Алла Дымовская

Маленькая желтая лампа

Почему мы полетели? Луна была там, а мы – здесь. Только поэтому.

Бог сотворил человека по образу и подобию

своему, человек ответил ему тем же.

Из произведений Аркадия и Бориса Стругацких

Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надеть на свежую голову.

Первая солдатская мудрость

Разбудил его, что само по себе поразительно, неудобоваримый стук. Это как же надо умудриться – изо всех сил колотить в плексоморфную дверь, совершенно почти не проницаемую для звуковой волны, дабы извлечь поистине барабанную дробь! Не иначе пинали ногами в железных сапожищах, и вот, подняли, вражьи дети, черт их подери! Чтобы прекратить безобразные потуги извне, нарушившие столь бесцеремонно его уединение, пришлось встать и включить систему внешней связи. И стоило разве блокировать накануне, если все равно несносный визитер, кем бы он ни был, разрушил теперь всю долгожданную прелесть честно заслуженного отдыха.

– Доктор Мадянов! А?.. Доктор Мадянов! – раздался чуть хриплый, но весьма наглый голос, в совершенстве оттенков переданный мембраной «мухоловки».

Только сейчас, с трудом идентифицируя незваного пришельца, Арсений ощутил в полный рост всю пагубную безудержность вчерашних излишеств, позволенных себе на «отходном» банкете. А еще хватает нахальства утверждать, будто квазибиотика шагает семимильными шагами вперед! Настоящего, действенного средства от похмелья как не было, так и по сей день нет. Правда, ходил ехидный слушок, якобы Конгрегация Гиппократа нарочно тормозит разработки в этом направлении ради повышения сознательной ответственности личности перед искушением распития. Надо же, КГ выиграла две тотальные нарковойны, отправила в архивные музеи принадлежности для курения никотина, даже бесплатно раздавала «антиазартные» имплантанты погибающим от дурной зависимости игрокам, и все это привело к одному гражданскому крестовому походу, трем погромам их собственной штаб-квартиры разрушению независимой области Лас-Вегаса и переходу самой Конгрегации в прямое подчинение Верховного Прокурора Содружества Семи Держав. Но вот с родным и традиционным справиться не смогли, а может, не захотели, в КГ тоже люди и тоже нуждаются в радостях жизни. Пробовали, конечно, в свое время и заменители этилового ингредиента, дорогие и «полностью безопасные», как утверждали сами изобретатели. Похмельный паралич, превращающий самого жизнерадостного здоровяка в жалобно стонущую развалину, они и вправду не допускали, головная боль, по силе напоминающая высокоотбойную дрель на пике возможностей, тоже не возникала. Зато непонятным образом накатывала такая тоска и щемящая вселенская скорбь, что из-за массовой волны самоубийств после принятия «полностью безопасного» заменителя пришлось все же вернуться к первобытному этиловому, чистому, как помыслы невинной девы, спирту.

Не то чтобы выпил он так уж непристойно много, но… Месяц почти полной бессонницы, тяжелое привыкание в сурдокамере, танталовы пытки психотестами, да еще удручающая неизвестность до последнего дня – утвердят или «зарежут» в КГ его счастливый билет под грифом профнепригодности. Имеет же, в конце концов, и он, Арсений, право на маленькую человеческую слабость. К тому же хотя фактический его возраст и перевалил за тридцать восемь лет, биологическое время едва дотягивает до двадцати, а даже в современном мире, несмотря на все усилия квазибиотики, мало кто может похвалиться столь впечатляющим результатом.

– Ну доктор! Ну же! – упорно занудливым голосом бубнила «мухоловка». – Вставайте, не то мне влетит от Командора!.. Вот курва! – и в дверь снова заколотили пудовыми сапожищами.

Последнее замечание окончательно привело Арсения в равновесное состояние и к тому же позволило идентифицировать владельца сапожищ. Точнее, владелицу. Монтана Закериди, непоседливая и очень смазливая девица, однако, как говорят, лучший навигатор-протектор КосмоСпеца. Вчера познакомились как раз на банкете, кажется, правая рука Командора, а кто ближе всего к начальству, тот и получает больше всех, в обоих смыслах. Наверное, ей и вправду попадет в случае неудачной его, Арсения, побудки. Экспедиция еще не началась, а уже предстояло предотвращение возможного конфликта. Ничего не попишешь, такая работа.

– Сейчас открою, – наконец произнес Арсений, усилием воли сфокусировал разбегающийся взгляд, нашел нужный рисунок настенной панели. – Тысяча извинений за неудобство.

– И вам туда же… Пардон, и вам того же, – проворчала, входя, Тана, было понятно, что она имела в виду, но не стала договаривать. – Одевайтесь, что ли… И пойдем.

– С вашего разрешения, я бы принял небольшую водную процедуру. Весьма освежает и оздоравливает, чего и другим прочим рекомендую, – очень вежливо и подчеркнуто примирительно попросил Арсений и, насколько мог, нежно заглянул нахалке в колючие черно-синие глаза.

– Ну и принимайте, только быстро. А я уж снаружи подожду. Терпеть не могу, когда мужики мечутся среди вороха тряпья и не могут найти собственные трусы! – Тана презрительно хмыкнула и направилась вон.

– У нас не трусы, а термокальсоны! – неизвестно зачем крикнул ей вслед Арсений. Получилось донельзя глупо.

– Вот и ищите ваши кальсоны. Тоже мне шоу для воскресной ц-панорамы, – подколола его девица, впрочем, не злобно, а, скорее, для установления своеобразной иерархической корреляции «ты мне не нужен – и я тебе вроде ни к чему». Очень независимая эта Тана.

А шоу, похоже, она видела. Арсений и сам не знал, зачем ввязался три месяца назад в пошлейшее пропагандистское мероприятие, заранее ведь понимал, что полная дурь. Однако именно эта дурь и привела его на закрытую тренировочную станцию «Древо Игдрасиль», дабы сделаться участником первой экспедиции туда, «откуда не возвращаются». Вроде получилось, сам напросился. Он и не догадывался тогда, каким выйдет главный приз, думал, что за первые десять мирных лет Нового Благоустройства неуместные шутки с человеческими судьбами сошли на нет. Оказывается, ошибся. Впрочем, ничто на свете не мешало ему отказаться, тут уж грех солгать, но из пятнадцати тысяч претендентов, докторов и даже магистров космобиологии, слепая конкурсная удача выбрала именно его, так чего ради стал бы доктор Мадянов праздновать труса? А его родные в Екатеринбурге? Как радовалась мама, хотя ей-то поначалу Арсений не сказал ни слова правды, не осмелился сразу огорошить, а у семейства тоже хватило ума промолчать.

Тана, как и обещала, честно дожидалась его в коридоре – сидела прямо на полу, подвернув под себя правую ногу. А левой методично пинала ближайшую стенку из гипергласа, поверхность послушно и волнообразно прогибалась под ударом и после с легким, но достаточно отвратительным чмоканьем, возвращалась в исходное положение. Тану, однако, мерзкие звуки сильно забавляли.

«Ага, у нее на ботинках стабилизирующие гравиприсадки!» – сообразил вдруг Арсений и тут же понял, откуда взялся давеча стук в его дверь. Использовать довольно нежную и запредельно дорогостоящую обувную конструкцию столь варварским способом было, само собой, не рекомендовано, если не впрямую запрещено. Но кажется, Тану эти элементарные соображения слишком не волновали. Что же, хорошему навигатору-протектору и не такое с рук сойдет, а вот попробовал бы он, Арсений! Докторов космобиологии, даже с дополнительной специализацией в Э-модулярной психологии вокруг – прудов не хватит, чтобы запрудить! Тут же списали бы «на берег» по дисциплинарному взысканию, как говорили в старину. В смысле, попросту вежливо попросили бы освободить место для более уважительного кандидата. Единственно, что дозволено быку, то есть доктору Мадянову, в присутствии Цезаря, то бишь Командора Хансена, так это выпить лишку в компании непосредственного начальства и с разрешения оного по табельным дням. И то отоспаться не дали, даже с похмелья, вытащили из постели и поволокли бог весть за какой надобностью.

– Наконец-то пожаловали! – довольно резко встретил их Командор – старый пират Юл Хансен, но это была его обычная манера обращения, а вовсе не способ выражения недовольства. Кстати сказать, и старым Юл вовсе не был. Просто-напросто, из всех присутствующих он едва ли не единственный, кто побывал в безумии настоящих боевых действий, застал, пусть и совсем еще мальчишкой-добровольцем, первую нарковойну, в которой КГ только пробовала собственные силы. И вот теперь командует здесь: – Проходите и садитесь у зеленой стены.

Приказал он, конечно, Арсению, потому что Тана, не дожидаясь специального разрешения, немедленно заняла привычное место подле Командора. Арсений уже знал: зеленая стена – это хорошо, это даже отлично. У зеленой стены усаживали тех, от кого требовался на сегодня лишь совещательно-рекомендательный голос. А вот кому выпадала красная – все, труба, жди чрезвычайной работы и целые Гималаи ответственности на собственную голову. Если случалась фиолетовая – тоже ничего, это значило: спросят – отчитайся, натворил – получай, а далее по обстоятельствам. Либо гляди гордым соколом, либо надувайся желчной жабой от обиды. Впрочем, Командор Хансен никого специально не втаптывал в прах, хотя, ежели заслужил, то вставлял по первое число, чтобы второго числа уже не повадно было.

– Завтра стартуем на «Пересмешник», – повторил Командор истину, известную всем. – Последний день на станции не повод для безделья. Касается даже тех, кто на время перелета значится в статусе пассажира. – И Хансен многозначительно посмотрел в сторону смиренных пилигримов, приютившихся у зеленой стены.

«Стало быть, и меня касается», – подумал про себя Арсений. У зеленой стены на сегодняшней перекличке сидели лишь трое. Сам доктор, справа от него – желчный и худущий, совсем молоденький астрофизик, недавно взошедшая звезда Кембриджского университета, магистр естественных наук Рамон Эстремадура, испано-мавританских кровей, слева – незнакомый улыбчивый парень, ровесник Арсения, а может, немного и младше годами. Его доктор Мадянов видел вообще в первый раз. По крайней мере, на вчерашнем банкете никого подобного в составе будущего экипажа он не наблюдал. Все же ничего особенно удивительного в этом обстоятельстве не было. Лично он, Арсений, вообще прибыл на «Древо Игдрасиль» в последний момент перед отлетом, его место – лотерейное и призовое и великого значения не имеет. Ко всему прочему, эксперимент показал: для эффективной работы Э-модулярного психолога выйдет только лучше, если он заранее не будет осведомлен о составе группы, в которой ему и надлежит отправлять служебные обязанности. Мало ли почему его улыбчивого соседа не оказалось на банкете! Вдруг человек попросту не переносит классические сочетания «чистейшего и этилированного» с дополняющими его ингредиентами? А за столом отказаться вышло бы неудобным.

Говорят, в прежние времена космогаторы уходили в межпланетное пространство трезвые, как хрустальное стекло, и перегрузки тогда выдерживал далеко не каждый без специальной подготовки. Теперь вот наоборот. Кто не пьет, тот, как говорится, не поэт! Половина транспортных союзов, в первую очередь, конечно, грузовых, борются с этой заразой, только пойди, проверь! Кругом сплошная автоматика, пилот – лишь придаток на страховой случай, а поболтавшись в полном одиночестве хотя бы сутки в плексоморфной банке посреди космических просторов, волей-неволей запьешь. Что еще человеку остается? Раньше летали в паре, теперь же шиш с маслом – экономия людских ресурсов. Однако отбою нет от желающих, а ведь после года такой собачьей работы приходится отлеживаться в квазибиотической камере на очищении и клеточном восстановлении. И платят средне, хотя за одни голые деньги нынче нет дураков пахать, всем подавай перспективу. Беда только, перспективы никакой на космоперевозках нет – разве с грузовых линий на пассажирские, где все же повеселее, а в смысле боевых отличий, так после второго сражения за Демос даже развернутых умеренно военных действий не предвидится в отдаленном будущем. Тем не менее надо сознаться, народу тьма-тьмущая прется, причем лучшие из лучших. Еще и за места дерутся. А спроси их, чего там хорошего, – в ответ услышишь одну ругань и как им опостылело, но все равно никто не уходит, пока не уволят по старости лет.

Иное дело военное патрулирование или научные экспедиции. Но туда пробиться и вовсе невозможно простому смертному. Постоянные экипажи для разведывательных дальних походов по пальцам перебрать можно. Команда пирата Хансена, чудики из группы Лауренсия Монтеньи, да пожалуй, угрюмые и строгие ребята Павла Крамаровского, вот и весь краткий список счастливцев. Экспедиция – дело ответственное и хлопотное, тут не просто посылают для того, чтобы лететь, а надо знать, куда и зачем. И еще уметь держать в строгости и относительном повиновении суматошный, гражданский исследовательский штат, самонадеянный и заносчивый. Все равно, претендентов-ученых и не так чтоб очень – по миллиону на каждое место. Арсению вообще повезло вопреки всем законам вероятности, не иначе как без черной магии не обошлось. Но конкурс есть конкурс, может, так оно и бывает, что порой выигрывает равнодушный, вовсе не рассчитывавший на победу, который словно говорит себе: «Пойду, погляжу, как там и чего, на всякий случай, чтобы после не жалеть об упущенной возможности». Оттого подобный конкурсант чаще всего спокоен, рассудителен, главное, не станет переоценивать собственную персону и, значит, использует в борьбе лишь то, что у него есть на деле, а не то кажимое, что навоображал о своих достоинствах.

Арсений повернулся к веселому парню и тоже улыбнулся, как бы для знакомства. Первое правило контакта: принимай линию поведения того лица, с которым имеешь намерение сблизиться. Парень улыбнулся в ответ еще шире. Зубы у него были прекрасные, блестящие и прозрачные, будто венерианские жемчужины, Арсений сразу понял – баснословно дорогостоящий набор органических имплантов. Интересно, где его сосед умудрился лишиться собственных, да еще в такой степени, что не осталось возможности естественного наращивания? Последняя война-то, поди, давно кончилась? Впрочем, не ему судить, мало ли напастей в пространственных походах бывает? Парень наверняка лютый космический волк, ишь какой радиационный загар, и руки, и открытая шея, одни серые, светлые глаза блестят, как два озерца среди выжженной пустыни, из коих отведаешь и козленочком станешь. Хотя и глаза те двусмысленные: задорные, но и разбойничье-лихие, в спасательной миссии их сложно представить, в пытливом исследовательском вояже – совсем невпопад, а вот у прицела термоплазменной пушки очень даже выйдет хорошо.

– Доктор Мадянов. Можно просто Арсений, – едва слышным шепотом, слегка повернув голову, представился он парню, выбрав для общения Всеобщий Романский сленг. Все одно, Командор вел совершенно постороннюю для их зеленой стены беседу с интендантом Пулавским о каких-то неукомплектованных амортизационных одеялах, и беседа та характер имела далеко не мирный.

– Галеон Антоний, можно просто Гент, – в тон ему отозвался сосед, стало быть, линия контактного сближения сработала правильно. Проблема амортизационных одеял, судя по всему, парня тоже не заинтересовала.

Приятный человек был этот Гент, по крайней мере, на первый тренированный взгляд Э-модулярного психолога. Очень волевой подбородок, так на старинных гравюрах рисовали тевтонских псов-рыцарей, по-детски пухлые щеки и губы, невероятно густые светло-каштановые волосы, хоть и стриженные ежиком, но столь жесткие и непокорные, что создавалось впечатление колючей и торчащей дыбом изгороди. Но в то же время Арсению чудилось в нем нечто весьма странное, и не странное даже, а как бы непонятное. Скорее тревожно-недоуменное ощущение возникало при взгляде более пристальном, тем не менее это нечто оставалось неопределимым. Как будто вдруг вывел для себя доктор Мадянов, парень этот состоял весь из совершено несводимых к одному целому противоположных частей. И рот его, мягкий и добродушно-полный, и гладкие округлые щеки были хороши, а вот же никак не подходили к подбородку и волосам, словно взятые с иного лица. Глазищи, красивые и глубокие, вовсе не сочетались ни с чем.

Разбор недоразумения с одеялами, слава Богу, закончился. Пулавский сел на свое место, добродушная физиономия бедняги теперь сияла той же цветовой гаммой красок, что и фиолетовая стена за его скорбно согбенной спиной. Ничего не попишешь, на то и существует походный интендант, чтобы кругом быть за все виноватым. Да ведь это лишь название должности, а, по сути, пан Пулавский отвечал в экспедиции далеко не за одни клятые одеяла. Страшное дело – походный интендант. На тебе и внутреннее обеспечение всего комплекса жизненного цикла корабля, тут требуются и знания первоклассного космотехника и эколога-прикладника вдобавок контроль за ежедневными потребностями экипажа: кому сколько съесть и чего, да составить диет-план с оглядкой на расчетные рекомендации, чтобы ничего лишнего даром не пропало, но и голодным никто не сидел, плюс ассенизационно-утилизирующий режим и всякая второсортная ерунда, вроде тех же одеял.

У красной стены, не считая Командора, сегодня оказались двое крайних. Задиристая Тана, но ей что, навигаторам не привыкать, у них, как ни день, так веселенькая житуха, главные и самые любопытные объекты для психологов экстремального модулирования. Правда, настоящих навигаторов-протекторов во всей обитаемой системе едва ли наберется десяток, Арсению, можно сказать, повезло еще и в этом смысле. Голубая мечта каждого Э-психолога поработать с подобным пациентом. Беда лишь в том, и это тоже широко известный факт, что сами навигаторы никак не рассматривали себя в качестве несчастненьких из группы риска, нуждающихся в посторонней помощи, а как раз наоборот. Оттого Э-модулярных психологов на дух не переносили, говорят, имели место отдельные случаи злостного рукоприкладства, но чаще всего навигаторы попросту блокировали любую попытку контакта. Вот и с Таной выйдут проблемы, уже и сейчас видно – нелегко будет установить даже легкие для общения служебно-информационные точки, не то чтобы продвинуться далее на неформально-доверительный уровень. Зато и на борту «Пересмешника» экипажу придется находиться в изоляции совершенно неопределенный временной срок, а стало быть, согласно общепринятой теории вероятностей, либо ишак издохнет, либо эмир скопытится, говоря простым языком.

Зачем, однако, у красной стены расположился надутый павлин из Содружества, было доктору вовсе непонятно. Принимая во внимание глобальную цель их миссии, без представителя пока еще слабо объединенного человечества, разумеется, не обойтись. Но неужели в Совете Рациональной Экспансии сидят законченные идиоты? Разве не видели сии мудрые мужи, кого посылают? Впрочем, этому казусному обстоятельству Арсений тут же нашел и должное объяснение.

Когда двадцать лет назад крупнейшие централизованные и свободно-федеративные государственные образования окончательно изнурили себя в дорогостоящем промышленном и локально-военном противостоянии и, наконец, соединились в Содружество Семи Держав, (еще и до сих пор крайне неустойчивое, но все же действенное), поначалу в Совете заседали совсем другие люди. Энтузиасты, не страшащиеся самой неблагодарной работы, беззащитные идеалисты-теоретики, готовые обратиться в бескорыстных практиков, отставные генералы, на собственной шкуре изведавшие, какая она, настоящая война. И сам Совет Рациональной Экспансии был создан первоначально с иной целью. Содружество тогда сильно нуждалось в регламентации почти неконтролируемой деятельности полукриминальных и наглеющих с каждым днем космопромышленных компаний, обуздать которые не всегда было возможно одной военной мощью. Требовались и уговоры, и даже изощренные интриги, и неподкупная честность, и безусловная вера в то, что твоя работа – важнейшая для будущих поколений, пускай поколения эти не смогут ее оценить по справедливости.

Но все высокое осталось в прошлом. Как и любую организацию глобальных масштабов, Совет постигла банальная бюрократическая судьба. На место пылких энтузиастов пришли надутые педанты-чиновники, на место идеалистов – карьеристы-словоблуды, боевых генералов постепенно съели досужие бумажные эксперты в погонах. Это не было так чтобы очень плохо, скорее, это было нормально. Обычное дело, когда система приходит в устойчивое состояние. Как бы свидетельство надежности уклада повседневной жизни, зафиксированное в актах и меморандумах, с одной стороны – явный тормоз свободного прогресса, с другой – весьма эффективный дозорный, чтобы «держать и не пущать» человечество в рискованные авантюры. Вот только система эта имела, как и любая до нее, куда как существенный кадровый недостаток. А если говорить конкретно – чрезмерное засилье «плавунов».

Словечко сие, хоть и порядком устаревшее, корнями уходило еще в те незапамятные времена, когда прекрасная земная флора в виде мертвой срубленной древесины транспортировалась единственно своим ходом по руслам полноводных рек. От пристани к пристани, от глухих поселков к большим городам плотоводы сплавляли свои караваны, подталкивали баграми и вязали бревна, и так прогоняли важный для фабрик груз на многие и многие километры вниз по течению. Иногда отдельное бревно терялось, превращалось как бы в полузатопленный и очень опасный камень преткновения, и тогда нужно было непременно выловить его из воды, чтобы избежать разрушительной аварии. «Плавун» в современном его значении конечно же не являлся никаким бревном, хотя характеристика эта весьма бы подошла многим представителям сего замечательного рода чинуш. Кое-кто выражался покрепче, поминая грубую идиому на букву «г», о предмете, что не тонет ни при каких обстоятельствах. Обычно поселялся такой «плавун» или заводился мелкой вошью на нижней служебной ступеньке, где-то в подземных недрах иерархической лестницы, и, немного пообвыкнув и поосмотревшись, немедленно начинал грызть и кусать. Что или кого, неважно. А важным получалось то, что, наушничая или кляузничая по малейшему поводу, однако, с приличной кислой миной страдальца за общественные интересы, «плавун» рьяно въедался в печенки собственному начальству, отчего оно, бедное, не чаяло уже, как избавиться от вредного грызуна. Уволить – немыслимо, затаскают по судебным комиссиям, вступить в неравную борьбу – нажить злопамятного врага, истрепать нервы и окончательно похерить всю основную работу вверенного подразделения. Оставалось лишь одно – перевести с глаз долой. На иное место и, безусловно, с повышением и отличной профессиональной характеристикой. Следующий, уже более высокий начальствующий чин, в свою очередь, промаявшись с «плавуном» сколько хватало терпения, повторял в результате ту же переводную процедуру. Глядишь, и вот уже зловредная вша обогнала в карьерном росте всех прочих, более достойных претендентов, обвешалась регалиями и звучными степенями, уселась, разбухнув от выпитой крови, на самом верху, за всю свою служебную историю так и не совершив не то что благого, а даже единственно полезного мероприятия.

Залетная птица из Содружества явно была отнесена Арсением именно к вышеописанному подклассу «плавунов». Имечко расфуфыренный павлин имел тоже подходящее. Специальный уполномоченный по исполнению регламентарного права комиссар фон Герке-Цугундер. И у красной стены он сел сам по себе, а вовсе не по командорскому повелению, догадался неожиданно Арсений. Чтобы подчеркнуть личный ранг и обозначить собственное место на равной ноге с высшим экспедиционным начальством. Никаких сверхважных дел никто комиссару поручать не собирался, спрашивать о результатах тем более. Зато лично Герке-Цугундер беспокойно ерзал в своем кресле-коконе, и не оттого, что неудобно ему сидеть. Подобного рода зуд Арсению хорошо был знаком. Обычно возникал он у бестолково говорливых ораторов, коих хоть прибей, а только дай обратиться с речью к подневольной публике. Часика этак на два. Командор, видимо, о признаках синдрома словесного переливания воды осведомлен был не хуже доктора Мадянова и потому нарочно старался не обращаться взором в сторону надутого, как рождественский гусь, правительственного чиновника. Уж, наверное, сладить в походе с комиссаром Совета выйдет нелегко, но лишь на первых порах. Он, Арсений, мог бы утешить Командора Хансена на этот счет. Неделю-другую фон Герке-Цугундер, конечно, станет дуться серой мышью на крупу, а там глядишь, и забегает, умилительно заглядывая в глаза каждому встречному, нужному и ненужному. Ведь чиновник-«плавун», подобный комиссару, не может жить без родимой системы, как нерожденный младенец без пуповины. От нее питается, от нее и ума набирается. В смысле охоты на каверзные подлости. А кого в их единственном в своем роде походе запугаешь доносами и начальственными призывами к порядку? Тут бы вернуться, тоже еще вопрос! И вообще, черт с ним, с Герке-Цугундером, и так уже Арсений потратил битых полчаса на пустые размышления об его глубинной, как лодка-плоскодонка, сути.

Правда, и вокруг ничего интересного до сих пор не произошло. Молоденький астрофизик из Кембриджа задавал «совещательные» вопросы, его, унылого и длинноносого, волновало, позволят ли ему по пути подобраться к какой-то там комете. Пират Хансен кривился, не говорил ни да, ни нет, видно, отказывать напрямую уважаемому сеньору Эстремадуре ему не хотелось, а связываться с посторонней кометой тем более. Потом довольно нудно и долго читала по голографическим запискам свой отчет доктор металингвистики Мелоун, миловидная блондиночка усредненного возраста, о таких еще говорят: маленькая собачка и в старости щенок. Не далее как вчера она излишне шумно веселилась на «отходной» вечеринке и уверяла Арсения, что тот запросто может называть ее Кэти. Приятная женщина, ничего не скажешь, такая яркая в вечернем наряде и немного тусклая в обычной форме рядового космогатора. Впрочем, одернул себя Арсений, он не справедлив к даме. Посмотрел бы на собственную персону сегодняшним утром! После атомной смеси джина со взбитыми перепелиными яйцами, вылитой прямо в коктейль из белых вин, поневоле будешь выглядеть тускло с ураганного похмелья.

А доктор Мелоун именно это и пила, Арсений сам наблюдал во все глаза. Тут подивиться бы, что Кэти вообще удалось прийти собственными ногами на генеральное предстартовое совещание. Однако и вопросы, лежавшие в ее ведении, касались не только предполагаемой профессиональной деятельности доктора Мелоун в случае обнаружения любого вида контакта. Но и контроля за информационным хранилищем корабля, и последующей аналитической обработки всевозможных данных: от сигналов, идущих с Земли, до случайных обрывков посланий или периодических, устойчивых излучений, подлежащих лингвистической классификации.

Кэти бубнила тоже добрых полчаса. Еще немного, и Э-модулярный психолог Мадянов опозорил бы свои будущие седины вульгарным храпом. Но все на свете имеет свой конец, даже генеральное предстартовое совещание. Начальственным басом Командор Хансен прекратил мучения вверенного ему экипажа и пассажиров, назначив общий сбор на борту челнока-перевозчика через восемь часов, то есть по земному времени действительно уже завтра. Потом отключил цветовую градацию совещательных секторов, превратив комнату в нормальное помещение с приятно серебристыми покровами на стенах. Комиссар фон Герке-Цугундер поднялся с кисло-недовольным выражением на дубовой физиономии, у него явно случился застой черной желчи от нереализованного вовне словарного запаса. Приятный парень Гент и сам Арсений так и не произнесли перед публикой ни единой фразы и тихо радовались этому обстоятельству. Тем более никаких конструктивных выражений доктор Мадянов в запасе не имел, а сотрясать воздух попусту не любил вообще, особенно после ночных излишеств. В походе ему еще предстоит часами трепать языком, выполняя свою непосредственную работу, а куда денешься, если ты Э-модулярный психолог. Какую роль в экспедиции предстояло играть приятному парню Генту, доктор, честно говоря, не имел ни малейшего понятия.

Когда Арсений нетвердым шагом плелся по коридору обратно в свой отсек, предвкушая прелести восьмичасового безделья, от которого так строго предостерегал Командор Хансен, его ухватили за правое запястье чьи-то холодные, цепкие пальцы и каркающий знакомый голос произнес:

– Вы, разумеется, впервые на «Древе Игдрасиль»? – Это был юный Рамон да Эстремадура собственной тощей персоной.

– А вы не поверите, я вообще в первый раз на Луне! – ответствовал ему Арсений, считая разговор на этом исчерпанным.

– Тем более, коллега, тем более! Я тут уже второй месяц торчу на предстартовой подготовке! – воскликнул магистр-астрофизик и уцепился за Арсения еще крепче прежнего. – И просто обязан устроить для вас ознакомительную экскурсию! Просто обязан!

– Благодарю покорно. Но не стоит утруждаться, – попытался вежливо отказаться Мадянов.

– Уже, – угрюмо сказал ему настырный Рамон. – В том смысле, что я уже утрудился. И заказал для нас вездеход. Так что, с вашей стороны…

– Да-да, конечно, – стараясь держаться в рамках покорно-радушного согласия, перебил его Арсений. Черт бы побрал этого звездочета! Нарочно тащит его невесть куда, чтобы излиться в слезливых откровениях. Уж таковы интеллектуалы, лишь завидят на горизонте Э-модулярного психолога, который им в принципе ни за каким фигом не нужен, так подобно прожорливым голубям слетаются на него, будто на памятник, дабы испражниться чувствами и настроениями. Он мог бы, конечно, послать пытливого астрофизика куда подальше, ведь поход еще не начался, а стало быть, и сам Арсений еще не приступил к своим обязанностям. Но не хотелось портить отношений в самом начале знакомства. Тем паче, что молодежь обидчива. Поэтому он ответил Эстремадуре как можно более умиротворяющим тоном: – Если уж вам так желательно заняться моим просвещением, я готов. Извольте.

В военное время значение синуса может достигать четырех.

Вторая солдатская мудрость

– Хорошо пошли! Принимая во внимания возраст этой штуки, – отпустил первое замечание Арсений. Как ни странно, до сих пор его предполагаемый навязчивый собеседник величественно безмолвствовал, словно мраморный обелиск на одинокой могиле. А ведь уже успели сесть в вездеход и даже покинуть переходную камеру.

– Нормально. Транспорт наш, конечно, рухлядь, тут вы правы, – кивнул Эстремадура, со стороны же казалось, будто ворона клювом поймала муху. – Для забав иного и не дадут. Хотя наше ползучее корыто вполне безопасно. Гравитационная модель первого поколения, тогда собирали на совесть. В нем одних металлоконструкций восемьдесят процентов.

– Не в моих силах оценить, плохо это или хорошо, – сонным голосом откликнулся Арсений. Мягко покачивающийся вездеход действовал на него отнюдь не тонизирующим образом.

– Специализация, понимаю. Вы не поверите, коллега, но в истории человечества были такие времена, когда понятие «ученый» значило осведомленность в любой существующей области тогдашних наук. И в несуществующей, впрочем, тоже… На сегодняшний день даже аналитические метафизики не в состоянии уразуметь, чем заняты исследователи в соседней с ними сфере.

– Меня всегда умиляли радужные картинки, нарисованные для нас фантазерами еще в прошлой эпохе, – несколько оживился, в свою очередь, Арсений. Разговор, несмотря на приличную разницу в возрасте, обещал состояться интересный. Зря, он, наверное, ополчился заранее на скучного видом астрофизика. Однако это приятное разочарование, которое крайне редко случается в жизни Э-модулярного психолога. – Разумный человек будущего, способный постичь всевозможные аспекты знаний одновременно. И звездный корабль построить, и самому же на нем летать, попутно сочиняя стихи или двигая вперед биологические науки. Кажется, еще полагалось врачевать наложением рук, считать в уме тройные интегралы со скоростью света, понимать язык птиц и зверей, да в придачу быть светилом в области педагогики и этического права. А человеческое сознание может вместить ровно столько, и плюс вот столько, и ни настолько больше своего предела. Вы застали глупейший эксперимент в бермудских лабораториях или по возрасту были слишком молоды?

– Когда ура-добровольцев поджаривали на излучателях в «футур-камере», чтобы запустить их мозги на максимальную рабочую мощность? – неуверенно припомнил Эстремадура.

– И запустили. И разницы никакой не увидели. Может, конечно, добровольческие мозги и стали шевелиться вдвое быстрее, однако их собственное «Я» сколько воспринимало информации изнутри или извне, столько и оставило за собой. Все излишнее так и не выплыло на поверхность. Это, как если бы вашего домашнего квазиповара включили на банкетный режим, но за столом оказались лишь вы один. Все равно вы были бы в состоянии съесть единственный обед, а прочую пищу отправили бы за ненадобностью на помойку для переработки.

– Весьма образное сравнение. Ограниченность, инерция, энтропия мышления, называйте как хотите. Все-таки уважаемый гомо сапиенс ленив от природы и таковым останется во веки веков. И это к лучшему. Знаете ли, уважаемый коллега, я предан своей работе в области астрофизических знаний, как говорится, всей душой. Но вот дайте мне лишь повод побездельничать вволю, и уж я своего не упущу. После мне, разумеется, станет невыносимо стыдно, еще позднее даже тоскливо. И я со всем пылом вновь возьмусь за свою работу, иначе само мое существование потеряет смысл. Так будет продолжаться до следующего повода к ничегонеделанью. А затем все повторится сначала, – на этом месте Эстремадура мечтательно умолк, но скоро вернулся к своим рассуждениям. – Как только представлю – вместо того, чтобы в перерывах моей профессиональной деятельности смотреть пошлейшие каналы ц-панорамы и после громко ругать их с приятелями, пить, пардон, увеселительные напитки, морочить головы барышням или валяться на подушках, попросту глядя в потолок, я… бр-р-р! Вообразить муторно, я должен буду самосовершенствоваться в излечении соседских кошек, вдалбливать в голову правила классического стихосложения или, боже упаси, читать морали уличному хулиганью! Нет уж, это, милостивые государи, делайте без меня.

Эстремадура настолько вошел в раж под впечатлением от собственной речи, что слишком пылко ткнул пальцем в графическое изображение ускорения. Древний вездеход, не имевший контактных ограничителей, сразу же отреагировал на командное усилие. Машину рвануло вперед, и бедному доктору немедленно врезались под ребра страховочные ленты сиденья.

– Прошу прощения, увлекся. Со мной это бывает, – извинился гад-мучитель и звездочет Эстремадура, свободной рукой он потер левый бок, ему тоже досталось на пару синяков.

– Бросьте, это все пустяки. После вчерашней «отходной молитвы» мне уже ничего не страшно. Кроме верховного гнева Командора, конечно. Даже если бы осуществились мои опасения на ваш счет, уважаемый сеньор Рамон, – и тут Арсений, поймав на себе косой, недоуменный взгляд, счел за лучшее тактику откровенности. – Я, видите ли, ненароком заподозрил вас в интересе к моей персоне, то есть не лично ко мне, а к Э-модулярному психологу.

– Ха! Вы думали, мне нужны эдакие духовные помочи, чтобы передвигаться по жизни? Я всегда, милейший коллега, предпочитал стоять на своих ногах, пускай они безобразно кривые и производят на окружающих отталкивающее впечатление! – сеньор Рамон рассмеялся тем самым смехом, который в литературе назвали бы не иначе, как сатанински противоестественным, но Арсению понравилось.

– Стало быть, вы действительно утруждаете себя в качестве безвозмездного экскурсовода? Но не кажется ли вам подобная услужливость чрезмерной и жестокой по отношению к человеку, все еще отравленному э-э-э… скажем так, ароматами вчерашнего веселья?

– Вовсе не кажется. Если бы я не спас вас и не вывез на чудные лунные ландшафты, коих вы, по собственному вашему признанию, доселе не видели, то уж Командор нашел бы для вас поручение. И не столь приятное, поверьте! Предаваться естественному побуждению безделья вам бы не дали в любом случае. Но я, в свою очередь, не так и бескорыстен. Для меня ведь тоже могло найтись дело. А теперь мы с вами путешествуем с комфортом и плюс ведем поучительную беседу.

– К черту беседу! Лучше скажите толком, что это за адское место, в которое вы соизволили меня завезти? – Арсений теперь вовсю смотрел на экраны переднего и боковых видов, не отрывая взгляд, и было на что.

– Ах да! Разрешите представить! Перед вами – наш местный Гетисберг! Поле «последней битвы» между Востоком и Западом. Приобрел ли здесь нечто победивший и потерял ли проигравший, трудно анализировать. Ваша страна, доктор, поступила разумнее остальных, отказавшись участвовать на чьей-либо стороне. Однако поставляла оружие и тем и другим, – с некоторым осуждением произнес Эстремадура.

– Требование о блокаде Пекина звучало довольно неумно, – немедленно вступился за державу Арсений. – Если учесть, что мы единственные обладали тогда монополией на транспланетные перевозки. Иначе Западный Стратегический Союз выиграл бы компанию еще до ее начала. Или бы пришлось ввести двустороннюю блокаду; к тому же что это за война без оружия?

– Война без оружия – это отсутствие войны. Ваше государство предотвратило бы кровавый конфликт, разве не так? – уже гораздо более агрессивно спросил сеньор Рамон.

– Не так. Война бы все равно случилась, рано или поздно. Только впоследствии жертв бы вышло куда больше. Иногда лучше не мешать событиям идти своим чередом. Да и потом: свыше ста лет уже прошло с тех нелепых времен… Ого, ландшафт впечатляет! – Арсений вновь поочередно оглядел все три объемных экрана.

«Именно так, наверное, в незапамятные времена старый архаический пень Гесиод представлял себе битву гигантов с Зевсом», – неизвестно почему подумалось доктору Мадянову. Античную классику он почитал и любил, «Теогонию» же вообще ставил превыше иных произведений, даже гомеровских. Хотя ничего общего эти устрашающе сказочные груды разбитого вдребезги титанового хлама не имели и не могли иметь с дивными останками поверженных чудовищ на равнинах древнегреческой мифологической страны. Блестящие в отраженном свете далекой Земли, загадочного устройства агрегаты, летучие, ползучие, шагающие, действительно, будто пробитые молниями. Некоторые скрученные необычным образом, словно хлопотливая хозяйка выжимала мокрое белье, да так и покинула его, не доведя работу до конца. Человеческих скелетов или останков старинных термоскафандров нигде не было видно и не могло их быть. Все давно упокоены в огромной братской могиле близ кратера Циолковского. Но именно из-за явной недостачи вокруг следов людского присутствия картина последней битвы выглядела особенно впечатляюще фантастической. Как если бы страшные эти машины, удручающе громоздкие в своей древности, вели смертный бой исключительно между собой и по собственному почину, горя желанием закрепить превосходство над этой мертвой, враждебной для всякой жизни и чуждой лунной пустыней. И человек, получалось, был здесь ни при чем. Мертвое к мертвому – звучало, словно закон. Ничего тут не выйдет хорошего или поучительного, напыщенный мемориал людской глупости.

– Совсем нет пыли. Будто вчера еще весь этот металлический мусор громил и уничтожал друг дружку, – указал Арсений на невозможно сверкающие и отлично сохранившиеся части конструкций.

– С чего бы ей быть! Каждую неделю отдельный отряд уборщиков приводит наш Гетисберг в надлежащий вид. Иначе здесь давным-давно ничегошеньки бы не уцелело, – пояснил сеньор Рамон, с сильным недоумением обернулся к Арсению: как это ему неизвестна столь простая вещь?

– А зачем, осмелюсь спросить? Кому это нужно? Разумеется, при нынешнем энергетическом переизбытке можно позволить себе и более дорогостоящую прихоть. Но здесь? – если бы хватило места в салоне, доктор Мадянов от растерянности развел бы руками.

– Как это, кому? А туристы «воскресной школы»? – изумился наивному его вопросу Эстремадура. – Я имею в виду еженедельные образовательные туры на уикэнд. Как же, со всей периферии слетаются, не только с Земли. По выходным на «Древе Игдрасиль» и не протолкнуться. В общей гостиничной части, разумеется. Для доступа в научно-экспериментальный сектор необходим отдельный пропуск, вот такой же, как на нас с вами, – сеньор Рамон указал пальцем на ярко-огненную «липучку» с левой стороны груди, изображавшую то ли раскидистый дуб, то ли недоразвитый баобаб с уморительного вида змеем, обвивающим подножие загадочного растения. – Это потому, что сегодня среда. Иначе бы убедились собственными глазами, какой бардак здесь творится в конце каждой недели. А турист – существо привередливое, желает видеть экспонаты в их первоначальном и даже приукрашенном виде. Вот и приходится чистить, латать и вообще, как это говорится, создавать товарный вид. Да неужели вы никогда не слышали?

– Что-то и где-то, возможно, краем уха, – ради одной учтивости поспешил согласиться Мадянов. Последнее дело, которым бы он занялся в своей частной жизни, – это шляться по Солнечной системе с «образовательными» турами в толпе разевающих рот праздных обывателей, из которых каждый третий воображает себя, по меньшей мере, первооткрывателем Нилом Армстронгом, а каждый второй – геройским капитаном Павлушей Крамаровским. – Но я, по чести признаться, мало интересуюсь подобного рода досугом.

– Надо думать. Вполне с вами согласен, коллега, такое времяпрепровождение уступает по тупости только конкурсным викторинам ц-панорамы. Из тех, знаете ли, в коих просят угадать, кто первым открыл Америку – сеньор Колумб или же товарищ Гагарин. Вы не поверите, сколько идиотов выбирают именно второй вариант! А олух-ведущий еще смотрит в подсказку, чтобы сверить правильный ответ.

– Однако мы с вами тоже смотрим и слушаем подобный бред, а потом негодуем на дирекцию панорамных каналов, – Арсений произнес довольно рискованное заключение, желая проверить на практике: правильно ли он выбрал линию «откровенного отцовского доверения» с желчным астрофизиком. И тут же убедился, что не ошибся и многолетний опыт его не подвел.

– В том-то и дело. Как я вам уже толковал: человек – ленивое существо. Иногда он разумный, иногда нет. Думаете, завсегдатаи «воскресных школ» законченные тупицы и праздные обормоты? Вы не представляете сколькие из них в обычной жизни заняты интеллектуальным и по-настоящему интересным делом! Просто-напросто прирожденный турист существо куда более непоседливое, чем мы с вами. Я специально расспрашивал. Как-то раз мне попался даже один сатурнолог, уж чего он не знал о структуре колец Сатурна, наверное, не знал вообще никто в обитаемой Вселенной. Но вот носила его нелегкая. Наш мемориал он осматривал в третий раз, когда я имел случай с ним познакомиться. И между прочим, спросил его, в чем тут удовольствие. Представьте себе, он мне ответил. Дескать, ему до смерти надоело разъяснять своим дебилам-ассистентам по сто раз одно и то же. Здесь, у нас, он получает положительные эмоции, когда другие делают для него подобную же вещь. И он тоже, в свою очередь, имеет полное законное право стоять в толпе с одуревшим выражением на лице, ничего не понимать, ничего не запоминать, а заставлять несчастных добровольцев-экскурсоводов распинаться перед ним о совершенно ненужных ему предметах.

– Бывает, да. На моей памяти произошел схожий случай, когда один довольно успешный актер из панорамного театра (имени не назову, профессиональная этика, уж простите) исправно ходил ко мне каждую неделю и бронировал за собой никак не меньше, чем два полных часа. Я, видите ли, долго не мог понять, какого рожна ему от меня нужно? В частных услугах Э-модулярного психолога он не нуждался вовсе, да и стоят те услуги недешево. В космические дали он тоже явно не собирался, так что вопрос профилактики отпадал сам собой. Однажды я, в свою очередь, не выдержал и спросил. И он чистосердечно ответил мне признанием. Все оказалось до смешного банально, настолько, что я даже не сумел вычислить такой простейший ответ. Ему, понимаете ли, было скучно. Регулярно раз в неделю, а то и дважды, он выходил на виртуальную сцену ц-панорамного театра, играл и весьма талантливо разнообразные роли. Но вот беда. Он не видел своего зрителя, хотя любой человек в системе, если его центр-сервис подключен ко всеобщим каналам, мог видеть его. Поэтому он играл передо мной, чтобы воочию лицезреть реакцию живого существа на его актерские способности. Он изобретал несуществующие комплексы и проблемы, всякий день новые, и нарочно морочил мне голову. Я поступил с ним наилучшим образом – дал совет. Пусть соберет часть своих поклонников, скажем, в гостиной собственного особняка, да и устроит им отдельное представление, и так каждый раз, когда ему придет нужда увидеть перед собой живого зрителя. Он соответственно поступил и был мне благодарен, да еще денег подзаработал – находчивый парень, ему пришло в голову не распинаться перед фанатами бесплатно.

– Да уж, историйка выдающаяся, ничего не скажешь. А нам бы пора двигаться дальше, если вы уже успели насладиться видом мемориальных руин. Скоро сюда придет солнце, и в вездеходе станет не очень приятно. Мне бы хотелось непременно показать вам экспериментальные теплицы нашей станции. Это здесь неподалеку, полчаса, не больше. Сам я ни бельмеса не смыслю в оранжерейном деле, оттого без устали готов восхищаться роскошью искусственных садов. И барышни там трудятся прехорошенькие. Когда еще свидимся и свидимся ли?

Арсений охотно согласился на предложение и на барышень. Хотя из уст Эстремадуры несколько странно было услышать откровение по поводу женского пола. Что же, нужно ввести поправку, чудаковатый астрофизик вовсе не страдает избытком нарочитой застенчивости. Образ сеньора Рамона из угрюмо-желчного мизантропического склонения постепенно стал трансформироваться в саркастически-критичный тип скрытого эпикурейца, пусть по молодости лет немного и максималиста.

Эстремадура снова ткнул длинным паучьим пальцем в нужную голограмму, отдавая приказ ветерану-вездеходу избрать курс на станционные оранжереи. Но ничегошеньки не произошло – более того, виртуальный пульт управления, висящий перед ним в пространстве, стремительно начал таять в воздухе и спустя секунду совсем исчез, заодно с ним отключились все три наружных экрана и собственно освещение в салоне. Наступил пренеприятный полумрак, нарушавшийся только пульсацией фосфоресцирующих деталей защитных вакуумкостюмов. А еще через мгновение вездеход с полуметровой рабочей высоты беспомощной жабой шмякнулся о лунную поверхность.

– Примите поздравления! Источник гравитационного питания накрылся! – торжественно и зло произнес сеньор Рамон, тут же, что было сил, двинул хилым кулаком в передний безжизненный экран. – Заблудшая развалюха, и как тебя угораздило!

– Это опасно? – на всякий случай спросил его Арсений, хотя и без особенного беспокойства. Все же нелепо было предположить, что им может угрожать настоящая беда вблизи одной из самых населенных лунных баз. Наверняка мимо шастает уйма транспорта, да и сигнал бедствия несложно подать – нужно лишь активировать сигнальное устройство вакуум-костюма. Что Арсений из предусмотрительности немедленно и совершил.

– Разумно, – одобрил его поступок Эстремадура, – а насчет опасности, так это как сказать. Минут сорок у нас, безусловно, есть. Но после начнет сильно припекать. Как пескарей на сковороде. Система кислородного синтеза, кстати, тоже отключилась, – ворчливым голосом оповестил о ситуации сеньор Рамон.

– Может, попробовать починить? – все еще легкомысленно-беспечно спросил Арсений, не желавший признавать в забавном происшествии большую неприятность.

– Чините. Если знаете, как, а главное, если знаете, что. Мешать не буду, поскольку с устройством гравитационных двигателей знаком только в части самой общей теории принципов их работы. А в реальной жизни моих способностей хватает едва, чтобы выбирать нужные рисунки на голограмме управления, – честно сознался астрофизик.

– Я, с вашего позволения, осведомлен еще менее того. Никогда не имел дела. Я лишь думал, что лично вы, возможно… – слегка заикаясь, произнес Арсений, и в горле у него по нехорошему пересохло. Он закашлял.

– Если я в состоянии распознавать движения небесных тел, то заставить перемещаться эту металлическую бандуру мне и вовсе раз плюнуть. Для гуманитария вы, однако, мыслите весьма логично. Хотя и ошибочно. Так вот. С местной технической фауной я не просто на «вы», я за астрономическую милю снимаю перед ней шляпу. К сожалению, это тоже реалии нашей с вами современности. Чем сложнее агрегат, тем проще его управление. Девять десятых любой искусственной системы как раз и занимают так называемые «посредники» – проводники-переводчики между ней и человеком. В очень давние времена от пользователя требовалось совершить ряд манипуляций, прежде чем заставить трудиться механического помощника. Покрутить ручку, присоединить батарею, установить антенну. Позднее – повернуть ключ, выставить цифры на шкале или сменить предохранитель. Еще далее по лестнице прогресса, и гомо сапиенсу достаточно было нажимать на необходимые кнопки в предписанном порядке или подвести стрелку к нужному окошку на экране. Теперь мы подошли к тупиковому упрощению – ткни пальцем в картинку. Заметьте, даже не в надпись, они ведь могут быть сделаны на разных языках. Именно в картинку. Цветок означает оранжерею, голубой полукруг – центральную базу станции, нарисованные губы – переговорное устройство. И в то же время между картинкой и действительным исполнением приказа лежат миллиарды операций, в основном трансляционного плана. Но обычный человек об этом никогда не задумывается. Ему ведь чинить своих верных слуг и то лень. Он пренебрежительно выкидывает их прочь при малейшем досадном сбое и приобретает себе новых помощников. Что же, экономике это никоим образом не вредит. Беда заключается в том, что у нас с вами другого вездехода нет и взять его в данный момент неоткуда совершенно, – с грустью завершил свой поучительный панегирик сеньор Рамон.

