апостола Павла, так он для Сирии очень неслучайный персонаж. Он вообще из местных. (Здешние патриоты и самого Христа считают своим, а никаким не евреем, еще чего.) Он родился тут, жил, трудился фарисеем. Его иногда называют иудейским инквизитором – до того он увлеченно и жестоко искоренял христианство. Звали его сперва, как все помнят, Савлом. Так вот однажды Савл – освежим в памяти общеизвестные сведения – прибыл в Дамаск во главе иудейской карательной экспедиции против христиан. Считается, что это произошло в 40-м году от Рождества Христова. Каратели планировали, в частности, казнить здешнего епископа Анания. Но тут Савлу явился Господь, и все переменилось: Савл ушел в диссиденты – принял крещение, стал называться Павлом и начал проповедовать. В частности, он первый занялся обращением в христианство язычников, в чем преуспел. Именно он придумал термин «христиане». В числе множества заслуг Павла – авторство весьма убедительных и известных по Евангелию посланий. Примечательно, что Павел – единственный из апостолов, который не был учеником Иисуса Христа и даже не был с ним лично знаком. Напомним, что Павла, как это нередко случалось с первыми христианами, воинствующие язычники кинули львам, но те отказались рвать апостола. Однако приговор все же был приведен в исполнение, пусть и другим способом: Павла обезглавили.

ВОЕННАЯ ТЕМА

У Сирии, как известно, богатая история, а история военная – в особенности. Именно на сирийской земле имел место первый в мире официально зарегистрированный конфликт с человеческими жертвами: сириец Каин убил своего брата Авеля. О военных событиях более поздних напоминает инсталляция, слегка похожая на нашу Бородинскую панораму – она устроена под памятником неизвестному сирийскому солдату. Патриотическая тема там раскрыта с размахом и весьма амбициозно. Одна витрина посвящена военнослужащим римской армии, которая, если верить сопроводительной надписи, в 636 году нашей эры серьезно пострадала от рук сирийцев. Следующая экспозиция отсылает нас в 1187 год, в котором местные побили крестоносцев. Последние бежали с поля боя, роняя мечи и топоры, – они в художественном беспорядке раскиданы под полотном. Позже, в 1920-м, тут били французов, крах которых красочно отражен сирийскими баталистами. Про 1973 год напоминает живописное полотно, на котором сирийцы с «калашами» крошат израильских евреев. Последние по примеру крестоносцев бросают оружие – только уже не топоры, а автоматы «узи». Таким манером достигается эффект единства экспозиции, описывающей всю военную историю страны. Жаль только, что три самых известных в мире конфликта с участием сирийских вооруженных сил не нашли отражения в этой композиции: убийство Авеля Каином, захват Израилем Голанских высот, прежде принадлежавших Сирии, и пребывание сирийского ограниченного контингента в Ливане, которое длилось до этого года. Так вот ливанские христиане мне в свое время жаловались на сирийских военных, которые неважно показали себя во время гражданской войны. Они безучастно смотрели на исламских мотоциклистов, которые разъезжали по городу с отрезанными христианскими головами, насаженными на пики. С этими рокерами разобрались израильские танкисты, которые тогда вошли в Ливан. Но это все в прошлом и к делу не относится…

Генерал Варенников, который в Сирию приехал с нами после двадцатилетнего перерыва, ностальгировал там по старым временам:

– Жили как братья! И оружие мы им поставляли, и кадры готовили… А какую мы тут систему ПВО создали! Приятно вспомнить!

Сегодня генерала в этом смысле ничто не радует. Он грустит, оттого что наше боевое братство сегодня как-то не очень… О прошлом остались только воспоминания. Шофер ржавой иномарки, которая везла меня по Дамаску, затеял беседу:

– Раньше в Сирии было много русских военных! Я возил самого главного. Его зовут Олег. Знаете его? Как не знаете? Его отец – очень известный человек: когда была большая война, он сбил 36 самолетов…

Я велел ему остановить у лавки, мы зашли купить бутылку минералки. Шофер объяснил продавцу, что я русский, и денег с меня не взяли. О как. Последний раз такое со мной было в Югославии, где старики в кафе платили за мою ракию и взамен просили о дружеской услуге – чтоб Россия бросила на Штаты атомную бомбу.

Сколько ж еще в мире наших бывших друзей – простых наивных людей, которые ждут чудес от бедного русского ВПК! Они раскиданы на просторах от Балкан до Сирии, а еще ж по Африке и Латинской Америке. Увидев русского, они кидаются к нему и смотрят ему в глаза с глубоким чувством: деньги не главное, есть вещи поважнее! И некоторые на это ведутся – к примеру наш министр финансов Кудрин. Он приехал в самый разгар приема в честь апостола Павла, который проходил в посольстве РФ в Дамаске, и порадовал своих арабских друзей новостью: Россия прощает Сирии 11 миллиарда долларов. Министр объяснил русскую логику так. Долг в 14,5 миллиарда долларов, который висел с советских времен, сирийцам платить все равно нечем. К тому же Парижский клуб в принципе не советует возвращать деньги за поставки оружия (у нас, если вы помните, как раз такой случай). Но сирийцы по дружбе, если мы им простим 11 миллиардов, лет через десять обещают заплатить нам полтора миллиарда, а на два выдать акций своей экономики. А много толку будет с таких инвестиций? На этот вопрос г-н Кудрин ответил буквально следующее:

– Дивиденды тут придут не так скоро – в лучшем случае через шесть-семь лет, но это принесет долгосрочную экономическую и геополитическую отдачу. Возможно, гораздо большую, чем тот долг, который мы списали и который лежал мертвым грузом на наших отношениях…

Давненько я такого не слыхал!

СКУЛЬПТОР

Особенно впечатляет верующих тот факт, что фигуру апостола Павла скульптор Рукавишников изготовил бесплатно. (Честно говоря, сперва сирийцы-общественники из фонда «Духовное наследие святого апостола Павла» (президент – Самир Эль-Гадбан) договорились с Церетели, тот вроде согласился поработать бескорыстно, но потом все ж передумал и потребовал гонорар. А денег у Сирии, как мы уже выяснили, нет.) Некоторые его стали считать православным скульптором… Рукавишников с этим самокритично не соглашается, признаваясь:

– В свое время я делал и Ленина, и Набокова, и неоднозначные вещи с эротическим содержанием. Я оставляю за собой право делать все то, что я делаю и хочу делать. Я профессионал, есть интересная тема – я с удовольствием работаю.

Что касается денег, то я не раз уже слышал от скульптора такие слова: «Саша Рукавишников с голоду не помирает и потому может лепить что хочет». К тому ж надо сказать, что впечатления бедного человека он никогда не производил. Идея поставить памятник самому заслуженному апостолу, к тому ж на святой земле, показалась ему симпатичной. К тому ж она работала на сверхзадачу, которую скульптор формулирует так: «Монументальное искусство должно влиять на психосферу планеты». Не очень понятно, но звучит мощно, солидно.

Владыка сказал:

– Боялся провокаций, все-таки страна мусульманская. Даже про взрыв памятника думал. Но ничего подобного – наоборот, мусульмане подходили к нему, целовали крест, ведь Иса – их пророк.

На открытии люди кричали «ура» с арабским акцентом – русские для них прежде всего военные, офицеры – и издавали как бы индейские, известные нам по лентам с Гойко Митичем, кличи.

Они прикасались к памятнику, и Саше показалось, что народ будет памятник любить.

И.С.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ, КОЛЯ ГОГОЛЬ И ДРУГИЕ

ВОЗНЕСЕНСКИЙ БЕРЕТ УРОКИ

Есть у журнала «Медведь» такой автор – Юля Поспелова, парижская жительница из Челябинска. Люди информированные и знающие свою страну могут подумать, что имеется в виду татарское село Париж, что в Челябинской области, есть такое. Но нет – Париж у нее настоящий, Paris, Ile de France. И вот в какой-то из своих заездов сколько-то лет назад она в Москве взяла интервью у великого нашего поэта Андрея Вознесенского. Тема была «Поэзия и запахи» – неплохо, кстати. Я как старый редактор пробежался по забавному тому тексту и внес легкую, невинную, косметическую, как мне казалось, правку. Что же касается Юли, она была в ужасе: как, я поднял руку на слова Мастера? Я поправил великого поэта? Осмелился выкидывать куски из его роскошных метафор? Он разгневан! Она все свалила на меня, и я сам теперь буду отвечать за содеянное! Я вздохнул – не в первый раз сталкиваюсь с гением, это я без иронии тут говорю, – и велел соединить меня с поэтом, чтоб дать ему возможность сказать все, что он обо мне и о журнале думает. Ну соединили, он соответственно сказал и потребовал восстановить вычеркнутое из текста. Но не тут-то было: я вежливо ему отказал. Завязалась непринужденная дискуссия. Ну что он мог сказать – понятно, а я говорил приблизительно следующее:

– Дорогой Андрей Андреич! Я поклонник вашего таланта и прочее (и здесь без иронии). Метафоры у вас роскошные. Когда вы пишете, что «разлука пахнет самолетным кондиционером», тут я в восторге. От убийственной точности образа. Но! (Я перехожу к спорной фразе.) Когда вы уверяете, что весна в Крыму пахнет спермой молодого фавна, тут я как репортер протестую. Информация неточная.

– Как неточная? Весна именно так и пахнет, клянусь!

– Не-не-не. Неточная и непроверенная! Более того: проверить ее невозможно. Прочтут люди ваш текст и спросят меня: ну и где она, сперма фавна? Что за фавн у вас такой? Не могу я как репортер текст про фавна выдавать за записки очевидца. Воля ваша, но я считаю, что такие промахи вам, как матерому поэту, ни к чему…

Вы будете смеяться, но Андрей Андреич согласился. И правку мою принял.

Я же хотел как лучше!

И он, как проницательный человек, инженер человеческих душ, понял это.

КОЛЯ ГОГОЛЬ – МОЙ УЧИТЕЛЬ

Я прямой ученик Гоголя Николая Васильевича, причем, скажу прямо, не из худших. К нему в ученики вообще набивались, конечно, многие. Но документ, подтверждающий статус и обосновывающий амбиции, есть только у меня.

Получил я его официально, честь по чести, при следующих обстоятельствах. Сколько-то лет назад, будучи студентом МГУ, я попал на производственную практику в г. Благовещенск и пол-лета трудился там в газете с веселым и жизнеутверждающим названием «Амурский комсомолец». Название действительно удачное и остроумное, амурные дела всегда были актуальны для членов ВЛКСМ. Правда, предлагалось еще одно объяснение названия этого СМИ, более казенное и скучное, но уж так: город стоит на реке Амур – который, в свою очередь, опять разбирайся, неизвестно отчего так назван.

Руководителем моей практики был назначен ответственный секретарь газеты, который приехал в эту глушь по распределению за пару лет до меня. Он правил и сокращал мои простодушные тексты, смотрел на меня печальными глазами, вздыхал… Иногда он звал меня вечерами домой, мы там пили вьетнамскую рисовую водку (начав ее пить еще на набережной, глядя на китайский город Хайхэ на чужом берегу речки) и сдержанно ругали Советскую власть – все это, само собой, на кухне, классический вариант. Когда практика моя закончилась и я уж дал отвальную, ответсек набил мне на машинке характеристику, затребованную журфаком, и там черным по белому было написано: «Студент И. Свинаренко подает надежды, толк из него будет». И подпись: «Гоголь Николай Васильевич» – именно так звали моего начальника.

Зачем он так меня похвалил? Точно ли я был хорош тогда как репортер? Или так, по доброте душевной сказал человек пару дежурных слов? А может, думал, что я, воодушевленный, и в следующее лето приеду к нему в глухую провинцию на самом краю империи и скрашу скудный досуг? (Некоторым я кажусь хорошим собутыльником.) Поди знай. Но никогда больше не бывал я в Благовещенске…

У этой истории хороший конец: Николай Васильевич Гоголь и сегодня жив-здоров, он живее многих живых, он, более того, удачлив в бизнесе! И чтоб с ним повидаться и сверить с ним прямоту своего творческого пути, не надо лететь на другой конец страны: Коля Гоголь живет сегодня в Москве, работает по специальности – издает журнал. Забавно, что в названии его нового СМИ, как прежде, сквозят лирические мотивы, намеки на дружбу полов: «Женские секреты».

В общем, Гоголь с нами!

И в этом есть какая-то красота, законченность и справедливость.

Ура!

ОКУДЖАВА ТОЖЕ

Некоторые думают, что вышли из «Шинели» Гоголя.

Другие воровали сюжеты у Шекспира.

Третьих – это я про себя – выталкивал на дорогу Окуджава, причем выталкивал не в переносном смысле слова, а буквально.

При следующих обстоятельствах.

Это было в самом начале 90-х, зимой, вот как сейчас. Ну не совсем как сейчас, тогда мы еще не совсем отвыкли от прежних порядков и жили как при Советской власти, то есть на фоне настоящих зимних морозов и серьезных сугробов. Трудно было догадаться, что оттепель превратит исконно русскую зиму в теперешнюю космополитическую кашу…

Я поехал навестить Булата Шалвовича на дачу в Переделкино. На правах коллеги – мы с ним работали в одной газете с недобрым названием «Молодой ленинец», что в Калуге. Только немного разминулись: он там трудился в 50-е, а я в 80-е годы. Окуджава иногда приезжал в Калугу за рулем «Жигулей», не имея водительских прав вообще. И ностальгически запросто заходил в редакцию – выпить чаю. Мы смотрели на него открыв рты: как же, живой классик! Роскошь человеческого общения казалась незаслуженной и неуместной. Мы старались говорить с ним о чем-то умном, надували щеки, но получалась какая-то ерунда.

– А как же вы ездите? – удивлялся я. – Вот мент требует права, и?..

– Говорю – забыл дома. Они верили: я с виду такой уже солидный, со стажем… Верят!

И то сказать: какие у поэта права?

Я приехал… Элитная бедная писательская дача навевала мысли о том, что хозяин мамоне не поклоняется, у него и своих забот хватает. Как сейчас помню, на нем была линялая фланелевая ковбойка, насквозь протертая на локтях.

Мы сели за стол, выпили чаю, я коротко расспросил классика о делах и стал прощаться. Он вышел меня проводить.

Я сел в свой «Москвич» (ужасная была машина, мне часто хотелось расколотить ее кувалдой, но патриотизм и жадность удерживали), и он, как это ни странно, завелся с полоборота.

Но этого было мало: надо было еще вырулить со снежной обочины на снежную же подмосковную дорогу. И тут «Москвич» «сел». Ну и дальше рев, пробуксовка, черный дым из трубы… Я вылез из машины и стал крутить головой в поисках рабсилы. Но в те времена по элитным дачным поселкам еще не ходили ватаги таджиков и молдаван. Пусто вокруг. Сосны, снег, густой звонкий воздух – помощи ждать неоткуда, казалось бы. Классик вздохнул, подошел ближе и сказал:

– Садись в машину! Я подтолкну.

– Ни за что! Нельзя так.

Он посмотрел на меня строго. Я послушно вернулся в кабину. Окуджава уперся в задний борт обеими руками, я газанул раз, другой, третий, из-под колес полетели грязные снежные комья – и машина пошла!

Я вырулил на прямую и вернулся к классику поблагодарить. Он пожал плечами: типа, так на его месте поступил бы каждый. Ну не знаю… Это всего лишь гипербола, красивый поэтический образ.

Тут надо внести ясность. Визитом в Переделкино я не хотел показать кому-нибудь дулю в кармане, – знаете, как некоторые в знак протеста стали брать грузинские фамилии. Все было невинно и законопослушно. Песни Окуджавы в то время были уже разрешены, а грузины еще не запрещены.

ДО ЭПОХИ КУРШЕВЕЛЯ

Сейчас, когда своим куршевельским погромом легкомысленные французы спалили заточенную под русских богатую туриндустрию, я вдруг вспомнил, как все начиналось.

В давние годы, когда я еще только вострил лыжи в belle France, еще о ней только мечтая, старый журналист Егор Митрич, бывалый человек, рассказал мне про свою поездку в Париж. Она была первая и последняя – тогда многие вещи если уж делались, так делались основательно, всерьез, раз и навсегда, на всю оставшуюся жизнь, будь то переезд в новую квартиру, женитьба или тур в Европу.

Митрича туда занесло в глубоко советское время, с делегацией, которая в рамках профессиональной борьбы за мир сметала тряпки в «Тати», скупо обедала в семьях коммунистических пролетариев, возлагала простенькие букеты на Пер Лашез и испуганно глазела на витрины бутиков, что на Вандомской площади.

Егор Митрич со своим близким товарищем откололся как-то от группы. Первым делом они отправились на блошиный рынок и продали там за 85 франков фотографический аппарат ФЭД, чудо советской техники. Две бутылки «Столичной» им продать не удалось, хотя они изо всех сил старались. Так что они со спокойной совестью принялись эту водку пить лично, разливая ее собственноручно. Все было тогда в Париже, вот как в Москве в декабре 2006-го: плюсовая зима, плавно переходящая в весну, теплый ветерок, синее небо в разрывах облаков и стойкая иллюзия того, что на зиму жизнь человека не прекращается и он в отличие от дикого медведя беспечно может ходить по улицам в распахнутом пальто и насвистывать какую-то ерунду. Короче, друзья решили взять французскую жизнь за живое, пощупать ее и вообще так поглубже в нее погрузиться. Само собой, они оказались на бульваре Клиши и, подталкивая друг друга, смущаясь как дети, робко вошли в двери подозрительного заведения. Они сели за столик, а к ним тут же две аппетитные срамные девицы. Когда одна из них открыла сумочку с целью достать оттуда носовой платок, стало видно, что там спрятано сотни две презервативов (похожий случай был в этом январе в Женевском аэропорту). Девушки принялись ластиться к гостям и просить разрешения заказать шампанского. Но не простого «Советского», а экзотического французского. Друзья сделали напряженные лица и потребовали сперва меню, цифры в котором были просто великолепны. Нужен был целый чемодан русских фотокамер, чтоб тут выступить!

Советские туристы принялись все это рассказывать девицам на ломаном английском и таком же немецком с общим словарным запасом в 30–25 единиц – не уходить же так сразу, молча. Те все поняли, а дальше случилось неожиданное. Одна из девиц решительно заявила, что одному из них, красавцу в 1 метр 90, с синими глазами, с улыбкой как у Гагарина, она даст даром. Все всё поняли. Плюгавый дружок пригорюнился. Так всегда… Все достается счастливым красавцам задаром… Красавец, однако же, решительно отказался от парижского разврата (который тогда казался умопомрачительным), если за него надо платить дружбой. Друзья встали, чтоб раскланяться и выйти, но совестливая танцовщица с 200 презервативами в сумочке остановила гостей жестом и принялась усовещать и подругу, чтоб и та дала даром, помня Наполеона и «Нормандию—Неман»! Та решительно возражала. Дискуссия накалялась:

– Не думала я, что ты такая тварь! Впервые, может, в жизни у меня любовь с первого взгляда.

И так далее.

Но в рыночных отношениях такие заходы как-то не очень. Девице, которая запала на русского богатыря, в итоге пришлось плюнуть и раскошелиться – выложить 500 франков своих, кровных. Такая она, блядская натура.

Обе пары поднялись в номера, и дело с концом.

Я не очень бы поверил этой истории, будь Егор Митрич тем красавцем а-ля Гагарин. Но был он мал ростом, хром и лыс, и еще заикался, что, даже если молчать, не радует. Вспоминая про дармовую французскую любовь, он туманным взором смотрел вдаль, сквозь коробку обкома партии, будто ее не было вовсе. Победила, что называется, дружба.

Я это все к чему: даром, не даром, но наплачутся некоторые – Куршевель долго еще будет им икаться.

А ведь как мы с Францией дружили! Но теперь вот не победила дружба почему-то.

ДАЕШЬ ФОРУ

Как, спрашивают, фамилия французского президента?

Того, который умер в публичном доме?

Люди интеллигентные – а таких полно среди наших читателей, чтоб вы знали, – которые не смотрят «ящик», пожмут плечами, сочтя вопрос идиотским. Тем более при чем тут я? Таковым я напомню, что, участвуя как-то в телешоу Андрея Малахова, я вступился за олигарха Прохорова, который отличился в Куршевеле с девушками. Мои аргументы были, значит, такие.

1. Прохоров человек неженатый, а девушки при нем были незамужние, так что претензии к моральному облику отметаются.

2. Он, может, хотел жениться и в каникулы – а когда ж еще – устроил смотрины.

3. А даже если среди девиц были проститутки, что с того? Нешто проститутки не люди? Тыщи людей на них женятся, и многие довольны.

4. Тем более что проститутки неразрывно связаны с русской духовностью, взять хоть Катюшу Маслову, хоть Соню Мармеладову.

Пятый пункт моей пламенной речи, обращенной к французам, касался как раз их президента, который скончался на даме, находясь в борделе.

А ну-ка скажите, братья мусью, как фамилия вашего национального героя?

Французы не ответили.

Придется мне отдуваться.

Так вот довожу до вашего сведения, что имя этого президента Французской республики было Феликс Фор. А случилось все в 1899 году. Высочайшая особа реально закончила свой жизненный путь в публичном доме, в койке, со срамной девицей. Все чисто, никаких папарацци, никакого фотомонтажа, никакого «Компромата. ру» и людей, похожих на Генерального прокурора. Все так и было. Трагическая ситуация! И все это в довольно молодом возрасте – покойнику было всего 54. А что вы хотите – когда человек занимается сексом, давление у него легко подскакивает (на добровольцах мерили) до 200, а пульс до 140, и дыхание учащается вдвое. Напрягите память и поймете, что это правда. В отличие от клиента секс-работница выжила, но у нее был натуральный шок, такой, что ей потребовалась медицинская помощь.

Тело Фора покоится на знаменитом кладбище Пер-Лашез, том самом, где зарыты расстрелянные коммунары. Могилку президента описал наш Акунин в своей книжке «Кладбищенские истории»: «Прекрасное бронзовое надгробие вызывает благоговение: государственный муж лежит (!) в обнимку со знаменем республики». Писатель там еще привел старую шутку: «Президент Фор пал при исполнении обязанностей».

Кстати, в его честь назвали улицу в Каннах.

При жизни, перед своим последним подвигом, Фор отличился тем, что это как раз ему писатель Золя адресовал свое гневное письмо «J'accuse» («Я обвиняю»), в котором касался знаменитого дела Дрейфуса. Вы, конечно, помните, в чем был драматизм ситуации: шпион в Генштабе точно был, а Дрейфус еврей, его и арестовали, и осудили. Но дело оказалось темным, появилась мысль о его пересмотре, и началась дискуссия: а надо ли пересматривать? Дебаты разгорелись не на шутку, общество больше ни о чем не могло думать – а господин Фор не нашел лучшего времени для похода в бордель. (Хотя, может, он просто хотел расслабиться и прийти в себя, чтоб с новыми силами служить обществу? Это я без иронии, лично у меня нет претензий к Фору.) Этого-то и дожидались враги прогресса. По восхитительной версии современных русских левых патриотов, за которую я им страшно благодарен, Фор «был иудеомасонам принесен в жертву». За то, что якобы «задумал обратиться к французскому народу с посланием против второго пересмотра дела Дрейфуса». И Фора типа отравили… Хотя никто вроде не спорит, что погиб тот на даме, но, может, как-то все совпало? Одно другому на самом деле не мешает. Мне почему-то пришла в голову история с версией про отравление другого президента – Ющенко, который, говорят, чудом только выжил… А вот если б к диоксину додумались добавить бабу…

Я, честно говоря, не знаю, был ли Фор антисемитом – мы, хохлы, на таких вещах не очень зацикливаемся. Но с царем Николаем Вторым, между прочим, членом Союза русского народа, французский президент был в прекрасных отношениях и принимал его в Париже как родного, да и сам был в Питере не чужой, заезжал по-свойски.

Короче, смерть Фора якобы помешала найти доказательства вины Дрейфуса. И потому пришлось найти настоящего шпиона, которым оказался гой. Но это так, для справки.

Забавно, что, когда французский министр Саркози наезжал на Прохорова и восклицал что-то вроде «Вот до чего доходят люди в погоне за удовольствиями!», это был вообще плагиат. Реплика украдена из книги Джеймса Джойса «Улисс» – там один персонаж, забыл кто, их же там тыщи, как раз говорит: «Феликс Фор – знаете, как он умер? Эти сластолюбцы…»

И теперь типа эти люди запрещают нам с Прохоровым ковыряться в носу?

Таки зря.

ЧЕРНАЯ ИКРА НА ПАСХУ

«Один мой товарищ…» – такой заход я однажды придумал для рассказов о своих похождениях и иных деяниях, чтоб и рыбку съесть, и самому не засветиться. Но в данном случае речь идет конкретно не обо мне, а о другом человеке, который тянул длинный роман с англичанкой.

Это тянулось сколько-то лет, чуть не десять, в течение которых она то и дело прилетала на романтические свидания из своей деревни в трех часах езды от Лондона. Она там томилась весь год в ожидании нескольких часовых свиданий… Романтики было полно, лирические отношения разворачивались под покровом тайны, поскольку товарищ был постоянно женат. Он, может, и женился бы в какой-то из разов на англичанке, но они не совпадали по фазе. Как он холостой – так ее нет, а прилетает она, он – опа! – три дня как женился и вынужден изо всех сил изворачиваться, чтоб на пару часов приостановить действие медового месяца, выскочить на разок к любимой девушке.

А все остальное время она жила у меня. Он мне ее по-дружески сбагрил, а куда ж ее девать. Если б я был падонок, то по закону их, падонковского, жанра должен был тоже цинично пристроиться к англичанке и пользовать ее хотя бы для тренировки в английском, с которым все у нас почему-то носятся и, унижаясь, учат. При том что даже французы на английский патриотически плевали, плюют и знать его не желают.

Короче, платы за постой я с англичанки натурой не брал. Может, оттого что была не расхожей англичанка – знаете, бывают такие: тощие, рыжие, нахальные, задорно мешают вискарь с пивом, – а другой, особенной, пышной, сентиментальной и малопьющей; иными словами, она была не заводная.

Но польза от нее все равно была. Она начала приезжать еще в те диковатые времена, когда был дефицит. И я ее отправлял стоять в очередях за разным полезным товаром. Она таскалась по городу с кошелкой, полная энтузиазма, поскольку в очередях ей выпадал шанс прислушаться к интересным беседам русского народа, где она черпала, вы будете смеяться, духовность, к поискам которой пристрастилась при чтении Достоевского и кого еще там впаривают доверчивым западным славистам. (Хотя, может, она этот энтузиазм имитировала, боясь, чтоб я ее на хер не выгнал.) Когда с очередями выходил перебор, она, вместо того чтоб давиться у табачного киоска за «Примой», шла в «Березку» и затаривалась там парой блоков Gitanes, который был в принципе не хуже.

Я его курил, до сих пор помню эти синие пачки с танцующей цыганкой, и запивал джином, прихваченным ею в той же «Березке» – была такая на Дорогомиловской. И деликатно обзывал свою англичанку дурой, и призывал ее взяться за ум, бросить этого ебаря-интернационалиста вместе с русской духовностью – и жить-поживать в Англии припеваючи.

– Он просто веселый парень, он не стоит того, чтоб ты приносила себя ему в жертву! – орал я, освоив 0,7 джина. Но мои уговоры на нее бы ни за что не подействовали, если б этот Ромео не дал ей однажды в глаз, когда она сообщила ему, что останется в России и будет караулить его у подъезда, чтоб мельком увидеть и повздыхать.

Так она взялась наконец за ум. В самом деле, глупо было бы каждый раз у одного и того же подъезда получать в глаз. Я повез ее в Шереметьево – отправить на родину после разрыва этих довольно-таки занудных «отношений». Она везла домой матрешку-Ельцина, ПСС Достоевского и пять банок черной икры. Вот она, квинтэссенция таинственной России! На границе таможенник залез в ее сумку и с радостью сообщил, что черную икру нельзя. Англичанка вернулась ко мне с беспомощной улыбкой и рассовала икорные банки по моим карманам – не пропадать же добру. Двое ребят, которые в ожидании прохода таможни стояли рядом, переглянувшись, открыли свои чемоданы и оттуда накидали в сумку с надписью Kent банок 20. Все с той же черной икрой. Один сказал:

– Брат, возьми, пожалуйста! Очень не хочу, чтоб ментам досталось.

Ну что с ними делать… Взял я. В рамках построения гражданского общества и отхода от принципов полицейского государства.

По пути, когда я ехал домой, тут и там легко и звонко били колокола. Воскресенье же, Пасха, думал я, садясь за стол разговеться чем Бог послал. Да хоть той же икрой – ее в посылке оказалось столько, что в один присест всю съесть не удалось.

Христос воскрес, как говорится.

РОМАНТИКА В ПАРИЖЕ

Один знакомый романтически поехал с девушкой в Париж.

Одно время была такая мода. Когда туда ездили по первому разу.

Девушка была знойная, заводная, но капризная. Каприз, к примеру, был такой: она в последний момент потребовала перенести вылет на неделю, а иначе ни в какую. Человек поколебался – а не послать ли вообще девушку к такой-то Евгении Марковне? Но все-таки, стиснув зубы и понеся убытки на перебронировании, полетел. Тем более выяснилось, что у девушки как раз были критические дни, в которые накал романтики падает раза в два. А то и в три.

Ну а там, на месте, известная картина: Париж, Мадриж – все одно, вздохи и монументы, бурные эмоции в обувных магазинах, ночная игра в шлюху и матроса на мосту Александра Третьего, пьянство и так далее в соответствии с рекомендациями из туристических пособий. А дальше она таки заставила его пожалеть о содеянном, то есть о несодеянном – ну, когда он хотел ее послать. Потому что они заспорили про политику, и она начала такое нести, с таким суровым напряженным лицом, как будто на самом деле ей было на политику не плевать. Но она не могла остановиться – такое бывает с женщинами. Он ее обозвал дурой и хотя по башке не треснул, все равно они поссорились и с обеда разошлись в разные стороны, кто куда.

Девушка, к примеру, пошла на дискотеку, добавила там и решила закончить вечер все-таки приятно. Для этой цели она познакомилась с настоящим французом, тоже пьяным, приличным человеком, у него и зажигалка, и авторучка были Dupont, и они проследовали в близлежащий отель. Там натурально их ждали восторги любви, продолжение пьянки и прочие удовольствия в таком духе. Языковая практика в том числе, само собой. Наутро они поднялись в не лучшем виде. Французу было совсем плохо, но он собрался с силами и таки встал и, одевшись, засобирался за пивом; мог бы и даму свою послать сбегать, одна нога тут, другая там, но он исполнял, видно, французскую тему насчет их местной изысканности и манер. Уже подойдя к двери, он, однако, вернулся и… надел галстук.

– Ты чего? – удивилась русская девушка. Такого она еще не видела, чтоб человек бежал, похмельный, за пивом в шлепанцах на босу ногу; то есть такое она много раз в своей жизни видела – но чтоб при галстуке – такого она и представить себе не могла.

Друг ее с виноватым видом ответил:

– Приходится… Я все-таки Дюпон.

– Sans blague?

– Мамой клянусь! – ответил француз и даже показал документ. Это он уже после показал, когда вернулся с пивом и понял, что его вроде оттягивает, отпускает. Девушка и поверила этому, и нет. Может, и Дюпон, а может, и однофамилец. Аксессуары в то же время вроде фирменные… Дюпонов, может, у них как у нас Ивановых в Кремле…

Ее спонсора – русского, который ее привез в Париж, – терзали в то утро более тяжелые вопросы. У него был провал в памяти. Он не помнил, где был и что делал. Он только смог выяснить, что денег стало вдвое меньше, трусы на нем наизнанку, а привез его в отель под утро таксист, который и сдал тело ночному портье. Опаньки. Он долго лежал на кровати и пил пиво из мини-бара, вспоминая о разных ошибках, совершенных им в жизни. После приехала подруга, с каменным лицом, изображая оскорбленную добродетель. Они молча собрали вещи и поехали в Шарль де Голль, к самолету. И вот там на таможне к человеку кинулся молодой служивый красавчик француз и со счастливой улыбкой стал задавать вопросы:

– Ну как вы? Вам все понравилось? Вы счастливы? Все было именно так, как вы мечтали?

Мой знакомый был в ужасе. Он начал думать самое страшное о прошедшей ночи. Про этого красавца, которого хотелось придушить. А сам он тяжело покраснел.

Дама его хихикнула, но потом сжалилась.

– Ты что, не помнишь этого парня? Ну конечно, ты же нажрался в самолете, когда мы сюда летели. И по прибытии чуть не рыдал у этого парня на плече: ах как я люблю трех мушкетеров и прочих французов, ох как я мечтал побывать в Париже…

И она подвела итог:

– Пить надо меньше!

Такое ляпнуть. Ну дура, ну что с нее взять?

Но он так и не вспомнил, отчего трусы наизнанку.

А девушка долго думала про Дюпона. Но в какой-то момент, под впечатлением от открытия, что весь haute couture шьется в Китае, пришла к выводу, что ее давешний похмельный Дюпон тоже был левый.

Французы вообще довольно левые, до такой степени, что правым у них считается даже Саркози. И на том спасибо. Может, хоть машины там перестанут жечь. Эти, которые понаехали.

МОЖНО И БЕЗ ЖЕНЩИН

Мы с товарищем путешествовали недавно по Африке, по самому по экватору, туда-сюда. Там кругом полно интересного и страшного – среди прочего, например, молоденькие негритянки. Мы их рассматривали наряду с другими достопримечательностями и удивлялись: откуда такие высокие попы? Как будто перевернутые, и на них можно ну не кружку пива поставить, но рюмку водки – точно, и не свалится.

Некоторые были похожи на Наоми Кэмпбелл.

Мы как продвинутые современные люди с широкими гуманитарными интересами очень посочувствовали Африке и искренне пожелали ей всяческих успехов в борьбе со СПИДом. А наша завидная моральная устойчивость – это вообще отдельный разговор. Который плавно перешел к теме воздержания. Товарищ мой заявил, что он по этой теме как раз эксперт. Он предавался этому виду сексуального извращения много раз и подолгу, месяцами, особенно когда был моряком и ходил в очень дальние плавания. И ничего страшного!

– А в порты же вы заходили? – растерянно спросил сбитый с толку я.

– Да! И СПИДа тогда не было.

– Ну.

– Так зато же была Советская власть.

– Но она же не передавалась вроде половым путем.

– Научных данных нет. А почему все начальники соцстран целовались взасос, неизвестно. Но нас, советских моряков, в иностранных портах не выпускали на берег! Чтоб мы не выбрали свободу.

Я задумался о тяжкой судьбе моряков, о тяготах Советской власти в открытом море…

– Это не вредно для здоровья! – продолжал бывший моряк. – Нам даже судовой врач про это рассказывал. Он на эту тему даже писал диссертацию. И мы в свободное время играли в шахматы и выпиливали лобзиком.

Ничего страшного.

Ну, ничего так ничего.

– А так хотелось сойти на сушу, посмотреть, как там люди живут… Кстати, этот судовой врач был единственный человек, кто сошел на берег в Сингапуре.

– Как же ему это удалось?

– А он больного сопровождал на берег, в больницу.

– Что ж за больной?

– А просто у одной разделочницы рыбы – мы же на большом морозильном траулере ходили – внезапно начались роды.

Когда я узнал, что таких разделочниц на борту было двести человек, стало ясно: дискуссия о пользе воздержания удалась…

Как много иногда заключается в деталях! Повнимательней надо… Так что читайте пристально. Не пропустите самого интересного, а его у нас, как обычно, навалом.

БИЗНЕС И РОДИНА

Днями, сжигая архивы, я в них копался и нашел старую бумажку – лист из школьной тетрадки с бизнес-проектом. Это моя старшая дочь Александра, когда училась в школе, делала уроки по москвоведению. Им задали придумать, как лучше развлечь интуристов на 850-летии Москвы. Чтоб и весело, и со смыслом, и поучительно. Детей с младых ногтей приучают зарабатывать на хлеб, что похвально. То есть их, точнее, приучают не то чтобы к мечтаниям о заработке, а к мечтаниям о том, как быстро срубить бабла. Ну хоть так, уже прогресс.

Значит, крошка-дочь пришла к отцу – и пошло-поехало.

– Так… Приехали, значит, интуристы… Кто? Это важно. Монголы – одно, папуасы – другое.

– Нам задали французов.

– Tres bien. Я как раз на днях стоял на Можайке, на Поклонной, в пробке и размышлял о нашей героической истории. Нельзя же, в самом деле, как на Олимпиа-де-80, развлекать гостей салями и жвачкой – эка невидаль! Надо что-то помасштабней. Значит, французов привозят на Поклонную, выкидывают из автобуса, раздают им треуголки, как у Наполеона… Наливают… Ты записываешь? А после специально обученные массовики-затейники подносят им хлеб-соль и ключ от Москвы назло надменному соседу. А после туристов везут в кабак, а там обслуга – девки в сарафанах. И гости, закусив, идут с ними в баню, на ходу срывая с тех кокошники…

– Нет, так не годится. Мне кажется, это как-то унижает Москву…

– Да? Ну, тогда пусть наоборот. Пусть французы ждут-ждут ключа, а его все не несут. Они напрягаются… И не зря. Потому что дальше приезжает братва такая стилизованная, в кафтанах, и метелит интуристов бейсбольными битами. Достаточно ли это патриотично?

– Ну вроде как патриотично… Но кто ж из туристов поедет на такое? Нам же надо такой проект придумать, чтоб заработать денег еще… Нам так задали.

Я поворчал на тему «вам и бизнес, и патриотизм надо в одном флаконе». И предложил дать оба варианта, а там сами выберут. Получилось в итоге не очень политкорректно, и школу, надо сказать, мы поменяли. Что касается того московского юбилея, то мои прогрессивные идеи не нашли отклика в сердцах московских чиновников, которые ограничили развлечения пробками, толкучкой, пивом, фейерверками и Газмановым, как на рядовом корпоративе.

Но тот юбилей мы уже проехали.

А тут и Сочи встал на повестку дня.

Может, хоть там серьезно отнесутся к передовым идеям?

Итак, девки в кокошниках при бане, братва с битами, веселье. В городе Сочи – темные ночи, и, надо думать, к славному событию кривая проституции пойдет в гору… И это все – в 2014-м, ровно к 100-летию нашего входа в Париж силами казаков! Надо интуристов так встретить, чтоб запомнилось. И тогда мы можем рассчитывать на то, что в Париже появится Rue Sotchi, как в свое время возник Севастопольский бульвар.

Надо как-то освежить русскую славу. Севастополь же теперь за границей.

ОНА НЕ ДАЛА

Смешная годовщина: прошло ровно 22 года с того дня, как одна девушка отказала мне во взаимности. Причем не просто отказала – вот еще помнить всякую ерунду, с кем не бывало, – но в циничной форме, грубо и нехорошо. Предпочтя соперника, который не был, как я, влюбленным романтическим красавцем, но пришел к ней цинично отдохнуть по пьянке в пятничный вечер, с тем чтоб с утра в субботу опохмелиться, выдать жене какую-то отмазку и повести детей в зоопарк. И после на досуге рассказывать дружкам: неплохо я надысь поебался, ломовая была телка.

Мне, конечно, было интересно, хороший получился практикум по специальности «инженер человеческих душ». Но чисто по-человечески было досадно.

Я долго еще возвращался мысленно к той истории, пытался сообразить, в чем смысл. Главным образом я, конечно, возлагал вину на себя, помня о том, какие детали обычно мешают хорошему танцору; они, кстати, чуть не лопнули в тот вечер. Хотя и сделал я для победы, казалось бы, немало. Я ли не водил ее в кино? Я ли не напивался с ней? Я ли не трахал ее подруг, чтоб показать уважение к ее близким людям, одобрить ее выбор? Я ли не писал ей стихов? (Не, со стихами соврал, это было в другой раз.)

Но потом я все-таки понял, что дело не во мне. Это у нее такая судьба.

Ключом к отгадке стал ее давнишний рассказ об одном случае, про который я совсем уж было забыл, но который после внезапно вспомнился и стал тем магическим кристаллом, сквозь который я увидел истину.

Значит, такой случай. Однажды ей звонит человек и говорит:

– Это N.? Здрасте. Меня зовут… Вот, ваш дедушка передал для вас со мной из Франции посылочку. Хотите – встретимся, я передам.

Она подумала: переться щас куда-то, да и приставать начнет…

– Не, вы лучше оставьте где-то, а я после заберу.

– Ну ладно. Тогда вас будет ждать пакет. Скажите, что от меня.

– А вас как зовут, чего-то я запамятовала? Михалев, чё-то в этом роде?

– Не Михалев, а Михалков. Никита Сергеич. Я же представлялся.

– Ой! Ой! Простите! Чем я, дура, слушала! Да я немедленно примчусь куда скажете!

– Нет-нет. Спасибо. Заберете у консьержа.

– Но как же…

– А так. Всего вам хорошего.

Она после сильно сокрушалась. Ей казалось, что, встреться она с ним тогда, она б его покорила и было бы щастье.

Я, короче, не виноват. Мне как танцору, оказалось, ничто не мешает, это в ней дело. Если уж она пренебрегла первым – на тот момент – красавцем России, то и мне не обидно… Я попал, в этом смысле, в хорошую компанию: с Михалковым Н.С.

Пусть это станет уроком слишком разборчивым девушкам. Или пусть как хотят.

А мы с Никитой Сергеичем по-любому не пропадем.

И.С.

Часть 6

ЗА ХАРИУСОМ ИЗ-ПОД ВИНТА…

В первых числах августа я был на Байкале. Это получилось достаточно неожиданно. Приятель затеял венчаться и решил делать это в маленькой деревенской церкви на Байкале. Он собрал компанию близких друзей, нанял кораблик, и мы отправились в путешествие.

Прилетели в Иркутск. Город оказался довольно симпатичным. Посудите сами: для стандартного российского областного центра наличие застроенной вполне достойными каменными особняками XIX века центральной улицы уже достаточно. А тут еще памятник государю императору Александру III (основателю Транссибирской магистрали) и адмиралу Колчаку, вполне приличные церкви и действующий женский монастырь. Что еще нужно, чтобы отнести этот город к незаурядным?

Мы погрузились в «ракету» на подводных крыльях и отправились по Ангаре в сторону стоящей уже на Байкале деревни Листвянка.

Деревянная церковь находилась недалеко от деревни, в полукилометре от берега Байкала, в распадке между двумя сопками. Ее в середине XIX века построил какой-то купец, который волей Божьей спасся во время шторма. Церковь была чистенькая, свежевыкрашенная, с простым иконостасом и минимумом икон. Спас, Распятие, Божья Матерь и Никола-угодник. Вот, пожалуй, и все.

Венчал молодых пожилой батюшка с седой бородой. Клироса не было. Певчие, среди которых преобладали женские голоса, были спрятаны за перегородку здесь же, в зале, и их почти не было видно. Обвенчали достаточно быстро. За час управились. Выйдя из церкви, мы отправились обратно в Листвянку, на кораблик.

Он оказался переделанным из какого-то хозяйственного судна круизным теплоходом с каютами человек на тридцать. С некоторой натяжкой его даже можно было назвать яхтой. Откровенно говоря, я не предполагал, что на Байкале можно будет найти судно такого приличного уровня интерьеров и сервиса. Длиной посудина была метров пятьдесят и оснащена двумя, еще гэдээровскими, дизелями. В общем, твердая четверка.

Погода все время была прекрасная. По-видимому, это время на Байкале самое хорошее. Облаков нет, солнышко светит, температура градусов 27–28, озеро спокойное. Что еще нужно для нормального отдыха?

Из Листвянки мы вышли на север вдоль западного берега Байкала. Сдержанно-красивые пейзажи сопровождали нас весь первый день путешествия. Поросшие тайгой сопки высотой примерно двести-триста метров создавали этакое торжественное однообразие. Если говорить о том, что это мне напоминало из того, что я видел раньше, то я бы сказал, что этот вид похож на Жигулевские горы, если смотреть на них, сидя на прогулочном пароходике.

К вечеру мы остановились попариться в баньке. Банька была срублена прямо на берегу. Кругом на сотни километров была тайга без единого населенного пункта. Жутковато. В бане даже не было электричества. Мы парились березовыми вениками и прыгали в Байкал. Вопреки прогнозам вода в озере была не холодная, 18–20 градусов. Для бани – самое то. Кстати, спешу подтвердить – вода в Байкале действительно очень чистая, и ее можно пить. Что я и делал. Никаких последствий.

Погрузившись обратно на теплоход часам к одиннадцати вечера, мы продолжили свое путешествие и утром уже стояли в проливе между островом Ольхон и материком. Ольхон толстой колбасой растянулся на несколько десятков километров чуть по диагонали от западного берега к восточному. За день до нашего приезда туда провели электричество с материка, а до этой поры в местных деревнях электричество было только четыре часа в день из местных генераторов на маломощных дизелях. Такая вот глушь.

Южная часть острова состоит из так называемых гольцов – лысых невысоких гор. Каменистые, покрытые только травой, они производят безжизненное впечатление. Позавтракав, мы пошли между Ольхоном и западным берегом Байкала. В отличие от южной северная часть Ольхона покрыта густой тайгой. На стыке степи и тайги на берегу острова стоит необычная скала, которую называют «шаманским камнем». В древности она была языческим капищем – и до сих пор вокруг нее существует масса суеверий. Между несколькими соснами у подножия скалы натянута веревка, и люди, загадывая желание, привязывают к этой веревке кусочки разноцветной ткани. Естественно, культ был слегка модернизирован: в него был добавлен еще один обряд, без которого не обходится ни одно русское суеверие – у скалы нужно выпить рюмку водки. Хе-хе.

Чуть выше на берегу стоит деревня. Маленькие деревянные домики выкрашены масляной краской, деревянная же школа. На вид местные жители – смесь бурятов и русских. Скуластые и раскосые. По-русски говорят чисто, приятным сибирским говором. Зашли в местный краеведческий музей, созданный когда-то деревенским подвижником. Деревянные прялки, конская сбруя, бурятский чум. Грамота с портретами государя императора и императрицы за отличное окончание церковно-приходской школы. Фотография другого местного героя: создавал колхоз, раскулачивал кулаков и единоличников. Чахоточное лицо, горящий взгляд, усы, гимнастерка. Тоже мне, еще один начальник Чукотки. Дурак дураком…

Поплыли дальше. Пошли к капитану:

– Как насчет рыбалки? Байкальский омуль, сиг, хариус. Как это, быть на Байкале и не поймать этих байкальских символов?

– Ребята, хотите – верьте, хотите – нет, но рыбы в Байкале мало. Видать, выловили всю. Вон на Ольхоне рыбокомбинат закрыли. Нет рыбы.

– Да как же так! Вон в Листвянке омуля и хариуса на базаре – завались. И тебе свежий, и вяленый, и холодного копчения, и горячего… Откуда это все?

– Дак браконьеры сетями все ловят, вот и нету ее нигде. Честно говорю, раньше значительно больше было. Ну да ладно. Сегодня и завтра попробуем половить. Зайдем с восточного берега Ольхона и попробуем.

Иркутские магазины и киоски (в частности – аэропорт) забиты омулем, сигом и хариусом под завязку. И в бочонках, и в коробках, и на вес. Соленый, копченый, какой хочешь. С маркировкой компании-производителя. С адресом и прочими реквизитами. Таким образом, одно из двух: либо капитан врет и рыбы в Байкале навалом и легальный лов есть, либо в Иркутской области отсутствует государство вообще и браконьеры в промышленных масштабах открыто торгуют незаконно выловленной рыбой.

Капитан сказал, что ловить нужно двумя способами. Ночью, на фару – омуля. Днем, из-под винта – хариуса. Вернувшись и обходя Ольхон с юга, часов в двенадцать ночи мы заглушили моторы и направили мощный прожектор на воду, прямо за кормой теплохода. Взяли обыкновенные поплавковые удочки, насадили дождевого червяка и забросили их в воду. Откровенно скажу, клев был плохой. Поймали мы штук десять омуля, да и то в основном капитан. Ну и жених отличился. Вроде бы зачет, но без азарта.

Омуль на поверку оказался рыбкой, внешне напоминающей селедку. Но не такой жирный. Я помню, в детстве на Волге изредка на удочку попадалась волжская селедка залом. Вкусная жирная рыба. А омуль побледнее будет. Даром что раскрутили его. Помните анекдот про крысу, хомячка и пиар? Вот что-то из этой серии. Однако не скрою, было некое ощущение эксклюзивности, поскольку ловить омуля можно только на Байкале, так как больше нигде он не водится. В отличие от сига и хариуса. В частности, например, я ловил хариуса в горных речках на Алтае, а сига – в Ладожском озере.

Утром на завтрак, отведав омуля, мы все пришли к единому мнению, что омуль не оставил незабываемых впечатлений в наших желудках. Вряд ли мы будем рассказывать нашим внукам: «А вот однажды ел я омуля на Байкале…» – и при этом сладко жмуриться, вырабатывая желудочный сок, как собака Павлова. Хотя уха из него вполне достойная. Но, как говорится, едали и покруче.

После завтрака началась рыбалка из-под винта. Замысел этой рыбалки следующий. Корабль встает носом к берегу, почти вылезая на него, включает свои двигатели, заставляя винты вращаться в разные стороны. Эффект от такого вращения состоит в том, что вся муть – ил, мелкие рачки, водоросли и прочая ерунда – поднимается со дна, из-под камней и так далее, образуя вокруг судна этакое питательное облако. Хариус приходит на этот пир, мы забрасываем удочки с наживкой – и дело в шляпе.

Я сначала скептически отнесся к этой затее. Уж больно технологично все выглядело. Однако стоило моим товарищам забросить удочки, как у них начался «такой клев, что ты позабудешь все на свете…». Я тоже взял удочку и в течение часа вытащил восемь хариусов. Поклевка раз в семь минут – разве это не хорошо? Фиксирую: адреналинисто, азарт был, твердая пятерка. Общими усилиями мы быстро наловили ведро хариуса.

Хариус – это что-то типа сибирской форели. Рыбка семейства лососевых. Размером она от двадцати до тридцати сантиметров. Очень похожа на форель, тоже с пятнышками, но немного более вытянутая. Водится в чистых речках и горных ручьях. Ну и, как видите, в Байкале.

НЕМНОГО О ХАРИУСЕ

Семейство хариусовых очень близко к семейству лососевых. От лососей хариусы отличаются длинным спинным плавником. Хариусов известно 6 видов. В России водится два. В длину рыбы вырастают до 53 см, вес набирают до 2,8 кг.

Черный байкальский хариус обитает в реках, впадающих в Байкал, а белый байкальский живет в самом Байкале, не входя в реки и придерживаясь глубоких мест с песчаным грунтом. Он несколько крупнее черного и растет быстрее.

Самыми рыбными местами Байкала считаются воды Баргузинского заповедника, устье Селенги и северная часть – в районе города Северобайкальска.

Вкус свежего хариуса слегка напоминает форель. Летом в основном его употребляют в копченом виде. Хороша также харюзовая уха. А самым экзотическим блюдом (правда, зимним) считается «расколодка». Пойманный и брошенный на лед хариус быстро замерзает. Его заворачивают в полотенце и обстукивают палкой. При этом кожа, кости, мясо и внутренности разбиваются. Кусочки мяса выкладывают на тарелку, посыпают солью, черным перцем и сбрызгивают соком лимона. Еще одно блюдо – «скоросолка». Делается она так: берется свежепойманный хариус, чистится, потрошится, нарезается на кусочки граммов по двадцать – тридцать и кладется в миску. Потом обильно посыпается солью, а через пять минут рыбу слегка промывают водой – и все.

Поклевка у хариуса очень странная. Вот если взять обыкновенную радужную форель, то клюет она для своего размера сильно и активно. Однажды я у себя под Москвой в пруд весной запустил форель. Мальков 100–200 граммов каждый. К сентябрю они вымахали по полтора килограмма, и вытаскивать их удочкой было довольно забавно. Схватившая крючок рыба носилась по пруду и иногда даже обрывала леску. Хариус же клюет едва заметно, и можно просто с непривычки прозевать поклевку. Но если ты приноровился, то потом его таскать одного удовольствие.

Наловив первое ведро, мы отнесли улов на камбуз, и нам приготовили тартар. Делается это так: сырое филе хариуса разрезается на мелкие кусочки (не больше сантиметра), поливается немного уксусом, немного соевым соусом, добавляются соль, перец, рубленый репчатый лук, и все. С холодной водкой и черным хлебом – объедение. Вот сейчас пишу, а у самого слюнки текут. Гы-гы, животное.

К значительным гастрономическим открытиям в этой поездке следует отнести также фаршированного сига. На Ладоге его обычно жарят или солят. Иногда варят уху. А вот на Байкале еще и фаршируют. Вкусно – как у евреев. Кстати, байкальский сиг крупнее ладожского, и я жалею, что мне не удалось половить его на Байкале. Очень достойная рыба.

Весь день прошел в рыбалке. Мы были очень довольны собой, и за ужином, на котором подавали, понятное дело, жареных хариусов, их ловля была одной из главных тем разговоров. Ночью мы взяли курс на северо-восток и пошли к восточному берегу Байкала.

Проснувшись, я вышел на палубу и – обалдел. Красота стояла невероятная. Представьте себе ровную гладь прозрачной воды, мощную пихтовую тайгу на желтом берегу, а позади – синяя громада Баргузинского хребта. На небе ни облачка. Солнце уже оторвалось от горизонта и ярко заливает это все богатство теплым, ровным светом… Рериховские краски, рериховский масштаб. Нет слов.

Ребята, подтверждаю: Байкал – это круто. Я, видавший много всяких красот и много поездивший человек, прямо заявляю: Байкал в районе Баргузина можно поставить в один ряд с такими всемирно известными красотами, как, например, вид на Сорренто с развалин дворца Тиберия на Капри, Ниагарский водопад или закат на Замбези в Африке. Ну да ладно, это уже не про рыбалку… Как-нибудь в другой раз.

А.К.

РОБСКИ. ЛИТЕРАТУРА ПОБЕДИВШЕГО ЛАВОЧНИКА

Ложь – религия рабов и хозяев…

Правда – бог свободного человека!

М. Горький. На дне

«Главное – развлечь читателя!» Этот девиз постоянно вдалбливает нам в мозги издатель Игорь Свинаренко, признанный ас журналистики. И вот мы, неофиты, восприняв буквально этот тезис, бросились на амбразуру, не щадя ни своей, ни чужой репутации. Мы начали печатать падонковскую прозу и поэзию. Мы привлекли к сотрудничеству одну из самых веселых женщин России – Валерию Новодворскую. Мы начали сами, наконец, писать экстремистские тексты.

В рамках этого эксперимента в редакцию журнала «Медведь» пригласили модную писательницу Оксану Робски. Визит ее был ярок, прежде всего своей скоротечностью. О причинах и поводах случившегося вызвался высказаться Альфред Кох. Так и появился нижеследующий образец синтетического жанра. Этот текст («криатиф») – ублюдок, возникший в результате случки литературной критики и неудавшегося интервью. Да еще и с примесью легкой падонковатости. Мы сами понимаем всю беспомощность этого «криатифа» по сравнению с фундаментальными трудами виновницы торжества. Но мы по-прежнему считаем, что главное – это развлечь читателя. И исключительно с этими целями мы печатаем данный набор букв. Который (поверьте, это искренне) никаких других целей не преследует.

В ОЖИДАНИИ РОБСКИ

У Чехова есть рассказ «Сапожник и нечистая сила». В нем описана стандартная ситуация: человек (в данном случае сапожник) продает душу дьяволу в обмен на «счастье». Каково же счастье в представлении сапожника? Оно такое – ехать в пролетке, в новой поддевке и хромовых сапогах, чтобы рядом сидела толстая грудастая баба и чтобы в одной руке был окорок, а в другой – четверть хлебного вина.

Я много раз сталкивался с таким представлением о «счастье». Когда я был молодым, у меня мечты не двигались дальше отдельной квартиры, поскольку с семнадцати до тридцати лет я жил по питерским общагам и коммуналкам.

Я помню многих друзей-предпринимателей в конце восьмидесятых и самом начале 90-х, которые пределом мечтаний считали 100 тысяч долларов. Так и говорили – заработаю 100 тысяч и завяжу с бизнесом. А что, денег лом, буду всю жизнь теперь загорать. Хоть в Дагомысе, хоть в Ялте.

Однажды я видел неподдельную радость красивой, умной девушки от греческой шубы из лоскутков норки. Я помню, как бережно хранили, стирали и вешали сушиться полиэтиленовые пакетики Marlboro. Я лично выпарывал из окончательно заношенных джинсов тряпочные лейблы, металлические пуговицы и заклепки.

Сейчас смешно смотреть старые советские фильмы про «западную жизнь». Тогдашнее представление об антиподах имело такое же отношение к реальности, как гельмановская пьеса «Заседание парткома» (помните, когда рабочие отказались от премии) к жизни реального советского строительного треста.

Я всегда поражался самонадеянности людей, берущих на себя смелость описывать жизнь, которую они не знают, не понимают и не чувствуют, а исходят из соображения – а что бы я делал на их месте? И описывают себя, выдавая свои инстинкты и реакции за типичные черты незнакомого класса людей. Я помню, как Алексей Толстой в «Рассказах Ивана Сударева» описывал ремонт танка, всерьез обсуждая поломку его карбюратора, в то время как в дизельном двигателе тяжелого танка КВ карбюратора вообще нет.

Мне отвратительны персонажи Достоевского. Я убежден, что они не имеют никакого отношения к действительности. Игорь Свинаренко как-то сказал мне: «А ты обратил внимание, что у Достоевского никто не работает? Вот нету у него описания трудящегося человека. Вообще». А ведь в его романах описан тот период в истории России, когда она демонстрировала чудеса осмысленного и производительного труда.

Мне могут возразить в том смысле, что автор вправе творить реальность. Что реализм – это не непременный атрибут литературы. Что применительно к некоторым писателям требования достоверности не должно быть. Какая, к черту, достоверность у Александра Грина или Экзюпери? Согласен. В отношении этих абстракций требование реалистичности – жлобство. Но эти авторы и не претендуют на достоверность. Однако есть одна особенность у произведений, которые подделаны под реальность, но таковой не являются. Они развращают и искажают представление одного класса о жизни другого класса. И в результате различные части общества не знают и не понимают другие его части. В целом народ имеет извращенное представление о себе. Отсюда возникают национальные комплексы и неизбывная российская дурь про «честность – бедность», про «народ – богоносец», про «доброго царя и злых бояр» и так далее.

Вспомните, как после десятилетий елейных и слезоточивых описаний русского крестьянства появилась «Деревня» Бунина, как все замахали на него руками, как закричали про очернительство русского мужика и так далее. А ведь это одно из самых правдивых произведений русской литературы.

Я далек от пафоса и формулировок об особой роли русской литературы. Но в то же время мы за несколько последних десятилетий так принизили ее значение, что настало время как-то поднять планку. А то она уже, по меткому выражению Сорокина, превратилась в «буквы на бумаге».

ПРИБЛИЖЕНИЕ РОБСКИ

На заседании редколлегии «Медведя» было принято решение написать об Оксане Робски, и прежде всего, конечно, о ее книгах. И я отправился их читать.

Книжек у Робски оказалось две: ^asua^ и «День счастья – завтра». Перед ее приходом к нам я еще перечел немало ее интервью (все, что можно найти в Интернете) и статьи о ней и ее книгах.

Все мнения делятся на две части.

Первое – это оценка литературных способностей автора. Здесь мнения также разделились. Одна половина считает стиль легким, а значит – хорошим. Другая половина именно эту простоватость заносит в недостатки и считает автора бездарем.

Если взять, допустим, меня, то я скорее согласен с первой точкой зрения, поскольку считаю, что аскетичный стиль есть достоинство, к которому нужно стремиться. Редким писателям удается писать коротко и емко. Так писали Хемингуэй и Довлатов. Поэтому короткие предложения вряд ли можно отнести к слабостям автора.

А вот моей жене книжки показались скучными именно в силу «бледности» авторского инструментария. Поэтому она едва добралась до середины первой книжки и на этом закончила «издевательство над собственным вкусом». Хотя она книгочей еще побольше меня.

Второе – это оценка того, что, собственно, в книжках описано. Здесь мнения всех критиков едины – полная достоверность, глубокое знание предмета. Описана жизнь так называемых рублевских жен. Такие вот они и есть, бесящиеся с жиру, эгоистичные, подонковатые, смазливые дуры. Несомненная авторская удача.

Вот с этим я не согласен. Наша журналистика и литературная критика обладают массой «достоинств». Одним из таких «достоинств» является полная убежденность в том, что они (то есть журналисты и критики) все обо всем знают. Иногда мне кажется, что даже попадись им под руку книга о жизни марсиан, то и тогда бы они взяли на себя смелость судить о мере достоверности описаний марсианского быта.

Хочется спросить – ну откуда вы знаете, правильно или неправильно Робски описала обитателей Рублевки? Вы что, «рублевская жена»? Или, может быть, «рублевский муж»? Ах, вам так кажется! Это вам одна подружка рассказывала! Ах, по-вашему, иначе и быть не может! И вот тут вспоминается чеховский сапожник. Достоверным творение Робски они сочли лишь потому, что это их представление о счастье. Так бы они себя вели, будь они богатыми людьми. А раз так, то, значит, это правда. Ведь если бы я (рассуждает журналист или литературный критик), являясь нравственным совершенством, так бы себя вел на их месте, то что уж говорить о «рублевских женах», которые в духовном плане, несомненно, находятся гораздо ниже меня.

Мне не хочется здесь разбирать конкретные фактические неточности, разбросанные тут и там в книжках Робски. Но некоторые из них настолько вопиющи, что однозначно свидетельствуют о незнании автором предмета. Например, хоть я и не большой знаток шопинга, но знаю, что настоящая «рублевская жена» (Боже, какая дичь) предпочитает затариваться не в московских бутиках, где все втридорога и коллекции, как правило, прошлогодние, а в Милане и Лондоне. Ювелирку покупают не здесь, а в Париже, на Вандомской площади. Мужские вещи лучше брать в том же Лондоне, на Нью-Бонд-стрит, или в Нью-Йорке, в Bergdorf Goodman на Пятой авеню или в бутиках на Медисон. И так далее.

Несоответствие масштабов денег также характерная черта произведений Робски. Например, за пятьдесят тысяч можно завалить человек десять, а не одного (и того – зря). С другой стороны, героиня первой книги считает, что решила все свои материальные проблемы, продав свой бизнес примерно за триста тысяч долларов. В то время как этих денег, при том образе жизни, который она ведет, едва ли хватит на год. Одно содержание дома и прислуги заберет примерно половину из них.

Можно еще перечислять примеры таких ляпов, но значительно важнее понять их природу. И мне кажется, что я понял, в чем дело.

Поскольку наш журнал мужской, то и поговорим по-мужски. Значит, так. Женская половина обитателей Рублевки делится на две группы. Первая – это жены, матери и дочери «рублевских мужей». Вторая – это так называемые жабы. «Жабы» – это девушки, которые думают, что ведут богемный образ жизни, а на самом деле являются просто дорогими блядями. Это самая бойкая, крикливая и хамская часть местных жителей. Будучи в общем-то неглупыми, они прекрасно понимают всю неустойчивость и двусмысленность своего положения. И поэтому отрываются на всю катушку. Клянчат у любовников дорогие цацки, шмотки, автомобили. Ненавидят друг друга и в то же время, не имея другой аудитории, тянутся к своим товаркам по нелегкому ремеслу, устраивают бурные сборища в пресловутой «Веранде у дачи». Добавлю, что, помимо этой самой «Веранды…», есть еще отсутствующие у Робски, но при этом не менее тусовочные «Причал», «Иль Мулино», «Перец»…

Нельзя сказать, что между классом «жен» и классом «жаб» непроницаемая перегородка. Конечно, некоторые представители изредка перепрыгивают из одного класса в другой. Но такие случаи крайне редки и всегда являются предметом бурного и долгого обсуждения.[27]

Если обратить внимание на то, что у Робски почти все героини либо не замужем, либо являются содержанками, либо, если все-таки они замужем, их брак стремительно близится к концу, то совершенно очевидно, что в ее книжках речь идет не о жизни «рублевских жен», а о жизни «рублевских жаб». И вот тут она действительно демонстрирует знание предмета. Хотя я с этим типом обитателей Рублевки знаком только по визуальным наблюдениям за ними в ресторанах Рублевки, Куршевеля и Сен-Тропе, поэтому насчет кокаина не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. А вот насчет криков, визгов, хамского обращения с официантами и прочих способов обратить на себя внимание – подтверждаю: так оно и есть.

Важным классифицирующим признаком является отношение к детям. Настоящая «рублевская жена» носится со своим дитятей как с писаной торбой. Он у нее самый лучший, а учителя – ублюдки, не понимающие его талантов, врачи – дебилы, которые не видят, что ребенок тяжело болен, няньки – неумехи, не способные научить ребенка самостоятельно одеваться, и так далее. Ребенок с рождения окружен такой стеной любви и заботы, что представить себе случай гнойного аппендицита с перитонитом у него невозможно. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Ребенок для жены – ее главный результат семейной жизни и главный аргумент в пользу своей нужности мужу.

Напротив, «рублевская жаба» воспринимает ребенка как обузу, которая снижает ее конкурентоспособность. Он объект безотчетной ненависти или, в лучшем случае, безразличия. Унюханная кокаином «жаба», отправляющая больного ребенка сожрать ношпы, – очень органичный персонаж. Хочется сказать: «Верю!»

Пусть никого не обманут попытки Робски изобразить своих героинь пытающимися трудиться. Все это лажа. Во-первых, потому что все их начинания терпят фиаско, а во-вторых, потому что осмысленный труд в перерывах между ежедневными ресторанными пьянками и порциями кокаина невозможен. Здесь автор опять демонстрирует незнание предмета.

Кстати, еще один важный штрих. Героиня книги Casual в самом начале книги становится вдовой. Тут же фигурирует персонаж, который является партнером ее убитого мужа. И немедленно нам предлагаются рассуждения героини о том, что ей не на что жить, поскольку муж ей ничего не оставил, кроме дома. Позвольте, хочется спросить – а доля мужа в бизнесе? Она же ее! Судя по тому, что она не испытывала материальных проблем при жизни мужа, непонятно, почему она должна их испытывать после его смерти.

Какова реакция нормальной «рублевской жены»? Вместо того чтобы на последние 50 тысяч нанимать киллера (абсолютно идиотское решение по любым меркам), на эти же деньги нанимается адвокат, оформляется доля мужа в бизнесе, оговариваются с партнерами фиксированные дивиденды – и вперед, в новую жизнь. Я знаю сотни примеров именно такого исхода дела.

Но вот тут-то как раз и демонстрируется разница между реакцией «жен» и «жаб». «Жаба» не имеет никаких легальных прав на долю убитого. И с вероятностью 100 процентов будет послана подальше его партнерами при первых же претензиях на его долю. Поэтому Робски нам опять же показывает под видом типичной «жены» типичную «жабу».

Я не знаю, зачем Робски это делает. Вот ей-богу. Ну если тебе близко знаком какой-то социальный слой людей, так и опиши его. Зачем же мысли и стиль поведения одного класса переносить на мысли и стиль поведения другого? При этом я не утверждаю, что Робски – «жаба». Упаси Господь. Просто, в силу неизвестных мне причин, она, как мне кажется, хорошо знает их ментальность.

И опять вспомнился чеховский сапожник. Может, это ее представление о счастье? Чтоб свиной окорок и четверть хлебного вина… Или, применительно к нашему случаю, чтобы жить как «жаба» и при этом статусно быть «женой»? Бог ее, Робски, знает. И он же ей и судья.

ЯВЛЕНИЕ РОБСКИ

Как бы хорошо было, если бы Робски была «жаба». Все бы встало на свои места. Тогда стало бы понятно знание фактуры. Понятно, почему нужно скормить читателю свою историю как историю «рублевской жены», а не «жабы». Во-первых, потому что так лучше продается, а во-вторых, потому что не каждая женщина готова публично охарактеризовать себя как блядь.

Но здесь меня ждало разочарование. Вот так всегда. Построишь в голове конструкцию, любуешься ею, восхищаешься собственной проницательностью, а вдруг раз – и она рушится как карточный домик.

Пришел Свинаренко и сказал, что в четверг в редакцию приходит Робски. Мы ее будем интервьюировать и фотографировать. «Ок, – подумал я. – Ужо я ей задам».

Накануне, в среду вечером, я, незаметно для себя, набухался с приятелем в бане. Стандартная ситуация. Стопил баню, попарились, выпили пивка, потом водочки и так далее. Мудак, одним словом. А рано утром в четверг, в девять часов, я уже сидел на совете директоров ААР, компании, которая владеет 50 процентов акций ТНК-ВР. Как уже отмечалось выше, работать с похмелья невозможно. Поэтому я сидел тихонько и слушал умных людей. Выступали Вексельберг, Фридман, Кнастер. Совет директоров проходил в Московском гольф-клубе. За окном, на залитых солнцем зеленых лужайках, люди играли в гольф. Я придумывал всякие каверзности, которые применю при интервьюировании Робски. У меня чесались руки. Я был зол и ожидал битвы. Пакости придумывались плохо, поскольку в голове вертелся только светлый образ кружки холодного пива.

По дороге в редакцию я остановился и выпил эту самую кружку. Алкоголик, блядь. Как говорит Юрочка Рыдник, среда – это пятница середины недели. Сколько раз говорил себе – не пей в рабочие дни, и вот на тебе. Ну ладно, ладно, разошелся… С кем не бывает. Короче, приперся на работу. Сижу у себя в кабинете, возвращаю звонки, читаю почту, пью кофе. Пытаюсь работать.

Заходит Свинаренко. Через полчаса придет Робски. Как мы будем брать интервью? Я говорю, чтобы он начинал первым, а потом я подключусь. Типа, зайду, то да се, а потом предложу куда-нибудь сходить пожрать, а там под еду и вино интервью пойдет значительно лучше. У меня есть хороший опыт на этот счет. Например, я в «Желтом море» взял интервью у Кахи Бендукидзе, получился крепкий материал. Или мы со Свинаренко в «Палаццо дукале» взяли интервью у Горшкова, владельца сайта «Компромат. ру». Тоже получилось живенько.

Секретарша говорит мне по телефону: «Пришла Робски».

– Ну все, Игорек, иди с ней в переговорную. Я приду через полчасика.

Я никогда не видел Робски. Ни по телевизору, ни вживую. Какая она? Взял книжку, посмотрел на ее портрет. Маленькая черно-белая фотография. Ничего не понять. Большая или маленькая? Молодая или уже вся сморщилась? В голове возникает образ смазливой, разбитной бабенки, избалованной славой и вниманием мужчин. Кокетливая и слегка вульгарная. Секси? Пожалуй…

Будет строить глазки. Я буду ей отвешивать комплименты и слегка ее поддевать. Освежаю в памяти все каверзы, которые успел придумать. М-да… Негусто. Делаю еще несколько звонков. А тем временем Свинаренко уже начал интервью:

– Оксана! Может, хотите чаю? А то и закусить? Я скажу, сейчас принесут.

– Нет, спасибо, я сегодня уже ела три раза.

– Как, уже три? А ведь сейчас только пятый час!

– Я рано встала.

– Ну все равно – три раза… Неужели вас не волнуют диеты?

– Волнуют! Я слежу за весом.

– И какая у вас динамика?

– От 50 до 52. Когда 52, я немного расстраиваюсь, а 50 – нормально… Я вообще много ем. Один мой знакомый сказал: я съедаю за день столько, сколько среднестатистическая индийская семья из 18 человек за две недели.

– Ну да, вам виднее: вы же бываете в Индии…

– Да, я бываю в Дели…

– Оксана, я, честно говоря, сейчас волнуюсь. Вы такая знаменитая…

– Я тоже волнуюсь.

– Вам-то чего? Вы уже дали сто интервью или даже больше.

– Гораздо больше! Ну, если я давала по пять интервью в день на протяжении двух месяцев, а после еще четыре месяца по интервью в день… Получается 700–800.

– Вы ходите на интервью как на работу.

– Абсолютно как на работу!

– Вы, наверное, заметили – что б вы ни рассказывали людям, они все равно напишут какую-то ерунду?

– Да, замечала.

– Ну, такая уж профессия – журналистика. Вы в ней тоже когда-то были. Учились на журфаке. С кем, кстати? Можете кого-то с курса назвать?

– Ну, те три-четыре курса, которые я знала, – из них никто не стал знаменитым журналистом. Одни уехали за границу, другие сменили профессию…

– Почему вы ушли с журфака? Давайте я попробую угадать: по причине романтического увлечения?

– Да. У меня любовь была. Ха-ха.

– Это был ваш первый муж?

– Нет, я за него не вышла замуж. Это моя первая любовь была.

– Была, значит, и закончилась… Вот мне очень понравилось, когда про вас написали такое: «ОР – это настоящее имя писательницы; Робски – фамилия ее первого мужа».

– Ха-ха-ха!

– Оксана – это украинская версия русского имени Ксения.

– Да, моя мама – украинка.

– Можно полюбопытствовать, как ваша девичья фамилия?

– Полянская.

– Расскажите, как вы жили до того, как стали звездой Рублевки.

Она смеется.

– Я жила очень по-разному.

– Вы где родились?

– В Москве.

– И жили в хрущевке.

– Да! – Она опять смеется.

– Ну, рассказывайте дальше.

– Мой папа умер, когда я пошла в первый класс… Мама у меня твердых правил, воспитывала меня железно. Она вышла замуж во второй раз, когда мне исполнилось 19 лет. Мама совершенно героическая. Я бы, оказавшись в ее ситуации – да я и оказалась, – не смогла так. Я не смогла одна. А она 12 лет жила одна. Сейчас мама преподает в колледже. Она очень любит свою работу, своих студентов, она на работе с утра до вечера, студенты – это была ее отдушина…

– А чем вы занимались, после того как бросили журфак?

– Работала помощником режиссера… Мы фильмы снимали. А еще у Гнеушева, в цирке. Когда училась, работала в газете «Московский железнодорожник». А еще в суде, архивариусом – когда думала, что стану юристом.

– Тоже неплохо.

– Да, неплохо. Приходили люди, которым нужна была копия приговора. И я им давала копию. Такие синие, с золотыми зубами. А потом, бывало, сижу в ресторане с друзьями, и эти люди узнавали меня, подходили… Было очень весело. Ха-ха-ха!

– А дальше вы стали выходить замуж. Три замужества – это хорошая кредитная история.

– Кредитная история? Да…

– Хорошее начало.

– Да, такой старт… Первый раз я вышла замуж так. У меня была любовь, когда я была маленькая. Мне было 16 лет, когда я влюбилась. Но у нас ничего не вышло. Сначала моя мама звонила его маме – вот, моя дочь маленькая, оставьте нас в покое… А потом, через года два-три, его мама звонила моей и говорила: вот, у моего сына такое будущее, он не для вашей дочери… И вот так мы не поженились, к сожалению. Он женился на чьей-то дочери…

– Дочери солидного человека?

– Да. А я вышла замуж – просто чтоб выйти замуж. Он был студент. Но уже на свадьбе я поняла, что это проблема для меня. И я уехала со свадьбы – как в кино. Он еще долго меня преследовал, грозил мне. А потом я опять вышла замуж. Я очень любила своего мужа. И ничем не занималась вообще. Не работала. Я хорошо себя чувствовала в роли жены. Мы прожили счастливо лет пять.

– Тогда и началась ваша жизнь на Рублевке?

– Мы снимали дачу. А при чем тут Рублевка? Я не люблю делить свою жизнь на «до Рублевки» и «после Рублевки». Это настолько примитивно… Я вот в третьей книжке вообще не буду упоминать Рублевку. Во второй она упомянута всего два или три раза. Но все считают, что книга про Рублевку…

– Думаю, с этим ничего нельзя сделать. Так уж это восприняли читатели…

– Не читатели, а СМИ – все-таки есть разница.

– Уж такой получился миф. Массовая культура и настоящая – мы же с вами понимаем разницу.

– Ну не знаю. Если вы задаете в лоб вопрос, была ли у меня дача на Рублевке, когда я второй раз вышла замуж… Я отвечу: да, мы снимали дачу. Но не скажу, на каком направлении. (Заметим, что ни о чем подобном Свинаренко ее не спрашивал. Вставки здесь и везде далее мои. – А.К.)

– Но и второй брак ваш закончился.

– Муж погиб. (В прессе сообщалось, что он был бизнесмен и его убили.)

– А можете рассказать про третьего мужа?

– Мы расстались. Но у нас очень хорошие отношения. Мы с ним сейчас друзья.

– Майкл Робски – это что-то английское?

– Нет, это что-то еврейское. Его семья эмигрировала, он жил долго в Германии. Мебельный бизнес.

– Я слышал, он вам помогает, вы с ним встречаетесь в Азии.

– Это я ему помогаю – до сих пор составляю ему коллекции мебели. При том что это не мой бизнес. Он не нуждается в помощи, дело не в том, что он в чем-то ущербный – просто я занималась этим очень долго и никто не сделает этого лучше, чем я. Я первая, кто у нас этим начал заниматься. И я люблю ездить в Азию… В общем, мы с бывшим мужем очень близкие друзья…

И тут вхожу я. Морда красная, перегар, башка не варит. Светский лев, блядь. Сидел бы у себя в кабинете, не высовывался. Так нет же, туда же, куда и люди. Первое впечатление – шок. Робски – это маленькая, неяркая женщина среднего возраста. Тихий голос. Отсутствие макияжа. Во всяком случае, я не заметил. Родинка на верхней губе сексуальности не добавляет. Так, родинка да родинка. Короче, не Мэрилин Монро. Такой бюджетный вариант Синди Кроуфорд. В целом мышка такая, редакционная. Точно – не «жаба». Кто угодно, но не «жаба». Весь план беседы – насмарку. Если бы я узнал еще, что она уже три раза ела, то есть вариант с рестораном не проходит, вообще бы в обморок упал. Что делать? Я в панике. Я мог ожидать всего, чего угодно, но то, что мне придется общаться с банальным клерком, я не мог представить в самом страшном сне. Стало скучно.

– Здравствуйте. Альфред.

– Оксана.

– Очень приятно. А почему вы – Робски? Он же вам теперь не муж.

– В смысле – отказаться от фамилии? Но пока нет другого предложения, так что я пока Робски.

– Значит, пока нет другого мужа, так и будет Робски? Я без осуждения это говорю, просто интересно. Почему ты оставила фамилию третьего мужа? Оставила б тогда уж первого…

– С первым я как раз фамилию не меняла. А мы на ты?

– Да. (Вот это я зря…)

– Почему?

– Ну, мне кажется, мы люди одного круга.

– Почему – одного?

– Ну, вы же на олигарха тянете. (Ну не мудак?)

– Я – на олигарха? Скажите мне, что такое олигарх?

– Ну вы же в книжке довольно подробно писали – вот пляшет по дискотекам. Охранники там…

– А вы меня видели на дискотеке с охранниками?

– А вы меня?

– Я же не говорю, что вы тянете на олигарха. (Это она правильно меня. Точно, не тяну.)

– Ну хорошо.

– Для меня это очень сложно – перейти на ты. (А тут она зря понты кидает. Как это Шариков говорил: «С виду простая кухарка, а форсу, как у комиссарши». Чего из себя фифу-то строить? Тоже мне, аристократка. Украинка с еврейской фамилией. Парень-то букву «й» в конце фамилии уже в Германии потерял. А так-то она Робская… И мужа вашего, Крупского, тоже помню… По-моему, Полянская даже лучше. А вот эта вот заграничность, без «й», уж очень гламурненько. Для Хацапетовки.)

– Предложение не принимается. Понял. Все, я молчу. Мне не велено разговаривать. А то на ты, не дай Бог, перейду. А перед нами же Лев Толстой. (Вот именно. Чего развыступалась?)

– Какой вы внутренней жизнью живете. Сами себе запрещаете. (Слабенько. Не канает.)

– Ни в коем случае. Все-все. Молчу. Продолжайте.

– Я бы закончила на этом.

– А что такое?

– Мне не нравится, когда мне хамят. (Фи, чего-чего, а вот хамства-то как раз и не было. Похоже, она действительно считает себя Львом Толстым. Первый раз вижу жертву собственного пиара.)

– Я разве хамлю?

– Да.

– А в чем же мое хамство?

– Я не хочу это объяснять. (Действительно, будет непросто.) На этом я бы закончила интервью…

– Ну, auf Wiedersehen!

– А вот это – тоже хамство! (Ни фига себе! Сказать человеку «до свидания» – значит хамить. Тут она точно перегнула палку.)

Так бесславно (для меня) закончилось мое участие в интервьюировании Робски. Нельзя одновременно служить Богу и мамоне. Нельзя одновременно бухать и делать бизнес. Бизнес – это мамона. В общем-то азбучные истины.

ПОСЛЕ РОБСКИ

Я все понял. Я знаю, кого мне напоминает Робски.

Однажды, когда я работал председателем горисполкома в Сестрорецке, ко мне пришла журналистка местной многотиражки «Сестрорецкая здравница», чтобы взять у меня интервью. Это была усталая женщина неопределенного возраста. Я ее абсолютно не интересовал. У нее было редакционное задание, и она его выполняла. Она, не глядя на меня, задала заранее согласованные вопросы. Я старался отвечать неожиданно и парадоксально. Хвастал эрудицией и яркостью эпитетов. Бесполезно. Она все записала, собрала манатки и отвалила. Назавтра вышло интервью. Все честно переписано с диктофона. Никакой отсебятины. Добротный труд по расшифровке фонограммы.

Так вот, Робски – это литературный негр. Кстати, очень известный тип служителей пера. Маркетологи Маркоткина[28] (неплохая аллитерация, а?) сделали следующий вывод: на рынке требуется книга про то, какие гондоны – богатые. Зачем? Сейчас объясню.

Советский Союз наплодил огромное количество так называемых интеллигентов. Это десятки миллионов людей, которые закончили вузы и потом трудились в тысячах всевозможных НИИ и других абсолютно бессмысленных главках, управлениях, проектных бюро и «протчая херня». Я сам работал целый год в НИИ и докладываю – делать там было нечего, и платили мне (кандидату наук) целых 170 рублей. Фактически это было пособие по безработице. Миллионы людей в Советском Союзе в реальности были бездельниками, и государство содержало их и их семьи за счет нефтяной ренты. Уж лучше бы оно прямо им сказало, что они трутни. У них хотя бы не было иллюзий относительно того, что они занимаются востребованной деятельностью.

Сейчас эти люди влачат жалкое существование. Они абсолютно не способны производительно трудиться. При этом у них есть полная убежденность, что причина их проблем не в них, а в построенном варианте капитализма, который неправильный. Правильный – это когда они ходят на службу, катают карандаши, а пятого и двадцатого умри, но дай им достойную зарплату, поскольку они есть соль земли. Это, кстати, главный электорат «Яблока».

Так вот эти люди – основной потребитель книг. Это тот рынок, на котором живут все наши издательства. Они читают потому, что им больше делать нечего, и еще потому, что они привыкли это делать на прошлой их службе в советском НИИ. Помните, когда СССР был самой читающей страной в мире…

Что хотят прочитать в книге эти люди? Они хотят прочитать простую вещь. Что богатые и успешные люди – нравственные ублюдки. Что они просто животные, неспособные отличить добро от зла. Что они алкаши и наркоманы. Что они забыли родителей и детей. Что они способны убить человека и делают это. Что они сексуально распущенны и вообще бисексуальны.

И тогда становится легче. Ярче сияет тезис «честность – бедность» и собственная нравственная чистота. Отступает куда-то в сторону мысль о том, что ты не грешишь не потому, что считаешь это грехом, а потому, что у тебя нет такой возможности. (Это, кстати, не моя мысль, это Федор Михайлович.) И жизнь кажется не такой беспросветной. Как безнадежно больному раком дают обезболивающие наркотики, так и эти книги – наркотик, нужный новоявленным васисуалиям лоханкиным.

Дальше, как говорится, дело техники. Нужно найти литературного негра, который состряпает такую книжку. И тут как тут подвернулась Робски. Училась на факультете журналистики. Владелица мелкой мебельной лавочки, значит, смотрела на «изячную» жизнь со стороны, но достаточно близко, так, что смогла рассмотреть некоторые детали. Что ж, мели, Емеля, твоя неделя. Что ж, ее книги – это качественно выполненное редакционное задание. Ей за это заплатили деньги. Именно этого от нее и хотели.

Раньше нас потчевали литературой победившего пролетариата. Это где про чутких секретарей парткома, мудрых рабочих и ошалевших от энтузиазма комсомольцев. Теперь пришла пора литературы победивших лавочников. Это где про жен-лесбиянок, детский перитонит, кокаин и мужа-лоха. Ну да ладно.

Итак, делается медиаплан по раскрутке. Бюджет на это дело. Активная реклама. Масса интервью. Проплаченные хвалебные публикации. И пусть лохи жрут эту блевотину и хрюкают от удовольствия. Жизнь удалась. На «ты» не переходим. Я великая писательница.

Это бизнес, ничего личного…

Кстати, с чего это я взял, что Робски хорошо знает «жабскую» жизнь? Потому что мне кажется, что «жабская» жизнь такая? Это натяжка. Я же не «жаба». Может, и здесь автор идет на поводу у читателя и дает ему продукт, который тот хочет получить, а не правду, которой ни он, ни читатель не знают? Горько… Ничего-то мы друг про друга не знаем…

ЭПИЛОГ

Я думаю, что господин Маркоткин совсем даже не бедный человек. Я даже подозреваю, что богатый. Так вот пусть он не делает удивленного лица, когда озверевший люмпен придет к нему домой проламывать ему череп. Поскольку люмпена науськал «интеллегэнт», начитавшийся маркоткинских книжек.

В бизнесе многое позволено. Но даже в бизнесе нельзя зарабатывать бабки, торгуя чернухой про свой класс. Иначе это окажется тридцатью сребрениками. Можно потом и удавиться…

А.К.

ПРОЛЕТАЯ НАД CORLEONE

Куда ж слетать на скорую руку, когда уж вроде был везде? И тут натыкаешься на цитатку из Гете: «Съездить в Италию и не побывать на Сицилии – значит, ничего не увидеть». После этого, едва ступив на землю Сицилии, чувствуешь себя таким умным… Для тех, кто себя таким всерьез считает.

Это всегда жутко и притягательно, когда среди томной южной природы изящные мужчины с усами красиво убивают кого-то, но не тебя. Причем убивают из каких-то запутанных высших соображений. Алчные киллеры в зимней Москве – скучная тема… Дон в белом пиджаке должен чуть ли не против своей воли формулировать заказ, подчиняясь суровым, но справедливым понятиям… Однако практически та же самая кровная месть, но в Чечне – тоже неинтересно. Слишком прямолинейно. Слишком близко. Все-таки это должно быть где-то далеко, в стороне от тебя. И никогда не сбываться в твоей жизни. Короче, это как сказка. Как игра. Еще какие должны быть моменты? Дружить с плохими парнями, перенимать от них вредные привычки. Любить кого не надо, под страхом смерти. Недоваренные спагетти, блатная музыка, терпкое красное, бабки из воздуха, синее небо… В общем, Сицилия – брэнд раскрученный. Потихоньку ездят туда люди, особо это дело не афишируя. Мы, типа, в Сорренто летим! Как всегда, с заездом на Капри! А сами в Риме тайком пересаживаются на местный самолетик – и в Палермо… Кого они там посещают, кому целуют перстень? Поди знай. Но в офисах законопослушных бизнесменов не раз я упирался глазом в выставленные напоказ хозяйские портреты на фоне заморского дорожного указателя: Corleone. Сказка – ложь, да в ней намек, в каждой шутке есть доля шутки, – но тут сразу становится ясно, что пальцы можно уже и не кидать. И так поймут. Хотя мафии – наконец вы дождались этого слова – никто уж вроде не боится. А чего бояться? Люди дружат семьями, изменяют женам, варят макароны, ходят в храм, растят детей, обедают, ссорятся… Борются с фашизмом наконец! В полный рост! О чем неблагородно умалчивают ангажированные учебники. Но мы-то знаем, что Лаки Лучано, который томился в американских застенках (кажется, его на неуплате налогов поймали), был выпущен на волю перед самым открытием второго фронта! Выпущен под честное слово – что больше никогда он не вернется в Штаты. Союзники забросили его в Италию, он высадился на Сицилии и проехал по ней, назначая стрелки итальянским генералам. Он нашел слова, он убедил их, он сделал им предложение, от которого те не смогли отказаться, – сдаться американцам. Те и сдались… Фашизм на острове был повержен! Мало кто так ненавидел дуче, как итальянские братки: фашисты душили мафию всерьез. Уцелевшие крестные отцы томились на кичах. Демократию они любили не меньше своих русских коллег, которые только после падения тоталитарного режима и вздохнули в первый раз свободно!

ПАЛЕРМО

Все говорят: Палермо, Палермо. Мы с ребятами (фамилий я обещал не разглашать) тоже поначалу устремились туда. Все-таки столько слышали про этот городок! Всем известно, что настоящее название города – Баларм. Именно так он назывался, будучи столицей, не к ночи будь сказано, Сицилийских эмиратов. Подумать только – 200 лет под арабским игом! А вдруг то, что происходит сегодня, это попытка реванша? Но мы все-таки сицилийцев переплюнули, у нас иго подольше было; приятно отметить русское превосходство… Арабы там, похоже, серьезно зверствовали – раз после их изгнания в XI веке всего за одну ночь на острове разрушили 300 мечетей!

Сицилия, как и мы, долго была глухой европейской провинцией: сперва арабской, после суверенной, далее испанской и австрийской, а после успехов Гарибальди, наконец, итальянской. А в провинции всегда финансирование слабое, экономика в упадке – вот тебе и эмиграция, и бандитизм… Старые, веками проверенные схемы, давным-давно проторенные дорожки!

Само собой, не могли мы оставить без внимания этот городок. Мы многого ожидали от встречи с ним… Я с некоторым волнением придвинулся к окну, когда показались первые крыши Палермо. Но город, буду откровенен, слегка меня разочаровал. Палермо оказался скучноватым населенным пунктом, застроенным типовыми многоэтажками. Среди них просто затерялись островки старинных домов и древних монументов… А с окраин город разбавлен коттеджами с лазурными квадратами бассейнов. А чаще даже не квадратами, но кругами; думаю, преобладание кругов вызвано тем, что после операции «чистые руки» и борьбы с оборотнями и честными бандитами люди все чаще стали ставить во дворах дешевые разборные бассейны… Нравится, не нравится, а керосин был на исходе, так что пришлось-таки присесть в местном аэропорту. Мы с полчаса парились в ангаре, где не было air condition, от жары и скуки пили ледяную минеральную воду, ругали скучное Палермо и ждали, пока ленивые сонные итальянцы заправят наконец наш вертолет…

Судьба этого города была нами решена: он остался в стороне. Со всеми своими так называемыми достопримечательностями, со всеми своими богатыми музеями, по которым мы при любом раскладе ходить не собирались. Не наша это стилистика, если откровенно.

– Давайте наберем в магазине граппы и вина и будем бухать; тут же копейки это стоит все, в магазине. Зачем бабки палить? – заметил резонно один из нас. Это похвальное стремление к экономии он высказал для того только, чтоб взять две чекушки граппы, забыть обе на пляже – и назавтра заказать вертолет за 10 тысяч евро, чтоб не надо было вставать рано и тащиться куда-то на автомобиле или трястись на яхте…

– Дайте мне вертолет самый дорогой! С кондишеном! Что? Я не шучу. На хуй мне вертолет без кондишена?! – распекал один из нас своего турагента перед полетом. Тем не менее вертолет нам подсунули без кондея, но спорить было уже лень – и мы полетели на том, что было. Ну и ничего страшного: через открытую форточку кабина замечательно проветривалась.

ТАОРМИНА

И снова – утомительный часовой, даже дольше, перегон, когда трясет и неудобные кресла; это, пожалуй, роднит вертолетное путешествие со старинными поездками в каретах…

Высоко-высоко над морем, над землей идет вертолет… Мы в России отвыкли от такой беспечности на вертолетных прогулках. Предыдущую я совершал с генералом Шамановым еще до того, как тот удалился на покой в тыловые губернаторы. Мы с ним летали по Чечне: Северный, Ханкала, Шали, еще чего-то – забыл… У нас низко летают: чтоб боевик увидел машину в последний момент, когда она пролетает над его головой и нет времени прицелиться. Но даже и в полете над безмятежной Италией мои попутчики волновались. Они требовали, чтоб я не болтал с водителем, не отвлекал его, не двигал локтями, пытаясь половчей выставить объектив в окошко, – это ж вертолет! Заденешь какой рычажок, откроются какие-нибудь кингстоны – и кранты. Да… Чем больше у людей денег и чем меньше они верят в Бога, тем страшней им помирать.

Вскоре внизу, под прозрачным вертолетным дном, пронеслась деревенька – а может, и городок – Корлеоне. Может, приземлиться, зайти в музей мафии? Переглянувшись, мы синхронно качаем головами. Ну, разве только снизились и засняли сверху и немного сбоку этот самый указатель с названием населенного пункта. И снова вперед. Летим, летим… Смотрю в окно. Внизу сменяют друг друга квадраты и прямоугольники полей и садов – зеленые, желтые, коричневые, снова зеленые…

Горы, холмы, впадины, пропасти. Тут и там – полупотухшие темные бугры вулканов, над жерлами которых зловеще клубится серый дым… Внизу, у подножия – темное, черноватое: это застывшая лава, этакий затвердевший легкий пепел. И на этом черном, безжизненном, полумертвом – дома, деревеньки. Везде люди живут! Видно, не раз уж раскаленные потоки сносили эти постройки и сжигали все живое. Но люди все равно тут строятся. Есть ли смысл на них смотреть свысока, как на идиотов? Особенно нам, жителям удивительной страны, где люди не могут без приключений и катаклизмов?

И вот на морском берегу невысокие уютные горы и холмы, и старинный, как с картинки, городок с картинными какими-то древними дворцами, и узкие классические улочки, которые любили устраивать в Средние века, а вон мелькнул греческий амфитеатр… Ну так это ж другое дело! Вот где надо прожигать жизнь!

– Лоренцо, это что такое? – спрашиваю летчика.

– Город Таормина.

– Тут есть вертолетная площадка?

– Si, signor.

– Bene. Приземляемся! И ты это, давай, по своей мобиле такси вызови.

Ну вот мы и прибыли… Таксист сперва везет нас в лучший, по его мнению, отель города – Mazzaro Sea Palace, мы там кидаем вещи и бегло осматриваемся. Ну что, весьма прилично, на самом берегу, да и пляж свой. Бухта живописная из окна видна… Можно жить. Потом выяснилось, что есть там отели как минимум не хуже, но от них до моря надо ехать на такси минут десять, – ну нешто это отдых? Далее едем в лучший – на это раз по мнению портье – ресторан Таормины. Под видом такового сотрудники пятизвездного de luxe отеля нам впарили La Giara, что – вот вам ориентир – стоит как раз напротив магазина Stefanel, что на главной прогулочной улице. Название ее что-то вроде Corso Umberto. Ну-ну, посмотрим…

Сели, однако, обедать… Мы старались, выбирали что подороже и, по логике, получше. Больше чем по двести евро на брата заказать не удалось. Но в итоге – ни одного гастрономического открытия! Вино как вино, еда как еда… Что касается лобстера, так он был суховат… И что совсем уж странно, что меня просто шокировало – так это то, что спагетти были переварены! Ну каково, в Италии-то, а? Чем этот кабак себя немного, отчасти, реабилитировал, так это анчоусами и капуччино. Но все-таки за что такие бабки? Непонятно. Не Москва ж там все-таки… И закралась мысль, что клиентов в этот ресторан из отеля шлют за откат. А цены на еду тут накручены в расчете на лохов, у которых нет вкуса и которые только на цены смотрят, определяя качество блюд. Ну а что, надо ж и им как-то наслаждаться жизнью, надо людям оставить хоть такой шанс…

Прогуливаясь после обеда по улочкам прекрасной Таормины, для прикола мы купили у цыганки, сидевшей на мостовой, сувенир: левые часы Lange & Sonne. Левые-то левые, но с виду – не отличишь! Мы долго их крутили так и этак, но таки сторговали за 45 евро – при том что старая ведьма просила поначалу 50. На эти часы в Москве долго потом таращились знатоки, делая большие глаза, – пока у часов не поцарапалось левое стекло. Надо просто его заменить, и все снова будет в порядке! Я теперь после этого экспириенса смотрю на богатые котлы наших денди, и вспоминаются Герои Советского Союза, которые настоящую звезду хранили в банке с гречкой, а на улицу выходили с латунным муляжом. Не у каждого поднимется рука идти на пьянку или в казино с часами ценой в пол-лимона; не раз я видел, как коллекционеры часов снимали экспонат с руки и запирали его в сейфе, прежде чем отправиться прожигать жизнь. И надевали чего попроще – ну, за восьмерку там что-нибудь. А отсюда один шаг до ношения муляжей! Которые для кого-то же и штампуются! Есть, значит, рынок сбыта…

В следующий раз я с особым пристрастием выпытывал у портье адреса заведений. И вырвал-таки у них Maffei's. Ни к мафии, ни к my face это отношения не имеет – такова фамилия хозяина. Веселый он, видно, парень, раз выставил на самом видном месте своего заведения черную каменную голову и прикрыл ее звездно-полосатым флагом. Какой смысл? Чтоб напомнить о черном Карфагене, колонией которого была Сицилия (натерпелась, бедная! Нет, не вчера арабы с африканцами устремились в Европу, сметая все на своем пути…). Флаг же обозначает симпатию босса к США.

Но ближе к телу. Maffei's отличился вином – мы, как всегда, требовали все самое лучшее: Bianca di Valguarnera 2000 года. Делается оно из винограда сорта Insolia, который только на Сицилии и растет. Белое, а вкус богатейший, как у серьезного красного! За бутылку объявили 49 евро, – правда, в счет потом поставили 98. Я заметил и начал было деликатно подъебывать мэтра, который лично подносил нам еду. Он смущался и краснел, как гимназистка, и готов был на все, но мои собутыльники вместо него пристыдили меня:

– Ну что ты пристал к человеку? Пусть немного заработает! Ведь вкусно же было… А полтинник – ерунда, мы ему еще и на чай дадим по-взрослому…

Я махнул рукой: делайте что хотите. И вспомнил вдруг, что точно так же в случаях явного обсчета вела себя советская интеллигенция! А я отвык, я ведь редко бываю в интеллигентных компаниях; все больше с журналистами, писателями и олигархами доводится выпивать…

Не подкачал на этот раз и лобстер. Он был не такой, как всегда, а сицилийский, у него вместо клешней – такие как бы ласты. Называется эта тварь морская, если вам интересно, cicala. То есть клешней у нее нету, а она – чикала. Смешно. Но местным этого не понять, они по-русски пока только «здрасте» и «спасибо» знают. Мало тут русских потому что. Все еще…

После еще куда-то ходили. Помню, обедали мы в l'Arco dei Cappuccini, что у Мессинских ворот – в трех минутах ходьбы от станции фуникулера (который от пляжа вас доставляет наверх в город в три раза быстрей, чем «мерс»). Там хорошо: из зала море видно. Лингвини с пересоленной тунцовой икрой никого не порадовали, зато карпаччо из осьминога было просто отменное. Мы его потом везде брали.

Да, это старо как мир: лохи едут в рестораны, которые им рекомендуют в пятизвездных отелях. Шоферы такси обыкновенно не знают этих адресов, поскольку сами они ходят в другие заведения – в простые траттории. Так вот возьмите у них эти адреса и езжайте туда. В настоящие кабаки. В одном таком мы замечательно откушали. Координат я дать не могу, знаю только, что это с час хода вправо от Таормины, если яхта дает 35 узлов. Какая-то деревня на берегу, а в ней безымянный кабак. Настолько простецкий, что я лично ходил по кухне и выбирал seafood к столу, тыкая пальцем в братьев наших меньших. Названия я специально для вас записывал: triglia – барабулька, pettini – розовая округлая рыбка, aguglie – длинная, с иголкой на носу, как бы миниатюрная меч-рыба. Забавно, что aguglie по-сицилийски называется custaddeddi. Имейте только в виду, что в здешнем наречии в конце слова двойное «д» читается как очень мягкое «дж».

Что же касается морских ежей, которых мы там истребили немерено, то тут они называются – ricci. Колючие эти маленькие полусферы, на дне которых жирно оранжевеют полоски ежовой икры, идут в кабаке по 25 центов за единицу. Японцы б удавились с досады, узнав о местной дешевизне: у себя на островах они просто разоряются на этой икре. И их можно понять: этот тонкий вкус типа завяленной, слегка уже протухшей полупрозрачной вобляной икры, только тоньше и волнительней, трудно забыть… В общем, главные гастрономические открытия, сделанные в Сицилии, – это именно ежовая икра и осьминожье карпаччо. «Все лучшие итальянские рестораны – в Тоскане. А сицилийских ресторанов в мишленовском справочнике – ни одного нет… Да и чего от них ждать? Провинция, эклектика…» – ворчал один из нас, знаменитый московский гурман. Но несмотря на то что приличному человеку на Сицилии некуда сходить поесть, с голоду никто не помер.

ПАНАРЕА

Однако же на Сицилии есть одна серьезная проблема: трудно найти разливное пиво! Странно для летнего курорта! Приходится давиться бутылочным. Что мы и делали одним прекрасным вечером в пивной под открытым небом, в компании своих московских знакомых, которых случайно встретили в Таормине на Corso Umberto – они живут теперь в Европе и вот по-соседски заплыли на яхте на Сицилию.

– Как, вы не были на Эолийских островах? – искренне изумились они. – Не бывши там, вы Сицилию не поймете!

Вызов мы приняли, и даже более того. Всем своим видом демонстрируя, что в наше время только жлобы и бедняки пользуются яхтами, мы следующим утром вылетели на один такой остров – Панареа. Почему мы его выбрали? Потому что именно там живет наш знакомый вертолетчик Лоренцо. И попал очень красиво. Он жил-поживал в Венеции и был собой вполне доволен. До тех пор, пока однажды не попал на райский островок и не осознал, что холодная Венеция с ее вонючими каналами – чистая разводка. Лоренцо снял на том острове дом и арендовал вертолет, на котором теперь и катает правильных путешественников.

Полетели туда и мы… От Таормины это 110 км, чуть ли не час добираться – вертолет больше 150 не идет, это ж не «мерс» все-таки. По пути мы облетали дымящиеся среди моря вулканы. Иногда возле них мы видели яркие, прямо-таки купоросные пятна: это бурлили подводные гейзеры. Море… Может, в первый раз именно тут я увидел тот самый цвет, который по-английски называют navy blue – синий, как морская волна. Цвет не серый, не зеленоватый, не жидко-голубой, как в России. Не такой, как русский парадный мундир пехотного офицера, а именно глубокий синий…

Попадались по пути и скалистые островки. Там были просто-таки кадры из фильма «Скалолаз». Вертолет как бы совсем уже врезается в скалу, но потом резко берет вверх, и у тебя чувство, что под тобой выламывается дно, отваливается, ты теряешь опору и летишь в пропасть. Это все – от пары-тройки секунд почти полной невесомости, которая возникает от такого резкого маневра…

Ну, долетели… Островок оказался и правда райский – весь в зелени, в цветах, в белых домиках. По узким улочкам, кроме велосипедов и мотоциклов, проезжают только электрокары, на каких катаются обыкновенно любители игры в гольф. А других машин, настоящих, тут и нету. Тихо, безмятежно…

– Зато ночью – все наоборот! Сейчас народ выспится, отдохнет, потянется в дискотеки – и такое начнется!

– Какое?

– Вы что, не знаете? Панареа – это же остров любви! Сюда на лето слетаются девчонки со всего мира!

– И почем тут это?

– В том-то и дело, что деньги у них и так есть. Они просто любят это дело…

Накал которого тут так силен, что номеров дешевле 300 за ночь на острове не сыскать, да и то надо заказывать за два месяца. Опасаясь за свои моральные устои, мы сочли за лучшее выпить винца Pietramarina со склонов Этны – и улететь от греха подальше…

К сведению любознательных читателей: недостающую информацию о Сицилии вы можете почерпнуть из путеводителей и справочников.

И.С.

И ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ, ИЛИ НОВЫЙ ЦАРЬ ЭДИП И ЛЕДИ МАКБЕТ В ОДНОМ ФЛАКОНЕ

ЧАСТЬ I. НАДЬКА

Жила-была одна баба. Звали ее, ну предположим, Матрена. Нет, Матрена – слишком нарочито. Пожалуй, звали ее Надя. Во, точно, Надя. Так лучше. Иногда Надька, Надюшка. Короче – Надя. Все.

Было ей, как теперь модно выражаться, 40 + лет. То есть между 40 и 50. А может, уже и за пятьдесят. Ну разве чуть-чуть. Этак лет 55–56… Или все 60? Нет, 60 еще не было. Это точно.

Выглядела Надька сногсшибательно. Посудите сами – крепко под 80 килограммов при росте дай Бог чуть больше 165. Груди у нее были, как выражались классики, арбузные, а задница – 120 см в обхвате. Ну, понятное дело, песочными часами ее фигуру назвать было нельзя: пятый бюст и огромную корму дополняло большое брюхо. Но все же сала на животе было не настолько много, чтобы ее фигура не представляла собой ничего вообще.

Надькины ровесники довольно часто забирались на нее с целью ее трахнуть. Но в последнее время все чаще по пьяни. Ровесники (те, что хотели плотских утех) были все больше алкаши и бомжеватого вида работяги с рынка. Ну, естественно, до полноценного коитуса дело доходило редко – какая у алкашей эрекция? Посему состояние Надьки было все время приподнятое. То, что называется, женщина в поиске. Короче, трахаться она хотела все время. И конечно, с каждым обломом желание все нарастало и нарастало.

Чтобы завершить Надин портрет, добавлю, что зубы у нее были не все. Пара-тройка зияющих промежутков в ее челюсти напоминали о сожителях, которые, будучи не в состоянии ее удовлетворить ни морально, ни материально, от отчаяния и собственного бессилия шибко колотили ее. Оставшиеся зубы были 50 на 50. То есть половина железные, а половина – свои, костяные, темно-желтые и прокуренные.

Когда-то в молодости Надя была шатенкой. Потом, в соответствии со своими умственными способностями (на это как раз ума хватило), окрасилась в блондинку. Ну как тогда красились? Понятное дело – перекисью водорода. Ну и сами знаете, что получилось. Пегость какая-то. То ли рыжая, то ли белая. А корни волос – темные. От злости на себя она еще и химию сделала. Неожиданно ей понравилось, и с тех пор она все время завивалась. Брр… Ужас…

Был у Нади сын. Чернявый мальчик лет 14. Звали его Димка. Или Мишка? Вот не помню точно. Да это и не важно, поскольку все его звали – Жиденыш. Почему так – неизвестно. Может, оттого, что он был смуглый и кучерявый? Может быть. А еще, наверное, оттого, что мальчик рос задумчивым и спокойным. Жиденыш много читал и хорошо учился. Но тихоней не был. Просто такой молчун. Но чувствовались и темперамент и страсть.

Кто был отец пацана, можно было только догадываться. Даже сама Надюшка всего лишь смутно предполагала, что это мог быть один армянин с рынка, который все-таки довел дело до логического завершения, и она прекрасно помнит это острое ощущение оргазма в паху и позвоночнике. Короче, ребенок родился, как говорится от страстной любви (они были знакомы первый и он же последний день), но вопреки литературным штампам был нежеланный. Вообще-то Надя сделала много абортов. Может быть, 10, а может быть – 15. Но крепкий организм это все выдержал и понес. В этот раз она чего-то замешкалась, то ли лень было, то ли еще что, вот и пришлось рожать. Так или иначе, но получился Жидок.

Да и ладно. Много хлопот он матери не доставлял. Учителя его хвалили. Он чем-то торговал в Интернете (компьютер собрал из выброшенных на помойку частей), на вырученные деньги покупал себе одежду. Мешало только то, что он уже вырос и по ночам, сидя у Интернета, много дрочил, выводя мамашу из себя. Тут самое время сообщить, что жили они в однокомнатной квартире, которая осталась у Нади от матери, царство ей небесное.

Надька работала в магазине. Магазин этот находился на территории колхозного рынка. И получалось, что она как бы работала и в магазине, и в то же время на рынке. Кем работала – не разобрать. Всем подряд. И у прилавка могла встать, и фуру разгрузить, и просто так – полы помыть. Когда хачики приезжали осенью торговать арбузами, то она до ночи с ними терлась и арбузами торговала, а потом с энтузиазмом подмахивала им, лежа на куче фуфаек в углу бытовки.

Так или иначе, но деньги у нее водились. Не бог весть что, но свои 5–7 тысяч в месяц она зарабатывала. То есть нельзя сказать, что она была полная деклассированная синюха. И дома у нее все было более-менее в порядке: и мебель, и кухня – не новые, разумеется, но в хорошем состоянии. И жратва была в холодильнике. Не разносолы какие-нибудь, но ведерная кастрюля супа и вареная колбаса с хлебом были всегда. Опять же телевизор старенький, кафель в ванной, занавески…

Пила Надька крепко. С утра, с похмелья, отправит Жидка в школу, накрасится – и на работу. На работе примет полстакана «Гжелки» и пашет до обеда уже спокойно. Потом, в обед, хачики на задах рынка шашлыки делают, зелень там, маринованный чеснок, чача, то да се… Ну уж после обеда какая работа? Так, для блезиру повертится перед заведующей – и опять полстакана «Гжелки» перед уходом домой или к хачикам, продолжать. Зная такую Надькину слабость, заведующая старалась нагружать ее побольше до обеда. И в принципе обеих это устраивало. Вообще-то Надька была незлобивая, толковая и почти не воровала. А заведующая была женщина рассудительная и понимала, что от добра добра не ищут.

Так они и жили – Надя да Жидок. Жидок привык к тому, что мать занята собой и неласкова, а Надька и подавно была довольна тем, что Жидок получился самостоятельный, в душу к ней не лез и хлопот не доставлял.

ЧАСТЬ II. ПОЛКОВНИК

Рядом с рынком была воинская часть. Что это была за часть – неизвестно. То ли танкисты, то ли пехота, а может, вообще внутренние войска… Не знаю. Да и не имеет значения. Между частью и рынком шла интенсивная меновая торговля. Хачи покупали у офицеров боеприпасы для своих родственников, расплачиваясь дарами южного края, привезенными из Финляндии, и киллерскими услугами. Другие арендовали солдат на разгрузку товара, товаром же и расплачиваясь. Еще приезжали некоторые странные господа в машинах с затемненными стеклами и сосали у солдат, и солдаты сосали у них, но эти расплачивались с офицерами деньгами.

И был в этой части полковник. Все так его и звали – Полковник. Вообще-то он был подполковник, но любил, чтобы его называли полковником. Полковник был очень важный. Он отвечал в части за ГСМ, и по этой причине был сильно любим детьми гор с рынка. Они постоянно о чем-то шептались в подсобках и на КПП, а также в местных пивных и ресторанах.

Полковник был мал и плюгав. Лысоватый, с черным редким пушком на голове, он смотрел своими близко посаженными черно-колючими глазами-бусинами всегда мимо собеседника и все время бормотал какие-то матюги. Он, так же как и Надька, был неопределенного возраста, но, пожалуй, все-таки помладше ее.

Полковника в округе не любили. Нет, сказать «не любили» – неправильно. Его опасались. Вот, это лучше. Полковник был злой как хорек и очень мстительный. Никогда он не забывал даже малейшую обиду и всегда мстил очень жестоко. Благо, его друзья с рынка открыли ему неограниченный лимит на свои киллерско-мордобойные услуги, которые, возможно, приносили им больше дохода, чем торговля на базаре. Фактически весь авторитет Полковника держался на цепочке ГСМ – хачи – мордобой – подчинение.

Но это была лишь часть правды. Вторая же ее половина состояла в том, что Полковник и сам был драться мастак. Он злился по любому, самому пустяковому поводу, дрался остервенело, хватая под руку все, что попадется. Поэтому с ним мужики предпочитали не связываться. Отсюда у Полковника возник имидж крутого парня.

Еще Полковник умел играть на гармошке. Это было нечто. Вот напьется он и давай наяривать частушки. Ну, на улице он, понятное дело, не играл, а вот в гостях или дома – частенько. А может, он не на гармошке играл, а на гитаре? Я даже и не знаю. А как лучше? На гитаре – современней, зато на гармошке – народней. Вот и выбирай… Пожалуй, я выберу гармошку. Но ты, дорогой читатель, можешь выбрать гитару. Это значения не имеет. Важно, что он играл на музыкальном инструменте, что в Надькином представлении было высшим признаком образованности. Черт знает почему. Надька так считала – и дело с концом. Ну вот как, например, считается клево, если человек говорит на иностранном языке. Вот так для Надьки гармошка (гитара) означала большую крутость.

Понятное дело, Надька была влюблена в Полковника по уши. Кстати, Полковника звали Вольдемар. Дурацкое какое-то имя, опереточное. Видать, родители у Полковника были деревенские и сильно хотели, чтобы их сын выбился в образованные люди. А по их представлению, именно с таким именем ему среди образованных будет легче. Глупость, конечно, но им так казалось. Они ведь хотели как лучше. Они и в военное училище отправили его после десятилетки, поскольку это был хороший способ вырваться из однообразной и отупляющей сельской круговерти: работа – выпивка – сон.

Полковника на рынке звали Воля. Это сокращенное от Вольдемара. Получилось здорово: полковник Воля! Круто, правда? Вот этого самого Волю любила Надька безмерно. Ну и безответно, естественно. Полковник даже не замечал ее. Надька же все время вертелась рядом и старалась угодить. То бутылку из магазина притащит, то закуску разложит, то еще какое-нибудь поручение выполнит.

Была у нее мечта – дать Полковнику. Хорошенечко так дать, не впопыхах, а с чувством, на нормальной кровати, не торопясь. Не как обычно, приспустив трусы и задрав юбку, а голой, после душа, с поцелуями. А потом заснуть вместе и, проснувшись утром, еще полежать. А может, и еще одну палочку выпросить… Эх, мечты, мечты… Надька особых иллюзий не питала, но периодически подпаивала Полковника не без задней мысли.

Так они и жили, Надька да Полковник. Полковник воровал ГСМ, а Надька была при нем типа ординарца. Вроде Петьки при Чапаеве. То есть она, когда была свободна от работы, всегда была рядом с Полковником и выполняла его мелкие поручения.

ЧАСТЬ III. ЖИДЕНЫШ

Жиденыш тем временем освоился в Интернете по-взрослому. Зарегистрировался как оператор на FOREX и в РТС и зарабатывал на торговле валютами и акциями сотни тысяч долларов. Благо рынок пер вверх без остановок уже второй год.

По натуре он был скрытен и скуп, да и вполне резонно опасался наездов, поэтому держался скромно и незаметно, а деньги складывал в каком-то кипрском банке, счет в котором тоже открыл по Интернету. Одет он был всегда просто, но надежно. Хорошая дубленая куртка из овчины (не турецкая), толстовка «Найк», джинсы «Ливайс», ботинки «Тимберленд». Неброско, но кто понимает, тот оценит прикид тинейджера. В школе его уважали. Но никто не знал его главного секрета – у него была кредитная карта VISA. Поскольку Жиденыш был несовершеннолетним, карту он оформил на мать, подделав ее подпись и скопировав на ксероксе паспорт. Поэтому картой он мог пользоваться только в банкомате, но и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя независимым человеком. Он скопил уже два или три миллиона долларов и вполне мог обеспечить безбедную жизнь и себе и матери. Но предпринимательский зуд уже точил его душу. Он размышлял об инвестициях, доходе, прибыли… Он изучил учебники по бизнесу, и в голове у него сидели разные там revenue, EBITDA, cash flow…

Свое будущее он видел так: закончить школу и поступить в университет. Лучше – американский. Заодно, свалив в United States, можно и от армии закосить. Параллельно, разумеется, не прекращать спекуляции на рынках ценных бумаг и валюты. К окончанию университета быть готовым учредить инвестиционную компанию и уже полностью легализоваться. Начать платить налоги, купить нормальное жилье. Вытащить мать из этой дыры. Например, построить дом где-нибудь в Анапе или Геленджике и приезжать к ней в гости…

А может быть, все это и вранье. Ну, про его бабки. Может, это все были просто его фантазии. Но с другой стороны, хорошо хотя бы, что у него были такие фантазии, а не какие-нибудь другие. Большинство мальчишек его возраста мечтают походить на героев «Бригады» и «Бумера», а не на финансовых воротил Уолл-стрит.

А вот одевался он действительно хорошо, добротно. Может быть, и в секонд-хенде, а может, и нет… Кто знает, кто знает… И учился Жиденыш почти на одни пятерки, и в Интернете был ас. Но про это, впрочем, я уже писал.

Так что какая-то темная история с этими деньгами. То ли они есть, то ли их нет? А впрочем – какая разница? Ясно, что с такими наклонностями у парня бабки – вопрос времени. Если их нет сейчас, то уж года через четыре-пять будут точно. И немало. Это уж поверьте моему опыту. Я таких орлов за версту чую. Еще со времен, когда у нас за безобидную фарцовку сажали.

Мать он любил, но особых иллюзий по ее поводу не питал. Он знал, какого полета она птица и что его планы на жизнь для матери – пустой звук. Для нее любая бутылка, распитая вместе с Полковником, значила больше, чем пятерка по математике за четверть в дневнике сына.

Она смотрела на Жидка как на недотепу-ботана и жалела, что сын не хочет после школы идти работать в милицию. Надька сто раз ему говорила, что это здорово – работать мусором. Ну посудите сами. Во-первых, все тебе носят бабки и выпивку, во-вторых, никто до тебя не докапывается, а вовсе даже наоборот, уважают (боятся). Вон даже Полковник, уж казалось бы – какая шишка! А против любого милицейского сержанта на рынке не попрет. Полковник горячий-то горячий, а край знает, не падает… Всегда предпочитает с ними договориться и денежку сунуть.

ЧАСТЬ IV. ЛЮБОВЬ

Долго ли, коротко, но Полковник начал использовать Надькину квартиру очень своеобразно – как сейф. Деньги, которые он получал на операциях с ворованной соляркой и бензином, он прятал у Надьки дома. Это было разумно – никто никогда не догадается, что у магазинной уборщицы хранятся дома десятки тысяч баксов. Ну и, понятное дело, Полковник стал с тех пор часто заходить к Надьке домой.

Жиденыша он не боялся, поскольку тот сразу произвел на него впечатление долбое…а, уткнувшегося в компьютер. Поэтому они бухали с Надькой и хачами, не обращая внимания на прыщавого пацана, как будто его нет. Надя всегда с готовностью подтягивала Вольдемару, когда он горланил песни, пила мало, все за гостями ухаживала и смотрела на своего Воленьку влюбленными глазами. Жидок же, надев наушники с Rammstein, сидел тихонько у себя в уголке за шкафом и торговал в онлайн.

Однажды Полковник напился в стельку, долго играл на гармошко-гитаре, потом блеванул и уснул прямо за столом. Хачи после смеялись над спящим, поскольку сами были парни крепкие и пили мало. А может, будучи бусурманами, и вовсе не пили, а только делали вид, чтобы Полковника не обидеть. Есть, знаете, такая у них привычка – напоить русского человека, рассказав, что у них в горах такой обычай, а потом, когда он отрубится, долго над ним смеяться, приговаривая: вот русская свинья, нажрался. Говно, не человек. Пустой, мол, народишко… Сволочи, одним словом.

Короче, поржали они, поржали, потискали для виду Надюшку (трахать в этот раз не стали – сына постеснялись), да и ушли по домам. Надя поняла, что сегодня – ее день, ее ночь, ее звездный час. Полковник, судя по его расхристанности, точно домой не уйдет и останется ночевать. Значит, впереди ночь, о которой она давно мечтала.

Она подошла к сыну сзади, наклонилась и поцеловала его в голову. Он обернулся, снял наушники, посмотрел снизу вверх на мать, потом на уткнувшегося мордой в салат Полковника, потом опять на мать, незлобно усмехнулся, махнул на нее рукой, снова надел наушники и продолжил свои упражнения с компьютером.

Надька пошла в ванную и приняла душ. Вернувшись в одном халате, она расстелила постель и перетащила Полковника. Раздев его, она с тревогой увидела не очень убедительные полковничьи достоинства. Но любовь, как всегда, дорисовала недостающее, она с надеждой потушила свет и легла рядом.

Часа в два Полковник проснулся. Сначала он долго не понимал, где он. Потом сообразил и пошел на кухню попить водички. На кухне на раскладушке спал Жидок. Попив, Полковник достал из холодильника початую бутылку водки и пошел в комнату. Ему захотелось продолжения. Он маханул стакан и полез на Надьку. Та с удовольствием раскрылась ему навстречу. Полковник оказался удивительно ебкий, и она смачно кончила вместе с ним.

Надька была счастлива. Ее любимый лежал рядом, впереди была еще ночь, потом утро и так далее (читай выше). Полковник вдруг вскочил, зажег свет, схватил гармошку и запел. Потом он потребовал, чтобы она тоже выпила. Потом они открыли еще одну бутылку. Потом опять трахались, пили, пели… К четырем утра Надюшка сильно захмелела. Полковник был вообще в дрова. Ей захотелось сделать для него что-нибудь хорошее, и когда он заиграл «камаринского мужика», она пустилась в пляс.

Это было зрелище не для слабонервных: маленький, голый, пьяный, жилистый, лысый мужик, остервенело скалясь, рвал меха на гармонике, а здоровенная бухнувшая баба, тряся сиськами, как ведьма носилась по комнате. Заросли на ее лобке были как черная точка в центре белого круга ее тела, огромные ягодицы ходили туда и сюда, а по ляжкам стекала сперма.

В какой-то момент она обернулась к двери и увидела обалдевшего Жидка. Тот стоял с разинутым ртом: его тошнило от увиденной картины. Он закричал, чтобы они прекратили, что он вызовет милицию, что это невыносимо… Ему было обидно за мать, что она вот так вот, перед этим обмылком с гармошкой…

Надька хотела вытолкнуть его обратно на кухню, но он отпихнул ее руки. Надька и так еле держалась на ногах, а от толчка она поскользнулась, ее ноги заплелись, и она рухнула на пол. Полковник в пьяном угаре решил, что Жидок бьет мать, и, подскочив с диким криком, огрел Жидка гармошкой по голове. Жидок упал. Из головы у него полилась кровь. Полковник начал бить его ногами. Ничего не соображающая Надька вскочила и тоже начала бить сына. Она по пьяни решила, что тот полез драться к Полковнику, и кинулась защищать любимого. Жидок сначала защищался, потом потерял сознание, а потом – умер от побоев.

Озверевшие и пьяные, они еще долго били мертвого мальчика, а потом завалились спать. Надька сквозь пьяный угар подумала: «Какое счастье быть рядом с любимым», – и отрубилась. Так она убила свое будущее. И домик на море, и счастливую старость. Ради любви.

ЧАСТЬ V. МОРАЛЬ

Люди, думающие о своем будущем и будущем своих близких, не вставайте на пути любви. Вас могут убить.

А.К.

Часть 7

БАРРАКУДА. И НЕМНОГО ПРО SEA BASS – ПОТОМУ ЧТО ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ

Барракуду называют еще морской щукой, но в отличие от щук речных барракуды обычно ходят стаей. В длину эта рыба вырастает до двух метров и может весить до пятидесяти кило. В бедных странах вроде Кубы и Доминиканской Республики барракуд едят, в странах побогаче считают рыбой несъедобной.

В цепи Карибских островов есть Британские Виргинские острова. Принадлежат они, как легко догадаться, Великобритании и являются одной из самых известных в мире офшорных зон. Небоскребов из стекла и бетона я там не обнаружил, но увидел чудесные, разбросанные по синему-синему морю зеленые острова с желтыми полосками пляжей. Тут и там на островах были небольшие кемпинги и ресторанчики, заброшенные, заваленные красивыми ракушками пляжи с примитивными площадками для волейбола и дощатыми барами с холодным пивом и гамбургерами. Некоторые острова были необитаемыми. Мы остановились в небольшом кемпинге на острове, который носил название Virgin Gorda, что на смеси испанского и английского можно, очень приблизительно, перевести как «невинная толстушка».

Так вот, на этой самой «толстушке» можно взять в аренду маленькую (буквально два метра длиной) пластмассовую лодочку и плавать на ней между островами. Островов так много, что почти нет волн. Приятно понырять с лодки на мелководье и поплавать с маской и трубкой (называется snorkeling) между невысокими коралловыми рифами. Кораллы на Карибах не такие большие и богатые разнообразной живностью, как в Красном море, поэтому нет смысла напяливать акваланг и часами торчать в воде. Но с масочкой понырять – милое дело: и необременительно, и довольно симпатично.

Мы приехали большой компанией и часами резались в волейбол на пиво, валялись на пляже, загорали и много купались. Отпуск шел своим чередом, но где-то день на третий неизбежно возникла тема большой рыбалки и, абсолютно закономерно, стала навязчивой идеей. На пятый день мы сдались, арендовали рыбацкий катер и отправились в океан – на рыбалку. Нас загрузилось человек шесть мужиков плюс капитан лодки и его помощник. Естественным образом возникло соревнование, мы разбились на пары (поскольку на корме было два кресла для рыбаков), и, таким образом, образовалось три команды. Мы условились, что победителем объявляется та пара, которая поймает больше всех рыбы. Однако с некоторой оговоркой: барракуды не в счет, поскольку считаются несъедобной рыбой, а мы хотели устроить нашим женщинам ужин из собственной добычи.

Это всегда доставляет удовольствие – накормить свою женщину своей добычей. Пусть это выглядит банально и даже, может быть, пошло, но древний инстинкт толкает нас в лес, саванну, степь или далекий океан. Толкает, толкает… И бьется сердце, и адреналин разливается по телу, и колотит мелкая дрожь в предвкушении борьбы. И ты рисуешь себе сладкий миг победы и делаешь слегка усталое и совсем безразличное лицо, когда она разбирает улов (это должна делать именно она, таков ритуал). Ты краем глаза ловишь ее восхищенный взгляд и как бы нехотя отвечаешь на вопросы о названиях рыб… Все-таки человек – химический робот, что бы ни говорили об этом «венце творения» разные там мудрецы. Простые человеческие радости и эмоции примитивны и надежны как молоток, сработаны на века и не дают осечки. Не то что там всякие разные фобии и филии.

Так или иначе, но мы пошли между островами по ровной воде. На мелководье море было слегка голубое и было видно дно, и только сгустки кораллов выглядели черно-коричневыми пятнами. Когда заходили поглубже, вода становилась темно-синей и казалась холоднее. Клевала всякая ерунда: то макрель сантиметров на тридцать, то со дна возьмет flounder (маленькая камбалка), то небольшая blue fish. Но все это было не то. Конечно же, хотелось поймать много sea bass. Это было бы дело. Пожалуй, sea bass – самая вкусная рыба в океане. Однажды на Лонг-Айленде я вместе с моим товарищем Игорем Фуксманом поймали много see bass и отдали его приготовить в прибрежный китайский ресторанчик. Так нам его так вкусно приготовили, что жена мне до сих пор вспоминает тот обед как образцово-показательное чревоугодное мероприятие.

SEА BASS

Кстати, по поводу sea bass. Я долго никак и нигде не мог выяснить, как можно по-русски перевести название этой рыбы. Мой опыт рыбака подсказывал, что она похожа на две известные российские рыбки: на кефаль и чуть меньше – на сига. Однако официальные словари давали мне перевод sea bass как морской окунь. С этим я решительно не мог согласиться. Ничего общего с окунем, во всяком случае по внешнему виду, у этой рыбы нет. Дело в том, что тут мы имеем дело просто с механическим переводом двух несвязанных слов: sea – море, и bass – окунь, а раздельный перевод этих слов дает неверный смысл. А вот, например, есть такая рыбка black bass (я ее ловил в Нью-Джерси), так она очень даже напоминает окуня (только, как вы успели догадаться, она вся черная). Настоящий морской окунь (красный и с выпученными глазами) называется norway redfish. Таким образом, прямой перевод ясности не внес.

Для разрешения проблемы идентификации sea bass я залез в зоологические атласы. Вот что показали мои изыскания. Сига я отмел сразу, поскольку он относится к лососеобразным, а sea bass – к окунеобразным. Дальше я обнаружил первое русское название этой рыбы – каменный окунь. Это уже было кое-что, но мне это название ничего не говорило. Я не слышал среди рыбаков фраз типа: «А пойдем ловить каменного окуня!» Не удовлетворившись первым успехом, я продолжил свои поиски. Нашел французский перевод sea bass – lup de mare (морской волк). Это годилось еще меньше. Это опять была транскрипция, а не смысловой перевод. Итальянский вариант bronzino тоже никуда не годился. И тут я наконец наткнулся на русский перевод – лаврак. И далее, совсем уж унизительное для меня – в европейской части России обитает в Черном море и Керченском проливе.

Вот так: век живи, век учись. Лазил я по этим азовским и черноморским лиманам и заливам все детство, переловил уйму разной живности, включая катранов, рачков и черепах, но слыхом не слыхивал про рыбу лаврак. А тем не менее есть такая рыба. Кстати, мое предположение относительно кефали оказалось не таким уж и далеким от истины, поскольку и лаврак, и кефаль относятся к одному семейству окунеобразных и, например, в Греции лаврак не отличают от кефали: и ту и другую рыбу называют «кефалос».

Забегая вперед, скажу, что в этот раз see bass мы так и не поймали, и кормили наших женщин пойманными камбалой, макрелью и blue fish (тоже, кстати, не знаю, как перевести на русский). Обед удался благодаря большому количеству холодного белого вина и снисходительности наших вторых половин.

Но, по закону подлости, естественно, было очень много поймано барракуд. Барракуда очень похожа на большую щуку. Только морда у нее не утиная, как у щуки, а скорее больше похожа на морду судака. Когда моя теща работала на рыбокомбинате на Ладожском озере, то она иногда приносила домой больших ладожских судаков килограмм по пять. Так вот судачья морда очень похожа на барракудовую. А тело барракуды, как я уже говорил, вылитая щука: длинное такое. Зубы у барракуды большие и стоят поперек, немножко неестественно.

Барракуды нам попадались большие и могучие, метра по полтора. Они сильно дергали спиннинги, и всякий раз мы радовались поклевке, думая, что попалась хорошая рыба, но потом привыкли к тому, что если идет мощная поклевка, то радоваться не надо, поскольку это барракуда.

Несъедобность барракуд, как нам сказали, объясняется тем, что они хоть и считаются хищниками, на самом деле относятся к так называемым пищевым оппортунистам, то есть едят и падаль, и растительную пищу, и планктон. Поэтому велик риск отравиться. Во всяком случае, так мне объяснили местные рыбаки. Меня это объяснение несъедобности барракуды не сильно устраивает, так как получается, что наших карасей и карпов тоже нельзя есть, поскольку они питаются падалью. Но ведь мы же их едим. Кстати, например, когда я ловил рыбу у берегов Доминиканской Республики, то там попадающихся барракуд не выбрасывают, а едят.

Я лично жарил барракуду на сковородке. Тут такая же история, как с акулой. Барракуда просто невкусная, поэтому в странах побогаче ее считают несъедобной, а где победнее, едят за милую душу.

На Британских Виргинских островах барракуда считается несъедобной, поэтому мы пойманных рыб выбрасывали обратно за борт. Тут нужно было умудряться вытаскивать крючок из усеянного острыми зубами рта большого и сильного животного. Рыба бьется в руках, поэтому очень было неудобно. Меня она все-таки пару раз цапнула за руку. Укусы были глубокие и долго заживали. Потом, уже в Москве, было приятно на вопрос: «Что у тебя с рукой?» – отвечать: «Да так, ничего особенного, просто барракуда покусала…» Согласитесь, звучит неплохо, а? С элементами мачизма…

А.К.

ИСТИННЫЙ АРИЕЦ. ХАРАКТЕР НОРДИЧЕСКИЙ

Ральф-Дитер Монтаг-Гирмес. Каково живется в Москве человеку с таким именем и фамилией? Я люблю встречаться с ним. Он очень интересный собеседник. Пожалуй, из иностранцев он да еще Борис Йордан и Алан Бигман так хорошо знают и понимают Россию. Ральф-Дитер как-то сказал мне, что Москва – это город, в котором он живет дольше всего. В Германии ему скучно, хотя у него там большое поместье в Саксонии, сестры и брат. Сейчас Ральфу-Дитеру 41 год. У него в Москве небольшой банк, и он, как это принято говорить, – «преуспевающий бизнесмен».