Арсений выслушал его с сочувственным терпением, годы практики научили психолога многому. Не то чтобы Эстремадура желал именно сейчас, в самый неподходящий момент поделиться с ним философическими соображениями и знаниями, на несчастного паренька напал всего-навсего примитивный словесный понос как результат незапланированного стрессового состояния. Одно лишь было худо – подобный признак свидетельствовал о том, что его добровольный экскурсовод оценивает ситуацию, по меньшей мере, как хреново-критическую.

– Как вы думаете, за нами скоро придут? – задал Арсений самый насущный и животрепещущий в этот момент вопрос.

– Определенно сказать не могу, – сеньор Рамон уныло клюнул носом. – Все зависит от того, чье сегодня дежурство. Сигнал о помощи кончено же давно принят и зафиксирован на аварийном пульте. И поверьте, среди экстренных наш призыв никоим образом не значится. Тем более команду эвакуационной бригаде может отдать исключительно вахтенный наблюдатель. Сегодня у нас среда, значит, выпадает смена либо старины Мбо, либо кретина Рачека. Второе плохо. Рачек способен только полдня выяснять, отчего и почему взят вездеход и на каком основании, потом он попытается установить с нами связь, у него выйдет кукиш, и Рачек побежит по начальству. К этому времени мы с вами, коллега, будем представлять собой вареные вкрутую яйца, если, кончено, сами что-то не придумаем. У нас, кстати, осталось примерно двадцать пять минут. И советую пристегнуть головную часть костюма – воздух кончится и того ранее, а так часа два протянем на автономном синтезе. Чтобы нам слышать друг друга, ткните, пожалуйста, пальцем в этот кружок с изображением ушной раковины, – и сеньор Рамон указал нужное место на пристяжном, непроницаемом капюшоне. – Вот так-то лучше.

– Сколько времени нужно спасательной группе, чтобы вытащить нас отсюда? – это спросил Арсений уже из уютных недр головного колпака.

– На параболической капсуле – минуты две. Много три. Если дежурит молодчага Мбо.

– Могу поздравить вас, дорогой мой звездочет, молодчага Мбо сегодня не при деле, – с некоторым юмором, чтобы разрядить ситуацию, проинформировал собеседника доктор Мадянов. – Уже прошло четверть часа с тех пор, как я активировал аварийный маяк. Согласно нарисованной вами картине кретин Рачек сейчас должен находиться в начальной стадии опознания вездехода. Потому я предлагаю единственное, что приходит ныне в мою бедную гуманитарную голову. А не пойти ли нам пешком? За два часа мы по любому куда-нибудь доберемся.

– Ваша идея конгениальна, не спорю. И своим ходом мы вряд ли уступим в скорости вездеходу. Разве что в плане удобства передвижения. Вопрос лишь в том, в какую именно сторону идти? Одно дело пялиться в экраны, и совсем другое – ориентироваться на естественной местности. Ошибка же, вполне возможно, будет стоить нам жизни.

– Здрасьте, пожалуйста! И кто из нас двоих астроном? – Арсений изумленно уставился на своего тощего собеседника. – Что вам стоит вычислить направление по расположению небесных тел. Если знать, с какой стороны придет солнце. И где по отношению к его восходу находится станция…

– Вот-вот, если знать, с какой стороны солнце. А я этого не знаю. А чтобы узнать, нужно как минимум вылезти наружу и дождаться этого самого солнца. А тогда нам с вами будет не до выбора направления. А чтобы относительно Земли и прочих небесных тел, то необходимы некоторые, пусть и примитивные, приборы. А если я ошибусь и отклонение составит хотя бы полградуса, мы промахнемся мимо станции. А если мы промахнемся мимо станции…

– Не продолжайте, я все понял, – перебил Арсений зациклившегося астрофизика. Счастье, что все же один из присутствующих Э-модулярный психолог, иначе паника на борту вышла бы неизбежной. И как это вообще Эстремадуру решились послать в столь ответственную экспедицию? Впрочем, если отобрали дутого павлина Цугундера, то молоденький сеньор Рамон еще полбеды. Но вслух доктор Мадянов произнес совсем иное: – Тогда давайте попросту пойдем в сторону более глубокой тени. И положимся на русское «авось». Кстати, порой весьма помогает.

Арсений без промедлений приступил к операции механического разблокирования входного люка, не дожидаясь согласия на то Эстремадуры. Было ясно – долгоносый звездочет способен затянуть размышления «за» и «против» на неопределенное время, до той поры, когда выбирать уже станет не из чего, ни логически, ни практически. А после, поджарившись в душных недрах вездехода, примется сетовать на судьбу-злодейку и вообще, возможно, прибегнет к немотивированному суициду. Так что Мадянову пришлось взять ответственные решения на себя. Но это, собственно, и была отчасти его работа. Хотя самолично Арсений никогда не бывал в настоящих экстремально-ограниченных ситуациях, только в тренажерном имитационном модуле, но вот же опыт пригодился на деле. Он нисколько не чувствовал себя взволнованным, тем более растерянным, несмотря на то что слабо представлял себе, каким образом лучше поступить в условиях приключившейся неприятности, в любую минуту могущей перерасти в настоящую катастрофу. Арсений в данный момент действовал так, как предписывало ему первое правило Э-модулярной психологии, в ее практической части, а именно – не забегай вперед, решай проблемы по мере их возникновения. Сейчас главное было – уйти подальше на теневую сторону спутника, пусть выиграют какие-то минуты, но и они могут оказаться решающими. По Луне, хвала ее Создателю, передвигаться можно значительно быстрей, чем по родимой матушке Земле, и в хорошем темпе спринтерского забега вполне выйдет отмахать с десяток миль, прежде чем их застигнет жара. В ту или в иную сторону, второстепенный вопрос, на них активированные маяки, указывающие местоположение с точностью до десятой доли квадратного метра, а там или кретин Рачек родит приказ, или спохватится кто-нибудь еще.

– Ну, и в каком направлении относительно нас тень? – спросил Арсений, выбравшись наружу.

Первый раз в жизни стоял он вольно на инопланетном космическом теле, «Древо Игдрасиль» в счет не шло, как и местный космодром, где все донельзя изолированно, залито сплошь синтетическим покрытием в несколько гипергласовых слоев, а чтобы вот так, собственными ногами, на поверхности иных небесных сфер – никогда не было. Доктор и вообще-то в пространстве путешествовал только однажды. На искусственном спутнике, курсировавшем по орбите между Венерой и собственно Землей, срочно понадобился Э-психолог, вспышка банального мутировавшего грипповируса, а тамошние ученые спецы повели себя так, словно их постигла эпидемия вселенской чумы. Вакцины тогда никто не стал искать, не стоило и труда, накачали иммунной защитой, и всех делов, человеческий организм – мудрая штука, если в нее попусту не лезть. Грипп был доблестно побежден, перечихан и перетемпературен, уничтожен, так сказать, изнутри. Но зато натерпелся же с ними Арсений! И за ручку приходилось держать, и про маму слушать, и убеждать, что великое количество жидких соплей в носу отнюдь не признак вражеского вторжения сверхразумных гуманоидов. С тех пор никаких других пространственных приключений с ним, по счастью, не случалось. Арсений был человек Земли, и если бы не конкурсная лотерея ц-панорамы, то им бы и остался до конца своих дней. Как теперь выяснилось, он потерял бы многое. На Луне стоять было здорово.

Так и хотелось употребить расхожее клише: «Он вышел наружу и вдохнул полной грудью». Арсений и правда вздохнул. В вакуум-костюме, разумеется, противновато-вонючий дистиллированный воздух. Потому – вздыхай не вздыхай, а в безвоздушном пространстве иначе не получится, хоть полной грудью, хоть как. Но в одном Эстремадура оказался прав, своими глазами – совсем не то, что через обзорные экраны. До сего момента Арсений, почитай, и не видел Луны. Описать свои ощущения он был не в состоянии. Слишком другие и ни на что не похожие. Не хватало сравнительных параллелей. И уж точно с Землей ничего общего. Ежели побывав на Марсе, или на доступных спутниках того же Сатурна, или хотя бы на жалком Фобосе, тогда, наверное, иное вышло б дело. А так оставалось только запомнить впечатление, очень дикое и неестественное, и еще понять, отчего в космобиолгии действительно необходимы Э-модулярные психологи. Нелегко человеку принять то, что существует помимо его предназначения и создано совсем не ради его славы, а вообще неизвестно зачем. Лунный пейзаж перед доктором, несмотря на весь необозримый мемориальный мусор, был даже не чуждый совершенно, не то это слово. Чуждый всегда отчасти синоним ненужного. Просторы же иного, мертвого мира ненужными назвать было нельзя, хотя и польза от них получалась сомнительная. Лунная долина будто сообщала нечто о мироздании, что без нее самой понять никак бы не вышло, что-то пугающее о Вселенной и бытие, не проговариваемое и оттого еще более ценное.

– Туда, кажется, – после минутного раздумья сообщил Эстремадура, тыча указательным пальцем вправо от себя. – Точно туда, видите, во-он едва заметная огненная полоса у горизонта.

– Тогда нечего стоять, словно суслики у норы. Ну-ка, раз-два, побежали, – приказал Арсений, не желавший долее терять время. Приключение, пусть и опасное, захватило его, и доктор пустился вперед и вскачь по Луне.

– Дышите экономно, – вещал в капюшоне голос звездочета, – шире, шире прыжки! Вы зря расходуете кислород!

Они помчались по равнине, как два гигантских кузнечика, спешно удирающих от похотливо-плотоядной лягушки. Не хватало только высокой зеленой травы, зато в избытке были ямы и трещины, и всяческие сюрпризы в виде облаков космической пыли, легко взмывавшей и не хотевшей оседать в условиях малой гравитации. Оттого получался эффект как бы замедленного времени.

– Не успеем! – каркнуло в капюшоне Арсения в очередной раз. – Нет, не успеем! – прозвучало уже с истерическими нотками.

Еще не доставало, чтобы Эстремадура ударился в панику. Арсений и сам видел – никуда они не успевают. Да и с самого начала вся идея, спешить наперегонки с солнцем, была безнадежна. Но если не знаешь, что делать, делай хоть что-то. Однако, несмотря на рекордную скорость, беглецы даже не миновали пределов мемориального кладбища. Оно, само собой, было гигантским, тянулось на многие мили в каждый конец. Зато теперь доктор Мадянов наверняка знал – бегут они не в ту сторону, удаляясь, но никак не приближаясь к «Древу Игд-расиль», бегут в глубь равнины «последней битвы», а не от нее, бегут прочь от транспортных путей, примыкающих к станции.

– Все! Не могу больше! Спрячемся в тень от самой большой машины и будем ждать! – не то взмолился, не то отчаянно решился Эстремадура.

– Нечего нам ждать! Вперед! – крикнул ему Арсений. – Если устали, держитесь за меня, сколько смогу – протащу за собой! – доктор протянул сеньору Рамону руку.

– Вы что, идиот? Вы собрались обежать вокруг Луны? – Эстремадура не принял помощь, упал на колени, из-под него немедленно взлетела туча пыли. – Секунда-другая, и нас накроет.

Вокруг и в самом деле с каждым мигом делалось все светлее. Арсений запустил на полную мощность затемнение лицевого окна, но это помогло не слишком. От солнечной слепоты принятая мера, конечно, спасала, зато впереди и по сторонам Арсений вообще почти перестал что-либо видеть. И немедленно ему сделалось жарко.

– Забирайтесь в тень! Ну же! Вставайте! – Доктор ухватил сеньора Рамона за плечо, хотя более всего ему хотелось дать хорошего пинка размазне-астрофизику. – Еще чуть-чуть, и будет поздно!

– Нет, нет! Спасение грядет! – возопил с колен Эстремадура, и в состоянии детской экзальтации простер длань вперед и вверх. – Он зрит нас! С небес!

Мадянов решил ненароком, что дурной звездочет окончательно рехнулся, и даже Э-модулярный психолог ему ничем уже не поможет. Однако машинально поднял голову и посмотрел в направлении, указанном сумасшедшим. Сверху – смутно, но все же достаточно зримая – по параболической кривой без перехода в горизонтальный полет стремительно заходила на посадку спасательная капсула. Невероятно рискованно, он только однажды наблюдал подобный маневр, и то в случае, о котором нельзя было без содрогания вспоминать. Когда на его глазах цунами накрыло прибрежный Калимантанский заповедник, и прибывшие спасатели не видели иного выхода. Значит, сеньор Рамон, слава Богу, не спятил, а всего лишь сознание его, человека, очевидно, верующего, бесконтрольно выбрало в момент эйфории избавления ту форму речи, которая казалась соответствующей случаю.

Капсула спустилась в метрах десяти от них, на первой же подходящей площадке; немедля отъехала вниз боковая панель, заранее освобождая удобный проход внутрь. Оставалось сделать последнее усилие и пробежать эти жалкие метры. Вот здесь Арсений не сдержался, ради придания нужной живости и ускорения отвесил религиозному звездочету меткий и точный пинок в тощий зад.

Если у вас о чем-то болит голова, учите устав, и болеть не будет.

Третья солдатская мудрость

– Олухи царя небесного! Еще интеллектуалы, называется! Руки из задницы! – ругался на них вполголоса Галеон Антоний, только что возвратившийся назад от излеченного вездехода. Впрочем, ругался он более для порядка, и видно было: судьба заблудших экскурсантов тревожила его всерьез. – Все, можете перебираться в ваши дрова, обратный курс я включил. Но боже вас упаси, ничего не лапайте на пульте управления!

С собой, в капсуле, оперативно явившийся к ним с небес, спаситель Галеон Антоний никак не мог увезти сразу двоих злополучных путешественников. Маленькая одноместная ремонтная полусфера на пределе мощности осилила бы еще поднять дополнительную худосочную фигуру Эстремадуры, и все равно пришлось бы ютиться в углу, согнувшись в три погибели. Потому максимум, что мог предложить им Гент, – доставить тихим, наземным ходом обратно к покинутому вездеходу. И то было счастье. Пусть согнувшись в шесть погибелей, зато внутри капсулы чистейший кислород и весьма качественное охлаждение. Сидеть пришлось, сильно скрючившись, и все то время, в течение которого Галеон Антоний возрождал к жизни предатель-вездеход. Спасателю их – пекло, словно со слона песок, во-он какой защитный скаф, последней модели, между прочим, и жара и холод, даже слабый метеоритный дождь, все нипочем, разве только плазменной пушкой прошибешь! Однако возле сдохшей машины Гент провозился совсем недолго. Минуты две. Стало быть, он как раз и знал, что чинить и где это «что» находится. Уф-ф! Доктор Мадянов тихо возрадовался – славно, если такой человек отправится с ними в экспедицию, – однозначно, нехороших стрессовых мыслей в голове у гражданского экипажа будет возникать на порядок меньше.

– Дело серьезное? – кашлянув для солидности, спросил на всякий случай Эстремадура.

А доктор догадался: заполошному звездочету втайне хотелось услышать, что вся их нелепая пробежка по Луне – суть неизбежное следствие страшной катастрофы, внезапно приключившейся с многострадальным вездеходом.

– Куда там! – немедленно разочаровал его Галеон Антоний. – Дурость ваша, и больше ничего. Уж простите, господа, за грубость. Какой вислоухий ишак задал новый курс, не подтвердив параметров питания? Это же модель КЛ-12, она не может координировать автоматически! Поэтому процессор отключился в ожидании перезагрузки! Вам что, трудно было повернуть ключ?

– Какой ключ? Я ничего не знаю, – тоже на всякий случай стал оправдываться Мадянов, он уж понял, что многоречивый астрофизик совершил какую-то непростительную глупость, к тому же «вислоухого ишака» примерять на себя решительно не хотелось.

– Какой-какой! Такой! Трехгранный сканер запуска, что вы получили в арендном бюро! Надо было повернуть еще раз в гнезде! Вот ведь, устроили себе потеху и мне веселую жизнь. Ничего, вернетесь, старый Юл вам отвесит почем зря! Он уже рвет и мечет, а когда узнает, в чем дело, окончательно возрадуется! Ладно, проваливайте отсюда, всю кабину мне прожарили! – и Галеон Антоний чуть ли не в шею выставил их прочь из крошечного салона капсулы.

Но все равно для Арсения он оставался милейшим парнем. Из отрывочных слов Гента, оброненных за то время, пока его параболический ремонтник тащился едва-едва обратно к вездеходу, доктор извлек некоторую весьма полезную и познавательную информацию. Похоже, никакой аварийной вылазки за ними не было и не предвиделось. А кретин Рачек, очевидно, по сю пору слоняется по инстанциям. Счастье обоих было в том, что спасательный маяк для каждого участника экспедиции Командор, на всякий случай и во избежание, велел продублировать в личной системе оповещения. Бегать по начальству Командор не терпел и потому приказал лично Галеону Антонию принять эвакуационные меры. Смешливый парень Гент, в свою очередь, мешкать не стал, те же убогие полчаса, что у него имелись в запасе, разумно потратил не на уговоры и доказательства в транспортной службе, а попросту выкрал у них крошечного «ремонтника». Чем и спас незадачливым и любознательным ученым если не самое жизнь, то уж точно здоровье.

– Какое позорище! – Эстремадура стонал с подвываниями и сокрушенно качал узкой головой из стороны в сторону. – Я болван и вислоухий ишак, наш замечательный господин Антоний прав совершенно. И вас, коллега, чуть было не угробил почем зря! Как же я не догадался про ключ! А то, накрылся, сломался! Да чему здесь ломаться-то!

– Техника в руках дикаря есть всего лишь груда металла! – в утешение привел Арсений старинную поговорку.

– Мы с вами дикари, не то слово. Причем самонадеянные дикари. Заметьте, каждому в бюро выдается для изучения краткая инструкция по управлению и возможным поломкам. А кто ее читает? Уж точно, не вы и не я!

Наверняка в ней имеется и пункт для ишаков – «в случае отключения системы КЛ-12 поверни ключ еще раз»! Спорю на что угодно, к тому же и выделено огненно-красным цветом! И на тебе, пожалуйста! Два осла устраивают скачки в погоне за лунной тенью! Опять-таки, спорю на что угодно, господин Антоний поведает о нас на станции и будет прав, когда мои коллеги-аборигены надорвут животики от хохота! Но это еще полбеды, это можно перетерпеть, все равно сегодня мы отбываем. А вот пират Юл Хансен в гневе, это уже серьезно! Это так серьезно, что я вам и описать не возьмусь!

– Лично я познакомился с его величеством Командором только вчера. Но и на меня он произвел впечатление человека непреклонного в наказаниях, однако вряд ли мстительного! – опасливо поведал собственные соображения Мадянов.

– Хансен – человек уставных правил. То, что непреложно, должно быть непреложным всегда. И дело не в том, что мы с вами предприняли экскурсионную вылазку, приказ был – стойко сопротивляться безделью, и мы его исполнили. К тому же экскурсия наша имела сугубо познавательную цель. Но происшествие с вездеходом – иное дело. А уж в плане неознакомления с примитивной инструкцией – вопиющий случай. Мы ведь невольно могли подвергнуть срыву сегодняшний старт на «Пересмешник», тем более заменить нас с вами некем. Реестр давно утвержден на самом верху, и не во власти Хансена списать кого-либо на берег. Хотя именно таковым желанием старый пират и горит в данный момент, ручаюсь вам от его имени. Так что, если знаете по памяти какую-нибудь молитву… – Эстремадура в отчаянии пожал плечами. – Говорят, любимое наказание, практикуемое нашим пиратом Командором: поручить провинившемуся самое бессмысленное и самое обременительное занятие и неукоснительно следить за его исполнением. Однажды некий бедолага из марсианских смотрителей всю дорогу у него вручную красил световым маркером днище вспомогательного челночного бота. Вы не представляете, что значит красить световым маркером, с углом расхождения луча в три микрона, поверхность площадью сто пятьдесят квадратов! В общем, к концу пути этот смотритель в поте лица осилил только треть и то проклял собственную бабушку, некогда выбравшую для него профессию.

– А почему Командора Хансена прозвали пиратом? – Арсений попытался перевести разговор на параллельную стрелку, дабы не углубляться в тему, направлявшую и склонявшую его виноватое воображение к печальным видениям.

Эстремадура охотно откликнулся на перемену в предмете их беседы, видимо, тоже затосковал, предоставив простор собственной фантазии.

– Он и есть пират, вы разве не слыхали? То есть был им. Во время второй войны, затеянной КГ против гидропонных плантаторов с Марса, он командовал одним из каперских рейдеров. Из тех, что имели полный ордер на самостоятельные действия. Галлюциногенные растения-трансмутанты ими, само собой, уничтожались на месте, а все остальное, включая и дорогостоящее оборудование перерабатывающих фабрик, поступало в пользу капера. С каждой захваченной преступной головы Хансен тоже имел прибыль, так что противника он предпочитал брать живьем. Чего, конечно, нельзя было сказать о самом противнике. Однажды его сильно потрепали где-то у Южного полюса, чуть не угробили совсем, отправили для регенерации на Землю, но списать его не успели – война кончилась. Тогда Хансену присвоили звание Командора, а после полного выздоровления сунули в гражданский КосмоСпец, хотя и оставили в военном чине. Но все равно прозвище за ним сохранилось.

Услышав краткое изложение биографии Командора, доктор заскучал куда сильнее. Еще бы, историю нарковойн, затеянных Конгрегацией, он помнил достаточно хорошо. Особенно вторую, самую масштабную и безжалостную, когда любые полумеры и компромиссы с плантаторами были отвергнуты. И понаслышке знал, какую роль сыграли в ней каперские корабли. С одной стороны, лихих капитанов пиратских рейдеров превозносили до небес за бесстрашие и мастерскую тактику, с другой – официальных наград никто не присуждал, уж больно методы той войны выходили за рамки общепринятого гуманистического клише. Многие имена вообще остались в тени, а люди, подобные Хансену, несмотря на то что нашли себе гражданское занятие, прежних своих заслуг старались не афишировать. Оно и мудро. Каперские экипажи, вольно или невольно, внушали обывателям подспудные страхи, хотя большинства мирного населения всей системы обе нарковойны никак не коснулись, разве любопытные сводки в новостях и призывы покончить с безобразием на форумах поддержки. И вот теперь Арсению неведомо, сколько времени предстоит провести в одном походе с настоящим космическим пиратом, и лично его, доктора Мадянова, суровый нрав и командные привычки этого пирата коснуться ой-ой-ой как! В самый ближайший срок. Пришлось призвать на помощь всю нехилую закалку Э-модулярного психолога, чтобы справиться с нарастающим дрожанием в поджилках собственного тела.

– Сеньор Рамон, но как именно вам удалось пройти экстремальные тесты, откройте секрет, раз уж мы вместе влипли в общее дерьмо? – задал Арсений еще один интересовавший его вопрос. Чем дальше, тем больше убеждался он в некоторой, если выражаться интеллигентно, непригодности астрофизика к условиям повышенного риска.

– Никакого секрета. Мой двоюродный дедушка по материнской линии – Верховный Прокурор Совета. Он магометанского вероисповедания и свято чтит семью. Так что я, можно сказать, стопроцентный представитель родственного протекционизма. И нисколько не стыжусь. Иначе не видать мне экспедиции, как дырки в собственной, извините, заднице, – Эстремадура и вправду нимало не смутился ни от вопроса, ни от личной откровенности, видимо, искренне считал, что цель в его случае оправдывала средства. – Если взять нашего брата, астрофизика, особенно в области моделей объяснения реликтового излучения, весьма схоластической, нужно заметить, то я там, безусловно, лучший. Так скажите на милость, почему мое безудержное желание знать и понимать должно иметь камнем преткновения какие-то психованные тесты? Я что, благодаря им, лучше проведу спектральный анализ на содержание металлов? Или смогу классифицировать частотные колебания с большей долей вероятности, если правильно отвечу на вопрос: что я почувствовал, когда старушка-прабабка отправилась в мир иной на моих глазах, так и не успев до конца исповедаться приходскому священнику? Но зачем я вам пережевываю давно известное! Наш прикомандированный Герке-Цугундер – тоже не лучший представитель рода человеческого, а про тесты, скорее всего, вообще не слыхал. Правда, его случай отдельный. Как раз по вашей части.

– В каком это смысле? – немного растерявшись от столь прямодушной откровенности, спросил Мадянов. Выходит, сеньор Рамон тоже не лыком шит; если способен вот так, без обиняков, значит, не совсем безнадежен, а тесты иногда ошибаются, ибо писаны человеками.

– К нам его, можно сказать, сослали. Под пикантным соусом, разумеется. Самая великая и зловредная язва Всея Земли, он и в Совете Рациональной Экспансии, где нормальным людям вообще-то делать нечего, и то смог уйму народа допечь. Вот ему и оказали а-а-громадную честь и доверие. Он, дурак такой, ничего не понял и действительно считает, будто у нас он главный, хотя и побаивается Командора. И вообще, у нас в экспедиции все поголовно дураки, уж простите. Умные, те дома сидят.

Потому что поход «Пересмешника» – это очередная глобальная блажь. Отрыжка гигантомании. Оттого в экспедиции одна шваль и весьма одиозные личности. А вы как думали? Прекрасная Кэти Мелоун, может, первоклассный металингвист, но что законченная алкоголичка, это я знаю наверняка. Пообщался за последнюю неделю так, что впечатлений девать некуда. Вы, коллега, пришелец из какой-то аномальной лотереи. У нашей замечательной Таны кардинальные проблемы с дисциплиной, только Хансен и в состоянии удержать ее в рамках. Про Командора я вообще умолчу. А Пулавский – просто старый верный пес, ему все равно, куда лететь, они с Хансеном еще с боевых времен не разлей вода. Говорят, не одну полулегальную сделку провернули вместе. Мой вам совет, пораскиньте мозгами, и вдруг еще не поздно отказаться?

– Поздно. Все, что вы сейчас поведали мне в порыве перевозбужденной откровенности, единственно упрочило мое решение. Да ваша команда – клад для Э-психолога! – Арсений старался придать своему голосу достаточно радостной окраски, хотя ему, чем дальше, тем сильнее делалось не по себе. – А почему вы ничего не сказали о нашем с вами спасителе, о чудном парне Галеоне Антонии?

– А потому, уважаемый коллега, что я ровным счетом ничегошеньки о нем не знаю! И никто не знает! Кому ни задашь вопрос, все только пожимают плечами. Кажется, кроме Командора, об этом Галеоне ни одна живая душа не имеет ни малейшего понятия. Но Хансен не станет распространяться, уж поверьте. Я знаете, что думаю на сей счет? – Эстремадура хитро подмигнул доктору косящим глазом. – Наверное, он мальчишкой пиратствовал у старого Юла на капере, и, как видите, стоящей профессией так и не разжился. Парень, конечно, в состоянии сурово разобраться с манкирующим обязанностями вездеходом, но это как раз и свидетельствует о том, что он из малообразованного круга. Ну кто из нас с вами способен отладить хотя бы примитивного квазиповара? А приходят ребята из технической службы и вправляют ему мозги. И тоже обзывают нас безрукими интеллектуалами. Так что все сходится.

– Не похож он на обычного ремонтника, – возразил звездочету Арсений, и это было правдой. Слишком заметен был Гент, он же Галеон Антоний, тревожен, как непроходимая топь под чистой водой, такие всегда индивидуалисты и скрытые лидеры, никак не в общей массе. Арсений редко ошибался в людях на этот счет. Точнее, никогда. Спутать человека ведомого с личностью самостоятельной вплоть до агрессивности вообще невозможно.

– Откуда вы знаете, что он там делал у Хансена? Может, служил охотником за головами? Малопочетная профессия, зато нужная. Иначе бы марсианские поганцы-плантаторы до сих пор мутили пространство по всей системе. Только бывшие вояки – обычно люди мирные, вы и сами знаете. Разве хлебнут лишку и ударятся в воспоминания, и то больше для куража, – успокоил скорее свои собственные сомнения Эстремадура.

– Может быть. Но раз уж Командор включил его в походный реестр, значит, видит в нашем Галеоне Антонии определенную пользу. Вряд ли парня навязали ему со стороны, – высказал свои соображения Арсений, однако некоторое беспокойство по поводу улыбчивого Гента, давеча поселившееся в нем, так никуда и не улетучилось.

На станции их ждал сюрприз. И далеко за ним ходить не пришлось. Сюрприз вышел к незадачливым путешественникам сам. Командор лично встречал их у переходного шлюза местного прокатного бюро. Обычно старый Юл, хоть издали, хоть вблизи, ничего жуткого и угрожающего своей фигурой никому не внушал, несмотря на то что роста он был излишне даже высокого и выражение лица имел холодно-решительное. От природы нескладный, словно уездная пожарная каланча какие Арсений видел на картинках, вовсе не гора мышц и скульптурной плоти, скорее костлявый, чем худой. Плюс кудлатая рыжая шевелюра, мясистый нос и очень светлые, навыкате, водянистые глазищи, как у крадущегося кота, затевающего проказу. Вот только пренебрежительная манера цедить слова в адрес любого собеседника, пусть и много выше по рангу, да еще способность легчайшей мимикой выражать собственное превосходство над «штатской шушерой», спустя несколько секунд после общения с Командором вызывали у его визави, как правило, чувство абсолютной своей неполноценности. Но теперь пират Хансен показался бедному доктору точной копией иного Командора, каменного гостя, явившегося покарать провинившегося донжуана. Арсений тихой мышкой семенил чуть позади решительно шагающего навстречу судьбе сеньора Рамона, а звездочет по молодости и глупости делал вид, будто ему все нипочем, будто он на равной ноге с отставным пиратом Хансеном. И пусть, думалось Арсению, зато выйдет вместо громоотвода, так ему и надо, нечего было затевать эту пустую, никому не нужную, скверно закончившуюся экскурсию. Ныне у него, Арсения, случится шанс ехидно понаблюдать, как велеречивый астрофизик вместе со всей своей деланной самоуверенностью станет главной мишенью командного гнева.

– Хансен, нечего сверлить меня взглядом, вы не лазерная дрель, а я не дырка в стене, – Эстремадура напустил на себя изрядно беспечной независимости, как бы желая свести конфликт к ничего не значащему пустяку.

«Самое неудачное вступление к разговору проштрафившегося субъекта с начальством», – отметил в уме Арсений и уже с некоторым любопытством стал отслеживать дальнейшее развитее сюжета, однако по-прежнему держась чуть позади зарвавшегося астрофизика.

– Поздравляю вас, Рамон, – тут же плотные сухие губы Командора растянулись в резкую, сардоническую улыбку, ничего хорошего в принципе не предвещавшую. – Ваше прошение о наблюдении за не идентифицированной кометой в секторе лямбда-8 мной отклонено. Бесповоротно.

Как догадался Арсений, удар был нанесен звездочету чудовищный. Коротко и ясно! С Эстремадуры мигом сошла вся спесь и наигранное легкомыслие, остался голый пшик и отлетел жалобный стон, астрофизик на глазах у досужих зрителей растекся в жидкую молящую о пощаде лужу протоплазмы, всем своим видом выражая готовность к любому бесполезному труду, но только не это! О нет, только не это!

– Хансен, вы же пошутили? Постойте, постойте, куда же вы? – это несчастный возопил уже во след удалявшемуся прочь Командору. – Только скажите! Вы пошутили? О матерь божья, за что?! Да погодите, я хоть на колени!..

При виде подобного отчаяния доктору Мадянову стало вдруг стыдно за собственную корыстную пассивность. Арсений никогда не почитал себя за труса, тем более не хотелось казаться таковым в присутствии Командора, который черт-те что мог подумать о своем новом, слишком осторожном Э-модулярном психологе.

– Господин Командор! Послушайте! Сеньор Рамон вовсе не виноват! Я, так сказать, на собственный страх и риск! Уговорил! – Арсений произносил слова отрывисто, четко разделяя речь на короткие ударные предложения, и делал это умышленно. Однако не помогло.

– Как не стыдно, Рамон! – обернувшись на ходу, бросил насмешливо Хансен, словно не замечая совсем доктора и его усилий. – Заодно и новичка подучили врать. Ай-ай-ай! – и прошествовал себе дальше. Но, словно передумав, обернулся еще раз: – А вы, доктор, не огорчайтесь. Ваши штрафные очки останутся за вами, и когда их наберется достаточное количество…

Более ничего коварный пират не сказал, предоставив тем самым Арсению полный простор для самостоятельного воображения всех прелестей от возможной в будущем ситуации. Набирать достаточное и загадочное количество штрафов доктору не хотелось, впрочем, Эстремадура тоже было жаль.

– Сеньор Рамон, погодите страдать раньше времени! Может, он еще передумает? Или мы постараемся и убедим, – как сумел, утешил Арсений опального звездочета.

– Кого? Эту сушеную сволочь, Юла? Как же, держите шире ваш энергетический накопитель! Раз сказал, два сделал, и кончено! Гранитный лоб, тупая пиратская колода! Зачем, зачем, скажите мне, я отправился с вами на этот проклятый мемориал? Какого гнусного беса вам там было надо? Вдобавок окаянный вездеход и его идиот-конструктор, которому, надеюсь только, свербит сейчас в гробу! А вы тоже хороши! Не можете отличить паршивый сканер-ключ от собственной пиписки! – сеньор Рамон ругался весьма интеллигентно, хотя от этого вряд ли более справедливо.

Доктор его не перебивал. Вышло бы бессмысленно, разве еще сильнее распалило Эстремадура на замысловатые изысканные ругательства. Если бедняге угодно винить в собственном разгильдяйстве любого встречного-поперечного, то что же, Арсений не прочь выступить в роли скорбного и виноватого слушателя. И это тоже было его работой. Хуже всего, что гневный запал на первого попавшегося под руку у сеньора Рамона скоро пройдет, а вот тогда незадачливый звездочет впадет в настоящую прострацию: видимо, вожделенная, утраченная комета представляла для него значительную часть смысла всей ученой жизни.

– Пойдемте лучше выпьем, коллега! – доктор нашел единственный сейчас подходящий способ отвлечения сеньора Рамона от фатально мрачных мыслей. – В дороге многое случается, особенно если она дальняя. Мы с вами непременно придумаем, как сделать Командора вашим должником. А там и комета будет не за горами.

– Вы полагаете? – то ли идея распития пришлась звездочету по вкусу, то ли он действительно уверовал в способности Арсения, но только сеньор Рамон чуточку просветлел лицом. – Тогда пойдемте. До старта целых пять часов.

– Надо же! А мне показалось, что полный световой день прошел! – изумился Мадянов. Оказывается, все их катастрофическое путешествие длилось вовсе не так и долго. Удивительно, как хрупкая структура личного человеческого времени то растягивается до невозможности, то ужимается до непреодолимой крайности! Всегда Арсений поражался вышеозначенной способности сознания столь вольно обращаться с непреложными физическими величинами. А впрочем, так ли уж они непреложны, и существует ли вообще это самое время, помимо каждого отдельного индивидуума?

Тем не менее выпить было просто необходимо. Неправильно отработанное похмелье: вместо лечебного ничегонеделанья и оздоровительных граммов – занудное совещание и экстремальный поход, давало о себе знать. В коленках появилась предательская дрожь, в голове посторонний шум, в недрах живота жгуче вопияла о себе знойная безводная пустыня.

Станция «Древо Игдрасиль» была тот еще крольчатник. Без преувеличения. Да и куда уж больше, одна центральная громадина, исключая вспомогательные филиалы и космодром, занимала около двадцати с лишком квадратных километров. Настоящий город в степи, то есть, пардон, в лунной пустоши. Но людей на станции обитало не так уж и много. В смысле постоянного контингента. Да и непостоянного тоже. Сколько бы ни привирал Эстремадура насчет великой тучи туристической воскресной саранчи, все равно, привези сюда хоть тысячу человек, а потеряются в масштабе станционного пространства. В то же время большинство помещений «Древа» и не было рассчитано на людей: бесконечные технические ангары, автоматические службы информационной связи, горы исследовательского оборудования, целые галереи искусственных, вычисляющих и анализирующих мозгов, вдобавок гравитационные накопители занимали собой никак не меньше десяти гектаров. Как и повсюду, на этой станции сотворенная человеком мертвая, обслуживающая его природа вытесняла своего хозяина на окраинные задворки.

Жилых центров всего-то было два. Для постоянных обитателей и для временно пришлых. Вторых не допускали в секретные, рабочие зоны к первым, а собственно первые смотрели свысока и немного завидовали вторым. Однако центральный гостевой кафетерий всех уравнивал в правах. Овальное, очень низкое помещение, достаточно обширное, хотя просторы его скрадывались из-за сильно нависавшего потолка, что и создавало приватный уют, если вы, само собой, не страдали клаустрофобией или боязнью гробниц. Кафетерий, с негласным, но известным всему свету названием «Дельфийский оракул», был центральным местом в периферийной системе, куда бурным потоком стекались всевозможные сплетни, достоверные и недостоверные слухи, и даже просто намеки на эти сплетни и слухи. Нередко приговоры и предсказания, навеселе произнесенные или случайно брошенные в «Дельфийском оракуле», невесть почему и как сбывались и происходили в угаданных местах, несмотря на то, что ученые-аналитики разных штабов и комиссий Содружества уверенно утверждали обратное. О заведении ходила дурная слава, и у многих на устах была поговорка: «Хочешь, чтобы кошмарный сон стал явью, расскажи о нем в “Дельфах”, подразумевая, конечно, не легендарный греческий полис, а мрачноватый и грязноватый лунный кафетерий.

Ничего сверхъестественного в «Дельфийском оракуле» и в помине не было. Перед Арсением предстал всего-навсего средней руки питейный салун, каким на Земле погнушались бы большинство людей интеллигентных, с отнюдь не разнообразным выбором спиртного, даже на вчерашнем банкете вышло куда богаче. Исцарапанные гипергласовые, гнутые дугой столики (и как это умудрились попортить сверхпрочный материал, вот что диво!), на каждом пульт голографического меню, овощные чипсы в веселеньких коробках – включено в стоимость в неограниченном количестве – все одно много этой дряни не съешь, а более никаких закусок. Нынче в «Оракуле» было относительно людно. Сравнительно, конечно, с полупустыми помещениями станции. Несколько наемных пилотов с грузовых челноков, а вместе с ними парочка распорядителей-докеров шушукались в ближнем к дверям углу, видимо, усиленно создавая те самые сплетни, которым на выходе суждено сделаться реальностью. Хмырь с эмблемой «баобаба» станции на форменном комбинезоне в одиночестве гордо сидел в самом центре зала, явно ища ответов о смысле жизни в недрах мутного молочно-серебристого потолка. И конечно, тут же присутствовала Кэти Мелоун, где же ей быть, судя по отзывам об этой даме астрофизика Эстремадура. Она озиралась вокруг в поисках подходящей компании, в руке у нее мерцал благородными переливами полный фужер фруктового эрзацконьяка. Арсений и сеньор Рамон немедленно оказались обнаруженными, и уже немыслимо вышло бы отказаться от ее общества, хотя обоим видеть сейчас Кэти желалось меньше всего.

– Нечего стесняться, ребята! – поприветствовала их Кэти, хитро подмигнула сильно накрашенным глазом. – Только что тут прохлаждался толстая морда Цугундер, значит, и нам с рук сойдет.

– А нам и так все равно. Хуже уже не будет, – грустно оповестил ее Эстремадура, и тоже вызвал себе коньяку. – Юл зарубил мою комету, – поделился он новостью с Кэти неизвестно зачем.

– А-а-а! Выходит, дрянь дело, – посочувствовала ему Мелоун, в ее нынешнем состоянии она была готова сострадать кому угодно и в чем угодно.

Они просидели втроем не меньше часа, ведя светскую беседу, в основном состоявшую из возгласов «ой-ой!» и «ай-ай-ай!» с вариациями. Зато Арсений окончательно пришел в себя, сеньор Рамон созрел до мальчишеской готовности смотреть в лицо негодяйке-судьбе, а металингвист Мелоун уже напрочь позабыла, какого собственно черта она вообще делает на «Древе Игдрасиль». Когда позади доктора вдруг раздался тихий и приветливый, однако, незнакомый Арсению голос:

– Извините, что прерываю приватное здесь общение. Я лишь и только намеревался поздороваться с вами, мой мальчик, – и на плечо сидящему рядом сеньору Рамону опустилась смуглая, тонкая, очень ухоженная рука.

– Не может быть! – осекшийся на полуслове астрофизик вздрогнул, обернулся и немедленно вскочил со своего места в глубоком изумлении. – Как, вы? Здесь? Я думал, это была чья-то шутка! Ох, простите! Рад приветствовать вас, господин Го! Позвольте также представить моих коллег.

Тут Эстремадура поклонился, потом по очереди назвал присутствующих, сначала даму, вслед за ней самого доктора Мадянова. И последним – неожиданного незнакомого гостя. Впрочем, совсем незнакомым он не был, в смысле Арсений никогда не встречался с ним лично, но тысячи раз видел это вежливое, немного печальное лицо на сканер-портретах, в обращениях Всемирной Сети и просто с экрана ц-панорамных каналов. Перед ним собственной персоной стоял и учтиво кланялся магистр фундаментальной философии, доктор Го Цянь.

Армия – это здесь вам не тут! Здесь вам быстро покажут, как водку пьянствовать и безобразие нарушать!

Четвертая солдатская мудрость

Если бы на любой рядовой игровой викторине панорамного шоу прозвучал вопрос: «Кто из самых заслуженных граждан Земли доставляет наибольшее количество хлопот правительствам Содружества, не делая при этом ровным счетом ничего?», то однозначный ответ нашелся бы у каждого зрителя. Доктор Го Цянь. Почтенный профессор Пекинского университета, почетный профессор университетов столь многих, что их список вряд ли уместился бы в разумные пределы, магистр фундаментальной философии Го Цянь досаждал верховным чиновникам системы уже одним своим существованием. Даже если ничего не говорил, в то время как его об этом просили. И то, подумать только, когда весь обитаемый мир захлебывался от восторга по поводу великой и окончательной победы могущественной Конгрегации Гиппократа над бандитскими формированиями марсианских плантаторов! Когда доктора медицины Пьера Дюрана, единственного в Конгрегации носившего временный маршальский жезл, венчали бриллиантовой семиконечной звездой Содружества! Когда каждый из пятисот ц-панорамных каналов бесперебойно транслировал народные праздничные гулянья, перемежающиеся пламенными речами победителей! Когда самый мало-мальски заметный человек, хоть раз показавший свое лицо во Всемирной Сети, считал своим долгом выражать восторги публично! В течение всех этих бесконечных «когда» доктор Го Цянь вежливо молчал.

А затем, однажды, месяц спустя, прямо посреди торжественной Гражданской Ассамблеи Содружества в момент выступления самого маршала Дюрана, приглашенный в президиум магистр Го тихо встал со своего места и, не переставая вежливо кланяться направо и налево, взял, да и ушел себе прочь, никому ничего не объяснив. Чем весьма и весьма напакостил устроителям в смысле парадной победоносности их мероприятия. После магистр сделал заявление на местном пекинском городском канале, и заявление то немедленно было растиражировано по Всемирной Сети. Дескать, лично он, доктор Го Цянь, вовсе не имел в виду никого оскорбить, тем более заслуженного маршала Дюрана в день его собственного чествования, но только скромным своим уходом желал указать на возможную опасность, о коей правительства Содружества Семи Держав могли и позабыть или попросту упустить из виду. На вопрос, в чем же глубокочтимый доктор видит эту саму опасность, магистр Го Цянь ответил без обиняков. Нехорошо, если почтенная Конгрегация, почивая на лаврах, позабудет о самой цели своего создания, превратившись в диктаторски настроенную полувоенную, полуполицейскую хунту. И вместо неусыпного бдения за правом каждого гражданина системы на здоровую и долгую жизнь примется вмешиваться в насущные дела Содружества, политические, армейские и финансовые. То есть пожелает стать как бы восьмой невидимой силой, оным действием нарушая и без того зыбкое равновесие крупнейших весьма влиятельных и весьма честолюбивых держав.

Маршал Дюран оскорбился, сделав ответное заявление в очень грубых, свойственных скорее солдафону, чем доктору медицины, и крайне вульгарных выражениях. Сама Конгрегация немедленно выпустила меморандум-обращение ко всем семи правительствам Содружества, публично провозгласив, что всегда преследовала лишь самые чистые и гуманистические цели, а, к примеру, о тайном контроле и влиянии никто из руководства КГ даже не помышлял. Доктора Го полили грязью с ног до головы, обвинили в паранойе и маниакальном человеконенавистничестве, кто-то из окружения маршала, из числа особенно прытких адъютантов, потребовал от магистра всенародного покаяния. А доктор Го Цянь, сказав все, что хотел сказать, равнодушно безмолвствовал, единственно взял в университете академический отпуск для создания очередного метафизического труда. Впрочем, вскоре вопли разгневанных врачей-воителей и их прихлебателей мало-помалу заглохли сами собой.

Но скромное выступление доктора не прошло даром. В Содружестве тоже не дураки сидели. Собачья травля шла своим чередом, когда главы Семи Держав уже принимали меры. И как вонючий ушат с помоями обрушили на Конгрегацию регламентирующий указ: запрет на военные чины для всего руководства, передача боевой техники и человеческих армейских резервов под эгиду правительства каждой территории, маршала Дюрана – в почетную отставку, само КГ поступало в контрольное ведение Верховного Прокурора. После этого Западный, Великоросский и Восточный Стратегический союзы тут же перегрызлись, кому чего достанется, маршал Дюран едва не поднял восстание, КГ объявила указу бойкот, дело чуть не окончилось вселенским мятежом. Только тогда все до одного поняли, что исключительно благодаря тихому пекинскому доктору удалось избежать глобальной опасности для мирного равновесия системы. Что хватись чуть позже, и многоголовую воинствующую гидру набиравшей силу Конгрегации уже не смогли бы нейтрализовать столь бескровным, пускай и шумным способом. Разумеется, доктору Го никто доброго слова не сказал, не то чтобы выразил благодарность.

Отныне всякий раз, когда в ответ на совершенно ясный и однозначный вопрос магистр Го Цянь учтиво замолкал, державные умы в тревоге ждали неприятного подвоха. Даже если доктор Го отказывался говорить совсем. Это означало только, что не стоит попусту тратить слов, ситуация не настолько сложна, чтобы претендующие на всезнание правительства не смогли найти решения самостоятельно. И как правило, находили.

А потом стыдились собственного неразумия. Уж конечно, это не добавляло особенного чувства горячей любви по отношению к доктору Го Цяню. Со временем он стал как бы знаменитостью с отрицательным знаком, горькой пилюлей, от которой рады бы отказаться, но никому не охота помирать. Хотя у доктора Го со временем сложился и свой собственный круг почитателей. Ученые, занятые реальным делом, а не трибунным словоблудием, верные ученики, плюс тайные поклонники его гения, отличавшиеся интеллектом выше среднего, да и просто неглупые, здравомыслящие люди, считавшие: если у них самих не хватает на все про все мозгового вещества, то очень хорошо, что на свете есть такой доктор Го Цянь. К числу последних относил себя и Арсений Мадянов.

И вот теперь легендарный человек стоит перед ним и учтиво кланяется, словно в его жизни никогда не было большего счастья, как познакомиться с доктором Мадяновым, о существовании которого знаменитый магистр до сего дня наверняка не имел ни малейшего понятия.

– Неужели вы все-таки решились? – закончив представительские церемонии, спросил китайского магистра Эстремадура.

– О, не так! Это, наконец, решился Совет, а мое желание присоединиться к вам осталось совсем неизменным, – с приятной улыбкой ответил ему доктор Го.

– Значит, вы окончательно летите с нами?! – с нескрываемым восторгом всплеснул руками Эстремадура. – Я сейчас прямо готов напиться от счастья!

– По-моему наблюдению, вам хватит уже, мой мальчик, – с лукавой смешинкой ответил сеньору Рамону магистр. – Лучше поведайте мне, как скоро я смогу разыскать уважаемого Командора нашей экспедиции. Не осмеливаюсь просить вас отрываться от приятного времяпрепровождения…

– Ну что вы, что вы! Для вас, высокочтимый коллега, я согласен голыми руками дезинфицировать станционный мусоросборник, не то что!.. А впрочем, я готов немедленно идти!

Сеньор Рамон спешно сунул палец в голограмму счетной кассы, от радости заплатив за всю честную компанию.

– Если позволите, я с вами!.. То есть если не стану помехой! – постарался напроситься Арсений, так как перспектива остаться тет-а-тет с изрядно захмелевшей Кэти Мелоун его совсем не вдохновляла.

– Как раз наоборот! – с энтузиазмом отозвался сеньор Рамон, кажется, он слегка неловко чувствовал себя в подвыпившем и непрезентабельном виде подле великого человека, и разбавить компанию совсем не считал излишним. На что, собственно, и сделал расчет доктор Мадянов.

Из отрывисто краткой и не самой содержательной беседы по дороге к временному командному отсеку пирата Хансена все же Арсений успел уловить главную суть. Магистр Го Цянь, как оказалось, изначально высказал намерение присоединить свою особу к членам экспедиции «Пересмешника», однако до последнего времени дожидался решения Совета Рациональной Экспансии. Палки в колеса усиленно вставляла и злопамятная Конгрегация, потому доктору с благочестивым терпением и упорством, достойным самого далай-ламы, пришлось долго доказывать, что он в свои семьдесят два года ни в чем не уступает принятому стандарту биологического возраста в сорок лет. То есть по всем параметрам Табели Долголетия подпадает под разрешительную статью о дальних космических исследовательских походах. И все равно его стойкость испытывали до последнего, лишь сегодня утром он получил в штаб-квартире Совета нужное разрешение, после чего тут же вылетел с местного космодрома в пригороде Абу-Даби, где, как известно, сия штаб-квартира и находится. Теперь ему необходимо зарегистрировать словесное согласие Командора, что, по сути, являлось пустой формальностью, потому как он уже имел панорамный контакт с Хансеном, но необходимо присутствие свидетелей для придания всей процедуре видимой законности. А в этом смысле доктор Го Цянь соблюдал непреклонную решительность. Закон есть закон, даже если от него остается голая буква и ничего кроме.

Арсений проводил честную компанию до дверей начальственного помещения, следовать дальше он не имел ни малейшего желания. Впрочем, это самое можно было сказать и о помрачневшем лицом сеньоре Рамоне, но тому по необходимости предстояло отважиться на незапланированное свидание с пиратом Хансеном. Ибо другого второго, положенного законом свидетеля, доктор Го искать не захотел. За первого сойдет и навигатор Закериди, магистр с удовольствием согласился на ее присутствие.

– Вам не нужно расстраиваться, мой мальчик, – утешал доктор Го Цянь совсем приунывшего было астрофизика. По дороге магистр уже успел выслушать печальнейшую на свете повесть о несправедливой разлуке звездочета с его кометой и, похоже, преисполнился искреннего сочувствия к ситуации. – Даже самый могущественный властитель всегда слабее силы случайных обстоятельств. Я одно могу сказать о господине Хансене – он только исполнительный слуга своего дела, но никаким способом не тиран. Поэтому вам стоит набраться терпения и проявить услужливость, однако без раболепия. И уверен тогда буду – ваше небесное тело к вам еще вернется.

– Я именно то же самое говорил вам раньше, сеньор Рамон, – Арсений не удержался от невольного побуждения похвалиться перед магистром.

– И вы совершенно правы, уважаемый доктор Арсений, – поддержал его доктор Го Цянь.

Мадянов тут же вспомнил: в китайском обычае ставить на первое место фамилию, а вовсе не имя, как это сделал Эстремадура при его представлении. Надо будет однажды вежливо поправить магистра, хотя вообще-то пусть называет как больше нравится. Существа дела это нисколько не меняло, как ни в малой степени не уменьшало уважения к самому доктору Го.

– И я вижу, вы уже успели подружиться, – после короткого молчания продолжил мысль магистр.

– Не то чтобы! Но, по взаимному несчастью, успели влопаться в общие неприятности, – поморщился в ответ Эстремадура. – Правда, мне больше досталось горьких плодов.

– Ничто нельзя разделить точно поровну, даже смерть, – тихо произнес доктор Го Цянь, как бы обращаясь исключительно к самому себе, но и на двух его спутников слова те произвели впечатление.

Распрощавшись у командорского порога окончательно с обоими, Арсений отправился в свою комнату собирать нехитрый багаж. Старт должен был состояться уже совсем скоро, а среди вещей доктора Мадянова царил бесподобный кавардак. По счастью, имелось их не так уж много, основное, казенное снаряжение еще вчера переправили на «Пересмешник», Арсению же оставалось упаковать только личную разрешенную поклажу. Его на мгновение позабавила мысль о том, что высокое экспедиционное руководство, обитавшее где-то в заоблачных высях далекого и недостижимого Совета в Абу-Даби, отдельной статьей запретило брать на борт так называемые «меморабельные комплекты», включавшие в себя голографические панорамные записи друзей и близких родственников и вообще любые изображения привычных и дорогих сердцу мест и предметов. А вот в отношении алкоголя никаких санкций не последовало вообще. Мадянов и провез полулегальной контрабандой через лунный санитарный пост (автоматические контрольные мембраны задали по очереди нежными голосами один и тот же вопрос, на который доктор, разумеется, ответил «нет» и «отсутствует») концентрированный под давлением натуральный экстракт чистейшей лимонной водки: разводи один к семнадцати с четвертью и получай удовольствие. Концентрата (три полигласовые баклаги по пять литров каждая) должно было хватить лет этак на семь-восемь коллективного умеренного пьянства, а если не умеренного, лишь слегка в режимном походе, так и до седых волос. При условии, конечно, что никто не станет особенно поощрять Кэти Мелоун.

Вот уже не первый раз задавался Арсений вопросом, как же это все получается? Хоть и с урезанными правами, а Конгрегация Гиппократа, выходит, могущественная организация. Ни единое нынешнее открытие, пускай совсем не из области общей медицины, но имеющее косвенное отношение к человеку, как к предмету анатомических наук, не могло пройти мимо КГ, так гласил суровый международный договор. Каждая личность имеет нерушимое и не обсуждаемое право, подобное праву дышать, на максимально долгий срок своей жизни и всю мыслимую квазибиотическую помощь, включавшую в себя индивидуальное генетическое выращивание и замену даже таких трудоемких и ювелирно-тонких биоизделий, как некоторые отделы головного мозга. Говорили, что очень скоро КГ планировала ввести в бесплатный список и косметические процедуры, умножавшие красоту, и собственно услуги психологов, включая тех из них, кто имел Э-модулярные лицензии. Давно канули в темное прошлое «никотиновые» вердикты, разорившие сигаретных магнатов, отгремели уже пафосные нарковойны, и самое человечество скоро привыкло не жрать в свое удовольствие, а питаться согласно правильным оздоровительным нормам. И нате, пожалуйста! Милое, старое пьянство как процветало тысячи лет назад, так и сохранилось в первозданном виде до сих пор, даже распустилось особенно колоритным пышным цветком, сводя на нет все усилия евгеники. Конгрегация, собственно, и не пыталась бороться, словно в наказание оставив людям последствия тяжкого похмелья, однако (о чем судачили в кулуарах) нарочно отказавшись создавать универсальное лекарство против «аморального» порока. Но это было всего-навсего вяканье из-за угла. Отнять последнюю, разухабистую радость у человека разумного не решился никто.

Перед стартом обязательно состоялось построение. То есть старый Юл попросту согнал весь вверенный его попечению контингент в одну кучу, откровенно проигнорировав бурное недовольство фон Герке-Цугундера, не пожелавшего в куче быть и все еще не распрощавшегося с бредовой идеей непременно сказать напутственную речь. Ее, в смысле речь, произнес сам Хансен, и речь та вышла в меру краткой, хоть и неприятной по содержанию.

– Мне нет никакого дела до вашего морального облика, господа гражданские. И вообще, откровенно говоря, наплевать на физиологические и нравственные пороки других, если не нарушается действующее в Содружестве регламентарное право, – Командор несколько пристальней, чем обычно, посмотрел на Кэти Мелоун, неважно державшуюся на ногах, пропустил мимо одобрительный кивок Цугундера. – Но скажу только один раз и повторять не стану. Начнете задевать мой штатный экипаж или вовлекать его в незапланированные увеселительные мероприятия – пожалеете, что прежде того не удавились в переходной барокамере. То же самое, если вовремя и качественно не исполните собственных рабочих обязанностей согласно аварийному расписанию. Наказывать стану, не принимая во внимание личность провинившегося. На этом все.

Гражданские переглянулись между собой, штатный экипаж тоже. Мадянов с удивлением отметил, что, кроме Пулавского и навигатора Закериди, его давешний спасительный знакомец Гент тоже щеголял в полном форменном летном комплекте, более того, имел нашивки контролирующего пилота и даже, кажется, второго ранга. Вот тебе и недалекий парень из малообразованного круга! Ошибочка вышла, дорогой сеньор Эстремадура! Сколько нужно учиться на такие вот нашивки, Арсений знал лишь приблизительно, но срок этот мало уступал в количественной части стандартному образованию космобиолога. Остальная заштатная публика, в будущем должная составить мирное население «Пересмешника», несколько сконфуженно оглядывала свои новенькие, сегодняшним днем полученные, неоново-синие полукомбинезоны и куртки, положенные рядовым космогаторам обслуживающих блоков. Особенно недовольным выглядел Герке-Цугундер, и по его лицу было видно – при первом же удобном случае он сменит эту дрянь на что-либо более солидное и подходящее в смысле костюма. Один только доктор Го Цянь с детским интересом щелкал многочисленными клапанами своей одежи, включал и выключал голографические датчики, и даже умудрился запустить на всю катушку локальный охладитель воздуха, отчего на его куртке немедленно образовалась легкая изморозь. Магистр забавлялся от души и все же не забывал учтиво и несколько извинительно улыбаться в сторону соседей. Его самого пребывание в общей куче ничуть не смущало.

– А вас, мой дорогой Го Цянь, все вышесказанное нисколько не касается, – вдруг, ко всеобщему изумлению, обратился Командор к развлекавшемуся во всю ивановскую магистру. И обратился достаточно фамильярно, как бывает в обыкновении общаться между собой только очень близким и очень давним знакомым. Надо ли упоминать, что при этом заявлении Герке-Цугундер съел огромный лимон, так его скривило. – Будьте моим гостем, если угодно. А если нет, выберете себе любую общественную нишу по вашему вкусу и усмотрению.

– Благодарю вас, уважаемый Юл. Но меня абсолютно может устраивать положение вашего подчиненного в любой сфере, какую вы сочтете мне указать.

Доктор Го объяснялся несколько непривычно для окружающих, давно привыкших к общепринятому Романскому Сленгу, как правило, использовавшемуся, если собиралась группа разноязычных собеседников. Но видимо, следовало сделать скидку на то, что доктор Го Цянь, как было широко известно, вообще не любил переводить свои речи сам, пользуясь услугами сетевых трансляторов. А те обычно не отличались высокой лингвистической добросовестностью. Привычка – вторая натура, впрочем, говорил магистр занятно. Арсению так даже понравилось. Он про себя непременно решил вывести с помощью расчетного семиотического анализа индивидуальную психологическую топографию доктора Го. В тайне, разумеется.

– Время перелета – восемь стандартных часов пятнадцать минут. Примерно. Именно это время настоятельно советую гражданским использовать для сна. Экипажу – приказываю, – отчеканил последнее распоряжение Хансен и, никого не дожидаясь, первым шагнул в переходной шлюз.

В полете, мягком гравитационном скольжении по дуге, Арсений выспался на славу. К счастью, чартерный челнок отличался повышенной комфортабельностью вовсе не из-за присутствия на борту действующего комиссара Совета, а исключительно ради журналистской братии, также следовавшей спецрейсом и призванной осветить старт «Пересмешника» личными переживаниями увиденного.

Прибыв на орбитальную межпланетную станцию, вращавшуюся вокруг Солнца по собственной траектории сравнительно невдалеке от Марса, будущая команда «Пересмешника» устроила бестолковую беготню. Обыденное для гомо сапиенса дело – хватиться в самый последний момент, что чего-то недостает или кого-то потеряли. Эстремадура где-то ухитрился посеять личный багаж, а во время его розысков Тана и Галеон Антоний посеяли самого сеньора Рамона. В свою очередь, надутый павлин Герке-Цугудер, порывшись в портативном заплечном контейнере, вдруг обнаружил, что забыл на лунной станции личную фильмотеку цветных сновидений, и впал в настоящую ипохондрию, однако благодаря этому обстоятельству перестал ежеминутно всем мешать. Арсений тоже как раз теперь и весьма вовремя вспомнил, что так и не отправил своим друзьям панорамные виды «Древа Игдрасиль» и себя самого в костюме бравого космогатора.

Вскоре погрузка была завершена. И только сейчас, наблюдая через панорамные экраны довольно просторной кают-компании внешний мир, так сказать, «за окном», Арсений пришел в некоторое замешательство. Конечно, он знал о том, что стартовая установка-прототип, предназначенная для отправки «Пересмешника», являет собой некую кардинально новую конструкцию, но все же ничего подобного увидеть не ожидал. То, что транслировали ему объемные, парящие в воздухе экраны кают-компании, вообще не укладывалось в голове. Он уже видел похожие модели и сам себе не мог поверить, где именно. В развлекательном загородном клубе, в амфитеатре стендовой стрельбы, там предлагалось сбивать тарелочки из гипергласа при помощи безобидной ударной звуковой волны. Развлечение для ответственного и общественно полезного лица из числа карьерных середнячков, но занимательное. Ныне перед Арсением предстало на экранах нечто похожее, хотя и не соизмеримое в гигантских своих размерах. Подобный выпуклому метательному диску, «Пересмешник» был закреплен именно на таком же стенде, от которого отходила огромная рука-держатель, упиравшаяся на висевшую в пустом пространстве платформу. И более ничего.

– Я сплю. Или мне все кажется. Скорее пустое ведро полетит, чем эта штука, – Арсений и сам не понял, как произнес собственные недоумения вслух.

– Ограниченность и предвзятость, коллега, мешают вам понять. Все принципиально новое вырастает из самых невозможных вещей. Хотя вы, разумеется, имеете весьма скромное понятие о базовых основах гравитационной энергетики. Несмотря на то что ежесекундно пользуетесь ее плодами, – сказал за его спиной небольшую уничижительную речь нашедшийся в конце концов Эстремадура. Он получил очередной нагоняй от Хансена, сильно отсрочивший его радужные мечты записать космического пирата в свои должники, и от этого сеньор Рамон был сильно не в духе.

– Коли вы такой умный, объясните мне, дремучему человеку. И нечего издеваться. Я уж видел, хороши вы были, когда вопили: «Грядет с небес!», не удержался и подпустил шпильку Арсений, а не мог не знать: классически его поведение вызовет излишнее раздражение у звездочета. Ведь молодежь ни в какие времена не терпела над собой насмешек.

Ему повезло – тема оказалась слишком близка даже для удрученного обстоятельствами жизни юного астрофизика, и сеньор Рамон соизволил дать некоторые сведения, хотя в своеобразной весьма форме:

– Персонально для невежественных лунных спринтеров я снизойду до устранения их вопиющей безграмотности! По-вашему, что такое вообще энергетика, возникшая после открытия природы элемента гравитона? Отвечайте непременно, как думают ваши собственные отсталые мозги, а не по школьным учебникам!

– Ну-у-у, в основном это специальные устройства, перерабатывающие гравитационное поле в иные виды энергии. Там, кажется, есть соответствующие формулы, – неопределенно ответил Арсений.

– Формулы есть. Правда, лично вам они никак не помогут. Стандартный и общеизвестный повсеместно недостаток образовательной системы. Напичкать сознание ничего не сообщающими в смысле миропознания математическими выкладками и совершенно умолчать о сути отображенных в них вещей. Прежде чем возникли эти формулы, а возникли они вовсе не на пустом месте, сколько выдающихся умов ломало головы над проблемой вещества и его массы! В отношении, так сказать, «чтойности» этих вроде бы расхожих понятий.

Вы только подумайте, вовсе не теоретики математической физики ответили на сей сакраментальный вопрос, но едва тогда народившаяся фундаментальная философия! Имя Клима Любомировича вам о чем-нибудь говорит? А должны помнить, ведь он ваш соотечественник, хотя и умер сравнительно давно.

– Говорит, еще бы! – возмутился Арсений. Ему ли было не знать о выдающемся человеке, которого без ложного преувеличения именовали Стагиритом Сверхнового Времени.

– Ну, имя, допустим, нечто и говорит. А толку? Вы в курсе, например, что именно Любомирович своими адаптированными философскими системами задал направление буксовавшему научному поиску? Сложил в одно целое разрозненные обрывки из несовместимых на первый взгляд сфер человеческого знания. До него ведь был полный караул и хаотичность. Как говорится, тысяча кадров Парижа еще не есть Париж. А у него получилось. И получилось у тех, кто пришел за ним. Любомирович интуитивно увидел ответ, не дававшийся в руки очень многим. Что вся материя суть живое существо, хотя и отличным образом от органической природы. Не мертвое условное равновесие, а нечто, имеющее свой собственный энергетический обмен на всех уровнях. Она впитывает, перерабатывает, после выбрасывает переработанное. Как и мы с вами. Тем самым рождаются микрочастицы, сохраняют свои свойства, аннигилируют, превращаются в противоположности. Пыхтят электроны вокруг атомных ядер, спешит по своим делам божественная троица разноцветных кварков, – тут Эстремадура впал в поэтическое настроение. – И все в подобном же роде. Но то, что порождает и питает, должно ведь испражняться. Вот гравитационное поле то самое дерьмо и есть. Дерьмо материи. Живущей, жрущей и производящей из себя. Мы с вами, по существу, летаем на фекалиях, дорогой коллега, ими топим, на них строим, их же храним в энергонакопителях. Представляете сколько подобного полезного дерьма может дать одно только Солнце с его-то массой покоя!

– То есть гравитационное поле – своего рода отработанный экскремент? Ну и что? Думаете, меня сей факт хоть сколько обижает? А вот ничуть. Удобряло ведь человечество некогда свои пашни и луга животным навозом! И после ело то, что вырастало. Летать на дерьме – это даже как-то романтично, знаете ли, – рассмеялся Мадянов. – Ничего не поделать, голь на выдумки хитра!

– Отчего же голь? – несколько оскорбился сеньор Рамон в особенности оттого, что ему не удалось смутить доктора, которого он вздумал было высокомерно поучать. – Гравитационное поле – всего лишь огромное море энергии, которая до недавнего времени пропадала зря. А пришел человек и нашел ее бессмысленному существованию применение. Так сказать, обозначил истинное место в мироздании. Оттого мы с вами получаемся как бы регуляторы Вселенной, а вовсе не ее бедные пасынки.

– Вы, стало быть, придерживаетесь надоевшей до оскомины точки зрения, будто человек есть по сути своей венец творения? Все для его блага, все во имя его? – усмехнулся Арсений, тут уже попахивало очевидной поповщиной, а доктор этого не любил.

– Совсем не так. Я уверен: ничто и никто не существует в этом мире зря. Нельзя бороться с тем, частью чего ты являешься сам. А то обычно получается, что природа отдельно и разумное существо тоже отдельно. Отсюда вывод – они враги, вынужденные сражаться за жизненное пространство. Только это неправильно. Мы можем навредить лишь самим себе, когда перестаем слушать и понимать. И можем многое приобрести, если начнем уважать мир вокруг нас, который мы и есть.

Арсений ничего не успел ответить или возразить, хотя последнее ему делать не слишком хотелось, разве что упрямства ради. А не успел оттого, что в каюткомпанию вошел отбившийся, наконец, от дикого, осиного роя журналистов Командор, собственной персоной.

– У-у-у, явился сатрап! Вот вам пример, коллега, как личные амбиции ставятся выше познавательной пользы! Я это все о комете, – напомнил на всякий случай Эстремадура доктору.

Командор Хансен, кажется, услышал последнее замечание обозленного звездочета, но разумно сделал вид, будто его внезапно одолела глухота.

– Немедленно занять страховочные места! Экипаж давно в рубке! Гражданские – в амортизационном стартовом отсеке! Одни вы прохлаждаетесь! – прикрикнул, впрочем, не слишком строго Хансен. Но все же вставил напоследок оздоровительно-вразумляющий клистир: – Вам, доктор, штрафных очков мало? Я добавлю. Пока вы в компании с этим воинствующим юнцом, у вас не за горами много веселого. Нашли с кем связаться! А вы, Рамон, не очень-то гордитесь! Или думаете, у меня в запасе не осталось приятных карательных сюрпризов? Ошибаетесь. Я вполне могу привесить к вашей комете достойный хвост. Как вы считаете?

– Можете, можете, – угрюмо, но как-то покорно согласился Эстремадура и тут же увял.

– Тогда марш по местам! Иначе я повторю одну любопытную лунную процедуру, о которой мне недавно поведал Антоний, и кое-кому отвешу пинка в зад!

– А мы увидим старт? – полюбопытствовал на прощание Арсений, все же не очень устрашенный командорскими угрозами, скорее носившими воспитательный характер, чем представлявшими прямую программу будущих дисциплинарных мер.

– Увидите. И не только. Еще и почувствуете! – тут Хансен, впервые за все время короткого с ним знакомства доктора Мадянова, коварно улыбнулся лично Арсению.

– Надо было предупреждать, что старт пройдет с перегрузкой! – возмутился Эстремадура.

– А надо было меньше пить! – с нескрываемым торжеством в голосе закончил разговор Командор.

Овал – это есть круг, вписанный в квадрат, размером три на четыре.

Пятая солдатская мудрость

«Сколько ни пей накануне, все мало! Тут бы хорошо цистерну, чтобы совсем ноженьки не протянуть!» – в полубреду восклицал про себя Арсений. Перекошенное лицо его потеряло чувствительность, зубы мелкой дробью клацали во рту, еще и тошнило невыносимо, сердце, как репей на собачьем хвосте, моталось из стороны в сторону, перемещаясь сверху от груди к селезенке и дальше до области мочевого пузыря. Вот это был старт так старт! Возьмите вакуумные ледяные горки на шоу-спутнике «Плутон-Меркурий» (за родимые рубли пять тысяч в сутки номер-двойка, принимаем валюту любой из Семи держав), помножьте на несколько порядков в смысле экстремальных ощущений, добавьте слегка гадостный привкус страха, в итоге и получите то, что чувствовал в данный момент несчастный доктор Мадянов. Он тоже читал в свое время, преимущественно в детское, о первопроходцах космических пространств, тогда еще примитивно-орбитальных: пара корыт, запущенных вокруг Земли. Описаны были и перегрузки, судя по отзывам свидетелей прошлых веков, довольно гнусное чувство, будто на грудь тебе уселся носорог, а на него какая-то сволочь все время накладывает одну свинцовую плиту за другой. От «Пересмешника» доктор (никогда он не подвергался воздействию ничего более страшного, чем тренировочная вестибулярная центрифуга для глубинных скаф-дайверов, да и то любителей) тоже ожидал при запуске чего-то подобного. При его физических данных, признанных официально комиссией КГ, производившей отбор гражданских кандидатов, Арсений думал – фигня какая! Пусть носорог, пусть хоть слон, это было даже любопытно, он собирался еще самонадеянно провести во время старта глубокий тренинг на выдержку и антистрессовое тестирование собственной личности.

Куда там, теперь Мадянову хотелось на выбор только две вещи: или захлебнуться в алкогольном море более-менее счастливо, либо подохнуть просто так. Ни на что описанное и читанное чертов старт и близко не походил. Во-первых, все случилось неожиданно. Едва вспыхнула в воздухе ярко-алая голограмма с идиотической надписью «Бум!» на Романском Сленге, так тут же без всякого предупреждения, вместо должного по первоисточнику, постепенно нарастающего гула в ушах и давления, немедленно Арсений ощутил два увесистых тычка в области копчика и между лопаток. Потом его словно двинули правым хуком в челюсть, и началось. Именно как гипергласовая тарелочка со стендового стрельбища, «Пересмешник» сорвался в пространство, сразу штопором закрутившись вокруг своей оси, при этом описывал дугу, заданную ему навигационной системой.

Если бы не гравистабилизаторы, экипаж со всеми пассажирами давно бы врезал дуба, пока же единственно Герке-Цугундер сблевал себе на неоново-синие штаны. Теперь в стартовом отсеке, вдобавок ко всем остальным неприятностям, еще и запахло страшно омерзительно. А доктору Мадянову и без того было сильно не по себе. Он никак не ожидал, что сможет чего-нибудь в жизни так бояться. Заметьте, после многолетних тренировочных усилий в специализации Э-модулярного психолога, который не только должен учить других выживанию, но сам знать науку эту в совершенстве, хотя бы и на типовых тренажерных имитаторах. Но вот же был он, Арсений, близок к полной утрате равновесия. В то время как ничего ужасного с кораблем не происходило.

Не ощущалось ни предательской резонансной вибрации – грозы всего сущего космического транспорта, ни сладкого запаха горелого плексоморфа, ни тем более рокового нарушения герметичности. Командор Хансен не счел нужным даже отключить внешние трансляционные экраны, чтобы, как он и обещал, пассажиры смогли воочию увидеть старт, если кому в самом деле придет охота смотреть.

Но Арсений никак не мог отделаться от мысли, что в каждый отдельно взятый момент «Пересмешник», почти вслепую набиравший вращательную скорость по заданному спиральному курсу прохождения Солнечной системы, вот-вот врежется во что-то нехорошее. Или будет непременно сбит из гигантской пушки, как та самая пресловутая тарелочка. Одно дело – прямой гравитационный полет, привычный и ничем не удивительный, спокойный и полный комфорта. Совсем другое – этот рукотворный блин, в сумасшедшей пляске верчения несущийся неведомо куда. Арсений чувствовал себя мартышкой внутри лотерейного барабана и молился опять вытянуть счастливый билет. Сомнения были и на счет экипажа, что тоже добавляло градусов в кипяток его страха. Доктор Мадянов знал – для «Пересмешника» пробный старт невозможен, запускали исключительно макеты, а сам корабль испытывали лишь на моделирующем стенде. На нем же набирался опыта и Хансен со всей командой. Стоит ли объяснять, риск от запуска «Пересмешника» перекрывал любые допустимые нормы. Но даже Арсений не предполагал, что психологически все выйдет настолько плохо. Если бы он сидел в отсеке один и не сидел даже, а согнутый буквой «г» мумифицирован был в амортизационном кресле – ноги вытянуты вдоль под прямым углом к туловищу, обе половины тела так и закреплены страховочными бинтами, – Арсений, возможно, не удержался бы от плаксивого крика. Однако присутствие посторонних и необходимость сохранить лицо первоклассного специалиста экстремальных ситуаций поневоле заставили доктора взять себя в руки. Точнее, в ежовые рукавицы. К тому же Арсений в совершенстве постиг древнюю и расхожую, зато весьма полезную истину – что бы с тобой ни происходило, приятное или дурное, это «что» обязательно придет к своему исходу, тоже хорошему или скверному, но придет непременно. Так оно и произошло.

Отпускать стало помаленьку-полегоньку. Зараза! Нет, чтобы сразу наступила хотя бы невесомость. Но мечтать об этом было пустое занятие, на нынешних космических посудинах подобное развлечение не предусмотрено. Если и случится – верный признак: с кораблем вышла полная, простите, жопа! Что происходило собственно с «Пересмешником», доктор не знал совсем. Может, легли на курс с заданной скоростью вращения, может, наконец, запустили на полную мощность гравистабилизаторы, а может, чего проще, старый пират Хансен устал забавляться за счет ноющего и сильно блюющего пассажирского состава. Тем более примеру фон Герке-Цугундера последовала уже и бедняга Кэти, и вот-вот то же самое должно вскоре приключиться с сеньором Рамоном. Один доктор Го Цянь выглядел молодцом. Еще бы, вспомнил Арсений, он единственный разумно стартовал на голодный желудок, а запахи перебродившего алкоголя вперемешку с ароматами исторгнутого плотного завтрака комиссара Цугундера магистру, наверное, были нипочем.

Когда Арсению, исключительно по контрасту с предыдущим состоянием, стало совсем хорошо, опутывавшие его бинты расстегнулись сами собой и с легким свистом скрылись, наподобие юрких змеенышей, в специальных пазухах кресла. Теперь доктор Мадянов мог, наконец, встать. Мимо него пулей пролетел сеньор Рамон, зажимая рот обеими ладонями. Вопрос, куда? На борту «Пересмешника» никто до сей поры не удосужился объяснить пассажирам, в каком направлении им нужно идти и где что находится. Отсюда следовало – поиски туалетной комнаты Эстремадурой могли затянуться или, это было бы много хуже, кончиться осквернением какого-нибудь стратегически важного участка корабля. И наверняка в подобном случае гневные громы и молнии со стороны пирата Хансена обрушились бы на голову и без того кругом виноватого астрофизика.

– Бардак и полное разгильдяйство! – шумно ругался рядом Герке-Цугундер, брезгливо пытаясь хоть что-то поделать с изгаженными форменными брюками, впрочем, безуспешно. – Черт знает, какой срам! Неужто трудно предусмотреть гигиенические пакеты или, на худой конец, утилизационные сборники! Даже обычной воды и той нет!

– Если комиссар мне позволит от себя маленькую вольность…, – к Цугундеру мелкими шажками приблизился доктор Го и, кротко поклонившись, нажал нечто на кармане его штанов. – Вот и все, что будет вам угодно. Лучше начните с голубой отметки – «чистка», а потом зеленая – означает «сушка». Похожим образом я разобрал инструкцию. Обслуживающие подразделения лунной станции экипированы самым этим набором непременно и еще множеством из полезного устройства. Поэтому мне и вам, господа, выдали такие же спецкостюмы, – пояснил магистр Го Цянь.

«Ай да доктор!» – подивился про себя Арсений не без уважения. Вовсе он не развлекался на последнем инструктаже, а с пользой проводил время! Пока остальные лечили похмелье или дули губы на Командора, скромный магистр изучил разнообразные возможности своего одеяния, что, кстати сказать, никому, кроме него, и в голову не пришло сделать!

Скоро в стартовый отсек заглянул Пулавский, у себя в фарватере он тащил несчастного и страшно бледного сеньора Рамона, умоляюще цеплявшегося за интенданта дрожащей рукой.

– Весь камбуз, почитай, мне угадил! – сокрушенно качал головой пан Пулавский, отчасти и немного жалея непутевого звездочета. – Ежели в панели открылось отверстие, так давай уж прямо туда, без разбора! А это вовсе тебе не писсуар и не рукомойник! Камера загрузки витаминного полуфабриката, вот что это такое! Трехмесячный запас испортил! Ох, змей! Ох, змей! – сокрушенно запричитал интендант и предпринял одновременно попытку отцепить от себя испуганного сеньора Рамона. – Заберите его с глаз моих долой! Я уж, ладно, на первый-то раз ничего Хансену не скажу! Не то порвет мальчишку в пух! Зато месяц вне очереди дежурить по кораблю, где велю и когда! Согласны?

– Хоть год! Только не выдавайте! – простонал, будто тающий в солнечных лучах призрак, дошедший до ручки Эстремадура. – Откуда я мог знать? Все у вас не по-человечески: зачем над камбузом синий круг с волнами и вращается? У меня в уборной такая же вывеска!

– Вовсе не уборная, а санитарная зона! Без обработки ультрафиолетом вход запрещен. Даже ребенок знает, – поучительно съязвил пан Пулавский. – Не то повадится каждый да в пищевой отсек с нестерильным, прошу прощения, естеством шляться! Что же это будет, я вас спрашиваю? А будет микробная инфекция и полное расстройство желудка!

– От вашего старта расстройство желудка! Когда уж тут разобрать: где питательный отсек и где отхожий, – развел руками Эстремадура. – Но по кораблю я отдежурю, сказал уж!

Пулавский тем временем пристально оглядел присутствующих. Все у всех к этому моменту было в полном ажуре. С легкой руки доктора Го пострадавшие привели костюмы в порядок и теперь несколько даже горделиво стояли навытяжку. Кэти Мелоун – оттого, что ей, даме, посчастливилось не опозориться перед начальством в лице пана интенданта. Фон Герке– Цугундер – тот немедленно принял высокомерно-пренебрежительный вид и взирал на сеньора Рамона как не в меру чистоплотный солдат на наглую вошь. Будто не он только что беспомощно спасовал перед собственными, донельзя уделанными штанами. Не приди на помощь магистр Го Цянь, и вид у комиссара вышел бы смешной и жалкий. А сам доктор Го все также невозмутимо стоял в сторонке, не сочувствуя и не порицая, лишь наблюдая всю сцену с философским безучастием.

– Пошли, чего там. Покажу, кому и с кем жить придется, – не слишком любезно проворчал пан Пулавский, глубоко вздыхая. – Личные вещи после из лучевой обработки заберете. Те, которые не личные, по списку выдам к обеду ближе. И кучей не ходите, у меня в каптерке не бальная зала.

Распределение по каютам-спальням прошло в довольно быстром темпе, хотя не обошлось без короткого, но малопродуктивного скандала. И свару, тут уж на звездах не гадай, начал, естественно, комиссар Цугундер.

– Отдельную! Я дважды подчеркнул в протоколе: о-т-д-е-л-ь-н-у-ю жилую площадь! У меня, может, циркуляры секретного содержания! Шифрованные!

– Тем более! Кто ваши шифры разбирать станет! А подштанники и вовсе воровать ни к чему. Размер у вас неподходящий, – довольно обидно намекнул Пулавский на полноватую, особенно в седалищной области, фигуру комиссара. – Опять же. Поселитесь не абы с кем. Вот вам в соседи уважаемый магистр Го Цянь. Для приятных просветительских бесед. Ну, чего вы жалуетесь?

– Я не хочу беседы! Я сам кого угодно просветить могу! На счет моих полномочий! Я требую, в конце концов! – не желал уняться по-хорошему Герке-Цугундер.

– А я вам заявляю! Во избежание депрессионного состояния по инструкции положено совместное проживание по два лица на одну каюту! У вас свой циркуляр, и у меня, положим, свой! Нечего тут обсуждать! Вот хоть нашего космобиолога спросите, – подлый интендант кивнул в сторону Арсения, разумно державшегося пока вне игры.

– Все верно. Распоряжение Конгрегации, составленное отдельно для экипажа «Пересмешника». По возвращению я должен представить отчет. И доложить о злостном невыполнении согласно медицинским нормам страховки личности, – Арсений врал напропалую, нес уже полную чушь, зато понятным для комиссара казенным языком. Не сделай он этого теперь, выяснение отношений между властью корабельной и властью земной могло затянуться на неопределенное время. Мадянову же сильно хотелось прилечь.

– А почему тогда у Командора Хансена одноместная спальня, ну-ка? – все же гораздо более мирным тоном вопросил Герке-Цугундер, пытаясь выгадать напоследок хоть что.

– У Командора не спальня, но добавочный командный отсек! Командор если даже и спит, то на самом деле не спит, а так сказать, в полглаза блюдет на посту, – нравоучительно разъяснил разницу пан Пулавский. – Согласно уставному распорядку. – И тут же несколько утешил комиссара: – Да вы не переживайте так. Не захотите с доктором Го Цянем, не надо. Раз в квартал имеете право подать заявку на переселение. Дальше живите себе с кем хотите. Если другая сторона, само собой, взаимно согласится.

Таким образом скандал сошел на нет. Герке-Цугундеру пришлось смириться, а доктор Го и не думал возражать. Про себя Арсений отметил – распределительный список составил, без сомнения, кто-то из его коллег и составил очень мудро. В соседи привередливому комиссару тихий магистр фундаментальной философии при данных условиях подходил как нельзя лучше, что было также хорошо для создания и упрочения мирной обстановки на корабле. Интересно теперь, а с кем же выпадет делить жизненное пространство самому Арсению? Вообще-то доктор Мадянов ничего слишком приятного для себя не ждал, все же Э-психолог, значит, его напарник будет из самых неспокойных. Честно говоря, Арсений предполагал именно себе скандального комиссара и оттого несказанно удивился, когда сия горькая чаша прошла мимо него. Пятая каюта, ага! Вот и его собственное лицо смотрит и улыбается с голограммы на двери. Крайне неудачный ракурс, словно владелец этого лица как нализался с утра пораньше, так и продолжает взирать на мир с блаженной дурацкой ухмылкой. Ну да ладно, с голограммы не воду пить! А рядом, надо же! Достался в компаньоны не кто иной, как удалой пилот второго ранга Галеон Антоний. Этому-то зубоскалу и сквернословному хулителю безруких интеллектуалов на что сдался Э-модулярный психолог? Вполне возможно, здесь имеет место умышленный педагогический прием, раньше был принят в очень дальних путешествиях. Сформировать заранее здоровый костяк из уравновешенных и устойчивых к стрессам личностей, а вокруг уже пусть группируются все остальные, натурой по-нежнее. По правде говоря, Арсений вовсе не имел возражений против общества Гента, имей он выбор, так лучше бы не придумал. Ну хоть в чем-то повезло!

Тем временем пассажиры разошлись устраиваться на местах. Пан интендант увел за собой запечалившегося Эстремадуру, тому не только выпало тридцатидневное рабство, но еще в придачу и совместное проживание со своим рабовладельцем. Однако вряд ли это было сделано нарочно. Попросту так для астрофизика на сей раз сошлись несчастливые звезды.

Для гражданского населения «Пересмешника» распорядок дня соответствовал стандартным дневным суткам, по двадцать четыре часа, из них восемь на сон. Каков был регламент у экипажа, Арсений пока не знал, все же космогаторы живут согласно собственному времени, и не всегда это время сочетается с нормальным человеческим расписанием. Все равно доктору в силу профессиональных обязанностей предстояло узнать подробности биологических ритмов каждого, поэтому Арсений не очень пока любопытствовал на этот счет.

В новом обиталище ему, честно говоря, делать было совсем нечего. Спать Мадянову не хотелось. Заняться обустройством? Дохлый номер: личные вещи загорали в непонятной стерилизационной камере на предмет неведомо чего. Скорее всего, очередная инструкция, пропитавшаяся микробами воинствующего дебилизма по мере прохождения начальственных инстанций сверху вниз. Зачем облучать мертвые предметы, среди которых, кстати, могут быть и ценные, и не терпящие жесткой обработки, если кругом полно живых людей, от гланд до слепой кишки начиненных всяческой микроскопической флорой и фауной? На борту чудный квазибиотический регенератор, почти столетний запас иммунных регуляторов-прививок (сам Арсений и расписывался в их получении), ничего, кроме пятиминутной дизентерии или однодневной ангины, приключиться не может в принципе. Но человека-то в лучевую камеру не сунешь, потому как помрет, сволочь. А заботу об экспедиции показать надо. Вот и придумал некий инициативный дурак никому не нужную полумеру.

В каюте было две кровати ярусами, одна над другой. Симпатичные покрывала мягчайшей шерсти, не исключено, что и натуральной, – это всегда так бывает, когда кричат: «Все лучшее первопроходцам!», после накупят дорогостоящей ерунды, про главное уже позабудут. Из прочих телесных радостей – воздушные подушки с двухрежимной подкачкой, обогрев индивидуальный. Сказка, а не постель, просто-таки ложе султанское по сравнению с жесткой гелиевой койкой на «Древе Игд-расиль». Только вот занять свое место Арсений не спешил. Потому как не знал, какое же место его. Галеон Антоний еще не возвращался из командной рубки, а до этого в каюту тоже не заходил, по крайней мере, следов человеческого пребывания доктор не обнаружил совсем никаких. Конечно, он мог благородно уступить Генту нижнюю кровать, все же спаситель и действующий член экипажа, однако сочтет ли этот странный парень его чистосердечный поступок за благородство, был еще вопрос! Вовсе Галеон Антоний не походил на баловня-неженку или капризного привереду, скорее бы оскорбился, узнав, что его почитают за немощного зазнайку, и, кажется, Гент не относился к числу тех, кто поощряет чужую лесть. Тем более со стороны безрукого интеллектуала. Потому Арсений счел за лучшее пока никак не определяться со спальным местом, а благоразумно подождать.

Доктор Мадянов временно устроился в полуоткидном кресле у противоположной стены, вызвал перед собой панорамный экран и от нечего делать принялся обозревать окрестности полета с различных трансляционных ракурсов в надежде на то, что за обзором достопримечательностей его одолеет благодатный сон. Экран, игнорируя нахально пожелания, с занудной, раздражающей регулярностью демонстрировал ему одно и то же – справа отлично отфильтрованное изображение солнечного шара, слева – всем знакомый и давно опостылевший увеличенный марсианский пейзаж, по центру и вовсе было пусто. Более смотреть получалось не на что. Впрочем, вздумай Арсений даже выглянуть в иллюминатор, буде сие старинное приспособление имелось бы на «Пересмешнике», он тоже увидал бы мало путного. Быстрое вращение корабля, сейчас никак не ощущаемое (гравистабилизаторы внутри на разных уровнях сводили центростремительное ускорение к нулю), смазало бы внешний мир до сводящего с ума мельтешения. Сон тоже никак не шел, а вот мысли в голову лезли разнообразные. От жалостливых: «Во что же это я, дурак такой, ввязался?» до героически-самодовольных: «Весь мир обо мне теперь знает и завидует!» Хотя последнее было спорно. Знали-то, знали: небось все пятьсот каналов системы до одного сейчас взахлеб описывают легендарный старт «Пересмешника», а вот насчет зависти еще как сказать!

Когда и сам-то доктор Мадянов узнал, чего такое он умудрился выиграть в лотерею, проведенную среди отобранных по конкурсу ц-панорамы космобиологов, тоже ведь не слишком обрадовался поначалу. Да и не поначалу тоже. Ему бы вполне хватило и славы победителя в ситизен-шоу Коммунитарного Канала Содружества, главного развлекательного по всей системе – круглосуточное вещание с дополнительными врезками для марсианских и дальних орбитальных станций, где день имеет зачастую вовсе не двадцать четыре часа. Но вот же не нашел в себе силы отказаться от главного приза, хотя уже тогда, в первые мгновения, не мог не понимать, что предлагают ему очень страшное. И все-таки Арсений ни разу не произнес сакраментальное «я подумаю», а ведь имел на это полное право, чего-то подобного от него ждали. На публике не произнес, зато внутри него все вопило: «Ни за что на свете!», «Чтоб я с родимой Земли, да ни ногой!». И вот летит. На «Пересмешнике». И приз его хоть куда! Ведь по сути своей вся нынешняя затея – совсем не открытие Америки жаждущим Колумбом, даже не испытательный полет Белки и Стрелки или «Поставим флаги на Луне – авось что выйдет». Оттого, что полет этот в никуда.

Положим, и раньше ходили разговоры, может, последние лет сто ходили, но каждый был уверен, разговорами все кончится. Потому как, зачем? Конечно, когда разумное человечество перерастет размер Солнечной системы, когда в поисках ресурсов и т. д., и бла-бла-бла. Но ведь не переросло. И нескоро еще перерастет. Мало его для таких-то пространств. С ресурсами тоже все в порядке, черпать не перечерпать, когда научились добывать энергию из «дерьма материи», как выразился Эстремадура, да еще самим гравитационным полем локально управлять. И главное-то, никаких посланий ни из каких миров ни нынешние, ни прошлые человеки не получали. Даже худой весточки в виде обрывка логически построенного волнового кода. Вполне возможно, у иных миров своя логика, нам не понятная, и миров этих вон сколько, не пересчитать, если судить по звездным системам. Только к чему за семь верст киселя хлебать, как говорили на родине доктора. Никаких стенаний и торжественных молебнов по отсутствию разумных братьев в их собственной Солнечной системе пока не наблюдается, истерик и самоубийств на почве вселенского одиночества тоже. Да большинству вообще плевать, что у тебя за порогом дома! А если не плевать – включи познавательную разверстку каналов из серии «Ум пытливый и задорный» или купи тур хотя бы на лунный мемориал. Впрочем, все любопытные так и поступали. Звездные же походы как были, так и оставались до сей поры прерогативой фантастов, литераторов и сценаристов всех времен и народов.

Одно объяснение полету «Пересмешника» у Арсения все же имелось. И было оно не утешительным. Оттого доктор, наверное, и согласился лететь, пусть и знал, что поступает архинеразумно. Экспедиция была затеяна Советом Рациональной Экспансии не самим по себе, мысль пришла сверху, от правителей Содружества. Все дело заключалось в том, что жизненно необходимым стало явление идеи. И не просто идеи, а Идеи с большой буквы. Безумно сложно было создать в системе относительное равновесие между крупнейшими державами и стоявшими за ними военными союзами, но куда труднее потом вышло это равновесие удержать. Не упомнишь, сколько раз утверждали на все лады предсказатели-экономисты и сказочники-политологи – едва только решится задача свободных энергетических накоплений, так тут кризисам человечества и конец.

Сие сбылось лишь наполовину. То есть голодать действительно перестали и безработица пришла к естественному концу (на одно пособие можно было относительно безбедно всю свою жизнь загорать на недорогих курортах, тут уж хочешь – работай, хочешь – нет), но праздно сидеть оказалось скучно, а деньги вдруг утратили свое моральное преимущество безоговорочной ценности. Покупка как можно большего количества барахла внезапно потеряла привлекательность и мало кого вдохновляла, хотя кое в чем финансовое благополучие по-прежнему оставалось мерилом успеха. Но вот само понятие последнего сильно изменилось. За предшествующие сто лет честолюбивые представители человечества наловчились красть друг у друга не материальные ресурсы, но как раз идеи. И когда отпала нужда в борьбе за прямое физическое выживание, тут-то и подняла голову неистребимая гидра гордыни. Словно кто-то свыше отключил тормоза. Смазанное и затуманенное у большинства людей тщеславное желание максимально большей власти для себя лично вдруг проявилось во всей полноте и красе именно из-за отсутствия повседневных забот о хлебе насущном. Когда утратил свою актуальность извечный вопрос: «Что будет завтра?», в смысле достатка еды, жилья и устройства детишек, как тут же ненасытным человекам захотелось прыгнуть выше головы. И здесь уж на первое место сами собой незвано выскочили природные таланты. У кого свои, а у кого, простите за откровенность, краденые. Исследователи рвали из рук друг у дружки приоритеты, конструкторы собачились с теоретиками за право первого озарения, треуголки Наполеона примерялись грудами по поводу самых ничтожных дарований, немедленно объявляемых гениальными, и все равно их не хватало. Самозваные регалии, многоярусные премии, разнообразно надуманные степени плодились и размножались со скоростью неуправляемой ядерной реакции. Понятно, немедленно пошла борьба и между правительствами всевозможных стран. Там тоже сидели люди, и тоже им хотелось записать на свой счет как можно больше славных дел. Последнее в кавычках. Слабые государства корыстно примыкали к сильным, а поскольку каждодневные заботы о вверенном населении свелись к минимуму из-за устойчивого изобилия, то честолюбивым замыслам не стало удержу. Преимущественно в космических пространствах. Одна лунная война чего стоила. Между прочим, стоила-то ого-го! Хотя всеобщие экономические процессы она только подстегнула, не дав возникнуть застою. А нарковойны! Это надо же такому в голову прийти: добиться всевластия над человечеством путем галлюциногенного контроля! Но вот же вчера еще мирным гидропонным плантаторам с Марса пришло, и долго потом в Содружестве расхлебывали кашу. Да и много чего было, обо всем вспоминать, дня не хватит.

Теперь-то уже лет пять как все относительно спокойно. Вопрос: надолго ли? Как раз и правительства Семи Держав маленько одумались, далее выяснять отношения, кто из них больший молодец, разумно посчитали опасным. Однако и сидеть сложа руки было никак нельзя. Куда более насущным, чем создание портативных энергонакопителей, увиделось им всеобщее единение хоть вокруг чего. А там уж как получится. Может, еще лет через сто марсианские колонисты пойдут войной на жителей Реи или наоборот, но это головная боль завтрашних поколений. Сейчас наиважнейшим было удержать это самое равновесие, иначе, кроме глобальной военной кампании, никакого будущего вообще не получалось.

Думали, думали сидящие высоко и придумали. Проект, пусть не потрясающий великолепием и размахом, зато способный надолго занять умы. И самое главное, умы враждующие. Концептуальные конструкторы Великоросского Стратегического Союза, прикладники Западного, философствующие теоретики Восточного, технологи Великой Скандии, квазибиологи Южно-Азиатской Гемы, гравитологи-строители Иерусалимского Объединенного Храма, базисные математики Конфедерации Колумба были собраны в едином центре. Где принялись совместными усилиями решать проблему. Точнее, отвечать на вопрос: «Доколе разумному человечеству ходить в коротких штанишках, и не пришла ли пора поискать более серьезных приключений на свою задницу?» Интеллектуальный натиск завершился решением – надо лететь! А также созданием «Пересмешника». Первого гравитационного корабля, не имеющего никакой общественно полезной цели. Зато могущего запросто преодолеть расстояние не в один парсек. Цель будущей экспедиции была наивно-примитивна. Пролететь как можно дальше, узнать как можно больше. Куда лететь и что узнать, таковая задача не ставилась вовсе. Никто всерьез не рассчитывал, будто бы экипажу крохотного ковчега удастся добраться хоть до ближайшей звездной системы. Скорости не те, да и жизнеобеспечения не хватит. Но вдруг в необъятном свободном пространстве между мирами найдется завалящий обрывок, информационный остаток от иных цивилизаций или какое малое свидетельство их всамделишнего существования. Во-первых, гравитационное искажение минимально, во-вторых, может, у них там, неведомо где, тоже есть указание – к нам не забредать, а лучше обходить стороной. В общем, вся экспедиция по духу напоминала Арсению старинную русскую сказку о том, как Иванушка-дурачок за чудом ходил. Или летал, не суть важно.

И вот нынче доктор Мадянов – первый межзвездный миссионер. Сиди и радуйся. Арсений по-прежнему продолжал печально созерцать однообразные изображения в экранах панорамы, мысли его были невеселы. Однако вскоре пришел спасительный здоровый сон.

Если командир отдает приказ, думать надо не головой, а ногами.

Шестая солдатская мудрость

Полет без особенных приключений протекал уже два месяца, «Пересмешник» со дня на день, вернее, с часу на час, должен был пересечь орбиту Сатурна. Хоть будет на что посмотреть, подумалось Арсению, ведь прекрасногордый Юпитер так и не увидели – гигантский радужный шар все время находился по отношению к их траектории на противоположной от Солнца стороне. Только лишь искусственные станции и стартовая площадка «Пересмешника» из-за гравитационных компенсаторов могли двигаться на одном радиусе-векторе с Землей, что весьма сокращало длительность перелетов. А вот пути естественных небесных тел человеку пока были неподвластны, оно и к лучшему, как полагал астрофизик Эстремадура, созданное природой в ее мудрости не стоит трогать без нужды. Один уплывающий Марс и повидали издалека, и смотреть в принципе было не на что, так себе вид. По крайней мере, Арсения не впечатлил, похожую картинку транслировал на Земле любой информационный канал и даже гораздо интересней. От Сатурна тоже не ждали многого, дуга рассчитывалась не без умысла, чтобы пройти в безопасной дали и, упаси Боже, не задеть района колец. Хотя Хансен тайно надеялся вблизи гиганта поживиться от гравитационного поля планеты в смысле даровой энергии, но и только. Эстремадура по этому поводу ворчал, доктор Го философствовал, остальные наблюдали со стороны, тем временем спираль, вдоль которой следовал «Пересмешник», раскручивалась в заданном режиме. Всего-то несколько недель, и корабль выйдет к точке свободного прямолинейного полета, а дальше, что судьба ему пошлет.