Стоит заметить, что Ральф-Дитер был и есть воплощение немца: аккуратный, педантичный, сдержанный, честный. Я с ним вместе работал четыре года – с 93-го по 97-й. Он трудился первым заместителем гендиректора Российского центра приватизации. Мне на него без конца жаловались, что он дикий зануда и формалист. А я и не собирался с этими его чертами бороться. Я прекрасно понимал, что в бесшабашной и безалаберной команде приватизаторов должен быть хоть кто-то, кто все бумажки подошьет правильно, на все получит заключение юристов, потребует все необходимые экспертизы и оценки и без этого не сдвинется с места ни один проект. Я думаю, что многие должны ему в ножки поклониться за то, что не сидят в тюрьме. Вот не окажись вовремя какой-нибудь бумажки, и уж прокурорские бы нас не пожалели… Мы ужинали с ним в ресторане «Желтое море» и просто болтали.

– Скажи, а что заставило тебя учить русский язык?

– Это очень просто. У нас в семье было принято заниматься военным делом. Так или иначе, все служили. Отец, например, был разведчиком вермахта еще во Вторую мировую… Я поздний ребенок… Сейчас я скажу – отцу было 54, когда я родился. И мне нужно было служить. А на военную службу я не очень хотел идти. И были у нас такие специальные войска, называется это «фронтовая разведка бундесвера», и там учат русский два года. Я даже прошел короткий курс командира мотострелкового батальона Советской армии. Ну вот, и после окончания учебы я стал заместителем командира штаба разведки Первого корпуса бундесвера.

– А вот я в университете на военной кафедре получил специальность военного переводчика. Как раз немецкий язык. Так нас учили агитировать солдат бундесвера сдаваться в плен. И еще заставляли учить Гаагскую конвенцию по правам военнопленных, типа: военнопленному разрешено холодное оружие, если оно ему положено по форме, например, если он кавалерист или морской офицер. Или если он офицер и признается, что офицер, то его должны освободить от общих работ.

– Да, нас тоже заставляли эту конвенцию наизусть учить.

– Так почему именно русский?

– Потому что если знаешь русский, большая вероятность попасть в спецвойска в разведку. За два года дают хорошее обучение на уровне языкового университета. И на самом деле разведка считается элитным войском, и мне вообще туда хотелось.

– В элитную… Кому же не хочется в элитную?.. Отец-то чем занимался?

– То же самое… Разведка на поле боя. На Восточном фронте. Это не вполне спецназ, это что-то среднее между разведкой в полосе фронта, то есть собственно спецназом, и агентурной разведкой. Он в войне с Советским Союзом не принимал участия, а с Польшей – принимал. В начале войны отец был в Польше, потом его арестовали по политическим причинам. Он сидел в Вене, это был 41-й год, и после его сослали на Балканы… Уже когда с Советским Союзом воевать начали… Его посадили за то, что он за польских офицеров заступился, письма писал, чуть ли не Гиммлеру.

– А дед? Дед, он тоже был военный?

– Дед в Первую мировую воевал, а от Второй мировой его освободили в 43-м году. Ему принадлежал военный текстильный завод, вот и решили, что деду лучше производством заниматься. Он и занимался.

– А у тебя из родственников кто дослужил до самого высокого звания?

– Один дедушка в начале 70-х был генеральным инспектором бундесвера. Звание у него было генерал. Полный генерал. Как теперь говорят, четырехзвездный.

– А ты в каком звании закончил службу в армии?

– Мне не хватало несколько недель до капитана. Я был обер-лейтенант.

– А я вот – капитан.

– Если учесть те должности, которые ты занимал: министр, вице-премьер, – то тебе уже надо быть генералом.

– Итак, ты решил не становиться капитаном и уволился из армии. То есть ты выбрал свободу. А вот скажи мне, пожалуйста, ты мне рассказывал, что тебе приходилось допрашивать людей, которые перебегали через границу между ГДР и ФРГ, в том числе офицеров Советской армии…

– Мы это делали постоянно. Тренировались.

– А-а, это просто учения были такие? А пытать учили вас?

– Это запрещено.

– Учить или пытать?

– И то и другое. На самом деле, как именно мы тренировались – это тоже военная тайна.

– А я не требую, чтоб ты выдал мне военную тайну. Я просто так спросил.

– У нас в бундесвере после 45-го больше не работала такая система, когда приказы не обсуждаются, а выполняются. У нас ввели принцип, что если я считаю определенный приказ неправильным, то есть неправильным по вопросам гуманитарным или ущемляющим права человека, то я могу его не выполнить и меня за это наказывать не будут. Просто спор по этому поводу передается в военный трибунал и этот вопрос решается ими. Допустим, идет наступление и дают приказ стрелять, то есть дают команду убивать людей. В этих условиях – все законно. Если же человек военнопленный и дают команду его расстрелять, то это незаконно, поскольку он не защищен, у него нет оружия и его защищает конвенция.

– Вот нашего соотечественника, русского немца, спецназовца Эдуарда Ульмана, судят сейчас как раз по этому поводу. Он тоже капитан, командовал одной из групп спецназа в Чечне. Там проходила очередная операция, которой командовал какой-то майор. И майор, который сидел на горе, давал по радио команды, велел не выпускать ни одной машины из города. Подразделение Ульмана остановило одну машину, и он говорит чеченцам: мы будем вас обыскивать. А те, вместо того чтобы выйти, дали деру на «Ниве». Он по рации запрашивает майора: «Что мне делать?» Тот говорит: «Стреляй по ним!» Они и обстреляли машину. Короче, сначала одного, потом другого, потом всех чеченцев убили. А убитые были мирные люди – директор местной школы, завуч, школьная учительница. Люди просто испугались. Вот рассуди, кто виноват? Кстати, у Ульмана все родители уже давно уехали на ПМЖ в Германию. А он остался. Присяга, говорит, Родина, я офицер…

– Сложный вопрос. Я слышал про эту историю. На самом деле незаконно, наверное, не останавливать, но расстреливать. Есть обязанности, и есть приказ. И есть устав и закон. Ответственный командир должен был отказаться выполнять этот приказ. Я думаю, что если ему снятся кошмары, то пусть молится, чтобы не сойти с ума. Однако если смотреть по российскому военному праву, то Чечня не считается зоной боевых действий и командир, который обязан выполнять какие-то приказы в состоянии войны, в условиях отсутствия военного или чрезвычайного положения не должен был выполнять этот приказ. Поэтому там вообще эти правила не действуют.

– Очень важный момент, когда ты сказал, что проводил учебные допросы. И вдруг один допрос оказался настоящим?

– Это как раз военная тайна. Знаете, я не могу раскрыть военную тайну, но могу сказать следующее. После прихода к власти в СССР Горбачева число и немцев, и советских граждан, которые перебегали из ГДР в ФРГ, очень сильно увеличилось. Но еще важнее то, что социальная структура перебежчиков значительно изменилась. Раньше были люди, которые знали какие-то секреты, или бежали от преследования «штази» или КГБ, или преступники. А после 85-го года побежали все больше и больше самые простые люди – рядовые, младшие чины, рабочие, крестьяне, инженеры…

– И ты в Западной Германии понял для себя, что в ГДР невозможно жить именно с момента прихода к власти Горбачева?

– Понимаешь, в 87-м или в 88-м году в Советском Союзе свободы было больше, чем в ГДР. То, что в Москве можно было купить любой журнал с критикой социализма и коммунизма, посмотреть по телевизору выступление оппозиции, в Берлине было невозможно в принципе. Чтобы получить в ГДР «Московские новости», или «Огонек», или «Спутник», нужно было получить специальное разрешение, пойти в спецхран и так далее. А в Москве это продавалось в любом киоске. Сначала и в ГДР продавалось, а потом это все исчезло. И у людей в Восточной Германии возникло ощущение изолированности от общего потока мировой истории. Они почувствовали себя изгоями. У них появилось ощущение конца… И люди побежали через границу.

– Ральф, меня не надо убеждать в том, что социализм к тому времени себя исчерпал. Я с этим согласен. Но вот ты говоришь, что Хоннекер не хотел, чтобы люди читали антикоммунистическую литературу. Разве это было неправильно в рамках той задачи, которую он перед собой ставил: избежать поглощения ГДР «западным братом»?

– Да, я согласен. Что тут спорить… Хоннекер, как руководитель суверенного государства, должен был прилагать усилия для сохранения суверенитета. Но этот суверенитет «на искусственном дыхании» – это не смешно, а грустно. А людей просто жалко…

– Говорят, что в России приватизация была воровская, но вот, например, в Восточной Германии приватизация была настолько криминальной, что женщину, которая возглавляла там приватизационное ведомство, застрелили среди бела дня. У нас такого не было.

– Да, это беда, я ее знал, но и в России тоже стреляли. Вот, например, Мишу Маневича, которого я тоже знал, застрелили в Петербурге… Хотя ты прав. И у нас, в Германии, конечно, была огромная преступность после воссоединения. Когда в восточных землях проходила приватизация, то почти пять лет организованная преступность только этим занималась.

Убийства в приватизационном ведомстве – это все недовольные «покупатели». Потом была еще «конвертация» восточных марок в западные, вьетнамская мафия торговцев сигаретами и т. п.

– Что для меня интересно, так это то, что мы часто говорим про Россию, что она отсталая, крестьянская, соответственно – патерналистская, с отсутствием гражданского общества, с тягой к сильной руке и так далее. Однако вот, пожалуйста, Германия – развитая страна, перед Второй мировой войной или даже перед Первой, в чем проблема, почему именно Германия пала жертвой вождизма? Почему именно Германия ушла на долгие годы в болото тоталитаризма и несвободы?

– Мне иногда кажется, что Первая мировая была во многом случайностью. Если бы не убили этого герцога в Сараево, то ничего бы не было… Хотя, с другой стороны, везде к этому дело шло. Война приближалась.

– Это был достоверный факт, что вот уже все, войска приближаются к фронту, уже начинается война, а правительство Британии посылает германскому императору телеграмму, в которой говорится, что оно принимает условия Германии и предлагает отменить мобилизацию, а Германия отвечает: «Уже поздно отменять приказы».

– Это вариант британской историографии. Немецкие же историки так объясняют это обстоятельство. Любая армия, и немецкая в том числе, имеет мобилизационный план. Этот план должен выполняться в жесткие сроки. И армии должны выдвигаться на линию фронта в нужное время. Особенно это важно, когда включен механизм мобилизации у противной стороны. Так вот, Англия, Франция и Россия включили свои мобилизационные планы. И Германия с Австро-Венгрией тоже включили. Опоздание хоть на полсуток в реализации этих планов грозило немедленным военным поражением. Теперь представьте: вы получаете телеграмму, в которой вам предлагается остановить мобилизацию вашей армии, при этом не дается никаких гарантий, что противник свой план также приостановит. Ваши действия?

Потом, конечно, делается утечка в СМИ, и пожалуйста, миротворцы-англичане и немцы-агрессоры. Это теперь уже банальность; как говорится – факт мировой истории. Однако обращаю твое внимание на то обстоятельство, что еще за несколько дней до английской телеграммы император Вильгельм обращался к своему племяннику, русскому императору Николаю, с призывом остановить мобилизацию русской армии. Кстати, тогда мобилизационные планы Франции, Англии и Германии еще не были включены. Мобилизацию провела только Австро-Венгрия. Как ты прокомментируешь такой факт?

– А что его комментировать? Все хотели воевать, у всех чесались руки. И Россия отнюдь не была исключением. Там было и такое, что Сазонов, министр иностранных дел, специально отключил телефон, чтобы царь до него дозвониться не мог. Генералы ему сказали: «Ну спрячься хотя бы на полдня, чтобы тебя царь не нашел». После послания Вильгельма царь его искал, искал, но не нашел. А потом отбой было давать уже поздно. Началась мобилизация у всех…

– На самом деле нужно посмотреть в дневниках царя. После того, когда он подписал указ о мобилизации российских войск, что это самый черный день в его жизни, потому что чем все это кончится, никто не знает. Кстати, я думаю, что Николай, на самом деле, знал. Он был не самый умный человек, но, думаю, понял, что он эту войну не переживет. И Россия тоже не переживает. И я совершенно не исключаю, что германский император это про себя и Германию тоже понял.

– Но германский император, кажется, закончил лучше, чем русский царь?

– После 18-го года он рубил дрова. Его любимым занятием было рубить дрова. Он умер своей смертью в Нидерландах. И даже успел послать Гитлеру телеграмму в связи с его избранием на пост канцлера. Правда, на самом деле эту телеграмму прислал его старший сын, он был убежденным нацистом, потому что думал, что Гитлер – мессия, который смоет с Германии позор Версальского мира.

– А когда Вильгельм умер?

– Я точно не помню. По-моему, году в 40-м или 41-м. Чуть-чуть позже победы над Францией и взятия Парижа.

КОММЕНТАРИЙ КОХА

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

В 40-м году сирень расцвела поздно, в конце мая, и потом еще долго цвела, до середины июня. Лето началось тогда солнечно, ярко, тепло. Вся Голландия была залита радостным светом – и каналы в Амстердаме, и мельницы, качающие воду, и каменные замки в глубине старых парков.

В одном из таких парков, недалеко от своего замка, сидел и грелся на лавочке старик. Это был очень старый человек. Длинный, худой и костистый, он сидел прямо, и, несмотря на дряхлость, в нем чувствовалась осанка и военная выправка. Седые старомодные усы его торчали вверх, седой ежик волос торчал вверх, и лицо его, разбитое на части глубокими морщинами, тоже было поднято вверх, к солнцу.

На лице старика было умиление. Даже, наверное, счастье. Из уголков близоруких глаз катились редкие слезы, и он даже не пытался их вытереть. Он весь был погружен в свои мысли, и они его радовали.

Как странно устроена жизнь, думал он. Я всю жизнь работал для счастья моей любимой Германии, для ее величия и славы, а Германия отвергла и прогнала меня. Она сказала, что не верит в свою великую роль. Что никакой такой роли попросту нет и что ей нужно всего лишь влиться в дружную семью народов и обзавестись всей этой разжижающей кровь гадостью – демократией, республикой… Что там еще они говорили? Эти демократы, социалисты, коммунисты, пацифисты… Вот и договорились до того, что у Германии все отняли. Землю, армию, флот, честь. Это всегда так бывает, когда начинаешь торговаться с англичанами и американцами. Они все равно обманут. Они никого, кроме себя, за людей не считают.

Да ладно я. Я хоть с ними воевал, то есть я был им враг. А бедный дурачок Ники? Поверил им, пошел против меня, родного дяди. И что? Спасли они его? Валяется болван вместе с Аликс и детьми где-то в Сибири, в яме. Наверное, и костей-то уже не найти. Братец Жорж, с которым они в молодости вместе трахали японок, предал его. А ведь, наверное, клялся, что никогда, ни при каких обстоятельствах… Я уж не говорю о французах.

А ведь я его предупреждал! Сколько я ему говорил – не верь этим лягушатникам. И Жоржу не верь. Тогда, на яхте в норвежских фьордах. Сколько писал, умолял, заклинал… Все без толку, не послушался Ники дядюшку. Очень хотел водрузить крест на Святую Софию. Вот и поверил обещаниям англичан и французов. Забыл, глупец, как эти самые его союзники воевали с русскими в Крыму за шестьдесят лет до этого. Как раз за то, что его прадед хотел в Константинополь войти после Синопа. Дедушка с Бисмарком потом мирили их. И где благодарность?

Господи! Ники, Ники… Слабый, милый, глупый оберст. Вот сейчас даже зла на него нет. Как не вовремя умер его отец. Как не вовремя. Тот был настоящий солдат, он-то пороху понюхал. Не то что Ники. Да и Аликс тоже хороша. Немка называется. Да что уж теперь. Давно это было. Почти тридцать лет назад… Или двадцать пять? Сколько ж мне тогда было? Пятьдесят? Или больше? Не помню уже… Что-то около этого… А ведь Ники младше меня. Жалко его.

Как странно устроена жизнь, снова подумал старик. Совсем еще недавно казалось, что все, о чем я говорил, во что верил, за что боролся, что все это пропало, ушло в никуда, исчезло. Что наступила какая-то неведомая новая жизнь, где все народы объединились, где нет границ и где правит один царь – доллар. Что все мои мечты о великой Германии это бред, что мир стал другим, а все разговоры о нации, ее чести и ее праве – пустой звук откуда-то из средневековья…

Может быть, и так… Но их доконала жадность. Я знал, что все этим кончится! Их подвела жадность! Они не смогли удержаться и в Версале устроили Германии чудовищное аутодафе. Они ее ограбили, изнасиловали и плюнули в ее душу. Они думали, что это им сойдет с рук. Никогда ни один народ в мире не смирился бы с таким унижением. И немцы не смирились. И вот, по прошествии стольких лет, немцы опять говорят теми же словами, что и двадцать пять лет назад: величие нации, ее право, ее честь… Ну разве это не счастье, пусть перед смертью, но убедиться в собственной правоте? Конечно, счастье…

Как странно устроена жизнь. Я, имея все законные права, без устали работая и отдавая все силы счастью моего народа, все равно не добился от него той любви, которую он дарит этому странному австрийцу. Фантастический человек! Воистину неисповедимы пути Господни! Как можно было в размякшей, раскисшей, потерявшей ориентиры стране, стране, парализованной кризисом и упадком, стране сломленной, сдавшейся и ограбленной, воспитать целое поколение патриотов? Поколение чистых белокурых мальчиков, готовых отдать жизнь за любимую Родину! Ох, если бы у меня в восемнадцатом году была хотя бы одна такая дивизия! Я бы с ней вошел в Париж! Я бы по дну Ла-Манша прополз и ворвался в Лондон!

Этот Гитлер – великий человек. Какой там канцлер. Он – настоящий император немцев. Вождь. Суровый, безжалостный аскет. Без увлечений, без слабостей. Невысокий, стройный, с выразительным жилистым лицом, с тяжелым – исподлобья – взглядом. А как он говорит! Просто, энергично, гневно, правдиво. Используя понятные народу слова и обороты. Так до него никто не говорил: «Немцы! У нас была великая, мощная империя! Мы стояли в ста километрах от Парижа, мы ждали приказа «Вперед!». А кучка предателей в тылу воткнула нож в спину воюющей армии. Теперь Германия унижена. Мы, наши отцы и дети, наши жены и сестры должны унижаться и работать на толстомордых англичан, на онанистов-французов, на идиотов-американцев. Сейчас вы должны ответить мне, своему вождю, с кем вы: со мной – и тогда я поведу вас к вершинам славы и могущества – или с предателями-жидами, – и тогда вы недостойны меня и пусть вы сгниете, работая на них». И народ ответил: «Да! Мы с тобой, наш вождь. Мы возродим былую честь Германии. И нас снова будут бояться и уважать!»

Сегодня немецкая армия вошла в Париж. Как все-таки странно устроена жизнь. Сколько бы я отдал тогда, четверть века назад, чтобы вот так, как он, стукнуть сапогом по мостовой на Елисейских Полях! Но не судьба. Как Моисею не суждено было ступить на Землю обетованную, так и мне не суждено было возглавить триумф Германии. Господи! Но как я счастлив, что Ты дал мне возможность дожить до этого! Увидеть это! Узнать, что все – не зря. Что Германия не унижена и ее власть будет теперь длиться тысячу лет. Это уже теперь очевидно: Гитлер – великий вождь.

Так рассуждал старик, а тем временем солнце склонилось к закату. К нему подошел его верный слуга, накинул на его прямые плечи плед и повел его в замок. Стало по-вечернему прохладно. Дома старик велел разжечь камин, попросил простого грушевого шнапса, выпил рюмку, закусил смальцем со шкварками. Ему хотелось в эту минуту быть простым немцем. И опять слезы умиления и счастья потекли по его щекам. Он внимательно послушал радио. Посмеялся тому, что с десяток французских офицеров убежали куда-то в Марокко и заявили, что они не признают немецкой победы. Обрадовался сообщениям о полной морской блокаде Англии и миру с Россией. Цокнул языком, когда какой-то умник рассказал о том, как глубоко американцы завязнут в будущей войне с японцами. Потом он пошел спать.

Он долго не мог уснуть. Счастье переполняло его. Он хотел быть там, в Париже, вместе с армией, с Гитлером, с генералами, которые при нем были простыми обер-лейтенантами и гауптманами. Демонстративно пить эльзасское и закусывать сладкой капустой, щипать за ягодицы ветреных парижанок, которые тут же, разумеется, признали за немцами массу достоинств… Как он был счастлив в эти минуты.

Так он и умер через несколько недель – абсолютно счастливым человеком. Это был сосланный в Голландию в восемнадцатом году германский император Вильгельм II.

Дорогие друзья! Когда вы иногда задумываетесь о том, что такое счастье, вспоминайте эту историю про старого кайзера Вилли.

* * *

– Такой был день приятный для старика! Как радостно, должно быть, он помирал. Все сделано. Стоял солнечный день. В Компьенский лес притащили тот самый вагон, в котором Германия подписывала перемирие с Антантой в 18-м году. Привели за шкирку французов, посадили, заставили подписать капитуляцию. И император был рад, сидел в Голландии и думал: «Как хорошо!» Он не видел последующего поражения и национальной катастрофы, он видел только триумф. Самое время помирать.

– Я думаю, что Гитлер его боялся. Когда он оккупировал Нидерланды, то приказал старика изолировать. Просто так, на всякий случай. Старик не был таким счастливым в свои последние дни. Он был старый и очень умный. Он понимал, что впереди – катастрофа. Он хотел выступить против Гитлера, об этом много писали, это известный факт. Но сын-нацист сказал ему: «Молчать!»

– А сын стал гражданином рейха?

– Они всегда были гражданами Германии, несмотря на то что императорская семья жила за границей. После Первой мировой войны Веймарская республика заключила договор с императорской семьей о разделении имущества. Там все было написано, что кому принадлежит. Там и про гражданство все было написано.

– Им что, какую-то собственность сохранили?

– Да, конечно. Император не жил в нищете.

– Не то что у нас: все отобрали не только у царя, но и у всех помещиков и буржуев, а часть, и немаленькую, даже не просто отняли, но и сожгли… А царскую семью – убили. Кстати, Ральф, вот скажи: нужна ли в России реституция? Одни говорят, что нужна, а другие говорят, что нет. Кто прав, по-твоему?

– Я считаю, что реституция необходима.

– Но многие полагают, что реституция возможна, когда прошло не много времени. Например, я у тебя отобрал, потом справедливость восторжествовала и ты у меня свое забрал обратно. Но в России все по-другому, потому что, после того как я у тебя забрал, меня убили. Потом сделали детский садик, потом детдом, а после детдома сделали еще двадцать коммуналок и там поселили людей. Потом люди перепродали свои комнаты. Прошло не 20 лет, а прошло 70 лет. Десятки раз это переходило из рук в руки. Если проводить реституцию сейчас, то она превратится не в восстановление справедливости, а в еще одну конфискацию.

– 70 лет или 80 лет… Какая разница? Не важно, что прошло 2–3 поколения. Я готов согласиться, что не надо в России делать реституцию напрямую, потому что это действительно очень щекотливая тема. Но тогда должна быть разработана какая-то система – например, денежных компенсаций. Пусть – символических. Не обязательно именно этот дом или фабрику возвращать. Но хотя бы признать незаконность конфискаций Россия должна. Это – безусловно.

– Один из главных аргументов против реституции состоит в том, что в Прибалтике была не реституция, а пародия на нее. Отсюда делается вывод, что честной реституции вообще не может быть.

– Да, в Латвии, конечно, смешно получилось. Что касается имущества латышей, у которых его отобрали коммунисты, то тут более-менее все ясно. Однако сами латыши экспроприировали имущество прибалтийских немцев. Теперь они говорят, что по закону о реституции мы возвращаем имущество только гражданам Латвии. Немцы, которые проживали в Латвии, и их потомки могут получить гражданство. Однако для этого нужно сдать экзамен по латышскому языку. Я не очень понимаю, как знание языка связано с несправедливо отобранной собственностью…

– Вот-вот! Немцы, которые жили в Прибалтике, никогда не говорили по-латышски, они говорили либо по-немецки, либо по-русски!

– У каждой страны есть свои права…

– Но тогда не надо называть это реституцией! Назовите это, например, местью большевикам!

– И тем не менее это реституция. Плохая, но реституция. Россия же даже не признала факта необходимости реституции. И это неправильно. Пусть будет плохая реституция. Но будет! Чтобы все знали, что отбирать – неправильно.

– Но давай вернемся к твоей биографии. Итак, ты служил…

– Пять лет. Нет, два года учился и три служил. Потом я демобилизовался, учился и работал в Лондоне, в компании «Бостон консалтинг». Затем, поскольку я знал русский, мне предложили поработать в России. Помогать делать приватизацию. Прошу обратить внимание, что я один из немногих иностранцев, который приехал сюда и стал государственным чиновником. Я работал первым заместителем генерального директора Российского центра приватизации. Я, кстати, сразу поставил в известность спецслужбы России о том, что служил в военной разведке. Это я сообщаю, чтобы у ваших читателей не возникло лишних вопросов.

– Я прекрасно помню, как Российский центр приватизации постоянно трясли прокуратура и Счетная палата. Радость общения с ними была доверена тебе…

– Счетная палата и прокуратура… Да уж, они копали, просто все поднимали! Но – у нас было все чисто. Не нашли, к чему придраться. Это – предмет моей гордости.

– Ты, кстати, вместе с Максом Бойко известен не только тем, что общался с проверяющими органами, но и тем, что тебе принадлежит идея и первая попытка продать «Связьинвест» в 95-м – 96-м годах. Пусть она оказалась не вполне удачной, но зато в 1997 году, когда 25 процентов акций «Связьинвеста» были задорого проданы Соросу, мы использовали все ваши наработки, в частности, идею слияния «Связьинвеста» и «Ростелекома». А вот ответь мне, как же ты начал учить русский язык в Германии, не побывав в России?

– Я был в России в качестве туриста в 78-м году. Расскажу вам про это историю, чистый анекдот. Мы приезжаем в гостиницу «Молодежная». Мы там остановились, вышли на дежурного, получили ключ от номера на шестом этаже. В туалете бумаги нет, телевизор разбит. Полный хаос! Но что для нас это в 16–17 лет? Нас предупреждали, что это Советский Союз, здесь уровень ниже, чем в ФРГ, поэтому мы в принципе были готовы. В целом уровень соответствовал нашему представлению о том, что нас здесь ждет. Через полчаса дежурный идет и говорит: «Ошибка. Этаж закрыт на ремонт. Вот вам другой ключ. Такой же номер, только на пятом этаже». Мы идем на пятый этаж. Там уровень значительно лучше – и бумага в туалете есть, и телевизор работает. Хорошо. Вечером идем в гостиничный ресторан. Встречаем студентов из ГДР. Слово за слово, спрашиваю: «Вы на каком этаже?» Они отвечают: «На шестом». Мы им все рассказали, они так обиделись, когда поняли, что их держат за второй сорт… Мы были тогда в Москве, Тбилиси и Баку.

– Ты приехал из Германии. Что для тебя Россия?

– В России я живу больше десяти лет. Я ни в одном городе, ни в одном месте не жил так долго. В прошлом году я был там, где родился, – немного севернее Бонна. Там я жил в относительно небольшом городе. Я к родственникам приехал на Рождество. 7 тысяч человек, все знают друг друга. Скучно…

– Это просто ты долго жил в таком мегаполисе, как Москва. Если бы ты приехал в Лондон или в Нью-Йорк, то тебе не стало бы так скучно. Кстати, раз уж речь пошла о твоей Родине, расскажи, пожалуйста, о своем поместье.

– Мое поместье расположено на окраине Лейпцига. Оно не слишком большое, но и не слишком маленькое. Земли там у меня – 12 гектаров. Там есть парк. В нем – специальные дорожки для конных прогулок. Есть конюшня с лошадьми. Но все это – для пенсии. Пока я там жить не собираюсь. Мне Москва нравится. Мне вообще Россия и русская природа нравится. Может быть, потому, что уже привык? Я встаю каждый день и бегаю по лесу. Даже когда бывает очень плохая погода, как сегодня. Встаю, темно, ничего не видно, низкие облака… А мне – нравится. Я купил банк, который одним из первых вступил в систему госстрахования вкладов. Сейчас открыты офисы в Балабанове и Москве. Вот получаю новую лицензию, хочу зарегистрировать его в Боровске, в Калужской области. Там очень красиво. Такой старый купеческий город с монастырем. Очень красивые здания, которые, правда, сильно заброшены. Кстати, если говорить о Москве, то ни один город в мире такого разнообразия архитектуры не предлагает. Новый Арбат – советский реализм. Тверская – сталинский «большой стиль», ампирные особнячки Замоскворечья, модернистская Никитская… Еще я очень люблю пользоваться метро. Часто бывает, что я стою в пробке и, вместо того чтобы сидеть в машине, решаю спуститься в метро. Российское метро – это настоящее чудо. Вообще тут, в России, так много пространства. А в Европе все застроено.

– Ну, ты не увлекайся. Вот, например, Лондон, он современный, динамичный такой, тот же Нью-Йорк… Да и Берлин становится все красивее и красивее.

– Да, сейчас застраивается это пространство между Западным и Восточным Берлином. Раньше там была окраина, а сейчас центр города. В Берлине появилась очень хорошая архитектура. Я считаю, что Берлин за последние пять лет стал мировой архитектурной лабораторией. Там столько всего нового построили…

– И все-таки ты приехал в Россию! Зачем?

– На самом деле, поначалу это была чистая афера. Я работаю в Лондоне, в небольшом инвестиционном банке. В России 93-й год, только что расстреляли парламент. И тут звонит мне один знакомый, Шарбель Аккерман, и говорит: «Приезжай сюда. Тут интересно, холодно и опасно». Вот я и приехал.

А.К.

ПАПИНА ЗЕМЛЯ

С недавнего времени у католиков новый папа. Про него написано уже много. Кажется, все интриги со всеми побочными линиями обсуждены и разобраны. Прекрасно всем известно, что он из Баварии. Интересно, как там, на папиной родине, устроена жизнь, на что она похожа, как выглядит со стороны? Как себя ведут там люди? Можно съездить и одним глазком глянуть самому. Так, не углубляясь в тонкости и подробности.

Папы обычно довольно сильно влияют на жизнь множества стран. Притом, что особенно дорого, понтифики не являются политиками. Политики, с теми все ясно: им надо нравиться простой незатейливой публике, они скачут на потребу толпе. Им приходится врать, кем-то прикидываться, обещать разное, чтоб их не выгнали с работы и позволили еще несколько лет покомандовать. Не то папа: ему на этой Земле не перед кем отчитываться. И не надо, как некоторым, дожидаться начала второго срока, чтоб взяться наконец за дело своей жизни. Что люди скажут? Да пусть говорят что хотят, пустое это все… Это не к папе вопрос.

Ну, в принципе вокруг довольно много людей независимых и несгибаемых. Однако мало таких, к которым миллионы, а может, и миллиарды прислушиваются со всем возможным вниманием. Пожалуй, в этом все дело.

Я вам не скажу за всю Баварию, но в Мюнхене особенно хороши ранние субботние утра, бездельные и сонные, и солнечные, когда свежо и звонко на улицах. И вот в такое утро перед завтраком плывешь по бассейну, какие обыкновенно устраиваются на крышах хороших отелей, смотришь на город, раскинутый внизу, а там – чистая отмытая зелень, тихие деликатные трамваи, черепичные крыши, башни и башенки, соборы, страшно знакомые многим по Риге, выстроенной немцами же… И вдруг примечаешь вдали, над обрезом крыш, уже над землей как будто облачка, тучки, в которых белое с почти черным. Но стоит присмотреться, понимаешь: это Альпы! Белое – это снег, а темное, что казалось темной водой внутри тяжелого облака, – это густая зелень сосновых лесов. В ясную погоду горы видны особенно хорошо… Альпы! Слово-то какое… Так и тянет к себе. А в чем проблема? Взял машину, сел, поехал – и, грубо говоря, через 40 минут ты уже в предгорьях, в баварской глубинке. Сельская местность, густой прозрачный воздух, крепкий запах трав и свежайшего навоза, холмы и перелески, глубокая зелень, шпили аккуратных сельских церквей, тут и там крестьянские здоровенные дома, крытые тяжелой красной черепицей, палевые бычки на пастбищах, отмытые до блеска новенькие трактора, сияющие автомобильным лаком что твои «мерседесы». И самое главное – тут Альпы уж совсем близко, их почтительно рассматриваешь снизу вверх.

Там, конечно, не найти блеска и роскоши, и размаха, и шопинга, как в больших городах, – но можно найти свои плюсы, сделать свои трогательные находки. Я, к примеру, нашел в предгорьях Альп деревеньку Фрасдорф, а в ней – постоялый двор «Карнер». Карнер – фамилия симпатичной дамы, которая купила заведение в 1982 году. Трехэтажный крепкий дом, в хорошем состоянии – расскажи кому, что заведение функционирует с 1576 года, так не поверят. А зря: там же на все документы, архивы, нотариусы с давних пор… Есть, к примеру, письменное разрешение на варку пива, которое постоялому двору выдал лично курфюрст Фердинанд Мария. Все в порядке: подпись, печать, дата: 1663 год. Дела у постоялого двора шли весьма хорошо уже в те годы. Этому есть весьма убедительные, хотя и косвенные доказательства. История сохранила для нас датированную 1705 годом письменную жалобу на австрийских солдат, которые в рамках войны за испанское наследство занимались грабежом в этих краях. Так вот с интересующего нас постоялого двора они вывезли ни много ни мало 1 тысячу 640 гульденов, чего в те времена хватало на покупку 100 коров. Примечательно, что через 100 лет – в 1806-м – деньги с хозяев заведения вымогали уже французские солдаты, расквартированные в деревне. Те придут – грабят, эти – грабят… В общем, как говорится, куда бедному крестьянину податься?

Дело прошлое, все эти вторжения из-за границ. Хотя, конечно, и сейчас во Фрасдорфе полно приезжих. На парковке машины, судя по номерам, из Кельна, Дюссельдорфа, Бонна – и вовсе из ближнего зарубежья… Как людей заносит в простую баварскую деревеньку? Чего им тут, казалось бы, искать? Мало ли деревень кругом! Раньше – понятно, какой был смысл. Деревня лежит приблизительно на полпути между Зальцбургом и Мюнхеном. Этой дорогой везли соль, которая по-немецки будет Salz, отсюда, соответственно, и Salzburg, где Burg – это за́мок). Фактически это был такой немецкий чумацкий шлях. В один прием обозам проделать весь путь не удавалось, в аккурат во Фрасдорфе чумаков заставала ночь. А раз остановка, так, значит, надо где-то ужинать и спать. Успех постоялого двора объясняется как раз тем, что он возник в нужном месте и в нужное время. Да и 400 с лишним лет кулинарных упражнений тоже не прошли даром: ресторану постоялого двора в свое время дали аж две мишленовских звезды. И это в деревне! Сельская, так сказать, простота! Но конечно, назвать эту местность глушью все же никоим образом нельзя. Как-никак тут два старинных знаменитых города вблизи да горнолыжные трассы (до ближайшего подъемника 5 километров), одна причем на леднике, то есть в работе и зимой и летом, а еще в 15 минутах езды – знаменитое озеро Химзее с пляжами и причалами… Видите, не все так просто, как кажется на первый взгляд. Так что ресторан высокой кухни тут не случайно возник, и нельзя сказать, чтоб он пустовал… Шеф-повару это вскружило голову до такой степени, что он ушел в самостоятельное плавание. По правилам Мишлен, звезды в таких случаях снимаются по крайней мере на время. Но даже при формальном и временном отсутствии звезд еда такая, что завсегдатаи Куршевеля, с которыми я обедал у «Карнер», довольны. Они медленно пережевывали пищу и вслух рассуждали:

– Так, значит, в Куршевеле что? Каталки. Так и тут – тоже каталки. Далее еда… Тут она никак не хуже, чем там. Но тут в отличие от Куршевеля можно жену отправить на шопинг в тот же Мюнхен! Или в Зальцбург на экскурсию. А от Куршевеля до Женевы три часа пилить – это нереально… И потом, возле Куршевеля, кажется, нет озер, к тому ж не слыхать, чтоб туда ездили летом… Гм… А ну-ка дайте еще раз карту вин!

Нового шефа зовут Gerit Junge. Скоро Мишлен ему устроит экзамен, для начала на одну звезду.

– Страшно?

Он смеется. Подумаешь, экзамен!

– А какое твое блюдо тебе больше нравится?

– Пожалуй, гусиная печень. Из Франции получаем.

Я после специально отведал: печень таки удалась.

Хотя в принципе еда – это не самое важное в жизни. Местные краеведы покажут вам могилку некоей Марии Фуртнер (похоронена в 1884 году), местной достопримечательности, которая все 56 лет своей жизни (не считая младенчества) принимала в пищу исключительно воду, чем страшно озадачила тогдашних ученых. Но даже при всем при том, что некоторые вообще не едят, все-таки приятно, когда есть возможность вкусно поужинать – с чувством, с толком, с расстановкой. Я, кстати, был уверен, что название этой деревни, Фрасдорф, связано с кулинарией, по-немецки ведь Frass – это жратва. И одно s, казалось мне, просто потерялось. Но – нет. Старожилы уверяли меня там, что имелось в виду совершенно другое слово – Frase, то бишь фреза, что в старинные времена, говорят, означало также и долину.

Так, значит, Фрасдорф… Я полюбил пешие прогулки по ее окрестностям. Выходишь за околицу, и – вперед по добротному асфальтовому проселку… Там будет на пути скучная для местных вещь, но для нас совершеннейшая экзотика – открытый публичный бассейн, бесплатный: его вскладчину «вырыли» сельские жители. В самом деле, отчего ж не вырыть? Не у каждого ж есть свой на, скажем так, приусадебном участке.

А там развилка: налево пойдешь – в Tauern попадешь, направо – в Grainbach… Мне, конечно, больше глянулся первый вариант. Я исходил из того, что в латыни в старые времена не было разницы между V и B, да и сейчас есть написание Bvlgari, – и я рассчитывал после часовой прогулки оказаться в горной такой сельской таверне… И взял, конечно, влево, а там – вперед по извилистой дороге, вверх-вниз, вверх-вниз, это ж предгорья. В основном, правда, все-таки вверх. Путь пролегает главным образом по лесу. Среди лугов с рулонами сена, запакованными, надо же, в пластик (мне вспомнилась советская история про знакомого колхозного пенсионера, которого долго тягали в ментовку за привезенный домой с поля полусгнивший рулон сена; к весне выяснилось, что прочие рулоны, не тронутые злоумышленниками, в угоду ложно понятой честности сгнили насквозь, до черноты, и всем было жалко, что их не украли). В лесу, на полянках, встречаются свежеспиленные сосновые стволы, аккуратно уложенные в штабеля и пронумерованные красной краской: это не что иное, как Ordnung. А вот забавный указатель: Kaltenbrunn. Неплохо. В переводе это означает всего лишь холодный источник.

Где лес погуще – там воздух посмачней, а где пожиже, там видны близкие Альпы, которые хоть и сильно пропиарены, но все ж таки на самом деле хороши, и крестьянские, как бы пряничные, домики на совсем уж близких холмах. На каком-то повороте у поленницы я увидел двоих местных, старика и мальчишку. Дед был, как положено, в баварской шляпе, какие там в простом народе носят заместо наших кепок, и сказал мне, как все там, gruess Gott, где первое слово означает привет, или приветствие, а второе, как известно, Бог; впрочем, часто это баварское «здрасте» сокращается до короткого Gott.

– Далеко ль до Tavern, отец?

– Да с полчаса будет.

– А там что вообще?

– Известное дело, хутор. Там двое крестьян живут, и все…

Надо же, всего двое! И держат таверну! Она, наверное, маленькая, экзотическая, уютная…

– А ты-то сам кто такой будешь?

– Я здешний лесник бывший, а теперь на пенсии. Вот, гуляю с внуком.

Забавно, что у двух этих баварских крестьян – модные русские имена: Антон и Макс.

И точно, через полчаса прогулки через лес, по мосткам, перекинутым через горные речки и ручьи, показался хутор. Который в немецком понимании представляет собой не пару почерневших от непогоды избушек, но серьезный трехэтажный дом, балконы которого уставлены цветочными горшками. А рядом – основательный и весьма чистый скотный двор, на котором, как выяснилось, стоят 35 коров. Они зафиксированы в стойлах каким-то особым замком, я таких у нас в деревнях не видел. Пока я так осматривал ферму, из дома вышла дама. Она неожиданно вежливо для такой ситуации – вторжение на частную территорию – поздоровалась и молча стояла, ожидая от меня объяснений.

– Э-э-э… Я просто гулял, шел по дороге… А тут ваш хутор. Теперь я дальше пойду.

– Куда ж вы пойдете? Дальше нету дороги! Наш хутор – последний…

Стало быть, я попал на край света… Дальше ходу нет, можно только продираться вверх через лес до горных вершин.

– Понравилось вам тут? Если что, милости просим. – И хозяйка вручила мне визитку с надписью «Konrad und Anna Worndl, tel. 08052/2517». По ходу беседы выяснилось, что речь идет не о простодушном сельском гостеприимстве, но о бизнесе: семья Worndl сдает в своем доме две квартиры отпускникам, с двумя спальнями, кухней и всеми прочими удобствами – по 40 евро в сутки. За отдельную плату вас еще будут кормить домашней едой.

На другой день, кинув взгляд на карту местности, я решил добраться пешком до деревни Grainbach. Чем именно она меня привлекла? Да тем, что там – ближайший к Фрасдорфу подъемник. Всего 5 километров, то есть час неспешного хода. Значит, идешь… Вдали – все те же Альпы, по сторонам дороги – луга с ленивыми, скорей всего кастрированными, бычками, пугающей аккуратности домиками, вымытыми, сверкающими тракторами… А мимо то и дело пролетают машины, причем со страшной деликатностью, они не то что не сигналят, а даже, кажется, притормаживают, чтоб поменьше тебя беспокоить… Дойдя до Grainbach, я там первым делом заглянул в местный кабак: как же усталому путнику не выпить кружку холодного бочкового пива, – после чего двинулся дальше. Деревня оказалась, как и следовало ожидать, коттеджным поселком уровня сильно выше среднего. Покой, достаток, чистота – скучища, одним словом. Не за что глазу зацепиться. Так я думал, пока не увидел камень в человеческий рост, а на нем – барельеф со страшно знакомым профилем каски и штык-ножом, и двумя как бы мальтийскими крестами – здоровенным и поменьше. Что ж это такое? Я подошел поближе и прочел: «Община Grainbach – павшим героям. 1914–1918». О как… Странно думать, что для кого-то те немецкие солдаты, в сегодняшних терминах – агрессоры, воевавшие против нас, – герои. Еще удивительней то, что немцы, оказывается, открыто об этом говорят. И выбивают эти слова в камне, и отливают в металле… Гм… Но это не все. Еще мощней оказалась надпись на большом кресте: «В память о героях». Мощней – оттого, что тут же выбиты годы, в которые герои оставляли о себе память: «1939–1945». Похоже, тут, в немецкой глубинке, в стороне от модных туристских маршрутов, где все свои и нет смысла притворяться и валять дурака, – местные решили позволить себе говорить что думают. Нравится нам это или нет. Помню, в ГДР немало я видел ветеранов той большой войны. Им, само собой, не позволяли вот так говорить о героизме, им разрешалось только посыпать головы пеплом. Кстати, именно там, в Восточной Германии, про фашистов вспоминают с куда большей теплотой, чем на западе страны. Ну и?.. Я не знаю, что «и», не знаю, что дальше. Я только говорю о том, что видел. И что меня это слегка задело. Можно спросить: а отчего это я так нейтрально отнесся к немецкой памяти о героях Второй мировой? Честно скажу: не знаю. Может, оттого, что дальше слов у них это дело не идет? И интонация, с которой сказаны эти их слова, очень спокойная и ни к чему не обязывающая? А может, и другие какие причины можно найти, если серьезно задуматься… Меня же там больше впечатлило все-таки другое. То, что на коротком этом отрезке дороги, всего-то 5 километров, я насчитал 11 распятий! Они тут и там стоят на сельских этих проселках, с интервалом приблизительно так в полкилометра. Кресты эти с Христом бесхитростные, наивные, самодельные, простые такие, уж точно им далеко до художественной ценности. Куда там. Какие-то неизвестные анонимные крестьяне изготовили эти распятия и поставили их на виду. Вроде ж крестьяне – а откуда такая глубина? Что ж это за вызов? Как же это шибает по мозгам! С чем это сравнить? Что может похожим манером пронзить чужого путника на русском проселке? Поди знай…

Я дошел до подъемника, поднялся наверх и глянул сверху на долину. Она тихо и доверчиво лежала внизу. Неохота было думать о том, что и сюда доберется веселая интернациональная тусовка, здесь кончится наивная сельская жизнь и настанет полный Куршевель…

И.С.

ВОЙНА НАРОДНАЯ

Глава 1. ПОБЕДА

Прошло уже больше 60 лет после окончания Второй мировой войны. 60 – это фактически жизнь целого поколения. Во всяком случае, в России. То есть уже практически некому рассказать нынешним первоклассникам, как это было.

Вот мне про войну рассказывал дед, Георгий Федорович Карпов, фронтовик, инвалид войны. Еще – отец, Рейнгольд Давыдович Кох, спецпереселенец в шесть лет, колхозник в семь, короче – труженик тыла. Еще, конечно, бабка, тетка, мать, теща, тесть…

А кто расскажет, например, моим внукам? Мне, по моему возрасту, уже вполне можно и дедом стать. Кто? Слава Богу, мать с тещей еще живы. Но что они такого особенного помнят? Матери было восемь лет, когда война закончилась, теще – одиннадцать. Ну помнит мать, как много было эвакуированных, как дед вернулся с фронта, голодуху. Теща – тот же голод да эвакуацию по Ладожскому озеру зимой 41-го. Это, пожалуй, и все… Негусто.

Несмотря на все усилия, война уходит от нас, закрывается другими войнами, пусть менее масштабными, но более свежими, она затягивается как рана, превращаясь в страшный, но уже заживший рубец, становится просто историческим событием.

Современная жизнь со своими дурацкими и мелкими проблемами заслоняет прошлое, и неумолимая социология бесстрастно фиксирует, что немцев россияне любят и уважают больше, чем украинцев и грузин, а Чубайса ненавидят сильнее, чем Сталина.

Людям моего поколения, и тем более старше, нужно понять, что сегодня страшная война середины прошлого века воспринимается так же, как нами в 70-х воспринималась Первая мировая. Помните, как она воспринималась? Да никак она не воспринималась. Мы свободно могли говорить об ошибках русского командования, о тупости Николая, о предательстве Антанты, об идиотах-сербах… И еще легко и охотно говорили о полной бессмысленности этой войны, не понимая, что бессмысленность – это характерная черта любой войны…

И вот теперь мы смотрим на Вторую так же, как когда-то смотрели на Первую. И что же мы видим? Что нам в историческом отдалении стало понятнее, чем когда мы были вблизи? Стали ли нам понятнее масштабы событий? Огромность жертв, которые понес народ? А самое главное – для чего они были, эти жертвы? А вот в самом деле, нужны ли были эти жертвы? За что так остервенело дрались, погибая десятками миллионов, наши соотечественники? Уж не за усатого же упыря положили весь 23-й, да и не только 23-й, год рождения…

Есть у меня одна мысль. Тяжелой ношей лежит она на душе. Все рвусь я ее высказать, да боюсь, что опять накинутся на меня дорогие россияне, порвут, как тузик грелку. Поэтому расскажу я для начала другую историю.

История одного поражения

Франция вступила во Вторую мировую войну в 1939 году. Вступила она, правда, только на бумаге, поскольку никаких боевых действий не вела и вести не собиралась. Стояли друг против друга французские и немецкие войска вдоль границы и только шутливо переругивались. Так французы трактовали свой союзнический долг перед Польшей. Мол, мы Польше обещали объявить Германии войну, если та нападет на Польшу, вот мы ее и объявили. Но, в самом деле, мы ж не обещали воевать! Объявить войну – пожалуйста, а вот взаправду воевать – это уж слишком. Мы что, идиоты? Ишь что придумали – воевать! А вдруг убьют? Нашли дураков. Мы вот тут лучше красненьким разомнемся, в окопчике, вдали от жен, на пленэре…

А в это время Польша истекала кровью в неравной борьбе против Германии и Советского Союза. Интересно, если бы поляки знали, как им «помогут» союзники, они бы перед войной так же вели себя с Гитлером и Сталиным или как-то поаккуратнее, что ли?

Немцы ударили весной 1940-го. В считанные недели от французской армии остались рожки да ножки, а английский экспедиционный корпус едва успел унести ноги из Дюнкерка, да и то благодаря тому, что Гитлер дал им время эвакуироваться. Он тогда еще играл в благородство. В июне немцы вошли в Париж, и Франция капитулировала.

Северную Францию присоединили к рейху, а из Южной соорудили марионеточное государство со столицей в Виши. Горстка офицеров во главе с де Голлем бежала за границу и продолжила борьбу в составе русской и английской армий, а большая часть солдат и офицеров сняли военные мундиры и спокойненько, надев штатское, продолжили заниматься тем, чем занимались до войны: сеять хлеб, работать на заводах, торговать…

В Париже продолжали работать театры и рестораны, француженки начали заигрывать с немецкими солдатами, а французские заводы без перерыва производили военную технику, только теперь уже для вермахта. В порту Гавра стоял немецкий флот, из Нормандии уходили немецкие подлодки громить английские транспортные конвои, в том числе и на пути в Мурманск и Архангельск.

Вся французская экономика, и промышленность, и сельское хозяйство работали на Гитлера. Французы не особенно комплексовали по поводу того, что они работают на врага. А что поделаешь, война проиграна… Раз наше французское государство оказалось настолько плохим, что проиграло войну, то, значит, так ему и надо. Это вовсе не повод рисковать своей башкой.

Все французские деятели культуры ужасно страдали во время немецкой оккупации. Им в горло не лез круассан, они давились кофе со сливками. Вот как страдали за поруганную честь Родины. А по вечерам выходили и пели и плясали для немецких офицеров. И Эдит Пиаф, и Морис Шевалье. Один только Жан Габен надел американскую военную форму и честно воевал с врагом. А остальные как-то обошлись без этого. У них был чисто духовный протест. И у Сартра, и у всех остальных…

Немцы вывезли из Северной Франции всех евреев в концлагеря. Вишисты спросили их: «А что же делать с евреями нам?» «А делайте что хотите», – сказали им грязные боши. «А мы тогда их вышлем в Северную Францию», – ответили гордые галлы и отправили своих евреев на верную смерть. Даже генерал Франко не выслал своих евреев, а, наоборот, принимал в Испании беженцев из Виши, а французы – нет. Не таковский народ французы, чтобы евреев спасать. Уж коли они свою собственную Францию не стали защищать, то уж тем более не станут они рисковать из-за каких-то жидов.

Нет, конечно, во Франции было антифашистское подполье, так называемые маки, но подполье было везде, даже в Германии, я уже не говорю об Италии. Однако же это подполье не играло той значительной роли, которую ему задним числом приписали послевоенные историографы.

Наверное, Францию можно было отстоять. Для этого нужно было любой ценой стабилизировать фронт, провести тотальную мобилизацию, масштабные реквизиции, развернуть партизанскую войну в тылу противника. Еще нужно было начать террор против собственного населения – пораженцев, дезертиров, просто пацифистов. А это означало, что для победы необходимы колоссальные жертвы. Миллионы и миллионы людей должны были погибнуть.

А они остались живы, у них родились дети, а потом появились внуки. Сейчас, когда ездим во Францию, мы встречаем этих стариков. Стариков, жизнями которых не заплатили за победу. Или иначе – поражение было платой, которую заплатила Франция за их жизни.

История одной победы

В 1944 году союзники высадились в Нормандии. Вся Франция ликовала. Боже, да ведь об этом мечтал каждый честный француз! Нет-нет, ничего такого. Он не пошел и не взорвал немецкую комендатуру и не поджег склад с боеприпасами. Он все еще ходил на работу, где делал снаряды для немецких пушек, из которых убивали этих самых американцев, англичан, индусов, австралийцев, канадцев, новозеландцев, непальцев… Да и голлистов-французов, воевавших в рядах союзников. Однако же в нерабочее время он предавался патриотическим размышлениям, и когда союзники вступили в Париж, у парижан оказалось огромное количество национальных флагов, значков и энтузиазма. Началась борьба с коллаборационистами. Девушек, что спали с немецкими офицерами, прилюдно остригали наголо, французов, работавших в оккупационной администрации, расстреливали. Ну, в общем, вы понимаете – обосравшийся от страха буржуа теперь отыгрывался за долгие пять лет ужаса.

Несколько голлистских дивизий (капля в море) дали возможность причислить Францию к державам-победительницам, и их делегация с умным видом присутствовала на подписании немецкой капитуляции и даже поставила свою закорючку.

Так же, как победитель, Франция получила место в Совете Безопасности ООН, союзники поделились с ней атомными секретами, она стояла у истоков создания НАТО. Еще ей отдали обратно Эльзас и выделили часть оккупационной территории в Германии, а именно самую ее жемчужину – Баден. Само собой разумеется, что она получила с Германии контрибуцию, и все как-то незаметно забыли, что эта страна пять лет работала на Гитлера, и если бы он победил, она так же радостно разделила бы этот успех и с ним.

На Нюрнбергском процессе французские прокуроры были самыми въедливыми и красноречивыми, и на их фоне неотесанные американцы и русские смотрелись бледно. А через шестьдесят лет какой-то французский журналист разъяснил нам, что Россия считается державой-победительницей достаточно условно, поскольку у нее был в 1939 году недолгий флирт с Гитлером, и поэтому она до скончания века этим фактом запятнала свою биографию…

Как говорится, учись, студент! Получить на выходе фактически тот же результат, что и Россия, но значительно, несравнимо меньшими жертвами – это ли не есть настоящее искусство?

Если и теперь наши тридцать[29] миллионов людей не показались вам переплатой, тогда я, с вашего разрешения, продолжу.

Немного об эксплуатации человека человеком

Нынешние молодые люди не помнят, а вот я знаю это словосочетание – «эксплуатация человека человеком». Это был фетиш. На этом стоял марксистский догмат о преимуществе коммунизма над капитализмом. Будто бы при коммунизме будет ликвидирована эксплуатация человека человеком.

Я не знаю, как при коммунизме, – когда должен был победить «свободный труд свободно собравшихся людей», я, как, впрочем, и все остальные, до него не дожил, – но кое-что про сталинскую эксплуатацию людей мне порассказали.

При капитализме, безусловно, присутствует эксплуатация человека человеком. Но эксплуатируемый отдает свой труд в обмен на вознаграждение и добровольно. Он всегда волен прекратить взаимоотношения со своим эксплуататором и перейти к другому или, при определенных обстоятельствах, сам может стать эксплуататором. И потом, при капитализме все люди одновременно являются и эксплуататорами и эксплуатируемыми. После работы, где тебя эксплуатировали, ты садишься на такси и эксплуатируешь таксиста, а потом, в кафе за ужином, эксплуатируешь уже официанта и так далее.

В сталинские времена было иначе. Принуждение было прямым и явным. Поскольку большинство нации составляли крестьяне, то будем прежде всего говорить о них. Они не имели никакого договора, на основании которого их обязывали трудиться. Они не могли отказаться работать, не могли поменять место жительства, не могли уйти к другому эксплуататору.

Норма эксплуатации была максимальной. Из этих людей нельзя было выжать больше, чем из них выжимал Сталин. Весь произведенный продукт изымался, и крестьянам оставляли ровно столько еды, сколько было необходимо для простого физического выживания. А иногда и меньше того, чему свидетельство – голодомор 30-х и послевоенный голод 46-го года.

Добавим к этому массовые расстрелы, тотальные ссылки на север и в Казахстан, бесконечные потоки заключенных в лагеря ГУЛАГа, ежегодный призыв в армию – и мы поймем, что если для кого-то Сталин и строил коммунизм, то уж точно не для русского мужика. Этот самый мужик, как, впрочем, и татарский, и казахский, и всякий другой мужик Страны Советов, должен был, по-видимому, послужить всего лишь расходным материалом для этого храма счастья.

К чему я вот тут пишу все эти банальности? Да к тому, что большинство жителей Совдепии в тот период были рабами, чего уж кривить душой. Нет, конечно, можно придумать некую демагогию, доказывающую, что есть микроскопические различия между положением колхозного крестьянина сталинского периода и классического римского раба. Но для нормальных людей, не одержимых труднообъяснимой манией украшательства истории, здесь дискуссии быть не может. Если, конечно, ознакомиться с предметом по фактам, а не по агиткам тов. Зюганова в духе «Кубанских казаков».

Так вот у раба есть одно преимущество перед свободным человеком – его положение нельзя ухудшить. Всякое изменение может быть только к лучшему. Хуже может быть только смерть, а в ней не заинтересован никакой эксплуататор. Раб хорош живой, а мертвый раб – только морока, его надо хоронить; и потом, а кто вместо него работать будет?

Я вполне согласен с тем, что Гитлер хотел поработить русский народ. Как, впрочем, все народы, населявшие СССР.[30] Этому есть море документальных и прочих других свидетельств. Иными словами, он не предполагал сделать с ними ничего плохого по отношению к тому, что с ними и так уже случилось. Посудите сами: у рабов поменялся бы хозяин. На жизни раба это бы никоим образом не сказалось. Как вкалывал бы он за кукиш с маслом, так бы и продолжал вкалывать. Как сажали бы его за малейшую провинность в лагерь, так и сажали. С точки зрения простого русского мужика, что фашист, что коммунист – один черт захребетник и насильник, кровопийца и враг народа.

Таким образом, если смотреть на ситуацию объективно, боязнь порабощения не была для русского солдата, а это практически сплошь были крестьяне и их дети, значимым стимулом для сопротивления врагу. Рабства он не боялся, поскольку и так в нем находился. Причем в одной из самых страшных его форм – колхозе.

Как хлебом-солью встречали наступающую немецкую армию на Украине, на которой Сталин уморил голодом 5 миллионов человек, как фактически без сопротивления весь сорок первый год миллионами сдавались в плен сталинские крестьянские армии, про это написаны горы литературы, сняты километры кинохроники, есть бесконечное число свидетельств очевидцев. Не хотели крестьяне защищать то государство, которое построил их враг – русский большевизм.

И только к зиме, а еще сильнее к концу 42-го, а еще крепче после приказа «Ни шагу назад» и введения заградотрядов НКВД, стрелявших в спину своим солдатам, немецкое наступление удалось остановить под Сталинградом. Ну так Сталин здесь не открыл Америки. Аналогичным образом во время Гражданской войны создавал боеспособную Красную армию его заклятый враг, наркомвоенмор товарищ Троцкий. Те же репрессии в тылу, те же расстрелы дезертиров и отступающих, тот же страх неминуемой смерти, который гнал вперед, в штыковую русского солдата, где в рукопашной схватке смерть не была так неизбежна, как от пули энкавэдэшника.

Как хотите, но я не могу согласиться и с тем тезисом, что тридцать миллионов убитых людей – это справедливая плата за избежание гитлеровского рабства. Те, кто в этом рабстве оказался, не нашли в нем каких-либо существенных отличий от сталинского. Оно было как минимум не хуже. Во всяком случае, в этом рабстве погибло бы существенно меньше людей, чем в борьбе с ним. И ладно бы дрались за свободу, а то ведь гибли, чтобы и дальше горбатиться на старого ненавистного Хозяина.

Упаси Боже, я отнюдь не собираюсь доказывать, что Гитлер был лучше Сталина. Если была бы возможность, фашисты угнетали бы людей еще сильнее, чем коммунисты. Но сильнее было невозможно. Сталин достиг в этом вопросе абсолютного максимума.

Как пропагандистский ход сопротивление гитлеровскому рабству годится для объяснения необходимости жертв, но как реальная причина – нет.

И опять свербит у меня в голове мысль – неужели все эти люди погибли только лишь для того, чтобы сохранить и дальше большевистский режим, чтобы спасти задницы этих преступников – Сталина, Молотова, Берии, Хрущева и прочих? Тридцать миллионов людей убиты лишь для того, чтобы эти сволочи и дальше могли издеваться над оставшимися в живых?

Услышу, найду ли я ответ на этот мой вопрос? Вряд ли… Но и не поставить его я не могу.

Несколько слов о любви к Родине

Есть еще версия, что подвиг советского солдата объясняется его патриотизмом, любовью к Родине. Рассмотрим эту версию подробнее.

Я вот так понимаю, что любовь к Родине – это прежде всего (а по мне – так и исключительно) любовь к своему народу. Но ведь если это так, то русский человек, только получив винтовку в руки, должен был ее направить против коммунистов, как самых главных врагов народа. Однако он этого не сделал, а, напротив, погиб, защищая этих самых засранцев от неминуемого краха.

Есть такая притча, а может быть, и не притча, а быль. Во всяком случае, у меня язык не поворачивается назвать эту историю анекдотом. Слишком она верна и не смешна.

Однажды заходит Ягода к Сталину и говорит:

– Иосиф Виссарионович, никак мы не можем вернуть Горького на Родину. Уж мы и так и сяк. И долги его оплатили, и полное собрание сочинений издали, и бабу молодую, красивую подсунули, а он, гад, не едет – и все тут!

А Сталин отвечает:

– Значит, вы не даете Горькому его цену. У каждого человека есть своя цена. Заплатите ему его цену, и он приедет.

– А какая у Горького цена?

– Любовь народа. Дайте ему любовь народа – и он вернется.

Ягода, обескураженный простым и точным рецептом решения проблемы, застыл с открытым ртом. Немного оправившись, он осторожно спросил у Сталина:

– Вот вы говорите, что у каждого человека есть его цена…

– Да, у каждого.

– Значит, и у вас есть цена?

– Есть, конечно.

– И какова же она, если не секрет?

– Мировая революция.

Что означает эта история? А то, что счастье советского народа никогда не было задачей большевистского правительства. Напротив, народ был лишь средством для достижения более глобальной цели – «счастья» всего человечества. И ради этой цели коммунисты не задумываясь были готовы пожертвовать нашим народом. Он должен был стать всего лишь кирпичиком в будущем здании коммунистического рая. Справедливости ради нужно сказать, что они фактически и не скрывали этого своего намерения уморить русский, да и не только русский, народ. Они так и говорили – все нынешнее поколение людей коммунизма не увидит, вы умрете в боях за него, на его великих стройках. А вот следующее поколение, правда, мы точного прогноза дать не можем и ничего конкретного не обещаем, но не исключено, что этот рай на земле увидит и даже поживет в нем чуть-чуть. История показала, что они народ обманули. Все жертвы были зря. Коммунизма не было построено. И мировой революции – тоже не произошло. И никогда не будет. А народ принес огромные жертвы. Фактически четверть населения.

Если трактовать патриотизм как любовь к своему народу, то должен ли патриот защищать большевистское государство? Ответ – нет. Не должен. Оно враждебно твоему конкретному народу. И никакие благие цели не оправдывают понесенных народом жертв.

Кстати говоря, Сталин о патриотизме-то вспомнил, только когда у него уже жопа загорелась, в июле 41-го. Тогда-то он спохватился и начал говорить о наших великих предках, великой истории, стал заигрывать с церковью и так далее.

А до этого он воспитывал сплошь интернационалистов. Типа, нет национальных границ, разделение людей происходит не по линии русский – немец или там еврей – индус, а по классовым различиям: пролетариат – буржуазия, крестьянин – помещик. Поэтому – гимн Советского Союза «Интернационал», поэтому – «Пролетарии всех стран – соединяйтесь!», поэтому – мировая революция, а религия – это «опиум для народа».

Мы не забудем, что эти самые большевики в Первую мировую войну агитировали за «поражение своего Отечества», поскольку считали, что настоящий интернационалист должен желать поражения своей страны в войне. В семнадцатом и восемнадцатом годах они беззастенчиво на немецкие деньги захватили и удержали власть в России и подписали с врагом абсолютно капитулянтский Брестский мир, тем самым лишив Россию плодов победы в этой войне.

Какого уровня цинизма нужно достичь, чтобы вытащить на белый свет ценности русского национального патриотизма, почти тридцать лет перед этим издеваясь над ними, выжигая их каленым железом, считая патриотизм – обскурантизмом, национализмом и буржуазной выдумкой.

И измордованный, запуганный, отчаявшийся народ взял эти ценности из рук своего палача. И погиб за него. А иначе за что же он погиб? За русский народ? Нет. Русского народу осталось бы больше, если бы он не стал погибать за большевиков.

Есть, правда, иная трактовка патриотизма. Патриотизм, мол, это не только и не столько любовь к своему народу, а это прежде всего любовь к своему государству, к модным нынче территориальной целостности, независимости и суверенитету.

Записные патриоты замахают сейчас на меня руками и закричат – как можно противопоставлять любовь к народу и любовь к суверенитету? Разве это не одно и то же? Отвечаю – нет. Не одно и то же. Совсем даже разные вещи. Не вдаваясь в длинные рассуждения, могу лишь сказать, что суверенитет в рассматриваемом, а может, и не только в рассматриваемом, но и в общем случае, это всего лишь необходимое условие для власти безнаказанно издеваться над собственным народом.

Простому русскому крестьянину, который пухнет с голоду или с оторванной ногой лежит в госпитале, в то время как его баба на себе пашет тощую серую землю, этот суверенитет до фени. Суверенитет нужен его угнетателю, который чуть что – орет: не лезьте, не ваше дело! У нас – государственная независимость и принцип невмешательства! Как хочу – так и угнетаю! Вас не спросился…

Но тем не менее допустим, что такой экзотический патриотизм, основанный на любви к праву твоего угнетателя и дальше угнетать твой народ, действительно имел место. Но даже и тогда можно было обойтись без таких колоссальных жертв. О чем свидетельствует приведенный выше пример с Францией. К середине 45-го года имела она обратно свой суверенитет. И никуда он не делся, выглядит как новенький. По-моему, даже лучше стал. Другой разговор, что, получив суверенитет из рук союзников, наш народ лишился бы большевистского правительства. Но кто бы об этом пожалел за исключением самих большевиков?