Пока скучать слишком не приходилось. Может, из-за того, что путь экспедиции пролегал нынче еще в домашних условиях, если можно так сказать. В смысле пространство вокруг хотя и не кишело сплошь и рядом космическими средствами передвижения, грузовыми челноками и пассажирскими лайнерами, но межпланетный эфир был полон переговорными радиоволнами, а нередко к «Пересмешнику» подлетали разнообразные и любопытные гости. Об одиночестве в звездной пустыне сейчас речи не шло. В системе бурлила во всей красе и полноте обыденная жизнь, и каждому ее представителю хотелось воочию поглазеть на легендарного посланца в иные миры. Сам «Пересмешник», разумеется, никак не мог отклониться от расчетной дуги, зато подобраться к нему и даже пришвартоваться на короткое время вполне было возможно. Комиссар Герке-Цугундер несколько раз от нечего делать рвался с инспекцией на проходящие мимо транспортные и военные крейсерские суда, но получил от пирата Хансена головомойку и непреложное вето. «Пересмешник» в своем арсенале имел несколько вспомогательных ботов для ремонтных или каких иных работ в ближних окрестностях корабля, да на беду, Командор запретил даже думать о местных пространственных передвижениях, тем более в развлекательном смысле. Фон Герке-Цугундер сперва грозился, после жаловался куда придется, рассылая громы и молнии секретным кодом. Но все высокие инстанции Содружества, словно сговорившись, отвечали комиссару пренебрежительно кратко – на борту «Пересмешника» имеется единственный бог и царь, а именно Командор Хансен. И если фон Герке-Цугундера слишком не устраивает его нынешнее положение, то комиссара далеко не поздно снять с корабля и заменить, хотя бы уважительно по состоянию здоровья. Лучше психического. Цугундер заткнулся, однако с той поры принялся доставать каждого встречного и поперечного, не исключая экипаж. Тут уж пришлось вмешаться доктору Мадянову, спасибо еще, покладистый магистр Го Цянь взял на себя часть забот по усмирению строптивого не в меру чиновника. Вот и сегодня Арсению выпал тяжелый день. Ныне шла вахтенная смена его приятного соседа Галеона Антония, как оказалось, пилота, опытного во всех отношениях. И потому прекрасная Тана после ночного бдения в рубке временно получилась не у дел, спать ей, по всей видимости, не хотелось, найти полезное занятие тоже. Синеокая навигатор-протектор «Пересмешника» в скверном расположении духа, искала приключений, где придется по кораблю. Оттого с утра пораньше и случился внеплановый скандальчик. Цепляться к Тане, когда у вспыльчивой красотки было минусовое настроение, мог только очень недальновидный человек. Но кто решился бы утверждать, что фон Герке-Цугундер блистал разумностью побуждений?

А надо сказать, что спальная каюта доктора Мадянова и его соседа, пилота Гента, находилась в самой дальней части коридора общего жилого отделения, единственная в его торце. И в силу каких-то незапланированных акустических отклонений собирала в своей окрестности эхо событий со всего корабля. Достаточно было только приоткрыть дверь, как тут же в комнату вторгались во множестве посторонние звуки. От камбуза, экспресс-столовой, рабочей кают-компании, зала отдыха и процедурных упражнений и даже из лаборатории сеньора Рамона, вообще располагавшейся совсем на другом уровне, не говоря уже о соседских спальнях, откуда частенько из-за неплотно прикрытых дверей доносилось разнообразное пение в душе.

Как раз Арсений и сделал попытку выйти в коридор для дальнейшего следования на пункт питания, когда на пороге его застала визгливая перебранка, явно доносившаяся из процедурного отсека.

– Вы, девушка, много себе позволяете! Если бы на борту считались с представителем гражданских властей, то вы бы у меня быстро узнали, почем нынче фунт лиха! – высоким, бабским голосом гнусаво кричал комиссар Цугундер.

– Во-первых, я вам не девушка! Девушки в «Оракуле» у пивного крана остались! Я навигатор-протектор первого класса, понял, мудак! – Тана совсем не стеснялась сегодня в выражениях, впрочем, и в остальные дни слово «стеснение» было ей неведомо. – А во-вторых, очень интересно узнать, почем там у вас фунт лиха! Ну-ка! Ну-ка!

– Я официальный представитель всемирной общественности! Как вы смеете таким площадным образом попирать мое достоинство! – верещал в ответ Герке-Цугундер, страшно обидевшись на мудака. – Вы, бывшие военные, совсем обнаглели! Сейчас вам не девяносто пятый год! Попрошу учесть!

– Учту, учту! Но и вы учтите! Еще раз станете щипаться за ляжки, сломаю руку! Понял, мудак общипанный! И не посмотрю, кто здесь гражданский представитель, а кто озабоченный гусак!

К этому времени Арсений уже оказался на пороге зала процедурных упражнений, и мог не только воспринимать на слух, но и лицезреть всю полноту картины. Посмотреть было на что. У Герке-Цугундера под правым глазом наливался фиолетовый синяк, левый же сверкал смертельной обидой на несправедливость, в руке комиссар сжимал ультраполярный эспандер, то ли намереваясь защищаться, то ли просто забыл положить прибор на место. Тана стояла напротив, грозно уперев тонкие, но достаточно сильные руки в бока, острый подбородок гордо вверх и вперед – Арсению почему-то сразу стало ясно, фингал комиссарову глазу был всего-то первым предупреждением.

– Ай-ай, как не стыдно, а ведь взрослый человек! И драться! – доктор давно уже усвоил с Таной определенную линию поведения, которая хоть и не дала до сих пор полноценный контакт, однако позволила из области откровенной враждебности перевести отношения с девушкой в сферу вразумительного диалога. Для этого потребовалось лишь правильно выбрать первичный стереотип: ребенок, который желает, дабы его считали взрослым, но и понимает, что не каждого обманет своим притворством.

– Он первый начал! – тут же выпалила Тана, даже не подозревая, как ее в очередной раз втянули в модулярную игру. – Вот, смотрите сами!

И навигатор-протектор первого класса беспечным, легким движением стянула с себя тренировочный полукомбинезон заодно вместе с тонким нижним термобельем, обнажив половину весьма соблазнительной ягодицы. Зрелище не для слабонервных, однако, Э-модулярному психологу не привыкать, а вот комиссара с минуты на минуту могла и впрямь хватить кондрашка.

– Небольшое покраснение. Выходит, из-за этого надо было жечь всю деревню? – насмешливо спросил девушку Арсений.

– Какую еще деревню? – не поняла Тана, тем не менее комбинезон и штаны вернула на место.

– Всего лишь цитирую очень давний и очень бородатый анекдот. Однажды кто-то написал на стене сарая – это такое специальное помещение, где в старину хранили дрова для печи, – нечто оскорбительное про жену одного незадачливого мужа. Тогда, недолго думая, муж решил устранить нехорошее слово кардинальным способом и в гневе подпалил ни в чем не повинное строение. А от сарая уж дом загорелся, а потом соседний, а потом еще и еще. На следующий день, когда окружной судья спросил мужа, зачем он это сделал, бедняга рассказал ему, как хотел убрать со стены ругательное замечание про свою жену. В ответ судья ему и говорит: «И для этого надо было жечь всю деревню?» То есть имеется в виду, что не нужно тушить огонь плазменной пушкой и не стоит превращать пустяковое недоразумение в Титановое Побоище на Демосе.

– Пустяки! Для вас, может, и пустяки! – совсем по-ребячески надулась Тана. – Мне, может, обидно! И хоть бы извинился! А еще на меня же лается!

– Я хотел! Я не успел! Я чуть было не остался без глаза! – в оправдание себе захныкал Цугундер, уразумев, что конфликт принимает нежелательный для его комиссарской чести оборот.

– Я понимаю вас, господин комиссар. Но без глаза вы бы не остались в любом случае. На борту имеется чудный регенератор последней модели, уверяю вас. И кстати, предлагаю прямо сейчас воспользоваться некоторыми моими услугами, дабы вы могли явиться на завтрак в надлежащем виде, – Арсений тонко намекнул на безобразный синяк, одновременно желая развести фон Герке-Цугундера и все еще воинственно настроенную Тану по разным углам ринга. – Вам же, Тана, стоит принять извинения господина комиссара, которые он не успел принести. И впредь лучше решать недоразумения словесным способом, благо, за гадостями в карман вы не полезете.

Хотя Арсений и говорил все это уравновешенно-благонравным тоном, все же посмотрел на Тану с нарочито смешливым выражением лица, как бы донося до ее сведения: конечно, Герке-Цугундер настоящий козлоногий похабник, но не стоит опускаться до его уровня.

– Все равно он мудак, – прошептала Тана им вслед одними губами, когда Арсений обернулся к девушке уже на выходе из процедурного зала.

Тогда доктор, не вполне осознавая, что и зачем делает, подмигнул ей самым залихватским образом, а Тана улыбнулась ему в ответ. И тут же Арсений понял – он теперь в один миг добился больших ее симпатий, чем за все время их совместного полета, несмотря на великую тьму научно обоснованных ухищрений, настоятельно рекомендованных общей теорией первичного контакта.

Но день с этого момента целиком пошел насмарку. Фон Герке-Цугундер, разумеется, вместе с подбитым глазом как прилепился к доктору с утра, так и не отставал до самого отбоя. Ему, видите ли, нужна помощь Э-психолога, чтобы пережить космических масштабов стресс. Конечно, в иные периоды красотку Тану можно было обозвать и так, но вряд ли средних размеров фингал, который, кстати, весьма успешно обещался пройти к завтрашнему вечеру, тянул на вселенскую катастрофу. И как назло, магистр Го Цянь не мог прийти к Арсению на помощь. Еще до первого завтрака китайский философ и сеньор Рамон заперлись в лаборатории, не вышли даже на обеденный перерыв. А нервное и громко выраженное требование пана Пулавского, посланное по переговорной мембране – соблюдать корабельный распорядок, – оба ученых проигнорировали.

Арсению же ничего не оставалось, как слушать нудные разглагольствования господина комиссара о страшном упадке нравов по всей системе, перемежающиеся время от времени похвальбой о прошлой значимости его чиновничьей особы, с чьими заслугами на корабле возмутительным образом не считаются. Наиболее разумной тактикой было просто кивать в ответ, изредка вставляя короткие замечания «вы очень наблюдательны, господин комиссар», или «ничего не поделаешь, надо терпеть ради общего блага», или еще более краткое «ай-ай-ай, хм-хм!». Арсений уже успел согласно графику проинспектировать состояние вверенного его попечению медицинского бортового комплекта: все залитые в плексоморфный монолит печати со штампом КГ были на месте, и доктор зафиксировал проверку, приложив указательный правый палец к контрольной отметке. Потом посетил и камбуз, Пулавский недавно жаловался – есть подозрение на грибок в камере синтетического квазибелка. Грибка, по счастью, не оказалось, а вот как в стерильный контейнер попали человеческие сопли – это оставалось неразрешимой загадкой. Пан интендант клялся и божился, что, кроме него, на камбуз не имела доступа ни одна живая душа – Эстремадура закончил с рабской повинностью еще месяц назад, а уж он сам человек чистоплотный, – и чтобы его сопли, да в главной пищевой камере, не может такого быть. Тут же выступил по-прежнему хвостом следовавший за доктором Герке-Цугундер, который безапелляционно заявил: в происшествии явно виновата навигатор-протектор Закериди, и виновата в том умышленно. Однако и доктор, и пан интендант акт диверсии со стороны экипажа с возмущением отвергли, а комиссар обиженно провозгласил, что они еще попомнят его пророческое слово. В общем, жизнь в этот день у доктора Мадянова совсем не удалась.

Ну хоть бы Антоний не был на вахтенном дежурстве! Тогда вышло бы чего проще – предложить Цугундеру перенести пытку словесами в собственно каюту доктора для большего интимного удобства, а там Гент рано или поздно обязательно бы спровадил господина комиссара с глаз долой. И самое занятное, что его соседу ничего особенного бы для этого делать не пришлось. Фон Герке-Цугундер, уж кто его знает почему, люто боялся мирного пилота Галеона Антония. Тому достаточно было только посмотреть комиссару в лицо обычным спокойным, даже немного ленивым взглядом, как Герке-Цугундер мгновенно превращался в тихую атомную пыль.

Справедливости ради надо, однако, сказать, что и сам доктор Мадянов по не менее необъяснимой причине порой испытывал тревожное беспокойство в обществе своего соседа. Хотя ему-то Гент и слова не сказал не то что грубого, но и просто раздраженного. Второй пилот, напротив, всегда оставался по всякому поводу улыбчиво-доброжелательным, пускай и в меру неотесанным космическим хамом, но это как раз было нормально, и все прочее время, когда Арсения не одолевала вдруг странная тревога, был не сосед, а истый клад. Тем более у доктора не имелось ни малейшего шанса что-то сломать или временно вывести из строя в их надежно сконструированной спальной каюте. Поэтому попреков в безрукой интеллектуальности он тоже ни разу от Антония не слыхал. И вообще, Гент как-то сразу предоставил ему полную свободу благоустройства их совместного обиталища, покорно согласился на почетную нижнюю койку, а предложи Арсений и верхнюю, Галеону Антонию тоже вышло бы все равно. Единственно, что никак доктор Мадянов пока не мог разумно объяснить, так это полное и совершенное отсутствие у второго корабельного пилота даже намека на личное имущество. Конечно, «меморабельные комплекты» были строжайше запрещены, и сам Арсений, найди у кого доказательства нарушения этого правила, конфисковал бы опасный психогенный фактор не задумываясь. Особенно в пространстве свободного полета, рассчитанного, самое малое, на двадцать примерно лет в одну сторону и соответственно столько же в обратную. Непосредственные радио– и панорамные контакты с близкими и друзьями в экспедиции подпадали под запрет уже с момента старта «Пересмешника». Но все же свои, личные вещи имелись у каждого на борту. У кого фильмотека сновидений, если недостаточно казалось корабельных запасов, у кого голографическая картотека будущих, текущих и прошлых научных трудов, у Кэти Мелоун с собой обнаружились два вечерних платья, а фон Герке-Цугундер вообще тащил целый гардероб, включая небесно-голубую фрачную пару с длинными хвостами-фалдами. Арсений тоже вез немало хлама, оказавшегося ненужным вообще, за исключением разве заветных баклаг с концентрированной водкой. И даже у пирата Хансена доктор собственными глазами видел закрепленный на стене старинный роскошный хронометр, а рядом неслыханное антикварное диво – красного дерева небольшой судовой штурвал, и на нем, в переплет, импровизированная золотая якорная цепь. Впрочем, у старого Юла дом всегда был там, где он в данный момент находился, так что упреждение о «меморабельных комплектах» его касалось мало.

А вот у Галеона Антония не имелось совсем ничего. Личные средства гигиены (одна лишь Тана везла с собой внушительное по размеру хранилище разнообразных туалетных духов и целых два автоматических парикмахерских селф-хэлпа), и те Гент позаимствовал из интендантского запаса. Ни единой вакуумной нитки неказенного образца, ни единой посторонней клапан-пуговицы, завезенной с Земли или иной планеты, ничего у Антония не нашлось своего. Это сильно затрудняло для доктора правильный вывод его личностного психотипа, точнее, данную процедуру для Гента ему осуществить вообще не удалось. И самое скверное, внутренний голос подсказывал Арсению – этого не нужно делать вообще.

Ничем хорошим его стандартная служебная обязанность в случае со вторым пилотом не кончится. Оттого доктору Мадянову все сильнее хотелось проникнуть в тайну своего соседа, если таковая вообще существовала на свете.

К вечеру – сие относительное понятие действовало только для гражданской части экспедиции – в экспресс-столовой собралась практически вся команда «Пересмешника». С вахты вернулся Антоний, а пан Пулавский соответственно на нее заступил. Это было в данных обстоятельствах весьма кстати. Арсений ни на минуту не сомневался, что у интенданта хватило бы ума поднять за столом мучивший его вопрос чужих соплей на камбузе, и разъяснение проблемы, конечно, не улучшило бы аппетита у присутствующих.

– Сатурн уже почти виден, – сообщил с набитым ртом Эстремадура. Он все никак не мог привыкнуть к царящему на борту «гигиенически-профилактическому» холоду, плюс пятнадцать по Цельсию, и грел зябнущие пальцы о чудный серебряный кофейник. Не настоящий, разумеется, а стилизованный под старину гиперглас.

– В ближайшие два часа ждем местного панорамного контакта с «Латоной», – благодушно подтвердил информацию пират Хансен.

Доктор Мадянов в очередной раз удивился, как это Командор умудряется поглощать в один присест огромное количество пищи и при всем том, в отличие от сеньора Рамона, всегда внятно говорить за столом. Вообще сегодня старый Юл пребывал в отличном настроении, чем Эстремадура и не преминул воспользоваться в корыстных целях:

– А как же Рея? Вы же обещали, если будем в досягаемой близости?…

– Не переживайте, Рамон, не будем, – улыбнулся в ответ Хансен, кажется, его забавляло всякий раз сообщать невезучему астрофизику печальные вести. – Рея от нас уходит, а ради вашей прихоти облетать Сатурн никто не намерен. Да и невозможно это. Так что, придется вам удовлетвориться кратким панорамным контактом с Лестеровскими лабораториями. Впрочем, остается еще «Латона». Могу позволить вам взять на борт одного гостя сроком на сорок земных минут.

– Кому нужна ваша «Латона»! Подумаешь, радарная станция и крошечный рудник по добыче ниобия! Я не металловед! – негодование сеньора Рамона можно было понять: «Латона» – всего лишь спутник спутника, небольшой астероид, неравномерно обращавшийся вокруг Титана, промышленный объект, не представлявший для молодого ученого ни капли интереса.

– Как хотите. Мне же меньше хлопот. Зато вы, Рамон, ни во что не вляпаетесь. С вашими-то талантами! – задел за больное астрофизическое место пират Хансен.

Кстати сказать, с везением, обыденно-ежедневным, у сеньора Рамона и впрямь были напряженные отношения. Группа статистически необъяснимого риска, вот как называл подобных ему персонажей сам Мадянов. Биологический возраст здесь ни при чем. И в двадцать пять, сколько было Эстремадуре, и в восемьдесят общая картина для этих людей все равно не менялась. Правда, несостоятельными неудачниками особей из группы риска тоже не получалось назвать. Как раз в общем плане профессиональной карьеры или любовных успехов у них все было в полном порядке. Происходившее с сеньором Рамоном и схожими с ним нестандартными личностями доктор Мадянов называл для себя Вопросом Трех Дверей. Суть заключалась в следующем: перед человеком мысленно на выбор Арсений ставил три закрытых для взора, совершенно одинаковых портала. За первой дверью таился свободный и безопасный проход к заветной призовой «морковке». За второй – смертельная опасность и даже в случае выживания голая дырка от баранки на финише. За третьей – как раз та самая желанная «морковка» но чтобы до нее добраться, приходилось или проваливаться в вонючую лужу, или наступать на кусучую крысу, или унизительно рвать штаны на самом интересном месте. И такие, как сеньор Рамон, всегда с завидным постоянством выбирали именно третью дверь. То есть свою «морковку» эти ослы получали, но какой нелепой ценой! Если их тошнило, то чаще за парадным столом, и они не успевали добежать до туалетной комнаты, если они спотыкались, то непременно падали кувырком в единственную на всю округу сточную канаву, если делали предложение своей даме, то от волнения обязательно путали ее имя. Очень даже Командор был прав на счет магистра-астрофизика, из всех обитателей «Латоны» уж наверняка сеньор Рамон «случайно» выбрал бы гостем самого обременительного дебошира. Впрочем, Эстремадура сдаваться не собирался, а напротив, начал усиленную торговлю, чтобы в первую очередь именно ему позволили связаться с Лестеровскими лабораториями на Рее.

– Знаете что, Рамон, идите-ка вы в рубку! – не выдержал в конце концов Командор. – И договаривайтесь с Пулавским сами. Если Збышек вам позволит, что же, глазейте на ваши лаборатории, сколько влезет! Но будьте любезны сначала доесть ужин и постарайтесь при этом не подавиться.

– Ага, как же! Пан Збигнев так сразу мне и разрешит без вашего прямого указания. Да меня и на порог не пустят, – по-детски надул щеки Эстремадура. Отношения с корабельным интендантом у него были напряженные. В смысле таковыми их считал непосредственно сеньор Рамон, напротив, пан Пулавский очень радовался своему молодому соседу и через меру докучливо опекал, будто приемного сына. В основном это выражалось в форме принудительной трудотерапии, сопровождавшейся подробным изложением поучительных историй из жизни самого пана интенданта. – Вот если вы, любезный доктор Го, пойдете тоже?

– Дорогой мой мальчик, лишняя спешка вредит даже самому благому начинанию, – улыбнулся в ответ магистр Го Цянь, он давно уже сидел перед пустой тарелкой, из учтивости не желая покидать застолье первым. – Чем тратить себя на уговоры господина вахтенного дежурного, что станет для вас во время, равное нескольким часам, не лучше ли эти часы подождать? И тогда свободно попросить. Ведь спутник выйдет уже на связь, и не будет очевидной необходимости принести вам отказ.

– Ах, не могу я ждать! – сеньор Рамон торопливо глотал последний кусок. – Вам легко говорить, господин Го, у вас генетически заложенная способность к терпению. А я человек действия!

– Бестолкового! – достаточно громко прокомментировала ситуацию Тана. Со звездочетом Эстремадурой она пребывала в состоянии перманентной словесной войны. Наверное, близкий ей по возрасту молодой человек то ли безмерно раздражал, то ли всерьез нравился корабельному навигатору-протектору. Доктор Мадянов не исключал ни ту ни другую возможность.

– От вас много толку! Сколько раз просил посчитать одну-единственную ерундовую штуковину, и куда, спрашивается, вы меня посылали?

– Ну да! На трехмерном метеоритном отклонителе! Харя, в смысле лицо, квадратным станет от такой наглости! Чего захотел! Кроме меня и Командора, к нему разным-прочим посторонним даже пальцем прикасаться запрещено, а не то считать твои дурацкие траектории. Сказано же, не будет кометы! Вот и уймись!

– Очень грубо, – заметил ей обиженный совсем Эстремадура. – Впрочем, я обойдусь своими силами. А сейчас я очень рад, сеньорита, что покидаю ваше злобное общество, – астрофизик демонстративно отвернулся. – Так как же, Хансен, могу я сослаться на вас?

– Ссылайтесь на кого хотите. Вы мне надоели куда больше, чем в свое время Огородный Билл, – и это признание Командора дорогого стоило. Доктор уже знал, что Огородный Билл, самый злостный и неуловимый контрабандист периода второй нарковойны, немало попортил крови пирату Хансену.

С уходом Эстремадуры ужин в оставшейся части прошел почти мирно, если не считать некоторых косых взглядов: комиссара Цугундера – в сторону красотки Таны, а всех остальных неосведомленных в утреннем происшествии – на все еще заметный фингал под комиссарским глазом. Уже собирались пожелать друг другу спокойных сновидений, Командор успел встать из-за стола, как бы тем самым отдавая команду «Вольно! Разойдись!», но тут вдруг в столовую бешеным лошадиным галопом примчался Эстремадура. Доктор Мадянов подумал на миг, не употребил ли пан интендант по отношению к «сынку» умышленное рукоприкладство?

– Командор! Хансен! Там! Там! ЧП! Нечто непредвиденное, очень! – возбужденно выкрикивал, будто вспугнутая с куста ворона, заполошный сеньор Рамон. – Пан Збигнев в рубке ведет наблюдение! А я – к вам! Немедленно!

Арсений понял, что дело действительно возникло чрезвычайное. Иначе зачем Эстремадуре впадать в беспамятство и скакать в галопе через половину корабля, если достаточно набрать нужный системный код оповещения непосредственно в самой рубке. Значит, соображать было некогда, или, что еще хуже, его мозг в состоянии шока смог принять только простейшее атавистическое решение дикаря – бежать в деревню, дабы донести весть о лазутчиках из соседнего селения.

– Сейчас иду! Монтана, Антоний, за мной! – Командор, не задавая лишних вопросов, направился к выходу из столовой. – А вас, доктор Мадянов, и вас, магистр Го, я попросил бы присмотреть за гражданским населением. Чтобы сидели здесь и не шастали без нужды по кораблю. Временно! До следующего моего распоряжения.

В столовой, таким образом, остались пятеро. Смущенных и встревоженных людей. Сидели тихо, даже Цугундер не лез с бесполезными вопросами. Один Арсений вел размеренный и спокойный монолог ни о чем, рассказывая о секретах приготовления настоящей гурьевской каши и прочей гастрономической успокоительной ерунды. Он чувствовал, Эстремадура чем дальше, тем больше утрачивает адекватность поведения, хотя пока и не проявляет это очевидным образом. Астрофизик наверняка видел или слышал в рубке нечто. Нечто такое, что произвело на него сильное впечатление, и отнюдь не положительного свойства. Однако очень скоро позвали самого доктора. В этот раз через устройство личного вызова, закрепленное у каждого на правом кармане-клапане форменной куртки. Арсению с оперативной скоростью надлежало проследовать в рубку.

– Доктор Го, будьте любезны. Продолжите здесь за меня. Уверен, у вас найдется множество любопытных рецептов, – обратился Мадянов с просьбой к китайскому магистру.

– Охотно расскажу о традициях сычуаньской кухни, – слегка поклонился ему безотказный доктор Го Цянь. – Вы можете быть спокойны, я сумею проследить ситуацию.

Арсений тоже поклонился в ответ, как умел, и спешно покинул столовую. На первый уровень, к центральной штурманской рубке «Пересмешника», он домчался в считанные минуты, из усердия не воспользовался подъемником, так ему показалось быстрее. Хотя вряд ли в прибытии Э-психолога была столь уж спешная нужда.

В самом деле, он не пилот и не навигатор, он даже не техник-интендант. Так какая же жизненно важная необходимость в выигрыше им, доктором Мадяновым, нескольких лишних секунд? Только запыхался зря. Зато, с другой стороны, может, Командор отметит его старания. Память о штрафных очках все еще оставалась свежа.

В рубке было темно. Гораздо темнее, чем в прошлый, единственный раз, когда доктору позволили находиться в ней с экскурсионно-ознакомительными целями. Минут пять, не больше. Ныне же внутри холодного, насыщенного озоном помещения царил почти полный мрак, одиноким светлым пятном по центру комнаты мерцало в воздухе панорамное изображение. Чего? Арсений не успел сообразить. Его накрыл резкий, в высокой тональности, окрик Таны:

– Поздравляю вас, доктор Мадянов! У нас пираты! Теперь настоящие!

– Нужна ваша помощь! Подойдите! – сбоку из темноты приказал ему Командор. – Сядьте здесь и смотрите. Я поясню, что непонятно. А вам придется оценить ситуацию и угрозу. Причем быстро.

Если убили командира, возьми автомат другого!

Седьмая солдатская мудрость

Панорама пылала огнем. То есть не панорама, конечно, а то, что осталось на месте многострадальной «Латоны». Сам астероид, естественно, уцелел, хотя атака серьезно повредила его орбиту. Как сказала Тана – спутник теперь рано или поздно затянет в зону колец. А жаль, рудник, пусть и небольшой, однако, исправно поставлял редчайший ниобий в достаточных для земных нужд количествах. Но все это были пустяки, невольные мысли, мелькавшие в затуманенной голове Арсения. Надо же, настоящий пиратский рейд! Совсем не то, чем в свое время занимался Хансен с согласия Содружества и под негласное одобрение общественности всей обитаемой системы. Да и «пиратом» их прославленного Командора называли лишь в переносном смысле, чтобы со значением подчеркнуть его командирскую лихость и военную удачу. Сейчас все обстояло по-другому. Как понял Арсений из быстрой скороговорки Хансена, вероятная реконструкция произошедшего была такова: на спутнике бандиты сначала раздолбали термическим ударом станцию связи и сразу после – административный центр рудника. Потом, разграбив склад с запасом безумно дорогого и столь же редкого актиноида, пираты, отойдя на безопасное расстояние, выпустили мощную плазменную ракету, так, на всякий случай, чтобы уж никто и ничто не смогли уцелеть. И теперь злоумышленники, наверное, собирались драпать во все четыре гравитационных, форсированных двигателя. Как раз в момент последней атаки «Латону» поймал в панорамный обзор пан Пулавский. Пиратский шлюп («Скоростная, штурмовая модель класса ХХ-1, где только сумели захватить?»– восклицал то и дело Антоний) засекли не сразу, лишь когда «Пересмешник» по дуге развернулся естественным образом к погибающей станции немного вправо. А уж когда засекли, так немедленно послали за доктором Мадяновым.

– Я примерно понял, господин Командор. Но чем же моя скромная особа может быть полезна? Кажется, пираты вовсе не намерены вступать в переговоры? А мы не в состоянии помешать и захватить, так как «Пересмешник» не обладает свободой маневра и хода? – произносил Арсений несколько чужие и непривычные для него слова, но, судя по молчанию вокруг, произносил все правильно. – Сигнал бедствия вы и без меня послали по всем частотам.

– Посмотрите внимательно. Видите, на задней опоре? – и Командор пальцем указал в нужное место панорамного изображения.

Пиратский шлюп – упомянутая ныне штурмовая модель ХХ-1, Арсений и слыхом не слыхал про такую, – имел вид короткой сигары с сильно расплющенной, почти в блин, задней частью. Она же стартовая гравитационная опора – это понял доктор из объяснений. Как раз в развернутой наружу плоскости пресловутого «блина» и красовалась выполненная в радужном многоцветии готического вида картинка.

– Качественная работа. Световое магнитное нанесение, – со знанием дела произнес Арсений, в свое время и сам увлекавшийся подобного рода живописью. – Но что сей натюрморт означает? – картинка и впрямь издалека напоминала стилизованный, угловатый марсианский ананас в окружении колюще-режущего холодного оружия.

– Это не натюрморт. Это своего рода герб. Если бы вы знали, доктор, сколько раз я видел похожую пакость и сколько раз, не медля, торпедировал ее плазменным разрядом! – леденяще-злобно, сквозь стиснутые зубы прошипел Хансен.

– Клеймо Огородного Билла, вот уж кто легок на помине, – спокойно констатировал за спиной доктора холодный и как-то чересчур спокойный голос Гента. – А галлюциногенный фрукт на гербе – знаменитый ананасный гибрид, основной источник его былого благосостояния. Выдрючивается, сволочь этакая!

– Но, насколько я слышал от Галеона Антония, ваш давний противник был некогда захвачен в плен вами же, господин Командор, и, кажется, получил пожизненный срок в подземных лагерях Южно-Азиатской Гемы, гражданином которой он и являлся? – уточнил на всякий случай Мадянов. – Может, кто-то другой использует печально известный всем символ, чтобы вводить в устрашение или ради глупой бравады?

– Как бы не так! Уж я-то точно знаю – Огородный Билл сбежал еще два года назад. Секретная информация, мне сообщили только потому, что я в его замыслах – цель номер один. Именно для безопасности мой экипаж попал на «Пересмешник», как считалось до этого дня. Я ведь более не кадровый военный, и проще меня сослать, куда луч солнца не залетал, чем обеспечить личную неприкосновенность! Никому и в голову не приходило, что Огородный Билл возьмется за старое занятие. Предполагали – он рыщет где-то в марсианских пустынях, скрываясь у бывших дружков.

– Юл, послушай, откуда у него штурмовой шлюп? ХХ-1 невозможно достать даже на нелегальном портале. Самые отъявленные головорезы, хотя бы Гремучий Паук «Сиротка», и тот корсарит на допотопном «Драбанте» времен моего дедушки, – возразил Командору с явным сомнением второй пилот Антоний. – Зазевавшийся транспортник, куда ни шло. Но и «Сиротка» не стал бы убивать напрасно, если, конечно, его жертва проявила бы благоразумие.

В этот момент доктор Мадянов не смог не отметить, пусть машинально, – как удивительно, Галеон Антоний, всего-то второй контролирующий пилот, а смеет сейчас обращаться к самому Командору просто по имени, да еще на «ты». Последнего себе не позволял даже пан интендант Пулавский, а уж он и Хансен вместе съели не один фунт космического лиха. Впрочем, может, в рубке свои порядки.

– Значит, Огородного Билла прикрывает кто-то на самом верху. Значит, есть за что. Мало ли какого дерьма он успел насобирать на разных чинуш за годы своего контрабандного паскудства! Значит, он ждал здесь именно «Пересмешник»! То есть меня. Затем и герб вывесил, чтобы уж я знал наверняка, чьих рук дело!

Тут Арсений услышал глухой звук, видимо, в полумраке кулак Хансена тяжело врезался в плексоморфную стену над штурманской панелью.

– До сего дня вообще было неизвестно, чтобы в системе кто-то посторонний пиратствовал под гербом Огородного Билла – слишком худая слава, – обращаясь как бы ко всем сразу, сообщила Тана. – Наверное, Командор прав. Этот марсианский огрызок поджидал именно нас… Глядите, шлюп разворачивается!

– Так я и знал! Ну-ка, доктор, исходя из всего услышанного, какова вероятность нападения? – Хансен тряхнул что есть силы Арсения за плечо, от чего доктор едва не свалился с амортизационного сиденья. – Отвечайте как есть! Здесь миндальничать не перед кем, мы не барышни из Колледжа Благородной Крови!

– Практически сто процентов! – невольно вскрикнул Арсений, сам поражаясь, откуда взялся его ответ, да еще с такой оперативной скоростью. Все же многолетняя выучка и профессиональная закалка работали и помимо его сознания. А вот как раз сознание доктора напрочь отказывалось воспринимать происходящее в модусе правдивой реальности. Какие к черту пираты, какое нападение? У них вселенская миссия посланников разумного человечества! Это все равно, как если бы доктор Го Цянь возглавил вдруг военный переворот с целью загнать всех женщин в личные гаремы! Но Арсений уже знал, вывод его неправильным быть не может. – Исходя из доступной мне психологической картины, вероятность около девяносто восьми – девяносто семи долей события, – настойчиво произнес Мадянов, плюнув на протестующее сознание.

– Он способен нас достать? – это был уже вопрос Командора к навигатору-протектору, впрочем, Арсений так и понял, и не отнес на свой счет.

– Еще как способен! Через десять минут Огородный Билл выйдет к нам на траверс, и тогда если даст полный заряд, все! Можно открытым кодом сообщать об окончании экспедиции! – приговорила их Тана. – А мы не в состоянии уклониться. Даже протекторная защита не спасет, если снаряды у него плазменно-лучевые.

– Я думаю, старая сволочь не пожалела бы для нас и антикварной ядерной ракеты для пущего эффекта, но ее-то, к пиратскому несчастью, наш метеоритный отклонитель разнесет в пух и прах. Зато лучевой оградительный барьер при пороговой мощности вполне преодолим. Вот только есть ли у него такая мощность?

– Не сомневайся, Юл. У него – есть! – это снова фамильярничал второй пилот Антоний, и Командор снова не поставил его на место. – Я знаю шлюпы ХХ-1, и хотя у Билла уйдет вся энергия накопителя, но мощность он даст вдвое против нашей пороговой блокады. Считай, мы попадем в область взрыва сверхновой, локально, конечно. Все же «Пересмешнику» хватит, чтобы превратиться в никуда не годную головешку. А тогда очередь станет за экипажем. Ручаюсь, это хорошо продуманная месть!

– Как полагаете, доктор? Переговоры имеют смысл? И что мы сможем предложить? – охрипшим внезапно голосом спросил Арсения из темноты Хансен. – Не вздумайте воображать, будто я испугался этой воскресшей марсианской поганки, плевал я в его жирную морду! Но на борту гражданские люди.

– Переговоры смысла не имеют. Предложить нам нечего, – с возможной лапидарностью ответил Арсений, а думал в то же время о другом, пусть и невольно. Откуда Гент мог быть знаком с устройством сверхсекретного шлюпа? Ох, не прост их второй пилот!

– Защиты у нас практически никакой. Ближайший внешний военный патруль курсирует где-то возле орбиты Урана. Но даже если бы возможной была околосветовая скорость, все равно за десять минут им не успеть. Разве что, на наши с вами пышные похороны. Чем только думали пустоголовые размазни в их дурацком Совете? Отправить практически беспомощный корабль. И это проект века! – продолжал в праведном гневе психовать Хансен.

Арсений вполне понимал командорское негодование. Но и причина, коей руководствовались конструкторы «Пересмешника», лишая прототип военного оснащения, тоже была ему ясна. Ведь отправляли не боевой крейсер и не стратегическое исследовательское судно. В дальнее пространство летел отнюдь не просто новейший космический аппарат, а как бы символ целой эпохи, сбить его потехи ради – то же самое, что в позапрошлом веке выкрасть олимпийский огонь у делегатов-бегунов. Тем более для настоящих пиратов «Пересмешник» представлял пустую затею. Никакого особенного груза, который можно было бы с наваром сбыть нелегальным перекупщикам, экспедиция не имела, а сам корабль нельзя даже развернуть с траектории полета. Но и отважься кто-либо на столь безумное и рисковое предприятие, возмущенное человечество стерло бы наглеца в порошок без всяких помилований. Уничтожить «Пересмешник» значило стать изгоем на вечные времена. Исключительно в случае крайней ненависти, когда нечего терять, или цена не имеет значения, только тогда и никак иначе! Но принимать в расчет сумасшедших как-то не было принято в интеллектуальных и даже военных кругах. Про Огородного Билла никто и не подумал, да, скорее всего, создатели «Пересмешника», все до единого, не имели ни малейшего понятия об этом одиозном персонаже пространственных трасс. Сам Арсений услышал о существовании и дальнейшей судьбе страшного пирата лишь на днях из рассказов соседа своего Гента и давеча в столовой из собственных уст Командора.

– Я возьму страховочный ремонтный бот. Отправлюсь навстречу. Может, негодная тварь согласится оставить корабль в покое в обмен на мою голову. Командование передаю второму контролирующему пилоту до поры решения Совета. Если захотят, еще успеют послать для меня замену. Где-то на внешнем облете сейчас экипаж Крамаровского… Если нет, прошу любить и жаловать, и доверять, как мне самому, – Командор указал на плохо видимую во тьме фигуру Галеона Антония, после чего сразу же направился прочь из рубки, не желая траурных сцен.

– Не вздумай, Юл. Ты выбираешь самый отвратительный из всех возможных вариантов, – Гент очень плавно, но и очень решительно переместился со своего места и встал на пути у Командора. – И ты никуда не пойдешь, тем более я не позволю. Нет никаких гарантий, что в случае твоей гибели нас отпустят с миром. Ведь, правда, Арсений? Скажи ему!

– Правда, – поддержал второго пилота доктор. Остаться в самый роковой момент своей жизни без направляющей власти Командора Хансена – слуга покорный и прошу уволить! – Ваш огородный приятель вполне может плюнуть на жертву и расстрелять нас просто забавы ради. Психопаты, подобные ему, вообще не предсказуемы. К тому же подземные лагеря Южно-Азиатской Гемы – место, мало способствующее обретению душевного покоя. Э-психологи не раз указывали на последствия правительству Гемы, но результата не добились. Впрочем, не об этом теперь речь.

– Есть другой выход, – с умышленным нажимом произнес Гент, все еще продолжая стоять у Командора на пути. – Ты сам признал, что доверяешь мне, как себе самому. Или хочешь взять свои слова обратно?

Старый Юл и второй пилот Антоний какое-то время, оба с бычьим упрямством, смотрели друг на друга, один – выкатив еще больше голубые, по-кошачьему круглые глаза, другой – с неописуемой в человеческом языке мрачной решимостью поступить так, как именно он считал нужным, чего бы его решение ни стоило. Потом Хансен сделал шаг назад, отступил.

– Говори, только поскорее. С минуты на минуту проклятое огородное чучело выйдет в своей секретной лоханке на траекторию удара.

– Быстро соберите всю мощность защиты по периметру в одну точку. Тана, это я тебе говорю. Начинай сейчас же. У тебя на все про все пять минут, больше не дам. Збигнев, вы – прочь из-за пульта контроля управлением. Ты, Юл, немедленно разблокируй систему для ручного доступа, – коротко и без лишних объяснений распоряжался Гент.

– Я понял, – ответил ему Хансен, он уже стоял возле панели контроля, вызванный им голографический сканер просвечивал Командора на предмет идентификации (Пулавский к этому времени переполз на сиденье поблизости от Таны, вдруг понадобится его помощь). – Но ты отдаешь себе отчет? Возможен будет всего один-единственный залп!

– С каких это пор ты стал бояться, что я промахнусь? – с легким смешком откликнулся Гент и отступил на шаг в темноту.

Кажется, все вокруг если не знали, то хотя бы подозревали, что, собственно, происходит. Все, за исключением доктора Мадянова. Но и Арсений предчувствовал – готовится нечто необычное.

– Эй, ребята! Вы же не собираетесь с ними всерьез драться? – в глухой тишине спросила навигатор Тана, между тем тоненькие пальчики ее безостановочно порхали над развернутым изображением внешних секционных периметров «Пересмешника».

– Драться? Что ты детка! Конечно, не собираемся! – нехорошо засмеялся из полумрака Антоний. – Лично я намерен их уничтожить! На этот раз совсем!

– Палить из периферийной метеоритной пушки? С ума сошел! Ты представляешь себе скорость вращения внешнего борта? Это невозможно даже в автоматическом режиме! – воскликнула Тана без тени испуга, напротив, с некоторым восхищением. – Один оборот в три секунды. Тут голую вероятность дуги рассчитывать – нужен час, никак не меньше!

Наконец все понял и Арсений, хотя в вопросах устройства корабельных систем доктор был настоящим профаном. По окружности «Пересмешника», издалека действительно плоского, как блин, с пошаговым расстоянием в десять футов располагались как раз вышеупомянутые защитные системы, гравитационные и магнитно-лучевые, на непредвиденный случай инородных космических тел. Видимо, их распределенные по всей длине борта заряды Гент и предлагал собрать в одно место. Чтобы после расстрелять в упор Огородного Билла. И даже далекому от астронавтики Арсению представлялась абсолютно ясной почти полная невыполнимость этой задачи. Почти полная, ибо мифический шанс все-таки был, хотя и в призрачном существовании. При гигантской скорости вращения, при высокой маневренности шлюпа вероятность того, что траектория выстрела ляжет на одну прямую с пунктом нахождения в этот момент Огородного Билла, мало отличалась от нулевой.

– Ты делай дело. Некогда рассуждать, – резко, но и не повышая тона, приказал второй пилот неверующему в него навигатору.

– Заряд в секторе зюйд-зюйд-вест, вторая точка. Имейте в виду, после разрядного выстрела пушка выйдет из строя. Слишком большая мощность.

– Ничего, после починим. Запас, слава богу, есть, – отозвался Командор. Он уже закончил с переходом на ручное управление. – Свободный доступ!

– Тогда – все назад. Чтобы в поле моего зрения не было никого! И мертвая тишина, а лучше – вообще не дышите! – пошутил напоследок Гент, занимая место Командора.

Арсений зажмурился все равно на манипуляции Гента смотреть ему вдруг стало страшно, и действительно постарался задержать дыхание. Хватило меньше чем на минуту, но до сих пор ничего катастрофичного не произошло. Тогда он коротко и по возможности бесшумно вздохнул, осторожно приоткрыл правый глаз и стал смотреть. Сколько-нибудь ужасного и захватывающего продолжения в этом его действии не оказалось, потому что Галеон Антоний пока ничего и не делал. По-другому нельзя было сказать. Гент сидел неподвижно, словно новообращенный буддист перед просветлением, положив обе ладони в ярко-малиновые круги голографического пульта, как если бы на спиритическом сеансе вызывал духов сразу из двух тарелочек. Прямо перед ним на панорамной разверстке в бешеной свистопляске проносилось окружающее корабль пространство, каким оно в реальности и было за бортом. Только лишь от этого суматошного мелькания Арсению сделалось тошно. Однако Гент смотрел, не отрываясь, если, конечно, и в самом деле смотрел, а не впал давно в состояние зомби. В рубке с неким подобием торжественной паузы повисла апокалипсическая тишина, какой надлежит царить за секунду до воскрешения из мертвых.

Внезапно Гент сделал едва уловимое движение, а может, Арсений зазевался и пропустил главное. Панорама перестала кружиться, остановившись лишь на одном участке изображения. И тогда Гент страшно и громко выругался, словно находился наедине с собой, потом откинулся в амортизаторе:

– Есть! Спеклись пасочки! Десять очков призовых! – и второй пилот, довольный своей работой, захохотал. – Передвигай фишки, Юл!

– Кретин несчастный! Ты что, забыл, где находишься?.. А вы, доктор, чего уши развесили? – последнее замечание относилось уже к Арсению.

Доктор не знал, что и думать. Невозможное свершилось. Чертов сын, второй пилот, уловил-таки в гравитационные силки и расстрелял шлюп Огородного Билла, его пиратский транспорт теперь рассыпался в пространстве карточным домиком. Вот так, без привета маме, без последнего прощания! Только что же такое кричал, захлебываясь самодовольным смехом, Антоний? Что-то смутно знакомое, как будто издалека, что-то, некогда бывшее на слуху, но вспомнить доктор Мадянов не мог. Или, признаться честно, вдруг не захотел. Нехорошее вышло бы воспоминание, Арсений это ощутил, что называется, задним местом.

Но Галеон Антоний, без сомнения, был героем дня, вернее, по земному времени, вечера. Арсений же за весь короткий срок, который минул от демонстрации ему в панораме пиратского безобразия до момента гибели Огородного Билла, не успел даже толком испугаться. Слишком быстро сменяли друг друга происходившие вокруг него события. Теперь, когда все кончилось, когда Командор холодно, хотя и достаточно тактично стал выпроваживать Э-психолога из штурманской рубки, вежливо благодаря за услуги, доктор постепенно начал осознавать, что эти последние ушедшие четверть часа и были самым опасным приключением в его жизни. Арсений потихоньку, на ватных ногах, направился обратно в столовую. А ведь там ничегошеньки еще не знали! Да и с чего бы? «Пересмешник» продолжал равномерно вращаться, сигналов тревоги никто не подавал, и если бы не прошлое появление возбужденного Эстремадуры, сопровождавшееся отдельными драматичными выкриками, то событие вообще бы могло пройти незамеченным для гражданской части экспедиции.

Надо думать, от Арсения потребуют объяснений и тотчас. Разве доктор Го проявит учтивое безразличие, хотя и ему интересно, а вот остальные! От Герке-Цугундера наверняка за здорово живешь не отвяжешься, сеньор Рамон, тот попросту не переживет, если его лишат подробного рассказа. Скорее всего, и сам астрофизик обо всей случайной малости, что ненароком узнал и увидел, давно успел животрепещуще поведать в красках и не один раз. Беда заключалась в том, что лично доктор Мадянов тоже не слишком многое сумел бы внятно изложить. Про Огородного Билла и страшную месть, еще куда ни шло, про самоотверженную готовность Командора запродать собственную голову ради спасения вверенных ему людей – это обязательно. Но для описания всего, произошедшего далее, честно говоря, Арсений не смог бы подобрать нужных слов, ибо в последних мгновениях развязки сюжета не было вообще никакой логики. Как не бывает ее в детской сказке или в древней аттической трагедии, где на выручку терпящему бедствие герою приходит Бог из машины и все решает при помощи чуда. Иначе вмешательство Галеона Антония не получалось назвать. То, что совершил на его глазах скромный второй пилот, ученые люди обозначили бы как чисто теоретическую возможность. Ибо практически никто подобного не наблюдал. Это все равно, если бы стал вдруг явью классический пример: какова вероятность события «в жару кипяток замерзнет на раскаленной плите»? Любой умник скажет, таковая вероятность все же отлична от нуля, и будет кругом прав. Другое дело, вся загвоздка именно и состоит в вопиющем к здравому смыслу факте – никто не видел, как кипящая вода покрывается льдом на солнцепеке.

Что сосед его человек не совсем обыкновенный, Арсений понял уже давно. Он вполне допускал и секретную подготовку в армейской среде, и выходящие за обычные рамки возможности людей, специально натасканных выполнять особые поручения их державных хозяев. А ведь спроси кто о его соседе Антонии, и доктор не смог бы ответить даже о столь простейшем обстоятельстве, как его гражданская принадлежность. Какой организации или правительству он был подчинен, где вообще находилась его родина? Всякий на борту «Пересмешника», напротив, не только не скрывал сих знаменательных пунктов в биографии, а с гордостью сообщал их любому желающему послушать. Арсений был Великоросс, Эстремадура и фон Герке-Цугундер принадлежали к Западному Союзу, доктор Го – к Восточному. Старый Юл на Земле был приписан к населению Великой Скандии, а пан Пулавский по воле обстоятельств имел гражданство Объединенного Иерусалимского Храма. Кэти Мелоун, родом из Сиднея, понятно, включала себя в число патриотов Южно-Азиатской Гемы, прекрасная Тана, с недавних пор и для соблюдения паритета держав в проекте, почетно числилась за Конфедерацией Колумба. Единственно лишь Галеон Антоний получался никто, человек ниоткуда. Значит, решил про себя Арсений, никому тоже не полагается знать о нем: зачем и почему. Воображение, услужливо и скоро, нарисовало доктору более-менее правдоподобную картину – тайный агент на охранном посту блюдет честь их экспедиции, может, из самых секретных недр Совета Рациональной Экспансии. Драться с пиратами – пожалуйста, найти безруких потеряшек на Луне – вообще раз плюнуть. Вроде бы все сошлось в докторской голове и разложилось по местам. Кроме одного, совсем крошечного фактика, так себе, песчинки в колесе, плодовой мушки в компоте, мимолетной помехи на экране панорамного шоу. Последние слова Антония, выкрикнутые им в порыве смешливой ребячливости, что-то и где-то затронувшие в глубинах памяти доктора, и как грубо одернул своего второго пилота Командор, испугавшись слишком всерьез. Впрочем, может, тайные порученцы тоже шутят, и порой неуместно-специфически – и они люди, тем более после совсем нешуточного подвига, вообще именно Генту доктор теперь обязан жизнью. И пусть в столовой знают, благодаря кому мирно попивают кофеек, иначе выйдет несправедливость.

– Ну же, господин психолог, что стряслось? Не иначе у Пулавского приключилась галлюцинация? – довольно легкомысленно спросила его с порога Кэти Мелоун, видно, под шумок уже успела пропустить рюмочку.

– Кэти, какие еще галлюцинации? Я тоже видел, говорю вам! Самый настоящий пожар на «Латоне»! Кстати, доктор, его уже потушили? – сеньор Рамон по-прежнему пребывал в сильно возбужденном состоянии, хорошо хоть толком так и не понял, что именно происходило в панораме.

– Милый мальчик, вы не даете разумно оперировать вашему мозгу. Поэтому нужно успокоение, – произнес магистр Го Цянь, наверное, к приходу Арсения уже исчерпавший все запасы рецептов сычуаньской кухни. – Потушить пожар в безвоздушном пространстве нельзя, ибо его там не может быть. Скорее, плазменная реакция, что невозможно прекратить иначе, как само по себе в местных условиях. И простите меня, доктор Арсений, за настойчивость, станция премного пострадала?

– «Латоны» больше нет, – нахмурился Мадянов, внезапно вспомнив, что не только Огородный Билл заплатил жизнью за коварное и предательское злодейство, а вместе с ним сгинули в небытие по меньшей мере пятнадцать невинных человеческих душ.

Тут же со всех сторон на него посыпались глупые и совсем детские вопросы. Доктор Мадянов отвечал, как мог, не очень связно. На него наступал толстой тушкой комиссар Цугундер, требуя и провозглашая, что он, как представитель общественных властей, и что в его праве, и что с Командора еще спросится, и дальше в таком же духе. А доктор не находил в себе сил прервать его вулканическое поносное извержение, все куда-то ушло, и красивые слова о подвигах и чудесах, и его личные переживания, которые так хотел донести кому-нибудь, пропал даже страх. Ничего в нем не осталось, кроме ватных ног, и те совсем не держали доктора. Зато вдруг, откуда ни возьмись, нахлынула злоба. Пускай он, Арсений, тысячу раз Э-модулярный психолог, но более не стоило труда сдерживаться.

– Жирный боров, куриные мозги! Да что вы понимаете! Шатаетесь без толку, житья от вас нет! Подумаешь, фингал! Вам не психолог нужен, а качественный мордобой! – Арсений кричал, но ему казалось, будто говорит он удивительно тихо. – Вы, Кэти, пейте ваш коньяк или чем там успели нализаться! Стоило тащиться в этакую даль за примитивной белой горячкой!.. И не лупите на меня вороньих глаз, сеньор вы мой, Рамон! Вы – придурок, это не ругательство, а диагноз! С чем вас и поздравляю!.. Магистр Го Цянь, умоляю, уведите меня отсюда подальше, я не в состоянии идти сам! И я не знаю, куда!

– Я думаю, доктор Арсений, это нужное сейчас решение. Не желаете ознакомиться с лабораторией? И не стоит упоминания, что время не подходящее. Никто не понимает о времени вперед, какой момент для чего имеет предназначение, – покорно откликнулся на просьбу магистр Го Цянь.

– Куда угодно, хоть на край света, если у него есть край, – согласился Арсений, – пусть и в лабораторию.

Они уже покидали столовую, где теперь не раздавалось ни звука, даже комиссар Цугундер не пыхтел, видимо, опасаясь обещанного мордобоя, когда доктор Мадянов услышал ясно и громко сказанное ему вслед:

– С Рождеством! Наш психолог сам спятил! Вот номер, так номер!

Это сказала Кэти.

Мозги даны человеку, чтобы думать, а голова – чтобы соображать!

Восьмая солдатская мудрость

Лаборатория оказалась местом приятным. Освещения здесь не жалели, и то признаться, тьма-тьмущая непонятных приборов, повсюду кругом, включая и потолок, и каждый желает поведать о проделанной работе. Данные шли непрерывным потоком, их графический и математический анализ в бесперебойном порядке отображался на плексовых экранчиках, локальный лабораторный сумматор-логик от натуги скрипел всеми молекулярными «шестеренками», создавая в воздухе легкое, интимно убаюкивающее гудение в тональности ре-мажор. И как всегда, во время нечастых пребываний в подобных местах Арсению казалось, будто лишний в них человек. Ну, скажите на милость, что может тут делать часами, иногда и сутками Эстремадура, если весь процесс и без него идет своим чередом? В куклы забавляется, что ли? Все это сборище технологических совершенств на малом пространстве – лишь взрослые игрушки, хотя, может, он, Арсений, не прав. Столетия бдений не то что возле телескопов, но и подле электронных самописцев и даже у мониторов первых кибернетических счетных помощников прошли безвозвратно.

Ныне любая функциональная логик-система на девяносто, если не более того, процентов живет собственной жизнью. И не всегда непременно человек ставит ей следующую задачу. Довольно часто бывает, что разрешение одной проблемы автоматически, как в случае цепной реакции, сразу же вовлекает весь рабочий агрегат в решение другой, следующей за первой, и так без конца. Потому что всех этих крошечных подручных размерами немногим больше атомарного, но миллионами трудолюбиво думающих за человека, внутри действующей системы нельзя остановить. Нельзя отключить от источника питания, нельзя законсервировать, как в прошлые времена. Арсению невольно воображалось, будто их микроскопическая кипучая деятельность подобна самой настоящей органической жизни, хоть и довольно жалким образом. Стоит такую систему лишить нужного ей притока энергии, как немедленно все рассыплется в прах, и никакая починка не спасет, слово «ремонт» здесь вообще неуместно. Как если бы лечить труп после начала его разложения. Ученый в лаборатории теперь скорее направляющий контролер, а подлинный он – вне ее стен, когда операциям разума придает их оценочную стоимость. Но может, Эстремадуре сподручней размышлять именно тут, среди поющих тихую песню верных помощников, и никакие мифические законы робототехники ему не нужны и не страшны, все одно ничья душа ни разу не захотела ни поселиться, ни снизойти к его уникальным, технологически почти совершенным прислужникам. А где нет души, нет и сознания себя, а значит, этических проблем не существует тоже. Пожелай сеньор Рамон остановить и тем самым разрушить любой из подчиненных ему приборов, он, в конечном итоге, испытал бы сожаление, какое бывает от причинения ненужного материального ущерба. Но вот чего бы он точно не ощутил, так это гнетущего чувства вины. Ну, сломал и сломал, подумаешь! Средства казенные, выпишем другого помощника. Ничего бы в этом не было от убийства или от необратимой порчи общественно значимой ценности. Не «Даная» Рембрандта, и даже не световой коллаж Брусникина-Ртищева, тоже своего рода эстетическое достояние, как ни ругали его художественное дарование строгие критики, все, кому только не особенно было лень.

– Вам неприятно впечатление этого места? – спросил Арсения стоявший рядом доктор Го.

И тут Мадянов сообразил, что позволил себе некое неуважение по отношению к китайскому магистру, когда столько времени дубиной безмолвной пребывал посреди лаборатории, предаваясь пустым размышлениям.

– Извините меня. Я задумался. Ни о чем, и зря. А место хорошее. Своего рода – убежище для безруких интеллектуалов. Это такая шутка Антония по поводу моей практической беспомощности, – пояснил Арсений для магистра Го. – Однако я по роду своего жизненного призвания имею дело исключительно с не измеряемыми пространствами. Точнее, вообще с вещами, пространственного статуса лишенными. Не в смысле людей, как биологических особей, а в смысле того, что у них страждет помимо их тела. Душевные болезни самые тонкие и загадочные, если болезни вообще.

– Это хорошо, что вы думаете так. Иная эпоха, бывшая прежде нас, аналогичным образом не размышляла. Средняя норма, она же принятая за идеал меры, обязывалась для каждого. Но никто не имел сил достоверно определить ее, как другое и любое совершенство. Поэтому порой господствовал прагматический произвол. Нужные для целей на сию минуту качества привлекались и развивались, прочие устранялись за счет их носителя, даже если его бедную особу они устраивали, и он не желал равняться на всех. Я думаю, однако, что «все» – было такое же понятие вымысла, как и духовная нормальность.

– Вообще-то мы и сейчас крайне далеки от свободы личности. А по-вашему, она вообще не достижима, потому что идеальна. Но времена действительно изменились некоторым образом. Теперь и в самом деле необязательно всем поголовно быть как наш уполномоченный комиссар Цугундер, хотя и жаль, что многим этого по сей день хочется, – подвел несколько печальный итог Арсений.

– Право на несовершенство тоже есть род свободы индивида. Прошу заметить покорно, господин комиссар вовсе бы не обрадовался, если подобных ему нашлось бы много. Это так. К тому же вы, доктор Арсений, увеличиваете напрасно значимость господина Герке-Цугундера. Помните, прямая дорога всегда ведет в одно место, оттого заранее предсказуема. И случается ситуация, когда маневр побеждает упрямую настойчивость.

– То есть вы хотите сказать, что нашего комиссара легко обвести вокруг пальца, если не играть на его территории. Потому что другой он не знает и не понимает.

– Пропагандисты каждых исторических времен искали, словно золотую жилу, людей, подобных господину комиссару. Ибо их сознание возможно замутить всякой идеей, надо лишь подобрать форму, – согласился с Арсением доктор Го. – Они не спрашивают, они только верят.

– И охотно затем идут как во всемирные советы, так и в ряды подручных наркоплантаторов. С одинаковой вероятностью. Что же, это не ново. Иногда в типовых случаях, которых и есть большинство, Э-модулярные психологи отталкиваются именно от вышеупомянутой очевидности. Мне жаль наших комиссаров Цугундеров, хотя порой они сильно раздражают, но мой долг им помогать, а не оскорблять словом и действием. И мне ужасно оттого, что произошло. Конечно, в виде добровольной епитимьи скоро я извинюсь перед ним, да и перед остальными тоже, – Арсений поежился от воспоминаний о собственной непростительной невоздержанности.

– Перед господином комиссаром не советую. Иначе хороший урок пойдет зря. Разве перед госпожой Кэти – неразумно указывать женщинам на мужские пороки, можно нажить врага. А милый мой Рамон скорее всего уже забыл и вряд ли принял всерьез. Он, к сожалению глубокому, и сам часто держит в себе за обыкновенность оскорблять без основания друзей, равных ему по положению. Его молодость сейчас главный его противник, – произнес небольшое наставление доктор Го.

Арсений принял слова магистра к сведению. И не только. Пусть он, доктор Мадянов, лицензированный Э-психолог и даже неплохой космобиолог, но когда говоришь с мудрецом, да умолкнет твоя повседневная ученость!

Тем временем магистр предложил Арсению одно из двух лабораторных рабочих кресел. Правда, предупредил, чтобы Мадянов по возможности воздержался от сования пальцев в незнакомые управляющие голографические точки. Впрочем, Арсений и сам не имел в виду никакого вредительства.

– Летим, а куда? И зачем? – сказал Арсений в потолок, где разглядывал в этот момент экранную модель стремительно-продолговатого огненного космического тела. Наверное, возлюбленная комета Эстремадуры, не иначе. А вопрос он задал, лишь бы спросить что-то и тем самым избежать возможности разговора о недавних событиях в рубке. – Простите, доктор Го, вы сами верите в то, что Вселенная бесконечна? Ведь это же вопрос веры, не так ли?

Спросил легкомысленным тоном, и тут же Мадянова прохватил щекочущий озноб. Он сидит сейчас совсем наедине, может быть, с величайшим мыслителем, если не всего человечества, то, по крайней мере, его нынешнего времени, и вот болтает о досужих пустяках. Если бы магистр Го Цянь и зачем они летят, так разве был бы с ними на «Пересмешнике»? Какой смысл тогда стремиться к цели, о сущности которой и так все заранее известно? Тем более мудрецу.

– Я не знаю. Это говорю как правду. Бесконечность не определяема, также и Божество, поэтому они в части совпадают. Сказать, будто существующий реально объект рассмотрения бесконечен, то же самое, как признание – я не имею понятия, что он есть такое. А я не имею понятия, что есть Вселенная в целом. Значит, ничего о ней не знаю, но и не верю тоже. Это минус скептического ума все проверять хоть немного опытом, – спокойно отозвался доктор Го Цянь.

– Поэтому вы приняли решение лететь с нами? Но до предела бесконечности нельзя добраться, – Арсений не собирался спорить, Боже упаси. Ему просто очень хотелось услышать от магистра еще хоть что-нибудь. Столь красивы были рассуждения философа, и столь замечательно сейчас им предаваться.

– Нельзя, если Вселенная бесконечна. В ином случае пространственно это возможно. Но с вами я по причине другого свойства. Мне нужно по практике узнать, как бывает парадокс существования человечества в миниатюрном варианте. Скоро мы станем таким вариантом, когда зона досягаемости покинется в прошлом, – откровенно сказал о целях своего присутствия на «Пересмешнике» доктор Го.

– Очень неравновесный вариант. Кроме вас и разве, может, Хансена, я бы назвал наш ковчег сбродом отовсюду. Прошу прощения, – спохватился Арсений, опомнившийся от своей словесной неосмотрительности.

– И хорошо. Общество одинаковых героев представляет мало интереса. Это по одной природе всего лишь эгоистическое соперничество. Если бы я видел потребность в нем, я бы отправился не в пространственный космос, а на еженедельное заседание ученого совета моего собственного университета, – признался Арсению магистр.

– Но хоть бы один крупный теоретик металингвистики, не в обиду будет сказано нашей Кэти! Все же имеется в перспективе возможность аналитического контакта? – продолжал Арсений о своем.

– Крупный теоретик? – переспросил, будто недослышав, доктор Го Цянь. И после в несколько категоричной форме постановил: – Крупный теоретик не полетит. Нечего делаться здесь крупному теоретику. Использовать сотворенное прежде него в тиши кабинета может всякий. Хватит и госпожи Кэти.

– Как-то принижает наш с вами статус. Вроде бы с миссией должны лететь лучшие из лучших?

– Они и так летят. Господин Командор Хансен и его уважаемый экипаж. А мы с вами не летим, мы вместе едем. Это разница, – с легкой улыбкой сказал свое мнение доктор Го.

Арсений задумался, пытаясь на уровне интуиции ощутить пресловутую разницу, но вместо этого в сознании его всплыли совсем другие переживания. И Мадянов вдруг заговорил о том, что не давало ему ныне покоя более всего:

– Вы знаете, доктор Го, лучший или не лучший, но кое-кто в нашем экипаже очень даже не прост, – тут Арсений пустился перед магистром в откровения по поводу увиденного им в рубке.

Доктор Мадянов не помнил, долго ли он говорил или повествование его заняло мало времени, коротко и связно или пространно и путано оно было, потому что слова его звучали и казались изначально важными не столько для просвещения доктора Го Цяня, сколько для осмысления фраз самим Арсением.

– Вот так все и произошло. Конечно, с чудом я забрел от дороги в овраг, но все же, согласитесь! Маловероятное событие. Настолько, что задумаешься о сверхъестественном. С другой стороны, все человеческие способности за пределами нормы можно отнести к чудесам в решете, только ко многим их проявлениям мы, увы, привыкли и не воспринимаем их таковыми. Шахматисты, обыгрывающие логик-системы, что невозможно в принципе, а посмотрите на Фрейберга или Долидзе, им это раз плюнуть. Ну, допустим, не раз, но нам с вами кажется именно так. Оттого, что привыкли и не замечаем. Мы бы удивились, вздумай они проиграть. Или взять Бодо Крюгера, вы попробуйте в стандартном костюме скаф-дайвера спуститься на двести тридцать метров! А для него это просто забава, еще грозится в легком снаряжении отправиться на Ледовитый океан преодолевать хребет Ломоносова. Но поймите и вы, уважаемый доктор Го! То, что совершил этот странный парень на моих глазах (выражение фигуральное – глаза мои мало что успели рассмотреть), было необычно до крайности.

– Зато, следуя вашей логике, событие случилось неожиданно. Вывод есть: вас, уважаемый доктор Арсений, поразил не поступок, лишь неподготовленность к нему. И произошло удивление оттого, что вы ничего не знали до тех пор о настоящих возможностях господина Галеона. Нынче теперь, когда вы стали непосредственным свидетелем невероятного, вы, доктор Арсений, трудолюбиво искаете им простое объяснение, – спокойно и без неуместных эмоций высказался магистр Го Цянь. До этой минуты китайский философ, единственно молча, внимал странному повествованию, иногда вежливо склоняя набок круглую, тыковкой, сильно седую голову.

– Следуя разумному принципу бритвы Оккама. И получилась у меня захватывающая дух банальность. Тайный агент на ответственном задании, даже плазменная атака вышла, как в добротном панорамном ревю-боевике. Бац, и в пространственной пустыне догорает пиратский шлюп! Пока секретный герой принимает поздравления. Правда, о последнем я навоображал. Не было поздравлений-то! Хансен обозвал моего героя кретином и полудурком и вообще сильно рассердился. Только я не понял, на что.

– Это не важно как раз. А банальность ваша неправильная, потому что она не простая. Я понимаю, легче помочь другому, чем узреться собой со стороны. Но я теперь попытаюсь сделаться на срок вашим собственным Э-психологом, уважаемый доктор Арсений, и прошу извинить, данную дисциплину я не изучал никогда. Поэтому моя сторона будет – здравый смысл. Хотя более всего я полюбляю невероятное тоже, – признался несколько смущенно магистр Го Цянь.

– Извольте, если угодно, – несколько растерянно ответил Арсений, удивившись, что его версия вмешательства секретных агентов не нашла у собеседника отзыва.

– Не стоит удручаться. Ваша ошибка простительна, вы складываете необычное к необычному. Примерно я бы сравнивал обстоятельства места и способности, иначе, качества субъекта. Но это уже есть строго философские категории, и вам, доктор Арсений, трудно выйдет совершать с ними операции. Поэтому я подскажу доступно. Господин Галеон – совсем не секретная персона для многоуважаемого мной Командора, с которым я, в свою очередь, свелся знакомством не вчерашним днем и кое-что о моем друге Хансене могу предсказать. А значит, если о вашем соседе все в известности милейшему Юлу, какой же тогда господин Галеон тайный агент? Я думаю, тут дело личное. И еще – в сущность дел из этого рода никогда не стоит вникать. Может получиться неудобно. Или вы вдруг узнаете нечто из числа фактов, которые нежелательно для вас знать. В отношении вашего собственного спокойствия и будущей ответственности за это знание.

– Вы правы. Как гласит китайская же поговорка: «Затеяв сражение, не жалуйся потом, что у него был другой исход». И с тайным агентом не получается. Но вот как быть с моим кристально чистым, не корысти ради, человеческим и отчасти научно-испытательским любопытством? – спросил Арсений скорее у самого себя.

– Я думаю, вы либо удовлетворитесь им, либо нет. Все же поступить выйдет мудро, если вы трепещущие живо вопросы отнесете самому сфинксу. Тогда страж пустынь или промолчит, или вы услышитесь его речью. А дальше, как вы, доктор Арсений, выразились только что: «Не жалуйтесь, когда у битвы случится иной, неблагоприятный для вас финал», потому что иногда сфинксу приходило желание откушать вопрошавшего, – предупредил Мадянова китайский философ.

– То есть разумнее всего спросить непосредственно у Антония? Может, и сработает. А может, я потащу за хвост дракона из воды. Цель, как говорится, порой оправдывает средства, в смысле мне же нужен его Э-модулярный профиль. Моя профессиональная обязанность, в конце концов. Оправдание не хуже любого другого, как вы думаете, доктор Го? – спросил Мадянов у хитро прищурившегося магистра, в эту минуту очень похожего на сказочного гнома из «Белоснежки».

– Я думаю, если бы любопытство разума понуждалось в оправданиях всякий раз, когда нам неймется на ровном месте, то познание «что есть мир?» стало бы невозможное вообще. Любопытствуйте, любезный мне доктор Арсений, только успевайте вовремя отдернуть руку, когда растревоженный вами дракон высунется носом из волн.

Они посидели еще немного, Арсению о столь многом хотелось спросить у замечательного магистра, но было ему уже неловко досаждать приятному доктору Го, добровольно вызвавшемуся побыть при Мадянове нянькой. Поэтому поговорили о всякой незначительной всячине и скоро пошли в спальные каюты отдыхать. Арсений все думал, что сказать и как повести себя, если в комнате окажется сосед его Гент, и если к тому же окажется он не спящим. Заговорить сразу или для начала притвориться, будто ничего особенного не произошло. С одной стороны, доктор Мадянов до смерти устал, больше морально, чем физически, он все же не гранитные глыбы носил для фараоновой гробницы, а с другой – можно упустить благоприятный момент. Однако выбор делать ему не пришлось – в спальной каюте он был единственным постояльцем, сосед его так и не вернулся с вахтенного поста. «А ведь сейчас черед пана Пулавского», – припомнилось доктору. Значит, в рубке обсуждают и переживают. Значит, Хансен еще не покончил с делом Огородного Билла, не похоронил его навсегда. Значит, вот и всемогущему Командору понадобится помощь корабельного Э-психолога, хочет он или нет, а только завтра в любое удобное время доктор Мадянов намерен предложить старому пирату свои профессиональные услуги. Так-то «железный человек» Хансен, не стоит и тебе забывать, что человеческая душа – система тонкая и порой назло предательски нестабильная. И неумелыми руками лучше не лезть, пусть каждый делает свое дело. Одному выпадает почем зря разоряться на капитанском мостике, поражая громами врагов и штрафными карами противных его воле подчиненных, другому – врачевать самого верховного Зевса-Командора от неосторожного обращения с молниями. С этими мыслями доктор Мадянов, выбрав предварительно в фильмотеке сон о пляжном волейболе, улегся на нижнюю койку, включил обогрев и собрался предаться оздоровительному отдыху на полные восемь часов. Но не удалось. Бесшумно свернулась входная дверь, на краткий миг впустив многоголосые звуки снаружи, и в каюту вошел Гент.

Арсений не успел даже сделать вид, будто пребывает он в садах сновидений, тем более Антоний с порога, улыбаясь, как и всегда, крикнул ему:

– Привет, привет!

В свою очередь Мадянов, скорее по инерции, чем нарочно, ответил:

– Здорово, если не шутишь, – вообще это было их обычное взаимное обращение при встречах или когда для обоих совпадало проснуться в одно время.

– Ох, и шуму вышло после твоего ухода! Для экипажа свидетели изображали в лицах! Да, натворил ты делов, дружище, и не пересказать! – прямо осведомил доктора Антоний, он явно не собирался тотчас спать, напротив, с удобством стал устраиваться в откидном кресле. – Командор и сейчас еще усмиряет негодующую толпу. А у тебя впереди грядет приятная с ним беседа. Вижу, вижу твое ближайшее будущее! Как раз нужно пушку менять, что я нынче-то спалил, и кого, как ты думаешь, пошлют в первый ярус за дополнительным комплектом на склад, да не с погрузчиком, а на своем горбу? В воспитательных целях? Я на всякий случай предупреждаю, чтоб ты потом не удивлялся.

Моментально Арсению сделалось противно и скверно, как если бы он хлебнул болотной воды. Самонадеянный павлин, хуже Цугундера, а он-то воображал, будто Командор страдает за помин души Огородного Билла! Как бы не так, станет это лупоглазое, бесчувственное дерево переживать о дохлом уголовнике, ублюдке, которого Хансен давно желал стереть в порошок. Небось руки потирает втихаря, а может, и вправду, закрыл счет и забыл. Кто знает, сколько таких вот Огородных Биллов настрелял лихой капер в прошлое свое время?

– Дай угадаю, Цугундер из кальсон выпрыгнул, когда меня поносил? – в эту минуту Мадянов позабыл совершенно, что его и Гента разделяет некоторая неловкость, которую один Арсений и надумал себе, доктора сейчас тревожили иные вопросы.

– Удивись, а вот и нет! Их сиятельное комиссарство вообще больше молчало. Если что и бубнило под нос, так это: «Не такой уж я и толстый». Видать, струхнул наш Цугундер. Короче, милашка Кэти и звездный младенец Рамон объявили тебе войну. Эстремадура, тот больше за компанию, чтоб не ему одному все время доставалось. Только мисс Мелоун было не унять. В утешение ей налили, считай, три порции фруктовой коньячной дряни (как можно любить эту мрачную гадость, ума не приложу!), а дамочка чем больше прихлебывала, тем сильнее распалялась. Против тебя, само собой, – тут Гент откинулся навзничь в кресле и провокационно замолчал, мол, хочешь узнать дальше, попроси.

– И чего ей надо от меня? Извинений, так я готов. Перед женщиной не стыдно хоть на коленях. Тем паче я и вправду сказал ей обидное, и публично, – покаянно признался Мадянов. – Не молчи, тоже мне инквизиторские игры! Ух, если еще раз за тебя стану прибираться в каюте, умоляй не умоляй!

– Зачем мне умолять! Неделя вне очереди, и то по-божески, – Гент хитро и откровенно торговался с Арсением. – А я тебе все расскажу. Более того, дам совет. И даже плюс – уговорю Пулавского в случае наказания на контрабандный погрузчик. Не то еще расколотишь чего-нибудь.

– Обязательно расколочу, хотя бы назло Хансену, – проворчал Арсений, но на предложение разумно согласился. – Пусть неделя. Только койку, чур, застилай сам. Всего нажать кнопку, и то лень. Бельишко я, так и быть, поменяю. Ты уж дней десять спишь на грязном, и не стыдно!

– Стыдно, когда через штаны видно. Я на мелочи внимания не обращаю. Вот если бы вместо тебя жила красивая, пухленькая и обязательно высокая блондинка, тогда другое дело. Хотя женщины всегда за мной ухаживали, а не наоборот, – неожиданно для доктора пустился в воспоминания Гент.

– Размечтался. Тебе даже пьянчужку Кэти не соблазнить, – подколол соседа Мадянов. – Я отлично помню, как ты уговорил ее лингвистическое высочество выпить с тобой тет-а-тет. Мне тогда, словно последнему бездомному, пришлось три часа маяться в зале упражнений. Спрашивается зачем? Кэти напилась вдрызг, и едва ты к ней полез, бедняжку вырвало. А кому пришлось после убираться, ну-ка? Век буду тебе благодарен! Какой смысл спать с женщиной, если она не соображает, кто ты такой?

– Много ты понимаешь. И хорошо, что не соображает, зато наутро претензий не имеет. Иначе обязательно начинаются ненужные вопросы… Ах, милый, ты меня вправду любишь или просто так? А ты мне достанешь еще одну шубку из натурального леопарда? А можно я переведу твоего квазиповара в диетический режим?… Оно мне надо, тем более в ограниченном корабельном пространстве?

– Сколько можно про твоих баб? Ты про меня рассказывай, давай, – направил Арсений беседу обратно в кровно и слезно нужное ему русло.

– Если в общих чертах, то мисс Мелоун выразилась в том отношении, что никому не позволит порочить ее на людях, преувеличивая личные недостатки, которые и не недостатки вовсе, а только каждый в чужом глазу видит бревно, и так далее. Помянула и твои подпольные баклаги с концентратом, в плане, дескать, нужно их конфисковать. А то некоторые на виду, и на них все шишки. В то же время кое-кто тихо налижется из-под полы, с него и взятки гладки. Хансену было последнее дело с ней связываться, вот он и пообещал принять меры против нарушителя общественной дисциплины. Тут еще некстати сопляк Рамон влез. Мол, у него душевный стресс, а штатный Э-психолог хамит, вместо того чтобы его лечить.

– Я его вылечу, я его так вылечу, что по ночам к нему станут являться все покойные родственники, причем одновременно! Неблагодарный свин этот Рамон, я тебе скажу, – огорчился Арсений, правильно он обозвал звездочета придурком. Всегда заступался за него перед Командором, и вот она благодарность. Ну, повздорили, с кем не бывает, зачем же доносить. Все! С сегодняшнего дня у него с сеньором Рамоном отношения исключительно служебные.

– Лечить говнюка тебе действительно придется. Хансен предписал ему десять обязательных Э-модулярных сеансов, дальше на твое усмотрение. Теперь его астрофизическое сиятельство в крайнем замешательстве, что он в конечном итоге выиграл: сомнительную заботу или привилегию с подвохом?

– Ладно. Плевать. Но если услышу хоть раз про его паршивую комету, я за себя не ручаюсь, доведу стервеца до истерики, – пригрозил Арсений отсутствующему Эстремадуре.

– Ага, еще Э-модулярный психолог называется! Где же твоя хваленая выдержка? Не то наплел мне: десять лет учебы и столько же неустанных тренировок. Только тут тебе не тренажерный зал, тут большая космическая дорога, на ней каждый или жертва, или злодей. Выбор за тобой.

– Вот я и выбираю. Иногда я просто человек, а не машина, устраняющая чужие мне проблемы. Вообще, пора нашу шатию-братию призвать к порядку. С завтрашнего дня вывешиваю у кабинета расписание: приемные часы от сих до сих, исключительно по моему назначению. Попусту не шляться, голову не морочить!

– Это правильно. А я все думал, насколько у тебя терпения-то хватит? Когда на шею сядут или когда уже ножки свесят? Сейчас, кстати, все обгаженное тобой трио одолевает Командора и старика Го, правда ли были пираты и куда они подевались. Хансен пригоршнями вешает им на уши лапшу, так и ты смотри, не подкачай: придется врать, что велено. Мол, были пираты, никто не спорит, но сбежали от одного нашего грозного вида. На «Латоне» большие разрушения, а подробностей мы и сами не знаем. Уразумел?

– Еще бы. Я вообще ничего толком не видел и не слышал, а что видел, того не понял. Что я видел-то, может, ты мне скажешь? – У Мадянова как-то само собой вышло подойти к главному вопросу, предназначенному для сфинкса пустыни, хотя именно теперь Арсений брел наугад.

– В какой теме? Если ты про Огородного Билла, так он не то, что «Пересмешник», он всю Землю растерзать был готов, лишь бы Командору насолить, – Гент явно желал не понимать истинную суть.

– Не Командор, тут как раз все ясно. А твои фокусы для меня темны, – Арсений отважился и потянул дракона за кончик хвоста. – Два месяца живу с тобой бок о бок. С грязнулей и безалаберным бабником. Чуть не забыл – еще и с махровым спекулянтом коммунальными привилегиями. И до сих пор не знаю, кто ты вообще такой? Не доверяешь, не надо. Вот только как концентрат на пару дуть, так ты всегда готов, а как… – здесь Арсений от нехватки сравнительных эпитетов осекся, ему и впрямь сделалось вдруг обидно. Действительно, два месяца бок о бок!

– Хочешь знать, кто я такой? Второй контролирующий пилот экипажа КосмоСпеца, реестровое клеймо номер одна тысяча четыре запаса. А фокусы, ты верно заметил, – они мои. Так что, хочешь – смотри молча, а не хочешь – отвернись. На то и фокус, чтобы зеваки не догадались, – и Галеон Антоний издевательски-таинственно, но, впрочем, дружелюбно улыбнулся Арсению.

Мадянов тут же смекнул, что продолжения не будет. Он потянул дракона за хвост, а тот лениво отмахнулся от нарушителя его спокойствия. Арсений услышал речь сфинкса, но песчаный владыка вместо ответа или загадки на выживание произнес нечто схожее с небрежным приветствием: «А-а, вы, кажется, дорогой друг, идете мимо? Ну и ступайте себе, куда шли».

– Спать надо ложиться. Тебе – завтра веселиться за счет заведения в первом ярусе, а мне на вахту через шестнадцать часов, – перебил его раздумья Гент.

– Спать надо, – согласился Арсений, предвидя печальную перспективу утомительного физического труда. Хансен никогда не грозился напрасно. Интересно, сколько эта пушка может весить?

Мадянов вставил в приемную капсулу волновую грезу о пляжном волейболе. Через минуту он уже видел себя подающим фиолетовый мяч через наведенную световую сеть и получающим два очка под кокетливые возгласы загорелых блондинок, пухленьких и не очень.

Руль в автомобиле служит для поворотов вправо, влево и в другие стороны!

Девятая солдатская мудрость

И опять почти незаметно минул целый месяц пути. Корабль, насыщаясь, пока возможно, гравитационной энергией, все увеличивал скорость, подобно камню из пращи, летящему вниз. Траектория «Пересмешника» к этому времени из слабо изогнутой спирали перешла в пологую дугу с гигантским радиусом, должную достигнуть критического максимума в отдаленной точке пространственных пустот лет этак через двадцать–двадцать пять, если «все будет хорошо». А если нет, то… Впрочем, каждый знал, на что шел. Но если «все будет хорошо», то обратный ход корабля по возвратной дуге в режиме, приближенном к прямолинейному полету, займет примерно такой же срок, и когда-нибудь «Пересмешник», войдя во внутреннюю зону досягаемости Солнечной планетной системы, завершит свое путешествие. То есть в предполагаемом орбитальном районе Земля-Марс лично Командор и никто другой приведет в действие устройство полного гравитационного торможения, которое возможно использовать лишь однажды. И «Пересмешник», вовсе не имеющий никакого двигателя свободного хода, ляжет в инерционный дрейф, а чтоб не свалился на Солнце или куда похуже, гексотитановую его тушу отбуксируют грузовые тягачи. В металлолом или в музей раритетов, как получится.

Пока же корабль покидал систему. Не очень-то и страшно, связь экипажу можно держать еще долгое время. По крайней мере, Арсений не чувствовал, будто бесповоротно и окончательно отрезан от родимого дома. Ко всему прочему, он предполагал, что спустя несколько лет членам экспедиции уже станет наплевать, есть ли контакт с остальным человечеством или нет. Главное здесь – поэтапная привычка. Затем и был запрет на «меморабельные комплекты». Сначала отсутствие возможности переговоров и лицезрения милых друзей вкупе с дражайшими родственниками, а после и постепенно затухающий информационный обмен с диспетчерским центром КосмоСпеца легко сойдет на «ноль». Как бы атрофируются за ненадобностью болевые точки души, способные нести переживания соучастия в общем человеческом муравейнике.

По расписанию, выверенному строго, словно атомные часы, сутки назад прошли малую планету Плутон. Даже поглазели на ее край в уплывающем панорамном захвате. «Ничего особенного, – после скучно признался себе Арсений». Из-за крайней удаленности от Солнца ни тебе красивого захода, ни впечатляющих красок. Серость какая-то, совсем не интересная, тусклая тень, кое-где в проблесках стального перелива, как щучье брюхо, мелькающее в темной воде. А ведь последнее более-менее крупное небесное тело, – подумалось доктору. – Впрочем, чур, не последнее! Как же, – хватился Арсений, – именно сегодня и случится знаменательный, красно-календарный день! Эстремадура получит-таки свою комету! И на «Пересмешнике», наконец, воцарится покой». И доктор сможет написать на досуге новую историю «Тысячи и одной ночи», если придет в его голову такая блажь! Хотя тем арабским наивным сказкам ох и далеко до кипящей страстями эпопеи минувших недель, приведших Эстремадуру к вожделенной и хвостатой возлюбленной!

Обиженный на весь белый и темный свет астрофизик в последнее время стал сущим проклятием «Пересмешника». Нытье и угрозы голодовок, дополнительный курс модулярной терапии. Одна безумная попытка покинуть самовольно корабль на ремонтном боте. Полтора отрепетированных самоубийства: путем принятия огромной дозы снотворного излучения в присутствии испуганного пана Пулавского и плюс демонстрация добровольно засунутой головы в нарочно безвоздушное пространство диагностического гермошлема-томографа. Символическое удушение чуть было не окончилось трагически, так как окаянный шлем Арсению и бывшему у него на приеме комиссару Цугундеру сразу снять с провокатора не удалось (дело происходило публично в медицинском кабинете). Хорошо, поблизости мимоходом случилась Тана, иначе бы затянувшееся кислородное голодание основательно повредило блистательные астрофизические мозги. Опять же в портативном регенераторе, к счастью или к несчастью, режима их воспроизведения не имелось. Даже на Земле только-только в стадии разработки, и то некоторых участков коры. Но чтобы сразу все содержимое дурной башки – этого никто еще не придумал.

Обошлось тогда, однако. Эстремадура благодарил чуть ли не на коленях, сразу и вечную обиду позабыл на своего Э-психолога, как и рискованные суицидные мысли, однозначно попытка та произвела на звездочета вразумляющее воздействие. Не имея уже возможности вернуть хлопотный балласт обратно, Командор Хансен повелел посадить незадачливого самоубийцу под замок, это говоря фигурально. А в реальности – держать в смирительном гравиполе медицинского блока, выпуская исключительно под личную ответственность доктора Мадянова для получения пищи и естественного ее вывода обратно из организма. Эстремадуре даже водные процедуры принимать было запрещено, что вызывало особенное его недовольство, да и самому Арсению находиться рядом через день-другой стало не вполне приятно. Впрочем, непреклонный Командор на его жалобы ответил кратко:

– Воняет? И пусть воняет. Если подохнет, вони будет еще больше. Так что терпите, – и более заступничества не принял.

Пришлось вмешаться добровольному корабельному миротворцу доктору Го Цяню. По обыкновению, китайский магистр предпочитал общие проблемы выносить для разрешения на люди. Так и случилось – позавчера в экспресс-столовой, когда все малое население корабля, кроме вахтенной дежурной Таны и арестованного сеньора Рамона, собралось по расписанию за вечерней трапезой. Доктор Го сначала мягко попросил Командора, получил твердый отказ и после этого уже обратился вроде бы и ни к кому лично, но ко всем вместе и персонально к каждому.

– Выброшенный на берег кит не может, к жалости, объясниться человеку, почему задыхается на суше. Надо понять самим и, поняв, спасти. Интеллектуальное голодание страшнее физического. Чистая энергия «дэ» внешним запретом не позволяет душе нужного преобразования в добродетель. Затем душа теряет свое будущее совершенство, может, безвозвратно.

– Мой дорогой Го Цянь, не в обиду вам замечу: все это философия. Нисколько не умаляю ее значения, но что хорошо для университетской кафедры, мало пригодно для путешествия в режиме спецрейса, – неохотно отозвался Командор, хотя магистр теперь и не обращался к нему напрямую.

– Уважаемый Юл, я вполне с вами согласен. Поэтому нам ничего не остается, как погубить одного из нашей экспедиции. Значит, не будем больше об этом, – и хитро замолчав, доктор Го Цянь с величавой покорностью возвел горе блестящие маленькие глазки.

Но тут, что называется, взорвалась общественность. Более того, сам Хансен не ожидал предательского, притворного смирения со стороны душки-магистра – тоже мне, старинный приятель!– и даже утратил толику самообладания, что для Командора вообще вышло небывалым делом.

Когда гвалт немного поутих – говоря иносказательно, был выпущен пар, – слово держал Арсений. Короткая речь магистра не оставила его равнодушным.

– Мое заступничество вряд ли принесет результат, поэтому выскажусь как специалист… Уж простите, господин Командор, но при иных обстоятельствах слушать меня вы не станете, – упредил возражения старого пирата доктор Мадянов. – Я считаю, сеньора Рамона нужно не просто отпустить на свободу, но и позволить ему комету. Для вас – это пара часов неудобства и беспокойства, для него – решающий фактор психологической устойчивости. Тем более впоследствии, получив желаемое, сеньор Рамон вернется к абсолютно адекватному поведению. Это я гарантирую.

– Юношеский максимализм, помните, Хансен, я тоже был таким, – вдруг мечтательно произнес (кто бы подумал!) интендант Пулавский. – Да и вы хороши, взять хотя бы нашу совместную знаменитую вертикальную атаку на Демосе? Как припомню задним числом – сам себе содрогнусь: зачем было надо так рисковать? Подождали бы блокирующий крейсер и дело с концом. Но вы бы не стали тогда тем Командором Хансеном, которого я знаю сейчас.

– С точки зрения инструкций Совета прямых запретов на сопутствующие локальные полеты челноков не имеется, – казенным и чуть заискивающим голосом произнес Цугундер. Давно утратив прежний апломб высокого чиновника, ныне комиссар четко держал нос по ветру, в смысле, к какой группировке местной общественности ему выгоднее в тот или иной раз примкнуть.

– Я мог бы контролировать его с борта, – предложил неожиданно свои услуги Гент, хотя к судьбе астрофизика он в общем-то казался до сих пор равнодушным, а порой отпускал и грубые шутки.

– Допустим, Рамона я освобожу. Допустим! – снова взяв командирский тон, начал в наступившей тишине Хансен. – Только объясните мне. Почему его мерзостную комету нельзя наблюдать с панорамных экранов? Для чего лезть в открытый космос? Риск огромен: если учесть максимальное ускорение по отношению к кораблю, все равно нет стопроцентной вероятности, что крошечный челнок сможет вернуться обратно. Малейший промах в траектории, и даже при двойном запасе кислорода гибель будет неизбежной. Рамона уже не подберут, по крайней мере, живым, самый быстроходный крейсер доберется в район минимум за земной месяц. А мы не в состоянии развернуться, напоминаю еще раз!

– Мальчик хочет зацепить хвост почти у ледяного ядра. Мы пройдем совсем рядом, это возможно. Хочет взять пробы, а с борта этого сделать нельзя. У нас же не предусмотрен маневр, захватить образец «гравитационной рукой» тоже не выйдет, слишком далеко, – пояснил пан Пулавский. Видимо, за три месяца соседства с Эстремадурой проблемы астрофизика стали ему хорошо известны.

– Что в этой паскудной комете особенного? Почему нельзя попросту послать к ней отдельную экспедицию? А данные передать к нам на борт вместе с анализом ее чертовых образцов? – вспылил Хансен, предчувствуя, что до момента полной капитуляции осталось совсем немного – один увесистый аргумент.

– Не думаю, уважаемый Юл, что вам известны реалии подводных течений высокой научной действительности, – мягко возразил ему доктор Го. – Комета может не быть особенной, и это именно требуется проверять. Она редкая, случайная гостья из облака Оорта. Ее обнаруживали недалеко от двухсот лет назад. Явление на орбите Урана. Сейчас по параболе удаляется из системы. Стандартная ее идентификация не удалась. В силу общего сбоя аппаратуры, близко мистическим характером. Но чтобы организовать отдельное изучение, нужно долгонудное оформление циркуляров и бесчисленных прошений. Так как проблема не исчисляется насущной, даже не стоит нигде на очереди исследования. И возможно, более никому не нужна. К тому же случай и называет себя удобным, потому что у некоторых есть ум счастливо его не игнорировать. Вам всегда к лицу было упрямство, дорогой мой Юл, но имеется день, когда победа достается отступившему на шаг.

– Вообще-то мальчик не причинил никому вреда, кроме как себе самому, – снова вступился пан Пулавский, при этом его полное усатое лицо чуть скривилось, видно, интендант припомнил сокрытое осквернение камбуза. – И если он так желает свою комету, рисковать тоже ему одному… Конечно, вы скажете – ремонтный бот. А я скажу, бог с ним, с ботом, хотя и ответственное за хозяйство лицо. Все равно, пользы от наших челноков кот наплакал. Да и какого такого лешего чинить теперь снаружи? Летим, как майские жуки в коробчонке.

– Господи Боже, если ты есть! – не выдержала на удивление трезвая в тот день Кэти Мелоун. – Я уж слышать больше о вашей комете не в состоянии! Или пусть парень, наконец, совокупится с этой космической дрянью, или дайте ему обратно гермошлем и перекройте кислород. Иначе гермошлем надену я!

– Хватит! – рявкнул тогда во всю глотку Хансен. – К дьяволу! К его бабушке! В ледяной ад! В черную дыру! Во вселенскую задницу! Пусть полоумный псих летит, куда пожелает! На ремонтном боте! На плазменном луче! Верхом на пушке или на тебе, пан Збигнев, раз ты такой сердобольный! Похороны за общественный счет! И чтоб ни-ни! Чтоб ни единая живая душа! Даже! Не заикнулась! При мне! Делайте, что хотите! – в порыве ураганного верховного гнева возопил Командор, все же бросил напоследок своему второму пилоту: – Ты, однако, проследи! – и вышел вон.

И знаменательный день настал. Как раз сегодня. Кажется, сразу после завтрака. Потому как промежуток временного доступа был ограничен крайне, да еще заранее пришлось уговориться на освобождение от дежурной вахты второго пилота Антония. Тут же Мадянов, пробудившись окончательно, свесил голову вниз, откинул нагретое покрывало – ага, соседушка дрыхнет, словно белый медведь на льдине, и как ему не холодно! Вечно Гент спит в одних кальсонах, одеяло – на пол, даже безрукавку-тельник долой, а пижамы у него сроду не имелось. Пробовал как-то спать и без кальсон, только Арсений возмутился. Не из чувства стыдливости или даже зависти к чужим достоинствам, но все же экспедиционная спальная каюта, а не средней руки бордель на «Афродите»! Правда, на нехорошо известном орбитальном спутнике-полупритоне доктор ни разу не был, но слышать доводилось. И почему-то Мадянов пребывал в тайной уверенности, что уж сосед его Гент числился там в завсегдатаях. Может, срабатывало подсознание, помимо его желания выводившее привычные штампы. По крайней мере, на «Афродите» Галеон Антоний чувствовал бы себя как в родном доме, таково было глубокое убеждение доктора.

– Вставай, Илья Муромец, твоя печь сбежала! – крикнул Арсений вниз и выбросил на койку соседа заранее запасенный крошечный мячик для игры в инерционный сквош.

Шарик попал Антонию в грудь, и, как то положено инерционному мячу, равномерно и однообразно запрыгал на одном месте. Кого угодно довело бы до бешенства меньше чем через минуту, Гент проснулся через пять. Еще столько же сосредоточенно наблюдал прыжки у себя на груди и лишь потом лениво в единое движение уловил безобразника в ладонь. Вот это нервы! Н-да, и зачем тогда на свете Э-модулярные психологи!

– Вставай, говорю! Сегодня славный рыцарь ДонКихот поскачет к своей Альдонсе! А ты ему – заместо Санчо Пансы будешь. Пан Збигнев, думается мне, уже готовит Росинанта!

– Кто кем будет? Кто куда поскачет? И на ком? – не понял его Антоний. Классику, прошлую и современную, он совершенно не читал и, кажется, не видел в этом никакой для себя нужды.

– Не важно. По крайней мере для тебя, – с притворной скорбью замахал на него сверху рукой Мадянов. Еще не хватало, чтобы Гент претендовал с доктором на общее интеллектуальное равенство, и без того в присутствии второго пилота Арсений частенько ощущал собственную второсортность. – Про комету забыл, что ли?

– А-а! То-то я думаю, чего ты орешь с утра пораньше! – Антоний нехотя зевнул.

– С какого утра? У тебя, если не вахта, всегда с утра пораньше, хоть в ужин, хоть в обед. В жизни не видел большего лентяя. Из корабельной библиотеки на экран ничего же, кроме порноблоков, не вызываешь! Единственный раз, когда бы стоящее что посмотрел! Того же «Дон-Кихота». Ведь читать, поди, совсем разучился?

– А я и не умел! – и Гент, довольный своей шуткой, дико заржал. – На себя взгляни. Видал я твою фильмотеку сладких снов, извращенец! Мне, к примеру, таиться нечего. Подумаешь, дело житейское.

– Ты нарушаешь этические нормы совместного проживания, – оскорбленно отозвался сверху Арсений. Ему и в голову не приходило, что Гент запросто может залезть в его самые личные вещи. Где-то должна же проходить граница, чего можно, а чего нельзя. Но кажется, для Антония никаких границ вообще не существовало. А ведь в глубине души сосед его был порядочным человеком. Парадокс какой-то. – У тебя начисто отсутствует элементарное воспитание. Будто Маугли, право слово. Не спрашивай, кто это такой, все равно тебе не понять.

– Почему не понять? Я знаю. Один парень, который рос с волками. Мне Хансен про него рассказывал. Давно еще. И тоже говорил, будто это про меня. А воспитание было, – задумчиво вдруг произнес Гент, и на короткое время замолчал, что-то припоминая. – Было, только взяло и все вышло!