Кое-что о защите демократических ценностей

С момента появления России на европейской арене ее все время разводили на предмет участия в европейской политике. А проще говоря – использовали русскую армию как пушечное мясо. Разводка была примитивной, но, на удивление, почти всегда срабатывала. Русскому царю (царице) говорили: «Вы властелин великой державы. А великая держава должна участвовать в европейских войнах. Иначе какая вы великая? Поэтому извольте к завтрашнему утру прислать под наше командование русскую армию к деревне такой-то для генеральной битвы с армией врага европейского порядка господина такого-то. Иначе нам без вас не справиться. А за это мы скажем вам большое спасибо, назовем настоящим другом и, после битвы, пошлем тебя, козла и мудака, куда подальше. Ну разумеется, до следующего раза, когда нам снова понадобится пушечное мясо».

Так было в Семилетней войне против Фридриха Великого, куда Елизавета послала русские войска и где погибли десятки тысяч русских солдат непонятно зачем. Так было с императором Павлом и суворовскими походами в Швейцарии. Так было при Аустерлице, так было и в Первую мировую.

Только два царя не разводились на этот лохотрон. Это Екатерина Вторая и Александр Третий. Они не лезли в европейские дела, а занимались своими. Екатерина воевала с Турцией за выход к южным морям, а Александр вообще не воевал, он был занят более важными делами – строил железные дороги.

Особо хотелось бы отметить то, как развели Россию на участие в Первой мировой войне. Тут было все: и французские кредиты, и английские (грош им цена) клятвы, и взятки, и клевета, и подставы. И сербские террористы, и английские шпионы, и обещание «креста на Святую Софию», и прочая белиберда. Лишь бы Россия выступила и сковала на Восточном фронте германские и австрийские дивизии. А потом, когда Россия выполнила свою задачу, ее бросили подыхать под властью германских шпионов, и дурачка Ники вместе с ней.

Черчилль прекрасно все это знал. Он ведь был военно-морским министром Великобритании в то время. И когда в конце тридцатых годов ему стало ясно, что военный конфликт с Германией неизбежен, он начал думать, а как бы это снова развести русских на участие в новой войне.

Короче, долго ли, коротко, но он своего добился. Русские вступили в войну против Германии. Можно теперь долго упражняться в домыслах о том, хотел ли Сталин первым напасть на Гитлера, а Гитлер сыграл на опережение, либо было пресловутое «вероломное, без объявления войны» нападение. Но, так или иначе, если посмотреть объективно, то в военном столкновении Советского Союза и Германии в тот момент больше всего была заинтересована Великобритания.

Надо отдать должное Черчиллю. Это был откровенный и смелый человек. Он прямо сказал, что если Германия будет проигрывать войну России, то надо помогать Германии, а если Россия будет проигрывать войну Германии, нужно помогать России, и так пусть они воюют, пока не прикончат друг друга совсем.

Ввязавшись в войну на востоке, Гитлер ослабил удары по Британии, отказался от идеи морского десанта и тем самым фактически спас от неминуемой смерти миллионы британцев. Вместо них убитыми оказались миллионы русских. Как было не радоваться Черчиллю такой замене? Тут уж он расстарался. И военная помощь, и американцев притащил, и долго-долго не открывал второй фронт. Чтобы задачи, стоящие перед Британией, решать за счет жизней русских солдат. А потом сообщить в учебниках по истории, что победу над фашистской Германией одержали англичане. Ну может быть, американцы чуть-чуть помогли. И все, о русских – ни слова.

Чарли Чаплин, выступая на митинге в Лос-Анджелесе по сбору пожертвований в помощь Красной армии в 1942 году, прямо так и высказался, что, мол, сейчас на полях Сталинграда защищаются идеалы Америки, идеалы свободы и демократии.

Где эти идеалы и где русские крестьяне летом сорок второго? Знали бы, за что они гибнут… Уж коли так дороги были американцам и англичанам вышеперечисленные идеалы, так пусть бы сами и сражались за них, а не откупались от нас шоколадом, соляркой, тушенкой и цигейковыми шубами. Давайте, мол, так: вы солдатиков на убой, а мы вам жратвы и боеприпасов, чтобы воевать было веселее. А второй фронт мы непременно откроем, но попозже, когда вы основную часть немцев перекокошите, чтобы нам проще было. А то нас конгресс и палата общин осудят за большие потери на фронте. А с вас как с гуся вода, вам же отвечать не перед кем, дорогой дядюшка Джо: Бога и демократию вы отменили, а народ у вас замечательный, боевой такой народ, бессловесный. Ему скажут – иди и умри, а он и готов. Хоть за Сталина, хоть за идеалы свободы и демократии. Таким народом управлять одно удовольствие. Он и без винтовок на фронт готов пойти, с одними саперными лопатками.

Эй, сталинолюбцы и сталинофилы! Вы, распространители околесицы про бесконечную сталинскую мудрость и стратегичность мышления! Развели англичане и америкосы вашего божка как последнего лоха. Так же как презираемого им за глупость Николая Второго. И никуда не делся, дурак, отправил русских мужичков умирать за чужие интересы. И убили их, как и сто, и двести лет назад. И спасибо никто не сказал.

А что бы было, если бы не стали гибнуть наши солдаты, а, как французы, сдались на милость победителя и изведали гитлеровского рабства? Да ничего бы не было. К сорок пятому году, а может, и раньше, столкновение с Британией и Америкой было бы все равно для Гитлера неизбежным. Скинули бы янки на Германию с десяток атомных бомб – и сдулся бы старик Алоизыч, как японцы, никуда бы не делся. Тут бы и мы подоспели, с развернутыми знаменами, за помощью по плану Маршалла. Будьте, типа, любезны, отвалите положенные нам, как пострадавшей стране, доллары на восстановление народного хозяйства. А? Что? Сталин? Да забирайте его, на здоровье. Хотите – судите, хотите – так расстреляйте. Нам он – по барабану. У нас теперь демократия. За идеалы которой геройски в июне сорок первого, ну до капитуляции, погибли аж два батальона советских солдат. Вечная им память!

Особо нужно отметить следующее обстоятельство. Американская экономика в сороковых годах была примерно в десять раз больше, чем экономика Германии, даже вместе с ее сателлитами. Если же говорить об объединенной экономике Америки и Великобритании, а тогдашняя Великобритания включала в себя, помимо прочего, еще и Индию, Пакистан, Бирму, Южную Африку, то и сравнивать нечего. Плюс Канада, Австралия, Новая Зеландия… Бесноватому не справиться с ними было ни в жисть.

Можно, конечно, возразить, что у Гитлера тоже был атомный проект. Но заметим, что он не уделял ему должного внимания и к сорок четвертому году свернул почти совсем. Однако даже если предположить, что у него к 45-му году была бы атомная бомба, тем не менее не было второй важной составляющей – средств доставки.

Как известно, у немцев не было хорошего дальнего бомбардировщика, способного перелететь через Атлантику. Впрочем, в то время его не было ни у кого. Конечно, Вернер фон Браун далеко продвинулся в конструировании ракет. Но даже самый последний его проект, ФАУ-2, едва мог долететь до Англии. А нужны были трансконтинентальные ракеты, которые появились только в середине пятидесятых. А у американцев были авианосцы, которых у немцев не было, и построить их они бы не успели. Так что обречен был Третий рейх. Как говорится, без шансов. Вопрос состоял только лишь в том, кто будет противостоять немецкой армии в сухопутной операции, до тех пор пока ученые не доделают бомбу. Кто сложит свои головы в перемалывании немецкой военной машины и сдерживании ее экспансии – русские или американцы с англичанами?

Ответ на этот вопрос вы знаете…

Глава 2. ЧТО ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ПРОИЗОШЛО?

Я кланяюсь низко познаниям моря безбрежному,

Разумный свой век, многоопытный век свой любя.

А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему

И мы иногда все холопами числим себя.

Победы свои мы ковали не зря и вынашивали,

Мы все обрели: и надежную пристань, и свет…

А все-таки жаль – иногда над победами нашими

Встают пьедесталы, которые выше побед.

Москва, ты не веришь слезам – это время проверило.

Железное мужество, сила и стойкость во всем…

Но если бы ты в наши слезы однажды поверила,

Ни нам, ни тебе не пришлось бы грустить о былом.

Булат Окуджава

Как отнестись к жертвам войны? Как осознать бесповоротность и фатальность для нации этих потерь? И вот еще что важно, во всяком случае для меня: невозможно отделить собственно жертвы сталинского геноцида и жертвы, понесенные народом во Второй мировой войне.

Иначе появляется много вопросов. Вот только малая часть из них. Например, как быть с жертвами финской войны (около миллиона человек)? Это ведь часть Второй мировой? Их тоже по графе «защитники отечества» списываем? Или мы над их могилами будем плакать как-то по-другому, не так сильно? Или они не наши братья, деды и отцы? Я бывал на этих тихих кладбищах в Ленинграде, где похоронены наши солдаты, погибшие в финскую. Там нет кликушествующих патриотов и официальных лиц с официальными же слезами скорби. Но там лежат наши соотечественники – безответные жертвы сталинского безумия и бездарности.

Или миллионы «освобожденных» советских военнопленных, которых прямым ходом в сорок пятом отправили из гитлеровского концлагеря в концлагерь сталинский и которые сгинули там навеки… Их мы как помянем? Какого лесу эти щепки? А ведь эти жизни целиком на совести вашего кумира, господа патриоты и поклонники великого Сталина. Гитлеру эти жертвы не припишешь.

Так же как неисчислимое количество человеческих жизней, которые умерли от голода, болезней и неподъемного труда в лагерях и колхозах во время войны. Их кто уморил? Как их считать? А всех расстрелянных в лагерях и тылу? В трудармиях? И почему умерших от сталинских изуверств до войны нужно поминать как жертв репрессий, а умерших по этой же причине во время войны – как погибших за Родину? Они что, разный хлеб сеяли, в разных рудниках вкалывали или разный лес валили?

Вся эта махина жертв у меня порождает ужас от того, насколько черствы и бессердечны мы все, которые с умным видом, кивая головами, слушаем рассуждения типа: зато у нас есть алюминиевая промышленность, – или: зато мы производили лучший средний танк Второй мировой войны. Так и представляешь себе этот мясокомбинат, на котором с одной стороны загоняют людей, а на выходе получают танковые шестеренки, жиклеры грузовиков, лонжероны самолетов.

Вот, типа, деревня Пупкино, в ней было пятьсот дворов, около трех тысяч человек, церковь, школа, погост. Девки пели, мужики на гармошке играли, скотина какая-никакая. Трудились, женились, детей рожали. Все. Нет деревни Пупкино. Вырезали к ебени матери. Зато какой замечательный маслопровод у тягача ИС-100 ХУЙ С ГОРЫ! Ну посудите сами, разве это не хорошая мена за какое-то засраное Пупкино? У нас этих Пупкиных – вся Россия, а маслопровод нужен позарез! Без него мы никуда… И сидят якобы умные люди, кивают головой, поправляя очки. И действительно: куда мы без маслопровода? Без него ни в космос полететь, ни бомбу подвезти.

Или вот хутор Говнищи. Говнищи – они и есть говнищи. Вот мы их и удавили. За ненадобностью. А взамен – не поверите: отличные кормораздатчики для свиней. Город Кислобздеевск – расстрелян за синтетический каучук. Село Емелино – утоплено за шикарные подметки для солдатских сапог, а станица Мухосранская – уморена голодом. На этот раз – просто так. По ошибке. Но здесь мы признаем: да, были перегибы. Что есть – то есть. И со всей большевистской прямотой говорим – с Мухосранской перегиб вышел; как говорится – головокружение от успехов…

Люди! Ау! Да провались она пропадом, эта говенная промышленность, которую только что бульдозером снести! Не будет от такой промышленности ни толку, ни счастья, ни будущего. Она же на крови! И ведь так и случилось. Не получилось нам, оставшимся в живых, счастья от этих смертей.

И вот еще вопрос: а от такой победы нам какое счастье привалило? Полной ложкой ели мы это счастье. Не в пример какой-нибудь Германии или Японии. И апофеозом этого счастья стала мечта любого советского гражданина – автомобиль «Жигули», лицензионный вариант «Фиат 124» образца 1964 года, с барского плеча, за ненадобностью проданный нам проигравшими войну итальянцами и до сих пор радующий многих наших соотечественников как максимальная роскошь, которую они могут себе позволить.

Какое сладкое слово – победа. Победа… Победа? Бои за взятие Будапешта длились зимой 1944/45 года 108 дней. Потери Красной армии составили 320 тысяч человек только убитыми. Чтобы понятно было, что такое 320 тысяч человек, я скажу, что это примерно население сегодняшнего Смоленска.

В 1956 году Будапешт восстал. Мы его – танками. Опять бои. Опять потери с обеих сторон. С тех пор венгры нас дежурно ненавидели. А мы им, взамен вонючих «икарусов», нефть по цене втрое ниже мировой. И в концовке – еще должны остались. Отдавали венгерский долг, наделанный коммунистами, еще лет десять уже в 90-х.

Ну что, есть теперь у нас Будапешт? Нет Будапешта… И Смоленска нет… Целый Смоленск одних мужиков. Здоровых, работящих, молодых и постарше. Семейных и холостых. Работники, цвет нации. На хера тебе был этот Будапешт, Иосиф Виссарионович? Какую задачу ты решал? Для чего? Кого ты освобождал? Какому богу ты молился? Как тебе там, в земле, лежится? Эх…

А ведь еще были Варшава, Кенигсберг, Берлин, Прага, Вена, Белград, сотни городов и деревень, форсирование рек, оборонительных рубежей… Угробили Брянск, Таганрог, Самару с Саратовым, Нижний, Петербург с Москвой, еще с десяток городов и десятки тысяч деревень… Брали Киев – теряли Воронеж. Брали Минск – теряли Астрахань. И где теперь эти Минск с Киевом? Нет ни Киева, ни Воронежа. Это у вас называется победа, господа патриоты? Если это победа, тогда что такое поражение?

Не-не, заверещат патриоты. Вы не так считаете. Так нельзя считать. А геополитический выигрыш, а ведущая роль на международной арене в послевоенный период и др. и пр. и так далее?

А я тогда предложу вам за этот самый выигрыш следующую мену. Вы отдаете на убой своего ребеночка, а я вам – геополитический выигрыш и еще поилку для коров вдобавок. Поверьте, это я по-божески. В сталинской арифметике на одного убитого и одной поилки не получалось, так, гайка какая-нибудь и аршин «геополитической» земли где-нибудь в польских болотах. В этом аршине его и похоронили… Ну как вам сделочка? Что, не нравится? А что ж вы чужих детей так легко раздаете? А?

Или вот себя любимого… Вы приходите в специальное присутствие. Заполняете бланк. Вас фотографируют, ставят штампик, выдают фанерную звезду на могилку и… в расход. И в зависимости от выбора либо мы одну миллионную процента ВВП приращиваем, либо два вершка земли где-нибудь в Арктике прирезаем к своей любимой Родине. А как душевые показатели растут! За вычетом вас-то на остальных больше приходится… Что, опять не нравится? А почему? Вроде все в рамках вашей идиотской логики, а вам опять не нравится? Что здесь-то не так, а? Как-то у вас непатриотично получается… Вот талдычите вы о «ненапрасных» жертвах, а как собой пожертвовать – так в кусты. Некрасиво… Это ж одно удовольствие – за Родину пасть!

Так что же такое произошло? Что же случилось с русским народом? Каким он стал без этих людей? Без московской профессуры, которую, назвав «народным ополчением», Сталин осенью сорок первого отправил без оружия умирать на подступах к столице? Без уморенной блокадным голодом старой питерской интеллигенции? Без русского мужика, угробленного в войне и коллективизации? Без десятков миллионов неродившихся детей, поскольку потенциальные родители, находясь в сталинском лагере, не смогли произвести их на свет?

Каждый четвертый – только вдуматься: каждый четвертый! – убит, умер от голода или сдох в тюрьме или лагере. Боже мой! Вот представьте себе всех своих знакомых. Мужчин, женщин, стариков, детей. А теперь выберите каждого четвертого. Причем, когда выбираете, упор делайте на крепких, здоровых мужчинах. Теперь их всех вычеркните. Все, нет их. Сгинули. Вот теперь так и живите. Каково? Готовы ли вы к такой жертве? И сейчас, когда вы все себе представили, спокойно порассуждайте о геополитике и маслопроводах. Получается? Если да, то – к психиатру. Убежден, вы больны.

В Древнем Риме легион, бежавший с поля боя, подвергался децимации. То есть каждого десятого воина убивали. Эта казнь считалась очень большим позором. Наш народ, переживший почти пять децимаций, в чем провинился? С какого поля боя он бежал? Чей приказ он отказался выполнять? Может быть, он виноват в том, что не смог построить Утопию? Что хотел просто жить, работать, растить детей? Что оказался недостоин той великой роли, которую ему отвели его вожди? Воистину самые кровавые садисты – это идеалисты, мечтающие о всеобщем счастье…

Существуют ли в мировой истории случаи, когда какие-нибудь другие народы понесли аналогичные потери? Мне на память приходят по меньшей мере два примера. Первый – это геноцид евреев во время Второй мировой войны, и второй – это уничтожение камбоджийцев во времена правления Пол Пота.

В Камбодже коммунисты из восьми миллионов жителей уничтожили три. В процентном выражении – случай беспрецедентный. Но поскольку это случилось не так давно, изучен он слабо, и я не нашел литературы, которая бы давала серьезный анализ последствий такого страшного удара по этносу. Еврейский геноцид изучен значительно подробнее. Поэтому давайте посмотрим, как ученые оценивают последствия для еврейского народа такого рода потерь.

Накануне Второй мировой войны в мире проживало примерно 16,5 миллиона евреев. В период холокоста было уничтожено, по разным оценкам, от 4,5 до 6 миллионов евреев. Еврейские ученые тщательно проанализировали последствия для еврейского народа таких огромных потерь (фактически – каждый третий). Вот некоторые из этих последствий (цит. по: «Between Science and Fiction: Notes on the Demography of the Holocaust» Sergio Delia Pergola, The Hebrew University of Jerusalem, Israel). Заранее оговорюсь, что я опускаю констатации как абсолютного, так и процентного сокращения еврейского населения и изменение пропорций его расселения по разным странам – они очевидны.

Итак: «…состояние здоровья и смертность. В дополнение к немедленному эффекту от физического уничтожения физические и нравственные страдания усугубились для выживших серьезным снижением общих для нации стандартов здоровья, ростом заболеваемости и смертности. Некоторые из этих долгосрочных эффектов, по всей вероятности, переносятся и на следующие поколения.

Супружеский статус. Снижение шансов на женитьбу в период гонений определило заметный рост постоянного безбрачия среди еврейского населения, традиционно имевшего высокую норму семейности. Более того, высокая смертность привела к появлению большого количества вдов, сирот и других форм разрушенных семей среди выживших.

Способность к воспроизведению потомства. Редкость браков, так же как и боязнь иметь детей, в сочетании с трудностями их воспитания в условиях преследований и постоянных перемещений привели к экстремально низкой рождаемости среди евреев. Соответственно выросло число бездетных, «пустых» еврейских семей. Особенно в период 30—40-х годов. И в последующий период это обстоятельство не было компенсировано.

Половая структура населения. Мы можем доказать, что количество жертв среди евреев-мужчин было пропорционально выше, чем среди женщин. Соответственно этот дисбаланс отразился и на половой структуре выжившей части еврейского народа.

Возрастная структура. Уничтожение повлияло на возрастную структуру еврейского населения неравномерно. По-видимому, наиболее дееспособные возрастные группы евреев были уничтожены полностью. Это случилось прежде всего в Восточной Европе, где еврейское население было сравнительно моложе… В остальном скорее всего выживание среди физически здоровых взрослых людей было выше, чем среди детей, особенно младенцев… В дополнение к снижению рождаемости это привело к резкому старению выжившего еврейского населения.

Профессиональные навыки и занятия. В течение периода преследования были утеряны возможности в области образования, занятости и общественной карьеры. Даже если после войны эти утерянные шансы были различными правительствами формально компенсированы, тем не менее значительная часть евреев безвозвратно утеряли свой социальный статус и возможности экономического процветания…

Еврейская самоидентификация и образ жизни. Одним из наиболее заметных последствий геноцида является тот удар, который был нанесен в этот период еврейской самоидентификации. Это был самый сильный удар за все время существования еврейского общества. Очевидно, что имело место массовое разрушение еврейских общин и социальных групп, которые до этого были сильно связаны с иудаизмом, с его религиозными и культурными обычаями и традициями. Геноцид, своим избирательным ударом, безусловно, снизил еврейскую идентификацию у выживших…»

Это евреи пишут про себя. Спокойно, честно и по делу. Но ведь все, что здесь написано, можно распространить и на нас! С нами произошло то же самое! Евреи, по сути, пишут, что после холокоста они уже не тот народ, что до него. Не так здоровы, не так склонны к воспроизводству, не так воспитывают детей, не так смелы, не так думают, имеют уже другие ценности…

Но ведь это про нас написано! Это мы уже не те. Мы не так здоровы, не так смелы, не так верим в Бога, не хотим учиться, рожать, работать… Спасибо, товарищ Сталин, за детство счастливое наше. Ну и партайгеноссе Гитлеру отдельное спасибо. Уважил, ничего не скажешь.

Есть такой грустный анекдот. Встречаются два старых друга, которые давно не виделись:

– Ну как дела?

– Да ничего. Вот дрессировщиком в цирке работаю. Ты, кстати, видел мой новый номер?

– Какой номер?

– Ну, где я вывожу на арену слона, шепчу ему что-то на ухо, и слон садится?

– Нет, этот я не видел. Я – давно, правда – видел другой номер, где пятьдесят человек на канатах практически вытаскивают на сцену слона, он весь в цепях, орет благим матом, его начинают бить плетьми, палками, жечь раскаленным железом, кровь хлещет… Наконец, после получаса пыток, слон садится.

– Нет, то был отец моего слона…

Евреи, которые первыми и, пожалуй, единственными в мире записали всю историю своего народа, которые уже всех достали навязыванием обсуждения своих проблем, которые, используя любую возможность, трубят на весь мир о своей особенности, непохожести, отдельности от остального мира, эти самые евреи жалуются на ослабление еврейской идентичности.

А мы, потерявшие каждого четвертого, уничтожившие цвет своей нации, разграбившие и разрушившие свои церкви, забывшие своих невинно убитых предков и поклоняющиеся их палачам, ничуть не бывало! Никаких сомнений в силе русского духа. Все путем, господа хорошие, народ – богоносец, чекисты в церкви, а взамен уничтоженной четверти нации – черная металлургия и… победа.

Груз этой победы, вкупе с другими художествами, надорвал народ. Тяжелая грыжа безразличия и апатии опустилась на Россию. Фантастическое невежество в сочетании с идиотским апломбом, пьянство, импотенция, ксенофобия, лень, тяжелая сонливость и вспышки дикой, немотивированной злобы и агрессии, ностальгия по плетке и клетке – вот те трофеи, которые мы, через шестьдесят лет, имеем от этой победы. Даже Одессы и Севастополя нет. Города-герои, гордость и слава России, ныне – заграница.

Нет-нет, не подумайте, что я призываю к вторжению на Украину. И уж тем более я не виню Горбачева и Ельцина в распаде СССР. Это был неизбежный процесс развала империи. Ведь известно, что империи долго не живут. Лет 300–400, не больше… Я просто, как мы и договаривались вначале, смотрю на победу через 62 года. И все…

Ну хорошо. Допустим, что накануне войны у нас было любимое, избранное и подотчетное народу правительство. Допустим, что мирный труд советских людей непосредственным образом сказывался на их достатке и все годы Советской власти они день ото дня богатели и радовались жизни. Допустим даже, что не было репрессий, голодомора, коллективизации. Допустим, что Сталин не собирался нападать на Европу и Гитлер напал на нас немотивированно, вероломно, что был акт неспровоцированной агрессии. То есть допустим, что все было так, как написано в школьных учебниках. Тогда, конечно, такую страну и защитить не грех. Тогда «вставай, страна огромная», тогда «весь советский народ как один человек» и «все для фронта, все для победы»…

Но и тогда возникают вопросы. А чем можно мотивировать огромные людские потери во второй фазе войны? А почему был выбран вариант форсированного разгрома фашистской Германии, предусматривающий колоссальные жертвы среди наших солдат? Зачем нам были эти все территории? Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Румыния, Болгария и так далее… Вот сейчас, черед шестьдесят два года, может мне кто-нибудь ответить на один простой вопрос: если бы не мы, а американцы взяли Берлин, а мы сохранили бы жизни более миллиона наших людей, что бы изменилось?

Цена, уплаченная за «освобождение» Европы, не имеет объяснения. Особенно сейчас, когда мы знаем, как благодарят нас за «освобождение» «освобожденные» народы. Пожалуй, единственный позитив от форсированного наступления Красной армии – это спасение евреев от полного уничтожения. Вот смотрите: все уже было готово. Печки гудели, эшелоны с евреями подходили по графику, машина уничтожения работала на максимальных оборотах. И тут на тебе: русский Иван на танке приехал и всех оставшихся евреев спас от неминуемой смерти.

Правда, статистика довольно необычная: на каждого спасенного еврея чуть ли не по три-четыре русских положить пришлось. Ну так эта статистика была заложена великим Сталиным. Тут не поспоришь. Именно он решил не отдавать американцам Восточную Европу…

Глава 3. ПОБЕДИТЕЛИ И ПРОИГРАВШИЕ

Миллионы праведников

«…Так сказал Господь помазаннику Своему, Корэшу, которого Я держу за правую руку его, чтобы покорились пред ним народы, и Я распояшу чресла царей, чтобы открыть пред ним двери и (чтобы) ворота не закрывались. Я пред тобой пойду и неровности сровняю, двери медные сокрушу и засовы железные сломаю. И дам тебе сокровища тьмы и клады скрытые, чтобы узнал ты, что Я – Господь, вызывающий тебя по имени, Б-г Йисраэйля. Ради раба Моего – Йаакова, и Йисраэйля – избранника Моего, Я вызвал тебя по имени твоему, назвал тебя, хотя ты не знал Меня. Я – Господь, и нет иного, кроме Меня – нет Бога; Я препояшу тебя, хотя ты не знал Меня…»

Танах. Пророки. Книга пророка Иешайи 45, 1—5

В еврейской этике есть учение о праведниках-неевреях. Я не буду здесь подробно разбираться в хитросплетениях еврейской религии, а остановлюсь лишь на том, что еврейское учение признает праведниками, в том числе и прежде всего тех гоев, кто помогает евреям выжить.

Хрестоматиен пример с Оскаром Шиндлером, с большим количеством других людей, которые спасали евреев во время холокоста. В Иерусалиме есть специальная Аллея праведников, где в честь каждого из них посажено дерево.

Согласно Торе, первым праведником был Ной, праведником был Лот, единственный спасенный Богом из Содома и Гоморры, и (внимание!) праведником был персидский царь Кир (на иврите – Корэш). Причем Кир даже среди праведников считается особо важным и праведным праведником. Пророк Исайя (на иврите – Иешайя) считал его действия боговдохновенными, хотя и признавал, что Кир истинного Бога так и не познал. Он просто был Его орудием.

Чем же так отличился персидский царь Кир? Всего лишь тем, что напал на Вавилон, покорил его, а евреям, которые к этому моменту уже семьдесят лет как находились в вавилонском плену, разрешил вернуться домой и позволил восстановить Храм.

Чему учит нас этот случай праведности? Тому, что если человек объективно совершает добрый поступок, то этот поступок так и остается добрым и достойным награды, независимо от реальных мотивов, которыми руководствовался этот человек, поступая так, а не иначе. Действительно, ведь царь Кир был ничуть не лучше вавилонского царя Валтасара, которого он победил, – такой же захватчик, грабитель и душегуб. И напал он на Вавилон отнюдь не с вегетарианскими намерениями спасти евреев. Так уж по ходу дела получилось, что взял да и спас. А уже через несколько лет персидские армии вторгнутся в Элладу и триста спартанцев будут сражаться в Фермопильском проходе…

Да, трудно персидского царя назвать положительным героем, однако факт налицо: есть в послужном списке сделанное доброе для евреев дело, пусть сделанное походя, не задумываясь, почти случайно, но сделанное, – зачисляешься в праведники. Поверьте, я ничего не придумал, это написано во всех еврейских книгах.

Первая мысль, которая приходит в голову, что Сталин – праведник. Не только потому, что его армии спасли евреев от неминуемой смерти, но и потому, что после войны он оказал решающую поддержку в признании Государства Израиль. Чем не современный Кир – орудие Бога? И спас, и разрешил вернуться на Землю обетованную. Но нет, не поворачивается язык назвать Сталина праведником. Хоть и совершил он доброе для евреев дело, однако сильно он себе подпортил репутацию борьбой с космополитизмом. Прокатилась эта борьба катком по всей уцелевшей еврейской интеллигенции и оставила зияющую дыру в еврейском народе, едва живом после гитлеровского геноцида.

Но вот кто ничем не запятнал свою праведность перед евреями, так это миллионы солдат Красной армии, что зарыты в бесчисленных могилах по всей Восточной Европе. И нет у них никакой аллеи в Иерусалиме, и не молятся за них раввины в своих печальных молитвах, и не снимают голливудские режиссеры про них пронзительные и талантливые фильмы… Закопаны их косточки, давно забыты их имена, и растворился в земле их прах. И только иногда тонкие и образованные интеллектуалы уставшим голосом поговорят о «природном антисемитизме» русских, и все…

Хотя, впрочем, это и не евреев вина. Если уж мы сами все забыли, что ж тогда на других пенять. Вот голые факты: «Во всем мире, на территории 49 государств, находится около 52 тысяч воинских захоронений, где покоятся останки советских и российских воинов. В общей сложности в этих могилах покоится прах около 9 миллионов человек. Установлены имена лишь около четверти из них». Это заявление сделал начальник Военно-мемориального центра (ВМЦ) Вооруженных сил РФ генерал-майор Александр Кирилин.

А что касается евреев, то они, конечно же, помнят своих спасителей. В одном из последних репортажей из Таллина, еще до разрушения памятника русскому солдату, я у его подножия увидел большой венок с надписью на иврите. Значит, есть истинное понимание праведности этих мощей. Значит, молятся евреи за своих спасителей.

А вот официальное заявление Центра Симона Визенталя (крупнейшего и авторитетнейшего учреждения по вопросам холокоста и нацистских преступлений):

«Перемещение памятника принижает жестокость преступлений холокоста в Эстонии и оскорбляет память жертв нацизма в этой стране. Недвусмысленно осуждая преступления против эстонцев всех конфессий и национальностей при Советской власти, ни в коем случае нельзя забывать, что именно Красная армия остановила массовые убийства, проводившиеся нацистами и их приспешниками из числа местных граждан вплоть до освобождения Эстонии от оккупации нацистской Германией. Удаление памятника эстонским правительством отражает прискорбное отсутствие у него понимания глубины преступлений нацизма и оскорбляет память его жертв. Демарш эстонских властей не вызывает удивления с учетом того, что Эстония проявила безразличие к преступлениям, совершенным эстонскими пособниками нацистов, и с момента обретения независимости не привлекла к ответственности ни одного из них, в то время как многочисленные советские функционеры были осуждены местными судебными органами». Тут, собственно, и добавить нечего.

Кстати, интересно было бы послушать образованного еврейского богослова по поводу эстонцев. Меня интересует, например, как он оценивает их «археологические раскопки». Что это за упражнение? Для чего оно? Что они хотят нам показать, эти горячие эстонские парни?

И пока суд да дело, я вам расскажу, что я думаю по этому поводу.

Недосверхчеловеки

«…Для того чтобы избежать неверного толкования и внедрить правильное употребление для определенных понятий Востока, особенно в публицистических сочинениях, устанавливается следующая терминология:

…7. Остланд. Вопреки старой привычке и учитывая историческое прошлое (колонизация Востока, переселенцы и так далее), называть заселенные немцами восточные области «Остландом»… это понятие впредь следует употреблятьисключительно для обозначения территорий теперешнегорейхс-комиссариата Остланда, включающих… территории бывших прибалтийских государств Эстонии и Латвии…

8. Прибалтийские государства. Выражения «прибалтийские государства», а также «бывшие прибалтийские государства» или «бывшие лимитрофы» следует избегать. Исключение допускается для сочинений по государственному праву или сочинений строго исторических. Вместо этих выражений следует пользоваться обозначениями «прибалтийские земли», «области прибалтийских народов» и т. п.»…

Из распоряжения шефа печати оккупированных восточных областей Берлин, 5 марта 1942 г. Только для служебного пользования

ЦГИА ЛССР, ф. Р-70, оп. 3, д. 54, лл. 53, 55, 56. Ротаторный оттиск. Перевод с немецкого

С самого начала оккупации Прибалтики власти Третьего рейха никогда не позволяли эстонцам и латышам даже заикаться по поводу своей независимости. План Гитлера был прост – полное поглощение этих территорий, а для латышей и эстонцев – программа «ариизации», то есть ассимиляции и постепенного превращения в немцев. У нацистов это как-то очень сложно и запутанно объяснялось, но смысл был именно такой.

Вот, например, цитата из письма министра по восточным территориям Третьего рейха (уроженца, кстати, Таллина) Альфреда Розенберга: «…территории между Нарвой и Тильзитом всегда были связаны тесными узами с немецким народом. Семисотлетняя история внутренне сориентировала большую часть живущих там народов на Европу и, несмотря на все угрозы со стороны Москвы, врастила их в великогерманское жизненное пространство.

Цель деятельности рейхскомиссара в Эстонии и Латвии… заключается в формировании здесь рейхспротектората, а затем в превращении этой территории в часть великогерманского рейха путем привлечения к сотрудничеству полноценных с расовой точки зрения элементов и мер по переселению. Балтийское море должно стать внутренним Северным морем под владычеством Германии.

…Что касается переселенческой политики, то необходимо иметь в виду, что 50 процентов эстонцев сильно германизированы вследствие смешения с датской, немецкой и шведской кровью, что позволяет рассматривать их как родственный немцам народ… Приток фольксдойче мог бы больше всего активизировать процесс германизации территорий у границ Восточной Пруссии.

…Перед рейхскомиссаром, имеющим штаб-квартиру в Риге, ставится преимущественно конструктивная задача. Край, который был завоеван немецкими рыцарями, поставлен на ноги ганзейскими купцами и германизация которого осуществлялась путем постоянного притока немецкой и частично шведской крови, должен превратиться в мощный бастион у границ Германии. Культурные предпосылки для этого налицо, а право позднее расселиться там германский рейх будет предоставлять тем, кто отличился в этой и в Первой мировой войне (потомкам погибших и тем, кто принимал участие в борьбе в Прибалтике в 1919 году и так далее).

…Военный суверенитет также должен находиться в руках германского рейха, а не малых народов Остланда.

…Для начала важно решить вопрос об использовании на работе евреев… Для них с самого начала предусмотрено принудительное привлечение к труду, и в зависимости от обстоятельств они будут собраны в крупные гетто или организованы для работы в колонны и направлены на восстановление объектов, разрушенных во время войны, строительство дорог и так далее.

…Что касается культурной жизни, то необходимо с порога пресекать попытки создания собственных эстонских, латышских… университетов и вузов…Будет принято специальное постановление о введении уроков немецкого языка, по меньшей мере в школах. Можно начать подготовительную работу по реорганизации университета в Тарту в немецкий университет, каким он был прежде, и по восстановлению Высшего Технического училища в Риге…»

Из этой цитаты становится совершенно ясно, что латышские и эстонские эсэсовцы (как, впрочем, и полицаи) никак не могут называться борцами за независимость. Действительно, ведь когда они приносили присягу на «…неограниченное послушание главнокомандующему немецких вооруженных сил Адольфу Гитлеру…», то прекрасно отдавали себе отчет в том, что борются не за восстановление суверенитета Эстонии или Латвии, а во-первых, за право стать «чистокровными арийцами» и войти всем народом в состав Третьего рейха; во-вторых, получить каждому в качестве трофея деревеньку и две-три сотни славянских рабов и, в-третьих, всех евреев – убить, а их имущество – отобрать и поделить.

Что ж, эти стимулы просты, понятны и действенны. Если вы обычному деревенскому парню, откуда-нибудь с эстонского хутора, скажете, что у него есть шанс стать «сверхчеловеком», войти в касту небожителей и править миром, и для этого дадите ему в руки оружие, еды от пуза и возможность безнаказанно грабить, насиловать и убивать «неполноценные народы», то вы почти гарантированно получаете хорошего вояку. Как говаривал Гиммлер, «…я освобождаю вас от химеры под названием совесть…».

Гитлер, как и Сталин, не обещал латышам и эстонцам независимости, но в отличие от Усатого Джо Алоизыч предложил им «гораздо лучший мех» – право войти в «расу господ». Психологически этот кульбит был рассчитан достаточно четко. Посудите сами: семьсот лет эстонцы и латыши работали на немецких баронов. Вся аристократия Прибалтики была немецкая, а местным была отведена участь «рабочей скотинки». У латышских и эстонских крестьян веками вырабатывался стереотип, что немцы – это господа, хозяева, власть. Даже когда эти территории были завоеваны Россией, даже и тогда бароны остались владельцами своих поместий и, присягнув русскому царю, «остзейские» немцы влились в военную и научную элиту России.

И вот теперь пришли эти самые «господа» и говорят: «Будете вместе с нами – будете нами». Из угнетаемых превратитесь в угнетателей – в общем, как поется в известной песенке, «кто был ничем, тот станет всем». Легко представить себе тот энтузиазм, с которым эстонцы и латыши ломанулись «воевать с большевизмом». Особенно трогательно в этом отношении поведение латышей. Эти «борцы с коммунистической угрозой» поставили для Гитлера две дивизии, то есть ровно столько же, сколько в Гражданскую они поставили для Ленина и Троцкого. То есть против Советской России воевало примерно столько же латышей, сколько боролось за установление в этой самой России Советской власти. Удивительная последовательность, ничего не скажешь…

Чтобы лучше осознать уровень вовлеченности, например, эстонцев в войну на стороне Гитлера, приведу некоторые цифры.

По официальным данным, в июне 1941 года численный состав Красной армии был около пяти миллионов человек. Как известно, в то время – как, впрочем, и сейчас – в СССР была всеобщая воинская повинность. С учетом взрывоопасной обстановки в Европе вряд ли Сталин позволил бы осуществлять призыв так, как он осуществляется сейчас. То есть возможностей «откосить» от армии в то время практически не было. Таким образом, можно смело предположить, что Красная армия к началу войны имела в своем составе весь, как выражаются военные, «контингент» призывного возраста.

Население СССР в тот период было около 150 миллионов. Примерно половину населения составляли старики и дети. Половину трудоспособного населения – женщины. Следовательно, мы приходим к выводу, что трудоспособного мужского населения было 35–40 миллионов человек. То есть в армию был призван каждый восьмой трудоспособный мужчина. Это очень высокий уровень мобилизации.

Коренное население Эстонии перед войной составляло 940 тысяч человек. Поскольку служба в полицейских частях и в эстонском легионе СС была добровольной, а русских в эстонские части не брали, то соответственно считать нужно не от общей численности населения Эстонии, а только от количества эстонцев. Итак, половина – старики и дети. Половина от половины – женщины. Итого: трудоспособных мужчин-эстонцев накануне войны было примерно 235 тысяч человек.

За годы войны в полицейских частях и эстонском легионе СС служило около 70 тысяч человек. Таким образом, практически каждый третий трудоспособный эстонец воевал на стороне Гитлера. То есть уровень мобилизации эстонцев был по крайней мере в два раза выше, чем у Сталина перед войной, и достигал уровня мобилизации СССР в самый пик войны, когда численность Красной армии доходила до 11–12 миллионов человек. Что же касается латышей, то у них показатели мобилизации были даже выше, чем у эстонцев.

Воевали эстонцы и латыши не где-нибудь, а на передовой – в отличие от власовцев, которым Гитлер до конца не доверял. Воевали они хорошо. Полицейские части тоже были безупречны и прилежно участвовали во всех карательных акциях. Вот небольшая справка по этому вопросу, которую я составил на основе данных, приведенных в книге К. Семенова «Войска СС» (М.: Яуза, 2004), и дополнил данными из газет и Интернета.

СПРАВКА

Бригаденфюрер СС Шталекер издал 20 июля 1941 года приказ, которым создавалась Рижская вспомогательная полиция порядка численностью три тысячи человек, а начальник немецкой полиции Латвии, бригаденфюрер СС Шредер, учредил в августе должность командира полиции порядка, которому была подчинена вся латышская вспомогательная полиция, куда служить шли с энтузиазмом.

То же было и в Эстонии. Британский историк Гордон Уильямсон пишет: «Отклик эстонцев на призывы немцев оказался таким, что набралось достаточно добровольцев, чтобы сформировать три полноценных армейских батальона, несколько полицейских батальонов и шесть погранично-сторожевых полков».

В итоге к осени 1941 года немецкие власти располагали в оккупированных странах Балтии крупными местными вспомогательными силами для несения полицейской службы и службы в «воспитательно-трудовых лагерях», где уничтожались военнопленные. Только в Эстонии их было создано 25, и там в 1941–1944 годах было уничтожено 64 тысячи советских военнопленных, а в «воспитательно-трудовом» концлагере Саласпилс под Ригой было загублено свыше 100 тысяч человек, включая детей, у которых брали кровь для немецких раненых солдат. В этом принимали участие местные полицейские силы.

Уже с осени 1941 года эстонские добровольческие батальоны воевали в составе германского вермахта. А в июле 1942-го, в первую годовщину «освобождения» Таллина немцами, глава нацистской администрации Эстонии генерал-комиссар Карл Литцман обратился с призывом к местному населению создать эстонский легион для участия в боях на Восточном фронте. Это обращение нашло живейший отклик.

В короткие сроки были сформированы три батальона 1-го эстонского добровольческого гренадерского полка. Причем один батальон полка вскоре был придан самой элитной неарийской дивизии ваффен-СС «Викинг» и отличился в боях. В мае 1943-го оставшаяся часть полка была укомплектована до размеров бригады, став 3-й эстонской добровольческой бригадой, состоявшей из 45-го и 46-го гренадерских полков.

А в 1944 году рейхсфюрер СС Гиммлер решил создать полнокровную эстонскую эсэсовскую дивизию, слив 3-ю бригаду с эстонскими добровольческими батальонами, воевавшими в составе вермахта, и несколькими полицейскими батальонами; 658-м эстонским армейским батальоном командовал эстонец, майор Альфонс Рабане, награжденный Гитлером в феврале 1944 года Рыцарским железным крестом.

Боевое крещение части дивизии получили в ожесточенных сражениях под Нарвой, где, кроме эстонцев, сражался цвет эсэсовского интернационала – части 11-й добровольческой панцер-гренадерской дивизии «Нордланд», голландского легиона «Нидерланды», фламандской бригады «Лангемарк», бригады «Валлония» и двух латышских эсэсовских дивизий.

В тех боях участвовало такое количество эсэсовских добровольцев из разных стран, что Нарвское сражение получило название битвы европейских СС. Эту битву эсэсовцы проиграли. Но эстонская дивизия так проявила себя в боях, что по приказу Гиммлера большую ее часть эвакуировали в Германию из Курляндского котла (Латвия) и потом она сдерживала советское наступление в Силезии и Чехословакии.

Боевые качества эстонских эсэсовцев были высоко оценены руководством. Шесть бойцов и командиров дивизии (в том числе отличившийся под Нарвой унтершарфюрер Харальт Нугисекс) были награждены Гитлером по представлению Гиммлера Рыцарским железным крестом.

В марте 1945 года дивизия в полном составе в районе немецкого города Виттенберг была окружена частями Красной армии. С боями дивизия вышла из окружения и отступила в Чехословакию, где оставалась до полного разгрома Германии. 11 мая 1945 года под Прагой основная масса личного состава (10 тысяч человек) была взята в плен Красной армией. Однако часть эстонцев (включая 3 тысячи человек из учебного полка дивизии) отступили на запад и сдались англо-американским войскам.

По схожему сценарию развивались события в Латвии, откуда 16 октября 1941 года на фронт в Россию был отправлен 16-й добровольческий латышский батальон под командованием полковника-лейтенанта Карлиса Мангулиса. А в конце декабря в Белоруссию отправили 17-й Видземский латышский батальон.

Желающих служить было так много, что шеф немецкой полиции рейхскомиссариата «Остланд» обергруппенфюрер СС Эккельн решил на этом отличиться и стал поставлять латышских добровольцев на все фронты. 13 января 1942 года он отправил 18-й Курземский батальон на Украину. 30 марта «одолжил» 21-й Лиепайский батальон осаждавшей Ленинград группе армий «Север». В мае направил еще два латышских батальона на Украину, один – в Белоруссию и один опять под Ленинград. К середине 1942-го семь латышских добровольческих батальонов воевали на Украине, шесть – в Белоруссии и Польше, а три батальона отличились в боях под Ленинградом, где были отмечены немецким командованием и рейхсфюрером Гиммлером, посетившим в январе 1943-го Ленинградский фронт.

Убедившись в боеспособности латышей, Гиммлер приказал сформировать латышский легион СС, куда пожелали вступить 32 тысячи добровольцев! В марте 1943 года сформированную из них 15-ю ваффен-гренадерскую дивизию СС (1-ю латышскую) возглавил министр обороны Латвии генерал Рудольф Бангерскис, удостоенный звания группенфюрера СС.

Боевое крещение 1-я латышская дивизия СС получила в ноябре 1943 года в боях под Новосокольниками, отражая наступление советских войск. Как пишут историки, «защищались латыши отчаянно и успешно отразили несколько атак противника, хотя и ценой больших потерь». После этого дивизия участвовала в непрерывной серии тяжелых оборонительных боев, а осенью 1944-го едва избежала окружения, когда ее вывели в Восточную Пруссию. А затем под ударами Красной армии дивизия отходила все дальше на запад, и в апреле 1945-го остатки дивизии сдались британским войскам.

Доблесть, проявленная латышами в боях, побудила немцев сформировать в марте 1944 года 2-ю латышскую добровольческую дивизию, получившую название 19-й гренадерской дивизии ваффен-СС.

Когда численность дивизии достигла штатных 10 500 человек, ее бросили в ожесточенные оборонительные бои под Ленинградом. Потом дивизия участвовала в уже упоминавшейся битве под Нарвой, а затем с боями отступала, пока не попала в Курляндский котел, где почти вся погибла.

11 гренадеров дивизии были удостоены Гитлером Рыцарских железных крестов, а командир 42-го добровольческого гренадерского полка СС обер-фюрер Волдемар Вайс стал первым латышом, получившим эту награду.

Что касается полицейских сил, то «художества» латышских карателей я уже описал в своей статье «Еще один член цивилизованной семьи народов». А относительно эстонских полицаев фактура следующая.

Как уже отмечалось выше, эстонские полицейские формирования стали создаваться сразу же после прихода фашистов. При помощи абвера и СД были образованы «отряды самообороны» («Омакайтсе»). К ноябрю 1941 года ими было проведено 5 033 облавы, арестованы 41 135 человек, из которых казнены на месте 7357человек. Из них2 тысячи – евреев. Помимо евреев, эстонская полиция и «силы самообороны» ликвидировали сторонников Советской власти (к которым зачастую причислялись все русские). После занятия вермахтом Тарту летом – осенью 1941 года в противотанковом рву отрядами «Омакайтсе» были убиты более 12 тысяч мирных жителей и военнопленных.

К середине года полицейские силы Эстонии составляли более 10 тысяч человек. Они действовали не только на территории своей республики – 36-й эстонский полицейский батальон участвовал в массовом расстреле евреев в белорусском городе Новогрудок. Другие эстонские батальоны несли охрану лагерей военнопленных, работавших на угольных шахтах Украины. 286-й батальон участвовал в карательных операциях в Восточной Пруссии и Белоруссии. 658-й восточный батальон проводил карательные операции против мирного населения в районе г. Кингисепп и дер. Керстово (Ленинградская область), сжигал целые деревни (Бабино, Хабалово, Чигиринка и др.).

Спецбатальон «Остланд» на территории Украины и Белоруссии участвовал в расстреле евреев (12 тысяч человек). В ноябре 1942 года батальон участвовал в ликвидации партизан в районе г. Овруч, где было сожжено более 50 деревень и расстреляно свыше 1500 жителей. В одной из деревень заживо сожжены 40 крестьян. Также были расстреляны как «неполноценный расовый элемент» 243 цыгана в концлагере Харку.

Эстонские полицейские участвовали в ликвидации евреев, привозимых из стран Европы, в основном из Чехии. 5 сентября в местечко Каасику прибыл эшелон с тысячей евреев из гетто Терезиенштадт. Все они были расстреляны эстонцами. Через неделю такая же судьба постигла и евреев, доставленных из Берлина.

В 1943 году в концлагерь Клоога, охрану которого нес 287-й эстонский полицейский батальон, были доставлены несколько тысяч евреев из гетто Каунаса, Вильнюса, концлагеря Саласпилс в Латвии и Трансильвании, которых впоследствии использовали на торфоразработках. Перед наступлением Красной армии все они были расстреляны эстонцами. Всего за годы войны эстонцы-каратели уничтожили более 150 тысяч человек.

К чему я все это пишу? Да к тому, что эстонцы и латыши были нашими противниками во Второй мировой войне. Просто-напросто. Они воевали на стороне Гитлера и потерпели поражение. Нет, я далек от обличительного пафоса. На стороне Гитлера много кто воевал. Например, в гитлеровскую коалицию входили Италия, Венгрия, Румыния, Болгария, Турция, Япония. Я про другое, я про независимость и суверенитет. Вот представим на секундочку, что в 45-м году Эстония и Латвия сохранили свою государственность и не были… да-да, я готов согласиться и с такими терминами – «оккупированы», «захвачены» сталинским СССР. Как бы державы-победительницы рассматривали статус этих государств? Безусловно, как государств – участников войны на стороне фашистов. Со всеми вытекающими от этого последствиями. Не отщепенцы, не прислужники, не обманутые юнцы, а практически все (!) мужчины призывного (да и не призывного) возраста этих стран воевали на стороне Третьего рейха.

Из этого в общем-то довольно очевидного факта вытекает интересная и актуальная частность. Красная армия не освобождала Эстонию и Латвию. Она их победила. И соответственно памятник русскому солдату в Таллине – это не памятник воину-освободителю. Это памятник воину-победителю. А значит, и статус его должен быть иным. Попробовали бы немцы снести памятник советскому солдату в Трептовпарке. Что бы тогда началось! А тут взятки гладки. И Евросоюз, и НАТО их поддерживают.

Избежать ответственности за такое участие в войне этим народам позволила пресловутая советская оккупация. Эти гордые люди влились в «дружную семью советских народов», а с победителей какой спрос? Никакого!

Я вспоминаю миф об Эзопе. Помните, когда он был обвинен в преступлении и мог избежать ответственности, если бы признал себя рабом. Ему все предлагали именно такой выход. Однако он был свободным человеком и решил предстать перед судом как свободный человек. И был казнен.

Да, конечно, пока латыши с эстонцами были «порабощены» коммунистами, то и вопросов никто не ставил. Какой спрос с рабов? Тем более они сами так себя называют. Но вот они стали свободными. Независимыми и суверенными… Ну что ж, ответьте теперь за все. Ну не трусьте же, не юлите. Скажите: «Да, это наша история. Да, были преступления. Участие в войне на стороне Гитлера – чудовищная ошибка наших народов. Расстрелы, геноцид, участие в холокосте – это наш грех». Так нет. Не хватает смелости. Выдумывают, понимаешь, каких-то борцов за независимость… Стыдно слушать.

В силу понятных обстоятельств у меня много знакомых из числа бывших советских немцев, ныне проживающих в Германии. Так вот они рассказывают интересную вещь. В составе немецких налогов есть и суммы, предназначенные на выплаты жертвам фашизма. Наши, конечно же, давай возмущаться: «А мы-то тут при чем? Мы никакого отношения к этому не имеем. У нас вон тоже есть погибшие на войне, только в составе Красной армии». А им ответили просто: «Вы приехали на свою историческую Родину. Вы хотите влиться в свой народ. Так и разделите с ним его историю. А в ней было всякое. И хорошее, и плохое. Это наше государство. И если вы хотите быть его гражданином, то должны вместе со всеми нести историческую вину своего народа».

Господа латыши и эстонцы! Если вы считаете себя свободными людьми, то не пугайтесь своей истории. Имейте мужество признать очевидное. И взять за это ответственность. Как свободные люди. Если вы таковыми себя считаете.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

За время войны в Красную армию было призвано около 30 миллионов человек.

Убыль личного состава Красной армии в течение войны в связи с увольнением составила около 1 миллиона человек.

По состоянию на май 1945 года численный состав Красной армии был около 11 миллионов человек.

Итого погибло 18 миллионов солдат.

Остальные погибшие – это мирные жители. Сколько их – никто не знает.

А.К.

Часть 8

КОРИФЕНА, ИЛИ МАХИ-МАХИ

Прежде чем рассказывать о собственно рыбалке и обстоятельствах, с ней связанных, расскажу об этой замечательной рыбке, поскольку, в отличие от других членов пресловутой пятерки, она не так известна и растаскана на картинки.

Махи-махи – это одна их самых красивых океанских рыб. У нее очень необычная форма тела. Если смотреть сбоку, то в общих чертах оно напоминает тело тунца средней величины (около метра), за исключением морды, которая представляет собой абсолютный обрубок. То есть, если так можно выразиться, «линия лица» у махи-махи – вертикальная. Линия спины и линия брюха в головной части рыбы образуют практически параллельные прямые – и, в сочетании с вертикальным «лицом», получается прямоугольник. У нижнего угла этого прямоугольника расположен рот и глаза, поэтому возникает ощущение этакого «лба» над головой. Может быть, из-за этого лба она и носит еще одно название – dolphin-fish (рыба-дельфин).

Если же смотреть на нее не сбоку, а прямо, то выяснится, что она абсолютно плоская, и всякое сходство с тунцом исчезает, потому что «в сечении» тунец практически круглый.

Добавим к этому описанию переливающуюся от желтого к сине-зеленому окраску махи-махи, и получится (уж не знаю, насколько я мастак описывать) довольно оригинальный портрет. Эту рыбу не спутаешь ни с какой другой. Стоит только появиться на поверхности воды ее морде, как все сразу говорят: «махи-махи».

Мои изыскания относительно других названий махи-махи (так ее именуют американцы и англичане) показали следующее. Например, в Карибском бассейне, в частности на Ямайке и даже иногда в Майами (сказывается влияние проживающих там кубинцев), она, как уже упоминалось, называется dolphin-fish. Хотя, естественно, ничего общего с дельфином не имеет, ведь дельфин – это млекопитающее, а рыба – это рыба, низшее существо.

В Таиланде и Германии (!) ее называют «золотая макрель», хотя, опять же, ничего общего с макрелью у этой рыбы нет, поскольку макрель – это обыкновенная скумбрия.

Испанцы называют ее «золотая дорадо», но и с рыбкой дорадо у махи-махи нет сходства. Дорадо меньше и похожа на банального карася.

На Мальте ее называют «лампука», и она даже изображена на мальтийских десятицентовых монетах. В Японии ее называют «шира». А вот в Греции и вслед за ней в России махи-махи называют «корифена».

Корифена вкусная, и готовить ее можно любым способом – на пару, в супе, на гриле или просто поджарить на сковороде.

Однажды ранней весной, в начале марта, я оказался в Вашингтоне. Это случилось тогда, когда я занимался телевидением (в прессе это получило название «удушение свободы слова») и мне нужно было встречаться с различными конгрессменами, политологами, газетчиками и телевизионщиками. Тогда первый раз сенатор Лантос поставил вопрос об исключении России из G-8, и я ездил по Америке, убеждая местных умников этого не делать. График был достаточно напряженный, примерно по десять встреч ежедневно, и уже к концу недели я был выжат как лимон.

Мне помогала целая армия консультантов, лоббистов и юристов. И вот в пятницу вечером я сидел с самыми близкими помощниками в ресторанчике недалеко от Капитолия, в самом начале Пенсильвания-авеню, и думал о том, что надо как-то обустроить надвигающийся уик-энд, поскольку в понедельник начиналась аналогичная сессия в Нью-Йорке, а торчать в субботу и воскресенье ни в Нью-Йорке, ни тем более в Вашингтоне мне не хотелось наотрез. Скучные американские уик-энды для русского человека, который уже посмотрел все музеи, галереи и бродвейские мюзиклы, заканчиваются походом в ресторан (чаще всего – в «Русский самовар») и глубоким понедельничным похмельем, а в таком состоянии агитировать американцев «за Россию» – значит, заниматься антирекламой. Короче, нужно было чем-то себя занять.

Соскучившись в Москве по летней жаре, я предложил рвануть в Майами. Погреть бока под теплым тропическим солнышком – это была хорошая идея, но свободных номеров в отелях, как назло, не оказалось. И тут нам улыбнулась удача: тре-вел-агент одного из моих помощников, Лены Теплицкой, нашел нам номера в отеле «Брейкерс» в Палм-Бич. Купив билеты, мы в субботу утром вылетели во Флориду.

Тут нужно пояснить, что Палм-Бич отличается от Майами тем, что если Майами начал особенно бурно развиваться как своеобразная замена Кубе, после того как там к власти пришел Фидель Кастро, то Палм-Бич – это старый флоридский курортный городок с дорогущими особняками, первые из которых были построены еще в конце XIX века. Расположен он километрах в ста на север по побережью от Майами. От него прямо на восток восемь часов хорошего хода до Багамских островов. Самую дорогую часть города с пятизвездочными отелями и частными домами-дворцами отделяет от берега небольшой канал с поднимающимся на ночь мостом. Люди здесь живут тихой, спокойной жизнью, без майамского «поджигания». Играют в теннис и гольф на собственных кортах и полях, ездят верхом на породистых кобылках и плавают на личных яхтах до Нассау (столица Багам) и обратно. Нет лучше места, чтобы уберечь себя от нью-йоркской пьянки.

Про отель «Брейкерс» нужно сказать особо. Если вспомнить начало второй серии культового фильма «Однажды в Америке», когда главные герои, лежа на пляже, узнают из газет об отмене «сухого закона», то на заднем плане высится огромный отель с двумя башенками. Так вот это и есть «Брейкерс». Отель старый, еще XIX века постройки, с красивыми псевдоготическими интерьерами, прекрасной кухней и отвратительными номерами, поскольку окна закрыты наглухо и открыть их нет никакой возможности. Кондиционеры не могут улучшить качество спертого воздуха. За многие годы он пропитался специфическим гостиничным запахом – смесью курева и блевотины. Такой запах бывает еще на русских вокзалах. Находиться в номере, смотреть на океан, солнце, пальмы и песок и вдыхать эти миазмы – нет никаких сил. Балконов тоже нет. Ужас. Мы старались как можно больше времени проводить вне отеля.

В этот раз рыбалка была не экспромтом, а плановым мероприятием: мы ее заказали еще из Вашингтона. Уже наутро в воскресенье, на восходе солнца, на ближайшей пристани нас ждал традиционный рыбацкий катер. Погрузившись на него, мы отправились в океан. Рыбалочка была так себе, поймали мы не сказать, чтобы ничего, но и удачной ее тоже назвать было нельзя. Мелочь – парочку blue fish, парочку камбал, еще какой-то ерунды. Но все-таки приключение состоялось. Как в плохих романах – в последний момент. Мы уже засобирались домой и потихоньку сматывали снасти, как один из спиннингов резко согнулся, обещая крупную рыбу.

Я с энтузиазмом начал сматывать спиннинг, потихоньку подтягивая жертву к лодке. Это очень волнующий момент рыбалки. Ты чувствуешь и по силе рывка, и по изогнутости удилища, что попалась неординарная рыба, но пока она еще борется на глубине и ты не знаешь – кто это? Может, это тунец, может, акула, а может, просто очень крупная blue fish (они бывают и больше метра). Все остальные спиннинги к тому моменту были уже смотаны, и все сгрудились вокруг меня, гадая, кого же я поймал.

Я подмотал рыбу уже на расстояние метров 15–20, когда почувствовал и увидел по ослаблению лески и изменению угла ее наклона к воде, что рыба почти вертикально пошла наверх. Еще несколько секунд – и она выпрыгнула из воды метра на полтора. Извиваясь, зависла на мгновение в воздухе и плашмя с брызгами шлепнулась в воду. До сих пор в глазах стоит картина: синее море, голубое небо, яркое солнце высоко в небе – и золотисто-голубая, переливающаяся и сверкающая рыба извивается в воздухе своим мускулистым и изящным телом.

– Dolphin fish! – закричал капитан лодки.

– Какой же это дельфин? Это же рыба! – заметил я, подтягивая рыбу так, чтобы ее удобно было забагрить.

– Ну, если хочешь, зови ее махи-махи.

– А она вкусная?

– Вкусная. Мне нравится. Ну давай, вытаскивай ее.

Помощник капитана воткнул короткий багор рыбе в бок и вытащил ее на палубу. Я долго рассматривал свою добычу. Махи-махи была настолько необычной, разноцветной, настолько соответствовала тропическому антуражу, что в моей памяти всплыли все детские книжки про пиратов Карибского моря и прочие ерундовины, от которых у особей мужского пола до самой старости замирает сердце.[31]

Причалив, капитан обработал рыбу, мастерски орудуя тонким острым ножом. Он, как настоящий профессионал, разрезал ее со спины, ловко выдирал позвоночник и аккуратно срезал со шкуры длинные куски рыбного филе. Голову, хвост, позвоночник с ребрами, шкуру и внутренности он выбрасывал за борт. Сидящие на берегу пеликаны при всей кажущейся неповоротливости быстренько взлетали, садились на воду – и тут же все эти отходы пропадали в их мешках на нижней челюсти. Однажды что-то огромное вдруг вынырнуло из воды, показалась большая пасть, хлоп! – и брошенные остатки исчезли. Мы так и не поняли, что это было. Немного жутковато, что вот так, под лодкой, в акватории порта у причала плавает какое-то чудище – очевидно, хищное, с огромной пастью, а мы чуть ли не купаться собрались.

Вечером мы наслаждались ужином, приготовленным из нашего улова. Гвоздем программы была махи-махи, приготовленная в кляре. С шабли она прошла на ура.

Второй раз я ловил махи-махи тогда же, когда ходил на тунца. Тогда у нас случилось такое же приключение. Мы уже возвращались обратно, когда сидящий на марсе помощник капитана закричал:

– Махи-махи! Целая стая!

Мы резко изменили курс и направились туда, куда он показал. Оказалась довольно интересная ситуация. Вдалеке от берега (120 км) плавает в океане доска. Вся заросшая водорослями и ракушками. Вокруг этой доски крутятся десять или двенадцать махи-махи. Прямо на поверхности. Их можно детально разглядеть в прозрачной воде. Мы заглушили двигатели, достали несколько спиннингов, наживили и бросили в воду. Буквально на расстоянии вытянутой руки от кормы, никого не боясь, плавали метровые рыбины. Они клевали одна за другой. Причем было видно, как махи-махи подплывают и заглатывают наживку. Это было зачаровывающе. Мы как роботы закидывали спиннинги вновь и вновь, пока не выловили их всех. А они, в свою очередь, исправно клевали, пока не попались все до одной.

Моя дочка была восхищена этим эпизодом, пожалуй, даже больше, чем ловлей тунцов. Простота и быстрота, с которой мы, не веря себе и нашей удаче, наловили столько махи-махи, никого не могла оставить равнодушным. Ну и, конечно, красота рыбин. Такой яркой и элегантной расцветки я не встречал у рыб до тех пор, пока не начал нырять с аквалангом в коралловых рифах Красного моря.

Там, в Красном море, вдоль стены кораллового рифа плавает такое количество рыб самых разных цветов и форм… Но это, как говорится, совсем другая история. Да, впрочем, вы все это видели по телевизору…

А.К.

БИГ БЕНДУКИДЗЕ

Каху Автандиловича Бендукидзе я знаю уже, наверное, лет 12. Я помню, как все охали и ахали, когда он вопреки тогдашней моде покупал машиностроительные заводы, а не как все – нефтяные и металлургические компании. Однако прошли годы и выяснилось, что оборудование для этих компаний могут производить только «Объединенные машиностроительные заводы» (ОМЗ) Кахи. Вот и встали олигархи к нему в очередь.

Он вообще очень странный. Во-первых, необычайно толст. Ну вот хотя бы в этот раз: пришел на встречу со мной, заранее предупредив, что он ничего есть не будет. Результат превзошел все ожидания – он съел больше меня… Есть в нем что-то раблезианское…

Во-вторых, в отличие от других олигархов он никогда ничего не просил. Хотя в Госкомимуществе бывал, наверное, чаще всех. Но ходил он не по начальственным кабинетам, а сидел в методическом управлении и, как обычный клерк (бесплатно!), помогал писать различные методики. Причем всегда его позиция была ультралиберальная и антикоррупционная. Может, тяга к госслужбе у него тогда началась?

– Вот скажи мне, наши страны если еще и не находятся в состоянии «горячей войны», то в состоянии «холодной» – уж точно.

– Да. Не самые лучшие отношения. Чувствуешь себя неуютно в этой атмосфере.

– Вот покуда ты не был грузинским министром, ты мог от этого отстраниться либо с сожалением смотреть, как ругаются Россия и Грузия…

– Да, я с сожалением смотрел в эту сторону.

– Но сейчас-то ты не можешь быть над схваткой?

– Не могу.

– И?..

– Ну что – и?.. Ну обидно!

– А какой позыв к действию в связи с этим? Просто с оливковой ветвью в клювике туда-сюда мотаться – бессмысленно. Мы же знаем, как мирить олигархов. Это безнадежно. Они все хренами меряются. Здесь же почти та же самая штука: «Я суверенная страна». – «А я покажу тебе, какая ты суверенная».

– Но с другой стороны, как говорил Гете, лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой…

– Вот смотри, с одной стороны – не Путин устанавливал пророссийские режимы в Абхазии и Южной Осетии, но в то же время он и в силу исторических причин, и в силу его ментальности не может себе позволить отступиться от них. Те же осетины скажут: «Десять лет русские нам рассказывали, что никогда, ни при каких обстоятельствах они нас не предадут, а как только прижало, так тут же продали». В то же время Саакашвили, как я понимаю, не дает России ни малейшего шанса сохранить лицо.

– А как бы тебе виделись такие варианты? Чтобы и Грузию объединить, и Россия бы сохранила лицо? Как ты думаешь, компромисс здесь вообще существует?