Кое-как Арсению удалось вовремя вытолкать, почти взашей, а из общей душевой так и громкой руганью, добровольно ответственного ныне второго пилота на предстоящий торжественный завтрак. «Торжественный» в кавычках, затея вечно страждущего организационной деятельности фон Герке-Цугундера. В экспресс-столовой уже сидели Тана и рядом притихший, строгий Эстремадура. Навигатор и звездочет пребывали сегодня в состоянии фантастического согласия, неужто и впрямь Тана переживала за нескладного, носатого астрофизика? Что же, выбор не так уж плох. Без малого ровесники, только в космосе, не то что в науке, – год за пять, и оба молодые таланты, каждый в своей области. Но и забегать наперед в таких случаях не полагалось.

Вскоре явились комиссар Цугундер и мелко семенивший подле доктор Го, как выяснилось, они ходили выманивать со вспомогательной стартовой площадки дотошного пана интенданта. Через пару минут зашла и Кэти, хотя по расписанию обычно никогда не вставала. А тут даже соизволила навести красоту, по случаю умеренно официальную. Стали завтракать, не дожидаясь Пулавского.

– А вот и я, – потирая руки, возник в дверях пан интендант, неслышно, словно ангел из облака, в парах жидкого гелия, все еще испарявшегося с его комбинезона. – Челнок готов, и мне бы кофейку порцию, согласно утренней норме, – без всякой связи первого и второго обстоятельств сообщил Пулавский.

Тут поднялся с места и попытался придать себе наиболее внушительный вид комиссар Цугундер:

– Итак, что я хочу сказать на сегодня, – несколько коряво начал он свою «общественно значимую» речь, – я хочу сказать следующее. Призванные приветствовать каждое молодое дарование, мы, умудренные опытом и положением, ответственные представители…

И так далее, минут на двадцать пять. Никто не перебивал. Потому что, во-первых, еще пили кофе, а во-вторых, лично Арсений ходил и уговаривал со вчерашнего вечера, чтоб господину комиссару дали довести словесное разведение мути до конца. Иногда надо выговориться и дураку, для профилактики и спокойствия если не окружающих, то хотя бы его наблюдающего Э-психолога. Взамен было торжественно обещано, что персонально он, доктор Мадянов, не допустит более публичных выступлений Цугундера по крайней мере в ближайшие полгода. Слава Богу, Командора упрашивать не вышло нужды. Хансен, демонстративно желая быть в стороне от свидания Эстремадуры с его кометой, нарочно назначил на время старта собственное несение вахты. И покидать рубку намерения не имел, да и не положено ни в коем случае по предписаниям внутренней инструкции.

На стартовую площадку доктора, конечно, не пустили. И остальных гражданских тоже. Зато Антоний забрал всех желающих к себе – в крошечную вспомогательную рубку-дублер, обслуживавшую исключительно полеты челночных ботов. Поскольку количество этих самых желающих явно превышало размеры помещения, наружную дверь пришлось свернуть, оставив проем открытым.

– Пропустите магистра, ему же не видно! – вступился неожиданно за доктора Го его сосед по комнате Цугундер.

Кэти и доктор Мадянов попятились в стороны, пропуская вперед вежливо поклонившегося магистра Го Цяня. Ему тоже было интересно, и в действительности позади всех ничего не видно.

Потом дружно стали смотреть в голографической разверстке, как Тана и пан Збигнев тормошили и проверяли астрофизика, возвышенно сиявшего уже неземной улыбкой на предмет – наглухо ли задраен его скаф-комбинезон. Потом – как под руки усадили в кресло пилота. И как шевелились губы у Пулавского, в последний раз предупреждавшего – ничегошеньки не трогать на пульте пространственного наведения! Только манипуляторы для захвата образцов! Только манипуляторы! Пан Пулавский даже погрозил толстеньким пальцем.

Комета шла по ходу справа от «Пересмешника», как бы убегая прочь от Солнца, корабль почти параллельно нагонял ее фантастический по цветовой гамме, короткий сияющий хвост. Временной коридор прохождения представлялся очень ограниченным. Челнок должен был набрать достаточную скорость, чтобы подойти настолько возможно ближе к ядру, насколько это допускалось элементарными требованиями безопасности. Эстремадуре предстояло выловить чего-нибудь из остатков редкого шлейфа (кажется, образцы газов и наудачу некоторых твердых элементов его распада, ибо хвост был ионно-пылевой). А после Гент, управляя на расстоянии, развернет крошечный ремонтник под прямым углом на обратный ход. Когда же перпендикулярная соединяющая между расчетным курсом «Пересмешника» и кометой станет минимальной, челнок придет как раз в заданную точку рандеву и будет возвращен на борт. Фигура треугольника, где кривая полета корабля к путешествию Эстремадуры составляла как бы гипотенузу. Вся загвоздка теперь состояла в том, что если бы по несчастной случайности ремонтный бот потерял скорость и опоздал на встречу, «Пересмешник» догнать бы он уже не смог.

Поначалу все шло хорошо. Ремонтник прытко стартовал из днища, вплотную у самого центра оси вращения, и тут же рванул вперед и вбок, уходя все дальше от «Пересмешника». Спустя, может, четверть часа Эстремадура был доставлен в нужное место пространства.

– Минут тридцать, от силы сорок у него есть. Но лучше не рисковать, – не оборачиваясь от экрана, сообщил зрителям Гент. И задиристо крикнул по системе связи: – Давай, Рамон, лови ее за хвост!

Челнок, сейчас видимый мутно от помех, вызванных облаком горячих газов, уже не совершал маневров, а как бы замер для наблюдателей в одной точке. Зрители и даже Галеон Антоний затаили дыхание. Ремонтник выпустил две пары гравитационных захватчиков-манипуляторов. Всего-то и оставалось, что заполнить контейнеры для экспериментальных образцов, да и убраться потихоньку восвояси.

Обо всем, произошедшем далее, потом много говорили и обсуждали порой горячо. И научные объяснения нашлись, красивые и стройные, вообще-то ничего сверхъестественного не случилось. Мало ли, кислородная утечка, случайная искра, а вокруг ядра полным-полно водорода, целое облако! Но с точки зрения доктора Мадянова, подобный исход можно было предсказать заранее. Вопрос Трех Дверей, никуда не денешься. Если на роду сеньору Рамону начертано беспрестанно влипать во всяческие неприятности, то отчего же и с кометой должно бы выйти иначе? Его плохо понятная страсть к космическому телу – причина явно неуважительная. Однако тогда, в самый момент происходившей на глазах у всех трагедии, не до размышлений было. И уж, конечно, плевать хотелось на умственные обоснования, почему вдруг челнок вспыхнул рождественской шутихой, буквально оплавился в газовом облаке, хотя каким-то чудом не рассыпался и даже кабина уцелела. Главное – крики ужаса и возгласы: «Боже мой, Рамон! Как же Рамон?!», и Антоний, немедленно, вихрем сорвавшийся с места, а он как раз начинал разворачивать ремонтный бот на возвратный курс. Бросил все, побежал по коридору к скоростному подъемнику, за ним беспорядочной толпой – суетящиеся гражданские, на лицах даже не выражение ужаса, а неприятия нелепости и все равно надежда – вдруг свершится невозможное. И оно, разумеется, произошло. Все тот же Вопрос Трех Дверей, не полагалось несчастному Эстремадуре выбрать самую безнадежную. Правда, и смеху было мало.

Пока добежали – занять второй спусковой лифт никто не решился, вдруг срочная необходимость, – внизу разразилась чуть ли ни драка, Антоний вскрывал ремонтный бот, единственно оставшийся, Пулавский, безумно топорща усы, верещал и не пущал, Тана кричала на них обоих.

– Арсений, будь человеком, заткни ты их к черту! – перекрывая общий галдеж, заорал Гент, обращаясь к доктору. Второй пилот уже лез в полупрозрачную кабину.

Оценить ситуацию? На это не имелось и секунды, потому вместо разумного начала действовал голый инстинкт. Арсений ткнул пальцем в предупредительную голограмму «режим разгерметизации». Нарушить неприкосновенность запасного стартового отсека он, понятно, никак не мог – для этого нужно подать кодовую команду с допуском, но добился все же впечатляющего эффекта. Отвратительно взвыла аварийная сигнализация. Пулавскому и Монтане поневоле пришлось заткнуться. Лишь только это произошло, как сразу Арсений, повинуясь другому импульсу, вернул оглушительно стенавшую сирену в первобытное состояние. Через несколько секунд в отсеке воцарилась тишина.

– Тана! Меня слушай! Внимательно. Как хочешь, но восстанови связь. Рамон должен покинуть челнок. И пусть болтается в «открытке», пока я не уловлю его тело, – не дожидаясь ответа, Гент включил блокировку кабины.

– Куда? Без страховочного скафа? Как же это? Ведь нельзя же! – закричал пан Пулавский и, озираясь по сторонам, вдруг испуганно всплеснул руками: – Да что же вы все стоите? Сейчас откроется стартовая зона! Кто вообще разрешил находиться? Прочь! Бегом! Бегом приказываю!

Арсений и за ним остальные бросились из отсека вон, будто смущенное стадо носорогов через колючие заросли. Мадянову оттоптали ногу, он сам налетел, кажется, на Кэти Мелоун, чуть не растянулся на полу во весь рост. За его спиной с резким свистом свернулась плексоморфная дверь. Еще бы чуть-чуть и… интересно, кого бы выбрал тогда Гент: спасать зазевавшегося в зоне разгерметизации соседа или все же лететь на помощь Эстремадуре? Вопрос чисто гипотетический, и не дай-то Бог Арсению проверить ответ на деле.

– Доктор, вам надо пойти со мной, – кто-то взял Мадянова за рукав и потянул в сторону. – Если нужно убедить Рамона, вряд ли я смогу лучше вас.

Его увлекала за собой Тана, а пан Пулавский в это время делал единственно разумную вещь – кипящей солдатской бранью, перемежавшейся солеными польскими словечками, увещевал присутствующих разойтись. И все равно у миляги-интенданта выходила добродушной даже ругань, и все равно встревоженные гражданские, даже доктор Го, против обыкновения взволнованный, разойтись категорически отказывались. Пока не грянул гром с небес в переносном, конечно, смысле. Казалось, заговорила каждая отдельная частичка гипергласовых прозрачных стен, преобразовавшись в трансляционные мембраны. И заговорила голосом Верховного Командора:

– Немедленно прекратить бардак! Пулавский, за нарушение дисциплины ответите! Остальных тоже касается! Монтана – вернуться за вспомогательный штурманский пульт!

И надо ли упоминать, что несознательные корабельные постояльцы перепуганными нимфами бросились кто куда. То есть дружно перестали пререкаться с паном интендантом и поспешили традиционно дожидаться хороших или дурных вестей в столовую. Арсений все еще был в распоряжении навигатора-протектора.

– Скажите честно, сможете его уговорить? – спросила Тана, усаживаясь тем временем в командное кресло. – Рамон – такой паникер…. Только бы выжил! – и ее красивое личико скривилось. Однако девушка не заплакала.

– Уговорить его – пара пустяков. Это честно. Всего лишь нужно обращаться спокойно и в форме приказа. Одно то, что помощь к нему спешит, должно настроить сеньора Рамона на послушный и подчиненный лад.

Главное теперь, чтобы он находился в сознании. Иначе, как вы и сами понимаете, Тана, мне некого будет увещевать!

Эстремадура находился в сознании, хотя и не в своем уме. Бортовая связь челнока оказалась сожженной начисто, как и гравитационный двигатель, зато работал индивидуальный передатчик на страховочном скафе и уцелело отчасти дистанционное управление. Плохо было лишь то, что теперь хвост кометы увлекал ремонтный бот за собой.

– Сеньор Рамон! Немедленно покиньте кабину при помощи пневмокатапульты! Навигатор задаст курс! Голограмма – «восклицательный знак в сплошном красном круге»! Нажать дважды! И дожидайтесь высланного за вами спасателя! – не теряя времени даром, скомандовал Арсений инструкции в предоставленное ему переговорное устройство. Информацию для Эстремадуры он сообщал как можно более кратко, но и наиболее содержательно.

– Э-э-э! А-а-а! Э-э-эх! – прозвучало в ответ, и в мембране хлюпнуло. Потом донеслось явно молитвенное песнопение.

Все же на панораме было видно – Эстремадура выполнил команду. В пространстве теперь болталось тело. Удачно приданное Таной ускорение катапульты относило звездочета прочь от опасного шлейфа. Сеньор Рамон, как если бы был тонущей в океане марионеткой, плавно без устали загребал руками и ногами, что, впрочем, мало могло ему помочь.

Тем временем второй ремонтный бот летел звездочету во спасение. По крайней мере, на это только доктор Мадянов и надеялся.

– Не понимаю, как Антоний это сделает? – словно разделяя опасения доктора, нервно дернула плечиком Тана.

Пока челнок несся за игрушечной в своем одиночестве фигуркой сеньора Рамона, доктор успел выслушать коротенькую лекцию о сути тревог навигатора Закериди. У ремонтного бота хотя и приличная стартовая скорость и высококлассный пилот на борту, но этого счастливого сочетания обстоятельств отнюдь недостаточно! «Пересмешник» сейчас почти вровень с точкой возврата, значит, скоро по заданной траектории уйдет прочь. И догнать его не в состоянии будет даже самый расчудесный асс!

– Если Антоний шел на риск, значит, он знал, что делал! – попытался Арсений внести пусть жалкую, но все-таки позитивную ноту в общий печально-растерянный настрой.

Тана ему ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Если бы знала, так разве стала бы спрашивать сама? Тем временем, кажется, ни на миг не сбросив запредельной скорости, на какой-то неслыханной и невиданной сюрреалистической петле Антоний подхватил дергающееся тело астрофизика, манипуляторы тут же втянулись обратно в рабочий отсек. Теперь в продолжение возвратного полета Эстремадура не покинет узкое, как скудный гроб, вспомогательное помещение у днища, зато, по крайней мере, он находился в относительной безопасности. Дело было за вторым пилотом Галеоном Антонием, вернее, за его нечеловеческим искусством.

– Не может быть! – выдохнула Тана и внезапно засмеялась. – Он использует пушку! Он или гений, или сумасшедший! Если дальше так пойдет, пожалуй, что и нагонит «Пересмешник».

Арсений не понял ни слова, но ему поспешно объяснили. Как и на всяком судне, имеющем запас свободного хода, малом ли, большом ли, без разницы, на крошке-челноке была установлена, пускай слабомощная, но самая настоящая плазменная пушка. На крайний случай и вообще. Ее-то и употребил в дело Гент, странным, необыкновенным, но очень действенным способом. Ловко маневрируя при помощи выброса термоплазменной энергии в нужном направлении, он сумел набрать достаточную скорость. Заведомо невозможное, гиблое предприятие, но каким-то чудом ему удалось.

Вскоре на борту встречали победителя. И пострадавшего тоже. Сеньор Рамон уже не пел псалмы, пришел в себя и громко стонал – при взрыве он повредил плечо и сломал ключицу. Отсюда его бестолковые дергания в пространстве – астрофизику просто было больно. Арсений немедленно забрал его в больничный блок. Пусть полежит, бедняга, свидание его прошло наполовину удачно – вожделенных контейнеров с образцами своей возлюбленной он лишился, судя по всему, безвозвратно. Зато сохранил собственную, для многих ценную жизнь. Что же, для Эстремадуры завершилось его мучительно-нескончаемое ceterum censeo…, хотя новый, ускользнувший в пустоту Карфаген не был им захвачен и разрушен.

Когда доктор шел по коридору обратно, усталый и задерганный донельзя, Эстремадура к этому времени уже почивал в обезболивающем волновом сне, – он сослепу, после утомительных трудов и выматывающих переживаний последних часов, случайно свернул не туда. И ткнулся лбом в полуразвернутую дверь личного командного кабинета-отсека Хансена. Приглушенно тускло, как через упругую вату, звучали два голоса, кто-то уходил, кто-то прощался вслед из темноты. Арсений опознал старого пирата Юла и соседа своего Антония и поспешил прочь, подслушивать под чужими дверями нехорошо. Но все же поспешно и застенчиво отступая, он уловил фразу, сказанную Командором уже, видимо, вслед уходящему Генту. Сказанную нарочно тихо, лишь обостренному от неловкости и двусмысленности положения слуху доктора она показалась резкой и ясной, так прозвучало:

– Ты у меня молодец, дорогой мой малыш Крипто, но умоляю, не подставляйся больше!

Арсений теперь даже не уходил, а, скорее, убегал. Ноги несли его сами собой подальше от места, где он только что услыхал такое, чего знать никак не хотел. Тайна Галеона Антония, романтическая и сладко-таинственная, перестала существовать, обернувшись грязной правдой. Доктор все понял: и кто на самом деле был его сосед, и почему Арсений ошибался в нем. И отныне, поняв, не представлял совершенно, что ему делать дальше с подслушанным знанием.

Моральный облик бойца – в начищенной бляхе его ремня!

Десятая солдатская мудрость

Как исторически это возникло и сложилось? Как из мирной, спортивной забавы, безобидной до умиления, могла вырасти такая кромешная страсть? Арсений не ведал ответов, наверное, опять сыграл роковую роль властелин Вселенной случай. Хотя некоторая своеобычная версия, весьма далекая от науки, зато преисполненная мистических догадок, у доктора имелась. Он не то чтобы верил в единоборство добра и зла, темного и светлого начал, все это манихейские бредни. Но объективная истина – на каждое действие да пребудет свое противодействие – была переложена доктором и на существование человечества как целого, формального организма. Без всякого права, в примитивном упрощении, но все же. И тогда получалось: чем дальше уйдет одна часть этого целого по блистательному и милосердному пути гуманистического добра, тем сильнее другая его часть низринется в пучину относительного злодейства. Как скоро войдут в силу и найдут свое воплощение самые благие намерения одних людей, еще быстрее эти же намерения извратятся в основе своей, увлекая к преступлениям, в дальнейшем все более чудовищным. Где-то непременно произойдет сохранение равновесия в глобальных масштабах, взять хотя бы тотальную лунную кампанию, а где-то в частном выражении, как то случилось во время наиболее кровавой и беспощадной, но все же локальной операции на Демосе в период первой нарковойны. И стало быть, сложился у доктора печальный весьма вывод: чем более сытым и разумным способом организуется людское сообщество, тем страшнее и безжалостнее его отдельные элементы начнут гробить друг друга. Затем в один прекрасный и ужасный день противостояние достигнет критической точки, и мир полетит в тартарары.

Пока же доктора тревожило не отдаленное и чисто гипотетическое будущее конца света, а нынешнее его настоящее. В которое, так непредвиденно и вдруг, вторгся как раз реальный носитель равновесного зла. Галеон Антоний. Он же Крипто.

Суть же, столь сильно испугавшая доктора, заключалась в том тайном и крайне криминальном обстоятельстве, что Галеон Антоний был некогда би-флайером. Не просто каким-нибудь рядовым, а известным под именем Крипто на всю обитаемую систему великим космическим гладиатором. На нынешний момент уже и легендарным. Именно был, потому что, скорее всего, доктор Мадянов имел теперь сомнительную честь свести знакомство с единственно уцелевшим, последним настоящим би-флайером на свете.

Специалисты, а среди них попадались и космобиологи и даже с Э-модулярной лицензией, утверждали в один голос, что корни гладиаторских забав уходят в далекую глубь веков. Еще к эпохе римских амфитеатров и цирков, к язычеству и нравственной безмятежности существ, не ведавших о подлинной ценности отдельно взятой жизни. Ведали ли об этой ценности нынешние оборотистые устроители жестокой космической потехи, было неясно, а если и ведали, их подобное знание останавливало мало. Но вырос сей поганый гриб на древе достаточно благородном и в канувшие века олимпийских забав почитавшемся на многих, не обиженных снежными зимами континентах.

Когда-то в старой России, бывшей прежде Великоросского Союза, даже, кажется, еще раньше, во времена первого, трагически неудачного эксперимента всеобщего благоденствия, названного условно «советским периодом», существовало среди военных людей развлечение. Если Арсений помнил достоверно и ничего не путал за давностью лет – лыжные гонки патрулей, вооруженных настоящими боевыми винтовками. И лыжи в ту эпоху были чуть ли не деревянными, подумать только, и оружие не то что допотопное импульсно-лазерное, а доисторическое огнестрельное. Чудовищная для современного человека экипировка, но тогдашним военным служащим это, наверное, выходило нипочем. В соревновательном процессе надо было на тех невообразимых лыжах бегать, кажется, довольно далеко, а потом еще и стрелять, куда и зачем, Арсений начисто позабыл, кроме одного – мишени для стрелков предоставлялись неживые. Это точно.

Скоро забава привилась, пустила корни, ее переняли северные соседи, за ними следующие, и так далее, пока однажды общественная организация, заведовавшая в те давние времена олимпийскими международными порядками и заботами, Бог весть как она называлась, не приняла решение о дозволении военным патрулям соревноваться на гражданских играх. После чего спортивная забава под именем «биатлон» стала официальной и общедоступной и как бы получившей заслуженное признание. Так оно и шло до поры, когда вторая олимпийская эра начала склоняться к естественному упадку. Другие беды и радости возникли у человечества, а с момента открытия принципа переработки гравитационной энергии всех занимали уже только космические пространства. Некоторые виды спортивного досуга умерли совсем, в основном командно-групповые, погубила их ц-панорамная сеть – собирайся хоть целым городом на виртуальном пространстве и смотри, что хочешь, а не хочешь, наслаждайся в одиночку или с семьей, и все с эффектом объемного присутствия. Пусты стали стадионы. А без настоящей публики это уж не игра. Иные развлечения «здорового тела» преобразились в максимально безопасные суррогаты. Теннисные сетки и мячи стали светонаведенными, покрытия – из специально обработанного плексоморфа, гибкие и антисептические, да еще с голографической вечно зеленой травкой. Даже воздух на корты подавался озонированный. Площадки для пляжного волейбола, наверное, наипопулярнейшего по сей день парного состязания, всегда имели одну и ту же температуру идеального кристалло-пластикового песка, и упаси Боже подать мяч через световое ограждение с «потенциально опасной скоростью»! Сетка тут же гасила излишний пыл. Так было и в дистанционном боксе, и в водных прыжках на страховочном гравитаторе. Гуманизм и забота о каждом, и право на полноценную жизнь, провозглашенное Конгрегацией Гиппократа.

Соответственно с трогательной заботой о всякой отдельной личности росла и ее зеркальная противоположность. И возникал вопрос: как получить наибольшее удовольствие из нарушения всеобщего правила, установленного КГ? Поэтому параллельно с все возраставшей безопасностью спортивных увлечений невольно как-то вышло, что именно безобидные лыжные гонки со стрельбой неотвратимо мутировали в маргинальном, антиобщественном направлении. Видимо, вспоминалось их изначальное боевое прошлое. Сначала они перестали быть просто лыжными, хотя гравитационные аналоги беговых приспособлений развивали нешуточную скорость и трассы измерялись уже сотней километров. Тогда первые гладиаторы, которых никто еще поначалу так не называл, стали передвигаться на стабилизационных самоходках, паривших в полуметре над земной поверхностью. Одновременно отпала и актуальность специально подготовленных лыжных дорог. Потом на смену винтовкам, пусть импульсно-лазерным, но все же неудобно стрелять на ходу – остановить самоходку на гравистабилизаторах дело непростое, – пришли стационарные лазерные пушечки. А для вящего эффекта – живые подвижные мишени: специально в нужных местах выпускали собак и волков, генетических уродов, только и способных бестолково и очень быстро бегать по огороженному загону. Кто больше настрелял, тому и полагалось больше очков. Кровь несчастных животных текла ручьями. Посмотреть воочию на гонки являлась, тишком и не афишируя открыто своего присутствия, достаточно богемно-знаменитая, разряженная толпа скучающих зевак, и даже власть имущие порой прибывали инкогнито.

Немедленно возник и подпольный тотализатор, ставили на убитых животных, ставили и на самих стрелков. Тогда очень многие входили в долю, а вскоре вокруг гонок запахло уже чистым криминалом. Когда же после ряда оглушительных скандалов и даже одного умышленного убийства злостного должника международная публика вдруг прозрела, тут же и вышел запретительный эдикт – оставить бедных зверушек в покое, а ежели охота, то пусть палят по их игрушечным световым копиям. Но избалованные и пресыщенные досужие зрители уже вошли во вкус крови. Голографические подделки их не привлекали, запрет КГ обойти они тоже не могли.

Тогда устроители-воротилы пошли на хитрость, казалось бы, довольно безвредный паллиатив, но кто же мог знать и предвидеть наперед? Гонки перенесли на искусственный спутник Венеры под названием «Чертово колесо» – стало в колоссальные средства, однако кто платил, тот знал – все вернется в рекордные сроки. Теперь уже би-флайеры (к новым гладиаторам прилипло и новое название) гоняли в закрытых наглухо страховочных скафах-комбинезонах по безвоздушной поверхности. Зрителям предлагалось наслаждаться соревнованием с огромной, кругом прозрачной вышки, оборудованной экранами-увеличителями для желающих. Изменились и своды правил. Нельзя зверушек, что же, зато можно самих би-флайеров. Это ведь в свою очередь непреложное право на самоопределение. Хочешь живи, а хочешь нет. О чем подробно говорилось в контракте. В ту пору, правда, никто никого еще не убивал. Всего лишь стреляли друг в дружку легким гравитационным импульсом, иногда с ощутимыми травмами, ненадолго укладывавшими человека в медицинский регенерационный блок. Принцип состязаний был прост – двести километров круг, кто быстрее прибудет в пятисотметровую зону стрельбища, может первым открыть огонь. По идущим позади, по прибывшим одновременно, и коли таковые найдутся в поле зрения – по спешащим впереди и уже прошедшим огневой рубеж. Пять рубежей – тысяча двести километров. Кто первый добрался до финиша, тот и срывает призовой банк.

Попасть в соперника было непросто, каждый пилот – настоящий гладиатор и ас своего дела, хотя зачастую полное отребье, набранное среди свихнувшихся лунных вояк и выкупленных на поруки из тюремных подземелий преступников. Но дальше – больше. Скоро зрелище приелось и завсегдатаям-наблюдателям опять стало скучно. Тогда-то подпольные организаторы и мудрые их преемники, своих имен никогда не разглашавшие, сделали следующий, гнусный, но абсолютно логичный шаг. Би-флайеров пересадили на скоростные гравитационные космические боты. На месте хилых импульсных кулеврин, разве что способных оглушить или выбить из седла самоходки, выросли бортовые, мощные термоплазменные базуки. Трассы стали трехмерными, межпланетными, размеченными в пустых пространствах световыми маяками. Отныне стреляли на поражение. Насмерть. Число кругов, определявшихся теперь в космических милях, было неограниченно, однако зона ведения огня выросла всего-навсего вдвое, как и скорострельность орудий. Умышленный шаг, предполагавший для би-флайеров запредельную точность попаданий. Ибо всякий раз едва-едва хватало времени на пару выстрелов. Собственно гонка продолжалась, пока не оставался в конце только один пилот. Надо ли упоминать, что именно он забирал все.

Как садистское это игрище прошло мимо надзирающих международных сообществ, взять хотя бы Совет Рациональной Экспансии, понять вообще-то было нетрудно. Наркоплантаторы – вот кто представлял на тот момент объект первостепенной опасности. Подумаешь, кучка безбашенных молодцов, чья жизнь для них самих копейка, так почему важные и солидные в заботах чиновники должны утруждаться их вразумлением? В бифлайеры теперь шли добровольно, на это имелось несколько причин. Но по порядку. В-первую очередь оттого, что из-за ужесточения контроля преступившие закон более не подлежали выкупу – и то дело, иначе отправленные за решетку плантаторы и подручные торговцы-коммивояжеры тут же оказались бы на свободе. Во-вторую, однако немаловажную очередь, этически весьма и весьма сомнительные сражения би-флайеров вдруг вознесли новоявленных гладиаторов на Олимп обывательской популярности. Тогда же среди смертников-пилотов сложился обычай закрывать голову глухими и непрозрачными снаружи шлемами. Всегда и везде, в миру и на старте, после победы и даже после смерти, непризнанное правило это оставалось нерушимым. И более уже никто из широкой публики никогда не видел их лиц. Хотя публика неширокая, разумеется, не могла не знать, кто скрывается под темной маской из поляризованного гипергласа и какое носит имя помимо присвоенного прозвища. Геном каждого би-флайера конечно же был зарегистрирован в службе переписи страны, гражданином которой он документально являлся. Но тем не менее права гладиаторов на личностную неприкосновенность соблюдались свято. Безнравственность всего предприятия в целом где-то у последней черты заставляла воздерживаться от прямой огласки.

И как оказалось впоследствии, предусмотрительность эта вышла не напрасной.

Тайна, впрочем, лишь разожгла и без того острейший интерес к самим би-флайерам и к их гибельным играм, ставки делали все – конструкторы школьных программ, контролеры городских уборочных роботов, наладчики кухонных квазиповаров, теоретики всех мастей, техники гравинакопителей, экипажи космических крейсеров и чиновники налоговых управлений. На кон летели не только деньги, порой – они реже всего. Ставились ответственные должности и верховные протекции, секретные изобретения и новейшие патенты, красивые любовницы и нелюбимые жены, ордера на международные премии и даже очереди на воинские звания и награды. Говорят, однажды втайне два не слишком дружественных премьер-министра сделали ставку на владение узловым космодромом в лунном кратере Галилея. Как бы то ни было, правда это или нет, но в один прекрасный день кратер без объяснения причин перешел из владения Восточного Стратегического Союза в сферу частного влияния Великой Скандии. Все могло случиться, тогда многие совершенно теряли головы в пылу зачастую грязного и близкого к помешательству азарта.

В системе возникли даже две вполне легальные гладиаторские школы. На спутнике Янусе и на малой планете Хирон. И сразу же развернулось нешуточное соперничество между выпускниками. В каждом заезде прежде и традиционно участвовали по обычаю не более трех-четырех бойцов по причине разумной экономии человеческих ресурсов; гонки проходили не чаще одного раза в месяц в порядке строгой очереди заявок гладиаторов. Отныне количество пилотов, выпускаемых одновременно на трассы пестовавшими их школами, выросло до десяти, а старт регулярно давался каждую неделю. Так велико было число желающих примерить гладиаторский венец. И то сказать, ничем не примечательному в ремеслах, искусствах и науках человеку или тому, кто от природы авантюрен, но не слишком способен к чиновному и административному маневрированию, одно и оставалось, как добыть себе славу именно на кровавом и гибельном пути аса би-флайера. Ко всему прочему, победитель гладиаторских гонок не просто срывал наличный банк, о нет! Каждая собака в системе различала его имя на слух, каждый младенец выговаривал его прежде «мамы» и «папы», каждый посредственных способностей юнец держал на стене панорамное изображение своего кумира в темном сверкающем шлеме, где вдоль забрала крупным огненным шрифтом гравировалось данное раз и навсегда прозвище.

На скрижалях с перечнем павших уже значились погибшие великие и бессмертные, среди живых еще здравствовали действующие знаменитости. Аргус и Голгофа, Бинго и Олоферн, это был лишь сильно неполный список опытнейших би-флайеров, прошедших огонь и воду, сорвавших не по одному десятку банков, убийц, отправивших на плазменный костер добрую сотню конкурентов. Их знали в каждом борделе на «Афродите», тамошние девицы, самые преданные подруги прославленных отщепенцев, свято блюли доверенную единственно им тайну. Иногда, судя по сплетням, туманным и сильно непроверенным, ветераны би-флайеры собирались и устраивали промеж себя грандиозные попойки, тут уж они не скрывали друг от друга своих лиц. И вроде бы главные властители Семи Держав тоже изредка посещали их безобразные кощунственные сборища, то ли желая пощекотать себе нервы, то ли кичась собственными возможностями непременно видеть втайне то, чего простым смертным созерцать было не положено. Чего уж греха таить, узреть гладиатора би-флайера с открытым челом – фантастическая, голубая мечта любого преданного огнепоклонника этой ужасающей забавы, неосуществимая и оттого приобретающая мифический оттенок.

Но где-то, лет через шесть-семь после описываемых событий, как раз и появился Он. Гладиатор по прозванию Крипто. Молодой новичок с Хирона. Уже тогда про него говорили наставники и первые наблюдатели-оценщики: «Упорен, как смерть, неподражаем, как чудо». Сначала фанатичные обожатели прежних кумиров с затаенным торжеством караулили момент, когда признанные асы трасс расправятся с нахальным выскочкой, закидают шапками в один прием, и даже делались неоправданно крупные ставки на фаворитов. Но, к общему изумлению, первым сгорел Аргус, необъяснимым образом расстрелянный из плазменной пушки – а ведь он уже успел покинуть зону огня, успешно ликвидировав одного из соперников. Притом что каждому би-флайеру давно известно: подбить уходящий вперед шлюп практически невозможно, тем более когда за пультом сидит опытный, прожженный в боях гладиатор. Слишком велика возможность уклонения, все же термоплазменный заряд имеет ограниченную скорость распространения, и на упреждающий маневр всегда имеется лишняя сотая доля секунды. Это чересчур слишком, даже чрезвычайно слишком для настоящего аса. Однако Аргус сгорел. Как и остальные восемь пилотов того рокового заезда. А Крипто сорвал свой первый банк. О мальчишке заговорили, в подпольных притонах и легальных барах, на панорамных посиделках и за воскресными семейными обедами. Все ждали либо трагической развязки, либо победного продолжения. Тогда заявку на следующий совместный старт подал Бинго, вне очереди, но его пропустили, уж очень много чего у серьезных любителей стояло на кону. Би-флайер наивысшей категории, даже покойный Аргус, лучший из лучших, никогда не вылетал против него. Хотя за поединок победителю предлагался целый астероид с увеселительными садами, собственным космодромом и постоянной орбитой вращения – все перечисленное согласно абсолютно законной дарственной.

И вот, чтобы отомстить новоявленной звезде, Бинго вылетел на трассу, проложенную восьмеркой вблизи Цереры. И был уничтожен на третьем круге, опоздав в зону огня всего-то на жалкую четверть секунды, но этого хватило, чтобы решились жизнь и смерть. Крипто застал своего соперника врасплох, виртуозно подловил на боковом маневре – коронном номере его непобедимого до той поры противника. Однако мальчишка разгадал и упредил, а позже хладнокровно, словно учебные мишени, рассадил в горящую кашу атакующие его шлюпы других претендентов. Это уже было серьезным предупреждением для остальных и прямым намеком на то, кто скоро станет среди би-флайеров номером первым. Надо сказать, предупреждение поняли правильно, Голгофа и Олоферн опасливо уклонились от совместной с ним гонки. За что были немилосердно освистаны многочисленными фанатиками – жрецами их собственных алтарей и тут же выступили с заявлениями, что вовсе не отказываются совсем, единственно, желают подождать и посмотреть, дабы подготовиться как следует, а после уже и показать где раки зимуют. Пока же против Крипто выходили забияки попроще, в тщетной надежде тоже стать молодыми да ранними, но оставляли после себя лишь обугленные трупы в расплавленных кабинах шлюпов.

Крипто оставался королем гладиаторских трасс долгие пять лет подряд. Это не то чтобы сказочно много, это вообще было невозможно. Как говорилось в старой поговорке – столько вообще не живут. Никто и не выдерживал, даже самые прославленные из би-флаейров. А чудесный пилот Олоферн вообще мудро плюнул на всю свою знаменитость, собрал рассованные тут и там по разным банкирским домам призовые средства, да и подался на южный полюс Венеры. Купил пятикомнатный отсек под элитным куполом, женился, открыл сперва этнический ресторан «Эбеновые кущи», а после, для рекламы, плюнув уже во второй раз на би-флайерский обычай, – и свое инкогнито. Оказалось – здоровенный негр из суданской области Объединенного Иерусалимского Храма. Вылитый сын Хама, голосистый и не дурак подраться самолично, если в его заведении вдруг возникала нужда в вышибале. Говорят, особо знатных клиентов Соломон Левин, как выяснилось позднее – настоящее имя Олоферна, развлекал порой художественно-пантомимным пением.

Голгофа, тот отправился в мир иной спустя полтора года, как его погубитель Крипто примерил на себя корону. Высокомерный и глуповатый (зря не хватило ума последовать благому примеру), он вылетел однажды против нового повелителя космических игрищ. Свидетельства не врут, сражался Голгофа с отчаянной доблестью, сразу было видно – он жаждал победить и был к этому готов. Их осталось двое под конец, а шел уже сороковой круг, оранжевый шлюп Крипто даже задело краем плазменной струи. Но ничего не вышло – старому кумиру пришлось уйти. Он горел красиво и долго, как раз прямое попадание в бак с обогащенным жидким кислородом. Яркое пламя во все стороны, и будто за кометой протянулся хвост, хотя известный комментатор Адлер Лу сравнил его гибель со взрывом сверхновой звезды. Так на скрижалях памяти появилось еще одно имя. А Крипто продолжал убивать.

Всякий раз, несмотря на явное его, никем неповторимое преимущество, сверхъестественное чутье и бесконечное интуитивное знание возможностей любой техники, все же находились дураки. И что потрясало своей изумительностью, было этих дураков много. Победить легендарного Крипто значило на какое-то время стать выше Господа Бога, как символа иррациональной судьбы и удачи. Даже погибнуть от его руки, в смысле плазменной пушки, тоже казалось привлекательным для великого множества невезучих претендентов. По крайней мере, о тебе будут говорить без малого пару месяцев – а Крипто чаще на трассы и не вылетал, – дескать, парень крутой, как вареное яйцо, раз отважился против самого короля. Для соискателей не важно: хоть бы чуток убогой и сиюминутной славы, заманчивый кусок сыра, пусть и в мышеловке, а как же иначе огромный мир узнает о тебе? Так и сдохнешь рядовым оператором на рядовой же станции белкового синтеза или, еще хуже, в сфере услуг, починяя чужие игрушки, в сытости и относительной праздности, даже спиваться не интересно, потому что доступно и никого не волнует. И вот шли косяком. Молодые сопляки и постарше валом валили, каждый за своим караваем «неувядаемой глории». И конечно, сгорали, и те, которых прочили в асы, и те, которые летали в массе просто так. Крипто по-прежнему был непобедим. Может, таковым бы и остался, в конце концов, пресытившись фанфарами и черным глухим шлемом на везучей башке, взял бы и тоже в один прекрасный день открыл одиозный бар на Луне или фешенебельный бордель на «Афродите», благо лицензия по первому требованию. Но вышло все иначе. Потому, как кончилась война. Вмиг и вдруг весы Фемиды в руках могучих блюстителей общечеловеческой нравственности качнулись в другую сторону. Это было последнее дело КГ. Перед тем как маршал Дюран сложил полномочия и золоченый жезл, а собственно Конгрегация утратила самостоятельность и силовую независимость. Но одно все же успели. Систему тогда, словно внезапно воспрянувшим из глубинных вод цунами, накрыло истошно вопящей агитационной волной. Как же так? Прозевали! Упустили! А вот под самым носом и хуже пиратов в сотни раз! Может, хуже даже, чем инсургенты-плантаторы! Куда смотрели правительства, в какую задницу, простите за грубость, засунули свои глаза в Содружестве Семи Держав? Ах, Совет Рациональной Экспансии… а кто позволил выдавать лицензированные разрешения на бойню? Ах, свобода самоопределения личности? Сейчас мы вам покажем эту свободу! Нет такого закона, чтобы за здорово живешь убивать людей, даже если покойные сами того хотели. В итоге, как всегда, пострадали наименее виновные. Би-флайеров к ногтю! Заполним подземные тюрьмы Южно-Азиатской Гемы! И ведь никто ни словечком не упомянул о действительных устроителях кровавого развлечения, о высоких их покровителях, о тайных владельцах гладиаторских школ, о контролерах-уголовниках, как и не было их на свете. Би-флайеров бросили на произвол судьбы.

Судьба та оказалась, мало сказать, ужасной. Первые же аресты показали – начни копать согласно официальному делопроизводству, вони не оберешься. А также званий, чинов и, упаси Боже, собственных голов. Подряд четыре международных прокурора Содружества отказались от ведения следственных мероприятий под предлогом внезапно открывшейся клаустрофобии в служебных помещениях. Прокуроров тех отправили на излечение в антарктические просторы по высшей категории и за казенный счет. Хотя поначалу аресты коснулись только мелких сошек, для затравки, так сказать. Взяли Гунду и Мцыри, еще Аттилу, Кугуара и Пороса. Почти все новички, Аттила вообще вчерашний выпускник школы на Янусе, не летал даже ни разу, а все равно повязали.

Когда запахло жареным, Конгрегация Гиппократа и приняла сакральное решение, вроде бы втайне, но уж, конечно, кому было положено, тот знал. Би-флайеров во всеуслышание объявили, теперь уже громогласно по каналам ц-панорамы, вне любых конвенциональных соглашений и законов и отправили за ними не скромных судебных приставов-исполнителей, а собственных боевиков КГ, коим после войны все одно заняться было нечем. Лихие ребята имели недвусмысленный, хотя нигде и не запротоколированный приказ: живьем не брать, уничтожать при попытке сопротивления и бегства. Сообразно тому докладывать, если найдется идиот, который спросит. На би-флайеров открылся настоящий сезон охоты. Вчерашние их фанаты отчасти испуганно молчали, отчасти перекинулись на сторону КГ и теперь громко вопили от восторгов, когда очередного их кумира разносили в клочья короткой протоноим-пульсной волной.

Систему наполняли разные нехорошие слухи. Но в массе своей человечество не то чтобы осталось равнодушным, а скорее, стыдливо опустило глаза, желая не замечать. Каждый второй поклонник забав би-флайеров орал за своих любимчиков до посинения, просаживал на тотализаторе интеллектуальную и материальную собственность. И что же теперь? Признаться, что поощрял и приветствовал злодейство? А как иначе? Неужто без КГ не знали – грязно, гнусно и стыдно, не столько тому, кто летает и стреляет, сколько тому, кто платит и наслаждается безобразием. Вчерашние герои стали в одночасье изгоями и подонками, но уже некому было спросить: откуда они взялись и при чьем попустительстве вызрел сей кошмарный ядовитый плод? Обыватель вдруг облачил жалкую свою душонку в белые одежды и отправился умывать руки. Я, да чтобы болеть за би-флайеров? За кого вы меня принимаете? Человек положительный и награды имеющий, в доказательство – кристаллопластиковая голограмма: почетный член и признанный рационализатор ассенизационных коммуникаций.

О Крипто прошла точная проверенная информация. Гад подколодный при попытке сопротивления положил пол-эскадрильи торпедных корветов, хотел уйти к Урану и там осесть на секретной тайной стоянке. Только взяли его за черный шлем, за оранжевый знаменитый шлюп, за шкирку и за жопу и даже, кажется, доставили маршалу Дюрану в вакуум-посылке оплавленную голову преступного мятежника. Однако вскоре вышло конфузное недоразумение с самой Конгрегацией, про избиение би-флайеров поспешили забыть, а вслух упоминать в обществе о былых порочных игрищах стало дурным тоном. Хуже, чем пукнуть в присутствии дам. Словно и не было ничего. Отдельных гладиаторов еще вроде бы ловили тут и там, по всей системе, но это мало кого интересовало. Лже-Нероны и ЛжеДмитрии, все равно никто не видел их лиц, гоняться же за призраками серьезным людям не подобает. Постарались предать забвению, как случается порой – хозяин дома не желает вспоминать оставшуюся после вечеринки в прихожей лужу блевотины, а сидит и смирно ждет, когда квазиуборщик закончит работу. И тогда уже можно выходить смело и думать только о хорошем. Опять же в системе наступил мир. Точнее, временное перемирие. Потому что Содружество, оно только на вид со-дружество. По существу же – перетягивание каната. Тут либо вервие лопнет и по мордам, по ряшкам, по шеям, по выям. Либо перетянут одни, а отдуваться будут другие, и никакой старт «Пересмешника» ничего не изменит. Не случалось такого, чтобы историю чернилами писали. Чернилами ее только потом записывают, начертана же она слезами кровавыми, и любой иной жидкости наука эта, по природе своей и сущности, не потерпит, чай, не в раю.

Как лично Арсений относился к би-флаейрам, до этого момента затруднился бы он сказать. Не оттого, что признавался бы в грехах, в болельщиках гладиаторов сроду не ходил, хотя в те времена был еще относительно молод и в чем-то азартен. Но его свободный досуг – пляжный волейбол, вдобавок однажды, будучи студентом Биоакадемии, выступал в дистанционном боксе за факультет. Выиграл по очкам, сражение бесконтактное, получил платиновый значок, и ректор, Лотошников Павел Иннокентьевич, пожал ему руку на церемонии Открытых Дверей. Вот и вся спортивная минута славы доктора Мадянова. Не участвовал он и в травле би-флайеров общественным мнением, да никто Арсения и не заставлял, его и так знали как гражданина положительного, мирного и иных интересов, плюс обширная практика, а значит, снисхождение к слабостям и страстям человеческим. Э-психологам вообще не свойственны оценочные суждения в областях моральных и нравственных. Их дело лечить и пестовать боязливое, нежное деревце потаенного ото всех «Я», чтобы стройнее росло, даже если и вовсе кривое. Собственно же совесть или ее полное отсутствие – компетенция судебных органов, раз уж педагогические учреждения не уследили вовремя. Хотя особенно ничего бесчестного в полетах би-флайеров Арсений не видел. Занятие грязное – да, жестокое до первобытных пещер – тоже да, может, и преступное, если рассматривать как преступление любое убийство, на войне или в наказание, все равно. Никакого закона напрямую би-флайеры не нарушали, власть же предержащим карать задним числом за то, что сами доселе разрешали, получалось по его логике подло. Ребята сражались честно, погибали, кто как умел, иногда молча, иногда в эфир прорывалось последнее «помогите» или звали маму, когда хватало времени. И никто им не объяснил, никто даже видимого труда не взял на себя. Ни в гладиаторских школах, ни в Совете, ни в той же КГ. Что храбрость и мужество растрачены впустую, что – бисер перед свиньями, что нет в их отваге никакой «науки побеждать и не сдаваться». Это все равно, как атомным взрывом отапливать города. С этической точки зрения, конечно.

Но вот оказалось – главный полузабытый злодей и непревзойденный би-флайер Крипто жив. И даже его, Арсения, сосед по спальной каюте. Только что теперь делать? Вид, будто ничего не известно и не произошло? Или предстоит разговор по душам, непременно в ролевой плоскости Э-психолога и пациента? Скорее всего, так же беспристрастно, как раньше, доктор Мадянов не сможет относиться к личности Галеона Антония. Но все равно не получалось считать улыбчивого парня Гента за опасного преступного убийцу. Да разве меньше погубил на своем веку разнообразных людских душ пират Хансен, знает Арсений эти пресловутые каперские рейды!

Когда целые деревни выжигались в предупреждение, а пустые они или эвакуация случилась неполная, никто же не рассуждал и не выяснял. И не один был Хансен, кстати, милейший пан Пулавский при том присутствовал и, может, не просто присутствовал, тоже плазменную пушку наводил на живую цель.

Теперь было вполне объяснимо, отчего у второго контролирующего пилота Галеона Антония не имелось вещей персональной принадлежности, Бог весть, где он скрывался, каким чудом вообще попал на борт «Пересмешника», о том один Хансен знает. У Гента и собственного лица не было, не то чтобы кучи бессмысленного барахла. Вроде всего-то прошло немного лет, как он в бегах, шесть годочков – студенческий срок, а для преследуемого и отверженного – через край с лишком. То ли сочувствовать, то ли ужасаться, непонятно.

В общем, Арсений не прошел в каюту, отвернул назад. В экспресс-столовой вызвал себе полную чашу крепчайшей суррогатной граппы, недельная норма спиртного, но памятуя о заветных баклагах, не беда. Антоний, наверное, давно дрыхнет, разметавшись на постели поверх одеяла, хоть здесь ему покой. Для встречи с соседом, спящим ли, бодрствующим ли, Мадянов не чувствовал сейчас готовности. Впрочем, время ждет. Оно бедное, всегда ждет, только мало кто это понимает. Арсений выпил жгучий напиток залпом до половины, аж дух перехватило, закусил сырной галетой и взгромоздился на мягкий стул возле короткой барной стойки в углу, призадумался и пригорюнился. О боги, боги! Были боги, а стали козероги. В смысле козлы отпущения. И отпущающи те грехи твои! Изыди с миром! Что делать дальше? Нет ответа. Пока нет. Арсений отставил чашу, не захотелось ему допивать до дна. Надо бы навестить Эстремадуру, чем сидеть без толку. Встал и пошел. В землю Нод, на восток от Эдема.

Болтун – находка для шпиона, шпион – находка для болтуна.

Одиннадцатая солдатская мудрость

Сеньор Рамон по-прежнему безмятежно сопел в нежном дурмане волнового сна. Как раз проснется, и перелома словно не было, а стресс, что стресс? В условиях экстремально опасных, может, астрофизик поступил наилучшим образом, принявшись петь псалмы. Кстати, и доктор Мадянов не однажды замечал: верующие люди всегда более благоприятно переносят смертельную угрозу их существованию. Оттого, что точно знают – спасение придет свыше, надо только как следует попросить. И оттого, что надеются – после умирания плоти есть для них лично шанс на ангельскую благодать, для укрепления которого тоже невредно спеть на всякий случай что-нибудь религиозно-душеспасительное.