– Думаю, что, к сожалению, компромиссных вариантов просто быть не может. Либо российский, либо грузинский. Не бывает так, чтоб «немножечко беременная». Любая ситуация окажется тупиковой. Однако без территориальной консолидации решать экономические проблемы Грузии, по-моему, бессмысленно.

– Нет, экономические реформы не бессмысленны, но они, конечно же, не будут столь эффективны. Мы будем тратить больше денег на всякую ерунду. Вместо того чтобы снижать налоги, мы будем укреплять армию, полицию. Но реформу-то все равно надо делать. Ведь ни одна проблема не решена. А мы хотим быть в европейском сообществе. Это же невозможно – с нынешней, очень своеобразной грузинской экономикой.

– Каха! Вот расскажи мне: твое телодвижение, я имею в виду с министерским портфелем, оно давно вынашивалось?

– Нет, это было спонтанно. Я, честно говоря, в последние недели перед этим событием был погружен в размышление относительно летнего отдыха. Потом у меня шла сделка с «Силовыми машинами» и я мечтал уйти практически совсем со всех исполнительных должностей.

– А тебе предложение от Саакашвили поступило официально?

– Дело в том, что я просто поехал на международную конференцию… Он был там, выступал. В кулуарах мы разговорились. Саакашвили меня спросил: «Что вы думаете про нашу экономическую программу?» А программа была просто никакая, она была такая, ну знаешь, что может написать Мировой банк, что все надо делать хорошо, тщательно, аккуратно. С соблюдением макроэкономических пропорций… Что частный сектор нужно развивать, что госсектор – это тоже хорошо… Дальше президент говорит: «А что вы думаете о Министерстве экономики?» Ну, я и сказал, что оно не нужно в нормальной стране. Это заблуждение, говорю, если можно считать, что Министерство экономики может влиять на экономику. На экономику влияет, самое главное, судебная система ну и остальные вещи тоже. Много там говорили… В конце концов он мне сказал: «Вам необходимо поговорить с премьером!» Премьер позвонил мне на следующий день, и мы с ним встретились. Мы говорили четыре часа, и где-то на третьем часу разговора он мне сделал такое предложение – возглавить Министерство экономики.

– Возглавить это никому не нужное, по твоим словам, Министерство экономики… Ну да, ты, наверное, решил, что если ты такой умный, то почему не министр?

– Хе-хе… Военные говорят: «Если ты такой умный, то почему не ходишь строем?» Мда… Значит, я так подумал-подумал минут двадцать – и в целом согласился. Я еще окончательного согласия не дал, а уже так вот все пошло-поехало – пресса, слухи, работа… Короче, отказываться было уже поздно.

– Скажи, а ты этот идеализм в себе культивировал? Это же ребячество какое-то!

– Мне кто-то сегодня процитировал Черчилля, что жизнь – это движение от одной неудачи к другой со все большим и большим энтузиазмом. Идеализм? Что ж, он тоже присутствует. Идеализм в том смысле, что я верю, что все в наших силах. Вообще люди, которые начали заниматься бизнесом во второй половине восьмидесятых, не совсем нормальные. Это совершенно ненормальные люди, их нельзя описывать обычными терминами, потому что у них снижен порог чувствительности. Они, с одной стороны, ничего не боятся, а с другой – все учитывают, у них есть авантюрная жилка, они все идеалисты, потому что неидеалистам заниматься в 88-м году бизнесом было бы совсем невозможно.

– Когда решение принималось, фактически собственный бизнес уже был продан и не надо было вообще заниматься его менеджированием. Ну понятно, что все не так просто, но алгоритм имел сходимость. Теперь же сделка под угрозой, если совсем не развалилась. Надо опять возвращаться к собственным активам, а тут это министерство, будь оно неладно… Все так некстати?

– Нет, мне не надо было возвращаться к собственным активам, слава Богу. Может быть, и хорошо, что я стал министром, у меня в ОМЗ хорошие сотрудники. Вот пусть они и управляют.

– Но все равно это не то же самое!

– В моем случае, во-первых, это единственный выход, который у меня есть, а во-вторых, я понимаю: если бы занимался оперативным управлением ОМЗ, то все равно не был бы более эффективным, чем мои сотрудники без меня. То есть я себя, конечно, ценю, но тем не менее считаю, что не добавлял бы никакой стоимости. Ну что делать. Вообще самое тяжелое – становиться рабом самого себя. Это такая опасная штука. Самое страшное – это попасть в рабство к самому себе. От другого еще сбежать можно, а от себя – никуда. Я часто разговариваю с людьми, у которых денег больше, чем у меня, в десятки, а то и в сотни раз. Эти деньги в принципе невозможно потратить никогда. Есть среди этих людей и мои приятели. Они все в один голос говорят: «Не могу остановиться. Знаю, что уже нет смысла, а остановиться – не могу».

– Вот интересно, ты, когда принимал решение в течение этих 20 минут, которые поменяли всю твою жизнь, придумал экономическую модель, которую собираешься строить?

– Нет. Какая такая экономическая модель? Либерализация всего подряд.

– В условиях воюющего государства, воюющей страны минимизировать государство – опасная вещь… Хотя никакого другого пути не может быть.

– Я считаю, у Грузии больше шансов на реформы, чем у России. Потому что отступать некуда. Если бы у нас в России были низкие цены на нефть, Путин не стал бы шестой год подряд заниматься одним только «укреплением вертикали». Если бы у нас были низкие цены на нефть, уже прошло бы большинство реформ. И реструктуризация естественных монополий. И коммунальная реформа. И пенсионная.[32]

– Ответь мне на простой вопрос: существует ли сценарий достаточно эффективного развития Грузии в среднесрочной перспективе – не 50 лет, а хотя бы лет 10. Без – я подчеркиваю – экономического сотрудничества с Россией. Заметим, что почти вся инфраструктура завязана на Россию. Можно я тебе предложу некоторую цепочку рассуждений? Вот смотри: в России, как ни крути, даже при нынешнем достаточно забавном политическом строе, который изобретен нашими доморощенными властями, когда за каждым чихом нужно бегать спрашивать разрешения в Кремль, даже при этом все-таки ключевые экономические решения принимаются зачастую не государством, а в частном секторе. И какими-то достаточно существенными средствами наши в кавычках частные собственники в состоянии распоряжаться без оглядки на Кремль или Белый дом. Вот если совокупную массу этих средств объединить, то этой цифры с лихвой хватит для того, чтобы обеспечить экономическое возрождение Грузии. Мне кажется, что заставить их инвестировать в Грузию может только то, что Грузия им даст некоторый набор факторов, которые им не дает Россия. В силу особенностей русского национального представления о государстве как защитнике слабых, а не сильных. И первые из этих факторов – это покой и защита в обмен на разумные налоги.

– Отвечаю. Существует ли позитивный среднесрочный сценарий развития без России? Я прекрасно понимаю, что в ближайшие десять лет будет еще хреновее. Если мы это переживем, то будет другой тип экономики. А что касается покоя, то покой они могут получить и во Франции.

– Про Францию ты зря. Это не то же самое. Во Франции русский человек всегда будет чувствовать себя иностранцем. А вот Грузия и исторически, и ментально для русских – это часть России. То есть там все говорят по-русски, там знакомые места, там можно жить не ностальгируя.

– Ну хорошо, а, например, Израиль? Как вариант? Хотя, конечно, Израиль мононационален, а Грузия всегда была космополитична. То, о чем ты говоришь, эта модель называется «остров Крым».

– Это в голову приходило? И тогда, задрав штаны, наши купчики будут инвестировать.

– Я просто не считаю, что мы должны что-то делать для того, чтобы Россия имела преференции. Нужно создать такие условия, чтобы спокойствие и облегчение были для всех.

– Вот эта ниша, понимаешь? Мечта о нормальной России… Ведь смотри, Россия – это разделенная страна, в которой до сих пор идет гражданская война. И меньшинство, которое уже почти сто лет угнетается большинством, мечется, хочет спрятаться от этого перманентного «отнять и поделить». Ну хотя бы оставьте нас в покое, мы не хотим бесконечно выступать в роли виноватых. И вот они получают этот остров Крым… «Быть может, за стеной Кавказа сокроюсь от твоих пашей, от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей…» За это действительно люди готовы заплатить. Причем существует абсолютно понятная система мер, нужно просто точно, абсолютно точно гарантировать сохранность сбережений, гарантировать их неприкосновенность и в некоторых случаях – анонимность. Бизнес захочет гарантий невыдачи. Это понятно. Хотя вот это – самое сложное из всех международных юридических процедур… И кстати, на Бадри будет многое проверяться… Хотя Англия же никого не выдает. Ни-ко-го. Ни Березу, ни Ду-бова, ни Закаева – никого не выдала… Иметь возможность жить или долго бывать в стране, в которой практически все говорят по-русски. В стране, которую ментально прекрасно понимаешь. Которая тебя примет, в которой ты не будешь иностранцем… Причем желательно, чтобы гарантировали какие-то международные институты, потому что к грузинской власти пока доверие не очень высокое. И облегченное получение вида на жительство или грузинского гражданства как второго. И как только наша власть узнает о том, что у колоссального количества людей появилась альтернатива, она сама изменится. Изменится, потому что у нее появится конкурент. Появится вторая Россия.

– Я вообще надеюсь, что все, что мы делаем, близко к этому. Гражданство? Вот мы сейчас решили в одностороннем порядке, независимо от того, упростит ли сама Россия, визовый режим для русских. Ты приехал, штампик поставил и пошел дальше.

– Я могу сказать, что собственными глазами видел возрождение маленькой страны. Такой же примерно, как Грузия. Ведь в Грузии 5 миллионов населения, верно? Я про Чили. Фантастическая коррупция, коллапс экономики, полное прекращение международной торговли, развал транспортного сообщения и так далее. И я там был и видел, во что она превращается. Кстати говоря, удачно проведенная пенсионная реформа дает возможность консолидировать колоссальные инвестиционные средства.

– Я общался с Хосе Пиньерой. Да, пенсионная реформа сыграла очень большую роль в модернизации Чили. Но я не считаю, что мы должны выбрать эту модель… Нужно следовать рефлексам народа. У них оценки очень правильные, здоровые. К примеру, куда станут первым делом инвестировать грузины деньги? В образование детей. Я приезжаю в Тбилиси, вижу людей 25–30 лет, которые учились в Геттингене, Нью-Йорке, Лондоне, Мюнхене. Таких людей много. Они думают по-другому, у них мозги по-другому устроены. Взять хоть вот самого президента Саакашвили – учился в Колумбийском университете…

– Однажды Березовский высказал мысль (может, где-то вычитал) о том, что люди западной цивилизации – это люди, которые склонны организовывать какие-то коммуны, порядки, разрабатывать какие-то регламенты, правила, строго их соблюдать и так далее. И они, если их оставить в покое, так себя зарегулируют, что получится рота на марше. Поэтому задача государства – все время их растаскивать, чтобы либерализм был, разрубать эти связи, обеспечивать им индивидуальные свободы. Русские же, наоборот, анархисты, скифская такая фигня, и поэтому задача государства – в кучу их все время собирать, напалмом их вольницу жечь.

– Это просто разные этапы развития общества. Я недавно читал одну интересную статью про промышленную революцию, и там было сказано, что большая проблема в Германии и во Франции – очагах промышленной революции – была, как приучить рабочих ходить на работу в нужный день. Не в нужный час, а в нужный день. Потому что люди не понимали, как это каждый день ходить на работу… А еще мне попалась статья про большую китайскую компанию (из коммунистического Китая), которая занимается стиральными машинами, компьютерами… И там было сказано, что человек, который создал ее, сначала был директором небольшой государственной фабрики, и его рабочие ссали прямо в цехе, не отходя. Вот станок, он чего-то делает, надо поссать, он берет и ссыт, понимаешь? А сейчас это какой-то мировой лидер в каких-то областях. Я так легко все это себе представляю… Просто разные стадии развития. Американцы в этом смысле – это как бы самая далеко продвинутая часть человечества. Это то, что нас ожидает.

– Бигмаки, жирные, толстые, невероятно скотского вида женщины? Лживый Голливуд, который рассказывает нации, что она спортивная и красивая? Голливуд, который имеет колоссальную силу?

– Ну, Голливуд был против Буша, например, а народ его выбрал.

– Его не народ избрал, а суд назначил.

– Так этот суд, он же по закону американского народа действовал.

– Ну что ж законы. Про законы мне только не надо рассказывать, эти законы нынешняя Дума наштампует сколько хочешь.

– Да. Настоящие законы должны соответствовать общественному консенсусу.

– Старик, а кто определяет наличие и отсутствие консенсуса? Когда 90 процентов нации за?

– При 90 процентах нации – это консенсус в том случае, если на самом деле специальным образом учтены и защищены права меньшинства. Если же этот закон направлен против меньшинства – то это вид тирании. Тирании большинства. А тирания большинства – это общество несвободных людей.

– А если большинство скажет: давайте мы всех олигархов расстреляем, а имущество их спокойно распределим равномерно среди граждан? А процедуру равномерности поручат определить правительству?

– Это будет очень плохой закон.

– Но это будет общественный консенсус.

– Я не верю. Если это общественный консенсус, то необходимо, чтобы перед этим дали возможность провести – не побоюсь этого слова – публичную дискуссию…

– Дадут.

– Если будет публичная дискуссия и тем не менее такой закон примут, то это станет сильнейшим действием по самоуничтожению нации, по существенной потере возможности к прогрессу. Но это явится и большим уроком на будущее. Вот знаешь, как считают, чем обусловлено миролюбие немецкого народа – оно обусловлено той жопой, куда они сами залезли.

– Кстати, мы так много говорим о патриотизме, а вот знаешь, кто был самый великий патриот в мировой истории? Адольф Гитлер. Никто больше его не любил свой народ. Что же он сделал для своего рода? Он его чуть не угробил. Поэтому, может, мы не будем культивировать патриотизм в безграничных количествах?

– Я хочу сказать, что если русский народ примет решение «отнять и поделить», то, с одной стороны, это будет очень печальное решение, оно отбросит его назад, но, с другой стороны, я надеюсь, что его последствия его сильно провакцинируют. Он такие решения в следующие разы принимать не будет.

– Но он уже однажды принял такое решение в 17-м году.

– Это не русский народ. Это ваш немецкий генштаб, Альфред Рейнгольдович, забашлял Ленина…

– Эту вашу славянофильскую идею, Каха Автандилович, мы знаем. Что Ленин – немецкий шпион. А русский народ – агнец божий, сам ни в чем не виноват, это не он устроил резню, которая длилась четыре года. И потом не он сам себя расстреливал и доносы на себя писал – это все жиды и немцы. И грузины, заметь.

– Я обращаю твое внимание, какое в результате возникло стойкое отвращение в народе к стукачеству.

– Никакого отвращения, ровным счетом. По-прежнему стучат друг на друга. И если раньше по понятиям вор не должен был с ментами общаться, то сейчас вор и мент – это одно и то же. Это связано со стукачеством. Ментов подключать – это же западло. У нас в бизнесе, в нашем с тобой бизнесе, который мы вместе создавали, сейчас милое дело ментов подключить для наезда на конкурента.

– Нехорошо, неправильно. Но это касается небольшой части. Общественность же этого не одобряет…

– А потом мы удивляемся, почему менты решили вдруг в самостоятельное плавание отправиться. Они, наверное, подумали: а можно мы без заказа наезжать будем? Сами по себе. У нас уже достаточно денег, чтобы считаться олигархами.

– Понимаешь, мне очень тяжело говорить с человеком, который так явно не любит русский народ. Только не говори мне, что ты его любишь. Ты не любишь никакой народ, Алик, потому что ты мизантроп.

– Во-первых, я не мизантроп. Меня уже в этом однажды Виктор Ерофеев обвинил.

– Я независимо от Виктора Ерофеева.

– Во-вторых, я люблю русский народ. Просто я не люблю об этом говорить, потому что, мне кажется, о любви вообще говорить нельзя. Чем больше про нее говоришь, тем быстрей она исчезает. Кстати, Довлатов как-то сказал о патриотизме, что любить публично – это скотство.

– Это русский человек может молчать о любви к России. А тебе, как инородцу, нужно постоянно об этом говорить, иначе русские тебя заподозрят в нехорошем чем-нибудь.

– Дело в том, что в терминологии любви к народу официальная версия предполагает, что любовь – это синоним слова «гордиться». А у меня любовь – в истинном русском смысле слова, это синоним слова «жалеть».

– Нет, жалеть как раз не надо. Жалость унижает.

– Неправда. Помнишь старую песню: «…в селах Рязанщины, в селах Смоленщины слово «люблю» непривычно для женщины. Там, бесконечно и верно любя, женщина скажет: жалею тебя». И я хочу ему помочь.

– Хотя, может быть, ты и прав. Однако это очень интеллигентская точка зрения, конечно. На самом деле народ находится ровно там, где он хочет быть. И выбраться из задницы люди могут только сами, сами, сами…

– Согласен. Ровно поэтому я считаю, что прав был великий грузинский режиссер Абуладзе, сняв «Покаяние». И этого покаяния до сих пор не случилось. А без покаяния нет прощения, как известно. Не покаялся народ в том, что он сам с собой сделал, и до сих пор у него и толку нет никакого. Нужно четко назвать своих врагов. Четко назвать тех людей и те свои собственные качества, которые тебе вредят.

– Ты хочешь написать об этих особых людях? Если нужна помощь, обращайся. Как бы мне не пришлось тебя после этого в Грузии прятать…

БИОГРАФИЯ

Бендукидзе Каха Автандилович родился 20 апреля 1956 года в Тбилиси. Грузин. В 1977году окончил биологический факультет Тбилисского государственного университета, в 1980 году – аспирантуру МГУ в Москве.

После аспирантуры работал в Институте биотехнологии Министерства медицинской промышленности СССР, возглавил лабораторию молекулярной генетики клеток животных.

В 1988-м занялся коммерцией, создал несколько кооперативов по производству биохимических препаратов для научных целей.

В 1991-м возглавил совет директоров Промышленно-торгового банка.

В октябре 1993-го был включен в состав Совета по промышленной политике при Совете Министров Правительства РФ.

В мае 1993-го компания Бендукидзе «Биопроцесс» выиграла общероссийский аукцион по продаже акций АО «Уральский завод тяжелого машиностроения» («Уралмаш»).

В 1993-м занял должность главного управляющего концерна НИПЕК.

В 1994-м вошел в совет директоров Российского банка реконструкции и развития.

В 1998-м занял пост генерального директора Объединенных машиностроительных заводов (ОМЗ).

С октября 2000-го – член Совета по предпринимательству при правительстве

РФ.

В 2002-м входил в число инвесторов ЗАО «Шестой телеканал».

В 2000–2002 годах – постоянный участник встреч президента Путина с крупнейшими промышленниками и финансистами.

1 июня 2004 года назначен министром экономики Грузии.

А.К.

ЗАМЕТКИ С ЧЕМПИОНАТА МИРА ПО ФУТБОЛУ

Глава 1. МАКАРОННИКИ, ЛЯГУШАТНИКИ И КОЛБАСНИКИ

Больше всего мне жалко, что немцы не стали чемпионами мира.

Во-первых, потому что я, по понятным причинам, болел за немцев.

Во-вторых, больше команды, которая обыграла аргентинцев, чемпионами достойны быть лишь те, кто обыграл бразильцев. То есть, если бы чемпионами стали французы, это было бы справедливо.

Но итальянцы! Эти-то при чем? Не касаясь группового турнира, в котором бледную игру легко объяснить тактическими соображениями (например, французы в подгруппе тоже не блистали), можно сказать, что в качестве соперников австралийцы и хохлы – это не уровень чемпиона. Да и у австралийцев-то они выиграли еле-еле, получив за три секунды до конца матча более чем спорный пенальти.

Итальянцы, конечно, выиграли у немцев. Это да. Аргумент сильный. Можно, конечно, опять возразить, что в конце матча, в дополнительное время и так далее. Но даже если без этих отмазок, то что, одна-единственная приличная игра – и можно стать чемпионом? В финальной пульке из четырех игр две выиграть по пенальти, и после этого вы мне будете говорить, что я их должен считать настоящими чемпионами?! Перестаньте меня смешить!

Это по сравнению с командой, которая последовательно выиграла у испанцев, бразильцев и португальцев? Причем по игре, без фуфла и пендалей! Или командой, которая (опять я о своем) честно билась со шведами, аргентинцами и теми же португальцами?

Ну и, в-третьих, самое главное. У меня был припасен для этой статьи прекрасный заголовок – «Триумф воли». Представьте: немцы становятся чемпионами в Берлине, на Олимпийском стадионе, где проходили игры 1936 года. Лени Рифен-шталь сняла по этому поводу знаменитый фильм под таким же названием (фильм назывался «Олимпия»). И вот через 70 лет Германия опять… и так далее и тому подобное. В общем, понятно, куда я клоню. Получалось все красиво, провокативно, остро. Но – не судьба. Пропал заголовок. Жалко.

Но есть все-таки одна закономерность. В 1990 году в Италии немцы стали чемпионами. И вот, как говорится, согласно законам гостеприимства, произошло алаверды. Тьфу, ерунда какая-то. Не такой же ценой, в самом деле.

А французы опять оказались трагической командой, проигравшей совершенно несправедливо матч по пенальти. Как в далеком 1982 году, в Испании, немцам в полуфинале. Помните тот великий матч? Я до сих пор считаю его лучшим матчем всех времен и народов. Да, впрочем, не только я один…

Я был на трех матчах. На четвертьфинальной игре Германия – Аргентина. На полуфинале Франция – Португалия. И на финале Франция – Италия. Групповой турнир смотрел дома, в Москве. А начиная с одной восьмой финала – в Германии: половину в Берлине, половину – в Мюнхене.

Итак, прошли групповые турниры, оставив смешанные чувства. Во-первых, конечно, восторг от самого факта события, а во-вторых, чувство гадливости от отвратительного судейства. Например, я считаю, что последовательно засудили всех африканцев, особенно Кот д'Ивуар.

Очень хотелось бы коснуться темы гламура. Рональдо и Бэкхем, да и многие другие были настолько озабочены тем, как они выглядят и насколько они соответствуют тому образу, который дает им многомиллионные рекламные контракты, что думать об игре они уже не могли.

Рональдо, как мешок с говном, болтался в штрафной и картинно падал, клянча одиннадцатиметровый. Типичный охотник из сказки Шварца, который не охотился, поскольку боялся промахнуться, а только собирал дипломы и все неудачи списывал на завистников.

Бэкхем плакал в камеры, после того как его заменили в четвертьфинале (видимо, его пиарщики сказали, что у молоденьких посикух всех стран есть большой спрос на плачущего Давидку). На пресс-конференции по поводу своей отставки с поста капитана сборной он пытался выглядеть смущенным парнем из провинциального городка (так больше нравится пожилым домохозяйкам), но чубчик завить не забыл (мудак, так и вижу его бабу-перчинку с перекосое…ленной от пластических операций рожей, размахивающую плойкой перед выходом мужа под камеры).

Рональдинью его имиджмейкеры, видимо, научили изображать жизнерадостного футбольного гения из нищих фавел Рио-де-Жанейро, который играет как дышит и своим солнечным и лучезарным талантом щедро одаряет всех нас. В соответствии с этим «заданием на игру» он все время улыбался, даже тогда, когда его команда фатально проигрывала, и напоминал не футбольного гения, а деревенского идиота, который абсолютно не понимает, что происходит вокруг.

Я это называю «синдром Курниковой» – когда доходы от рекламных контрактов настолько превышают собственно спортивные гонорары, что спорт уходит на второй план. Боюсь, что-то в этом роде начинает происходить и с Шараповой. Жалко. Надо спортивным чиновникам думать на эту тему. Хотя, с другой стороны, не запрещать же им бабло колотить, поскольку спортивный век короток. Все, что они успеют заработать, – это фактически до конца жизни. М-да, задачка…

Матч Германия – Швеция проходил в Мюнхене, а я в это время был в Берлине. На Бранденбургских воротах повесили огромный экран, и дикая толпа пьяных тевтонцев в патриотическом угаре, размахивая немецкими флагами, проорала все два часа. Забавно, что я не видел ни одного инцидента. Потомки нибелунгов (среди которых были заметны и турки с мулатами) были веселы и неагрессивны. Но может быть, я субъективен, поскольку тоже был в национальных немецких цветах и орал вместе со всеми.

Там со мной приключился интересный инцидент. Когда немцы забили второй гол, я заорал: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!»[33] Ко мне подошли полицейские и сделали замечание. Оказывается, эти слова запрещены в Германии, так как «будят нездоровый национализм». Я сказал, что я из России и мне можно. Они, подумав, согласились и отошли. А я подумал: а как же «…была бы страна родная, и нету других забот»? Эти слова что, будят здоровый патриотизм? А где грань? Как отличить одно от другого? А?

Глава 2. НЕГРЫ И «МАРСЕЛЬЕЗА»

Матч Португалия – Франция проходил в Мюнхене. Стало уже общим местом описывать необычную красоту мюнхенского стадиона «Альянс Арена», но не высказаться на эту тему нет никаких сил.

Представьте себе полупрозрачное, сделанное из белого пластика автомобильное колесо, положенное на бок и подсвеченное изнутри то красным, то зеленым, то еще каким-либо светом, на фоне заходящего солнца, посреди равнины и вдалеке – контуры Альп… Десятки тысяч людей ручейками стекаются к нему, пьют пиво, покупают сувениры, едят сосиски. Никакой толчеи, просторно, свободно, удобно. В центре колеса – ярко освещенное футбольное поле, внутри, под навесом – трибуны, вмещающие около семидесяти пяти тысяч человек.

«Альянс Арена» находится за городом, по дороге в аэропорт, примерно в пятнадцати километрах от центра. Насколько я понимаю, такое расположение стадиона выбрано с целью создания некоего нового делового ядра и разгрузки исторического центра города от деловых офисов. И действительно, вокруг стадиона уже строятся новые здания различных компаний, поскольку земля за городом дешевле.

Стадион чисто футбольный, никаких беговых дорожек, легкоатлетических секторов для прыжков и метания всяких ерундовин нет, и соответственно футболисты близко, можно разглядеть выражение лица, услышать их крики, рассмотреть финты, то есть получить то, ради чего, собственно, люди и приходят на стадион и чем принципиально отличается просмотр футбола на стадионе от телерепортажа.

Чуть меньше чем за час до матча футболисты выходят на разминку. Они бегают по полю, бьют по воротам, делают упражнения на растяжку, ускорение, отрабатывают пасы. Потом они уходят, переодеваются уже в цвета национальных сборных и за пятнадцать минут до начала выходят на церемонию, предшествующую началу игры.

Церемония проста: обмен сувенирами и выслушивание гимнов. Когда играют гимны, то на огромных мониторах, висящих над трибунами, показывают лица футболистов. Португальцы пели свой гимн, закрыв глаза и приложив руку к сердцу. Не мне судить, сколько в этом было показухи, а сколько искренности. Но можно отметить одно немаловажное обстоятельство – почти все португальские футболисты знают слова своего национального гимна.

Но вот зазвучала «Марсельеза»…

Вперед, сыны страны родной:

Дни славы наступили!

Тираны дикою толпой

В наш вольный край вступили! (2 раза)

Вам слышны ли у очагов

Солдат свирепых клики?

Друзья! Там ваших бьют сынов,

Подруг там ваших крики!

В ружье, друзья! Сомкнитесь в тесный строй,

Вперед за мной;

Да враг бежит кровавою стезей! (2 раза)

(Перевод М.И. Венюкова)

…На экранах появились лица французских «мушкетеров». Батюшки! Я не знаю, как бы это пополиткорректнее высказаться, но французов, в смысле галлов, среди них только три – Бартез, Саньоль и Рибери. Остальные (хе-хе) афрофранцузы. Слов гимна не знает никто. Во всяком случае, никто даже не пытается бормотать их, пока играет музыка. Лица сосредоточенные, непроницаемые, как у профессиональных наемников. Этакий Иностранный легион в футболе…

И вот о чем я подумал. Пройдет двадцать лет, и нищие дети таджикских гастарбайтеров, получив российское гражданство, пойдут в профессиональные футболисты (надо же как-то семью кормить), то есть в футбольные секции, классы, школы, потом игра в клубах и, наконец, сборная. И вот представьте – стоят они в цветах России, играет гимн, а они поют:

Россия – священная наша держава,

Россия – любимая наша страна.

Могучая воля, великая слава —

Твое достоянье на все времена!

Славься, Отечество наше свободное,

Братских народов союз вековой,

Предками данная мудрость народная!

Славься, страна! Мы гордимся тобой!

Верите? Я – нет! Страна, где они росли в нищете и бесправии. Где каждый мент издевался над их отцом и бил его. И где в конечном итоге отца задавило на стройке. Где они не могли толком ни лечиться, ни учиться. Где мать побиралась на перекрестках, а сестра пошла на панель. Где каждый белый мог назвать его «черножопым». Это та страна, которую они знают. Другой России они не видели.

Да, они будут играть за национальную сборную. Может, даже хорошо играть. Но слова гимна они петь не будут. Они будут молчать. А лица у них будут сосредоточенные и непроницаемые, как у профессиональных наемников…

Матч прошел интересно, на одном дыхании. Гол, правда, был всего лишь один, да и тот с пенальти. Забил Зидан. Португальцы, сколько ни пытались, отыграться не смогли. Обратил на себя внимание интересный факт: публика невзлюбила Криштиану Рональду. Всякий раз, когда мяч попадал к нему, трибуны начинали басисто мычать, выражая свое недовольство. Рональду чувствовал такое к нему отношение зрителей, нервничал, и у него ничего не получалось, а от этого он еще сильнее бесился, и тогда уже у него совсем ничего не получалось и так далее.

Говорят, что публика ополчилась против красавчика Криштиану за две вещи. Во-первых, потому, что накануне чемпионата геи признали его самым сексуальным футболистом планеты. А во-вторых, потому, что в матче против Англии он сдал судье своего одноклубника по «Манчестер Юнайтед» Уэйна Руни, которого соответственно удалили с поля. Дело было так: Руни лягнул кого-то из португальцев, но судья этого не заметил, тогда Рональду подскочил к судье и начал ему объяснять, что сделал Руни. Руни пытался остановить Рональду, но тот был неудержим. Стукач, одним словом. Теперь он боится ехать в Манчестер. Еще бы не бояться, ведь английские фанаты его порвут. А способ разрывания как раз и подсказали геи. Весело, ничего не скажешь… Англичане еще не любят Рональду, наверное, и за то, что до него в пид…ком рейтинге лидировал Бэкхэм. Банальная ревность, что ли? Но это так, шутка…

Матч за третье место проходил в столице федеральной земли Баден-Вюртем-берг Штутгарте, городе «мерседесов». Баден-Вюртемберг – красивая, теплая, залитая солнцем и покрытая лесами и виноградниками земля. Шварцальд, Баден-Баден, невысокие горы, огромные, в три обхвата деревья, пряничные домики. На том берегу Рейна – Франция, точнее – Эльзас, вечный камень преткновения между немцами и французами…

Матч я смотрел по телевизору в Тюрингии, в Веймаре, по дороге из Баден-Баде-на в Берлин, куда я спешил на финал. Веймар примечателен не только и не столько тем, что в нем на руинах Второго рейха была учреждена республика, но прежде всего тем, что в этом городе жили Гете и Шиллер, два человека, создавшие современный немецкий язык. Типа, коллективный Пушкин.

Матч был хорош. Запомнился прежде всего, конечно, Шванштайгер с его дальними ударами. Три гола отвез как из пушки. Где он, гад, был со своей ногой в матче с итальянцами? Эх, что уж теперь… После драки кулаками… Просрали дойчи полуфинал, ничего не скажешь. Обидно до слез.

Удивило, как немцы праздновали бронзу. Как будто это золото! Такое шоу устроили, а из Клинсмана сделали чуть ли не национального героя. Это слегка напрягало. Может, я, конечно, и слишком впечатлительный, но под густым покровом веселья и добродушия, которые сопровождали этот очередной пароксизм германского патриотизма, мне чудилось глухое ворчанье какого-то зигфридовского дракона, отдаленные вспышки и раскаты пока еще далекой, но приближающейся грозы. Может, пронесет на этот раз?

Посудите сами: вся страна увешана немецкими флагами. На матче Франция – Португалия, а потом и на финале, немецких флагов было никак не меньше, чем флагов участников игры. Немцы ходят взбудораженные, подвыпившие и какие-то непривычно смелые. Давненько Европа их такими не видела. Со всех радио– и телеканалов льются народные песни, а уж в Баварии и подавно. Там и в обычное-то время увидеть человека в народном костюме было проще простого, а тут – на каждом шагу.

Еще один штрих: во всех деревнях, что я проезжал, подновили и покрасили памятники погибшим в Первой и Второй мировых войнах немецким солдатам. Маленькие такие крестики. Где бронзовые, где чугунные, а где и просто деревянные. Раньше стояли черненькие, незаметные, а сейчас как-то сразу бросаются в глаза. Что они этим хотят сказать, а?

В стране экономический подъем. В стране фактически нет оппозиции. Большая коалиция в составе социал-демократов и ХДС/ХСС контролирует почти 80 процентов бундестага («Единая Россия» отдыхает). Во время чемпионата был принят очень радикальный бюджет, резко сокращающий социальные расходы, так называемый бюджет экономического роста (роста-то, роста, но налоги – не сократили, то есть как расти собираются, непонятно). Представители оппозиции (коммунисты и зеленые) выступили с резкими заявлениями. В прежние времена эти крики были бы на первых полосах газет. А сейчас – нет. Чемпионат мира, не до этого. Типа, вся страна, в едином порыве, зачем же обращать внимание на кучку злопыхателей, которые не отражают точку зрения подавляющего большинства нации и так далее. Настроения, одним словом, знакомые. Вам это ничего не напоминает? Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

Финал. Берлин. Олимпийский стадион. Стадион, конечно, реконструировали, но имперский размах 1936 года остался. И в огромной прорези на западной трибуне, и в скульптурах по краям стадиона, и в масштабе прилегающей площади. Чувствуются художественные пристрастия незабвенного Адольфа Алоизыча. Но сейчас не об этом.

Игру вы все видели. И голы, и накал страстей, и удар головой Зидана. Все это уже сто раз описано и проанализировано. Я болел за французов, если можно французами назвать негров и арабов, которые получили французские паспорта. Вот и Рибери, коренной француз, взял да и принял ислам. Куда катится Франция? Непонятно…

А немцев ругали за одного мулата и двух силезцев.

Еще совсем недавно во Франции шли войны не то что против мусульман, а между католиками и гугенотами (то есть кальвинистами-протестантами-христианами)! Я даже не знаю: то, что происходит нынче с Францией, это хорошо или плохо? Все эти возмущения в пригородах, поджоги, баррикады, демонстрации… Очередной плавильный котел народов? Вряд ли…

Против негров и арабов играла команда, составленная не только из одних итальянцев, но еще и из итальянцев, играющих только в итальянских клубах. Как говориться, сошлись две школы, две концепции. Лед и пламень, два полюса, инь и ян. Результат вы знаете…

После матча все как-то сдулись и, немного покричав, разошлись притихшие. Чемпионат закончился. Я приехал в гостиницу и лег спать. Желания тусоваться у Бранденбургских ворот не было. Все. До встречи в Южной Африке в 2012 году!

А.К.

САНАТОРИЙ «КАЩЕНКО»

Однажды Андрей Бильжо, мой старый товарищ, модный художник и в прошлом элитный психиатр, зазвал меня в «Кащенко».

Для одних это психушка – жуткое место, юдоль скорби. А для других – психиатрическая больница, увлекательная работа на грани искусства, место встреч с интересными людьми, старинный парковый ансамбль с дореволюционным ландшафтным дизайном.

Бильжо рассказывал про это так смачно, что я согласился, несмотря на мрачный имидж этой отрасли. В конце концов он прав. Мало того что психиатрия – таинственная притягательная наука; мы ж еще знаем, что стопроцентно нормальных среди нас нет; что самые яркие и запоминающиеся поступки в мировой истории совершили, пожалуй, именно пациенты психбольниц…

ОБХОД

И вот мы в «Кащенко». Прошу обратить внимание, на экскурсии! Идем с Доктором (так я запросто, по-дружески, называю Бильжо, которого, конечно же, как всякий нормальный человек, побаиваюсь) по богатой территории, натуральной старинной усадьбе, где старинные здания из вечного кирпича, аллеи и дорожки, сосны шумят… Ни много ни мало 30 гектаров. Все это, грубо говоря, в центре города – у метро «Тульская»! Я вам скажу, что ЦКБ по сравнению с «Кащенко» – это жалкое подобие левой руки.

– И это все до сих пор не отняли у убогих, не снесли к такой-то матери и не настроили тут офисных центров с Церетели! – восхищаюсь я.

– Я узнавал: медучреждения нельзя приватизировать, – «успокоил» меня Доктор.

Все-таки удивительно – как трепетно у нас раньше относились к убогим. Теперь таких больниц не строят. (Сейчас медицина в жалком состоянии, и «Кащенко» – одно из немногих исключений.) Вот как раньше строили… Прошло всего-то 100 лет с лишним, а как все изменилось! В чем тут причина? В революции, которая все перевернула и придавила много нежных материй? Людей больше стало, ценность отдельно каждого упала, такое подобие инфляции – в этом дело? В техническом прогрессе? Раньше душегуб одного зарезал, и уже ужас. А в наше время убивают сотнями тыщ, целыми городами, а потом пожимают плечами и летят обратно на авиабазу обедать, а после обеда дают интервью. К тому же Бог сегодня многим кажется не очень страшным и даже не сильно актуальным…

– То, что Бога забыли, – это точно, – вздыхает Бильжо и продолжает показывать мне «свои» бывшие владения: – А вон там, видишь? – березовая роща. И рядом замечательный пруд. Там больные загорают в хорошую погоду.

– И?..

– И, к сожалению, иногда топятся. Один из моих пациентов там утопился, он был в состоянии депрессии. Это называется суицид.

– Ну, если выбирать между смертью и прозябанием в дурке…

– Это не дурка, а психиатрическая больница. Прошу тебя запомнить об этом… А вот оранжерея, тут выращивают цветы, это и трудотерапия, и работа на пользу больницы. Ты обратил внимание на фигурные решетки забора? Это заслуга главного врача Владимира Николаевича Козырева, а раньше тут были бетонные заборы… И вообще с его приходом в больнице многое изменилось к лучшему. Появилось больше человечности. А в том садике – видишь? – сидел и над чем-то работал гипсовый В.И. Ленин.

– «Ленин в «Кащенко»» – хорошая тема…

– Да. А вот собаки бегают, они тут прижились.

– Они тоже, ну, того – ебанутые? – спросил я осторожно, вспомнив про знаменитые 40 уколов от бешенства.

– Зря смеешься. Должен тебе сказать, что у собак бывают психические расстройства. В частности, я наблюдал собак-алкоголиков.

– Наблюдал в какой-нибудь психиатрической ветлечебнице?

– Нет, в пивной наблюдал. Когда я учился, в окрестностях Второго мединститута было полно пивных точек. И по ним ходили собаки, слизывали с асфальта пиво – люди сдували пену с кружек, и образовывались лужи. Когда лужи вылизывались, то собаки, встав на задние лапы, просили еще пивка. Это типичное поведение алкоголиков.

Я задумался и снова согласился с Доктором: и вправду алкоголики обычно попрошайничают, именно стоя на двух ногах. Бильжо меж тем продолжал:

– А еще известен такой эксперимент: мух накрыли банкой с каплей спирта, так они прошли все стадии опьянения. Сначала развеселились, потом стали заниматься любовью, затем драться, а дальше отрубились – и лежали в стельку пьяные на спине.

А это пищеблок. Именно тут я как дежурный врач снимал пробы и проверял «закладку масла». Я требовал, чтоб согласно приказу по больнице кусок масла в котел с кашей кидали на моих глазах. И вот как-то я вернулся в пищеблок через пару минут после закладки масла и вижу – повариха, рискуя жизнью, перегнулась через борт котла, пытается выловить масло, пока не все растаяло, и ее нижнее белье предстало передо мной во всей красе.

– Ты ее, конечно, подтолкнул в котел?

– Нет, устно пристыдил.

Мимо нас прошла группа молодых людей призывного возраста с лопатами и практичными прическами.

– Это солдаты, лежат тут на экспертизе. Я сам, бывало, принимал солдат, которые страдали от дедовщины и попадали к нам после суицидальной попытки. Их лечили, снимали депрессию, потом пытались комиссовать.

– В принципе легко себе представить некие спецчасти, укомплектованные исключительно психбольными.

– Да, да! Для каких-то поистине безумных операций! Для психических атак…

– «Дикая дивизия» – это не по вашей части?

– Кавалеристов среди моих пациентов не было. А вот, посмотри, санаторное отделение. Тут среди разного прочего антиквариата XVIII века были китайские напольные вазы, одну из которых во время моего дежурства украли. Я заметил пропажу во время ночного обхода и тут же позвонил в милицию. Их дежурный спрашивает: «Что вы предлагаете мне делать сейчас, в два часа ночи?» – «Ну, приезжайте с собакой».

Он после паузы отвечает: «Доктор, вы сошли с ума. Собаки в это время спят!» Но вазы после нашлись, они были спрятаны на помойке – их заначили, с тем чтоб после переправить через забор.

СТАТИСТИКА

Психическими расстройствами болеет 10 процентов населения Земли, то есть 500 миллионов человек, из них 70 миллионов – алкоголики, 25 миллионов – шизофреники, миллион – самоубийцы, и 20 миллионов – совершившие неудачную попытку суицида.

МЕРЫ СТЕСНЕНИЯ

– А покажи-ка мне, – говорю я Доктору, – смирительную рубашку!

– Да ты что! Они уж 100 с лишним лет не используются!

– Да ладно! А что ж ты все рисуешь психов запеленатых?

– Ну… Это… чтоб обозначить душевнобольного, это художественное средство, не более того. А на самом деле эти рубашки не используются с 1894 года – тогда Буцке запретил меры стеснения. Мне иногда звонят разные люди, просят смирительную рубашку для перфомансов. А у меня нету…

И тем не менее такую рубашку мы нашли в «Кащенко». В музее больницы. Ее специально сшили по старой выкройке – как исторический объект.

Мы рассматривали ее, и Бильжо рассуждал вслух, оттаивал постепенно:

– Вот запрещена рубашка, а без нее никак. Не обойтись иной раз! Я бы разрешил: это все лучше, чем держать больного «на вязках», как делалось в те времена, когда я работал. Она нужна, а нельзя… А рубашка очень хороша, когда психомоторное возбуждение… Приходилось фиксировать.

А еще я изучил удивительный прибор, сконструированный инженером больницы «Кащенко» по фамилии Марков, – это электрошоковый аппарат. Размером он с полевой телефон, и есть на нем телефонный же диск (чтоб задавать силу удара).

– Электрошоковая терапия столько больных спасла на моих глазах! – вспоминает Бильжо. – При фибрильной шизофрении, которая протекает остро, с высокой температурой, человек умирает. И только электрошоком можно спасти! В войну, когда не было лекарств, электрошок был основным средством. А сейчас его нельзя применять без разрешения родных. Дозваниваться им или человека спасать? При затяжных тяжелых депрессиях, чтоб оборвать психоз, лучшего средства нет. Мне кажется, что это новое правило очень вредно, как это часто бывает с политкорректностью.

ИСТОРИЯ

Может, кому интересно, почему больница называется «Кащенко». У советских москвичей была в ходу версия, что это в честь отраслевого наркома, – у нас ведь все в честь партноменклатуры. Но нет – Петр Петрович Кащенко был тут врачом, причем не простым, а главным (1904–1907). А затем его кинули на трудный участок – строить аналогичное учреждение под Питером. Построенное, оно и в Питере было названо именем Кащенко же.

А прежде больница называлась именем Алексеева (1852–1893). Это был, без иронии, выдающийся человек (кстати, двоюродный брат того самого Станиславского, которого настоящая фамилия тоже была Алексеев). Он служил в Москве городским головой и много чего сделал хорошего. Среди прочего построил заметное здание – Городскую думу. Впоследствии оно было захвачено коммунистическими рейдерами и приспособлено под музей их главаря по кличке Ленин. Кроме нового водопровода и городских боен он поставил фундамент здания торговых рядов (ныне ГУМ), а также 30 училищ для крестьянских детей и 20 больниц, среди которых самая знаменитая – как раз психбольница. Поняв, что она необходима, он за год собрал с меценатов необходимый миллион рублей. Среди жертвователей были такие люди, как Третьяковы, Морозовы, Абрикосов и др.; всего 96 человек, из которых 13 не захотели светиться. Известно, что одним из крупных жертвователей стал сам Алексеев.

И вот в расцвете сил – 41 год человеку – Алексеев погиб, его смертельно ранил в живот, вот ведь черный юмор, пациент новой психушки, в которой не раз лежал. Пришел в гордуму (построенную все той же жертвой) со стволом – и на тебе… К Лужкову, слава Богу, так запросто не попадешь.

Имя убийцы было Василий Андрианов. Есть три версии объяснения причин убийства.

1. Сумасшедший этот открыл способ лечения смертоносной инфлюэнцы, а городские власти тормозили внедрение.

2. Алексеев, отслужив два срока, собирался – не к ночи будь сказано – идти на третий. А недовольных, как часто в таких случаях, было много, ибо голова был суров, заставлял всех работать и притеснял мздоимцев. И вот… Третий срок – вещь опасная, что б ни говорили.

3. Городской голова часто навещал одну молодую актрису. В ходе этих встреч подруга родила Алексееву «крестника» Колю, с виду – вылитый городской голова! Так вот убийца был ее родным братом. Выстрел он сопроводил словами: «Вот тебе за сестру!» Перед смертью Алексеев признался жене, что Коля – его сын, и вписал мальчика в завещание.

Хороши все три версии; что касается дочери покойного, Марии, то она придерживалась версии-3, о чем стало известно из ее преданного гласности письма от 5.02.1956.

Примечательно, что после совершенного злодеяния убийца жил все в той же больнице 17 лет. Его не посадили – может, во многом благодаря заступничеству Алексеева, который просил не сажать убийцу.

– Этот Андрианов был бредовой больной, – со знанием дела прокомментировал Бильжо.

ЭКЗОТИКА. VIPы

В обязательную программу для всех экскурсантов «Кащенко» входит тема великих, которые тут по разным мотивам побывали. Мать Людмилы Зыкиной работала санитаркой в больнице, и будущая звезда пела перед больными.

– Здесь лежала Зоя Космодемьянская, – рассказывает Бильжо, – и в 70-е я листал в архиве ее историю болезни; там было что-то про аутизм.

Часто вспоминают про Высоцкого, которого не где-то, а в «Кащенко» выводили из запоя. Веню Ерофеева здесь же не раз прокачивали, промывали, когда у того была белая горячка. Тут же несколько дней лежал Иосиф Бродский; говорят, его положили друзья, чтоб как-то спасти от преследований. К нему приезжала Ахматова, навещала.

У Бильжо не было звезд такой величины, но вполне серьезный поэт в пациентах – был; это Леня Губанов, создатель группы «Молодые гении».

– У них был лозунг: «Сломаем целку соцреализму!» Помню, вышел его сборник. Там были такие строки:

Я чист, как чекист,

и кристален, как Сталин.

В возрасте 37 лет, как раз в день рождения, Леня умер; думаю, это был суицид. Мне сказали, что он искал меня накануне, но я отдыхал в Прибалтике. Много было историй… Помню, поступил к нам больной студент из Эфиопии, совсем черный, с профилем Пушкина один к одному. Он мне рассказал, что в Аддис-Абебе стоит памятник Пушкину. И вот этого студента в восьмой раз вытащили из петли. Я спрашиваю: «А что ж вы так часто вешаетесь?» Понимаете, говорит, когда солнце, то все нормально. Но когда тучи закрывают небо, я не хочу жить. А у вас в Москве часто плохая погода. Мы позвонили в посольство и сказали, что выпишем парня при условии, что его тут же отправят домой, в Африку. И вот на территорию въехала черная посольская машина с флажком на капоте, мы по предъявлении билета отдали больного – и его повезли прямиком в Шереметьево-2.

Тут же лежали и люди, которые давали психозы за границей. У меня тут был пациент – настоящий советский разведчик, резидент. Со стрижеными усиками, с виду совершенно европейский человек. Он дал мощный психоз за границей: увидев русскую церковь там, зашел и стал говорить по-русски. Его взяли, посадили, потом поменяли на кого-то, вернули на родину. Так тут он говорил все время на французском – считал, что его так затейливо проверяют буржуазные спецслужбы. Из психоза его вывели, но и у него было чувство вины из-за того, что он подвел Советский Союз, и, чтоб как-то искупить вину, отдал в армию своего сына.

Среди художников, которые творят в стенах «Кащенко», есть не только любители и забавные дилетанты – есть и настоящий профессиональный живописец, учившийся в Строгановке и Суриковском, у самого Дейнеки. Это Николай Багриновский. Он по-взрослому выставлялся в Европе, Америке, Японии. Далее, как сообщает газета «Нить Ариадны», «появились шальные деньги, валюта. С ними и куча «друзей», вино, женщины… Но вместе с тем и рэкет, черные риелторы, а жил он тогда на Арбате…Багриновскому пришлось скрываться, приютиться у одной женщины, но черные риелторы добрались и до ее квартиры… В общем, богемная жизнь… кончилась крахом. Сейчас Николай Владимирович здесь (в больнице) и лечится, и живет, и занимается в изостудии…» Какая драматическая история, какое назидание потомкам!

Я поговорил с Багриновским. Он рассудителен и спокоен, разве что очень грустен. В глазах его настоящий художнический трагизм, который может возникнуть не только от болезни – но и просто от несовершенства этого мира, которое не может оставить равнодушным чувствительную натуру.

ПАЦИЕНТ ГОГОЛЬ

Отдельно надо сказать про Н.В. Гоголя. Он хоть в «Кащенко» не лежал, но диагноз его и картина течения болезни здешним медикам известны неплохо. Мне тут выдали подшивку газеты «Нить Ариадны», которая издается московским клубом психиатров. (А печатают там не только врачей но и пациентов.) И обратили мое внимание на публикацию «Точный диагноз поставлен 150 лет спустя: загадка болезни великого русского писателя». Предисловие, кстати, написал зам. главврача Аркадий Шмилович, а автор текста – профессор Дмитрий Мелехов. Вот пара цитат:

«Трактовка болезни Гоголя… до сих пор остается предметом дискуссии (маниакально-депрессивный психоз или приступообразная шизофрения, на первых стадиях протекающая в форме аффективных приступов). Первый приступ болезни Гоголь перенес в 1840 году в Риме.

…Аксаков потом писал: «Гоголь в эти периоды впадал в противный тон самоуверенного наставника». В состоянии патологической экзальтации появились мысли о его провиденциальном назначении.

…Гоголь страдал аффективно-бредовым психозом с кататоническими симптомами и приступообразным циркулярным течением.

… В дальнейших приступах, и особенно в последнем, было уже полное господство бреда греховности, самоуничижения, потери веры в возможность прощения, то есть… «ложная мистика», продиктованная болезнью.

…Болезнь и смерть Гоголя – типичный случай, когда врачи не умели распознавать это заболевание, которое еще не было описано в медицинской литературе».

ГЕРОИЗМ

Это без юмора, насчет героизма. Ну, много разных примеров про вовлечение врача в жизнь пациента, но я тут о другом. Вот вам будничная как бы цитата из рассказа одной дамы – завотделением:

– Юридическими проблемами больных официально никто не обязан заниматься. Юрист при больнице, конечно, есть, но он занимается делами больничными. И вот пациент звонит или приходит, рассказывает: пока он лечился, права собственности на его квартиру оформили на кого-то другого. Начинаем заниматься. Бывало, приходили в 90-е, откровенно угрожали: «Не мешайте отнимать жилье. Не пишите, не заводите уголовное дело, ваш пациент нам квартиру должен!» Стояли меня ждали вечером у ворот. Извините, говорю, я чиновник, пишу что обязана, застрелите – другой сделает то же самое. Так мы несколько квартир отбили. Потом приходили из органов, говорят: тут судебные процессы, бизнес делят, люди косят, а вы их прячете. Ничего, говорю, не знаем, есть закон: вы нам запрос, мы вам ответ…

ИТОГО

– Я очень любил тут работать… Прекрасные условия! – Бильжо ударился в ностальгию. – Бывало, сижу в садике под деревом, пишу истории болезней. Хорошо! Я часто думал тогда: с каким бы удовольствием я тут полежал! Уединение почти монастырское…

В санаторном отделении были мужское и женское отделения, и они сообщались между собой. Они вместе обедали и вместе музицировали. Иногда крутили романы. Не без этого.

– А почему нет? Это же…

– …да, правильно, один из способов терапии. У меня была одна больная, внешне – страшноватая, так мне медсестры доложили о нарушении распорядка дня: ее застукали с ее другом, они занимались… ну ты сам понимаешь… на антикварном диване. Я обязан был как-то прореагировать, ну и стал ее попрекать. Она ответила:

– Андрей Георгиевич, ну я же все-таки женщина – чего вы меня хотите лишить?

Я понял, что не прав.

– А она не сказала: «Доктор, если б меня каждый день… э-э-э… вовлекали в личную жизнь, я б к вам в больницу никогда не попала, у меня б было прекрасное душевное здоровье»?

– Не сказала… Но может, ее состояние было бы действительно лучше.

– Когда я тут работал, – продолжал бывший психиатр по той, видимо, схеме, что раньше все было лучше, – в санаторном отделении стоял рояль, и больные там музицировали…

– А сейчас – в каждом отделении! – гордо ответили ему.

– В каждом?

– Абсолютно!

Мы прошлись, проверили: точно…

Жизнь стала лучше, жизнь стала веселей!

Ну хоть в одной отдельно взятой психбольнице по крайней мере.

И.С.

Часть 9

ЛОВЛЯ ТУНЦОВ В АТЛАНТИКЕ

Тунец – знатный трофей. Хищная рыба, входит в большую океанскую пятерку. Вес тунца достигает трехсот килограммов, а длина – трех метров. Водится эта рыба почти во всех морях и океанах. Я ловил тунца у берегов Северной Америки.

Если из Нью-Йорка поехать на север, то, вырвавшись из Куинса, будешь долго ехать по Long Island, то есть Длинному острову. Протянувшись с юга на север на несколько сот километров, этот остров сосредоточил виллы всех нью-йоркских богатеев. Там можно встретить поместья Моргана, Рокфеллера, а можно и нынешних нуворишей. В том числе и наших, и бывших наших.

Немного в стороне от всех этих фешенебельных Хэмптонов, в западной части Лонг-Айленда, находится маленький городишко Си Клифф. Здесь когда-то осели бежавшие от красных мудаков русские эмигранты первой волны, поэтому в нем аж две православные церкви. Городок тихий, спокойный, весь спрятанный в тени огромных вековых деревьев. Расположен он не со стороны океана, а в бухте, выходящей в залив. На хорошей лодке от него до Манхэттена не больше часа ходу. Почти вся местная молодежь разъехалась: кто в Нью-Йорк, кто в Сан-Франциско, а кто и в Россию. Теперь в Москве можно заработать больше, чем там. Остались одни старики. Князья, графья, в общем – голубая кровь. В этом городке родился и Боря Иордан, мой московский товарищ. Надеюсь, он в представлениях не нуждается, но здесь важно то, что у него в Си Клиффе большой дом, где все лето отдыхает его семья. Вот с Борисом мы и сговорились пойти на тунца.

Мы арендовали большую, сорокаметровую, яхту и рано утром выплыли из городской гавани. Плыть нужно было весь световой день до острова Нантакет, который находится между мысом Монток, что на самой северной оконечности Лонг-Айленда, и Кейп-Кодом, то есть мысом Трески, окаймляющим залив Бостона.

Кстати, если в середине августа отплыть из Кейп-Кода и, оставив за кормой Бостон, взять на север и наискосок пойти прямо в океан, то миль через сорок-пять-десят можно встретить множество китов-горбачей. Огромные животные метров по 12–15, покрытые ракушками, подплывают прямо к лодке, переворачиваются на живот, машут длинными плавниками, выпрыгивают из воды, с брызгами падают обратно в воду. Это завораживающее зрелище особенно нравится детям.

ОТКУДА НАЧАЛАСЬ БЕЛАЯ АМЕРИКА

Кейп-Код очень интересное место. Первыми его открыли пираты Карибского моря. Еще задолго до первых поселенцев-англичан, так называемых отцов-пилигримов, прибывших в Америку на корабле «Мейфлауэр» и основавших в 1620 году на Кейп-Коде колонию, пираты использовали эти места для хранения награбленных сокровищ. Места опять же здесь были тихие, вдалеке от оживленных судоходных трасс, поэтому удобно было и безопасно предаваться милым пиратским радостям: пить ром, курить пеньковую трубку, любить пленниц и делить золото.

По случаю бравого пиратского прошлого на мысу есть небольшой музейчик. В нем собраны поднятые со дна моря пиратские прибамбасы. Сабли, кинжалы, кирасы, большое количество серебряных и золотых монет. Есть даже здоровенная пушка. Весь этот романтический металлолом сопровождается кровожадными картинками и страстными рассказами о пиратском быте, навевая мне детские воспоминания о всевозможных одиссеях всяких там капитанов Бладов.

Музей этих брутальных мачо несколько обескураживает неожиданным соседством с небольшим городком педерастов под названием Провиденстаун. Голубые здесь не милые и смешливые, как обычно, а очень даже подкачанные и агрессивные. Так, например, жене Бориса Елизавете они не позволили в местном кафе покормить сына-младенца грудью. «Хватит нам ваших гетеросексуальных штучек! Это вы в Нью-Йорке можете показывать последствия архаичного секса между мужчиной и женщиной! А нам здесь этого не нужно!» – орал здоровенный владелец забегаловки и таки вытолкал нас на улицу. По ней, блистая бритыми ягодицами, которые выглядывали сквозь овальные прорези в джинсах, вальяжно раскачивая бедрами, проходили местные хозяева жизни. Мы поспешили ретироваться на яхту. Это был явно не наш праздник.

Однако в городках по соседству происходят и совершенно другие вещи. Однажды моя жена здесь, на Кейп-Коде, приняла участие в демонстрации в поддержку традиционных ценностей. Она, в составе большой группы местных жителей, толкая перед собой коляску с маленьким сыном, защищала право мужчин и женщин на секс в его обычном понимании. Демонстранты несли плакаты примерно следующего содержания: «Boy + boy = 0, girl + girl = 0, boy + girl = baby». И тому подобные призывы. Вернувшись с очередной рыбалки, я в целом одобрил ее гражданскую позицию по защите человеческой популяции.

Но этот клочок земли имел и другую историю. Отсюда, из поселков Кейп-Кода, уходили в XVII–XIX веках в океан бесстрашные рыбаки. Это здесь разворачивались события величайшего произведения американской литературы «Моби Дик». Это отсюда вышли на спасение жюльверновского пятнадцатилетнего капитана Дика Сэнда отважные бостонские китобои. А помните фильм «Совершенный шторм» с Джорджем Клуни? Так это все об этих местах, о рыбаках Новой Англии.

Таким образом, Кейп-Код является самым центром американской истории, которой, как утверждают многие, у них нет и которой сами американцы очень дорожат. Из этих мест есть пошла земля американская. Ну то есть не американская вообще, а та, что принято называть Америкой белых. Америкой англосаксов. Или, как они себя называют, WASP – белый, англосакс, протестант. Что можно еще прочитать как «оса». То есть отсюда разлетелись по всему континенту эти самые «осы» – горластые и напористые янки, удивившие мир своей дерзостью, трудолюбием и стремлением к свободе. И конечно, жестокостью по отношению к местному населению.

Во всей этой американской легенде об освоении континента очень много мифов и святочных благоглупостей. Отцы-основатели, типа Винтропа, до боли напоминают ветхозаветных патриархов, приведших свой народ в Землю обетованную. Трогательные истории о мирной жизни и взаимопомощи между пилигримами и индейцами способны выжать слезу умиления, если не знать, чем потом закончилась эта идиллия.

Но в американской мифологии есть еще и своеобразная ландшафтная эстетика. Она почти вся сосредоточена на острове Нантакет. Этот крохотный островок, находящийся между Нью-Йорком и Бостоном, решительно ничем не примечателен. Серый океан несет свои холодные волны на длинные пустынные песчаные пляжи, поросшие редкой клочковатой растительностью типа осоки.

Неприметные, крытые дранкой и крашенные белой краской, небольшие домики уныло смотрятся на почти всегда пасмурном небе. Расположенные по берегу, раскрашенные в красный и белый цвета, маяки (непременный атрибут всех местных открыток, картин и постеров) не изменяют общего банального впечатления от острова. Если сравнивать его с чем-либо, хорошо нам всем знакомым, то он напоминает низкие берега Азовского моря или пустынные берега Ладоги с холодными, меланхоличными дюнами.

Однако не дай Бог выказать безразличие к этому пейзажу вслух. У американцев хорошим тоном считается восхищаться этим воплощением посредственности. Этого троечника среди ландшафтов по молчаливому согласию принято считать отличником. Вы были на Нантакете? Боже! Как вам повезло! Какая там красота! Согласитесь, вы не видели ничего красивее! Дорогой, видишь, люди уже побывали на Нантакете, а ты все никак не можешь меня туда отвезти. Боже, как я мечтаю хоть одним глазком увидеть эту красоту. И так далее и тому подобное.

Этой зимой я отдыхал в Аспене, в Скалистых горах. Там у меня был горнолыжный инструктор – бывший полковник ВВС США Джон Мур. Он воевал еще во вьетнамскую войну, а потом вышел на пенсию и, купив домик в горах, устроился работать с такими, как я, приезжими лохами. Он был потомок первых поселенцев, приехавших на «Мейфлауэре». Он это несколько раз подчеркнул, с тем чтобы я проникся огромностью свалившейся на меня чести. Быть потомком пилигримов с «Мейфлауэра» – все равно что в России принадлежать царскому роду Рюриковичей. Осознав свое счастье и уже что-то понимая в американских фенечках, я ехидно поинтересовался, не имеется ли у него какой-либо недвижимости на Нантакете. (Владение домиком на этом острове является непременным атрибутом принадлежности к потомкам мейфлауэрцев.)

Полковник не заметил моей иронии и ответил – да, есть домик. Тогда я дежурно восхитился красотой Нантакета. И умный, образованный, много повидавший в жизни человек, находясь посреди потрясающего, неописуемого по красоте и мощи горного пейзажа, начал таращить глаза, чмокать губами, издавать восхищенные звуки. Он делал все то, что по непреложному голливудскому канону положено делать исполнителю роли «восхищенный аристократ». Мне стало грустно. А ведь мы так хорошо говорили до этого о вьетнамской войне, о роли Америки в мире, о детях, о ценах на недвижимость в Колорадо.

Войдя в гавань Нантакета еще до захода солнца, мы тем не менее сразу на рыбалку не отправились. Дело в том, что на тунца нужно выходить с утра, еще до рассвета, поэтому делать было нечего и мы пошли гулять по прибрежному городку. Неубедительный шопинг, свежая морская жратва, маечки с местной символикой – ничего особенного. Удивило большое количество художественных салонов, напичканных мазней местных пейзажистов. Кусок моря (это нарисовано густо-синим), кусок суши (сначала – ярко-желтым, потом, чуть дальше от синего – ядовито-зеленым), маяк (три полоски – две белые и одна красная). Неприятно было смотреть на несоответствие откровенной вторичности этой халтуры и цен на нее, достойных скорее хорошего полотна «новорусского» Айвазовского.

Пока мы гуляли, капитан нашей яхты арендовал рыбацкий катер, поскольку на большой яхте ходить на тунца бессмысленно – он ее почувствует и не подплывет. Вернувшись из города и рано поужинав, мы легли спать.

В четыре тридцать я проснулся оттого, что меня будит помощник капитана по имени (или прозвищу?) Чича. Это был мексиканец-индеец, похожий на молодого Чарлза Бронсона. Парень был невысокий, но ладный и пластичный. Он был всегда весел и услужлив. Еще ему нравилось возиться с детьми. Разбудив дочку, я поднялся на палубу. Боря с двумя своими сыновьями уже сидел внизу, в рыбацком катере, и ругал меня за то, что я опаздываю. Итак, нас было девять человек – я, Борис, трое детей, капитан нашей яхты, Чича и два рыбака, которые владели катером. Как мы уместились на этом маленьком, двенадцатиметровом, суденышке – одному Богу известно, но еще засветло мы отчалили.

Качаясь на небольшой волне, мы удалялись от причала все дальше и дальше. Вокруг было темно, и только бакены показывали нам фарватер, по которому нужно было идти до чистой воды. Вот, наконец, мы миновали маяк, который выдавал короткие, яркие вспышки, прошли вдоль волнолома и оказались в океане.

Не буду здесь описывать прелести встречи восхода в открытом океане, только скажу, что это действительно серьезное зрелище. Не наврали нам писатели и художники-маринисты. Идти нам было долго, часа четыре, поскольку тунец водится в той части океана, которая называется deep ocean, то есть там, где кончается материковый шельф и начинаются глубины от километра и больше.

Конечно, его можно иногда поймать и на шельфе, но чтобы с гарантией – только на глубокой воде.

От Нантакета deep ocean был в шестидесяти милях, а скорость нашего катера была пятнадцать узлов, так что считайте сами. Дети быстро уснули. Да и я, потрепавшись с Борей, тоже начал дремать. Мерное покачивание пологих двухметровых волн, тарахтение двигателя и однообразные звуки людского разговора сделали свое дело – я крепко уснул. Думаю, что было бы малодушием с моей стороны не сообщить, что перед сном я все-таки выпил бутылочку пива.

Проснулся я оттого, что мы стояли. Двигатели молчали, и только было слышно плеск волн о борт. Солнце уже находилось высоко, и было жарко. Я выбрался из кают-компании наружу. Вокруг был океан. Гигантские, но медленные и незлые волны мерно окачивали нашу лодочку. Рыбаки, переговариваясь, устанавливали снасти. Снасти были самые обычные. Большие крепкие спиннинги с катушками шириной сантиметров пятнадцать, миллиметровая суперлеска, толстые кованые крючки, похожие на загнутый гвоздь-двухсотку, живец-наживка из рыбки неопределенной породы. Забросив спиннинги, мы тронулись малым ходом бороздить океан.

Дети, проснувшись, вылезли на свет. Они долго щурились, зевали и все никак не могли окончательно прийти в себя. Мы достали бутерброды, кока-колу, пиво. Начали обсуждать перспективы хорошего улова. Во всем мире у всех народов этот разговор одинаков, и, несмотря на это, все участвуют в нем с живейшим интересом. Не могу уже вспомнить, сколько раз я произносил фразы типа: «Да не рассказывайте мне сказки, здесь нет тунца», – и сколько раз слышал в ответ: «Вчера его здесь было – сколько хочешь! Вон мой сосед аж двадцать штук привез. Все как на подбор – по сто паундов».

На самом деле наткнуться в океане на стаю тунцов – чистая лотерея. Хотя эхолот и высокая вышка (марс) на кабине катера, на которой находится опытный рыбак, могут увеличить вероятность такой встречи, но все равно в этом деле удача, пруха, фарт имеют большое значение. Поэтому много внимания уделяется всевозможным приметам. Например, какие облака, какое солнце, размер и форма волн, направление и сила ветра, температура воздуха и так далее. Я в эти штучки не особенно верю, за исключением, может быть, температуры воды и времени года. Эти факторы, на мой взгляд, имеют решающее значение для рыбалки, поскольку тунец рыба хищная и следует за сезонной миграцией косяков сардин, сельди и прочих деликатесов.

Поклевка пришла, как всегда, неожиданно. Разом ударом согнулись два спиннинга. Боря и капитан подскочили, схватили их, начали сматывать. Началась обычная в таких случаях легкая паника. Суета, крики; дети, вытаращив глаза, перегибаются через борт, выглядывая среди волн бьющуюся на конце лески мускулистую рыбину.

Тунец клюет недалеко от кормы – может, метрах в пятнадцати – двадцати. Мне даже поначалу хотелось стравить лески побольше, метров хотя бы на тридцать, памятуя поклевку марлина, но опытный рыбак меня поправил: если тунец есть, то он и так возьмет наживку, а если его нет, то, сколько ни трави, хоть километр, все равно ничего не поймаешь. Так зачем же стравливать больше, чем нужно? Тебе же это все потом обратно мотать, преодолевая сопротивление тунца.

Вытащили первые две рыбы. Чича их закинул в находящийся под палубой катера большой контейнер с забортной водой и большим количеством колотого льда. Закрыв крышку контейнера, он встал на нее. Было слышно, как под его ногами бьется рыба. Чича улыбался: есть улов!

Опять поклевка. Тут уже подскочил я и тоже удачно вытащил приличного тунца. Может быть, мне показалось, а может, потому что тащить его нужно было недолго, но я считаю, что ловить тунца проще, чем марлина. Хотя легким это занятие назвать нельзя: спиннинг крутится в руках, рыба дергает, ты боишься, что вот-вот оборвется леска, руки затекают.

Потом настала очередь ребятишек. Они тоже, поддавшись общему ажиотажу, кричали и просили дать половить рыбку. Я усадил дочку в рыбацкое кресло, защелкнул специальные ремни, а спиннинг пристегнул к ней. Она начала скручивать катушку, а я, стоя спиной к корме, поднимал спиннинг вверх и резко опускал вниз. Образовавшуюся слабину дочка выбирала достаточно резво. Таким макаром мы вытащили еще два тунца. Борины сыновья вытащили с помощью отца и того больше – четырех рыбин.

Когда тунец приближался к корме, Чича острым багром вытаскивал его на борт. Дети то и дело кричали: «Чича, Чича! Хук! Хук!» Тунец на палубе казался сплошной мышцей, снабженной хвостом и плавниками. В нем есть неуловимая спортивная эстетика. Этакий бицепс-трицепс.

В общей сложности мы поймали четырнадцать вполне приличных, десяти-двадцатикилограммовых тунцов и приблизительно к четырем часам засобирались обратно. Пока мы плыли, Чича и один из рыбаков (другой вел катер) обрабатывали пойманную рыбу. Они ее потрошили, отрезали хвост, голову и плавники и в таком виде складывали в контейнер со льдом. Отходы выбрасывались за борт.

Остальные сидели в кают-компании и делились впечатлениями о рыбалке. Закат мы встретили тоже в океане, уже подплывая к Нантакету.

Когда сошли на берег, нас слегка покачивало. Вдруг выяснилось, что мы не на шутку устали. Особенно дети. На яхте повар быстро сделал нам сашими. Достав из холодильника пиво, васаби и соевый соус, мы устроили японский вечер. Такого свежего сашими я не ел ни до, ни после.

К десяти вечера все уже спали. И только Чича сидел в капитанской рубке и, выключив свет, смотрел телевизор. Уходя спать, я видел, как он по-татарски сидел на диване. По телевизору показывали «Секс в большом городе».

А.К.

ЖИТИЕ ПЕТРА МАМОНОВА

Насчет того, что Мамонов – великий и могучий, журнал «Медведь» был в курсе еще в 1996 году. Тогда корреспондент этого издания съездил в деревню к свежеиспеченному отшельнику, который там только год как отходил после бегства из Москвы. О чем был разговор? Да все о том же, о чем все кинулись писать после успеха фильма «Остров»: смысл жизни, искания и прочее в таком духе. «Одиночество – это счастье, я и раньше был затворником, сидя у себя в Чертанове, – сообщил нам подмосковный гуру в далеком 96-м и добавил: – Внутри у всех все одинаковое, стоит лишь разгрести мусор».

В «Медведе» дали тогда большое интервью, а портрет Петра Николаича поставили на обложку.

И вот настало время освежить основные вехи жизни и мысли Мамонова, которые теперь, надо же, завоевали массы.

Мамонов образца 1996 года, цитаты:[34]

«Здесь (в деревне) я не могу понять, как один человек может убить другого – это необъяснимо никак».

«Счастье, если вдруг что-то брызнет и Бог придет к тебе. Но у меня это только на уровне ума».

«Вот думаю, что выстрою вокруг дома забор и будет рай. Не будет, конечно, но забор все равно построю».

«Жизнь нужна для того, чтоб посмотреть на нее со стороны. Не для того же, чтоб детям что-то оставить?»

«Детское ощущение невозможности смерти лишний раз меня убеждает, что смерти не будет. Будет что-то еще».

И последняя строка того интервью: «Слишком много чертей бродит по земле».

Петр Николаевич Мамонов родился 14 апреля 1951 года в Москве, на Большом Каретном. Его выгнали из двух школ: он в них «устраивал цирк». Трудовая биография такая: грузчик, банщик и лифтер в Доме Литфонда, наборщик и печатник в типографии «Красный пролетарий», корректор, работник бойлерной, заведующий отделом писем в журнале «Пионер». В 1979 году окончил Московский полиграфический техникум. В 1979–1982 годах учился на редакторском факультете Московского полиграфического института.

В 1980-м он начал писать песни. Петя вспоминал после о своей идее:

– Может, какой-нибудь рок-н-рольчик сделать веселый с шутками? Самая первая песня практически – «Источник заразы».

Там было про разносящую заразу Муху, и девушки из их окружения после чуть не дрались: каждая говорила, что Муха – это именно она, а не какая-то посторонняя тварь…

В 1982-м со сводным братом Алексеем Бортничуком (ударные, гитара) создал группу «Звуки Му». Позже туда вошли клавишник Павел Хотин, Александр Липницкий (бас) и Александр «Фагот» Александров.

После успешных гастролей группы по СССР, Англии и США Мамонов объявил о роспуске группы: «Мы будем как "Битлз"».

Он продолжает петь и записывать диски. Играет в спектаклях Театра им. Станиславского.

В 1995 году Мамонов бросает Москву и поселяется, по его словам, в деревне, которая, впрочем, населена главным образом солидными московскими дачниками. От Москвы это, грубо, километров 100.

МАМОНОВ ПРО «ОСТРОВ»

«Основан сюжет «Острова» вроде бы на реальных событиях. Говорят, был такой святой старикан когда-то, еще во времена Союза. Мне Лунгин звонит: «Петро, давай – это то, что надо. Спасать Россию». Спасать… Тема-то особенная, куда такие духовные пласты на камеру, не туда свалимся – сопли получатся. Потом, мне ли старца святого играть? Вот читаю у митрополита Антония Сурожского: «В момент, когда художник старается сделать из своего дела, мастерства иллюстрацию своей веры, это большей частью становится именно халтурой». Пример иеромонаха Романа, Жанны Бичевской и прочих только отвращает от христианства. Если изберешь тему «Милый Боженька, слава Тебе», а сам – гнилой, это двусторонний грех: ты и людей путаешь, и сам врешь. У меня большое сомнение относительно нашего фильма. Мы ведь проповедуем – ненавязчиво, но все-таки проповедуем. Не дай Бог было сделать православную агитку.

Но Паша (Лунгин) уперся: «Для тебя роль».

Сидим на Соловках, снимаем «Остров», и в минуту отдыха включаю я телевизор, а там – самый конец интервью со мной: я буквально пару слов сказал, и все. И мне так стало плохо: как же это я не посмотрел передачу с собой целиком?! Говорю себе: стоп, это что же? Тщеславие в чистом виде.

Снимали – холодно, условий никаких, трудности разные… А у нас на одном дыхании все идет. Все, как одна семья: 40 дней беспрерывного счастья на Соловках. Хотя я Пашу сначала упрекал: «Ты куда «бригадиров» в такой фильм берешь!» Это про Дюжева. И потом, у нас ведь в киношном деле как бывает: сплетни, интриги, свои олигархи, звезды. А тут – редкое единение. Может, это и есть Божий промысел?

Снял Павел Семенович фильм о православной вере. Я там играю такого старичка истопника, который тачечку возит, чего-то там бормочит, а раз – взял парнишку, исцелил. Сам не понимает, чего с ним творится. А Виктор Иванович (имеется в виду исполнитель роли Сухоруков) – настоятель монастыря. И вот я его в кочегарку свою привлек, заманил обманом и как начал дымить там, бесов гонять. Он заметался-заметался (Виктор Иванович), он маленький такой, с бороденочкой, такой прямо малюсенький. А я лопатой подкидываю-подкидываю. Говорю, бесов сейчас будем гонять. Каких бесов? Заморишь меня, падла? Что такое подвиг юродивого? Самый высший подвиг в христианстве, когда человек обрекает себя на полное поношение, полный позор, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не увидел в нем святость. Вот Василий Блаженный бегал голым – зачем? Бесы в него вселились? Нет. Чтобы ему все говорили – ты самый мерзкий, ты самый грязный. По нашей вере это благо, это дает смирение. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. То, что вы называете провокациями, он совершает не со зла, а для вразумления, для того, чтобы люди очухались. Вот он перед приходом отца-эконома мажет дверную ручку дегтем, потому что тот загордился своим положением, или поджигает матрас настоятеля, чтобы вывести его из состояния полной благостности, которую так блестяще сыграл Виктор Иваныч Сухоруков.

Такой вот фильм сняли.

Я не понимаю, почему люди смотрят фильм «Остров» и плачут в кинотеатрах, а то, что происходит вокруг нас, никого не волнует. У меня сосед, там, в провинции, где я живу, проиграл все деньги в игровом автомате, взял в банке аванс и его проиграл, потом проиграл дом, потом повесился. И вот над этим никто что-то не плачет.

Знаете, о чем этот фильм? О том, что нужно относиться друг к другу с благоговением. Как к иконе. Каждый человек – это не просто какой-то козел, а Человек, удивительный, со своим внутренним миром.

«Остров» на втором месте после новогоднего выступления президента в зрительском рейтинге на ТВ оказался. Зацепило народ наше кинцо-то. Значит, жива Россия.

Конечно, после фильма Мамонова то и дело спрашивают, не тянет ли его самого в батюшки. С ответом он не медлит:

– Давайте все сейчас будем батюшками! Вот священник со мной рядом сидит, он не даст соврать: если батюшка согрешит, грех ложится потом на множество поколений его родственников. Нет уж, увольте!

В нашей деревне после фильма «Остров» меня соседи стали отцом Анатолием звать. Только какой из меня святой?! Стих вот сочинил.

Я как американский флаг – весь звездно-полосатый. На самом деле – все не так. Я – таракан усатый…

1980-е годы: «Звуки Му»

СТИХИ МАМОНОВА

Ночью я совсем не сплю, ночью я бухать люблю.

Устало ты дышала и еле текла,

Но ты меня любила до самого дна.

Ногтями впивался я в бедра твои,

Тебя нагибал и просил: «Повтори!»

Бутылка водки! Бутылка водки!

У каждой бабы есть свои люляки,

И если ты не любишь темноты,

Смотри на женщин с жадностью собаки,

И уверяю я: увидишь ты

Эти люляки баб,

Жирные люлякибаб, сочные люлякибаб…

Люлякибаб…

Я так люблю бумажные цветы,

Я так хочу, чтоб голая ходила ты.

В детстве я так не любил ходить в школу,

В детстве я так любил свою кровать.

В детстве я так любил лежать на ней голым —

Голому намного удобнее себя чесать.

Но кончились деньги, лосьонов не купишь.

Толстые пальцы сложены в кукиш.

Кукиш большой и знакомый давно.

Вместо лосьонов нюхай говно.

У нас была любовь,

А теперь ремонт.

Ты целый день орешь.

Я устал как черт.

Ты не говоришь, как ты хочешь меня,

Ты думаешь о том, где бы нам денег занять.

Если твой запах – запах водки,

Если зубы – мягкий воск,

Если глаза цвета белого неба —

Скажи, зачем ты плывешь, Корабельный Пес?

И мы взяли вина, и так клево пошло,

И свое ремесло ты вспомнила, Люся,

Ты вспомнила, Люся!

Ты связалась со мной, как не попала домой,

В этом сизом дыму ты кричала: «Хочу!»

Я серый голубь.

Я самый плохой, я хуже тебя,

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь.

ЗАТО Я УМЕЮ ЛЕТАТЬ!

Летит над нами самолет,

Но он не сядет никуда.

Напрасно думает пилот,

Что не подействует трава.

(Из песни «Цветы в огороде», которая считалась визитной карточкой «Звуков Му».)

Знаешь, что все это значит,

Вся твоя самоотдача?

Ноль минус один, ноль минус один.

Ну что, теперь тебе лучше?

О ненаписанном он так: «Я пропил, скажем, 500 песен, которые людям, может, помогли бы. Втоптал в водку, в грязь. Кичиться этим, что ли?»

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. В ЖАНРЕ ПРОПОВЕДИ

«Я посредством даденного мне Господом таланта рассказываю вам дни моей жизни, как у меня душа живет, что у нее болит, что ей кажется, она устроилась, хотя на следующий день все сыплется, как дела вот лично, конкретно со мной.

Я рос на Большом Каретном, и у нас было принято в начале 1960-х – выходили во двор ребята лет по 20 вечером, стояли, курили – и разговор часа на два. И вот в том числе, наверное, Высоцкий там стоял, он как раз в те годы там жил.

Я эмоциональный человек, я с 13 лет начал пить – портвейн и все это прочее. Я в ужасе: на что я потратил собственную жизнь, на какую ерунду я истратил свою жизнь – на эти все песни, пьянки, гулянки, беготню постоянную по домам, флэтам. Мы же по улице Горького как: выходишь утром в 11 на «Пушку», до «Трубы» вниз-вверх, и так до 11 вечера. И все было интересно, все было весело, (всего) хватало. Друзей встретишь, там по 20 нааскаешь на портвейн… было модно, драться там… Бывает, ходишь похмельный, без копейки денег – что хорошего? Пить – это очень тяжело, большая воля нужна. Намного легче не пить. Пить – это очень мужская, строгая вещь.

Ну ладно, так годик поживи, но не 10 же лет так вот метаться.

А потом иное, типа, пошло: журналистика, ну и что, там, в «Артеке» этом, пьяные ползали все по кустам за детьми? Можно, конечно, анекдоты рассказывать об этом, да, будет хи-хи, ха-ха.

Когда Элвис Пресли лежал, словно жирная жаба, на своем черном диване в Грейсленде и медленно умирал от наркотиков, как поступил Джерри Ли Льюис? Взял винтовку и пытался перелезть через забор особняка Пресли со словами: «Если Элвис не бросит наркотики, я его пристрелю». Может, и убил бы, если бы его полиция не схватила. А ведь были лучшими друзьями. Вот это дружба!

У меня такое тоже было. Я работал грузчиком в магазине «Грузия» у зала Чайковского. Утром придешь с похмелья и клянчишь у завсекцией: «Вить, ну дай! Помираю». А Витя отвечает: «Сейчас дам тебе ломом меж лопаток – и все пройдет». Но смена кончилась, он подзывает, наливает стакан: «Вот теперь – пожалуйста». Воспитывал, потому что относился по-дружески.

Вот, к примеру, когда человек в запой впадает, его можно вытащить двумя способами: или в больницу, или так… Но так – это значит, что с ним надо пару недель сидеть. Постоянно. Вот был бы такой друг, который приедет и скажет: «Петь, вижу, ты маешься, давай я с тобой дней десять поживу, помолимся вместе, побеседуем, как-нибудь да справимся вдвоем!»

На самом деле ужасно, караул. Вот результат перед вами. Я просто жил, пил, дрался, гулял, с девчонками женился-разводился, работал в типографии, был грузчиком, спекулянтом, хипповал и только в двадцать семь лет начал осознанную жизнь.

В тяжкий момент взялся за гитару – хотел сделать что-то вроде «Виноградной косточки» Окуджавы. Но вышло: белое вино – белая горячка – первая песня, очень простая, под названием «Красный Черт». Я когда пил, тогда и орал: «Бутылку водки», брызгал слюной…

Ночью мне поет Кобзон,

не пойму, где я, где он.

Ночью я совсем не сплю,

ночью я бухать люблю.

Я не считаю себя глупым и безвольным, но не могу с утра больше пяти минут продержаться без слов типа «я», «хочу». Каждый день праздничек себе устраивал – то стаканчик, то косячок. Обкуривался, опивался. Ни фига не вышло. Кайфы не помогли. В 45 лет, когда все кайфы надоели, уперся в стенку своим щенячьим носом. В пустоту. Оказался в полном тупике, мне стало незачем жить. Я весь себя испил, у меня душа как губка дырявая… Любимые работа, жена, дети надоели. Господь все подал щедрою рукой: и талант, и материальное благополучие, и семью прекрасную, – а ничего не надо, хоть в петлю лезь.

А у меня есть двоюродный брат – строитель. Как раз тогда он строил поселочек людям, которых уважал. Лене Филатову и другим. И брат сказал мне: «Петь, возьми участочек». А я всю жизнь в городе – зачем мне участок? Он говорит: «Ты хоть приедь, посмотри». Я приехал, увидел эту неописуемую красоту, эти сосны, речечку и говорю: «Вот я здесь и останусь».

Никуда я не стремился… Вдруг меня Господь сюда в деревню поселил. Под Москвой. Я приехал гордый такой, крутой. Пальцы оттопыривал… внутренне, конечно. И отгрохал дом 13 на 15 метров в фундаменте. И пришлось строить его двухэтажным. Громадный – 600 квадратных метров. Такой мавзолей построил. И я думаю: «Ну и чё? Чё я, сумасшедший, чтобы жить в таком доме?» Пожинаю плоды греха. Детям это не надо. Теперь буду делиться, звать людей обездоленных. Одному мне, дураку, такая махина не нужна. Мне самому ничего не надо.

Стал думать, для чего вообще жить, для чего мне эти отпущенные 70 или сколько там лет жизни. А прапрадед мой был протоиереем собора Василия Блаженного. Дай, думаю, куплю молитвословчик – посмотрю, о чем они там молятся. Читал поначалу с ужасом и с неким удивлением. Даже стал отмечать молитвы, с которыми я согласен и с которыми не согласен. Уже не помню почему – что-то мне казалось очень высокопарным или не подходило в тот момент моему сердцу. Потом это все прошло, и я понял: все, что мне надо, все там есть. Стал в храм ходить. Деревенские спрашивают: «Ты чё, Петро, в церковь зачастил?» – а я им: «Ты пивко любишь попить, с мужиками в пивной целый день простоять?» – «Люблю». – «А я в церковь люблю ходить». Это было начало, а настоящая встреча с Богом произошла не так давно… Я не мог выбраться из одного греха. Никак не мог. И вот утром на Сретение встал и вдруг почувствовал, что Господь залил мое сердце любовью и обезоружил меня.

Вера вдруг пришла – как обухом. Смысл появился: вечная жизнь и счастье всегда. Мне даже рай приснился! И знаешь, что я понял? Рай – это так, как каждый хочет.

«Ящик» выбросил в окно. Читаю труды Святых Отцов, Библию, стараюсь жить по Божьим законам. Тяжело. Иногда так колбасит. Чувствую, как мои предки в эти минуты меня из ада за уши тянут. Они у меня капелланами были в армии.

Соблазна кругом очень много. Видишь голую бабу – соблазняешься. Отведи глаза, берегись, стой на стреме. Я держал Рождественский пост и за два дня до Рождества расслабился на пять минут: дай, думаю, пивка – и выпил двадцать бутылок. Согрешил. Лукавый силен.

Бог нам деньги придумал по нашей немощи, чтобы мы делились ими. А мы что делаем? Он украл, и он украл. А этот – не успел. Не хватило. Сколько можно копить? Кому все это достанется? Может быть, нам совсем немного осталось? Над собой работай, злобу уменьшай.

Если вера есть, как ни хочется сесть, все уступишь старухе место. Вот тебе и все христианство. Посуду помой вне очереди. Христианский поступок? Христианский. Ведро вынеси. Ну не настаивай на своем.

Лежишь вечером и думаешь: «Чё тебе так хорошо? Чё тебя тащит так? Вроде и не пил. Почему комфортно на душе? А… Сегодня бабке сумку помог – три ступеньки…» Народ трудится. Встает до зари. Вот я – от этих депутат. Для них работаю.

Когда Господь въезжал в Иерусалим на ослице, бросали цветы, ветви пальмовые и кричали приветствия. Ослица была в полной уверенности, что ей кричат. Так и мы – ослицы, на которых едет Господь.

Куда мы все лезем? Все Бога хотим за яйца ухватить. А жизнь… Встал утром, чашечку себе, детям сготовил, отлично, дрова, смотришь – пора обедать. Вот она жизнь на самом деле, и древние это понимали. Как один говорил: «Если бы они видели, какую я вырастил капусту!»

…Если бы мы были мудры, то копали бы огород и готовили еду: я, Черномырдин, Ельцин. Я живу самой «продвинутой» жизнью: у меня настоящий рубленый дом, сам дрова рублю, баню топлю.

(Говорят, что) в деревне общаться не с кем, потому что пьяницы кругом, но я отвечу: а я кто такой? Я и есть алкаш, самый натуральный. И там все мои родные. Ведь не важно, какой ты. Важно – что у тебя внутри. Вот человек на морозе 25 градусов ремонтирует мне машину («Мерседес-126», очень его люблю!). И я говорю ему: «На, Вадик, 200 рублей за то, что ты мерз». А он: «Петро, ты чё?! Полтинник давай!» Так лучше я с таким пьяным буду дружить, чем с тем, кто скажет: «Алё! Ты чё мне мало дал?!»

Я в соседней деревне смотрю, там бритые эти, с цепями, и думаю: «Какие козлы», – а они вдруг: «Здравствуйте, Петр Николаевич». Оказалось, это мои знакомые, дома у меня были. Вот как меня Господь учит. Мы уже ненавидим, а подходим ближе – это друг, брат твой.

Я в провинции живу и совершенно не разделяю распространенного взгляда, что все плохо и все воруют. Народ заинтересован в работе, бросает пить. До 10 часов вечера трудятся на своей земле. Домики все покрыты, во дворе по два автомобиля. Вот стада племенные из Голландии привезли. Как не радоваться? Или вот про молодежь всякое говорят, а встречаюсь с молодыми людьми и вижу, что им не нужна ни порнуха, ни уродская реклама.

У меня трое сыновей. Старшему, от первого брака, – 26. Двум другим – 17 и 19. Они раньше в деревне жили. Сейчас учатся в городе. Но дом-то у нас там, поэтому надеюсь… Через 20 лет эти 150 километров можно будет преодолеть за 10 минут!

Вот в Западной Германии, уже ближе к Бельгии, у каждого свой большой дом. Все есть. И ходят они там ох…шие. Слоняются и говорят: «Ох как хорошо, что вы приехали. У нас тут вообще нечего ловить. Глухо». К этому они нас тащат, что ли? Вот в чем еще повинны те, кто рушит и ворует экономику, кто «дает Западу влезть к нам…» Мы все потихоньку у Запада берем, а когда возьмем все целиком, то будет полный пиздец».

Сейчас в свой деревенский дом, где живу, куплю ветряк, на крышу солнечную батарею поставлю, чтобы вообще отрезать эти электрические провода и не зависеть от этого «демократического общества и либеральных ценностей».

Дьявол, ну что он придумал за 6 тысяч лет? Наркота была, «кайфы» всякие были, секс был, зависть, осуждение – все это, ничего нового он не выдумал. А вот у Бога сколько нового, интереснейшего, удивительного: новые стихи, новые книги люди пишут, новые мысли какие-то. Удивительно!

Выгодно делать добрые дела. Если бы каждый, вместо того чтобы орать «как можно так жить», взял бы сироту с Казанского вокзала (вон их – тысячи), то столько в душу бы получил. В изумлении будешь пребывать, сколько добра тебе за это Господь даст. Это трудно. Потому что этот беспризорник и матом ругается в восемь лет, и курит, и клей нюхает. И вообще шальной. С ним надо заниматься, ставить его голову на место. Это тяжелый труд, но он самый важный.

Или – Чечня. Мысль об этом просто зудела: может, надо поехать за ранеными ухаживать? Просто замучился! Иду к батюшке, а он говорит: «Война – дело военных. Ваше место – трудиться». И – тяжести как не бывало!

Все беды ведь потому, что люди, которые начитались книг всяких (и я в том числе грешил этим), начинают считать себя мудрыми, толкают речи о Боге, поучают. А вечером глядишь: с бутылкой пива сидит! Я считаю: не лезь к другим, не тащи никого в храм креститься, не обращай никого в свою веру. Сиди и молчи. Если надо будет, они увидят…

Как-то мне делали тяжелую операцию и три дня кололи морфий. Ни до, ни после я не пробовал его, но тогда ощутил, как от него может быть хорошо. Тебе просто хорошо. Рай на земле. Иногда бывают «форточки» – прет так, что никакой морфий не нужен! Ты просто сидишь на диване и три часа подряд тащишься! Носик не вверх задрал, а вниз опустил. И Господь говорит: «На тебе, Петенька, за это мир в душу». Но подобное очень редко случается. Наверное, за шесть лет было дней десять таких, когда на меня так хорошо накатывало. Однако ведь были! Видимо, это мне награда (за то), что я сумел уйти от другой жизни. Это Господь показывает, как может быть всегда.

Такие тишайшие стихи приходят в светлые моменты. Бывают вот такие: «Слава Господу Богу, я гляжу на дорогу – там всего понемногу, слава Господу Богу». Вот начало одного из моих последних стихотворений:

Сердце чистое-чистое,

Высоко-высоко.

Мысли быстрые-быстрые,

И снега далеко.

Это написал тот же человек, который пел: «Муха – источник заразы» и «Лю-ляки баб»?

Вот как хорошо бы жить, когда на Афоне мужичок живет и загораживает дощечкой вид на прекрасное Эгейское море. А у него спрашивают: «Старче, ты что? Это же дары Божьи». Он говорит «Если бы вы знали, какой у меня свет внутри. Мне это все мешает только». Вот для чего человек призван на самом деле, каждый: такой иметь в себе божественный свет и нескончаемое удовольствие.

Был один на Афоне старичок подвижник, он в пещерке сидел, он молчал 40 лет, не то что я здесь бормочу. К нему приходили только посмотреть, как он сидит, не спросить ни слова, ни поучения, ничего – посмотреть, как он сидит, и уходили счастливейшими, потому что он так благодатно сидел там, так улыбался мирно в тишине, скромнейше. Вот к чему призван человек.

Я к своему прошлому действительно плохо отношусь. Потому что вел тогда скотоподобный образ жизни. А музыка – это просто талант, который мне Бог дал. Все говорят: Пушкин, Пушкин… А покажите мне мать, которая хотела бы, чтобы ее сын прожил жизнь так, как прожил ее Пушкин. Гением своим, что от Бога, он хорошо распорядился. А вот жизнью… Искусство – и это совершенно четко доказано – людей не меняет. Если бы меняло, то мы давно бы в раю жили! Сколько написано прекрасного: и Шекспир, и Пушкин, и Байрон, и Гоголь, – все, что хочешь! Ан нет…

Я – всего лишь приемник. Если приемник «Грюндиг», то прием чище.

А вы представляете, сколько человек умерло вообще? И потом все раз – и оживут. Вот это будет тогда караул!

Некоторые из нас, ходящие по сорок лет в церковь и читающие все молитвы, очень удивятся, когда встанут перед райскими дверьми и оттуда услышат голос: «Отойдите, не знаю вас».

Вы посмотрите, какие лица запечатлены в кадрах кинохроники на Белорусском вокзале, – святость в этих людях есть. И награды на груди у них – как иконостасы. Они шли в бой с Богом в душе и сердце, иногда даже безоружные.

Вот я в церкви уже десять лет, по церковным меркам это немного, это нулевой класс. И сейчас, после этих десяти лет веры, я что-то начинаю понимать и делать. Думал поначалу: я – Мамонов, я такой крутой, я все, что в церкви происходит, за два года пойму! Да я священником могу стать, как Охлобыстин! Нет, не получится так скоро.

Почему-то чем ближе к смерти, тем меньше среди людей атеистов. Когда ты тяжело болеешь, то думаешь о главном: «Зачем я вообще родился? Что я за человек?

Вот мне умирать скоро, а чего я достиг?» Потому что смерть – серьезная вещь, а жизнь вроде можно шутя пробежать. Нет, дружок, не выйдет. По себе знаю. Хотел шутя пробежать.

А жил-то я так, что остался совсем один, друзей-то у меня нет. Не то что я хнычу, а предостерегаю. Аккуратнее с людьми нужно. Поэтому помощь очень часто нужна: словом, взглядом, рукопожатием. Такая помощь – самое драгоценное, что есть на свете. Я ее сам себя лишил, дурак.

Мне в церкви по кайфу, не побоюсь этого слова, мне там хорошо. Это небо на земле. Там Господь наш Иисус Христос живой, что мне еще надо? Иногда подумаешь – не пойду, спать хочется, потом опомнюсь: куда я не пойду? Там же Господь!

Знаете, как раньше описывали зарождение жемчуга? Это когда устрица открывается и на нее падает лучик света. Максимум, чего я пока достиг, – что иногда я чувствую себя такой вот устрицей. А будет ли жемчуг – бог весть…

Житие свое Мамонов излагает в соответствии с законами жанра, основная тема – что прошлое-де было ошибкой.

Многое просто пропускает: как, например, важное, сильное, поворотное событие в своей жизни, которое случилось в 70-е. Его старый друг Липницкий, которого, правда, при этом не случилось, но разговоров-то было сколько между ними и про это тоже, излагает дело так:

– Наши, они были пьяные, подрались с двумя блатными, и от одного Мамонов получил заточку (из напильника) под сердце. (Как в кино, где играл его сосед по Большому Каретному Владимир Семеныч. – И.С.) Но в кураже наши стали их добивать, загнали в троллейбус, а когда выскочили из него – Петр рухнул. В Склифе, где я его навещал, он стал похож на пришельца с того света. Он кардинально изменился. В нем появилась глубина. Больше он уже не дрался. Видно, в реанимации ему кто-то что-то очень важное нашептал. Самое главное… Тогда он, может, получил свой главный урок в жизни.

Отсюда можно многие картинки в его будущей жизни подсветить.

А еще Мамонов этак легко, скороговоркой пробегает всю яркую и практически невероятную историю громкой группы «Звуки Му»! Которая гремела по-взрослому! Это были наши русские настоящие рокеры, в полный рост. Первое же публичное выступление группы, к которому готовились год (!) и которое прошло всего-навсего в школе, стало сенсационным. Потому что в зале собрались сливки со сливок: «Машина Времени», «Браво» и сам Цой. Гости тут же и выступили. Ничего себе школьный концертик…

Пошло-поехало. Тыщи людей ломились на концерты «Звуков». Худой, молоденький, свежий еще Петя, еще не Петр Николаевич нисколько, выходил на сцену с гитарой, в пиджаке на голое тело, а то и вовсе с голым торсом. Он исполнял свои странные мелодии, пел жесткие песни, что твой Том Уэйтс (их не зря сравнивают), выделывал твист, исполнял серьезный припадок – вращал глазами, пускал слюни и пену. Когда с усами, он был вылитый Фредди Меркьюри, а сбреет усы – так сразу что твой Ваня Охлобыстин. А чуть отпустит бороду – пожалуйте, писаный апостол с виду…

Знаменитое сценическое безумие Мамонова, кстати, было контролируемое, дозированное.

Воспоминания одного очевидца: «У него медленно вытекает слюна между зубов – и течет куда-то на пол. А потом, после полного безумия, он совершенно спокойно говорит: "Обратите внимание: пол вам не испортил, здесь лежала программа концерта. Все отрепетировано!"»

И другого: «Петр оказался крайне буйным, эпилептичным шоуменом. Мамонов представлял самого себя, но немного в гиперболизированном виде: смесь уличного шута, галантного подонка и беспамятно горького пьяницы. Он становился в парадные позы и неожиданно падал, имитировал лунатизм и пускал пену изо рта, совершал недвусмысленные сексуальные движения и вдруг преображался в грустного и серьезного мужчину. Блестящий, безупречный актер!»

Зачем это все? А вот зачем. Тут слова самого Мамонова: «На сцене у меня мрачный образ человека больного, нездорового. И (зрителям) надо думать: почему он заболел? Мысли о причинах болезни, почему он стал таким».

Что он имел в виду – Советская власть, что ли, и дулю в кармане?..

И подробней о том же: «Творчество, не творчество… Но вот идет по улице человек, и пивка ему хочется, да нельзя – будет пахнуть, и с женой у него чего-то… И ботинки он купил немецкие зря за 2 тысячи 500 немецкие, а они протекают. Ребенок двойку принес, а мы пойдем с ребятами пиво пить. Вот сколько мыслей пролетает за секунду. Представьте, что он сразу начнет все осуществлять. Он же как сумасшедший будет, правда? Вот я на сцене этим занят».

Рядом с Мамоновым бас-гитара – Саша Липницкий, это в его квартире и у него на даче на Николиной они собирались и пели. Он – вылитый Карл Маркс в молодости, красивый и значительный, на вид очень погруженный в процесс, с длинной черной бородой Карабаса-Барабаса и соответствующим хайром, он выглядел неподдельным западным рокером. Музыка вообще и карьера музыканта в частности – эти вещи настолько его занимали, что он распродал тогда свою довольно богатую коллекцию икон, и на вырученные деньги группа жила и содержала семьи.

А вот великий клавишник Павел Хотин, с виду отличник. Он пошел в группу после того, как впервые увидел Мамонова на сцене и услышал о нем такой отзыв:

– Он пахнет весельем и большими деньгами.

Веселья было много, с деньгами похуже. Примечательно, что у самого Хотина, он потом признался, исполнение Мамонова вызвало отвращение. Петя в тот памятный вечер «был пьяный, пускающий слюни под гитару». Но, как ни странно, именно это Хотина и привлекло! Каким-то необъяснимым образом он от этого отвращения перешел к мысли о сверхзадаче – что-то из этого сделать.

Хорош был и легендарный Фагот Александр Александров, который, когда начался успех, вдруг куда-то пропал; ему стало скучно, после того как все получилось, а эксплуатация удачного приема его не интересовала.

А еще в группе был сводный брат Пети, Алексей Бортничук. Он тоже давно сбежал из Москвы, живет в избе на Валдае; он тихий теперь и как бы сильно озадаченный. Он говорит сейчас, после всего, с какой-то опаской:

– Рок-н-ролл – это образ жизни очень разрушительный для человека. Так он придуман, иначе не будет никакого рок-н-ролла. Если люди не пьют, а ходят в фитнес – они не могут играть рок-н-ролл, а только попсу. Потому что рок-н-ролл – это самоубийство. Мы не знали, что такое жить по трезвяку… У нас есть только опыт жизни в кайфе. Наркотики… Я заигрался во всю эту историю… Я этого испугался. Я самоубийцей быть не хочу…

На ударных выступал сам Африка (Сергей Бугаев); он про «Звуки Му» сразу понял, что это «новое поколение поэтов, которые используют музыкальные инструменты». Он и годы спустя не мог спокойно говорить про неповторимый ломаный ритм Мамонова, ну «ни у кого не было такого невероятного чувства ритма! Созвучен ритму Вселенной и ритму Бога, как считали суфии, это Африка. Петя человек откровения. У него бескомпромиссность. Это особенно ценится. Оно иногда людей приводило в тюрьму или на виселицу. Гораздо реже – к славе и популярности…»

Но трезвости Африка не терял, он понимал, что «круг ценителей «Звуков Му» ограничен. Он не мог зажигать многомиллионную аудиторию в отличие от Цоя». Ну да и что с того?

С 1985-го у них начались концерты, в основном квартирники. С 1986-го – гастроли по всей стране, от Москвы до самых до окраин, вплоть до Якутии и Владивостока; куда ж, казалось бы, дальше. Первый магнитоальбом в 1988 году записан на даче Александра Липницкого – сколько ж он сделал для «Звуков»! – на Николиной горе.

Вот типичный случай из гастрольных будней, дело было в Свердловске: «Петька (Мамонов П.Н.) был очень зол, что остались без гитариста: тот пьян – лежит тело практически бездыханное. Мамонов со сцены говорит: «Не буду играть, пока мне не выдадут ту суку, которая налила брату спирта!» А в зале думают, что это розыгрыш, смеются… Ладно, играем без гитариста. Потом через какое-то время оглядываемся – а там проспавшийся Лелик со шнуром; всунул – и заиграл безумное соло. Концерт удался на 200 процентов…»

Смешно.

Вот так протекала их гастрольная жизнь.

А потом им повезло по-крупному. В 1988-м в Россию прилетел знаменитый английский музыкант и продюсер Брайан Ино, тот самый, который работал с Дэвидом Боуи, TALKING HEADS, ROXY MUSIC и U2. Он начал смотреть русских музыкантов. В общем, серьезный авторитет. Смотрел, смотрел… Скучал… И тут наш первый эксперт Троицкий познакомил его с Мамоновым.

Артем про это вспоминает и сегодня с горящими глазами: «Видимо, он услышал и увидел что-то такое, чего не видел и не слышал никогда. Музыка группы произвела на него несколько меньшее впечатление, чем собственно личность и визуально энергетическое тело Петра Мамонова. То, что его по-настоящему вставило – это Петя, эта его русская народная скоморошья галлюциногенная история, которой ни у одного западного артиста не найти. В этом есть что-то очень древнее, страшное, языческое и средневековое. Ино вцепился в «Звуки Му», он хотел с ними работать».

Короче, этот Ино спродюсировал в Англии выпуск альбома «Zvuki mu». Диск записывали на Оксфорд-стрит, в студии самого Джорджа Мартина – продюсера «Битлз». За первые три недели только в Англии и США было продано 35 тысяч пластинок «Звуков». Это было то, что без натяжки называется успехом.

Очевидцы, зрители тех западных концертов, вспоминают:

– Не понимая по-русски, народ недоумевал, но все равно веселился, рот до ушей – что это за дикий цирк такой!

Кстати, приблизительно то же самое было и в России, тогда у нас нередко были рецензии на «Звуки му» в таком духе: «Люди с концерта с ощущ, что они ничего не понимают, но это круто».

Наверное, в Англии и Штатах на них смотрели как на диких африканских негров, которые бьют в тамтамы. А еще по всему миру возят шаманов, которые удивляют почтенную публику тувинским горловым пением… Ну и что: успех, он и есть успех.

В жизни музыкантов группы случились очень важные вещи, которые, казалось, перевернули их жизнь: это концертный тур «Звуков» по Соединенному Королевству, а потом еще два тура по США – под патронажем не кого-нибудь, а Warner Brothers. Размах, опьянение успехом, счастье – и какие перспективы!

Наверное, ребята уже видели себя знаменитыми мировыми звездами типа Маккартни. А почему нет? Они, похоже, уже не боялись в это поверить. Я видел их счастливые лица на старой любительской киноленте…

И вдруг эти состоявшиеся рокеры, с их уже реальными гастролями по Штатам, узнают от Мамонова, что все кончено. Ничего не будет! После международного счастья и блеска они вернутся в Совок и будут вести ту же бессмысленную бедную жизнь. Можно себе представить, какая это была для них драма, даже трагедия! Крушение всех надежд! Наверное, они имели бурные объяснения с Петей, приводили железные аргументы. Мы знаем теперь, что ничего не получилось. Мамонов был неумолим. Какая буря чувств и сегодня, наверное, бушует в сердцах неудавшихся мировых звезд! А как жестоко над ними смеялись!

– Вы звуки Мудаков. Вы проебали такой контракт! – говорили им.

Наверное, когда они давали прощальный концерт на Горбушке, это в ноябре 1990-го, они еще не верили до конца, что это действительно конец и крушение всех и всяческих надежд… Думали, видимо, что это просто временный каприз, что это пиаровский ход… Мамонов сказал тогда:

– Мы будем как «Битлз».

Только историю «Битлз» они все видели по-разному. Ребята – как сверкающий путь к успеху, а Петя – что группа распалась на гребне славы. Одна и та же тема, только есть нюансы.

Можно только строить предположения, придумывать версии, пытаться смоделировать ситуацию – вот почему так вышло, с чего вдруг пошел этот, пардон, прерванный полет?

Артем Троицкий видит такую картину:

– Правильной реакции при творческом контакте Ино и Мамонова не произошло. Ино – человек английский, вежливый и интеллигентный; Петя тоже из интеллигентной семьи (папа ученый, мама переводчица), но он такой настоящий русский беспредельщик… Когда коса Мамонова нашла на Ино, то коса оказалась брутальней и настойчивей.

Они действительно не могли договориться. «Вопреки желанию Брайана Ино, надеявшегося передать на диске всю необузданную дикость русских безумцев, Мамонов настоял на том, чтобы звук на альбоме был гладким и «диетическим».

Ну и потом, раскрутка звезды, тем более рок-звезды, – это все-таки индустрия, там нужно жестко решать вопросы, а не самовыражаться под кайфом. А Мамонов всегда – и сейчас, и в те времена – был непреклонен: «Я знаю, что занимаюсь независимым искусством, странным, неудобопонятным, что меня любят от силы тысяч десять человек – но зато это люди, которым мое творчество действительно необходимо. Вот для них я и работаю. Я не культмассовый работник, но это мне и не нужно. Я делаю то, что хочу, то, что в душе моей рвется наружу. Я предпочитаю молчать год, чем делать что-то быстро, лишь бы денег заработать».

Это не просто красивые слова про свою самобытность, там все было еще ужасней: Мамонов панически боялся успеха, это был какой-то сверхъестественный мистический ужас! Вот какое признание он сделал сам: «Вся наша компания была хороша тем, что волею судеб ни в чем не участвовала. А как только кто-то становился участником, тут же погибал: или физически, или художественно!» Дальше он приводит примеры: «Едва пошли стадионные денежки, Витя Цой сразу разбился. А был – как солнце! И все свои ранние и истинные песни написал в 19–20 лет. Тот же Гребенщиков в 17 лет по Питеру как ангел ходил! Это был чистейший молоденький мальчик. Однако все происходило в 1972 году или около того. И вот в течение 20 лет его отжимали… Теперь иногда с иронией говорят: «Вот, мол, какие песни пишут Боря и Макаревич!..»

Какая тонкая загадочная материя – вот эта боязнь успеха… И на какой странный неожиданный путь вывела она Мамонова на старости лет! Крутой маршрут – из рокеров в отшельники… У нас чаще по-другому, наоборот, – вон батюшки идут просвещать рокеров, есть такие примеры.

Еще про успех, отношение к нему: одних он притягивает, другие живут как будто в другом от него измерении. Вот что рассказывала журналистам Ольга, жена Мамонова: «В свое время, на сороковой день после смерти Вити Цоя, я позвонила Айзеншпису. «Юр, – говорю, – может, теперь ты нами будешь заниматься?» А он в ответ: «Я вообще-то очень деньги люблю. А с вами последние штаны потеряешь». И ведь, в сущности, он прав: если делать то, что делает наш Мамонов, не только последние штаны продашь, а вообще голым в Африку пойдешь».

Так-то! Рокер – это все-таки не купец какой-нибудь.

Кем только его не называли, с кем только не сравнивали! Вот список: Диоген из бочки, лесной леший, Том Уэйтс (это многократно), музыкальный Достоевский, певец антигламура, скоморох, юродивый, великий и ужасный Фредди Крюгер; уверяли, что его предтечей был сам Высоцкий… Тут уместно вспомнить слова Липницкого, который сравнивал Мамонова «с юродивыми Христа ради, исчезнувшими из нашей жизни окончательно. Так называемые «блаженные похабы» провоцировали жизнь древнерусских городов своими скандалами и сексуальными провокациями и несли в себе нерв спонтанного религиозного (!) огня». Под сексуальными провокациями надо, наверное, понимать песни про секс?

Я к этому добавлю и Льва Толстого, который в жизни Мамонова был, наверное, тем самым, «делать бы жизнь с кого». Сколько совпадений! Вот тебе и успех в искусстве, и отход от него, вместо сочинительства – переход к жанру проповеди, и бегство в деревню, пожалуйста, как по писаному. И, как Софья Андреевна, Ольга беспокоится о том, как обеспечить семью…

Еще легко можно пробросить мостик сравнения к Пушкину и Лермонтову каким-нибудь. Это хиппование на стриту – советский бедный аналог старинной светской жизни, где вместо балов в шикарных особняках – флэты, вместо шампанского – портвейн и шмаль. А еще не забыть про такую важнейшую вещь, как дуэли, бретерство, но только вместо блестящих гвардейских офицеров со шпагами и Лепажем были блатные с заточками; одна такая попала Мамонову чуть не в сердце – но он выжил и получил ТАМ, на грани, некие видения, про которые не рассказывает, и правильно делает…

ИТОГО

Один друг детства Мамонова любит задумчиво рассказывать удивительную историю про Петю, тогда мальчишку лет, может, двенадцати:

– Мы во дворе Большом Каретном играли в футбол, и у нас лопнул мяч. Петя увидел это сверху, пропал на минуту из окна – а после появился в нем с мячом и кинул его нам. Я подумал, что-то мяч вроде слишком большой – но подскочил, чтоб поймать его и отбить головой. Отбил… А это был не мяч, а глобус, и по голове меня стукнуло, как сейчас помню, Гренландией. Неделю я лежал в больнице. А Петя, скинув нам глобус, тут же сбежал этажом ниже и выглянул из соседского окна – как будто он ни при чем…

Ничего красивей этой истории я про Мамонова не слыхал.

ДИСКОГРАФИЯ

1988. Простые вещи

1988. Крым

1989. Звуки Му (Zvuki Mu)

1991. Транснадежность

1995. Грубый закат

1996. Жизнь амфибий гак онa есть

1996. Инструментальные вариации

1997. Легенды русского рока («Звуки Му»)

1998. Набрал хороших на один компакт

1999. Шкура Неубитого

2000. Шоколадный Пушкин

2002. Шкура Неубитого-2

2002. ЭлектроТ

2003. Великое молчание вагона, метро (стихи)

2003. Зелененький

2003. Мыши 2002

2005. Сказки братьев Гримм

1997. «П. Мамонов 84–87» (двойной альбом с ранними записями) совместные записи с другими музыкантами

1990. Мамонов и Алексей. Мамонов и Алексей (проект Петра Мамонова и Алексея Бортничука)

1994. Василий Шумов и Петр Мамонов. Русские поют

ФИЛЬМОГРАФИЯ

1988. Игла (реж. Рашид Нугманов)

1990. Такси-блюз (реж. Павел Лунгин)

1991. Нога (реж. Никита Тягунов)

1991. Анна Карамазофф (реж. Рустам Хамдамов) 1991. Терра инкогнита (реж. Яннис Типальдос)

1995. Время печали еще не пришло (реж. Сергей Сельянов)

2004. Клара, Дора. Бешеные бабки (озвучивание мультфильма, реж. Рустам Юнусов)

2005. Пыль (реж. Сергей Лобан)

2006. Остров (реж. Павел Лунгин)

СПЕКТАКЛИ С УЧАСТИЕМ ПЕТРА МАМОНОВА

«Лысый брюнет» (реж. Олег Бабицкий, по пьесе Даниила Гинка)

«Полковнику никто не пишет»

«Есть ли жизнь на Марсе» (моноспектакль)

«Шоколадный Пушкин» (моноспектакль)

«Мыши, Мальчик Кай и Снежная Королева» (балет)

ПРИЗЫ И НАГРАДЫ

2006. Приз кинофестиваля «Московская премьера» за лучшую мужскую роль в фильме «Остров» П. Лунгина.

2007. Приз кинофестиваля «Золотой орел» за лучшую мужскую роль в фильме «Остров» П. Лунгина.

P.S. Спасибо Александру Липницкому за помощь в подготовке этого материала.

И.С.

БЕЙРУТ – ПАРИЖ ВОСТОКА

– Там же опасно! – волновался известный скульптор Андрей Налич, провожая меня в Бейрут.

Я его сдержанно усовещал:

– И это говорит этнический югослав! У которого мастерская на, не к ночи будь сказано, Пушкинской площади! В пяти минутах пешком от эпицентра известного взрыва!

Ну не смешные ли люди – москвичи? А в Ливане когда еще война кончилась!

Давно кончилась. В 1990-м. Теперь настало время напомнить то, о чем еще не так давно все знали: Бейрут – это как бы Париж Востока. У нас после войны восстанавливали колхозы и шахты. А тут вот поднимают туристскую отрасль…

«Бейрут – город контрастов», – утверждает путеводитель, изданный там министерством туризма. Что ж за контрасты? А вот: «Шикарные магазины с кондиционерами продают элегантные интернациональные бренды, в то время как живописные уличные торговцы катят свои тележки под палящим солнцем» и так далее. Или вот еще: «Разрушенные войной пустынные кварталы, а за углом – оживленные улицы, полные ресторанов, кафе и магазинов». Насчет руин – верно, попадаются. Holiday Inn, к примеру, до такой степени повредился от всех тех обстрелов, что его даже и восстанавливать не стали, оставили себе на память а-ля Дом Павлова; да и зачем возиться, проще оказалось новый отель с тем же названием построить. Но что – типовая американская гостиница? Подумаешь! Зато уцелели главные, самые важные здания Бейрута: Римские бани и Большой Гарем. Это все вас там дожидается в целости и сохранности.

ЭХО ВОЙНЫ

Гражданская там шла подольше, чем у нас: 18 лет! Это, правда, если считать и перемирия тоже. Смысл войны, насколько это можно понять задним числом со стороны, был такой: палестинцы хотели отвоевать себе территории, где жили христиане. Война велась весьма жестоким образом. Полно можно услышать воспоминаний о том, как пачками расстреливали мирных жителей ни за что где-нибудь под мостом или как по улицам городов разъезжали мотоциклисты с отрубленными головами, насаженными на штыки. Примечательно, что армия в конфликт принципиально не вмешивалась, только наблюдала со стороны. А вот чьи войска приняли в войне самое активное участие, так это израильские. Они пришли и очень жестко вступились за христиан, изрядно потрепав палестинцев.

Вообще, как всегда вскоре после окончания гражданской войны, говорить о ней ливанцам непросто. Люди осматриваются, нет ли поблизости никого с той стороны баррикад, и тщательно фильтруют термины.

Сейчас о прошлой войне, кроме редких руин, напоминают еще танки и БМП – темно-серые, как военные корабли, а еще сирийские войска и ливанские блокпосты на дорогах, особенно ближе к Южному Ливану, а значит, и к Израилю. Там, на юге, встречаются черные флаги Хезболла на домах, картинки с портретами людей с «калашниковыми» и в чалмах. Один из них – просто вылитый ранний Хемингуэй. Еще о сходстве: на плакатах, которые развешены на улицах, президент Ливана очень похож на нашего журналиста Доренко.

А в целом по итогам войны все остались при своих. Воевали зря, выходит. В память о тех временах туристов, у которых в паспорте находят израильскую визу, в Ливан просто не пускают. Некоторые туристы выражают готовность в самолете вырвать компрометирующую страничку из документа, но так знайте: этот номер не пройдет. Страницы на границе пересчитывают по два раза.

– А евреев вообще пускают? – любопытствовал я там.

– Если у них русские паспорта – то конечно!

Есть военные воспоминания, которые вселяют надежду: даже в самый разгар войны, когда не было электричества, по ночам кипела жизнь в барах и ресторанах Бейрута. Ставили в подвале движок, вкручивали тусклые лампочки – да и много ли свету надо в кабаке! Какие б ни шли бои, чьи б войска ни входили в город, а ночная жизнь, за которую город и прозвали вторым Парижем, не прекращалась! Такой народ…

КЕДРЫ

Знаменитые, легендарные кедры ливанские растут на высоте почти два километра. Ну, нас, положим, кедрами удивить не просто, но широкая публика от них просто в восторге. Тамошние кедры вошли в историю до такой степени, что в современности их осталось очень мало – говорят, всего-то 400 стволов. Вы можете съездить в один из пяти горных заповедников и там снять перед этими кедрами шляпу. Иные из них дожили уже до 2 тысяч лет и доросли до тридцатипятиметровой высоты при обхвате в четырнадцать метров.

А что ж за история, в пучине которой исчезли, пропали кедры? Вот какая: эти деревья вырубались в древние времена совершенно браконьерским манером. Они ж не гниют, и потому были широко востребованы в Египте – из них строили корабли и саркофаги, а кедровое масло шло на нужды мумификации всей страны. Самая, пожалуй, знаменитая постройка из ливанского кедра – это Иерусалимский храм; стройматериал заказывал напрямую у своего коллеги Хирама Тирского лично царь Соломон.

Впрочем, кедры можно встретить не только в заповедниках. С полдюжины их растет, к примеру, на горе Хариса над курортным городком Джуниа возле Бейрута. Там, кроме кедров, стоит еще замечательно издалека видная статуя Богородицы. Высокая, белая, она там смотрит на море и простирает руки над городом. Вы сможете подняться на гору на фуникулере, причем подъем так крут и быстр, что уши закладывает совершенно по-самолетному! Если увидите там девиц, которые разуваются, прежде чем взойти по ступенькам к подножию статуи, знайте: они решили дать какой-то свой девичий обет.

Кстати, о девичьем. Почему ливанцы с таким скрипом дают визы российским гражданкам? Особенно молодым? Желая в то же самое время развивать туризм? Они что там, высокие моральные устои охраняют? Если бы! Все дело в том, что местные хотят своим девкам дать заработать. Да еще вон из Дамаска сколько наезжает жриц любви… (Кстати, ливанки и сирийки наряду с палестинками из всех арабок считаются самыми роскошными.) Так что все дело в защите рынка: а ну как цены упадут! Дело государственное…

Вообще в Ливане многое напоминает про Россию. Там кругом – наша концептуальная небрежность стиля, это во всем, это на каждом шагу: пыльные битые дороги, серые дома, дикие сорняки торчат везде, где только могут, молча споря с европейскими приторными клумбами, и – внимание – асфальт везде плавно переходит в открытый грунт. Такая вот бесстыдно открытая сырая земля бывает только на Востоке. Отсюда знаменитая восточная пыль, – там же сухо – и русская непролазная грязь – при нашем слякотном климате. Вот он, критерий, который работает без сбоев: не видно в городе открытого грунта – значит, ты в западной стране. А когда как в Ливане или у нас – это Восток, и никаких сомнений.

Да и ситуация на дорогах там вполне наша. С той лишь разницей, что там и правила смягченные, да и оставили их не много, рассудив, что все равно никто соблюдать не будет. И на светофорах там часто экономят, при том что нет правила о преимуществе справа: дескать, как хотите, так и катайтесь, и не ждите ни от кого соблюдения правил… Так что мы – чистейшей воды восточная страна! Вот только у нас холодно и мы такие большие, что границей достаем до Европы. На этом шатком основании некоторые из нас считают себя европейцами…

А с Ливаном наше сходство подчеркивается еще вот чем: он весь насквозь светский, цивильный, там кругом европейские костюмы, эмансипированные, рискованно одетые женщины, вывески на почти родной нам латинице… И очень мало арабских, исламских атрибутов, таких как минареты, чадры, муллы и так далее.

И еще, кстати, смешной случай на тему ливанско-российской дружбы. Как-то еду я по Бейруту на такси.

– Здесь направо? – спрашивает вдруг таксист-ливанец.

– Ага, – небрежно бросил я и тут же спохватился. – Это кто сказал – «щас направо»?

– Ну я, – говорит араб.

– Ты где русский учил?

– Я служил в разведке. В солдатской разведке. Я и английский знаю. Только по-английски я мало говорю. А много не говорю.

– Ну расскажи что-нибудь про разведку! Ты сколько русских шпионов поймал?

Не отвечает. Молчит как в разведке! Ну буквально…

БИБЛОС

Известные своей древностью финикийцы, которых ливанцы считают своими предками, и те считали Библос весьма древним городом. Старинное его название – Губла, он же Гебал – забыто, и теперь в ходу новое, данное относительно молодым народом – древними греками. Библос, как вы все знаете, это папирус, которым город и был знаменит на мировом рынке античности.

Когда Библос возник, не помнят даже старожилы. Местные говорят, что городу уж по меньшей мере тыщ семь лет. Может, и так – поди проверь. Во всяком случае, Библос всерьез претендует на звание древнейшего в мире города – в номинации «древнейший постоянно населенный город». Там вы легко найдете руины как ханаанских, так и финикийских храмов, а еще сможете прогуляться по крепости крестоносцев, которая сохранилась-таки неплохо. Кстати, именно тут, в Библосе, финикийцы изобрели линейный (то есть буквенный, не иероглифический) алфавит. Он приблизительно такой. Круг, внутри которого крест, – это будет буква «т». Скобка), – латинская «р». Арабская единица, – G. Единица римская – Z. Кружок с точкой внутри – E. Теперь возьмите крест и пририсуйте к главной перекладине еще две, покороче – одну сверху, другую внизу: выйдет буква S. Точно так же две дополнительные перекладины дорисовываются к букве Н – и выходит финикийская Н. А совпадает в обоих алфавитах только одна буква: L.

Ливанцы, которые страшно гордятся своей древностью и считают себя теми же финикийцами, еще не знают самого страшного. А именно того, что русский историк Фоменко придумал Новую хронологию. И там выходит, что финикийцы не очень древние – под таким названием в истории выведены всего лишь средневековые венецианцы… И в самом деле, венецианская заглавная V запросто звучит в некоторых языках как F, а латинская C, которое отдельные языки ставят в слово Venice, Венеция, – в каких-то случаях, бывает, звучит как К…

Но, как бы там ни было, прав Фоменко или нет, ясно одно: поговорить в Ливане по-финикийски вам сегодня вряд ли удастся. Теперь там в ходу французский, чем дальше, тем больше вытесняемый английским, этой новой международной феней, – и, само собой, арабский.

БААЛЬБЕК

Его там представляют не иначе как «великое Римское сокровище Ливана». И считают одним из чудес Древнего мира. Никто ж не говорил, что чудес было всего семь; легко допустить, что у древних была своя горячая десятка… Ну ладно, пусть там и Баальбек будет. При том что, откровенно говоря, он легко может мериться с какими-нибудь бесспорно авторитетными Дельфами или несомненным лабиринтом Минотавра – в том смысле, что памятники Баальбека сохранились все ж получше. А то иногда бывает, знаете, что поставят где-нибудь пару колонн, насыплют кучу черепков и предлагают усилием воображения представить, что тут стояло огромное и страшной красоты сооружение. Это я про Грецию, где такое часто бывает. Не то в Баальбеке. Там могучие и – впервые в жизни употребляю это слово – величественные руины храмов Юпитера, Венеры и Меркурия настолько хороши, что я целый час ходил их рассматривал и запечатлевал на пленку. Колонны можно легко обмерить, некоторые валяются на дворе, обрушенные землетрясением: высота 22 метра, а диаметр – два метра. Высоченные своды, здоровенные камни, желтая пыль веков – а ведь это ж ручная, по сути, работа…

И вот что интересно. В свое время христиане постесывали в этих языческих храмах множество любопытных барельефов – как позже это сделали талибы с буддийскими скульптурами…

Будучи в Баальбеке, я зашел в также закрытый древними христианами храм Бахуса. Это живо напомнило мне борьбу Горбачева М.С. с пьянством. Видите, тыщи лет идет борьба, а результаты могут нас только рассмешить. А сейчас зайди в любой кабак – чем не храм Бахуса? Те же задачи, тот же смысл… А веселые девицы с Украины – чем не весталки из языческих храмов?

Вообще если вы охотник до древностей, то с Ливаном вам повезло. Недостатка в старинных городах там нет: это Тир, Сидон, Триполи (не путать с одноименной ливийской столицей) и множество других.

Есть смысл заехать в Бейтеддин. Несмотря на то что это летняя резиденция президента страны, вас туда легко пустят. Вы будете там ходить по территории, рассматривать римские бани, старинные мозаики V века. Редкие охранники в штатском, с пистолетами на боках слова вам не скажут. Единственное, чего они вам там не позволят, так это пройти в апартаменты главы государства. Но мимо крыльца ходите себе сколько хотите.

ПЕЩЕРА ЖЕЙТА

Во глубине ливанских гор, в огромной пещере со сталактитами и сталагмитами спрятано здоровенное подземное озеро, налитое подземной же рекой. Не обязательно быть экстремальным спелеологом, чтоб его достичь: гиды прокатят вас там на моторке по воде невероятной чистоты – ее пьет весь Бейрут и вроде доволен. Мотор, будучи электрическим, бесшумен, и вы в полной тишине проплывете под сводами пещеры, которую сравнивают с собором – и не без оснований. Посмотреть-таки есть на что. И желающих хватает. Лично я там встретил тургруппу, которая специально ради Жейты приплыла с Кипра на день. Смысл есть: на пляжах дикая жара, а в пещере замечательная прохлада…

Иногда в Жейте дают подземные концерты классической музыки, но билеты обыкновенно распродают заранее и вам потребуются нечеловеческие усилия, чтоб растолкать локтями бейрутских меломанов. Когда-нибудь экскурсоводы будут в этой пещере обнародовать пока что малоизвестный факт времен последней гражданской войны: там христиане прятали оружие и боеприпасы. Склад так никем и не был найден.

Особо надо сказать про снежные горы Ливана. Есть версия, что название стране дали именно они: Ливан-де – от арабского «лабан», то есть молочный, белый. Как снег. А где снег, там и лыжи, и горнолыжные курорты, каких в Ливане шесть. Там еще французы (которые из страны ушли в 1943-м) начали проводить международные соревнования. Самые из этих курортов знаменитые – Фарайя, Зарур и Седарс.

А еще в Ливане на досуге можно всерьез заняться спелеологией, скалолазанием, подводным плаванием. Кроме банальных кораллов, ныряльщики смогут изучить подводные остатки финикийского города (это возле современного Тира) или затонувшую подлодку времен Второй мировой (у города Khaldeh).

СТОЛ

Там повсеместно подают знаменитый хумус – пасту из гороха и молотого сезама. А еще пасту из жареных на открытом огне баклажанов. И здоровенные розовые помидоры, страшно сочные, причем сорт называется выразительным словом «баляди», что в переводе значит всего лишь «страна моя». На горячее обыкновенно подают шашлык в ассортименте. При этом положено пить арак, но если анисовая не пойдет – а это ж дело вкуса, – то можно обойтись местным красным, которое весьма и прилично, и недорого. Самая же поразительная особенность ливанского застолья такова: несмотря на длительное французское присутствие, в стране нет культуры дижестива! Вот ведь самобытность, а… Но никто ж не мешает заказать местного бренди, которое разливают в винных подвалах Ксары. Если повезет, успеете попробовать сорокалетнего напитка. Но это только если поторопитесь: тираж там ограниченный – всего-то 18 тысяч бутылок. Считай по-нашему, совсем немного…

И.С.

ГОЛЫЕ БАБЫ

Баня. Нет, вы меня неправильно поняли. Я имею в виду не русскую баню в деревне или там где-нибудь в поселке на Рублевке. Я говорю об общественных банях в русских городах и весях. Это же целая цивилизация…

Я помню, когда был маленький и отец впервые взял меня в городскую баню, я страшно испугался. Мне было жарко, влажно и меня пугали голые мужики. Потом я освоился и годам к семи уже понимал, что к чему, где мыться, где парилка, что такое банная шайка и что голые мужики – это братья по полу, их бояться не надо.

Но в общественных банях была еще одна тайна. Эта была тайна из тайн, соблазнительная и почти недоступная. Тайна называлась – женское отделение. Вместе с осознанием разделения полов пришла и эта загадка. Огромное количество самых разнообразных голых баб – молодых, старых, толстых, тонких, красивых и страшных – находилось вот тут, рядом, за стенкой. Они кричали, мылили себе заросшие чресла, обливались водой, и все это роскошество было спрятано от моих глаз. Я не мог видеть, как они наклоняются, как ходят ходуном их ягодицы, как колышутся груди…

Эротические ожидания от этого зрелища были одними из первых и одними из самых сильных эротических переживаний с момента, когда я себя помню. Но это была тайна… Можно было только домысливать, строить догадки, воображать.

Потом был прочтен рассказ «Баня». Он добавил некоей фантастической конкретики, но, однако, как и следовало ожидать, не успокоил, а лишь распалил мое воображение. Также не удовлетворили мое любопытство и порнографические карты, которыми торговали глухонемые инвалиды в поездах.

Потом началась взрослая жизнь. Вопросы секса как-то решились сами собой, я переехал в Питер, женился, появился ребенок. Мы жили в коммунальной квартире, в которой не было ванны, и в среду и субботу мы ходили в баню. Я любил ходить в парилку, с удовольствием мылся лыковой мочалкой, послебанный поход в рюмочную стал частью субботнего ритуала, и я изучил, по-моему, все бани Ленинграда.