– Вы, доктор Арсений, примерно сидите у больного. Похвально, но не дальновидно. Завтра для вас тоже тяжелый рабочий день, – прошелестел позади, будто листопад, невесть откуда взявшийся магистр Го Цянь.

Арсений непроизвольно вздрогнул от неожиданности. Хорошо, что зашел именно доктор Го. Наедине со спящим Эстремадурой, который решительно не годился в собеседники, Мадянову было тяжко. Держать бремя тайных дум внутри, в гордом одиночестве, сейчас плохо выносимо.

– Вижу, и вам не спится? Переживаете за любимого ученика? – скорее с риторической целью спросил у магистра Арсений. Отношения между пожилым доктором Го и молодым, недавно из юношеского возраста, Эстремадурой он не мог классифицировать иначе. Хотя ни разу китайский философ не дал понять, будто сеньор Рамон в действительности его ученик. Сам астрофизик вообще никак не позиционировал себя по отношению к якобы учителю.

– Прошу извинения. Но я вовсе не наставник милого юноши, хотя и люблю его. И никогда не былся таковым. Мы по смыслу близко коллеги, сознаться правда, дистанционально. Рамон воплощает мои фундаментальные идеи в частные случаи и даже верит в них. А для философа это важно, – магистр говорил и одновременно устраивался в амортизационном кресле по соседству, с другой стороны от «сонной» капсулы с больным Эстремадурой. Он ловко развернул подголовник, видно, решил расположиться надолго.

– Теперь, наверное, злополучную комету назовут его именем? Комета Рамона. А что, звучит красиво, – предположил доктор Мадянов.

– Вовсе нет. У небесного тела есть название. Какой-то длинный номер в каталоге. Мальчик совсем не ее первооткрыватель, я уже объяснялся прежде. Это вообще обычная комета, ничего особенного, кроме разнообразной траектории… Нет, не разнообразной, кажется, не то слово, – призадумался доктор Го.

– Может, нестандартной? – подсказал нужный термин Арсений. Он зевнул, затем вытянул вперед сложенные домиком кисти рук, сочно захрустел костяшками пальцев, потянулся.

– Может быть. Но и это теоретически в принципе объяснимо расчетами, причем давно, – пояснил ему магистр.

– Тогда за каким таким чертом… То есть, простите, для чего стоило рисковать жизнью и потерять бот, хотя бот, конечно, ерунда. Черт с ним, с ботом! Опять, простите, – несколько путано высказался Арсений.

– Мальчик думал, что найдет звезду Полынь, так это называется в Священном Писании католиков и христиан вообще, – с абсолютной серьезностью произнес магистр Го Цянь и даже сделал торжественную паузу. – Думал, найдет особенный ее характер, который не удалось поймать при обычном спектральном анализе. Эта комета, если верить моему милому Рамону, пришлась очень издалека, и она единственное космическое тело, что соответствуется описанию в Откровениях святого Иоанна или Ионы, не помню. Чем она соответствуется и как именно, не могу сказать, я лишь едва разбираюсь в уравнениях астрофизических законов. Знаю только, комета никогда в обозримом времени прошлого не подлетала близко ни к Земле, ни к другим крупным планетам, ни к Солнцу, чтобы ее могло захватить. А может, сейчас по-настоящему у хвостатой гостьи второе пришествие примерно двести лет спустя. Но теоретически, вероятно, однажды роковое появление ее в земном небе при очень точном совпадении в уменьшении веса ядра. Что Рамону и требовалось определить.

– Бред какой-то! Но, скажите мне, зачем? – Арсений никак не мог прийти в себя от изумления, наползавший было сон исчез в мгновение ока. Подтверждать богословские спорные тезисы и пророчества? Что может быть глупее для человека, занятого реальными научными изысканиями?

– Затем, чтобы не было скучно, – осторожно ответил доктор Го, лукаво склонил голову-тыковку на боковой выступ кресла, покосился слегка в сторону собеседника: стоит ли об этом продолжать. И видимо, решил: да, стоит. – Если в прямом восприятии природы нет элемента воображаемого и фантастического, такая реальность пребудет суха и бесплодна. За ней нет идеи, лишь одинокое описание. А лучшая рыба, доверьтесь, всегда проходит в глубине! К примеру, вы сами, доктор Арсений, признаетесь в существовании Нечто как высшей силы? Творящей или управляющей, это едино.

– Все верят в Бога, как бы его ни называли. У меня однажды случился странный пациент. Так вот он утверждал: Бог – это точка, которая сидит внутри материи и бесконечно мала. Но при всем том обладает бесконечной же энергией. И точка сия испускает из себя необозримое число элементарных частиц, какие только есть во Вселенной. Затем частицы уже сами складываются в атомы, атомы – в кирпичики, кирпичики – в дома, дома – в улицы и так далее. Однако через определенное время возвращаются назад, как бы свертываясь в Бога-точку. И он молился этой своей точке, вернее, самому себе. На вопрос, почему Бог-точка пребывает непременно в нем, мой пациент отвечал: вовсе не в нем, она нигде, потому что мала бесконечно, но именно поэтому и в нем тоже. Он был Богом для себя, Богом-точкой, Богом-мирозданием. Я оказался не в состоянии справиться с его расстройством, и пациент мой покончил жизнь самоубийством. Бросился в гравитационный преобразователь (он был даже не ученый человек, обыкновенный смотритель на Нижнетагильской станции), чтобы его расщепило на возможно более мелкие частицы. Он желал вернуть Богу Богово и вернуться самому в первозданном виде, – Арсений немного помолчал, как делал всегда, когда подбирался к главному выводу. – Мне кажется теперь, что нужен ему был никак не Э-модулярный психолог, а, наверное, магистр философии, пускай и не фундаментальной. Кто-то вроде вас, уважаемый доктор Го. Кто-то, просто поверивший в эту его точку-Бога, а не вызвавшийся лечить сеансами преодоления стрессовых моделей.

– Не могу сказать уверенно, что от меня имелась бы помощь, – возразил внимательно слушавший Арсения магистр. – Ваш пациент оптимальным образом поступил согласно своей вере. Скорее вам нужным был скептик или даже циник, но и каждый из них единственно показал бы иной путь для убийства себя. Сущность не в образе его представлений, только лишь в действии, которого ваш пациент желал. А желал он умереть способом, что доставил бы его к Богу кратчайшей дорогой. Он не искал способа, как ему жить.

Если магистр хотел таким образом утешить Арсения по поводу давно минувших профессиональных поражений, это ему не удалось. Так, по крайней мере, думал про себя доктор Мадянов. Врачебная ошибка есть врачебная ошибка, а раз она привела к гибели больного, ты все равно виноват. Даже если не знал, как поступить правильно. Да и никто не знал. В Э-модулярной психологии такое случается с печальной регулярностью. Правда, ошибки редко приводят к самоубийствам. Гораздо чаще к усугублению фобий и комплексных расстройств… Жалко, он бросил огненную граппу на полдороге, сейчас выпить Арсению хотелось сильнее всего. Можно, конечно, сгонять и за концентратом, и магистр Го Цянь вряд ли откажется, он тоже из любителей пропустить стаканчик, только вот Антоний!

– Не угодите ли составить мне компанию? – по-прежнему мило коверкая принятое построение фраз, предложил доктор Го Цянь. И то ли из рукава его форменной куртки, то ли из-под полы, словно по велению белой магии, возник небольшой сосуд, в котором обычно подается за столом кофейный напиток. Но, судя по запаху, это точно был не кофе. – Прекрасное столовое вино, по-вашему – водка. Накопил через двухнедельную норму, не знаю зачем. Вообще я изредка подкармливаю господина комиссара. Вернее сказаться будет, подпаиваю. Но вам сейчас нужнее. Я за этим, по существу, и пришел в ваше общество. У вас, доктор Арсений, случилось плохое, я наблюдал издалека в столовой, хотя не решил тогда вмешаться.

– Магистр, вы просто ангел! Нет, не так. Вы – Нефритовый император, спустившийся с небес! Правда, емкости у меня лабораторные, однако это не препятствие!… Наливайте через воронку, осторожней! А пить можно из носика! – благодарно засуетился вокруг сосуда с водкой доктор Мадянов.

Они выпили. Магистр отхлебнул слегка, Арсений – до дна в один присест. Оба крякнули, отерли губы. Закуски не имелось никакой, и Мадянов предложил доктору Го запить дистиллированной водой. Сам же Арсений занюхал рукавом зеленого больничного халата одеяние это он машинально накинул еще при входе в медицинский блок.

– А вот скажите мне на милость, уважаемый магистр Го, как это вообще может сочетаться – бессмертный боженька и человеческая смерть? К чему подобная жестокость со стороны совершенного существа? – отдышавшись после приема внутрь, спросил Арсений. – Я не в смысле теодицеи, я в смысле доступной нам логики.

– Не думаю, что понятие «жестокость» применимо станет к тому или к чему, возлежащему выше и вне любых понятий вообще. Так, да. Поэтому в восточных богословских школах у первого начала нет личности. У вас все иначе. С одной стороны, западный человек приписывает для мира сознательного создателя, и значит, вводится ограничение. Но с другой стороны, ваш Всемогущий Бог не может умереть. Только не путать, прошу, с парадоксом: «Может ли Господь создать море, которое не сможет переплыть?» Это не парадокс совсем, а нарочная мешанина различных наклонений. Из первого рассмотрения – условное «может ли», из второго – категорическое предписательное «не сможет». Если употребить правильно, то выйдет: «Может ли Господь создать море, которое может не переплыть?» Иначе, захочет не переплыть. Ответ для вас един и однозначен – да, разумеется. Желание Бога, его собственный закон.

– И все-таки о смерти. Плевать на море и желание, – напомнил о себе доктор Мадянов.

– Я и веду к тому нынешней речью. Бог не может умереть, потому что он и не рождался. В нем нет противоположности конца и начала, а значит, и нет временного перехода между. Его среда обитания – вечность. Но если есть личность, есть и воля, хочется попробовать, осуществить желание «может ли?». Следовательно, сделать это желание в реальность доступно за счет кого-то иного, специально сотворенного для случая, – ровным, хорошо поставленным голосом лектора пустился в рассуждения магистр Го Цянь.

– По-вашему выходит, что человечество, умирая раз за разом в каждом субъекте, делает это лишь для ублажения желаний Всевышнего? Тут и не жестокость даже, а какая-то высшая подлость, извините меня, конечно! – вспылил ни с того ни с сего Мадянов, невольно потянулся к сосуду с водкой и без разрешения налил себе еще. – Наверное, поэтому нам и запрещены церковью самоубийства. Как самоуправство и разгильдяйство – смерть единственно Его прерогатива и Его удовольствие.

– Поймите просто. И не впадая в злобу. Со смертью отдельного человека ваш Бог умирает тоже совсем и навсегда, как и весь мир, который он создал. Это единственный случай, когда Он не бессмертен. Именно отметить – умирает совсем! Поэтому, думается мной, христианская надежда на воскресение бессмысленна, она лишает смерть ее сущности. Что за смерть такая это, если у нее есть конец? Противоречие в определениях! Тогда только временное упокоение, а зачем оно нужно Богу? Во временном нет ни грандиозности, ни величия.

– Еще хуже. Получается, надежды нет? И справедливости тоже? Один скончался в возрасте ста пятидесяти лет в окружении рыдающих правнуков. А другой помер младенцем, потому что каперский крейсер сжег его дом вместе с ним самим, его матерью, отцом, кошкой, собакой и парниковым огородом? И это нужно, чтобы Всевышний вдруг не заскучал? Где надежда, я спрашиваю? – Арсений выпил водки и теперь колотил пустой емкостью по подлокотнику в такт выкрикиваемым словам.

– Надежды, допустим, нет. Зато у христиан есть вера. В Бога, в Его милосердие, в Его желание смерти, которое, возможно, однажды пройдет. ОН и сам есть чистая возможность поэтому. А западный человек боится «ничто», то есть гибели и пустоты, потому что бредет он в мир с другой стороны. Со стороны «что», как положительного бытия. Но может, небытие вовсе не так и страшно вам, может, оно только часть иного, как и его противоположность. Может, Бог лишь сумма наличия и отсутствия, туман, сотканный из неясного «быть» и еще менее обозначаемого «не быть». Дело в страхе и недоверии, а недо-верие есть недостача веры, так! Бог, по моей мысли, «бытие» плюс что-то еще, «благо» плюс что-то еще, «любовь» плюс что-то еще. В позиции, которую я сейчас выражаю, – личное мое расхождение с христианством, к примеру! – Обычно спокойный доктор Го Цянь тоже возбудился и тоже, в подражание Арсению, залпом выпил водку из носика. И за отсутствием опыта поперхнулся, закашлялся до слез.

Арсений принялся отпаивать магистра дистиллированной водой, квохча и хлопоча над философом, как курочка над золотым яичком, пока не вернул в нормальное состояние. Затем продолжил разговор, чтобы прийти если не к решению, то хотя бы к некоторому успокоению.

– По-вашему, учение о Троице несостоятельно? Даже у нашего Господа от силы одна личность и одна сущность, и то сомнительная? Тогда не удивительно, отчего Он заскучал, – предположил Арсений для начала развития следующей спирали их беседы.

– Я, говорить честно, не знаю. Но мне ближе не Троица последователей Христа и не одинокий Аллах последователей Магомета. Уверен, у Первого Начала, у «Дао», вообще нет никакой личности, как представляем себе мы. Поймите с усилием – личность всегда есть ограниченность и отделенность иного. Я не Ты и никогда не смогу им быть. А каждая граница еще и предел возможности. То, что ты можешь, и то, что не можешь. Отсюда идет корнями необратимый поступок, за ним – ответственность, из нее – закон и добродетель, в противоположности – их отсутствие. А зачем, представьте мысленно, закон и добродетель Началу, которое может ВСЕ? Создать и убрать время, повернуть бытие вперед назад, уничтожить и возродить, излечить и сделать больным, обидеть и утешить, заставить вспомнить и забыть. Разве есть ответственность там, где нет необратимых последствий? Тогда зачем Богу личность?

– Чтобы осознавать себя. Чтобы знать – ты существуешь, – привел Арсений знаменитый декартов аргумент, но наперед предчувствовал: где-то его довод несостоятелен.

– А зачем Богу знать, что Он существует? Разве когда-то было иначе? Он сам начало и конец каждым существованиям, всеобщий родительник. В Нем нет незнания и неуверенности, Ему незачем и не в чем убеждать себя. Он ведает все и обо всяком, что есть, будет, может быть, и быть перестанется. Чистому бесконечному знанию не к чему приложить личность, ибо нет у него границ. Хотя внутри он вмещает их немыслимое множество.

– Тогда между Богом и человеком лежит пропасть? – спросил Арсений и сразу понял, что слова его лишь обычный трюизм.

– Конечно. Пропасть лежит между даже одним человеком и другим. Между камнем и деревом, между крысой и фениксом. В невозможности их произвольного перехода и одновременного соединения заключается то, что люди называют красотой. Или формой. Самое чудесное на свете – это бездна, ибо нет у нее дна. Это не тавтология, прошу прощения, а именно бездна – без дна, потому что иначе невозможно определить. Зато можно бесконечно смотреть, ужасаться и восхищаться тому, что никогда не будет в твоей власти и неисчерпаемо. По-другому сказать, бездна и есть Бог.

– А человек конечен и потому ему нужна мораль? – машинально спросил Арсений, хотя доктор Го Цянь вел сейчас речь немного об иных вещах.

– Безусловно, нужна. Но здесь беда. Закон человеку дается свыше, и Закон этот идеал. Иначе какой же это Закон? Между ним и каждой взятой личностью тоже незаполнимая пропасть без дна. Зато через нее существуют два моста. Один – смиренное понимание, второй – интуитивное прощение. Выбирает – кто что захочет. Но можно не выбирать. И тогда пропасть не перейти. Человек и Закон остаются по разные стороны, превращаясь в чудовищ, потому что только так они существуют раздельно. Это слишком часто происходит, почти всегда.

– Вы очень правильно сейчас сказали. И мне поэтому необходимо идти, – сообщил Арсений магистру, но спохватился, слишком невежливо вышло. – То есть необходимо в принципе, а так я готов составить вам компанию сколько угодно долго.

– Не нужно. Я дал понять уже, что пришел немного ради вашего общества и чтобы доставить облегчение. Если мое посещение достигло цели, вы увидите: нам теперь возможно расстаться. Скажите только, не было ли у вас намерения сообщить мне кое-что еще? – доктор Го Цянь задал свой вопрос без обычной любезной улыбки, как бы желая подчеркнуть значимость последних своих слов.

– Было. Такое намерение. Но сейчас оно прошло. И я собрался в путь по мосту смиренного понимания. Хотя, может, не слишком смиренного, может, активно-деятельного, не знаю еще. Вы представляете, о чем я говорю? – Арсений тем временем встал со своего места подле сеньора Рамона и стягивал с плеч халат.

– Я представляю. Но имейте на виду. Смиренное вовсе не означает, будто нужно сложить руки и ждать. Надо лишь помнить о бездне под ногами и ступать непременно по мосту. Со всяким шагом идти дальше и дальше, – напутствовал Арсения магистр. – Я побуду еще небольшое время подле моего милого мальчика, не очень хочется спать. Если отставить биологический возраст, в ментальном смысле я уже давно старик. А старикам не прелестен сон.

– Тогда спокойного вам бодрствования, – попрощался с магистром Арсений и направился к выходу из медицинского блока. – Таймер сработает в половине восьмого. Я подойду к этому сроку, чтобы сеньор Рамон не натворил при пробуждении глупостей и опять себе чего-нибудь не сломал.

– Это разумно, – согласился доктор Го. – И вам спокойной ночи. Только скажите еще одно – ваше намерение касалось к господину Галеону Антонию? Не удивляйтесь, я догадался. Иначе вы не стали бы действительно переживать. С милым Рамоном все в относительном порядке, из-за господина комиссара вы бы не побеспокоились, по вашему выражению «пропади он совсем!». И я помню ваши тайные волнения о существовании загадки господина Галеона. Вам, кажется, удалось вытащить дракона за хвост? И каковым он показался при дневном свете?

– Весьма неприглядным на вид. Впрочем, вы некогда меня предупреждали о чем-то подобном. Да ведь дракона-то я не тащил, он, так сказать, восстал из вод по собственной инициативе, будто Левиафан какой! Правда, не подозревая, что его явлению есть свидетель. Но при ином рассмотрении все мы далеки от идеала, особенно от того, который навоображали себе сами.

– Тогда успеха вам на мосту, – пожелал на прощание доктор Го.

Арсений теперь мог вернуться в свою каюту, право слово, ему слишком хотелось спать, и сейчас это было возможно. Даже несмотря на присутствие в соседней постели Галеона Антония, личность которого отныне и навечно он для себя и про себя сможет представлять только как Крипто. Потому что это данное секретное прозвище единственно выражало самое существо его соседа Гента, а вот имя Галеон Антоний не выражало как раз ничего. Просто дали его однажды при рождении, как некогда безвестный астроном присвоил порядковый номер комете Рамона. Которая тоже с сегодняшнего дня для Арсения раз и навсегда «комета Рамона», а не какой-то дурацкий цифровой ряд в реестровом перечне неорганизованных и бесхозных небесных тел.

К вящей досаде доктора Мадянова, до спальной каюты мирно дойти ему не случилось. Арсений едва успел миновать ближний коридор, ведущий к подъемнику на третий уровень, как его остановил тихий, но очень требовательный, с чуть заметной хрипотцой, голосок:

– Доктор Мадянов! А доктор Мадянов! – И Арсения потянули за рукав.

Тут уж в астрологический прогноз не заглядывай, и без того звездные пути исповедимы. Привычным этим способом его могла призывать одна лишь навигатор Тана.

– Это вы? Почему не спите? Я, как психолог, настоятельно рекомендую. Учитывая сегодняшние переживания, – Арсений все еще был на «вы» со строптивой девчонкой, хотя сие обращение скорее выходило определенного рода игрой, чем нарочным дистанционированием. Надо, чтобы Тана всегда имела в виду – для него она не маленький капризный ребенок, а равный и взрослый человек. Соответственно, с нее нужно и спрашивать.

– Как же, выспишься тут с вами. И вахта моя через тридцать две минуты по внутреннему отсчету. – Тана, как и любой из экипажа «Пересмешника», всегда четко обозначала время, хорошо еще, не до секунд. Впрочем, возможно, на дежурстве за рабочим пультом упоминались и секунды.

– Все равно, могли бы отдохнуть. А что вы делаете на втором уровне?.. Ах, да, – тут же вспомнил некоторые обстоятельства Арсений. – Сеньор Рамон, кстати, спит, подобный блаженному праведнику – ему бы понравилось сравнение. С ним доктор Го Цянь, тот уж бодрствует подле. Вы лучше приходите с утра, в смысле после вахты. Даю слово, ваш прекрасный звездочет сейчас не сможет никоим образом оценить значение визита.

– Подумаешь! Вовсе я не к нему шла, – нахмурилась Тана, да еще отвернулась и губы поджала.

Ну что он такого сказал? Согласно ее психотипу, наоборот, любое упоминание о предмете симпатий должно было вызвать долгий поток окольных расспросов и даже настойчивых требований, но уж никак не обиду. Странно. Но может, сыграла свою роль некоторая доля иронии, которую Арсений вложил в подтекст. Может, шуточный намек вышел неуместным. Может, для Таны хищноносый и доходяжно-тощий, как весенний грач, Эстремадура действительно «прекрасный звездочет».

– Если я ошибся, прошу меня извинить. – Что еще оставалось сказать Арсению? – Только куда же в таком случае вы шли? Не мое дело, конечно, но вдруг вам нужна помощь?

– Это вам нужна помощь! – нарочито грубо ответила ему Тана. – А еще лучше – стимуляторы мозговой активности! Туго соображать – ваша профессия?

«Хамите, барышня!» – хотел одернуть ее Мадянов, да вовремя сдержался. Тем более что буквально минуту назад решил идти по мосту смиренного понимания. Одна беда, ни черта он сейчас понять не мог. Какого лесничего он стоит в промежуточном гравитационном коридоре посреди ночи согласно корабельному расписанию, измотанный и затюканный донельзя, еще Крипто и доктор Го и смысл жизни, который никак не хочет устаканиться в несчастной его голове? Стоит и слушает, как его обзывает двадцатитрехлетняя девчонка, пусть даже и лучший навигатор-протектор КосмоСпеца? Молодые да ранние, теперь таких навалом. Все Конгрегация с ее программой «бесконечных биологических возможностей», будь она неладна. Вот и вырастают детишки-обормоты, с одного боку юные гении, а с другого поглядишь, тоска берет.

– Послушайте, я очень устал. И вы, наверное, тоже. Наше бессмысленное препирательство мы с равным успехом можем продолжить и завтра, – Арсений развел руками, как бы демонстрируя покорность обстоятельствам и личное миролюбие. – Если вы к сеньору Рамону, так я же не против. Идите, коли хотите. Сколько угодно. Я лишь предупредил, что от вашего посещения не будет толка. Больной в глубоком волновом сне, его Иерихонской трубой не поднять, да я и не позволю.

– Говорят вам, я не к Рамону! Вы что, совсем тупой? – зашипела на него Тана, теперь по-настоящему зло. – Нужен он мне, как автоматическому спутнику иллюминатор! То есть я очень сочувствую, Рамон – бедняжка, если случилось бы, сама за ним полетела. Мне не жалко!

– Хорошо, к кому же вы шли? Вам, Тана, кажется, до смерти хочется, чтобы я спросил? Так вот, я спрашиваю, – Арсений вроде уловил нить, наверное, у девушки вышла какая-то неопределенность и ей сейчас нужен советчик.

– Я шла к вам, – по-прежнему зло сказала ему Тана и посмотрела исподлобья.

– Да, я понял. Вы меня нашли, я вас слушаю. Но прежде чем я смогу помочь, все же ответьте, куда или к кому вы направлялись? Ну прежде чем встретили меня? – осторожно спросил Мадянов. Ему внезапно стало страшно, а что, если Тана, в свою очередь, прознала о тайне Крипто и вот теперь пребывает в замешательстве, как поступить. – Вы искали Антония? Так он давно спит в каюте, и здесь я тоже ничем помочь не могу.

– Антоний? При чем здесь Антоний? Кстати, вовсе он не спит, я заходила в вашу спальную, там никого нет… И вас там не было тоже, – немного несвязно сообщила Тана о результатах посещения спальной каюты доктора. – Поэтому я подумала и пришла сюда. Несложно ведь догадаться!

Арсению вдруг показалось, что девушка сейчас заплачет. Он поспешил ее упредить:

– Хорошо, хорошо, не хотите говорить, не надо. Только, умоляю, давайте отставим претензии до утра. Я крайне устал, это правда. Если можно изложить коротко, что вы, Тана, от меня хотите…

– Можно и коротко. – Агрессивность в ее голосе возросла на порядок (Арсению это, кстати сказать, не понравилось), Тана будто бы набирала полные легкие воздуха, как перед глубоким прыжком в воду. – Если коротко, то… Я шла к вам. Лично и больше ни к кому. Почему сегодня? Это неважно. Может, мне надоело. А может, есть причина. Не ваше дело.

– Не мое так не мое, – согласился Арсений, ему и вправду сделалось все равно. Лишь бы добраться до койки и поскорее лечь. – Вот он я, весь перед вами. И что?

– А то… Я люблю вас! И все! – выкрикнула Тана, не стесняясь, что за плохо развернутой дверью медицинского блока ее услышит доктор Го Цянь. После чего стремительно кинулась прочь по коридору, так, что вокруг Арсения поднялся на мгновение легкий ветерок.

Вот и поспал, называется! Ничего себе выдался денек! Самое поганое, как предчувствовал Арсений, – проклятая эта ночь и не думает заканчиваться. Все только еще начинается.

Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора!

Двенадцатая солдатская мудрость

Арсений задержался в каюте, и не просто так, но перед зеркально настроенным участком стены. Крипто на самом деле отсутствовал, кто знает, где его носило? Предстояло выяснить, и это вместо желанных часов сна! Предчувствие нехороших грядущих обстоятельств как нахлынуло на доктора еще в переходном коридоре, так и не отпустило до сих пор.

Серебристая зеркальная поверхность ничего нового не отобразила. За последние часов двенадцать, с момента последнего созерцания себя за бритьем в туалетном отсеке, Арсений не превратился ни в сказочного красавца-богатыря (кровь с молоком – подковы гнем пальцами!), ни в душку-военного, блистающего алмазной россыпью наград по всему периметру мундира, ни (на худой конец!) в общепризнанного любимца дам, звезду панорамной эстрады Шелкового Дэна. Да что там! Он и среднестатистическим «приятной наружности мужчиной» никогда не был. Рост обыкновенный, метр семьдесят восемь, ну, может, чуть-чуть выше, телесное сложение, правда, ничего себе, хотя ноги худые излишне и плечи желательно бы развить пошире. Лицо его вовсе не требовало комментариев, такое уныло-стандартное, по крайней мере, для родных екатеринбургских просторов. Русые прямые волосы, прическа с неровной на бок челкой, немного толстоватый, короткий нос. Умеренного размера, слегка раскосые, как бы «татарские» глаза, размытые, серо-голубые, без примечательной красоты цвета, совсем не «пронзительного сияния», лишь приспособление для обозревания окрестностей. Еще чуть-чуть, и можно было бы назвать их «поросячьими глазками». Скулы высокие, очерченные резко, что придавало общему выражению его лица всегда несколько изможденный оттенок при полном даже физическом благополучии. Разве вот подбородок? Волевой, немного выдвинутый вперед, только и он не добавлял красоты при кажущейся худобе, напротив, несколько комичное производил впечатление. Однако пациенты Арсения никогда на внешний вид доктора не жаловались, их устраивал вполне его малозапоминающийся облик, к тому же выдающееся лицо хорошо для циркового гипнотизера, а не для мирного врачевателя человеческих душ. На что же польстилась тогда Тана? Если, конечно, ее заявление, столь трагично-скоропалительное, не хитро измышленный розыгрыш и не приступ легкого бреда от давешнего переутомления мозга. Хотя похоже на правду. Удивительно, как это Арсений раньше ничего не замечал? Или не было этого «раньше»?

Было, как не быть. Любовь – не то чувство, чтобы от момента его возникновения и до словесного признания прошли считанные секунды, да еще в переходном гравитационном коридоре. А не замечал потому, что он, Арсений Лукьянович Мадянов, самоуверенный дурак. Ему, видишь ты, любопытно стало, каково это – модулярный эксперимент общения с настоящим навигатором-протектором. Даже записи на лабораторном кристаллографе вел. Сегодня объект пошел на первичный контакт. Такого-то числа наступил прогресс – фаза взаимообратимого контроля. И тому подобная бредятина. Надо же, «объект»! Еще радовался, что не короткими сеансами, а практически круглосуточно в замкнутом пространстве корабля, одновременно в рабочих и бытовых условиях. Донаблюдался! Но почему все-таки он? К примеру, Антоний если и не красавец, то симпатичный и очень мужественный на вид, два подвига на счету, а коли не выплывет его прошлое с подвигами иными, куда более походящий кандидат на роль романтического героя. Или взять Эстремадуру, пускай у него гротескная внешность, зато под черепушкой выдающиеся мозги, вот уж чего не отнять. Молодой совсем парнишка, а магистр астрофизических наук из самого Кембриджа. Это чего-то да стоит. Вообще, откровенно говоря, стоит многого. Ищет звезду Полынь. Высокомерен, с той же Таной – всегда, а девица ему шпильку за шпилькой. Верный был признак. Неужто Мадянов обманулся? Даже если не Эстремадура и не Гент, то, положим, для следующего примера, Хансен. Пираты всегда привлекали к себе женские симпатии, опять же верховное начальство мудрое и решительное. Допустим, Командор не слишком молод, так это смотря для чего. Чтобы в охи и ахи играть, оно, конечно, вряд ли, а если любовная интрижка с потенцией на серьезные отношения, то вполне. Арсений не удивился бы чересчур, вздумай Тана воспылать вдруг к скромному доктору Го Цяню, для нее – экзотика, к тому же гений в любой его форме национальной и возрастной принадлежности не имеет, всегда вне конкуренции. Но вот, прошла мимо. Прошла мимо них всех и пришла к нему, Э-психологу Мадянову.

А ему-то на что? Ничего такого ведь не собирался? Никакое огромное и светлое чувство на него ниоткуда не рухнуло, без нынешнего разговора был бы только «объект наблюдения № 2, Монтана Закериди», после номера первого Галеона Антония. Уж как случаются большие увлечения, ему ли не знать? Арсений и сам влипал в истории трижды, и все три раза печален был финал. Не то чтобы доктора Мадянова бросали каким-нибудь особенно жестоким способом, до этого не доходило. Но только в самый неподходящий момент, когда отношения, так сказать, были на пике, Арсений начинал анализировать – что выйдет и как получится, если сделать то или это. А получалось всякий раз одно и то же. Непонятное, стремительное взаимное охлаждение, и как результат, оставались Арсений и его бывшая возлюбленная если не у разбитого корыта, во всяком случае, рядом с остывшей кастрюлей препротивного лукового супа. Расходились мирно, хотя и с долей отвращения друг к другу.

Ничего в отношении Таны предпринимать он не станет, словно и не было сегодняшнего признания. Или было, но он, доктор Мадянов, воспринял все за шутку и не намерен придавать значения. Спустить на тормозах, вот как это называется.

«А ведь боишься ты, Арсений!» – сообщил Мадянов самому себе. Себе же и ответил: «Еще как боюсь! Тут не практика в клинике Екатеринбурга, деваться, случись чего, будет некуда!» Некрасиво, зато честно. К тому же от взбалмошной Таны можно ожидать самых экстравагантных поступков, а он органически не выносил женских провокаций в собственный адрес. Когда от него хотели с надеждой явно того, на что он, Арсений, не был способен и доказывать обратное не собирался. С иной стороны, немного жаль. Очень красивая девушка; откровенно сказать, необыкновенная, каких еще поискать, и то вряд ли найдешь. Но в том-то и дело, что он, доктор Мадянов, самый обычный, заурядный человечишко. Его вообще здесь быть не должно, в смысле на «Пересмешнике», лотерейный приз, попавший в случайные руки обывателя, вот что такое его участие в космической миссии. Еще бы в родной Великороссии всегда принято поступать «не как все люди», а с прибабахом. Единственную на Державу положенную путевку в небеса разыграли на конкурсе! Как следствие: заштатный психолог Мадянов сел не в свои сани. А Тане здесь место, ее настоящее, ее будущее, и ни к чему смешивать воду и пламя, огонь от этого лучше гореть не начнет.

Однако на этом пора и закончить самокопания – Арсений демонстративно отвернулся от своего зеркального отражения. Собирался ведь поискать Крипто, зачем же мешкать? Вопрос только, где искать? Представив себе громаду корабля, Мадянов сразу откинул бессмысленную беготню ногами, рассуждать предстояло логически. Допустим, Тана заступила на вахтенное дежурство, стало быть, веселая ее соседка Кэти в каюте одна, и значит… Ничего это не значит. Если Крипто отсутствовал в их общей спальне в момент, когда самого Арсения страстно алкал навигатор-протектор для разговора, то и рядом с Кэти его не было. Иначе как же его не заметила бы Тана, отправляясь от себя на поиски. Разве что прятался на койке под одеялом, так ведь не иголка, пойди тайно укрой такого здоровенного обалдуя. Да и к чему? Тана не из тех, кто смущается чужими похождениями. И для Крипто она, скорее, товарищ по экипажу, а вовсе не существо женского пола, коего надлежит стесняться.

К Хансену тоже идти бессмысленно. Во-первых, если Крипто рядом с ним, то и волноваться за своего соседа незачем. А во-вторых, у Хансена в штабной каюте Гент уже был и все, что хотел от него услышать, услышал, какой толк досаждать лишний раз усталому человеку? Доктор Го и Эстремадура отпадали по вполне понятным причинам. Оставались, путем исключения, пан Пулавский и комиссар Цугундер. Выбор не великий, на розыски уйдет максимум полчаса, даже если искать интенданта на камбузе, а Цугундера – в зале упражнений, что среди ночи маловероятно. Вопрос: стоит ли искать? Опять спросил тишину доктор Мадянов и опять уловил ответ. Не просто стоит, отчего-то поиск этот жизненно необходим. Интуиция подсказывала и редко ошибалась, хотя не часто доктору выпадало пользоваться ее услугами. Не забыл он и про мост смиренного понимания, о котором толковал ему китайский магистр, а значит, Галеон Антоний отныне его, Арсения, забота.

С Пулавским все вышло просто. Пан Збигнев солидно храпел в усы, свернувшись толстеньким, уютным ежиком на нижней полке. Рядом на складном кубике-ночничке, поверх нарядной салфеточки с крестиками – портативный многорежимный термос и кружечка с шиповниковым ароматическим настоем. На случай, если пану интенданту захочется вдруг попить. Застарелая холостяцкая аккуратность, но очень милая со стороны. Делать в чужих дверях было больше нечего, и Арсений проследовал далее. Осторожно отвернул проем следующей каюты, хотя обычно Цугундер и спит беспробудно, как глухой носорог в зарослях, но и нарываться лишний раз на вопли о «личной неприкосновенности досуга» Арсению не хотелось. Впрочем, как он и ожидал, каюта оказалась пуста совершенно. Обычный метод ступенчатой проверки, только и всего. Шляются где-то на пару! Последнее восклицание, произнесенное вслух, Мадянову не понравилось. Хороша парочка. Вывел волчище козла на прогулку. Может, господину комиссару фон Герке-Цугундеру все же «повезло» достать второго контролирующего пилота Галеона Антония случайным нравоучением, и теперь Гент старательно запихивает дико орущую комиссарскую тушку, скажем, э-э… в гравитационный преобразователь. Арсений высунул голову в коридор и невольно прислушался. Было тихо. Правда, преобразователь на первом уровне, но все же… Никаких призывов о помощи ниоткуда не звучало. Уже радует.

Пришлось тем не менее работать ногами. В зале упражнений было пусто. Тоже мне, удивительное дело! Арсений подосадовал на собственную наивность. Скорее, выпивают в экспресс-столовой, кстати, заветные баклаги он не удосужился проверить, а комиссар не раз и не два намекал, не прочь, мол, и он в компанию. Мадянов уныло направил свои стопы в столовую. И здесь никого! А его забытая чаша с граппой все еще стоит наполовину недопитая. Эх, была не была, все равно ночь пропала! Арсений не прошел мимо, употребил в себя, что оставил. И не напрасно. Как раз, наверное, этой остатней порции и не хватало, чтобы его сонные мозги несколько прояснились. Мгновенно логичное завершение ситуации с поиском напросилось само собой. Если нет в общественных местах, пошукай по закоулкам, как сказали бы в родимой Великороссии. Закоулков, к досаде, имелось много, даже чересчур. «Пересмешник» махина здоровая, все равно, если отбросить технические секции, куда доступ человекам в принципе запрещен. Три общих экспедиционных яруса в средней кольцевой части корабля, на здешних просторах разве нормы Физической Подготовки Космогаторов, сокращенно ФПК, сдавать хорошо. Особенно забег на длинную дистанцию в переменном гравиполе. Нормативы Мадянову сдавать, конечно, было лениво, задаром мотаться тем более, оставалось одно – опять призвать на помощь спасительную интуицию.

Интуиция отправила доктора на первый, рабочий, уровень. А может, и не интуиция вовсе, может, воспоминание. Как сидели совсем не так уж и много часов назад, он и Тана, в крошечной вспомогательной рубке, спасали погибавшего Эстремадуру, и доктор еще ничего тогда не знал о предстоящем между ними выяснении отношений. Вроде вернулся в прошлое, когда уже случившееся не существовало, не произошло и не было сказано. Арсений снова нашел целый ряд поведенческих мотивов, которые несколько его утешали, но мало что проясняли. Что он трус и бездушная скотина, так это доктор знал и без самоанализа, подумаешь, модель вселенной Коперника! А вот что делать дальше, об этом Э-психология скромно умалчивала. На ум приходили какие-то «стереотипы соответствия профилей», таблицы схождений биоритмов полов и «стандартные развития согласно тестам Берховица». Реально помогла одна лишь ворчливая присказка, в детстве слышал от старенькой прабабки Левкотеи Карповны, то ли вековая народная, научно необъяснимая мудрость, то ли средство давления на его тоже старика-прадедушку Митридата Демьяновича, смирного, затюканного, бывшего директора губернского музея естествознания. Чего хочет женщина, в том ей сам черт помощник, а чего женщина не захочет, в том ее и Господь не упредит! То есть ничегошеньки делать Арсению не надобно, хоть тушкой, а хоть бы и чучелком упакуют, после разделают, да и подадут на обеденный стол тепленьким. Пусть у Таны теперь голова болит. Выходило еще менее совестно, зато спокойно душе и нехлопотно.

И впрямь, буде! Чего это он разволновался? На ум Арсению нежданной явилась мысль, признанная им гениальной. Более никакой он не доктор Мадянов в отношении Таны, конечно, а как бы собственный прадед Митридат Демьянович, профессор, магистр естественной истории, на самостоятельные действия в отношении прекрасного пола не способный. Хватит, наигрался уже сполна в наблюдение и эксперимент, пускай хоть однажды и кое-кто другой помается, как бы его, Арсения, разгадать, упредить, и подать на стол тепленьким, ладно бы и чучелком, если ласково и не больно. Может, Тана еще и передумает, может, ей надоест, может, тушка его покажется жесткой и неудобоваримой, может, еще пронесет. Мадянов рассуждал так и был противен сам себе. Но размышления «у парадного подъезда», в смысле, подле запечатанной секретным кодом двери вспомогательной рубки, оказались внезапно прерваны.

Справа, из-за непросматриваемого угла, послышалась ему нехорошая мышиная возня. Будто кого-то крепко держали за грудки, а схваченный при этом шаркал ногами, перхал горлом и сопел соплями. Мадянов осторожно выглянул за угол. Никого. Арсений старательно-тихо прошел по боковому коридору, до крошечного закутка с общедоступными, аварийными полимерными скафами на случай нужды экстренного проникновения в разгерметизированный стартовый отсек. Оттуда вдруг четко донеслись голоса, наверное, Мадянов достиг точки преломления звуковой волны, в отражении не погашенной плексоморфными мембранами. Это не было началом разговора, точнее сказать, диалога, но, несомненно, доктор успел к важной его части.

– Как же, не помните вы меня? – раздался сдавленный, хрипящий полушепот комиссара Герке-Цугундера. – И разве я чего? Я ничего. Не помните так не помните. Я тогда был человек довольно маленький, относительно, конечно. Но мне вполне доступно… Отпустите, я задохнуться могу!

– Ты, харя, жирный пудель, без семи минут час, как мне мозги полощешь! Чего тебе надо? Чего я помнить должен? Я такую рожу, как у тебя, и в «варьете пришельцев» не видал, – насмешливо-холодно произносил в ответ другой голос, и доктор немедленно опознал соседа своего Крипто. Стало быть, нашел, кого искал.

– Я думал, по старой памяти… Особенно чего? Особенно ничего не нужно. Вы сами по себе, а я как бы при вас. И мне спокойней, и вам…

– Надоело. Все! – коротко и ясно отозвался Крипто, будто зачитал приговор, сразу вновь послышался кашель и возня червя удушенного, пытающегося сорваться с крючка.

– Погодите! Ой, погодите вы! Умоляю, я как на духу скажу. – Видимо, Герке-Цугундер и сам понял, что вот теперь все. И решил говорить. (Доктор Мадянов посоветовал бы ему сей момент того же.) – Я же видел. И я помню. Как вы делали «петлю захвата», когда спасали нынче нашего арлекина. От Венеры до Сатурна, а может, и дальше никому такое не под силу, только вам одному. Тем более на чахленьком ремонтнике. Тем более при такой гигантской инерции на спирали захода. О, да! Я разбираюсь, не удивляйтесь! В союзной армии, в дальней молодости, еще на действительной, служил секундефрейтором, как раз в техническом обеспечении летных отрядов. И после наблюдал, уже зрителем.

– Чего ты наблюдал? И где? Отвечай, саранча вонючая, или шею сверну, – предупредил Крипто спокойным, обычным тоном, словно все дело происходило на ежегодной межконтинентальной ярмарке прикладных художеств в Мумбае.

– Как же. На главной трассе. Трибуна «Первый Янус». Всегда туда места брал. Конечно, и на Церере случалось бывать. Когда вы против Гаучо! Он тогда правила нарушил, полоснул струей еще вне зоны. Ну, вы его, ого-го! Даже за маркеры ограждения вынесло, там догорал. На точно таком же финте попался. А я заранее все свои фишки на два пункта вперед двинул, двадцать призовых одним махом. Ставил в пару, что именно вы Гаучо и срубите. И ведь угадал! Потом обменял ставку на должность подкомиссара Сектора Общего Надзора, н-да!

– Ты чего несешь? Какой еще Гаучо? Какая ставка? Ты думаешь, я кто? Ты правильно думай, а то кости свои долго будешь подбирать с пола, – угрожающе, словно кобра в бешеной ярости, прошипел лихой би-флайер Крипто. (Доктор ненароком дернулся, может, пора ему вмешаться? Но решил пока погодить.)

– А чего мне думать? – в состоянии, видимо, крайнего отчаяния тихо взвизгнул Цугундер; в подобных обстоятельствах люди, даже самые поганые, способны произносить единственно правду, доктор это знал. – Б-р-р! В жизни не забуду, как вы его тогда! На рекламной панораме близко увеличение показали, словно это вы не Гаучо, словно меня расстреливали. И глаза лютые, жгучие, я со страху чуть не помер. И мой сосед по ложе, епископ Алоиз Кушнер, всю сутану понизу обоссал, так испугался!

– Да как это может быть? Чтобы вдруг глаза? Шлем, он даже для рентгеновских волн непроницаем, а то придумали умники – реконструкцию внешности по черепу! Чтобы их мать через одного родила! – возмущенно воскликнул Крипто, наверное, забыв начисто о намерении соблюдать тишину и тайну. («Молчи, идиот непуганый!» – хотел крикнуть ему Арсений, но пришлось воздержаться.) Крипто несло дальше: – Хотя да… Я же отпустил режим забрала, чтобы наводка точнее вышла. Может, чего и видно было. Доля секунды, а надо же, углядел… Глазастый…

Кажется, именно теперь Крипто понял наконец, О ЧЕМ он только что неосторожно проговорился. Арсений мог лишь догадываться, действующих лиц он не видел, едва слышал, но отчего-то ощущал полную уверенность – прищуренные глаза его соседа Гента смотрели сейчас на несчастного комиссара как раз тем самым ясным взором убийцы из панорамного экрана, что заставил обмочить штаны упомянутого епископа Алоиза Кушнера.

А после было звонкое, пронзительное «ой-ой-ой»! И «ай-ай-ай»! И грязная ругань. И, чуть позднее, настоящие удушливые хрипы. Доктор выступил из своего укрытия. Мало сказать, что вовремя. Герке-Цугундер уж посинеть успел, какой красавец, глазные яблоки из орбит полезли, так-то. Вряд ли Крипто это нарочно, не в себе он был совершенно, чтобы понимать нынче, что делает и с кем.

– С ума вы посходили, что ли? Немедленно прекратить драку! Или я вызываю Командора! – прикрикнул, внушительно и строго, доктор Мадянов. – И рапорт составлю, как полагается! Каждому по пять принудительных, э-э, не-ет, не сеансов, не мечтайте! По пять часов общественно полезного дежурства в моей лаборатории, тест-анализы диспансеризации собирать и утилизацию материалов проводить, причем вручную. Хансен мне разрешит, можете не сомневаться!

К окончанию гневной тирады доктора оба провинившихся уже стояли по стойке «смирно!»: Гент красный, будто пристыженный снегирь, и баклажанно-синий комиссар Цугундер, последний усиленно шаркал ножкой, хватался рукой за горло, пытаясь откашляться после удушья.

– Допились до чертиков, как не совестно, а еще взрослые люди! Возьми сто грамм, как человек, приди в столовую, сядь и тихонечко выпей. Так нет же, без мордобоя какой отдых? Ну, ничего, я вас быстро помирю! – Арсений и сам не заметил, как в общем построении его речи возникли вдруг явные темы подражания Командору Хансену. Доктор благоразумно делал вид, будто вот только-только застал драчунов врасплох и ведать не ведает о причинах затеянных ими безобразий. – Господин комиссар, вы как лицо государственное, тотчас отвечайте, что произошло? С тебя, Антоний, и взятки гладки, об элементарных приличиях и дисциплине никакого понятия, право слово, хуже пещерного питекантропа!

– Что вы, доктор, вовсе мы без мордобоя! Поспорили на дневную норму, а ваш сосед Антоний отдавать не желает! – тут же прикинулся слезливым дурачком Цугундер, и умно прикинулся. – Говорит, будто наш господин астрофизик вернулся благополучно, и я теперь должен Антонию, а не он мне. А я говорю, наоборот, ничего не благополучно, потому как он же сам за господином астрофизиком летал, иначе шиш бы Рамон вообще возвратился, так что Антоний мне должен, если по справедливости!

– Силы небесные, позорище слушать! – возмутился, нарочито скривившись, доктор Мадянов. – Бедный Эстремадура чуть не погиб, между прочим, во славу науки, а два бездельника ничего лучше не нашли, как идиотские пари заключать!

– Я не бездельник, я тоже посильное участие принимал, если тебе, Арсений, начисто память отшибло! И тоже погибнуть мог, промахнись, не дай бог, мимо «Пересмешника», как? – обиделся вдруг Галеон Антоний, он уже был не Крипто, а нормальный раздолбай второй пилот, хулиганящий в коридорах и пререкающийся почем зря. – Так что с этого пуделя дневная норма, за сегодня и за завтра!

– Завтра за что? – принялся хныкать Цугундер, игра игрой, но природное скупердяйство брало свое. («Вот же негодная какая людина, – подумал о нем Арсений, – едва с жизнью не распрощался, кабы я не успел, а все о выпивке печется. Ему нет бы поразмыслить о том, чтобы шкуру дальше спасать при болтливом-то языке».)

– Как за что? За сопротивление уговору, – веско произнес Галеон Антоний, кажется, сильно враждебных чувств к Цугундеру он уже не испытывал.

– Ладно. Но одно завтра и все! – потихоньку попытался поторговаться комиссар, понимая задним умом – только что он по глупости своей, ища на грош пятаков, навечно попал в долговое рабство к страшному Крипто.

– Там поглядим, – загадочно ответил Антоний, он, в свою очередь, тоже успел сообразить, что можно нажиться на чужой своекорыстной дурости.

А так Цугундеру и надо! Как говорится, не гонялся бы ты, поп, за дешевизной! Шантажист доморощенный, интриган запечный, зарвавшийся сверчок без шестка. Оторвал бы ему Крипто башку, и всех делов, а не суй, не суй дурную головушку, куда не просят, и длинный нос укороти. Впрочем, все это не имеет ровным счетом никакого значения. Сколько им в путешествии чудных лет предстоит? Годков сорок, не меньше? И скажите, милостивые государи, какая теперь разница, кто есть кто? «Пересмешник» назад не развернешь, в системе прошли последний рубеж, захочешь, не догонишь, разве у черта помело занять, и то навряд ли. Хоть вчерашний би-флайер, хоть нынешний комиссар без портфеля, жалобы не принимаются, не рецензируются и не возвращаются, потому как жалиться некому. До властей земных далеко, до Бога высоко, Командору Хансену это все, простите за выражение, до фени. О Крипто он без того знает, а на господина фон Герке-Цугундера всей наличной слюной плевать хотел.