И вот однажды иду я по улице Стахановцев мимо большой многоэтажной бани к своему приятелю бухнуть и развлечься. Время было часов пять вечера – допустим, в субботу. Смотрю – на карнизе четвертого этажа, держась за подоконник, стоит мальчишка лет 12 и заглядывает в окно. Ясное дело – подглядывает за голыми бабами. В принципе его любопытство было мне, как я уже отметил, понятно, и я не стал его шугать. Но про себя подумал, что вот, мол, как же я в его возрасте не догадался вот так решить проблему изучения этого важнейшего вопроса, а все искал паллиативы и оттачивал воображение. А способ решения – вот он, на ладони. Нужно только побольше смелости, и все…

Побухали мы с приятелями, поиграли в преферанс, постебались, было уже часов десять, и я пошел домой. Проходя снова мимо бани, я обратил внимание на то, что около нее стоит «скорая помощь». Подойдя ближе, увидел, что случилось: тот мальчишка сорвался с карниза и разбился насмерть. Упал он буквально за полчаса до того, как я подошел. Я понял, что он смотрел на голых женщин больше пяти часов кряду, у него затекли руки, он замерз, наверное, оступился и упал.

Мне было его безумно жаль, и я подумал – какая чудовищная сила толкает нас в пучину секса! Страшная, беспощадная, всепожирающая.

Бабы! Давайте юным мальчикам. Знайте – ради этого они готовы на смерть!

А.К.

Часть 10

ФОРЕЛЬ В ПОДМОСКОВЬЕ

Иногда бывает так, что по приусадебному участку протекает ручей. Это – очень хорошее дело. Нет, нет, не говорите мне, что такие куски земли, особенно в Подмосковье, давно разобраны блатными – олигархами да высокопоставленными чиновниками.[35] Вот и неправда. Я сам раньше так думал, пока не побывал дома у моего хорошего приятеля. Зовут его… а впрочем, какая разница, как его зовут? Главное, что он врач. Хороший, даже очень хороший врач-хирург. Доктор наук, завкафедрой и так далее. Но согласитесь, что, по нынешним временам, врач, да будь он хоть семи пядей во лбу, на министра не тянет. Тем более – на олигарха.

Так вот, у него на приусадебном участке (соток этак сорок) протекает ручей. Настоящий ручей с чистой, холодной водой. Есть, правда, у этого участка один изъян – он расположен недалеко от аэропорта, и заходящие на посадку самолеты портят общую идиллию. Но к ним быстро привыкаешь и перестаешь их замечать.[36] Короче, все недостатки этого куска земли с лихвой компенсируются наличием ручья.

Мой приятель, назовем его Олег, выкопал рядом с ручьем большую яму, примерно двадцать на двадцать метров шириной и метра три глубиной. Потом он сделал отвод от ручья и, с другого конца ямы, выводной канал. Наверное, как хирург, Олег знал, как это лучше делается – входные и выходные протоки, катетеры и прочая ерунда – это для него семечки. Так или иначе, но у него получился хороший, глубокий, достаточно большой пруд с проточной холодной водой.

Потом он, как настоящий ученый (учитесь, олигархи и министры!), засел за специальную литературу и досконально изучил вопрос о том, как разводить прудовую рыбу. Выяснилось, что если пруд не проточный, а вода в нем цветет и летом нагревается выше 22 градусов, то такую деликатесную рыбу, как форель, в нем разводить нельзя – сдохнет, а если и выживет, то веса не нагуляет. Дело в том, что количество кислорода в воде обратно пропорционально ее температуре, а форель любит богатую кислородом воду.[37] Но владельцам таких «плохих» прудов отчаиваться не надо. Оказывается, такую воду любит карп, а еще больше его ближайший родственник – толстолобик. Так вот, толстолобик не только кайфует в теплой воле, хорошо перезимует при недостатке кислорода, но еще и съест весь ил и мелкие водоросли, и вода в пруду будет прозрачной. Конечно, толстолобик не такой вкусный, как форель, но тут уж выбирать не приходится.

Но у Олега, как вы понимаете, такой проблемы не было. У него имелся в наличии прекрасный проточный пруд с постоянно холодной (не больше 18 градусов в самую жару) водой. Идеальное место для разведения форели. Что он и не преминул сделать.

Тут нужно заметить, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Целая проблема: разыскать мальков форели, перевезти их, найти корм и так далее. Но вот наконец все позади и «зарыбление водоема» (такой есть профессиональный термин у рыбоводов) состоялось.[38] Дальше нужно их кормить специальным кормом. Жрут они подходяще, вес нагуливают хорошо. Если хочешь, чтобы мясо было красное, нужно использовать корм с добавлением каротина (попросту морковки или свеклы). Если хочешь, чтобы белое – то обычный корм, без добавок.

И вот к середине сентября форель вырастает, жиреет, нагуливается, и огромные лапти по полтора-два килограмма плещутся в пруду, который едва вмещает всю эту массу рыбы. В этот момент особое удовольствие кормить ее. Свалка здоровенных рыбин, которых не меньше сотни, блеск их чешуи, предвкушение ловли… Ты уже кончиком языка чувствуешь вкус форелевой ухи… Эх! Ну все по порядку.

В одну из сентябрьских пятниц раздается звонок: «Форель дошла, приезжай, будем таскать». И в субботу я как штык, вместе с семейством, прибываю на место. Напрасно думать, что вот я приехал, мы берем удочки и идем к пруду рыбачить. Дудки. Легкой жизни никто не обещал. Наш профессор сначала усаживает всех в беседке за стол и вливает в нас граммов по двести водки. Закуска, правда, фантастическая – вареники с грибами и творогом, соленые огурцы, помидоры, сало…[39]

Заводим обычный разговор. То да се, как дела. А вот я читал, что суд над трансплантологами опять будет… Что ты на это скажешь? А что говорить: пока их судят, другие врачи боятся оперировать, делать пересадки. Вон по пересадке только почки десятки тысяч больных по всей России ждут своего часа. Ждут и умирают, поскольку никому из хирургов, что раньше делали эти операции сотнями, неохота на скамью подсудимых. Дела… Ну а ты как? Да ничего, богатеем потихоньку. Тут какие-то чины приходили, говорили, что будут нас проверять. Долго и вдумчиво. А чего проверять – сами не знают. Сказали – им велели. Кто велел, кому велел, чего велел – сие неведомо. А глаза веселые. Озорные глаза-то. Слуги народа, одним словом. Думаю – договоримся. Такие дела… Ну давай по маленькой.

Однако сколько веревочке ни виться, рано или поздно доходит дело до удочки. Это, конечно, специальная ловля. Много ума не надо: в кишащем рыбой пруду поймать на червяка или на хлеб несколько рыб. И тогда мы начинаем изгаляться: на сыр, на кусок кальмара из консервной банки, на черта в ступе, и, наконец, вершина – ловля на пустой крючок. Обнаружена интересная зависимость (считаю – на уровне хорошей диссертации) – если крючок намазать оливковым маслом первого холодного отжима (не дай Боже – рафинированного), поклевка будет просто прекрасная.

Поклевка следует за поклевкой, и сама рыбалка занимает вряд ли больше получаса. Рыба как ошалевшая носится по пруду, обрывает леску, уходит на глубину. Просто так вытащить ее на берег не получится – слишком сильная и большая. Нужно пользоваться сачком: один подводит ее ближе к берегу, а другой этим сачком вытаскивает. Форель красивая, большая, разноцветная… Вот если я хочу представить себе некую абстрактную рыбу, просто рыбу, без породы и разновидности, то есть собирательный образ рыбы, то я представляю себе форель. Самая рыбная из всех рыб…

Поймав штук десять форелин (минимум пятнадцать килограммов рыбы), мы останавливаемся: больше нам сегодня не надо. Когда Олег чистит, потрошит и разделывает рыбу, то печень, икру и молоки откладывает в сторону. Я зачарованно смотрю, как он все это делает. Руки его мелькают, он что-то рассказывает мне, почти не глядя на них, а они точными, выверенными движениями отделяют, отрезают, откладывают. Мне становится страшно. Так, наверное, он и людей режет. С шутками и прибаутками, пикируясь с ассистентами и подначивая медсестер. Мысль: надо пойти махнуть сто граммов, подальше от этого умельца, пока он тут любимым делом занимается. По призванию, как говорится…

Выяснилось, правда, что все значительно прозаичнее. Просто Олег в молодости работал врачом на рыболовецкой базе, плавающей далеко в океане. Врачам и тогда платили крохи, вот он и подрабатывал на разделке рыбы. Там и насобачился.

Но, как говорится, осадок от его удалой работы с трупом рыбы остался.

После Олег на раскаленную сковородку наливает оливковое масло, бросает туда нарезанный кубиками репчатый лук и, слегка обжарив его, добавляет икру, печень и молоки. Все это шкворчит на сильном огне минут пять, и… снова по маленькой, но уже под свежий улов. Вкусно.

Уха… А куда без нее?

Какую только уху я не ел. Но Олег варит какую-то специальную. Он даже запрещает ее называть ухой. Говорит: «форелевый суп». Суп-то он суп, но все же – уха.

Я знаю все эти разговоры, что, мол, в уху, кроме лука, соли-перца и лаврового листа, класть ничего нельзя, но все же я люблю еще с картошкой. Вот режьте меня на куски; сколько я ни ел ухи, хоть на Волге, хоть на Ладоге, но простые русские люди, которые не читают умных городских книжек про русскую кухню, всегда кладут в уху картошку. И знать не знают, бедолаги, что всю жизнь едят неправильную русскую уху, то есть черт знает что едят. Действительно, дикий у нас народ, непросвещенный. И уху-то нормально сварить не могут. Беда.

Олег картошку в уху таки кладет. В этом, видимо, заключается его хохляцкий протест против москальских рецептов, который (протест) странным образом, как я уже отметил выше, смыкается с обычной практикой темных, не знающих собственных обычаев русских людей.

Особенность этой профессорской ухи заключается в том, что он не доводит ее до кипения.[40] Сначала он отдельно отваривает картошку, потом бросает ее в воду, где лежат большие куски форели. Форельные же куски наложены в котелок доверху и лишь залиты водой. Вода нагревается до «предкипящего» состояния и в нем поддерживается минут пять-десять. Рыба отлично сваривается без всякого кипения. Но вот разлили по тарелкам. Луковица, большой лохматый кусок черного хлеба. Ну, давай по маленькой…

Уже стемнело. Становится холодно. Вслед за рюмкой ледяной водки вливается в пищевод густая огненная уха. Запах, вкус, аромат… Блин! По второй. Обязательная программа. Изо рта начинает валить пар. Разговоры переносятся в дом. Чай, выпечка. Пылает камин. В голове мысль: как бы не напиться? Нужно скорее собираться домой. Ведь завтра воскресенье, то есть футбол, баня. Но тут так хорошо… Нет, все. Встаем, поехали. Акт расставания. На посошок. Возьмите с собой рыбки. Нет, нет, что вы, не нужно… Да возьмите. Ну ладно. Все, все. Поехали, Пока. Целую. Все.

А.К.

ЭРНСТ: КОГДА МОБИЛЫ БЫЛИ БОЛЬШИМИ

Простой репортер Костя Эрнст, теперь уже большой медиа-магнат Константин Львович, прошел большой путь. Мы и оглянуться не успели.

КАК ГАГАРИН?

Как бы то ни было, уйдет Эрнст куда или нет в ближайшее время, обращаю ваше внимание вот на что: человек на своем посту уже четвертый президентский срок. На пенсию ему, что ли, с этой должности уходить c самоваром – подарком от профкома? Должен же быть еще рост. Какой-то. Лично я легко вижу его в Кремле – он там будет смотреться не хуже, чем… обойдемся тут без известных фамилий. Право, там не будет лишним высокий артистичный красавец, который говорит по-русски очень толково и притом афористично. Да к тому ж, пардон, из Питера. И, entschuldigen Sie bitte, с немецкой фамилией (в переводе – серьезный, серьезно), а это нашего брата германиста умиляет. Я давно удивлялся, почему они там не могут на серьезную роль найти парня типа Гагарина, видного, с хорошей улыбкой, а тащат разных… э-э-э… разных. Ну, Константин Львович, конечно, не Юрий Алексеевич, но по фактуре он куда ближе к типажу русского красавца и добра молодца, чем… типун мне на язык. «Девочки, посмотрите на фотки Эрнста – какой симпатичный парень, с нордической внешностью…» – немало в Интернете подобных откликов на портреты телеклассика.

Когда его спрашивают, насколько серьезно он допущен во власть, ответ дается приблизительно такой: «Компьютер в таких случаях отвечает: "Вопрос некорректен"». А что, грамотно…

О популярности: даже Хемингуэй теперь в русскоязычных публикациях все чаще Эрнст, чем Эрнест, – это явно в честь Константина Львовича. И то сказать, теперь небожители – это ТВ-люди, а не разные писатели.

Я еще вспомнил, что у Эрнста был конфликт с министром печати М.Ю. Лесиным. Кто кого? – Боливар не вынесет двоих; где, кстати, сейчас Лесин? Что-то его давно не видно. Более того: эксперты, которые отслеживают битву компроматов, отмечают, что на наезды в прессе Эрнст реагирует куда жестче, чем даже сам ВВП. О как.

Еще. «Независимая газета» дала текст искусствоведа Анри Вартанова (не преподавал ли он у нас на журфаке лет 30 назад?) про Эрнста. Так после Ремчуков, главный редактор и по совместительству хозяин издания, написал здоровенную объяснительную. С чего-то вдруг. И напечатал. Она была, кажется, больше самой заметки… Там было подробно про то, что Эрнста никто не заказывал, задачи его скомпрометировать никто не ставил, речь шла только об искусствоведческом анализе. В общем, не до шуток.

Я как узнал про это, сразу кинулся перечитывать приготовленный к печати файл на предмет какой крамолы. Долго сидел и рассматривал под лупой весь текст… Много думал и чесал репу. Стремно все-таки. Константин Львович! Я хотел как лучше!

НАЧАЛО

С чего началась телеменеджерская карьера Эрнста? Как так вышло, что он занимался «Матадором», журналом и передачей, а потом ушел в начальники? Цитирую нашего персонажа:

«Еще во время «Матадора» я по просьбе Влада Листьева писал план трансформации Первого канала. Он считал, что будущее телевидения я вижу точнее, чем он. Влад говорил: «Я буду администратором, а ты – идеологом». Я, пожалуй, лучше других знал, чего он хотел. Мы последние месяцы перед его убийством виделись почти каждый день, мы много обсуждали. Незадолго до этого злосчастного 1 марта мы с ним поссорились по поводу каких-то творческо-организационных взглядов на развитие канала. Это была не принципиальная ссора, так, ерунда… Я уехал снимать в Венецию выпуск «Матадора», о Венецианском карнавале. Вечером 1 марта я снимал последнюю подводку к этой программе, где много раз повторялось одно и то же слово, оно было и последним в подводке – слово «смерть». Мы выключили камеру и пошли в сторону гостиницы. Мой оператор из автомата позвонил в Москву… Мы уже отошли метров на 100, и вдруг раздался его дикий крик, который бежал в нашу сторону. Мы подумали, что на него напали, отняли камеру. Побежали навстречу. Он, плача, сказал – Влада убили. Влада мне чрезвычайно не хватает. Он был моим близким другом. Я каждый день вспоминаю о нем. И я с тех пор никогда не был в Венеции и, наверное, никогда не поеду».

Это была, наверное, последняя журналистская командировка Эрнста – исторический момент! В который я, вот забавно, был рядом: тоже освещал карнавал.

Помню, мы стоим рядом на площади Св. Марка, он смотрит на туристов, которые съехались в Венецию, ожидая там увидеть феерию, а нашли толпы сонных пенсионеров в дешевых масках, и комментирует:

– Упадок сил на Западе! Все, Европа кончилась. У них тут к 35 годам импотенция! Я поднимал статистику. Это ж страшно… Людям ниче-го не хочется. А «третий мир» всегда готов! Вот, тут карнавал, но 90 процентов масок неинтересны. У людей нет воображения! И ничего не происходит. Что же мне прикажете снимать?..

По ходу монолога – дело происходило на площади – к нам подвезли инвалидную коляску с парализованным стариком. К дедушке подвели одинокую даму в пластиковой маске за три доллара, и тот долго снимал ее, недвижную, на видео.

– Вот он, образ Европы! – в сердцах сказал Эрнст, разозлился и пошел ругаться с начальником карнавального оргкомитета синьором Момой. Я тоже пошел за компанию. Мома оказался угрюмым изможденным человеком с лысиной. Эрнст тыкал в программу карнавала и спрашивал венецианского начальника:

– И где красочные шествия? Где уличные театры мирового класса? Где балы? Я зачем тут сижу две недели, а?

Ну, спрашивал он не напрямую, а через переводчика, в роли которого выступал будущая медиазвезда Валерий Панюшкин; мир тесен, он тогда писал диссертацию во Флоренции, чинквенто-кватроченто, и вот подрядился подработать. Наш чичероне после ушел из науки в глянцевую журналистику (журналы «Матадор» и «Автопилот»), а оттуда в политическую – из которой тоже, говорят, ушел.

Когда надоело скандалить, мы пошли в кабак – тратторию La Perla, где и отметили 23 Февраля. Тост по этому поводу выпало произносить Эрнсту: он все-таки оказался старший по званию (как кандидату наук, ему давно уже дали майора запаса; сейчас небось он и вовсе генерал).

А за полгода до этого мы точно так же параллельно освещали Памплонскую фиесту, по следам Хемингуэя. Эрнст приехал туда, чтоб открыть этот праздник для русских – как ранее он (по его словам, именно он) открыл для нас Каннский фестиваль, бразильский карнавал и еще много чего. Забавно, что быков он освещал будучи не лохом-гуманитарием (как Хемингуэй), но кандидатом биологических наук. Такая академическая подготовка по идее должна была уберечь Эрнста от ляпов, которые попадаются у писателя Хемингуэя, человека вообще без образования. Так, нобелевский лауреат в каком-то из своих текстов невысоко оценил одного корридного быка: тот-де плох, поскольку не различает цветов. Эрнст же сообщил мне со снисходительной улыбкой, что быки все дальтоники, это он как биолог гарантирует… В Памплоне Эрнсту тогда больше всего понравилось, что там любят русских, – ведь по всей остальной Европе это к тому времени давно прошло. «Приятно же, когда тебя любят, это нормальная потребность человека», – довольно рассуждал он. Любовь к русским обнаружилась случайно: Эрнста приняли за американца и на корриде намеренно облили красным вином. Он указал злоумышленникам на их ошибку, они распространили эту весть по амфитеатру, и всей группе с ближних рядов стали передавать вино и бутерброды.

НАЧАЛО БОЛЬШОЙ КАРЬЕРЫ

А вот что было дальше. Еще цитата из Эрнста: «После того как Владьку убили, меня стали сюда (в Останкино) настойчиво выдергивать, потому что знали, кто писал план трансформации. От этого первого предложения я отказался…»

Наверное, казалось, что это мелко, ведь: «Я вообще не собирался заниматься телевидением. Я (когда-то) поступал на Высшие режиссерские курсы, в мастерскую детского кино, которую набирал Ролан Быков».

Он даже сдал экзамены!

Но не судьба была.

«Из пяти сдавших окончательный экзамен он (Быков) не взял двух – меня и Валеру Тодоровского».

Жестокий удар по самолюбию… А где те счастливчики, которых маэстро взял? Ну вот где они, эти умники, эти Феллини? – спросите вы. Может, они в Голливуде, «Оскаров» берут? Эрнст вам ответит: «Один работает ассистентом на телевидении, второй снимает клипы, третий занимается бизнесом». Маэстро отравил старт классику русского «ящика».

Но после Эрнста еще раз позвали на ТВ. Он так про это после вспомнил: «Я спросил себя: "Почему ты отказываешься? Это же вызов"».

Вызов он, как вы понимаете, принял.

Ну и сразу – он же стал государственным человеком – про политику, его словами, совсем коротко: «Наша интеллигенция всегда была убеждена в злонамеренности власти. Так сложилось, что любое действие правительства в среде интеллигенции должно было вызывать либо сопротивление, либо осмеяние. Это как врожденный вывих. Человек не анализирует, почему наверху поступают так или иначе, иногда даже не может проанализировать, потому что у него недостаточно информации. Он против только потому, что эти действия производит власть. Представьте себе: горит дом, оттуда пытаются выбраться люди, рядом с домом стоит интеллигент и, вместо того чтобы помочь вынести ребенка, говорит: «Я стою и наблюдаю, я буду потом свидетельствовать, что из-за этой чертовой власти сгорели дом и люди». Такая позиция мне глубоко неприятна».

И, как говорится, что делать?

На это у него есть ответ: «…Задача мыслящей интеллигенции – помочь власти двигаться в правильном направлении».

Вот кому по рангу такое – ставить задачу не перед кем-то, но перед русской интеллигенцией? Секретарь ЦК мог бы на себя такое взять. Максим Горький. Михаил Шолохов. Высокая планка… Но все-таки – отдадим должное скромности Константина Львовича – на уровень Льва Николаевича он не замахивается пока, ничего типа «Не могу молчать!» он не выдает. Государственный деятель, у которого в руках такое грозное оружие как ТВ, в отличие от пророка, должен уметь молчать, когда надо. Помочь власти, показать ей правильное направление – да, но с позволения и одобрения самой власти. Деликатно…

К этому пониманию он пришел не сразу: «(Раньше) я был согласен с Фомой Кемпийским, просившим Господа избавить его от политических воззрений. (Но) с годами убеждаешься в правоте банальной истины: если вы не занимаетесь политикой, то политика занимается вами. И чтобы на ОРТ не прислали комиссара в пыльном шлеме, я решил заткнуть эту пробоину сам. Самолеты пилотируют не их владельцы, а летчики, и телевидением должны руководить телевизионщики… Как бы многие журналисты и часть аудитории ни были уверены в злонамеренности власти, на самом деле она настроена позитивно, в том числе и в отношении СМИ».

Наверное, он имел в виду правильные СМИ, те, которые не Фому Кемпийского поднимают на щит, а более актуальных идеологов. Про это настроение он знает не с чужих слов, но из первых рук: «Я ежедневно общаюсь с представителями и воплотителями власти; большинство из них – умные и желающие блага своему народу и своей родине люди, которые по многу часов тяжело работают, по большей части вовсе не для реализации собственных амбиций».

Да к тому ж они типа ни в чем не виноваты, они якобы только разгребают! Изящно, актуально, не в лоб: «Люди, принимавшие в 1992-м глобальные решения, сами генерировали ошибку. Они не могли принять правильного решения, они были «не те» люди. Это проблема «не тех» людей… Была совершена ошибка, потом она накапливалась – очень долго шли в неправильную сторону. Сейчас есть попытка затормозить то неправильное движение».

И уж совсем тонко: «…что касается «предвыборного влияния», то Путин должен быть благодарен не ОРТ, а своим родителям и самому себе. Он изначально обладал теми качествами, которые позволили ему быть выбранным большинством россиян».

И поэтому «мы (видимо, телевизионные начальники) президента и все инициативы, которые, собственно, на пользу стране и ее народу, поддерживаем. Я что-то не видел, чтобы Путин проводил какие-то инициативы, которые бы откровенно стране вредили».

Эрнсту повезло. В принципе это очень полезно для психического здоровья, когда человек позитивно относится к начальству. К тому ж такие люди обычно здоровей и богаче отщепенцев. И жить просто веселей, когда думаешь, что мир устроен разумно и страной управляют – как там? – «умные и желающие блага своему народу и своей родине люди». Когда кругом такие люди, то как их не похвалить, как не снабдить их красивой позитивной картинкой? А как не выгнать из эфира злопыхателей? Мы все понимаем. И вполне дико звучало, когда телевидение с такой концепцией называлось общественным. Очень правильно его переименовали.

Вещи надо называть своими именами. Теперь название не режет ухо. Мы знаем, кто в стране первый. Вот пусть и канал у него будет тоже первый. А что, скажете, человек не заслужил?

РАССКАЗ ПРО ЭРНСТА ИЗ ИНТЕРНЕТА

Автор: frumich

Константин Львович Эрнст сел в такси.

– Останкино! – бросил он таксисту.

– Три тысячи! – Таксист, несомненно, узнал пассажира.

– А что так дорого? – для порядка возмутился Эрнст.

– Прайм-тайм, – развел руками таксист. – Пробки повсюду.

– Договорились. Поехали. – Эрнст торопился.

– Спонсор сегодняшней поездки – Константин Эрнст! – торжественно произнес таксист. – А моя супруга пьет «Нескафе-классик». Искушение вкусом!

– Мы поедем или нет?

– Поедем! «Шкода» – лучший автомобиль! Почувствуйте удовольствие от поездки на «шкоде»! Пассажиры и автомобиль застрахованы компанией РОСНО!

– Мы поедем сегодня или нет?

– Вот теперь – поехали. – Таксист тронулся с места.

Однако метров через двести машина опять остановилась.

– Медленная безопасная езда! На первой передаче! Скоро! На первой! Я напряженно работаю. Питаюсь всухомятку. А это очень вредно! И теперь, для того чтобы убить легкий голод, у меня есть «Даниссимо»!!! «Даниссимо» – и пусть пассажир подождет!!

– Вы издеваетесь надо мной?

– Что вы? Сейчас поедем! – чавкал водитель – И все это мы запьем «Активией» от «Данон»! Поможем желудку! В животе ураган – принимай эспумизан!

– Я тороплюсь – вы понимаете это или нет? – чуть не плакал Эрнст. – Мне на работу надо!!!

– Я тоже хотел вчера не в полночь, а в восемь вечера бокс посмотреть! И посмотреть бокс весь! Без перерывов на твою долбаную рекламу!!! Поэтому сядь и сиди!!! Поедем! Скоро!! На первой!!!

НИ МИНУТЫ ПОКОЯ

Еще я люблю читать что-то в таком духе, мне вообще нравится жанр «По ночам в Кремле светилось окошко Сталина»:

«Работа над сериалами – это серьезно, это не то что я подписал деньги на сериалы и считаюсь продюсером. Нет. Читаю сценарий или продумываю вместе с Максимовым его идею, ищем авторов. Мы переписываем эти сценарии по шесть (ну, шесть – это мало! – по 13 (в то время как Лев Толстой всего 12) раз. Занимаемся подбором актеров: этот – да, этот – нет. Долго утверждаем бюджет, снимаем, смотрим „Дейли“ – ежедневно отснятый материал, чтобы понимать, в ту ли сторону идет процесс. Потом приносится первый монтаж, замечания по нему, несколько монтажей: два, три, десять. Потом ищем композиторов… Я приезжаю утром, уезжаю за полночь. Личного времени у меня нету. Потому что когда я сижу в „Останкино“, то либо провожу совещания, либо подписываю какие-то бумаги и параллельно со всем этим разговариваю по телефону. Мне за день звонят человек сто двадцать. У меня каждый день десяток приглашений. Я хожу только туда, куда нельзя не прийти, потому что кровно обидишь устроителей. А на вещи необязательные не хожу никогда, потому что никогда не могу раньше десяти часов уехать отсюда. Я очень устаю, учитывая, что у меня нет выходных. Я работаю и в субботу, и в воскресенье».

ЗВЕЗДНОСТЬ

Вот среди зрителей много разговоров, кто звезда а кто нет. А Эрнст довольно и убедительно все разъяснил, дал ответ: «На данный момент в русском кино не существует ни одного актера, который сделает сборы, увеличит кассу. В Голливуде тоже. Актера, участие которого автоматически прибавит к сборам фильма миллионов пятьдесят, там сейчас тоже нет…Актер приносит фильму деньги только в том случае, если он человек, через которого проходит время. Например, гениальный Марлон Брандо. Через него время проходило в пятидесятые и перестало проходить в семьдесят втором. Он от этого не перестал быть Марлоном Брандо. Но от „Трамвая „Желание““ и „Крестного отца“ до „Апокалипсис сегодня“… Там уже не Брандо, там Коппола.

В российском кино звезд нет с середины семидесятых. Исключения подтверждают правило. Вот появился Сережка Бодров, он полностью девяностым принадлежал… Кощунственно такое говорить, но все случилось так, как должно было случиться, все было предопределено. Тот же Витя Цой… Цой и Бодров были настоящими звездами. Через них проходило время, и система Станиславского здесь ни при чем.

У нас… Панин в начале своей карьеры имел шанс стать актером номер один, уже становился им, но потом пустил себя в тираж… Костя Хабенский – он единственный производит впечатление человека, через которого токи нашего времени могут проходить и через которого оно может изъясняться. С ним может случиться эта история – про время. А может и не случиться. Других актеров, с которыми такое в принципе возможно, я пока не знаю.

…Был Меньшиков. Надо было себя пестовать так долго, так долго блюсти актерскую невинность, чтобы потом… Женька Миронов – выдающийся персонаж, очень талантливый… Но время сегодняшнее через них не проходит. В этом главная проблема.

Евстигнеев – великий, но он не был звездой: не мог обеспечить дополнительные сборы фильму. И Андрей Миронов тоже нет. В актере-звезде, мужчине или женщине, очень сильный момент – эротическое начало. Чаплин был вполне привлекательным мужчиной и большим специалистом по женской части. Мы эту эманацию в старой пленке уже не чувствуем, а они чувствовали. То, что со спущенными штанами прошел через всю свою жизнь, имело отношение к особой его энергии, которую улавливала пленка».

Литые формулировки. Очень по делу. Спасибо.

«ДОЗОРЫ»

Про эти фильмы надо сказать особо, потому что это его прорыв. Тут совместилось несовместимое: кассу снял, понравился простодушным любителям сюжетов про вампиров и прочие дешевые ужасы, интеллектуалы нашли свой слой, конспи-рологи – свой, кто-то увидел политическую сатиру, причем начальство не возмущалось, а американцы так и вовсе купили права! (Я при всей своей капризности и то посмотрел оба фильма с неослабным вниманием.) Американцы учатся у нас делать кино; это более чем круто. То есть фильм пронзил общество сверху донизу – и даже прозвучал глобально, перепрыгнул через Атлантику. Может, теперь так и будет – кино для всех? Это уровень, это заявка, это надо уметь такое. Снова цитаты из Эрнста: «Мне обидно читать, что мы сняли кино всего лишь про то, что есть две команды и одна пьет кровь другой. Или что это подростковое фэнтэзи. Поверьте, мы не те ребята, которые интересуются фэнтэзи, мы про другое думаем и делаем. Никогда не поверю, что умный человек не понимает, про что это кино. Это история про современного горожанина, который провалился в подсознание и, ужаснувшись своего подсознания, чрезвычайным усилием воли вернулся обратно. Это история про русский дуализм, про хрупкое русское равновесие, которое все время нарушается, потому что конструкция несовершенная… Темные – это не злые, это просто люди, зачастую очень харизматичные, яркие, просто жизненная тактика которых делать то, что хочется, абсолютно не задумываясь, какие проблемы это создает для окружающих. А светлые – это люди, зачастую выглядящие нервными, озабоченными, они действительно хотят как лучше…»

А с кем же Эрнст? Ну то есть с кем, как ему кажется, он?

«Я ассоциирую себя сразу с тремя: с Городецким, Завулоном и Гессером».

Про то, почему он «Дозорам» не устраивал пресс-показов:

«Я за право критика написать: «Какое говно этот ваш фильм». Но написать с глубоким осознанием того, что завтра он может встретить режиссера и получить серьезно в репу. Но он-то этого не предусматривает. Он живет с ощущением, что вот я сейчас нахамлю тиражом семьдесят пять тысяч и буду дальше хамить. Статья в «Нью-Йорк таймс» о том, что фильм офигительный, гарантирует как минимум семьдесят миллионов сборов. А наши кинокритики не влияют вообще ни на что. Может, и к лучшему». А дальше он объяснил, что вот поэтому и не позвал никого их них на показ.

Выкусите, кинокритики!

Выкусили? А теперь еще раз. Кто плохо выкусывает, будет перевыкусывать.

«Что бы ни утверждали недобрые телекритики, телевидение в России – я не говорю только про ОРТ, я про все каналы – лучшее, входит в тройку лучших в мировом телевидении. Это я говорю как специалист».

Да точно лучшее – это вам подтвердят фанаты Петросяна, малограмотные пролетарии, одинокие пенсионерки, провинциальные пэтэушницы. К теме которых мы (которых никто не спрашивает), глубоко и демократично их всех уважая, наконец плавно переходим.

РЕЙТИНГ: ПЛОЩАДНАЯ ПОХВАЛА

Эрнст все-таки философ, он проникает в суть вещей и дает нам свой горький вывод: «Телевидение – это общественная столовая. Можно, конечно, предложить народу фуагра и королевские креветки. Но народ поковыряет вилкой, поморщится и скажет: «Пора менять повара». И будет прав». «Я здесь (на ТВ) не для того, чтобы реализовывать свои художественные амбиции».

Это с одной стороны. Но с другой: «Групповуха, показанная в прайм-тайм, точно будет рейтинговой. Я двенадцать лет канал возглавляю – вы видели, чтобы я когда-нибудь такое показывал?»

Дальше строки, под которыми, чтоб вы знали, я и сам готов подписаться: «Если ты насильно показываешь тот программный продукт, который нравится тебе или ты считаешь, что это правильно показывать миллионам телезрителей, то человек, который принимает такое решение, довольно странный, он, видимо, решил, что может пасти народы. Вследствие того что я себя не отношу к подобному типу людей, мы тщательно следим за пристрастиями аудитории. И если, увы, к моему огромному сожалению, аудитория безмерно радуется довольно примитивному юмору – наверное, аудитории нужен этот тип телевизионного вещания для того, чтобы расслабиться. И мы ставим довольно много такого продукта в эфир. Телевидение вообще площадное искусство, и поэтому выбор большей части людей, в общем, определяет структуру программного продукта».

И еще такая взрослая отрезвляющая правда, от которой отмахиваются прекраснодушные шестидесятники и около-шестидесятники: «Ужасно, но скажу вам. Как только (в телепрограмме) обсуждается настоящая важная социальная тема, на наш взгляд, очень острая и актуальная, доля падает в два раза. А когда обсуждается что-нибудь из жизни звезд, то рейтинги очень высокие».

Шестидесятники тоже знают, каков наш народ – но им не хватает смелости про это сказать! (Кроме покойного Астафьева, который сумел.) Хорошо, допустим, вот народ плох; дальше что? Как говорил Бертольд Брехт гэдээровским начальникам, «если вам не нравится этот народ, идите ищите себе другой». Эрнст решил вот служить народу такому, какой есть, каким бы тот ни был. Что-то похожее было у великого сценариста Юрия Арабова, который провел много месяцев в деревне, живя крестьянской жизнью, корову доить даже учился. Он так хотел опроститься– это такой забытый термин из XIX века… Может, и Эрнст пошел этим путем? В его телевизионном служении, может, больше духовных странных исканий, чем банальной жажды денег? Просто неловко признаваться, это все же слишком интимно.

Однажды, когда он исполнял что-то про высокие рейтинги «желтых» сюжетов, ему дали под дых, спросив:

– А если через эдак несколько лет снимут фильм «Константин Эрнст и его женщины» и это будет зашибенный рейтинг иметь, каково вам и вашим близким будет? – Это внезапно, посреди интеллигентной беседы, в эфире «Эха Москвы».

Оправдываться он начал только после очень длинной паузы.

Хорошая была пауза, она удалась, а это вообще очень важно, когда работаешь с аудиторией. Известны случаи, когда люди уходили из эфира, не выдержав накала дебатов! Но Эрнст – человек закаленный, он ковался в дебатах с такими людьми, что тут мы их по ряду причин даже и упоминать не будем. На провокацию не поддался и всего лишь дал паузу. Ну и, думаю, эфир для него – это святое…

Дальше в тему. В упомянутой выше заметке Анри Вартанова был такой пассаж: «Наступит время, когда эпоха оболванивания с экрана Первого федерального канала будет осуждена обществом как эпоха «нового Средневековья». И Эрнсту необходимо запасаться аргументами типа «я просто выполнял приказ». Хотя, зная креативно-бизнесовый характер матадора, в это поверят немногие».

Еще резвей, образней и высокохудожественней по популизму Первого канала прошелся архиепископ Уфимский и Стерлитамакский Никон, в своем открытом письме на имя Эрнста:

В последнее время все резче проявляется на Первом канале тенденция, которую можно назвать не иначе как вакханалией лженауки, мракобесия и оккультизма…способности колдунов и гадалок, возможность наведения сглаза и порчи, реинкарнации выдаются за реальные факты… Как вы, ученый-биолог, сын биолога и академика, можете объяснить все возрастающую пропаганду лженауки и оккультизма на Первом канале?!

(Да батюшке впору самому в телешоу выступать! Какая свежесть наезда! – И.С.)

Дальше самое интересное. Владыка, наивный человек, вот к чему призывает прожженных останкинских:

Помнить о евангельском предупреждении: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит». Если страшное осуждение на Божьем суде грозит за соблазнение одного, что же будет за миллионы соблазненных?!

Вот что на это ответишь архиепископу? Я б не нашелся, даром что сам в советских газетах засирал людям мозги. Эрнст, видно, тоже. Во всяком случае, ответа на письмо не дал. Владыка обиделся. Его люди жаловались, что еле дозвонились до офиса телеканала, и там им сказали: «Нам много кто пишет, но мы сами лучше знаем, что показывать». На это тоже поди еще ответь. Вот будет Страшный суд, тогда и спрашивайте. Нечего поперед батьки в пекло…

Но если вдуматься, то Никон тут тоже упрощает, я его отошлю да хотя бы к словам самого Эрнста из его интервью «Медведю», № 10, 1996: «Человек – инструмент Божий».

Откуда нам знать, какую благородную миссию, возложенную на него свыше, выполняет Эрнст – может, даже, не отдавая себе в том отчета, как это часто бывает? Вот я вам процитирую тут одно выловленное в Интернете благодарственное письмо, а вы уж сами думайте:

Спасибо Вам, уваж. Константин, за то, что отучаете и отлучаете так умело нас от ТВ. Говорю искренне. Мне 42 года, двое достаточно взрослых детей. Так вот, старшая (ей 18) «забила», как говорят сегодня, на телик уже года как два тому назад. Младшая (ей 12 будет) скоро к этому придет… Вашими молитвами!!!

А куда ж податься людям, возненавидевшим «ящик»? Есть подсказка, Эрнст сам ее подбрасывает: «Я собираю советские книги двадцатых – начала тридцатых годов, я обожаю их за тот кайф, с которым они сделаны именно как объекты». Телевидение вообще – неважная замена книжкам…

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ (ИНТЕРНЕТ)

В психологии считаеца, что в подростковом возрасте у ребёнка появляеца новый родитель (авторитет) – телевизор. Он очень сильно влияет на ребёнка.

не страшно брать на себя такую ответственность?

чо на децкое кино всё ещё нед денег? савсем нет? а на чо езть? на СЕР-РИАЛЫ!

во как

на серриалы езть.

а дети нерентабельны – рекламу не прочухивают

бля сними не эту обычную порнографию а ХОРОШЕЕ ДЕТСКОЕ КИНО, упырь сколько было детских передач и других авторских… теперь один Малахов да и фабрика звёзд Эрнста!!!!((((((((((..

(Ну и чего стоят эти вопли маргиналов, которые в бессильной злобе кидаются на кавалера ордена «За заслуги перед Отечеством» IVстепени, каковым Эрнст награжден в прошлом году? И верхи довольны Эрнстом, и низы, за исключением тонкой прослойки, которая ничего не решает. Может, завидует? Я вот точно завидую, только белой завистью. Я вижу масштаб этого человека. – И.С.)

А вот реплика Леонида Парфенова, которую он закинул в Интернет:

Современное ТВ – не для меня делается. (Надо) разгосударствить надо хоть один из трех каналов. Что вы хотите от людей, которые фактически чиновники на госслужбе?

В точку. Как Леня умеет.

ИТОГО

Теперь без шуток. Очень хороша и красива эта пропасть между яйцеголовым интеллектуалом, который понимает все и даже больше, и плебеями, которых он обслуживает и на которых зарабатывает, хорошо причем. В этом противоречии нет ничего нового. Я знавал приличных людей, которые при Советах вступали в КПСС. Они тоже объясняли, что партбилет поднимает рейтинг… И ничего страшного. С ними сейчас легко здороваются за руку. Или взять народного героя – Штирлица. Сколько он сделал для родины! И все только благодаря членству в СС, а без этого никак: у эсэсовцев был очень, очень высокий рейтинг, и доля тоже серьезная. Выше даже чем у Петросяна. Никто же это в вину Штирлицу не ставит. Это понятная и модная логика, она пронизала страну как вертикаль власти. Я не раз слышал от вполне себе интеллектуалов рассуждения типа: Путин все понимает не хуже нас с вами, но он, как нанятый менеджер, должен выполнять волю хозяина контрольного пакета, то есть русского народа, а тот левый и имперский, вот человеку и приходится… Почему нет? Риторика эта не только актуальная, но и – в каких-то случаях – спасительная.

Эрнст меня иногда заставляет вспомнить про художников Возрождения, которые нанимались к герцогам на работу творить. Вольно дзен-буддистам чиркать тушью по бумажке… А когда нужен мрамор, холсты, собор под роспись или кинопленка с павильонами и звездами, и капложения с размахом? Давайте теперь мы обвиним и Микеланджело в том, что он не создавал свои шедевры на коленке, за бесплатно, с бесконечной творческой свободой…

И такая реплика. Эрнст когда-то мне рассказал, зачем идет на ТВ: чтоб заработать много денег и на них после снять хороший игровой фильм. (Так люди вербовались на Север и там в болотах надрывались и кормили комаров, чтоб заработать ну там на квартиру; нам, людям советским, это понятно.) У него даже есть сценарий, я вам не буду, правда, выдавать про что. Где-то в глубине души я надеюсь, что он действительно уйдет с ТВ, с этими деньгами, которых, по некоторым оценкам, уже достаточно для полнометражного кино, и таки снимет шедевр. Такой, что мы ахнем.

И это будет его оправдание. Не перед нами – куда там, кто мы, – а и вовсе перед вечностью.

Я себе представляю, как он в этом фильме растопчет ненавистного Петросяна, из-за которого столько всего наелся…

Хотя, может, и Петросяну там место найдется.

БИОГРАФИЯ

Родился 6 февраля 1961 года в Москве. В 1983-м окончил биофак МГУ им. М.В. Ломоносова, в 1987-м – аспирантуру там же. Кандидат биологических наук. Занимался генной инженерией. Работал в объединении «Видеофильм», в Главной редакции молодежных программ Гостелерадио СССР, в программе «Взгляд». С 1990 по 1995 год – автор и ведущий программы «Матадор». В 1992 году вместе с Леонидом Парфеновым и Игорем Угольниковым создал независимую продюсерскую фирму «Мастер-ТВ», которая через год распалась. С июня 1995 года – руководитель ОРТ (впоследствии I канал). Академик Академии Российского телевидения.

Трижды как продюсер награждался «ТЭФИ»: в 1998, 2000 и 2001 годах.

Награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени (2006).

Жена, Лариса Синельщикова, возглавляет телекомпанию «ВиД».

Две дочки. Хочет сына.

И.С.

ЗИМОЙ И ЛЕТОМ ОДНИМ ЦВЕТОМ

(Прогулки по Израилю)

Не буду вас тут грузить ни штампами из путеводителей, ни пафосом – про– или антиеврейским, ни, не к ночи будь сказано, политикой. Так, пару слов про общие впечатления. Согласен, Израиль по безмятежности несколько отличается от Лазурного берега, – но мы везде под Богом ходим, куда б нас ни занесло. Такой взгляд позволяет мне беззаботно прогуливаться по Парижу, Лондону, Нью-Йорку, Пушкинской площади, пятачку у Рижского рынка, обедать в ресторане «Националя» – и иногда летать с семьей на отдых в Израиль. Неприятность может случиться – или не случиться – с человеком в любом месте. Так что можно расслабиться и получить удовольствие.

Помню, я как-то оказался в Калифорнии в дни жестокого землетрясения. По ТВ я увидел в прямом эфире бабушку, которая причитала на фоне рухнувшего дома, за кадром переводили на английский, но я слушал на языке оригинала: «Это шо ж такое, мы специально уехали с Одессы, шоб с нами ничего плохого не случилось, и тут было сперва так хорошо, а теперь всех завалило… Мы ж так не договаривались…» С тех пор количество настолько простодушных людей сильно поубавилось…

Совсем еще недавно Израиль был настолько экзотической страной, что добираться туда приходилось на перекладных. Как сейчас помню, я туда отправился сразу же после отмены Советской власти. Так пришлось сперва лететь до аэропорта Минвод и кантоваться там три дня в ожидании отправки чартера, употребляя отвратительный поддельный коньяк, а по утрам – «Хайнекен» в валютном баре строгого провинциального «Интуриста» на скупые ранние постсоветские доллары. Забавно, что самолет был полон одними только еврейскими патриотами, которые летели проведать историческую родину и навестить родню. Я был там, кажется, единственный космополит безродный. На меня смотрели с подозрением, но успокаивались при простой мысли: скрытый еврей прилетел на разведку инкогнито…

Я попал туда впервые в ту редчайшую зиму, когда на улицах Иерусалима, вы будете смеяться, лежал снег! Причем не просто так символически припорошило, а так сантиметров в 30 был слой. Люди ходили по улицам в самодельных бахилах – завязанных под коленом пластиковых пакетах, надетых поверх легких южных ботинок. Но все-таки небо было синее, как в каком-нибудь Риме, да и снег куда-то делся очень быстро, восточная экзотика ненавязчиво развлекала со всех сторон, куда ни глянь, а хрупкие юные брюнетки в хаки так трогательно делали вид, что им не тяжело нести автомат, что хотелось к ним пристроиться под предлогом помочь дотащить тяжеленный ствол до места, где можно отдохнуть… Но кто ж доверит гою оружие, принадлежащее армии обороны Израиля? Да никто. Нашего брата там вообще в армию не берут…

Этих солдаток, да и солдатиков, там не меньше, чем людей в форме на наших улицах. Они, к примеру, часто маячат на обочинах дорог, голосуя – после выходных возвращаются в часть. Машины к ним кидаются, подрезая друг друга, как такси, только это усердие бескорыстно: там все служат сколько-то недель в году. Почему они там не косят от армии, как люди? Это даже как-то неловко…

Бывшие молодые солдатики и солдатки эти потом часто встречаются в заведениях общепита – им за такую не очень почетную работу добавляют льгот, если хочется в университет. Вы узнаете их по прямому гордому взгляду, по достоинству и неспешности, с которой они вас обслуживают даже и в пятизвездном отеле. У них высоко поднятая голова, они медленно ее поворачивают, если надо. И то сказать: люди воевали, они фронтовики: что, на пузе крутиться? Они почти как советские официанты – при том что наших фронтовиков, кажется, никогда не тянуло в это ремесло… У нас в дорогих ресторанах это уже, к сожалению, выкорчевано, наши халдеи заглядывают клиенту в глаза по полной программе, – да так оно, может, и лучше? Но, как бы то ни было, израильтяне – тоже гордый народ, как и русские…

Юг, легкость, горы, камни, песок пустынь, пыльные арабские поселочки и дорогие сверкающие кварталы Тель-Авива – что твой Франкфурт. Простенькие харчевни с ближневосточной едой, которую одинаково уважают по обе стороны баррикад, и солидные японские рестораны на Дизенхофе. Крайне экзотическое переживание. Я как-то заблудился на окраине Иерусалима, попал уж совсем в какие-то трущобы. И шел так по улице, вертя головой во все стороны, пытаясь угадать, как выбраться. И тут из-за угла показалась стайка диковатых подростков в куфиях. У них бы спросить дорогу – не начни они кидаться в мою сторону сперва камешками, а после так и небольшими булыжниками. Я начал отступление, уворачиваясь от камней, и через несколько поворотов вдруг выскочил на освещенную людную улицу, и хулиганы сбежали. «Слава тебе Господи, к своим вышел!» – воскликнул, когда отер пот со лба, и осмотрелся повнимательней. Прямо передо мной был полицейский участок с реющим над ним белоголубым флагом Израиля. О как. Никогда прежде я, простой донецкий шахтер, не видел в евреях своих. Но вот случилось же… В Иерусалиме, понятно, никак нельзя пройти мимо храма Гроба Господня. Путь к нему, то бишь к Голгофе, прекрасно теперь представляют себе в подробностях даже не очень вдумчивые и эрудированные граждане – после нашумевшего фильма Мэла Гибсона. Ну, на всех по-разному действует посещение невероятно серьезных и значимых мест – но если говорить про меня, то меня, что называется, пробило, мое настроение изменилось неузнаваемо, у меня появилось ощущение, что я стал как бы мудрым и прекрасным, и стал понимать куда больше, чем раньше, и люди показались не такими занудными и безнадежными, как обычно. Это удивительное состояние я уж не помню сколько минут тянулось или часов – но оно уж с тех пор не забывается. И даже иногда повторяется, но редко, это неважно; главное, я теперь знаю, что такое бывает. Необходимо отметить, что это все происходило с некрещеным сыном партийного инженера и бонвивана.

После я заблудился – катаясь по стране на арендованной малолитражке – в Назарете. Том самом, откуда Иисус Назареянин! Ночь, пустынные улицы, и вот наконец показался одинокий прохожий. Я пристаю к нему с расспросами на ломаном английском. Человек разводит руками. Далее я перехожу на немецкий, берлинский диалект которого, как известно, стал базой для идиша. Человек ругнулся матерком в сердцах, с досады, что не может помочь, – и я воспрянул:

– Так вы по-русски говорите?

– Только на нем и говорю, – ответил он мне со странной, не очень мотивированной гордостью; ну да уж какая есть.

А я-то чему удивлялся? Тому, что позабыл про Высоцкого, который исполнял, что там четверть бывший наш народ? Кстати сказать, Высоцкий – фамилия вполне еврейская, чай Wissotzki в Израиле самый ходовой, кажется. Да и сам Владимир Семеныч, чтоб вы знали, всерьез планировал эмиграцию из СССР по израильской, а какой же, визе. Про это мне рассказал его друг, знаменитый киносценарист Эдуард Володарский – не тот, что гнусавым голосом переводил пиратскую продукцию, а который написал сценарии к фильмам Германа, сериалу «Штрафбат» и прочее. Значит, оба они как полукровки хотели уехать, а потом Высоцкий передумал, после поездки в Париж к Марине Влади. Он понял, что общество потребления ему как-то не очень… Уедь он – и мог бы выжить, и мы б с ним сидели в рыбном ресторанчике на берегу Генисаретского озера, и ели бы рыбу святого Петра, запивая ее пивом «Макакаби» и водкой «Кеглевич». А так – я в одиночестве выковыривал обильные кости из этой знаменитой рыбы, которую пропиарил будущий апостол в своей мирской юности, когда он простодушно рыбачил в этих краях…

Но, каюсь, больше всего времени там я посвятил не инспектированию святых мест, но, грешным делом, пляжному отдыху в курортном Эйлате, что на Красном море. Благодать! Ну, летом там бывает, не скрою, жарковато, но на это есть кондиционер, и море, и холодное пиво. Но зато ранней весной, а даже и зимой, да хоть в районе Нового года, там погода какая при Советской власти была летом в Сочи или Ялте. Тепло, но не давит, вода в море – точно выше 20. Я плавал, бывало, по полтора часа в реально синей, как на старинных полотнах маринистов, воде и мысленно сравнивал ее с перегретым компотом летнего Средиземноморья… И я такой не один. За 15 лет, которые пролетели с моего первого туда заезда, Эйлат из пыльного полупустынного поселочка превратился в богатый сверкающий курортный город с гостиницами, где не зазорно поселиться и олигарху и даже самой Ксении Собчак (реальные факты). Наряду с лавками и харчевнями там теперь полно бутиков и гурманского общепита с ценами, про которые не стыдно рассказать и в Москве. Но лично я, не будучи ни олигархом, ни, пардон, Собчаком, селюсь обыкновенно в отеле Meridien. Он мне кажется немного родным – после того как я во Франции не раз останавливался в заведениях этой сети. Восток – дело тонкое, и когда европейские стандарты, то как-то спокойней. Да и то сказать: suite (некоторые напрасно произносят это как «сьют», слово-то не английское, а французское, от глагола suivre – «следовать», типа одна комната переходит в другую; тут уместней сказать – свит) с видом на море, жестокое security, которое бдит на входе и отсеивает нежелательный элемент, бассейн и рестораны на территории – непритязательный путешественник и этому рад…

Как ни крути, а про территориальные конфликты и их истоки надо сказать хоть пару слов. Разумеется, еврейские банкиры и шахматисты всяко симпатичней шахидов, я о другом. Один уважаемый писатель задался вопросами: как предки теперешних евреев попали на территорию сегодняшнего Израиля? А после – в Египет, где их так невзлюбил фараон; за что, кстати? В Библии, как ни странно, ответов нет – это, наверное, неинтересно. Но есть же и другие источники, из которых следует, что тут прежде была Земля Ханаанская, населенная очень продвинутым народом, который чуть ли не первый додумался делать бронзовое оружие и вообще, понятно, жил богато. Однако в какой-то момент на эту территорию пришли с Аравийского полуострова семитские племена – и отняли богатую страну у ханаанцев. Там долго еще были войны племен между собой: арабов, жителей Иудеи и того, что тогда называлось Израилем, и так далее. Так вот семиты после захвата Ханаанской Земли пришли и в Египет, тоже страшно богатую страну, и там взяли власть в свои руки. В какой-то момент египтяне решили восстановить суверенитет, что привело к неизбежному конфликту, – далее по Библии. Вы, наверное, подумали, что я вам тут цитирую писателя Проханова? Не угадали. Речь про Айзека Азимова, который, если я не ошибаюсь, еврей и тем не менее очень трезво изучил такой больной вопрос. (С хладнокровием Азимова может сравниться только советская политика: сперва СССР потребовал создать Израиль, а потом принялся против него воевать.) Одним словом, эти убийственные распри между семитскими племенами как начались в библейские времена, так вот и идут с переменным успехом. Из этого можно б извлечь какой-то урок – да хватит ли у нас сообразительности?

А теперь – Пасха в Иерусалиме. Не знаю, как бы я вам ее описывал, если б был сам, да и взялся ли бы? Сложная тема… Я тут вам изложу ситуацию с чужих слов. Светским пером это не очень ловко описывать, но, с другой стороны, и современным паломникам это нельзя сказать чтоб удается. Тут лучше залезть поглубже в историю. Все слышали про Священный огонь, который за сутки до Пасхи – заметьте, именно православной, а не какой-нибудь еще – нисходит с неба в храме Гроба Господня. Были попытки обойтись без православных, но… ничего не вышло. «В 1099 г. Иерусалим был завоеван крестоносцами, Римская церковь и местные градоночальники, почитая православных за вероотступников, смело принялись попирать их права. Латинский патриарх Даймберт из Пизы пошел еще дальше. Он попытался изгнать всех местных христиан, даже православных, из храма Гроба Господня и допускать туда лишь латинян, вообще лишив остальных церковных зданий в Иерусалиме или около него… Скоро грянуло Божье возмездие: уже в 1101 г. в Великую субботу не совершилось чуда сошествия Священного огня, покуда не были приглашены для участия в этом обряде восточные христиане. Тогда король Балдуин I позаботился о возвращении местным христианам их прав…»

Очень тонко, что обязательный элемент пасхальных торжеств – православная арабская молодежь, которую непременно пускают в храм. «Молодые люди как наездники сидят на плечах друг у друга. Они просят Божью Матерь и Господа, чтобы он даровал православным Благодатный огонь; «Иля дин, иля виль эл Мессиа» («Нет веры, кроме веры Православной, Христос – истинный Бог»), – скандируют они. Во времена, когда Иерусалим находился под британским мандатом, английский губернатор попытался запретить однажды эти «дикарские» пляски. Патриарх молился в Кувуклии два часа: огонь не сошел. Тогда патриарх своей волей приказал впустить арабов… И огонь снизошел».

В XVIII веке архиепископ Мисаил, который совершал там служение на Пасху, описывал чудесное событие так: «Вшедшу мне внутрь Святому Гробу, видим бе на всей крышке гробной блистающь свет, подобно рассыпанному мелкому бисеру, в виде белого, голубого, алого и других цветов, который потом, совокупляяся, краснел и претворялся в вещество огня; но Огнь сей в течение времени, как только можно прочесть не спеша четыредесят крат «Господи, помилуй» не жжет и не опаляет, и от сего-то Огня уготованные кадила и свечи возжигаются; но, впрочем, как, откуда явление сие бывает, сказать не могу».

«Первое время – три—десять минут загоревшийся Огонь обладает удивительными свойствами: совершенно не жжет, независимо от какой свечи и где он будет зажжен. Можно видеть, как прихожане буквально умываются этим Огнем – водят им по лицу, по рукам, черпают пригоршнями, и он не наносит никакого вреда, поначалу не опаляет даже волосы».

При том что много уже есть самих видеозаписей, на которых событие зафиксировано в деталях – к примеру, показано, как люди умываются этим огнем и не обжигаются – сомневающихся тоже полно. «Небось проносят тайком огонь в храм, а после обманывают народ!» Такое сомнение высказывалось множество раз за те шестнадцать веков, что прошли с первого нисшествия. «Надеясь уловить православных на подделке, городское мусульманское начальство (в те времена, когда Иерусалим был под султаном) расставляло турецких воинов по всему храму, а те обнажали ятаганы, готовые отрубить голову всякому, кто будет замечен вносящим или зажигающим огонь. Однако за всю историю турецкого владычества никто в этом так и не был уличен. В настоящее же время патриарха осматривают израильские еврейские полицейские, которые в этом чуде, в общем, тоже не заинтересованы».

Проницательный русскоязычный читатель, который немало занес взяток в высокие кабинеты, тут может снисходительно улыбнуться: «Ах, полиция, ах, янычары – и все такие неподкупные!» Успокойтесь, граждане, вот вам цитатка: «Священникам армянской церкви вопреки традиции удалось подкупить султана (вот это уровень решения вопроса!) Мурата Правдивого и местное градоначальство, чтобы те позволили им единолично праздновать Пасху и принимать Благодатный Огонь. Православные вместе с патриархом Софронием IV были удалены из храма. Армянский патриарх молился около суток, однако, несмотря на его молитвенные усилия, никакого чуда не последовало. В один момент с неба ударил луч, как это обычно бывает при снисшествии огня, и попал точно в колонну у входа, рядом с которой находился православный патриарх (и молился). Из нее во все стороны брызнули огненные всплески, и зажглась свеча у православного патриарха, который передал единоверцам Благодатный огонь».

За этой сценой на свежем воздухе наблюдали и турецкие солдаты. «Один из них, по имени Омир (Анвар), увидев происходящее, воскликнул: «Единая вера православная, я – христианин!» – и спрыгнул на каменные плиты с высоты около 10 метров». Он, правда, не разбился – вот вам, пожалуйста, еще одно чудо, – но в итоге мусульмане казнили его за вероотступничество. Это я к тому, что впечатлительным людям, которые не верят в православные чудеса, лучше избегать посещения этой святыни в такой день – это может плохо для них кончиться.

А прочие могут без всякого вреда для себя рассматривать следы, оставшиеся в плите от ног неофита, и колонну у дверей храма, которая была рассечена нисшедшим огнем.

Вот и в этом году, как обычно, 10 тысяч христиан придут в храм Гроба Господня за день перед Пасхой. Нисшествие огня, как это бывает в последние годы, будет происходить в прямом эфире.

Что же, ждем праздника…

УИК-ЭНД В ИЕРУСАЛИМЕ

Иерусалим – это навскидку: святыни, прочая история и еврейско-арабский конфликт. А еще туда иные ездят, как к тете в Саратов, родню навестить. Но кроме всего прочего, это ж еще и современный, весьма продвинутый город. Туда можно слетать на длинный уик-энд с приблизительно тем настроением, как в какой-нибудь Париж. Я вот попробовал…

Даю краткий отчет.

Вот я в Израиль периодически летаю, а родственников у меня там нет.

«А откуда ж тогда у тебя в глазах вековая скорбь еврейского народа?» – спрашивают меня иногда. Поди знай; пути крови точно не известны никому. Ответ мой про цыган в роду не всех убеждает. Ну и что? В любом случае путешествовать по чужой стране удобней, когда держат за своего. Распознавая во мне безывритного приезжего, местные с трогательным простодушием спрашивают: «Вы до нас шо, насовсем или у разведку?» Хотя, наверное, чаще всего они, как всякие нормальные люди, говорят в таких случаях: «Понаехали тут». Просто мне везет.

Кстати, будь я евреем, то непременно б «понаехал» туда на ПМЖ. Мне кажется, это просто наркотический опыт; боюсь, я подсел бы на эту фантастическую экзотику: когда люди добровольно идут на войну, воюют на ней без заградотрядов, когда они горой за своих, когда всякий соотечественник считается не чужим, и солдатиков подвозят на личных машинах куда скажут, и бесплатно. Хотя, может, это надоедает? Трудно сказать. Я в таких условиях никогда не жил, мне даже трудно представить, как такое может быть возможно. Вспомнив про дочку московского издателя и ресторатора Ицковича, которая уехала в Израиль для того, чтоб пойти там в армию (служит в танковых войсках), я чуть было не написал: «Всякий уважающий себя еврей должен поехать на историческую родину и защитить ее с оружием в руках. Как он может отсиживаться в тылу, когда отечество в опасности?» Я б так и написал, если б вовремя не вспомнил про оранжевую революцию, которая оставила меня довольно равнодушным. Когда одни ставили палатки на Майдане, а другие поднимали шахтеров, я оставался в стороне, в московской стороне. Кстати, людей, которые в междоусобицах не занимали ни одной стороны, древние греки лишали гражданских прав. Но меня как человека, который лет десять не был на выборах (ну за исключением 2003 года, когда я, признаюсь, голосовал за СПС; в честности подсчета я, конечно, не уверен, но полагал, что Путин догадается дать каждой из правых партий по 5,1–5,3 процента в Думе), этим не испугаешь.

Почему, кстати, я на них не хожу? Возможно, меня лишили прав, но не открыто, а как-то заочно, в ходе какого-то тайного ритуала, но я учуял это на уровне подсознания и отреагировал соответственно.

Последняя моя поездка в Израиль проходила с легким адреналином: ведь война с Ливаном недавно прошла, и в воздухе, я ожидал, будет пахнуть порохом. Зенитки типа на улицах, заклеенные крест-накрест окна, патрули, – как в старых кинолентах. Но я ошибся. Вся война осталась там, на севере, в Ливане. Я с ностальгической грустью вспоминал расслабленных прохожих на улицах Бейрута, где я когда-то побывал, арабок в мини-юбках без всяких признаков хиджаба, легкомысленное пьянство в богемных барах; долину Бекаа с виноградниками и винными погребами, где бутылка сорокалетнего бренди стоит 15 долларов… Библос и Баальбек, старинные финикийские города. Кстати сказать, финикийцы – это то ли те самые ханаанцы, то ли их ближайшие родственники. Они были коренными жителями сегодняшней территории Израиля (версию подтверждает и такой авторитетный еврейский автор, как Айзек Азимов). Люди жили себе на своей земле, а потом объявили ее обетованной и туземцев прогнали. Сегодняшние израильтяне, само собой, на голубом глазу все, как один, мне рассказывали, что до Моисея эта земля была ничья. Действительно, так легче жить… Зачем лишний моральный груз? Однако же финикийцы были, они жили тут, это такой ближневосточный аналог североамериканских индейцев, которым, несмотря на все старания, не удается опровергнуть миф о том, что Америку открыл-де Колумб. Высадился на необитаемый континент и открыл, да? У нас, кстати, с Сибирью похожая картина. Землю у монголоидов отняли, а признаться в этом стесняемся. А еще буры с зулусами и прочие. Обычная история, очень древняя и очень простая. Как у всех…

Кстати, у того же Азимова я почерпнул очень умное слово «контраписпаза»: это такой муляж крайней плоти, который для конспирации надевали евреи. Это было актуально, к примеру, в те времена, когда Израиль был под греками и в моде было все греческое. Понятно, что на спортивные соревнования по греческой версии, куда допускались только голые мужчины, без контраписпазы куда ж еврею соваться… Не забыть бы послать вопрос про это в «Что? Где? Когда?», а то они как-то слишком уж легко привыкли побеждать.

Но, как бы то ни было, Иерусалим и окрестности живут, несмотря на недавнюю войну, тихо и безмятежно. Да, сплошные войны, да, интифады и отдельные спонтанные теракты, – но люди там живут все лучше и лучше. Со сложным чувством осмотрел я новый (что значит новый? Ему лет пять уже) международный аэропорт Бен-Гурион, что вблизи Тель-Авива. По просторности и шику он не уступает какому-нибудь франкфуртскому и при виде пальм и фонтанов в зале прилета заставляет опытного путешественника чесать репу и вспоминать свою родину, которая, несмотря на всю нефть и ее подорожание, выглядит довольно бедной. Наши московские терминалы смотрятся как-то совсем жалко на богатом тель-авивском фоне. Особенно меня умиляют низкие, как в хрущевке, потолки второго Шереметьева, а на них тусклые, к тому ж выкрученные через одну – как в подъезде с коммунальными квартирами – лампочки.

На пути из аэропорта в Иерусалим, который я уж не раз проделывал, обнаружились новые для меня достопримечательности; ну а что, земля древняя, тут столько всего собрано на маленьком кусочке земли, что путешественнику простительно не знать всего. Первая из лежащих на этой дороге знаменитых деревень – Лод, она же Луд, читай как хочешь, в иврите же нет гласных, их домысливают. Там якобы совершенно точно родился (и даже похоронен) наш московский родной святой Георгий Победоносец. В учебниках обычно пишут, что его папа византиец. Про маму чаще всего ни слова, про место рождения тоже не очень распространяются, но теперь-то мы понимаем, и пятая графа героя уже не белое для нас пятно. Думаю, это одна из причин того, что в Москве в отличие от Барселоны, столицы Каталонии, которой покровительствует тот же святой, нет улицы его имени. Даром что он тезка нынешнего мэра!

Вторая славная деревня на этом недлинном пути – Бен-Шемен, или что-то в этом роде. Мимо нее не должен проехать равнодушно ни один русский патриот: тут живут потомки русских солдат, погибших под Порт-Артуром. Русских – в широком смысле этого слова: сюда в свое время свезли сирот и вдов бойцов еврейского полка, был такой. Вывезло их из России еврейское агентство и вот поселило компактно. Наверное, вместе им было легче пережить трудные времена. И они их пережили. Это напомнило мне одного московского знакомого, который периодически женится, а списанным женам и детям от них покупает квартиры, причем в одном дворе, так что нет вопросов типа: с кем оставить ребенка и кто сбегает в аптеку, если что?..

Жил я в этот раз в отеле King David. Он там, кажется, лучший – не зря тут в старое время квартировала британская администрация. Во всяком случае, пафоса хватает. Бассейн во дворе реально неплохой, большой, с лежаками по берегам, с душем и обслугой, которая подтаскивает полотенца. Проплывая по бассейну теплыми еврейскими утрами, я поглядывал на здание отеля и думал о том, как все переменчиво в жизни… Вот евреи взрывали англичан, теперь арабы взрывают евреев, потом евреи залезают в танки и едут громить соседние страны – и всякий раз каждая из сторон предъявляет железную логику. Сейчас как-то не очень любят вспоминать про израильских террористов, которые устроили в этом самом отеле серьезный взрыв, убив 90 с лишним англичан…

(Кстати, об англичанах: один из них, Джеффри Хоскинг, написал книжку «Россия и русские», в которой предлагалось такое объяснение русского антисемитизма. И русские, и еврейские радикалы еще при царе призывали свои народы сплотиться на почве религии и претендовали на мессианство. Радикальным русским патриотам обидно, что они не смогли так сплотиться, а евреям это удалось, – вот те и повод для ревности.) А как-то я ужинал в отеле Regency, на выходе из которого пару лет назад арабами был застрелен министр туризма, бывший боевой генерал. Да… Все было! Хотя политический террор все-таки изобрели русские. Это наши народники придумали мочить политических оппонентов где попало и даже царя грохнули. Да чего считаться, дело прошлое. Тем более что Израилю как-то же удается сохранить благостность и легкомысленную атмосферу в Иерусалиме, что я лично ощутил на своей шкуре. Кстати, одна из версий названия – Ир Шолом, Город Мира. (Другая версия – что это от слова «наследие».)

Несмотря на всю свою воинственность, израильтяне с виду весьма мирные. Которые постарше, с животами и при лысинах, выглядят такими безобидными папиками. Трудно поверить, что это они крушили мирную соседнюю страну! Молодые, даже в форме – тоже вроде тихие, автоматы у них в руках смотрятся как скрипочки.

Они с виду чисто бойцы ССО, хлипковатые, в очочках, и курточки очень похожи на стройотрядовские по цвету и крою. Я на память заснялся с такой компанией, взяв у них на время американское ружье М-16, – так очень милая получилась картинка.

Катаясь там с резервистами, шоферами и гидами по городу, обедая с ними и болтая о том о сем, я не раз слышал вариации на тему «Горжусь, что есть такая страна, которая за двух солдат идет на войну». Мысль спорная – но противоположное настроение лучше? Нет? Это я про наше; для того и путешествуешь, чтоб со стороны глянуть на свой дом…

А вот еще история того же рода, из разряда застольных, типа мифа или тоста, как посмотреть. В 1973-м после очередной победы Голда Меир зашла в госпиталь. И там один раненый солдатик плюнул ей в лицо – из антивоенных побуждений. Некий журналист это заснял и тиснул в газетах. Так Меир ушла в отставку! Типа вот – народ недоволен, что-то в этом духе. Я как человек с советским/постсоветским опытом не могу дать правдоподобных формулировок ввиду фантастичности ситуации. Удивительный случай, странная ситуация, красивая картинка, неожиданный итог… Аналитики из числа моих израильских собутыльников это комментировали так, что исторический послевоенный плевок разделил страну пополам и разрушил единство народа и власти.

Загадка: откуда цвета израильского флага?

Отгадка: считается, что это цвета, выбранные Господом (небо и облака). Круто! Но тогда украинский флаг, где вместо облаков – солнце, еще круче.

Рассматривая вывески и объявления на иврите, я начинаю понимать, что чувствуют люди, не знающие языков. В Европе и в Новом Свете хоть по складам что-то разбираешь и считаешь себя умным. А каково нормальным людям живется? Похоже, несладко… Надо в другой раз скромней себя вести.

Что касается иврита, то его незнание иногда может стоить жизни. Очень хороша история из первых лет нового государства, когда евреи только начали съезжаться. Прибывший из Америки генерал на оклики часового, еврея из Польши, отвечал по-английски – и в соответствии с уставом после двух словесных предупреждений и выстрела в воздух был убит. По логике, место иврита в принципе мог занять идиш, на котором говорило огромное количество людей, – но решили всех поставить в равные условия и не дать преимущества никому. Для того чтоб продемонстрировать красоту, выразительность и доходчивость иврита, русскоязычные приводят в пример такую фразу: «Ибадити чек да хуй», – что означает: «Я потерял чек на отложенный платеж». А вот еще выражение: «там хуй» – «столовка для нищих».

Такое наблюдение: иврит, в котором полно шипящих, хрипящих и цыкающих, звучит ближе к фразе «Хрен ли ты шалишь, хлопец?».

НА ЧЕТВЕРТЬ БЫВШИЙ

«Ведь там на четверть бывший наш народ», – по подсчетам нашего Высоцкого, наполовину, между прочим, еврея, который в 70-е чуть не собрался в эмиграцию. Он остался, а те, кто уехал, действительно делают страну какой-то чуть ли не родной даже для нас, гоев. Вот включил я в отеле ТВ и, шаря по каналам, наткнулся на некий или некое RTVi. А там – давно забытая картинка: коммунист Доренко на экране! Обличает модного олигарха, фамильярно называя его Ромой и рассуждая, откуда у того деньги. Как странно видеть то, что привык только слушать! Экзотика.

В отеле я встретил, совершенно случайно, одного человека, который в Израиле скрывается от русского правосудия. Обойдемся тут без подробностей, без намеков на обстоятельства, без фамилий причастных олигархов – у него и так проблем хватает.

Мы с ним там, в Москве, при редких встречах обменивались кивками, а тут человек кинулся ко мне с горячими приветствиями, со счастливым лицом и долго повторял: как я рад тебя видеть!

Это напомнило мне встречу в Китае с русским ларечником Андреем Ивановым, который приходил к нам в гостиницу и просил не выкидывать старые русские газеты, которые мы читали в дороге, – он их собирал и берег, чтоб читать по праздникам.

И тут похожая история. Израильский беженец порывался платить за все, он тасовал кредитные карточки как колоду, крутил вольт, деньги не вопрос, а после провожал меня на самолет, глубоко вздыхая:

– Подумать только! Через пять часов ты будешь в Москве… Как я тебе завидую!

А мы не ценим своего счастья: нам Москва – будничный город…

Если говорить о святых местах, то их было б логично посещать как в старину: морем из Одессы, высадка в Яффе и оттуда, как положено, пешком до Святого города. Идти всего два дня, с одной ночевкой в пути. Надо полагать, после такого путники входили в Иерусалим с сильным и глубоким чувством, какое сегодня поди еще добудь… А если самолетом и после на такси, быстро и с комфортом, то куда меньше шансов проникнуться. Мне вот не каждый раз удается. От чего зависит? Помню, в первый раз, сразу после отмены Советской власти, меня в Иерусалиме пробрало по полной программе. Запомнилось, в общем. Причина, может, как раз в том, что путь был не простой. Регулярных рейсов на Израиль тогда не было, добирались дешевым чартером, который летал только из Минвод, где надо было еще дожидаться оказии. Теми рейсами народ отчаливал на ПМЖ на историческую родину. Были проблемы с арабскими государствами – тем не нравилось, что среди пассажиров полно евреев призывного возраста. Слабонервные опасались, что такие самолеты каким-нибудь беспредельным палестинцам захочется сбить… В общем, то путешествие было больше похоже на экспедицию, чем на легкий развлекательный теперешний тур. И наверное, в этом все дело. Может, однажды бросить все и пройти путем паломников древности? Пароход не проблема, два дня пешком – тоже реально… Правда, в конце пути может огорчить мысль о том, что прежде русские паломники располагались в Иерусалиме на русском же подворье, это был целый городской район.

Хрущев – об этом израильтяне рассказывают со смешанными чувствами – объявил, что советским людям в стране сионистов ничего не нужно, и поменял всю недвижимость на пару пароходов с апельсинами, на которые наши приклеивали прекрасно знакомый советским людям лейбл со словом Maroc – вот откуда расхожая фраза про апельсины из Марокко. В итоге русское подворье все отошло муниципалитету Иерусалима. РПЦ удержала за собой только Свято-Троицкий собор и церковь Св. Екатерины. Теперь наши власти пытаются отыграть все обратно, но это больше похоже на историю с Крымом, автором которой является все тот же Никита Сергеевич.

С особым чувством идешь по бывшей русской земле… Да и вообще по старому городу, по древним каменным плитам, выщербленным нарочно еще крестоносцами, чтоб не скользили копыта боевых коней. Старинные камни, косые арки, сувенирные лавки с кипарисовыми крестами… Молодые монахи-католики, блондины со светлыми счастливыми глазами; копты, будто прокопченные, с маслеными глазами; старые греки с изможденными лицами, какие нам знакомы по старым потемневшим иконам… Молодые солдатики и солдатки в форме, наивные и беспечные и с умными глазами. Это вам не русские замученные бойцы срочной службы, которые сшибают мелочь на московских улицах. Увы.

Может, это некстати, но уж скажу: цена квадратного метра недвижимости в старом городе перевалила за 12 тысяч долларов. Речь, как вы понимаете, о вторичном рынке.

ХАСИДЫ

– Ну что, хочешь на пейсатых посмотреть? – спросил меня как-то русскоязычный гид-израильтянин.

– Само собой. А ты их не очень любишь, как я понял.

– А за что ж мне их любить? Не работают, а живут на мои деньги… Им все пособия платят, а из каких, спрашивается? Это я вкалываю и налоги плачу!

Я как человек, который ортодоксов не финансирует, отношусь к ним спокойно. И потому с удовольствием поехал в квартал под названием Дюла, где живут иудеи-экстремалы.

Мы вышли из машины и пошли пешком по узким улицам, застроенным двухэтажными домиками. Все как в гетто европейских городов; люди воссоздали среду, в которой жили их предки. Да, новодел, но не московский, посерьезней, идея тут покруче…

Шофер комментировал, чаще злорадно, – но гордость за еврейскую историю у него таки прорывалась:

– Вот эти, которые в полосатых сюртуках, – особые хасиды, сатмарские, из венгерского города Сатмар. Они знамениты тем, что писали письма Саддаму Хусейну, просили захватить Израиль, по возможности бескровно. Поскольку евреям, по их понятиям, нельзя строить свое государство прежде, чем придет мессия! Разговаривают они на идише, поскольку на иврите, пока не пришел мессия, можно только молиться. А шапки у них знаешь отчего? Оттого что над тобой Бог! А если ветер случайно снесет шляпу, на голове на всякий случай кипа. В черном все – это траур по снесенному храму. Как построят третий храм, так все в белое оденутся. В армии они не обязаны служить, но некоторые идут добровольцами; так воюют фанатично.

Кстати, насчет фанатизма; Андрей Бильжо мне рассказывал, что его израильским коллегам-психиатрам известен так называемый иерусалимский синдром: люди переодеваются во все белое, заговариваются и на полном серьезе начинают думать, что живут во времена Христа… Такие больные не редкость в тамошних клиниках.

Кто в Иерусалиме не впервые, тому хочется отклониться от натоптанных паломнических и туристских маршрутов. Но куда? Кулинар Сергей Цигаль повез меня в Иудейские горы, от города меньше часа езды. И там в стороне от трассы, еще минут 20 по каменистой грунтовке, у поселка Сатаф, стоит одинокая ферма, живописная, ветхая, под старину. Хозяин, Шай Зельтцер, неторопливый, далекий от суеты, с мудрыми глазами и серьезной седой бородой, и ко всему еще в белой рубахе и таких же штанах, – впечатляет. Внешность патриарха, да и образ жизни тоже: козы, горы, камни, сыр, вино, жизнь на природе. Игра в продолжение традиций. Все как было тыщи лет назад. С небольшими поправками на современность – в каменный подвал, где зреют сыры, подается ледяной воздух из кондиционера.

По пятницам и субботам на ферме не протолкнуться: это у Шая приемные дни; люди приезжают закусить, выпить – и набрать сыров с собой. Сыры, уверяет хозяин, у него не простые, а лекарственные, от всех проблем: чтоб похудеть, скинуть сахар, поднять потенцию и так далее.

В самом же городе полно заведений общепита попроще, не таких экстремальных. Да хоть в районе площади Kikar Sion, это где банк «Хапоалим». Над ней вечерами стоит дым от подозрительных самокруток… С площади надо идти направо на ул. Yoel Moshe Salomon, весьма тусовочную. В моде там сейчас и улица Ben Yehuda, где полно всякого общепита. Хотел было я посетить паб Putin, что на улице Helena Hamalka, но он был закрыт, без объяснения причин. На двери была вывеска с убедительным текстом: «Не ломайте дверь! Если вам не открыли сразу, то не откроют вообще». Что касается еды, то она там почти вся усредненная ближневосточная, построенная на хумусах и кебабах. Любителей форшмака и фаршированной рыбы ждет разочарование: это все подается, говорят, только в одном заведении в Тель-Авиве…

Но уж это в другой раз: два города для одного уик-энда – это все-таки слишком.

ИЗРАИЛЬ, ПУСТЫНЯ НЕГЕВ: CAMEL РОДНОЙ

Когда летишь с нашего скудного севера на юг, то ближе к вечеру над горизонтом, где кончаются грязно-черные, почти сплошные облака, в правых окнах самолета появляются яркие краски. Где только что пропало солнце – там морковно-красная широкая полоса. Дальше, выше – оранжевая, после желтая, потом грязно-салатовая, эти три, они одинаково тонкие. А над ними – широкая голубая светящаяся полоса; за ней обильное синее, с переходом в фиолетовый космос, и уже во тьме, где навеки ужасно сгинули Белка и Стрелка, одинокая серебряная звезда. Насчет звезды не знаю, скорей всего это планета Венера, а вот краски над горизонтом образовали буквально радугу. Сколько летал, сколько смотрел в окно, а чтоб небесные краски складывались в радугу – такого не замечал. Может, потому что обычно не до лирики, летишь ведь и думаешь про дела, которые тебя выпихнули в дальние края. Или про грядущий отдых, где красот столько насмотришься… Или, на худой конец, жестко пьянствуешь с попутчиками, что чаще куда ближе к истине.

Но тут был особый случай: мы летели не просто так – но в экспедицию (не путать с рестораном с таким названием в Певческом переулке), в настоящий поход, на грани паломничества. Нас ждали особо обученные проводники и верблюды, навьюченные питьевой водой и провиантом, и неделя хода по настоящей пустыне.

Зачем?

Да! Мы отправились в пустыню – зачем? (Этот вопрос, кстати, довольно часто я встречаю в виде надписи на стене. Ну не то чтобы «мене текел фарес», это реальные граффити, в разных начертаниях, год за годом, в переулках между Солянкой и Покровкой, куда – вот ведь счастье – не вошли еще дружественные мэру инвесторы и не посносили к едрене фене куски старой Москвы, чтоб вместо древних кварталов устроить пафосный гомосексуальный гламур, – так выдирают свои ноские еще зубы, чтоб устроить голливудскую мертвую металлокерамику.)

Нам не раз задавали этот вопрос – и до, и после. Вопрос на самом деле хороший: зачем тратить неделю своей жизни на то, чтоб терпеть добровольно лишения, мучиться от жары, от нехватки воды и скучать по комфорту? Сколько денег надо заплатить человеку, чтоб он согласился участвовать в reality show, где за образец взят Спартак Мишулин, закопанный по самый подбородок в песок, а ему красноармеец Сухов засовывает в рот носик чайника, предварительно с размаху воткнув в песок саперную лопатку, которой, кстати говоря, мог бы и по другому чайнику рубануть легко? При том что Сухов, между прочим, очень голубоглазый такой коренной (не там в Азии, но в центральной России) житель и легко мог оказаться членом ДПНИ, который не любит «черных».

Одним словом, вопрос «зачем?» непростой. Про пустыню не расскажешь так просто, как это можно сделать в случае с Куршевелем, Лазуркой или там шопингом в Милане. Выгодные знакомства, карьерные встречи, модные удовольствия, гурманские радости, веселый шопинг – конечно, такого не найдешь среди куч песка и камней.

Кое-что я про пустыню знал заранее. Во-первых, там, ну, в одной из пустынь, снят культовый фильм про Сухова. Во-вторых, по ней ходил со своим народом Моисей. Воля ваша, но чисто по-человечески мне как-то трудно от тех древних евреев протянуть прямую к теперешним православным, которые стоят вокруг Путина на Пасху в центре Москвы. Ну вот есть теория, что человек произошел от обезьяны, но даже в те времена, когда эту теорию надо было считать единственно верной, я все равно в обезьяне видел экзотическое забавное существо и в упор не рассматривал ее как свою прапрапра – сколько там этих пра? – бабушку и никаких почестей ей оказать не мог.

Но смысл в этом походе я видел задолго до того, как туда прибыл. Мне было ясно до начала похода, что пустыня – это природа в чистом виде. Она такая же, какой была в начале времен. (И какой может еще, не к ночи будь сказано, стать после какого-нибудь жестокого катаклизма.) Там ничто не отвлекает от общения с природой – как, допустим, на богатом морском берегу, где громоздятся соблазны. Чистейший воздух, тишина, покой и никаких отвлекающих факторов. К тому ж нам обещали аутентичную бедуинскую кухню из ровно таких же простых продуктов, какие были в ходу в самые древние времена.

Конечно, про пустыню, про походы по ней я слышал много хорошего от знакомых, которые бывали в таких местах и пересекали их на джипах. Но что такое джип против настоящего верблюда! От джипа остается один шаг до самолета, с которого я уже немало видел пустынь… На это много ума не надо.

В пустыню мы попали не сразу, не с бухты-барахты, а через фильтр-отстойник. Сперва мы приехали на пустынную базу, с которой уходят в путь верблюжьи караваны. Это под Иерусалимом, на холме. Представьте себе большой навес, скорей даже шатер, с деревянными опорами, устланный коврами и циновками. Это как бы такой оазис, какие и раньше существовали в пустынях и где путешественники размещались с максимально возможным комфортом. Вполне возможно, что у древних кочевников даже была в каких-то оазисах проточная вода – как у нас. Лежа на коврах, мы выпивали, закусывали и слушали рассказы хозяев этого весьма прибыльного бизнеса про их дела и про окружающие красоты.

Хозяин этой турфирмы – рыжий, при дредах, продвинутый бородач по имени Йонатан. Он тут, под холмом, и живет: так внизу кибуц, а в нем школа, куда ходят его дети. Когда-то кибуцы были коммунами, с уравниловкой и прочей ерундой, ростки типа социализма. Но после стало ясно, что затея пустая – евреи, они вообще люди практичные – и эксперимент был прекращен. Теперь у кибуцников (красивый, кстати, термин) жизнь как у всех, без уравниловки и прочей придури.

Второго туроператора, с которым мы потом шли по пустыне, звали Хошайо – это в иврите зарезервировано для имени Исайя. Оба подчеркивают свою продвинутость и богемность, спокойны, как бы аполитичны и даже, кажется, слегка мудры.

За ужином хозяева нам рассказывали про бедуинский этикет.

Ну вот стоит в пустыне палатка. Входом она, кстати, всегда повернута на восток, чтоб восходящее солнце светило путешественнику в глаза и будило его так. Путник, подойдя к ней, должен кашлянуть – стучать-то не по чему. Услышав кашель, бедуинка тотчас же уходит на женскую половину. Хозяин же впускает гостя. Причем молча. И начинает готовить кофе: сперва жарит зерна, после толчет их в ступке, далее ставит на огонь. Кофе, если кто не помнит, родом из здешних мест – из Саудовской Аравии. Далее хозяин предлагает кофе гостю, тот сколько-то раз отказывается – так надо, а после пьет. Только на третьей чашке гостю можно задать гостю вопрос: кстати, откуда ты?

Кто б этот путник ни был, он имеет право три дня жить в гостях на всем готовом. Даже если это враг. Правила на этот счет жесткие – это оттого, что иначе в пустыне с ее скудными возможностями и не выжить.

«Кипа – это бейсболка, которой сделали сильное обрезание», – записал я в путевой блокнот свое наблюдение и вышел из шатра в ночь. Посмотреть на пустыню. Пейзаж странный, как бы совершенно лунный, – такого я не видывал. Чистая Луна! То есть яркий низкий контрастный свет прожектора освещает обращенную к тебе сторону камней, выхватывает их из черноты, а внизу – песок, необычайно мелкий, потому что он из ракушек, тут же было море. А потом, чего только не видали эти края, прежде чем высохнуть окончательно! Я вернулся в шатер и записал по похожему поводу: «Каждая девушка с персиками превращается в бабушку с курагой». То ли это анекдот, то ли чья-то шутка – поди знай… не помню, откуда у меня это взялось. Думаю, большинство обвинений в плагиате не стоят выеденного яйца. Откуда-то человеку приходит мысль, и все. Акцизной марки на ней нету. Не прилепишь ее ко всему…

Верблюды

Утром мы опохмеляемся и выходим из шатра на урок иностранного языка. В программе у нас верблюжий. Вообще, чтоб уверенно объясняться с этими животными, достаточно одного слова «Кххххх». Оно означает – в зависимости от контекста – «стой» или «ложись».

– Хей, хейя, ррра! – орут на верблюда, когда он не хочет идти, – а такое бывает, особенно если ему надо тащиться в гору с тяжелым грузом…

В принципе можно было бы расширить свой словарный запас еще какими-то терминами, и я какие-то знал, учил, но забыл – потому что смысла в них нет. Лишние слова, если такие заводятся в языке, очень быстро умирают – это закон природы, как учит наука лингвистика. Потому что все равно, хоть со словами, хоть молча, верблюда приходится вести за собой в поводу. А если он не хочет идти, не хочет понимать, когда на него орут, так надо его хлестнуть поводом или просто обрывком веревки. Как говорится, слов не надо! Где можно власть употребить.

После нас учат залезать на верблюда и слезать с него. Садиться надо, когда он лежит. Сев, крепко ухватиться за луку седла и сильно откинуться назад – верблюд встает сперва на задние ноги, что дает сильный крен на передние, так что можно серьезно навернуться… Ну а когда встал, то вперед. При езде чувствуешь, как размашисто ходят плечевые суставы животного, и ты перекатываешься из стороны в сторону. Надо сказать, лошадь идет куда ровней.

Очень важна такая вещь: нельзя надевать повод на руку. Иначе верблюд, падая в пропасть, увлечет за собой и погонщика. Повод так надо держать, чтоб можно было легко его выпустить в любой момент.

Однако пора вам представить этих наших животных. Одного зовут Шариф, другого Джафар – привычные русскому уху имена, они на слуху, слыша их, чувствуешь себя как дома, в Москве. Москва, она же крупный торговый центр, с масштабным строительством, а это силами Петь и Вась не поднять. В этом смысле Киев смотрится очень бледно, как-то тревожно становится оттого, что все прохожие – белые; у них же там нет своего Кавказа и смуглым красавцам взяться неоткуда. Киев не стал еще мировой столицей, в него в отличие от Парижа или Лондона не устремились еще толпы инициативных карьеристов из Африки, Азии и прочего «третьего мира» (чуть, пардон, не написал – Третьего Рима). Третьего верблюда зовут экзотично: Ярек. Имя четвертого – Шуги, но он был среди нас больше известен под кличкой Ганнибал Лектер: за железный решетчатый намордник, который приходилось носить этому просто зверю. Говорят, он серьезно кусал беспечных путешественников. И это при том, что наши верблюды все кастрированные – для спокойствия! Правда, с нами Шуги был просто шелковый. Не то что не кусался, он даже не плюнул ни разу в нашу сторону – чего мы, насмотревшись «Джентльменов удачи», всерьез поначалу опасались. Вообще мне кажется, вот так наплевательски к людям верблюды относятся только в чужих странах типа России, а там они ведут себя прилично. То, что для нас экзотика, – в израильской пустыне простая рабочая скотина, которая запросто может получить по морде. И потом, глупо верблюду плеваться посреди пустыни, где с водой и так проблемы… Они ее там берегут.

Самое драматическое происшествие с участием верблюда было такое. Джафар, идя по склону довольно крутой горы, оступился – и полетел кубарем вниз. Гон прокатился один полный оборот и приземлился, встал на колени. Он орал трубным голосом, потом замолчал и встал на ноги. Наш проводник Хошайо спустился к нему и поднял верблюда обратно на тропу. Как выяснилось, Джафар ободрал до крови все лапы и сильно сбил левое заднее колено – так что кусок кожи отодрался и болтался при ходьбе. В глазах у раненого зверя реально стояли глубокие густые слезы. Зрелище душераздирающее, при том что у верблюда и так-то глаза намного печальней даже еврейских. Верблюжьи глаза действительно часто бывают очень человеческими. Иногда – такие, будто человек этот выходит из запоя, пытается выйти. Или, может, он спился, но еще помнит старую жизнь, когда еще не был пропит ум, когда еще не «осыпает мозги алкоголь». Я не раз видел такие глаза у старых алкоголиков… Ну и страх в этих глазах, конечно.

Верблюд вообще издает очень живописные звуки. Иногда он как будто полощет горло, это он вроде торопит: пора идти. Еще он рычит как лев – когда жалуется на жизнь. А бывает, стонет еще, с интонациями плача. Иногда он подает голос, какой бывает у полуспящей собаки…

Полдня Джафар был сам не свой, в глубоком расстройстве, был на измене, шугался, боялся всего и время от времени стонал как раненый зверь. Только к вечеру он более или менее пришел в себя – в состояние обычной верблюжьей невозмутимости. Его такого ничем не проймешь, он идет себе целый день не спеша и тащит на спине 350 кило груза – а иные, бывает, что и 500.

Верблюд, само собой, имеет важное всемирно-историческое значение. Без него по пустыне путешествовать в старые времена было просто невозможно: на чем тащить воду и еду? Не на чем. Кроме всего прочего, это еще, как вы понимаете, и молоко, и мясо, и замечательная шерсть. И моча! Ею бедуинки смачивают – сейчас, может, не все, а в древности это было сплошь и рядом – волосы. После высыхания образовывалась прическа, которая прекрасно сохраняла волосы даже в немытом – а где ж там мыться – состоянии.

Верблюды сделали возможным культурный и всякий прочий обмен между древними цивилизациями. Без таких коммуникаций старинные очаги культуры варились бы каждый в своем соку и развитие остановилось бы.

Мы вот ходили как раз в тех местах, где пролегали караванные пути. Набайтицы – столицей их царства была высеченная в камне Петра, что в теперешней Иордании, – из Акабы везли в Иерусалим, а далее в порт Яффу пряности. Этот был тем чем позже стал Суэцкий канал. Один караван, в котором шло до 7 тысяч верблюдов, вполне заменял собой корабль. Заслуги верблюдов жители пустынь признали и увековечили: в иврите есть буква «гимел», по начертанию очень похожая на верблюда.

В итоге получилось как-то так, что и мне верблюд теперь не чужой. Меня даже под конец путешествия перестали отвращать блохи и какие-то здоровенные клопы или кто они там, какие-то гигантские верблюжьи мандавошки, которые, будь они неладны, ползали по нашим животным и которых домой мы вроде не привезли.

Вода

Первым делом в пустыне думаешь про красоту. Но самая главная мысль – все-таки о воде. Страшно думать, что вот в жаркой пустыне окажешься без воды. Жесткая пытка! А с водой там как-то совсем… В год выпадает 25 миллиметров осадков. А сколько испаряется? То есть сколько могло б испариться, если б было чему? Есть такой расчет. Если поставить в пустыне бочку глубиной 4,5 метра, то она вся как раз испарится без какого бы то ни было остатка.

Меж тем дожди в пустыне идут регулярно: каждые два-три года непременно бывает дождь! В их ожидании в специально для этого отведенных местах в землю закапывают пшеничные зерна; как дождь – так они всходят. Эти озимые – или как уж их назвать – посевы огораживаются рядами каменьев, те хоть сколько-то воды задержат, чтоб не ушла сразу вся. А не испортятся семена за три года ожидания? Это вопрос жителя сырых прохладных мест, где запасы так и норовят сгнить. А что с семенами сделается, когда кругом тепло и сухо? Очень сухо! Куда там вашему тампаксу…

В общем, воды там на редкость мало. И расходуется она экономно до жлобства. Растения тут живут так скромно, что кажутся полумертвыми. От воды надолго остаются следы: тут и там можно увидеть русла высохших речек и ручьев и по берегам полувысохшие кусты – это память о дождях. Куст на первый взгляд совсем сухой, почти весь – только сантиметровый его отрезок зеленеет. Но в дождь этот куст зазеленеет весь! И будет жить в полный рост. Пока не уйдет вода. Но она же вернется! Через пару-тройку лет точно… В пустыне надо уметь ждать.

Из той же самой экономии наш проводник мыл посуду после обеда не водой, но песком. И ничего, неплохо получалось.

В пустыне иначе, чем в Москве, воспринимается каббала, в которой пустыня – символ человека, а вода – символ Бога. Каббалисты учат, что человек должен строить резервуар для воды. Лучше всего это удается, считается, пророкам…

В свете вышесказанного вполне святотатственным может казаться наш ежевечерний ритуал. Подходя вечером к месту ночлега, мы бросали вещи и шли к паре кабинок, наскоро собранных специально обученным человеком. Туда подводились шланги от тысячелитровой цистерны с водой. Трудно придумать большую роскошь, чем такой душ после дневного перехода по жаркой безводной пустыне… Впрочем, некоторые предпочитали сперва принять литр ледяного «Хайнекена».

В общем, быт у нас был выстроен в точности как у кочевников древности.

Разное

И так вот идешь с утра по пустыне, которая чаще каменистая, гористая, то есть вверх – вниз, вверх – вниз… Бывали и весьма крутые подъемы и спуски. И не раз мы шли по краю пропасти, в которую страшно глянуть. А по сторонам – красоты! Пустыня принимает разные виды. Она то пляж, то песчаный карьер, то лунный пейзаж, то дно потухшего вулкана, то декорации от старого кино «Золото Маккены». По поводу последнего сравнения: люди, которые побывали в американских пустынях, говорят, что израильские куда как круче. Цвета пустыни – бледно-желтый, грязно-розовый до сиреневого, бледно-серый, прибито-желтый, палевый, – все ближневосточные цвета, других там, кажется, и нету… Не березки, конечно – но на это все можно смотреть бесконечно…

И так до полудня. А там привал. Проводник так рассчитывал путь, чтоб устроиться в тени, в расщелине какой или даже в пещере. Пока усталые путники лежат на циновках, употребляя живительную влагу, проводник со своей ассистенткой Яэль, которая для повышения квалификации иногда странствует с настоящими бедуинами, готовит закуски. Апельсины, яблоки, орехи, финики. Плюс куски окаменевшего какого-то белого сыра, который растирается и поливается оливковым маслом. Туда макаешь лепешку, и получается очень неплохо. Откуда лепешка? А ее тут же выпекают на углях. Или на железяке, с виду чисто спутниковая антенна. Если на углях, то обгорелую лепешку надо отрясти специальной метелкой.

За обедом Хошайо рассказывает нам какие-то бедуинские сказки или библейские истории в вольном изложении. Что-нибудь вроде:

– Гидон имел 70 сыновей. Один из них, Ави Мелех, пришел в Наблус и стал там царем. После этого он убил всех своих братьев, во избежание конкуренции. Но самый младший брат чудом выжил…

Ну хоть так, и то хорошо.

Или:

– Недалеко от этих мест стояли города Содом и Гоморра. Лот сбежал в эти горы с семьей, ему было дано спастись – как единственному праведнику.

И думаешь: видно, веселые это были городки – если у них сходил за праведника человек, который напивался до бесчувствия и устраивал групповуху с личными дочками…

После – чай с костра и часовой легкий сон в тени. А там и снова в путь, до вечера. Там омовение, ужин, напитки… Палатку мы редко раскидывали, в основном укладывались под открытым небом. Звезды очень картинно и резко видны сквозь чистейший воздух. Я, глядя на них, часто вспоминал московского небо. Оно тоже бывает чистым, относительно чистым – воскресным утром, когда город проветрился после дачного потока машин, они только к вечеру возвращаются. И сразу московские виды становятся привычными, они приобретают туманный смоговый оттенок, мутноватый как мыльный раствор из стиральной машины, как вода в венецианских каналах, с тяжелым нечистым свинцовым блеском. Про свинец – это, кажется, довольно точно; как раз свинец и идет из автовыхлопа.

Итого

Теперь в моей жизни есть уникальный experiens… Я шел по пустыне, погоняя верблюдов, я срал в диких песках, подтираясь камушками, – и это все ровно через десять дней после моего прилета из города Желтого Дьявола… Эдак раз – и из Нью-Йорка, из столицы мира, да в пустыню, в глухую провинцию нашей Вселенной. На таком жестком контрасте остро видишь, что все в нашем мире очень непросто. Или, напротив, необычайно просто? Наша многострадальная русскоязычная цивилизация, приютившаяся где-то в экзотическом промежутке между зассанными российскими подъездами и высочайшими космическими технологиями, – все у нас есть, а никто ж с этим и не спорит, – является в одном флаконе и башнями-близнецами, и Бен Ладеном, который сидит грязный, без мыла и без биде, в своей жалкой пещере…

Не надо далеко летать на реактивных самолетах, в России можно найти и пустыни, и верблюдов, и безумную роскошь ничуть не бедней нью-йоркской, и технологии не хуже американских… Вы меня полезете поправлять: зато они на Луне были! Бросьте, какая Луна, вы посмотрите на «лунные» фотографии – как там тени падают и как флаг развевается… Особенно смешно эта тема звучит после того, как американцы объявили об утере негативов, привезенных из межпланетной экспедиции. Так что все теперь знают: американцы на Луне не бывали, туда не ступала нога человека. А вот я в пустыне был… И в отличие от NASA могу предоставить доказательства – все оригиналы у меня на месте.

Так-то!

И.С.

БИБЛЕЙСКАЯ ПУСТЫНЯ

Вот написал слово «пустыня», и понятно стало – русские люди не жили в пустыне. Слово, основанное на «пусто», не может никак характеризовать то место, которое не пусто. Оно совсем даже не пусто, оно полно. Полно горами, каньонами, камнями, редкими кустиками, яркими цветами, лисами, шакалами, дикими козлами и верблюдами, птицами…

С точки зрения русского человека, место, где нет лесов, полей и рек, – пустыня. Но миллионы людей по всему миру живут в таком месте и не знают, что, по мнению некоторых, живут в пустоте. Аравия, Персия, Северная Африка, Австралия, Перу, Туркмения… Огромное количество мест на Земле, где люди научились жить в жарком, каменистом и зловещем пространстве под названием «пустыня», где есть все, кроме воды.

А самой знаменитой является, конечно, библейская пустыня, которая состоит из двух частей – Синайской в Египте и Иудейской в Израиле. Вот об этом и будет мой рассказ.

Знакомство с пустыней

Десять лет назад я впервые поехал в Израиль. Вообще путешествие по Святой земле – это отдельная песня, но здесь мы остановимся только на одном эпизоде. В рамках нашего путешествия была предусмотрена вечеринка (т. н. бедуин-парти) в пустыне под Эйлатом. Обычное дело: вашу компанию на джипах вечером отвозят в пустыню в сорока минутах езды от гостиницы. Там уже горят мангалы с сочными кебабами, стоят чашки с салатами и разными восточными заедками типа хумуса, откупориваются бутылки с неплохим местным вином, звучит восточная тягучая музыка, и вы оттягиваетесь на закате, взирая на безмолвные коричневые горы, вдыхаете жаркий аромат пустыни, а ночью любуетесь необыкновенным звездным небом.

Выпив изрядно красненького, отягченный кебабами, я пошел в ночь, в пустыню, как говорится, проветриться. Отойдя от костра метров пятьдесят, мне вдруг захотелось отойти еще дальше. Удалившись уже метров на двести, я услышал тихий шум ветра, разглядел очертания горного хребта, увидел дикое количество ярких звезд на черном небе и решил остаться здесь подольше…

Через два часа меня начали искать. Я слышал, как меня звали, я понимал, что уже надо ехать, но не мог сдвинуться с места и все смотрел и смотрел на небо. Наконец я повернулся и пошел к джипам. На этом моя первая встреча с библейской пустыней закончилась. Но я понял: я ею заболел. Я почувствовал, что уже не смогу без того, чтобы в ней не пожить, не побродить, не переночевать под этим необыкновенным небом.

Второй раз это было в Египте, на Синае. Из Шарм-Аль-Шейха мы поехали на однодневную экскурсию в монастырь Св. Екатерины. Тоже довольно банальный трип. Опять же я опускаю всю историю про монастырь, про саму святую Екатерину, про неопалимую купину, что растет во дворе монастыря, – это не предмет настоящего рассказа. Предмет – пустыня. За время поездки из окна автобуса я увидел множество оттенков коричневого (от беж до черного, через красный и фиолетовый), разнообразие хребтов, каньонов, высохших русел рек, череду каких-то маленьких оазисов, состоящих из не отбрасывающих тени деревцев и кустарников. И меня опять туда потянуло, потянуло…

Представьте: ваш автобус стоит на сером шоссе, вокруг раскаленная, залитая солнцем желтая каменистая долина в обрамлении кирпичных гор и стадо диких верблюдов, неспешно пересекающее дорогу. А в другой раз – верховой бедуин с длинной палкой в руке, весь замотанный по самые глаза в какое-то белое тряпье, прямо как на картинах Делакруа. Еще – черный орел в светло-синем мареве безоблачного неба, и неведомая сила толкает тебя – туда, вдаль, в никуда, в пустыню. Что за наваждение?

Добравшись до места и осмотрев монастырь, мы вышли за пределы окружающей его стены. Монастырь прилепился на краю небольшой долины, у подножия огромной горы, которая называется горой Моисея (2285 м). Это та самая гора Хорив, на которой Моисей получил от Бога заповеди, ставшие нашим общим для евреев, христиан и мусульман законом. Во всяком случае, предание говорит, что это она, и в это хочется верить. В конце концов, какая-то гора ведь была, так почему бы не эта?

Мы не собирались лезть на нее. Да, конечно, мы знали, что здорово встретить рассвет на вершине горы Моисея, что множество людей это делают, но у нас не было времени и мы не должны были этого делать. Однако решение пришло мгновенно – мы идем!

Осмотр личного состава привел к неутешительным выводам: почти у всех членов нашей компании обувь – простые вьетнамки или легкие сандалии, да и одеты мы в майки и шорты, то есть не для высоты больше двух тысяч метров. Но нас этим не испугаешь! Мы покупаем относительно теплые платки-«арафатки», берем в аренду у болтающихся поблизости бедуинов двух верблюдов (в придачу к ним – двух проводников) и, погрузив женщин и детей на верблюдов, купив минералки и кока-колы, взглянув еще раз на нависшую над нами вершину, начинаем наше восхождение.

Это уже кое-что. Это не из окна автобуса смотреть на пустыню. И не спьяну мочиться на ее камни теплым майским вечером. Это медленно идти за бесстрастным верблюдом, постепенно поднимаясь все выше и выше. Это не спеша разговаривать, любуясь открывающимися видами. Это вдыхать жаркий и в то же время удивительно свежий пустынный воздух. Это вспоминать библейские истории и здесь же, как говорится, по месту, примеривать их на себя. И так – несколько часов, вживаясь в атмосферу, будоража воображение, наслаждаясь аутентичностью, черпая полной ложкой саму Историю.

Вот так вот, бредя за своими верблюдами, больше трех тысяч лет назад евреи по этой гористой пустыне уходили из Египта. Из дома рабства в царство свободы. Ровно в этой долине, вот тут внизу, они, не дождавшись возвращения с горы Моисея, плясали вокруг золотого тельца. Как говорится – «творили кумира». А задолго до этого здесь же Моисей столкнулся с горящим и несгорающим кустом, откуда шел Божий глас…

Мы поднимались все выше и выше. Извилистая тропа уже петляла среди отвесных скал, и верблюды все чаще останавливались, потому что дорога становилась круче. Наконец дорога сузилась настолько, что между стоящими по ее обеим сторонам скалами верблюды уже не могли пройти. Дальше нужно было двигаться пешком. Мы уже находились на приличной высоте и, чтобы не замерзнуть, должны были шевелиться быстрее.

Наконец мы уже у самой вершины. Дальше нужно просто карабкаться почти вертикально вверх среди хаотично разбросанных скал. По натоптанным веками камням можно определить оптимальный маршрут. Если присмотреться, то иногда кажется, что это подобие ступенек с примерно одинаковым шагом и высотой. Но ты быстро понимаешь, что это такая «виртуальная» лестница, созданная только воображением.

Да-да… Led Zeppelin – Stairway to Heaven, что-то в этом роде… Долгая, повторяющаяся много раз тема, однообразная, как пустынная дорога. А потом – кода, гитарное соло, карабканье вверх, и вот – ты на вершине! Холодный ветер плотным равномерным потоком обдувает лицо, пузырит одежду, и мир на добрую сотню километров вокруг раскинулся в дрожащем мареве раскаленного воздуха, и ты видишь палевую пустыню, голубое небо, заходящее красное солнце и (может, кажется?) – темно-синюю полоску Красного моря. Моря, поглотившего войско фараона…

И в третий раз «introduction to desert» было снова в Израиле, в прошлом году, осенью. Подъем на Масаду. Недалеко от Мертвого моря, в самой безжизненной части иудейской пустыни царь Ирод построил крепость на вершине горы. Потом, через много лет, римские легионы вели ее долгую осаду, пытаясь покорить кучку евреев-зелотов. С тех пор история Масады (именно так называлась эта крепость) – это трагическая и кровавая эпопея стойкости, фанатизма и невероятной изобретательности евреев.

Обычно экскурсанты поднимаются на Масаду по канатной дороге, переброшенной с соседнего холма, куда можно заехать на автомобиле. Но есть и пешеходный маршрут. Им мы и воспользовались. Снова повторились ощущения подъема на гору среди раскаленных камней пустыни. С той только разницей, что внизу остались Мертвое море и широкая долина, отделяющая иудейские горы от иорданского гранитного хребта. И опять неведомая сила толкала меня в пустыню. Стать, хотя бы на время, странником, дервишем, погонщиком караванов. Бродить по едва заметным верблюжьим тропам, вдыхать этот раскаленный, чистый и свежий воздух, изнывать от жары, радоваться встрече с водой, ночным небом, костром и жаренной на нем бараниной… Ну и, конечно, самое главное – проветрить мозги, разложить все по полочкам, осмотреться, понять, что к чему в этой жизни, принять какие-то важные решения не на бегу, а все взвесив, обдумав.

Решено! Начинаю подготовку к походу по пустыне. Никаких джипов. Только пешком. Максимум – верблюды, как вьючные животные, чтобы нести поклажу: воду, пищу, палатки.

Начало

К весне все было готово. Мой приятель из Израиля нашел верблюдов и проводников, они разработали маршрут, и можно было выступать. Прилетев в конце марта в Иерусалим, мы сходили в старый город, посетили ночную службу в храме Гроба Господня и, помолившись, были готовы на следующий день выехать к месту, откуда начнем наше путешествие.

Утром за нами приехала машина, мы выписались из знаменитого отеля King David и поехали в сторону Мертвого моря, туда, где начинается иудейская пустыня. Та самая пустыня, где после гибели Содома и Гоморры жил со своими дочерьми праведный Лот, где братья продали египетским купцам Иосифа Прекрасного, где бродили евреи во главе с Моисеем, где, питаясь акридами, проповедовал Иоанн Креститель, где в раздумьях провел многие дни Иисус…

Через пару часов мы оказались в глубине пустыни, на вершине небольшого холма, с которого открывался чудесный вид на безымянную долину. Внизу были видны только несколько зеленых квадратиков полей рядом с небольшим кибуцем – и все. Дальше начиналась одна пустыня, без людей, без дорог, без электричества.

Поужинав у костра и разместившись в каких-то хижинах, в которых, впрочем, были унитазы и холодный душ, мы улеглись. Ночью я спал как младенец. Без снов, без неожиданных просыпаний, без каких-либо трепетных думок о грядущем походе. Утро было феерическим: красное солнце вставало из-за плоского хребта, освещая бежевую пустыню ярким желтым светом, быстро нагревающийся воздух легким ветерком обдувал лицо, в наступающей жаре разносились запах и треск костра…

Мы наскоро позавтракали испеченными тут же постными пшеничными лепешками с хумусом, запили их чаем, заели финиками и, быстро собравшись, отправились к верблюдам.

Верблюды

Теперь, после путешествия, к верблюду я отношусь очень хорошо. Может быть, даже лучше, чем к какому-либо другому животному вообще. Во-первых, верблюд очень умный. Во-вторых, снисходительный. Далее, он очень сильный и трудолюбивый. И наконец, он очень терпеливый. Представьте себе человека, наделенного такими чертами, и вы сразу же согласитесь с тем, что такой человек – это идеальный партнер для трудного путешествия.

За семь дней путешествия я не переставал восхищаться этими животными. Проводники рассказывали нам всякие еврейско-арабские народные байки про верблюдов, но даже и простое рассматривание его давало много пищи для размышлений. Начнем с того, что верблюд – это не лошадь и не антилопа. Это вообще не копытное животное! У него мягкие лапы с большими толстыми когтями. На этих лапах он и ходит по раскаленным камням, мягко и неслышно ступая и тщательно выбирая место, куда поставить ногу.

У него очень выразительные глаза. Длинные ресницы, полуприкрытые веками огромные карие зрачки и насмешливый, жующий рот. Его семитские черты напомнили мне хитреца Ясира Арафата. Его странноватая грация, сложная технология посадки и подъема, удивительная способность много дней обходиться без воды – все это уже через несколько часов похода вызвало во мне большую симпатию.

Однажды, буквально на второй день путешествия, тяжело навьюченный верблюд оступился на горной тропе и скатился вниз по склону. Как в замедленном кино, он переворачивался через свою горбатую спину, длинные конечности неуклюже торчали вверх, и он, обернувшись вокруг своей оси два раза, еле встал на ноги. Несчастный сильно ободрался, и в глубоких ссадинах выступила кровь. Верблюд, громко всхлипывая, плакал, из красивых глаз текли слезы. Он стоял такой несчастный, тяжелая поклажа больно давила его натруженную спину, и в этот момент я неожиданно подумал о свободе. О свободе в ее не испорченном людскими софизмами и демагогией смысле. Сейчас я попытаюсь воспроизвести эту мысль.

Когда я еще ездил по Синаю, то неоднократно встречал небольшие стада диких верблюдов. Крупные голенастые животные спокойно шли, как бы не замечая нас. Скудная пища, дефицит воды, тяжелые маршруты по пересеченной местности, жара, болезни, хищники (в пустыне водятся лисы, которые здесь охотятся стаями, и леопарды) – вот плата дикого верблюда за свою свободу.

С другой стороны, домашний верблюд знает, что с ним ничего серьезного случиться не может. В нужный момент он получит пищу и воду, в случае опасности его хозяин возьмет в руки карабин и отгонит врагов, а если он заболеет, то его будет лечить опытный ветеринар. Но чем же он платит за свою безопасность и комфорт? А платит он странной вещью, которая даже не сразу заметна: полной бессмысленностью своей жизни.

Для начала его еще в раннем возрасте кастрируют. Потом на нем люди постоянно ездят и возят свои глупые и ненужные вещи. И самое главное – его заставляют забираться высоко в горы, по отвесным скалам, с постоянным риском свалиться в пропасть. Что интересно, все это абсолютно лишено какого-либо смысла. Это раньше люди ходили караванами и верблюд был полезным и важным животным. Верблюд единственный в состоянии пересекать большие пустыни, он являлся тем самым дальнобойным грузовиком, который и обеспечил возможность межцивилизационного общения, поскольку эти самые цивилизации были разделены как раз пустынями.

Но сейчас на верблюдах путешествуют только такие пресыщенные бездельники, как я. Содержания в этих прогулках, кроме удовлетворения праздного любопытства и идиотской прихоти, нет никакого. Особенно для верблюда. И вот он, как солдат, рискующий своей жизнью ради бессмысленной амбиции военачальника, должен тратить драгоценные годы своей жизни, стирать ноги и спину, рисковать собой, вместо того чтобы с любимой верблюдихой родить и воспитывать маленького верблюжонка среди прекрасной пустыни…

Наши мудрые руководители постоянно говорят нам, что существует два вида прав человека – экономические и гуманитарные. Так называемые две корзины. К первым относятся право на труд, жилье, право на охрану здоровья и прочие социальные блага. А ко вторым – свобода слова, демонстраций, передвижений, право на судебную защиту и другие глупости, свойственные свободному человеку.

Мы, как домашние верблюды, давно уже решили, что нам важнее экономические права. Что вольно бегать по огромной пустыне, самому лишь неся за себя ответственность, – это дикость и глупая прихоть. Мы за набитый желудок готовы платить покорностью вождям и кастрацией своего мозга. Ну так и что же мы рыдаем? Вот стоим мы ободранные, с сочащимися кровью ранами, на спине у нас мешки с бритвенными принадлежностями и рейтузами этих странных обезьян, но зато нас вечером ждут пища и вода, а самки нам без надобности…

Знамение

Неделю бродить в библейской пустыне и не получить никакого знамения – это верх несправедливости. Я каждый раз искал каких-либо необычностей и пытался их толковать, но все казалось мне тривиальным, а мои трактовки – притянутыми за уши. И вот во время последней ночевки случилось следующее.

Во-первых, пошел дождь, что в пустыне бывает крайне редко. Настолько редко, что даже не каждый год. Теплый дождик моросил мелкими каплями, которые тут же высыхали на горячих камнях. Мне казалось, что я слышу, как колючие кустики и деревца буквально всасывают долгожданную влагу. Мокрые смешные верблюды жмурились от удовольствия, подставляя свои морды под падающие дождинки. Серое, пасмурное небо преобразило пустыню. Она как бы уменьшилась в размерах, стала темнее, выявилась фактура камней. Воздух стал гулким, и все приобрело вид театральной декорации. Впечатление усиливалось полным безветрием. И, как результат дождя, почти тут же расцвели тысячи маленьких ярких цветов.

Во-вторых, мы были свидетелями погони двух лис за горным бараном. Это было потрясающее зрелище: по отвесной скале, перескакивая с одного выступа на другой, с бешеной скоростью прыгал красивый, стройный, мускулистый баран с великолепными рогами, а за ним не отставая неслись две громко гавкающих лисы. Вдруг баран резко остановился и повернулся к своим преследователям. Они тоже остановились и, примостившись на соседних выступах, начали его облаивать. До барана им оставалось не более двух метров – всего один прыжок. Но они понимали и рискованность этой затеи: одно неверное движение – баран поймает тебя на рога, и ты будешь сброшен в пропасть. Наконец одна лиса не выдержала и прыгнула. Прыгнула она неудачно. Баран успел среагировать, и вот уже лисица, цепляя острые камни, летит вниз по отвесному склону. Вторая, погавкав для виду еще несколько секунд, несолоно хлебавши удаляется восвояси. Баран гордо и медленно поднимается в гору, и еще долго мы видим его величественный силуэт. Мы были убеждены, что упавшая лиса разбилась, но, подойдя ближе к месту ее падения, увидели, что она уже встала и, прихрамывая, пошла прочь.

В-третьих, у нас сломался посох. С этим посохом была такая история. Один из нас купил его в Иерусалиме, в Старом городе на барахолке. Это был массивный дрын, украшенный каким-то примитивным узором. Посох был тяжел, но удивительно удобен для того, чтобы, опираясь на него, лазить по горам. У него был один недостаток: посох был сделан из какого-то хвойного дерева (мне хотелось думать, что из ливанского кедра) и поэтому постоянно выделял смолу, которая сильно пачкала руки. Мы любили наш посох. Он придавал нашему путешествию какой-то ветхозаветный оттенок. И вот в последнюю ночь он сломался. Как это произошло – неизвестно. Просто мы утром проснулись, а он сломан. Треснул прямо посередине. Мистика какая-то.

События были настолько необычны, нетривиальны и редки, что не принять это за знамение, особенно если ты его ищешь, я не мог. Но какую дать трактовку этому знамению? Дождь – Божья благодать, проливающаяся на грешную землю? Наверное – да, хоть и слишком банально… Так, дальше… Выживший в столкновении с хищниками баран? Опять же кротость и храбрость вознаграждены Божьей милостью. Средненько, конечно, никакой креативности, но сойдет. Но вот посох! Что значит сломанный посох? Кризис лидерства? Слепые ведут слепых? Остановись, тебе знамение: твой посох сломан…

Родилась трактовка: твой путь кончился. Этот посох тебя больше не поведет. Отбрось всякие костыли и посохи. Дальше ты пойдешь сам, и поведут тебя терпение и храбрость. Красиво… Может, дорогие читатели, у вас есть какие-нибудь другие толкования этих знамений? Да, кстати, чуть не забыл! Меня еще пронесло ночью. Хотя, может быть, это и не знамение, а просто так…

Собственно пустыня

Многие миллионы лет назад два огромных континента двигались навстречу друг другу. Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось, и вот наконец они столкнулись. Колоссальный удар сотряс землю. Тектонические плиты, стукнувшись друг о друга, сморщились высокими горами, а в месте столкновения загнулись внутрь. Образовалась огромная долина, обрамленная скалистыми вершинами. От самых Голанских высот до конца Красного моря вся долина была залита водой. С вершин гор, с огромных ледников стекали вниз тысячи бурных потоков. Мягкие камни размывались, и извилистые каньоны покрыли все окрестности долины. Мириады водопадов, горных шумящих рек, чистых озер образовались в горах. Непроходимые леса покрывали берега рек и склоны гор. Огромные динозавры пожирали это буйство зелени, грозные хищники бросались на эти горы плоти. Миллионы птиц, насекомых, рыб водились здесь.

Но горячее солнце тысячелетие делало свою работу. Растаяли ледники, обмелели ручьи, высохли леса, отступило дальше на юг море. И еще долгое время нес Иордан свои воды прямо туда, где расположился сейчас Эйлат. Но вот и Иордан пересох, остановилось его течение Мертвым морем, в сотне километров от моря Красного, и превратились эти горы в пустыню.

Все время, пока бродил по ней, я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в грандиозном, циклопическом театре. Постановка окончилась, артисты все ушли, и только декорации еще не убрали. Я брожу среди этого нагромождения частей какой-то прошлой жизни и разгадываю этот ребус, оставленный природой. Про что была эта пьеса? Кто были ее герои? Зачем нам это осталось?

Стоя на дне огромного каньона, на краю канувшего в Лету водопада, оглядывая широкую долину, я напрягал свое воображение и пытался услышать этот гул тысяч и миллионов тонн падающей воды. И здесь, и там вот за этой горой, и туда на север, и на юг, везде каньоны, кипящие потоки, гигантские водопады. Представить себе этот вечный, нескончаемый грохот среди нынешней щемящей тишины – довольно сильное упражнение. «Все пройдет», – было написано на кольце царя Соломона. Прошел и этот грохот.

Осталось неизменным только ночное небо. Огромные звезды не мигая смотрят прямо тебе в глаза. Сотни тысяч ярких звезд. И ты не можешь уснуть, поскольку боишься сомкнуть веки: вдруг какая-то звезда царапнет тебя по щеке? Так и лежишь с открытыми глазами и смотришь вверх и час, и два. Но наконец усталость начинает побеждать, и незаметно засыпаешь средь этой пустоты и бездонного неба.

А.К.

Примечания

1

* Грустно констатировать, но соха сохранилась вплоть до второй половины XIX века – в этом отношении никакого прогресса за тысячу лет в России не было. Повсеместно железный плуг начал использоваться в России только уже в XX веке, примерно на двести лет позже всей Европы.

2

Действительно для государства крестьянин был в тот момент малоинтересен, а вот для землевладельца – более чем, поскольку в обмен за право пользования землей крестьянский мир обрабатывал помещичью землю. То есть от того, сколько крестьян жило на земле помещика, зависело количество труда, который мир тратил на барщину.

3

А по прошествии пяти – десяти лет кто-то другой заново распахивал брошенный этим крестьянином «отдохнувший» под паром надел.

4

Слово «кабала» явно имеет еврейские корни. Историки предполагают, что и сам способ закабаления крестьян посредством невозвратных кредитов был заимствован русскими помещиками из практики евреев-арендаторов, распространенной к тому времени в соседней Речи Посполитой. Так или иначе, но наши помещики в этом «бизнесе» явно преуспели и оставили далеко позади своих учителей. Не исключено, что крестьянские бунты со сжиганием помещичьих усадеб, а главное – долговых книг, имеют ту же природу, что и еврейские погромы, с неумолимой периодичностью начавшиеся тогда же на юго-востоке Речи Посполитой.

5

Соборное уложение, принятое Земским собором 1649 года, было разработано комиссией князя Н.И. Одоевского. Этот документ являлся основным сводом законов России вплоть до 1830 года. Ну и где ваш «великий законодатель» Петр I, господа петрофилы?

6

Например, сакраментальное «с Дону выдачи нет».

7

Вот он, результат банкротства помещиков, вызванный невозвратом крестьянских ссуд. Сами помещики попадали в кабалу к более богатым «коллегам»!

8

Что в принципе одно и то же: не вернувший в срок долг и ударившийся в бега заемщик – преступник, даже по нашему, современному закону, хотя среди казаков, конечно же, были и разбойники, и воры, и убийцы.

9

В отличие от почти всей тогдашней Руси, находившейся в печально знаменитом Нечерноземье.

10

Пусть даже казаки (всегда – православные люди, говорившие на русском языке) были не в том числе, а плюсом к 10 тысячам поляков, как считают некоторые исследователи. Все равно, с учетом замечания Сапеги, «польское» нашествие больше чем наполовину состояло из русских людей. Да, неподвластных московскому царю. Но так что, от этого они стали меньше русскими, что ли? Или «русскость» – это обязательная принадлежность Москве?

11

Посудите сами. Вот только то, что приходит на память. Крестьянская война в Смутное время (так называемое восстание Болотникова). Крестьянская и казацкая война во времена Алексея Михайловича (т. н. восстание Степана Разина). Переход запорожских казаков на сторону султана и шведов во времена Петра I (так называемое предательство гетмана Мазепы). Еще одна крестьянская война во времена Петра I (так называемое восстание Кондратия Булавина). Крестьянская и казацкая война во времена Екатерины II (так называемое восстание Емельяна Пугачева). Крестьянские бунты в течение всего XIX и в начале XX веков (как до реформы, так и после). И наконец, финал – махновщина и антоновщина.

12

Вот она – главная зацепка!

13

А ведь многие из них были в лагере у «тушинского вора» – Лжедмитрия II.

14

Мы помним, что это были вожди восстания.

15

Нет, конечно, иногда народ собирался в ополчение. Но так ведь это по собственному почину и добровольно. А тут – из-под палки и как обязанность.

16

Через 99 лет, день в день, император Александр II подписал Манифест об освобождении крестьян.

17

Важно сказать, что зависимость крестьян от феодала в разных странах была разной силы. Где-то крестьяне были посвободнее, где-то их права были ущемлены сильнее. Но нигде, даже в самые тяжелые времена темного Средневековья, положение крестьян не совпадало с рабским настолько, насколько это было в России вплоть до 1861 года.

18

Именно так и назвал Карамзин первую (и, пожалуй, лучшую) книгу по российской истории – «История государства Российского».

19

Найденный лирическим героем в томе Жюля Верна. – Примеч. авт.

20

Кстати, Курумоч – название близлежащей деревни, в которой родился бывший премьер Фрадков.

21

Не без задней, видимо, мысли: все-таки Гонконг – это в определенном смысле детище британского духа, а «Дискавери» – это же ВВС.

22

УМЗ расшифровывается как «Ульбинский металлургический завод». Но это не расшифровывает, а, наоборот, зашифровывает то обстоятельство, что продукцией этого завода является уран. Ну и весь шлейф сопутствующего редкозема.

23

А может, как раз вертолет и навеял Вагнера. Помните – «Полет валькирий» во время вертолетной атаки у Копполы в «Апокалипсисе сегодня»?

24

Марал – большой, почти величиной с лося, олень, экстракт из рогов которого обладает целебными свойствами.

25

Бешбармак (пять пальцев – каз.) – национальное казахское блюдо – густой мясной бульон с широкой домашней лапшой. Бульон разливается по специальным чашкам, а мясо и лапшу едят руками. Отсюда название.

26

Интересно, что в городке с таким же названием – Кастелломмаре, но под Палермо, в Сицилии, родились другие два известных мафиозо – Лаки Лучиано и Джо Боннано.

27

Разумеется, я не обсуждаю реальные драмы и настоящие любовные треугольники. Но к такого рода ситуациям «жабы» не имеют никакого отношения, поскольку, как правило, романы возникают с коллегами по работе. Прежде всего, как это ни банально, с секретаршами. А эти труженицы, готовые работать по двенадцать часов в сутки, являются полными антиподами праздным кокаинисткам.

28

Маркоткин – это глава издательства «Росмэн».

29

В разных источниках потери Советского Союза в войне оцениваются в пределах от 27 до 40 миллионов человек.

30

За исключением прибалтов и евреев. В отношении прибалтов существовала так называемая программа ариизации, то есть их гитлеровские селекционеры считали возможным при определенных условиях включить в «расу господ», а про евреев вы и сами прекрасно все знаете. Но об этом – позже.

31

См. серию книг «Библиотека приключений» издательства «Детская литература», ну те, что с перекрещенными саблей и пистолетом на форзаце.

32

Читатель! Обратите внимание. Каха говорит: «У нас в России». По-моему, это очень симпатично.

33

«Германия, Германия превыше всего». Это слова старого, еще бисмарковского немецкого гимна.

34

Слова Мамонова взяты из его проповедей, бесед, интервью и документальных фильмов, телепередачи Александра Липницкого (канал «Ностальгия») и воспоминаний друзей его молодости.

35

Интересное употребление слова «блатной». В этом что-то есть, не правда ли? Велик русский язык!

36

Кстати, подтверждаю – наши самолеты шумят сильнее, чем импортные.

37

Этим объясняется то обстоятельство, что основная масса промысловых рыб находится в северных холодных морях.

38

Мальки, граммов по 150–200, запускаются в пруд весной, в конце апреля.

39

Тут нужно честно признаться, что наш хозяин профессор-то, конечно, профессор, спору нет, но в первую очередь, как вы успели догадаться по закуске, он хохол.

40

Здесь я опять боюсь попасть впросак: вся уха, которую я ел до сих пор, до кипения доводилась. Но может быть, умники, пишущие книжки про русскость, скажут – эка невидаль, так настоящая уха до кипения никогда и не доводится. Дурак ты, братец! Ну, значит, дурак, а со мной заодно и те, кто так ее варит уже сотни лет.

Content

Альфред Кох, Игорь Свинаренко
Отходняк после ящика водки

Часть 1

ЛОВЛЯ РАКОВ НА СРЕДНЕЙ ВОЛГЕ

СЕРГЕЙ ГОРШКОВ. ОТЕЦ КОМПРОМАТА

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА НА СОЛОВКИ

РАБСТВО MADE IN USA

КАК НАШИ ПРЕДКИ СТАЛИ РАБАМИ (Заметки на полях умных книжек)

Часть 2

ДВОЙНАЯ ОХОТА. АКУЛА

ВЕКСЕЛЬБЕРГ. НЕБИБЛЕЙСКИЙ ПАТРИАРХ

КЕНИЯ. НЕ ГРУЗИНСКАЯ ФАМИЛИЯ

ПОЭЗИЯ ХОРОШО ПОШЛА ПОД ВОДКУ

ПАДОНКИ ЖГУТ

Часть 3

ЛОВЛЯ САЗАНОВ И ЩУК НА КУБАНИ

БЕСЕДЫ С ГАЙДАРОМ

РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ (Казахстан)

НА КРАЮ СВЕТА: СЕМИПАЛАТИНСК

ВВЕРХ ПО ИРТЫШУ, ПО КАЗАЧЬЕЙ ЛИНИИ

АЛТАЙСКАЯ ШАМБАЛА

ПОЭ-БОКС, ИЛИ ПОЧЕМУ ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ ПОЭТОВ

«В ЛЕСУ БЫЛО НАКУРЕНО…»

Часть 4

ЛОСОСИ В МИЧИГАНЕ

FUNNY КАПЛАН

НЬЮ-ЙОРК, КАК ГОВОРИТСЯ, ГОРОД КОНТРАСТОВ

TOLSTOY-JAZZ

Часть 5

ЛОВЛЯ МАРЛИНА У БЕРЕГОВ ПУЭРТО-РИКО

WE'LL BE FOREVER LOVING JAH! (60 лет Бобу Марли)

НИКОЛАС ИЛЬИН: КТО УСТРОИЛ ОЧЕРЕДЬ НА МАНХЭТТЕНЕ?

СИРИЯ

ВОЗНЕСЕНСКИЙ, КОЛЯ ГОГОЛЬ И ДРУГИЕ

Часть 6

ЗА ХАРИУСОМ ИЗ-ПОД ВИНТА…

РОБСКИ. ЛИТЕРАТУРА ПОБЕДИВШЕГО ЛАВОЧНИКА

ПРОЛЕТАЯ НАД CORLEONE

И ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ, ИЛИ НОВЫЙ ЦАРЬ ЭДИП И ЛЕДИ МАКБЕТ В ОДНОМ ФЛАКОНЕ

Часть 7

БАРРАКУДА. И НЕМНОГО ПРО SEA BASS – ПОТОМУ ЧТО ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ

ИСТИННЫЙ АРИЕЦ. ХАРАКТЕР НОРДИЧЕСКИЙ

ПАПИНА ЗЕМЛЯ

ВОЙНА НАРОДНАЯ

Часть 8

КОРИФЕНА, ИЛИ МАХИ-МАХИ

БИГ БЕНДУКИДЗЕ

ЗАМЕТКИ С ЧЕМПИОНАТА МИРА ПО ФУТБОЛУ

САНАТОРИЙ «КАЩЕНКО»

Часть 9

ЛОВЛЯ ТУНЦОВ В АТЛАНТИКЕ

ЖИТИЕ ПЕТРА МАМОНОВА

БЕЙРУТ – ПАРИЖ ВОСТОКА

ГОЛЫЕ БАБЫ

Часть 10

ФОРЕЛЬ В ПОДМОСКОВЬЕ

ЭРНСТ: КОГДА МОБИЛЫ БЫЛИ БОЛЬШИМИ

ЗИМОЙ И ЛЕТОМ ОДНИМ ЦВЕТОМ (Прогулки по Израилю)

БИБЛЕЙСКАЯ ПУСТЫНЯ

Примечания