– А вы, доктор, я извиняюсь, чего такого в нижнем ярусе делали? – спросил Герке-Цугундер опять не к месту. – По внутреннему расписанию сейчас ночь глубокая.

Гусенок, павлин в сорочьих перьях, обросшая салом хитренькая свинушка. Как бы не так, у Арсения ответ был наготове. Он давно уж мастер выдумывать на скорую руку. С некоторыми его пациентами, к примеру, только так и можно.

– Уж не прохлаждаться вышел и не грибную оранжерею охранять! – с брезгливым недовольством бросил как бы свысока Мадянов. – Где-то тут запасные капсулы с ионизированным кислородом, с озоном, попросту говоря? Лучше бы поискали, чем драться за лишнюю чекушку. Сеньор Рамон проснется скоро, надо ему оздоровительную процедуру сделать. Глубокое дыхание. Кровь от радиации уж я почистил, но для общего положительного самочувствия кислород не повредит. Пока его обратно везли, горемыка углекислотой надышался. Какой запас в страховочном скафе? Смех, и только.

Речь Арсения произвела моментальное действие. Комиссар и второй пилот в срочном порядке принялись обыскивать углы в поисках пресловутых капсул, что-то заискивающе бормотали каждый себе под нос. Видно было, как обоим неудобно перед доктором – вот же занятой человек помощи ближнему ищет, пренебрегая собственным отдыхом, а они старые счеты поминают в ожидании новых выгод, да еще врут почем зря. Скоро капсулы нашлись.

– Давайте, давайте, тащите наверх! Там, в покое больничном, сидит магистр Го. Скажете, я прислал. После – марш спать. Оба! Приказываю как корабельный медик. Иначе пятью часами штрафных работ не отделаетесь, – Арсений погнал и пилота и комиссара впереди себя, сам следовал за ними неотступно до второго яруса. И только там довольно нелюбезно простился. – Живо в медицинский блок и обратно. Смотри, Антоний, если через десять минут тебя не будет в койке, я такой рапорт напишу! Не рапорт, роман! И не подлизывайся, Хансену я все равно доложу, нечего было устраивать безобразие. Вопрос лишь, в какой форме я это сделаю. Однако поверь, лучше тебе отбывать наказание в моей лаборатории, чем у пана Пулавского на очистительных коммуникациях.

– Вообще-то я хотел заглянуть к нашей Кэти, – издалека подъехал на кривой козе Гент. – Понимаешь, в приемных радиосимволах нескладуха у меня вышла, а она как раз же металингвист..?

– Кэти спит давным-давно. А твою нескладуху я и так знаю, равно и то, в котором месте она возникла, – отрезал категорически Арсений попытку мирных переговоров, ни к чему Крипто нынешней ночью без надзора шастать по кораблю. – Кобель непуганый, из одного безобразия сразу в другое, уймешься ты когда? – впрочем, совсем уже беззлобно напутствовал доктор второго пилота перед выходом из подъемника. – Вы тоже, господин комиссар, капсулы на место поставите и сразу спать. Все выше мною сказанное в одинаковой мере относится и к вам.

В каюте Арсений едва успел донести голову до упругой, шелковистой подушки, как немедленно погрузился в беспробудную тьму пустых сновидений. Вернулся ли Галеон Антоний вовремя, он так и не узнал, зато внезапно, будто миг пролетел, очнулся от звука тонко ноющей переговорной мембраны-«мухоловки». Вот тебе и утро с приветом! Прошло уже более четырех часов, надо же! Как раз половина восьмого. Доктор Го сообщал – сеньор Рамон только что вынырнул из сладких пучин волнового наркоза. Приходилось поспешать в медицинский блок. Арсений наскоро совершил примитивный утренний туалет, душ принять еще успеется, пациент прежде всего. Краем глаза отметил – Антоний мирно дрыхнет на нижней койке и, судя по всему, давно. Значит, послушался, удовлетворенно хмыкнул доктор.

Не дожидаясь подъемника, Мадянов сбежал вниз, далековато, зато ноги размял вместо гимнастики в зале упражнений, да и будет ли сегодня свободное время? Сеньор Рамон уже сидел на процедурном столе в открытой настежь камере, видимо, его освободил сообразительный доктор Го. Самого магистра рядом уже не было. Как всегда не в меру стеснительный, он посчитал нужным оставить врача и его больного наедине друг с другом.

– Как наши дела скорбные? – бодрым голосом звонко спросил Арсений, хотя видел сам – дела и так неплохи. – Как плечо, не болит? Очень хорошо. А вот я вам сейчас озончику порцию, для приобретения утренней свежести. И после можно обратно в строй. Но лучше сегодня все же отдохнуть в спальной каюте. Это не совет, а предписание. Хотя вам, ученый мой коллега, и свойственно игнорировать оздоровительные мероприятия. В зале упражнений единственно вы сачкуете.

– Погодите на минутку, доктор, – Эстремадура как-то излишне дико озирался по сторонам, и Арсения его поведение вдруг встревожило. – Вы, как Э-психолог, можете сказать честно, в моем положении вероятны были галлюцинации? Я не имею в виду сейчас. Я именно спрашиваю о том времени, когда случился необъяснимый взрыв на челноке.

– Все возможно. Но будьте спокойным: ваш мозг, уважаемый сеньор Рамон, нисколько не поврежден.

Разве цветовое восприятие могло сдвинуться, очень большая нагрузка на сетчатку…

– Я не о том, – раздраженно отмахнулся Эстремадура. – Я о настоящей, полноценной галлюцинации. Световое смещение я распознал бы и сам, мне не впервые наблюдать радужные миражи. А вот так, чтобы вдруг исчезла перспектива? Как если бы посреди океана на глубине многих километров вы с поверхности вод увидели морское дно, едва стоит руку протянуть, и тут же, рядом, во всех деталях. Затонувшие каравеллы, заросшие ракушками сундуки, и не знаю что еще… Это ужасно, – и тотчас же после этих слов Эстремадура заплакал, словно бы в тоске.

– Ну, будет, будет, – тихо и ласково, положив сеньору Рамону ладонь на плечо, принялся уговаривать и утешать травмированного астрофизика Мадянов. Может, диагностический анализатор и впрямь что-то упустил? Надо бы повторное исследование. – Успокойтесь, а я вам озончику, чистейшего… Вот так, дышите, полной грудью, сейчас станет полегче. Всякое случается от кислородной недостаточности. Вам приснилось, а вы забыли и решили, что действительно видели нечто страшное.

– Да не страшное, не страшное, а ужасное, – поправил его Эстремадура из переговорного устройства кислородной маски. – Это разные вещи. Я вовсе не напуган. Мне лишь трудно принять умом, как может быть, если нет перспективы пространства и свет вдруг исчезает в одной точке, а дальше ничего и нет. Я это видел. Видел! Вы меня понимаете? Впрочем, откуда. Ведь невозможно описать. Все равно, как на пальцах объяснять ребенку, что такое солнечный ветер или давление внутри стремительно сжимающейся звезды.

– Мне кажется, вам не стоит сейчас волноваться. Пройдет время, и вы сможете как следует вспомнить вашу галлюцинацию. А в том, что вы видели именно галлюцинацию, я даже не сомневаюсь. Сами подумайте как это действительно возможно – пространство и без перспективы? – улыбнулся больному звездочету доктор. Ему и самому отчего-то сделалось вдруг зябко.

– А мне определенно кажется, что впереди нас что-то ждет. Или поджидает. Где-то далеко-далеко. Пока. Но в одном вы правы – время все расставит по своим местам. Такое у него свойство, – печально отозвался из-под маски Эстремадура. – Я еще подышу немного, если позволите.

– Дышите, дышите. Сколько хотите. Я сейчас подключу вторую капсулу. – Арсений предупредительно поспешил в угол, в котором ранее Антоний и комиссар Цугундер сложили принесенные ими запасы кислорода. – Не тревожьтесь сейчас ни о чем.

Атомная бомба всегда падает в эпицентр ядерного взрыва.

Тринадцатая солдатская мудрость

осле затруднительных получасовых хлопот доктору, наконец, удалось привести астрофизика в относительно равновесное состояние души, затем Арсений спровадил беспокойного пациента отдыхать. Ни о каких галлюцинациях более они не заговаривали, сеньору Рамону, видимо, расхотелось, доктор тоже счел за наилучшее не поощрять. Мало ли что могло привидеться в открытом пространстве, в самом-то деле? Хотя описанный Эстремадурой феномен пока не получалось отнести к типовому разряду, потому что слишком коротким было видение, если классифицировать его как настоящее психическое расстройство, тем более сильных или слабых наркотических средств, ни искусственных, ни натуральных, сеньор Рамон не употреблял. Да и неоткуда такие средства взять в корабельных пределах, даже у доктора хранились под семью замками запасы на крайний случай, за здорово живешь не достать, впрочем, ничего Арсений и не дал бы, проси не проси, это тебе не водочный концентрат, это дело серьезное. С другой стороны, на расстройство зрительного восприятия тоже не слишком похоже по выше перечисленным причинам и по кое-каким иным.

Но не врачебными проблемами и загадками сейчас забивал себе голову доктор Мадянов. Задачка перед ним стояла куда как сложная. Только теперь, отдохнувший после короткого сна, прояснившийся разумом, согласно истине «утро вечера мудренее», Арсений смог оглянуться назад, на события прошедшей ночи, и осознать, что именно легло на его плечи, а ведь доктор подобной ноши никак для себя не желал. И не в Монтане Закериди заключалось настоящее беспокойство. Одно то, что фон Герке-Цугундер догадался о сущности второго пилота Антония, уже было худо. Слишком много сведущих: Командор Хансен, собственно доктор, теперь еще комиссар Совета, хоть и номинальный представитель, пустышка, попка, да кто его знает, как и чем все обернуться может. Беда лишь, что старый Юл не в курсе, ладно Антоний, существо безалаберное, но Командору экспедиции доложить необходимо.

Арсений вовсе не собирался доносить и ни в коем случае себя не рассматривал как наушника и соглядатая, напротив, с Хансеном необходимо ему было поговорить серьезно. И не столько оповестить об опасных инцидентах во вверенном ему экипаже, но и кое-какие свои вопросы задать. Арсению казалось, он имел на это ныне полное право.

В пустой столовой доктор перехватил наскоро неплотный завтрак: кофе и сухую фруктовую смесь, пересыпанную белковым порошком. Больше ничегошеньки съесть Арсению не захотелось. Для поддержания здорового тонуса организма полезной пищи получалось достаточно, а для гастрономических наслаждений время было неподходящее. Приходилось еще поспешать, Командор наверняка давным-давно проснулся, и хотя вахта в очереди стояла пана Пулавского, мало ли какие дела могли случиться на «Пересмешнике» у его владыки.

Командора, однако, доктору удалось застать в зале упражнений. Точнее выйдет сказать, удалось поймать, отловить, силком уговорить выслушать. Хансен попытался было отмахнуться, дескать, все равно в семнадцать ноль-ноль назначено им общее собрание пассажиров и экипажа в связи с выходом в зону свободного полета. Но доктор Мадянов настоял на своей просьбе, даже скорее требовании, и Хансен сдался, может, и он понял, не стал бы Арсений нахальным образом досаждать его особе, если бы не обстоятельства чрезвычайные. Командор велел ждать себя в личной штабной каюте, куда доктор и отправился не слишком скорым шагом, все равно Хансену еще предстояло подписать для пана интенданта недельный распорядок-меню на камбузе.

Разумеется, Командор задержался где-то по дороге, и доктор дожидался его более часа. За это время Арсений успел в деталях рассмотреть шикарный хронометр, даже не без труда сумел разобрать и перевести затертую надпись «1905 год. Да здравствует независимость!», сделанную на классической латыни, и рядом что-то вроде дарственной, гласящей «Родрику Хансену от Отто Свердрупа». Непонятно получалось, чья независимость и от кого, дата Арсению не говорила ни о чем абсолютно. Зато хронометр действительно был шикарен. Как и массивный якорь с декоративной цепью, навевавший воспоминания об уроках истории литературы и искусств, в частности, стихотворные обрывки о коте и золотой цепи на дубе том. Каком именно дубе, это Арсений за давностью гимназических лет позабыл наглухо.

С донесением о состоянии корабельных дел доктор намеревался уложиться по возможности в наиболее короткий временной промежуток. Мол, подслушал не нарочно. Чужая тайна, что чужая могила – неприкосновенна, однако вряд ли эту истину в равной мере осознает господин комиссар Герке-Цугундер, к сожалению, он тоже в курсе по воле обстоятельств, а долг Арсения лишь предупредить. И если у Командора не случится нервного припадка, что маловероятно, осторожно задать свой вопрос, а если и после этого кошачьи глазищи старого пирата от гнева не выкатятся еще дальше из орбит, может, доктор получит интересующий его ответ.

Хансен выслушал, не перебивая, да он и не имел такой привычки, когда речь шла о предметах насущной важности. Лицо его будто бы застыло, как от внезапно прихватившего азотного обморожения, ничего оно не выражало и не дрогнуло ни разу ни единой черточкой. Арсений даже засомневался, а слышит ли вообще Командор обращенные к нему слова? Все равно доктор продолжал говорить, нарочно чуточку быстрее, хотя внутри него зрело устойчивое ассоциативное представление, будто обращается он сию минуту к объекту неодушевленному. К тому же дубу, например.

– Собственно, это все, что я имел сказать, – доктор Мадянов подытожил свою речь, теперь казавшуюся ему лишней и нахально ненужной. – Не думаю, будто необходимо воспринимать ситуацию в драматическом ключе. Вы, господин Командор, и сами понимаете не хуже моего, что выеденного яйца все происшествие в целом не стоит. Это такое идиоматическое выражение, обозначающее плевую проблему, решение которой не заслуживает затраченного труда. Исключительно за Антонием я бы последил, дабы в неоправданном порыве гнева он не учинил расправы над комиссаром Цугундером. А тот болван из редких, и хуже всего, корыстный, ляпнет чего, сам пожалеет, но поздно будет.

Арсений закруглился с благими советами, в каюте нависла и придавила его, словно бы сверху, неловкая тишина. Командор молчал и все больше коченел лицом, может, о докторе уже и позабыл. Прошла минута.

– Спасибо за предупреждение и внимание, – ответил наконец Хансен. После обратился взором к Арсению. Ничего страшного взгляд его, прозрачно-голубой и слегка отсутствующий, не выражал. Даже наоборот. Показалось доктору, что отразилась в нем печаль, и едва-едва слабым крылом прошелестела растерянная тень сомнения. Только непонятно, в чем.

Под этим впечатлением Мадянов и решился. Была не была, момент, пусть не совсем подходящий, а другого уж не случится, пользуйся тем, что есть.

– Господин Командор. Я должен еще спросить… Не то чтобы должен в действительности, отчасти из любопытства. Не совсем праздного, можете мне поверить. Полноценное психологическое благополучие на корабле моя ответственность и первая задача. А как мне осуществлять положительное влияние, если катастрофическая нехватка информации? Она и ложная отчасти.

– Не понимаю? Чего вы от меня хотите? – Хансен не выеживался перед доктором, единственно для «пользы бедных», он, кажется, действительно не понимал. И в самом деле, чего ж еще? Тайна Крипто обнаружена, добавить к ней нечего, кроме несущественных деталей, а пустые разговоры сейчас лишняя блажь.

– В первую очередь, каким образом второй пилот Галеон Антоний попал в экспедиционный штат? А во вторую, какое отношение имеет к вышеозначенному пилоту его укрыватель и покровитель Командор второго флагман-ранга Юл Хансен? Вы, естественно, можете проигнорировать и не отвечать.

– Отчего же, – начал было Хансен, но опять замолчал, словно его заклинило. Впрочем, ненадолго. Одеревенелость сошла с его подурневшего и постаревшего вдруг лица, доктор ясно теперь увидел – Командор и вправду далеко не молод, уставший, пожилой годами человек, несущий скучную ему службу, потому что ничего иного в его жизни и нет. Даже полет «Пересмешника», удивительный и рискованный для многих, для него обыденное дело, совсем не то, что ухарски громить нелегальные марсианские базы на лихом капере. Но где те годы? Их нет тоже. – Я вам все расскажу. Может, нескладно. Но как сумею. Может, мне это необходимо больше, чем вам услышать ответы.

И Хансен заговорил. Нет, не к месту вышло слово. Он хлынул потоком, распахнул настежь шлюзы, вывернул наизнанку нутро, вытек, выблевал, исторг из чрева, без оглядки и без стыда. Перед ним сидел доктор, настоящий лицензированный Э-модулярный психолог, так чего же таить и стесняться? Командор правильно рассудил, и Арсения это радовало. Если не сейчас, то и никогда. Его работа слушать и понимать, чем доктор Мадянов и занялся. Он был хорошим Э-психологом, и теперь с особенной приятностью осознавал, что в свое время выбрал соответствующее себе призвание.

Галеон Антоний был родным внуком одного близкого Хансену человека. Насколько близкого и отчего, в двух словах не расскажешь, а надо некоторое отступление в предысторию. Много ли сведений имеет уважаемый доктор о возникновении и прошлом существовании Великой Скандии? Ах, самые общие и расплывчатые? Простите, этого недостаточно совсем. В ту эпоху много чего происходило: и яростная схватка зарождавшейся Конфедерации Колумба с набиравшим силу Объединенным Храмом за влияние на южноафриканской Оранжевой реке, дошло даже до локальной диверсии с воздуха грязной мультикассетной радиационной бомбой. И лунная кампания, чего там говорить, едва вдребезги не разнесла многострадальный спутник Земли. Настоящее сражение при Гавгамелах. С той разницей, что Восток вломил по первое число Западу, а не наоборот. Только это было несколько раньше. Но человечество как бы приустало, объелось сенсационными сообщениями с полей и пространств масштабных сражений, захотело покоя, потому на первый взгляд менее захватывающая и экстравагантная экспансия на севере планеты осталась без должного внимания и отображения. По существу, война, приведшая в результате к образованию Великой Скандии, была хоть и не самой отчаянно громкой, однако наиболее трагичной и кроваво-варварской, единственно подпортил все некоторый оттенок комичности ее окончания, но об этом позднее.

Началось все, если припомнит уважаемый доктор, с конфликта Канадских Свободных Территорий и возрожденной из архивной вековой пыли Кальмарской Унии, древней, как в свое время надуманный салический закон средневековой Франции. Но дело не в названии. Свара завязалась из-за центральной Гренландии, точнее, из-за самого благоустроенного и сверхсовременного космодрома, тогда свежеотстроенного. Копенгаген и Стокгольм, в ту пору еще номинально две столицы едва объединенного государства, выразили протест. Торонто ответил нотой, в которой заключался недвусмысленный ультиматум – или-или. Уния вместо ответа плюнула в физиономию доставившему ультиматум послу и выслала в двадцать четыре часа вон. Свободные Территории тоже, в свою очередь, выслали, но не посла, а десантный корпус, посол Унии к тому времени благополучно загорал в застенке, и атаковали, о нет! Не космодром, дураки они, что ли? А попытались высадиться на побережье Ютландии, осуществили ход конем, так сказать. Попытку, к счастью, отбили, Уния сама была не промах, военный ее потенциал, еще нигде не израсходованный, оказался дай Бог каждому.

Тогда генералитет Свободных Территорий, от обиды и от нервозности поражения, необдуманно отправил уже не корпус, но целую армию для устрашения противника на тихие и мирные, беда только, что густонаселенные пространства Северной Норвегии. И будто мифическим паровым катком в считанные часы, воздушной и наземной силой, раскатал безобидный гражданский район в совершеннейший кровавый блин. От Атлантики до Баренцева моря. Так маятник войны качнулся в одну сторону. Ответные действия не обременили себя промедлением. Озверевшие военачальники Унии словно только того и ждали. Еще похоронные и спасательные команды не успели добраться в растерзанный край, как маятник стремительно полетел в сторону иную. Оскорбленные в лучших чувствах, северные викинги словно огненным помелом прошлись сначала по побережью, в пух разнесли морские базы на Ньюфаундленде, а тут очень кстати взбунтовалась Французская провинция. Лидер Возрожденного Квебека недвусмысленно заявил – скромная их область добровольно присоединится к Унии, коли скандинавы от души накостыляют англоязычным хозяевам-обидчикам, и потребовал оружия для ополчения. Все необходимое моментально было выдано в Квебек, и Свободные Территории получили смертельный удар в спину. Торонто грабили по закону три дня с таким сердечным усердием, что после долго мутагенный чертополох не колосился. Раритетную памятник-телебашню – культурное наследие человечества, разворотили импульсной волной под пьяную руку загулявшие солдафоны из пятого дивизиона тяжелых «аллигаторов», самоходок на гравитационном ходу класса «земля-море». А квебекский лидер уже подписывал на борту линкора-универсала «Мэлори» пакт образования новой тройственной державной единицы – Великой Скандии. Говорят, прямым потомком того лидера являлся самолично знаменитый отставной маршал Дюран.

После чего сразу встал насущный вопрос, где быть столице новоявленной империи? Решили, чтоб никому не в обиду, возводить заново на пострадавших безвинно норвежских территориях. Для знаменитой стройки избрали место коронации прежних монархов, древний Трондхейм. Точнее, то, что осталось от этого пришедшего в упадок, захолустного городишки. Прямо на фундаменте старинного величественного собора, на погребенных святых мощах короля Олафа, возник удручающе похабный президентский дворец с нарочной претензией на романский замок, со рвами без воды и подъемными мостами на цепях, за которыми нет ворот. Правда, от прежнего удивительной красоты архитектурного шедевра средневекового зодчества и обломков не собрали. Провокаторы Свободных Территорий ведь не разбирали – если на пути скорострельных, одетых в титановую броню «люциферов» возникал собор, палили по собору так, что лишь одна каменная крошка оседала едкой пылью, то же самое касалось жилых домов и учебных гимназий, клубничных ферм и больничных учреждений. Земля на месте теперешней столицы оказалась выжженной на многие метры вглубь.

Ах, доктору приходилось бывать в нынешнем Трондхейме на конференции космобиологов? Отвратное впечатление, полностью согласен. Закатанный в гидроустойчивый плексоморф, ни метра чистой земли или островка зеленой травки, все по линейке, выходи строиться. Речушку и ту упекли в подземную трубу, чтоб не мозолила глаз. Город будущего, мать его! А все отчего? Как же, сразу после окончания победоносной кампании фактическую власть и захватил Верховный Маршальский Президиум, что и по сей день, по сути, правит Скандией. Они по договоренности между собой выбирают следующего государственного главу и порой со стороны некоторых министров из гражданских. На пригорке, на месте бывшего университета, подчистую сожженного плазменными фугасами, отстроили для себя Генеральный штаб, побивающее все рекорды безобразности здание. Доктор, наверное, имел удовольствие лицезреть?.. А все оттого, что фантазии мало, напротив, амбиций через край. Тем более прежде вышла незадача. Звезду Давида уже выбрали в Иерусалиме, Пентагон давно символ Западного Стратегического, у Востока – в виде летящего журавля, в Москве – настоящий терем-дворец с отголосками готического стиля, Конфедерация украсилась блестящим куполообразным сооружением, якобы копией боевого шлема конкистадора Франсиско Писарро. А в Порт-Морсби, нынешней столице Гемы, прямо в залив выдается военный парусный фрегат из синтетического мрамора-порфира.

Что ж делать? Мудрствующие, даже не лукаво, генерал-маршалы подумали-подумали и придумали. Высоченную черную колонну, под небеса, впору анахорету антиохийскому Симеону Столпнику, наверху же прикрепили плоский блин с круговым обзором, непрозрачный снаружи. Поклоны там, конечно, никто не бил и крестом не стоял, зато – символ отеческой опеки над вверенным державным пространством, так сказать, дозор всегда на башне. Сооружение пышно обзывалось «Валгалла». В просторечье же никто из местных и скептически настроенных приезжих стоячее уродливое кошмарище не именовал иначе, как Гвоздь. Или еще похуже, но это уже нецензурно, если при детях. «Хер-наоборот», вот как именовали. А генерал-маршалов с тех пор называют «нагорные императоры», только проповеди они не читают, отнюдь, мессий среди них нет и не предвидится.

Отчего императоры? Оттого. Как уселись они на вершине своего «хера», так крышу у них и повело. Нормальные имена и фамилии, у многих славные и гордые в веках, генерал-маршалам теперь не подходили, не казались им достойными. Не то чтобы отреклись от собственных предков, у каждого в приемной непременно висело генеалогическое древо, настоящее или вымышленное, это смотря по обстоятельствам. Но любая самая мелкая генеральская сошка возжелала себе громкого прозвища. Вот и расплодились Харальды Гаи Цезари, Густавы Сципионы, Фридрихи Ганнибалы, Вильгельмы Теодорихи, был даже один Гэндальф Юстиниан Константин, совсем бред. Да-да, сословное происхождение Галеона Антония из тех же «херовых» высот. Но к этому еще вернемся в своем месте.

Пока припомнить нужно собственного прадеда, скромного чином обер-лейтенанта Торфина Хансена родом из города Бергена, он в свое время присутствовал при штурме ньюфаундлендской базы «Веселая треска», после занесло его на реку Святого Лаврентия и в полыхающий грабежами Торонто. Почему присутствовал? А служил в координационном штабе связи, готовил объемные курсор-картографы для подстратосферных точечных бомбардировщиков. Непосредственно в бою не участвовал и вообще недолюбливал грубую солдатню, еще бы, сын муниципального советника, доктора права, а с материнской стороны в роду знаменитые ганзейские купцы. Но трое детей и любимая жена Хельга, в армии всяко больше возможностей для благополучия, по крайней мере, в Кальмарской Унии было так. Да и теперь мало что изменилось.

К чему, собственно, он, Командор, все это рассказывает? А вот к чему. Тогда в погубленном Торонто, в руинах над затопленным убежищем, нашел его прадед полугодовалого младенца. Крошечный комочек уже и не пищал, замерз и наглотался воды, чей, неизвестно, никто и не стал бы выяснять. Обер-лейтенант Хансен младенца откачал, рубаху нижнюю пустил на пеленку, самого ребенка, слабенького и посиневшего, сунул под форменную «алеутку», теплую эрзац-куртку на меху, дело-то поздней осенью было. И справедливо рассудил, где трое, там и четверо, семье большого убытка не случится. Хорошо, помещение для постоя обер-лейтенант, как лицо, наделенное секретностью, имел отдельное, к младенцу придираться не стали, он никому и не мешал. Все больше спал, ел плохо, иногда жалобно пищал. Через пару недель обер-лейтенанта Хансена откомандировали домой, в отпуск за примерную службу и за ненадобностью. Хельга ничего, ребенка приняла, неуместных вопросов задавать не стала, откуда вдруг прибавление, кажется, от чистого сердца пожалела сироту.

Но ребенок не игрушка, что запросто можно купить на распродаже по каталогу. Нужен был документ. Сначала думали, пара пустяков, две-три официальные бумажки, несколько презентов низовым чиновникам, и дело в шляпе. Не тут-то было. Ребенка отобрали. Торфин Хансен, честный человек, когда спросили, ответил все как есть. Не придал значения, а зря. Вражеское отродье, подобранное на оккупированной территории, неизвестно при каких обстоятельствах и вообще зачем. Спасла только безупречная служба и незапятнанный, как чепец монашки, кадровый формуляр. Мальчишку (а ему уж имя дали, красивое, в модном тогда духе – Марий) поместили в сиротский дом, хорошо еще среднего разбора, тут уж от обер-лейтенанта приняли подношение, не постеснялись. Записали даже на его фамилию, получился Марий Хансен. Пацана часто навещали, Хельга плакала всякий раз, что не может забрать домой, Торфин крепился, но и ему было грустно. Делали подарки учителям, чтобы старались дополнительно, воспитателям, чтоб кровать получше и не обижали. Не скупились на приличную одежку и домашние пирожки с начинкой, и много чего еще. Зато Марий вырос мальчишкой здоровым, высоким, хотя и костлявым, но это от природы, а не от болезненного недостатка. Бойкий, на удар отвечавший двумя, сообразительный редкостно, хорошо знающий, с какой стороны у жаркого вкусная корочка. Однако и к опекунам своим благодарный, «тетя» и «дядя» их называл, понимал с детства умом, что иначе нельзя, выйдут неприятности, а тут вроде бы племянник, но вроде бы и просто так. Марий все про себя знал и в жизни чудес не ждал. Когда аттестовался он из приюта, было ему семнадцать лет. К тому времени Торфин Хансен вышел в майорский чин, невелика птаха, но ежели с иной стороны поглядеть – из интеллектуальной военной элиты; будто бы вперед двигают не шибко, а все-таки частенько опасаются – слишком много знает, умеет и понимает. Этакий вечный референт при дурном командире.

Встал вопрос, что же делать с Марием дальше. Собственные дети давно уж устроены, кто лучше, кто чуть похуже, смотря по способностям. Но они полноправные граждане Великой Скандии, с ними проще. А как быть с Марием? Гражданство, правда, он тоже получил, дав присягу при совершеннолетии, только в любом приличном месте сразу пойдут вопросы анкетные, кто и откуда? К выходцам из англоязычной оккупационной зоны отношение в ту пору было неоднозначное, слишком памятны еще оставались их норвежские безобразия, открытых репрессий хотя и не чинили, но и приличную карьеру Марию не вышло бы сделать. Присутствовала опасность и высылки, в тот же Торонто, например. Именно этого Торфин и Хельга Хансены допустить никак не желали. Вот и пришлось майору пойти на обман, впервые в жизни, да еще на какой. Головы мог стоить, очень даже просто. Вместе с Марием отправился он в Копенгагенскую Стратегическую Академию, главное учебное заведение, готовившее на смену генеральскую элиту (был за надзирателем старших курсантских групп кое-какой должок). И там, в приемной комиссии Академии, майор Хансен письменно при свидетелях подтвердил, что действительно его племянник от покойного брата (таковой и в самом деле имелся), что рекомендует и ручается, что просит принять, учитывая собственные Хансена заслуги и боевое прошлое. Вникать в детали, учитывая должок, особенно не стали, племянник так племянник, опять же фамилия Хансен, и вообще сирота. Взяли. А через год подлог открылся.

Обычная плановая проверка сверху, ничего из ряда вон выходящего, однако на что рассчитывал майор, упустивший из виду очевидную эту возможность, было непонятно, рано или поздно все равно бы произошло. Но дело обернулось в неожиданную плоскость. Марий к тому времени выбился в гордость курса, с явными командными замашками при полном почитании старших чинов, брал для Академии спортивные призы на стрельбищах и стадионах и вообще мыслил правильно. Пришлось тем не менее хваткому курсанту поваляться и в ногах. Чтобы не погубили и оставили, хоть с малейшим шансом продвинуться в люди. В Академии тоже не звери сидели, им тоже хотелось нашивок и заслуг. И тогда Марию предложили. Донос на своего благородного опекуна, что, мол, не собственной волей, а замышлял майор сделать из него диверсанта, в перспективе тайного агента канадского повстанческого подполья (было и такое). Но только курсант Марий все осознал и теперь жаждет сообщить. Стыдиться здесь нечего, объяснили ему, майору все равно ничем помочь нельзя. Хансена-старшего ждет высылка на рудники Ганимеда, где ведется повсеместная добыча редких актиноидов, там больше года не живут. Так что в честные глаза своего благодетеля посмотреть никогда более доносчику не придется. Марий колебался недолго. Предательство его было зафиксировано и отправлено куда следует. Сам же он перешел с отличными баллами на второй курс. А через три года Академию закончил. Торфин на тот момент давно упокоился в могиле. И не в могиле даже – в могильнике, куда сбрасывались без разбора радиоактивные кости обреченных судьбе каторжников.

Имя приемыша в семье овдовевшей Хельги Хансен было предано анафеме. И не поминал его более никто. Два брата и сестра, родные дети Торфина, тайно поклялись, однако, что при первой возможности, коли выйдет им случай на узкой дорожке, с подлецом непременно поквитаются. Еще надеялись, что если долго сидеть на берегу реки, то увидят они труп врага, проплывающий мимо. Но не подфартило. Судьба распорядилась иначе. Предатель Марий в реку не в реку, но сгинул неведомо в какую преисподнюю во время подавления Анкориджского мятежа лет семь спустя. Тогда младшие Хансены плюнули в сердцах и позабыли нарочно, отца все равно не вернешь, так чего поганить мысли воспоминаниями о его малолетнем засранце-погубителе.

Только Марий на самом деле никуда не сгинул и даже не собирался. С его-то талантами. А наоборот, отличился. Когда прижатые и загнанные со всех сторон повстанцы попытались поднять в ружье Аляску, как раз Марий Хансен командовал экспедиционным карательным батальоном. Времена тогда для Великой Скандии были темные и смутные. Большая часть Америки от Канады до Берингова пролива, Гренландия, Исландия, разумеется, и собственный родной полуостров, Ютландия и Зеландия, половина Прибалтики, одна лишь бывшая Литва не пожелала – ее тянуло к Великороссам, да еще родственные полудоминионы: Северная Германия по Дюссельдорф включительно, Фландрия и Голландия были завлечены в новоявленную державу. Естественным образом, тут и там вспыхивали недовольства, когда статусом провинций, когда и руководящей властью Верховного Маршальского Президиума. Впрочем, строго говоря, ни о каком тотальном диктате речи не шло. Опять же по причине нехватки генеральского ума. Так, удалось сотворить нечто похожее на королевство Фридриха Великого, где вместо наемников-гренадеров маршировали собственные когорты бравых викингов. Словно, как и столетия назад и на тех же почти землях, взыграла в крови неодолимая тяга к военным безобразиям и приключениям. Выходило, скорее время избрало и призвало своих генерал-маршалов, чем они по своей воле оседлали его верхом.

Надо заметить, в исконно-первоначальной Скандии и вовсе никто не роптал, случай с майором Хансеном был исключением, легкомысленным нарушением кодекса верности, не повсеместным правилом. Однако и разгуляться особенно на границах северным гренадерам было негде. Западному Стратегическому палец в рот не клади, откусит и дорого не спросит. Про Великоросский Союз и говорить не приходится. Хотя там-то как раз все обстояло тихо, медведь сладко и мирно сопел в своей берлоге, иногда спросонья одергиваясь и ставя вешки в космических далях, куда нормальным людям и в голову залетать-то не приходило, больше для баловства, но по странному стечению обстоятельств всегда вдруг с явленной выгодой для страны. И после безмятежно продолжал дрыхнуть себе дальше. Все же сон тот был обманчив, что-что, а военную историю генерал-маршалы знали и помнили хорошо, начиная еще с полтавского недоразумения, потому совать голову в медвежью берлогу малоумных не имелось. Эти прибьют, даже не очухавшись, и после опять завалятся на бок досыпать. Оставалось искать выгод хотя бы в системе. Оттяпали кус Луны, правда, мало кому до сей поры нужный и неудобный, напомнив мировому содружеству анекдот про Цезаря, Шотландию и пугало в лохмотьях. Построили возле Ганимеда еще один спутник, застолбили совсем уж никчемную орбиту Урана; на Марсианские Возрожденные Колонии зуб точить было бессмысленно, там и без Скандии все давно схвачено. Зато удалось приобресть чуть ли не монополию на транскосмические дальние грузовые перевозки, многим из новоявленных викингов было все равно, где шляться почем зря. Но все эти полумеры отнюдь не способствовали рассасыванию шила в одном интимном месте.

Потому Анкориджский мятеж случился кстати. Хотя в правительстве сами были виноваты. Сколько же можно поминать бревно в чужом глазу? И разве не расплатились с довеском, когда в порыве праведного негодования растерзали беззащитную бывшую столицу Торонто. Но играя в солдатиков с перебором, в оккупированных и завоевателей, сами надумали на свои головы язву-заварушку. Загнанному же зверю, как известно, терять нечего, отгрызет лапу в капкане и утечет. Если запрещен родной язык: говори, в крайнем случае, на Романском Сленге либо помалкивай. Если нет никакой возможности волеизъявления, хотя бы для гражданских, о местном самоуправлении, пусть бы на уровне муниципалитетов, и мечтать не приходится. Если кругом пришлая солдатня, которой можно все, а туземцам ничего. Итог известен. Будет бунт. Может, и не бессмысленный, но беспощадный, это точно.

Повстанцы же подпалили пороховую бочку на самом дальнем канадском севере. Скоро полыхнуло не только что в Анкоридже, а захватило соседний Палмер и следом поселения лесоводов по Юкону. Чуть ли не партизанщина, несмотря на то, что оружие у мятежников было не из последних. Это уже подсуетился Западный Стратегический, всегда охотник подпустить скорпиона в чужую подушку. Бравых викингов стали резать почем зря. И как раз на переломе кампании – любому скудоумному понятно, что продержаться долго инсургенты не могли, – в окружение попал некий Юрген Клавдий вместе с ударным десантным полком, да так, что поддержка с воздуха его бы не спасла. Могли положить своих заодно с чужими, такая вышла каша. В эту-то кровавую баню и вторгся, поспешая в помощь, храбрейший из храбрейших, батальонный прима-капитан Марий Хансен, уже прославившийся карательными зачистками. Отбил и спас, хотя при обстоятельствах, позорных для Юргена Клавдия: к моменту своего освобождения тот уже стоял с поднятыми руками и спущенными штанами среди хохочущих мятежников. Потому успех Мария и не попал в информационные сводки. И потому и поэтому. А «поэтому» заключалось в щекотливой, но крайне важной подоплеке – Юрген Клавдий приходился единственным и обожаемым сыном одному из верховных маршалов. Хотел добыть независимой от папаши славы, а навлек чуть ли не бесчестие на его седины. Хорошо уже, что жив остался, курилка. Благодарить за то, стало быть, приходилось единственно прима-капитана Мария Хансена. Маршалу на стыд и срам – харкнуть и закрыть глаза, главное, сыночек его вышел из полымя целым и невредимым. Оттого совестливый маршал не замедлил выплеснуть на спасителя Мария целый ушат признательности. В общем, после Анкориджского мятежа Марий Хансен оказался причисленным к лику околомаршальских святых и назывался уже Марий Пий Антонин, а еще короткое время спустя примерил и первый генеральский погон. Из-за этого перерождения потомки невинно убиенного Торфина и потеряли его из виду.

Сам же Командор столкнулся с ним случайно. Молодым парнишкой, в те начальные времена своей карьеры даже не доросшим до низшего капитанского ранга. Двое сорванцов на корвете, он, да Збышек Пулавский, еще в первую нарковойну, шли на свой страх и риск в «штопорную» атаку на Демосе. Лютое паучье гнездо было. Перевалочная база плантаторов, в КГ знали, коли не раздолбают их в пух и прах, войну ту продолжать далее бессмысленно. И они пошли ва-банк, молодые да ранние, кадеты-бомбардиры Юлик и Збых (их так называл прежний командир, смешной русак родом из Хабаровских краев, на Марсе уже в ту пору заправлял всем Великоросский Союз). Прямо в лоб, на таран, грудью на амбразуру, не дождавшись крейсеров, сверху на вражий штурманский купол, защищенный плазменными «мантикорами», как врата рая ключником Петром. Пошли и прошли, еле уцелели, точным попаданием, одним-единственным гравитационным зарядом, разнесли в молекулярную труху диспетчерскую наведения, собственный корвет в хлам, у Збышека при посадке треснули ребра и позвоночный столб, но ничего, кое-как выжили и выжили героями.

Потом, однако, в пылу успеха, неумно набедокурили в катакомбах Демоса. Случайно наткнулись на потайной, контрабандный склад, так себе, неважного значения, и нет чтобы пройти мимо и доложить куда следует, прихватили пуда три наркоты. К чему им, сами не знали. Торговать не собирались, употреблять в пищу тамошние ананасы тем более. От ухарства и безголовости, а более нипочему. И в тот же день со всеми пудами Юлика и Збыха повязал внутренний патруль КГ. Могли без суда и следствия законопатить, но неудобно, все же герои. Приволокли и поставили пред светлые очи контролера Содружества, а им как раз и был гражданин Великой Скандии, уже генерал первой статьи Марий Пий Антонин. Как оказалось после, вовсе не законченная сволочь, все он помнил и мучился тем страшно. Юл тогда ничего хорошего для себя не ждал, считал, не повезло, надо же – контролер его соплеменник, сейчас как всыплет по первое число и на тот же Ганимед, где окончил дни его прадед. А вышло по-иному. Старый генерал, выставив Збышека вон в приемную, вдруг бухнулся в ноги и умолял простить. Затем долго и путано объяснял, за что, напоил отборным коньяком, заверил клятвенно: ничего за три пуда Хансену и его дружку не будет, он берет на себя. Только бы ему прощения. Юл так растерялся, одно и мог лепетать: «Что вы, господин генерал первой статьи! Само собой, господин генерал первой статьи!» Неловко ему было оттого, что довелось увидеть старика на коленях у своих ног. Да и с чего бы ему счеты сводить, этот Марий Пий Антонин и без того древний, спустя год-другой лично узнает, простил его прадед или поджидает у входа в ад. Потому как определены им навечно разные места. Куда Торфину назначено, туда генерала не впустят, а за воротами сатанинских владений покойному майору делать нечего.

Зато с той поры ощущал Юл Хансен над собой некую покровительствующую руку. И не руку даже, а длань. А через пяток лет, словно сбылось предвидение, старый генерал, к тому моменту уже и маршал, призвал его к себе. Пий Антонин как раз помирать собрался, сотня годков с изрядным гаком – это тебе не шутка, и оттого разоткровенничался. Оказывается, был у генерала, теперь маршала, тоже сын, очень поздний ребенок, хоть и внебрачный, но записал Марий его на свою фамилию, только немного с искажением, вроде клеймо бастарда на родовитом гербе. Просто Антонием. Сын его несколько лет назад погиб, несчастный случай при испытании нового автомата-бурильщика на Уране. Жена покойного сынка тут же, не долго думая, сбежала из дому с каким-то хлыщом, хозяином подводного зоопарка из ЮжноАзиатской Гемы. И на руках старца остался восьмилетний малыш. Никаких чрезвычайных забот о ребенке генерал-маршал Марий Пий Антонин не просил, и без того завещано внуку немало добра, сам же мальчишка пристроен в детскую астронавигационную школу на полный пансион, но приглядеть бы надобно. И опять умолял. Хотя на колени встать не мог, помирал на самом деле всерьез. Юл, добрая душа, и деваться особо некуда, согласился. Так и прибился к семейству Хансенов второй сирота, того же крапивного семени. Звали мальчишку Галеон Антоний.

Сигналом к атаке служат три зеленых свистка вверх.

Четырнадцатая солдатская мудрость

– Вы, стало быть, и опекали Антония? Но как же допустили, чтобы он сделался Крипто? – выслушав печальную повесть, осведомился доктор Мадянов.

– Будто меня кто спрашивал! Ничегошеньки вы не поняли. Я ведь не был к нему приставлен, по крайней мере, официально. Старик Марий просил на всякий экстренный случай. Здесь огромная сословная разница, не знаю, как и объяснить подоходчивее. Вы, доктор, великоросс, вам, что регулировщик наземных гравимобилей, что советник у президента – один может происходить от второго, и ничего удивительного, если, скажем, вчерашний скромный конструктор-эдификарий сегодня назначается в губернские правители. А у нас, в Великой Скандии, все не так. Особенно в годы последние. Между маршальским внучком и капитаном боевого корвета, хотя бы и геройским капитаном, лежит непреодолимая полоса препятствий. Я разве «дядькой»-воспитателем мог стать при знатном отпрыске, а мне это надо? И без меня советчиков вокруг мальца хватало. Вот я и решил, если какая серьезная беда случится, тогда и мое вмешательство понадобится. Иначе с чего бы я полезу? Золотая молодежь, станут они слушать, что им там вещает снизу какой-то капитанишка?

– Я, разумеется, наслышан о новом социальном устройстве в Скандии. Не думал лишь, что кастовость развилась до подобной степени. Что иерархические изменения зашли настолько далеко, – задумчиво произнес доктор. – Но разве желание искать успехов среди би-флайеров не настоящий повод для вашего вмешательства?

– Не смешите, доктор! К тому времени я давно потерял Галеона Антония из виду. Отдельные зловещие слухи до меня и доходили. Что состояние свое, между прочим огромное, парнишка спустил еще до получения навигаторского чина в следующей, высшей школе, вскоре после совершеннолетия. Что большая его часть промоталась на ветер в попойках и безобразиях на «Афродите», другая оставлена в притонах на южном полюсе Венеры. И что из высшей школы его вышибли за хроническую неуспеваемость и поведение, не совместимое с будущей офицерской честью. Даже покойный дед внучка не спас. Куда еще было податься лоботрясу? Заметьте, лоботрясу с превосходными практическими навигаторскими навыками и блестящими в перспективе талантами? Видно, занесло Антония прямиком к би-флайерам на Хирон. Только ничего этого я не знал. Хотя пробовал тогда же разыскать. Безуспешно, в гладиаторских инкубаторах никто болтать лишнего не любит. Да мне, честно говоря, и в голову не пришло, чтобы маршальский отпрыск и вдруг в такое место…

– И все же вы его обнаружили, – не то констатировал факт, не то полувопросил доктор.

– Если бы. Я давно прекратил поиски. Слышал, конечно, о великом и страшном Крипто, но даже тени мысли не имел, что это Мариев внук. Впрочем, и хорошо, что не открылось мне тогда. Разве смог бы я чего поделать? Кто бы меня подпустил к знаменитейшему гладиатору хоть на полет плазменной струи? Если только самому записаться в их ряды, садиться в шлюп и лететь по трассе следом.

– Так как же… – начал было Арсений, но Командор прервал его:

– А никак. После окончания войны у Конгрегации забот-то поубавилось, вот и выбрал себе маршал Дюран новое занятие. Гонять би-флайеров. Вы помните, наверное, что из этого вышло. Законным порядком одна, извиняюсь, скандальная хренотень. Тут-то и понадобились мы, старые орлы. Лицензию на каперство у меня к тому времени давно отобрали, но обещали местечко в международном КосмоСпеце и Командорский чин, ежели помогу фигляру нашему Дюрану в одном интересном предприятии.

– В негласном отстреле гладиаторов, я полагаю? Это давно секрет Полишинеля. По крайней мере, в Великороссии. Но вы, как я справедливо прозреваю, участвовать в предприятии маршала Дюрана согласились?

– Именно так. Не скажу, чтобы меня слишком мучила совесть. После каперских художеств на марсианских плантациях глупо было бы строить из себя непорочную девицу. Но и к би-флайерам ненависти я не испытывал. Охота кучке недоумков гробить себя, их дело. Тотализатором я не увлекался, по-моему, ставки на чужую кровь – это еще хуже и гаже, чем растить галлюциногенные ананасы. Гладиаторов не числил в кумирах тоже. Пауль Крамаровский или капитан Хулио Нуньес, вот были мои герои. Хотя Пауль почитал за героя меня, – тут Командор довольно усмехнулся. Видно, уважение со стороны Пауля, иначе Павла Ларионовича Крамаровского, знаменитого исследователя и первопроходца, уроженца Каменск-Уральска, то есть почти земляка доктора, было Хансену приятным.

– Я, кажется, понял. Вы исправно выполняли свой долг. Или не долг, просто обязательство перед Конгрегацией и однажды наткнулись на Крипто. А может, специально за ним охотились, все же он был номер один. Вы его узнали, когда сняли шлем. Вы не стали бы стрелять в закрытое лицо, вам бы не позволило благородство. Узнали, прослезились и кинулись спасать, – выстроил предполагаемую логическую цепь событий Арсений. И посмотрел на Командора, ища подтверждения.

– Совсем не так все было, с чего вы взяли? – удивленно захлопал вылупленными глазищами Хансен. – С чего бы мне узнавать? Я лично Антония с двенадцати лет не видел и вряд ли бы признал в тридцать. И не охотился за ним тоже. До этого просто не дошло. Когда ухлопали первых гладиаторов, Крипто все понял, нюх на опасность у него фантастический, потому и выживал до тех пор. Он сам меня нашел. У нас был временный опорный командный пункт на Кентавре, проходной, в общем-то, двор. Где Конгрегация, там всегда бардак, они же не настоящие военные, только строят из себя. Клистирные вояки, даже Дюран. Готовили мы план, как захватить парочку ланист-наставников из гладиаторской школы на Янусе, чтобы сдали нам списки своих выпускников. Тогда же, прямо в походной кантине, где отдыхал офицерский состав, «Ясли младенца Иисуса» называлась, ко мне и подошел здоровый такой парень. То ли смущенный чем-то, то ли встревоженный. Ничего из себя, загорелый, симпатичный лицом, с пиратскими, однако, ухватками. Спросил, я это или не я. Что же, отвечаю, он самый Юл Хансен и есть. Тут-то парень меня и огорошил.

– Он попросил вас о помощи? – подсказал Арсений, видя, что в этом месте повествования Командор несколько запнулся с продолжением.

– В общем, да. Хотя просить Антоний не очень-то умел. Редко приходилось. Так, напомнил про деда и про обещание. Он ни на что не рассчитывал, рисковал безумно, только жалобно вроде сказал, мол, если откажу, чтоб сразу не сдавал. Какое там! Я чуть на шею ему не кинулся, еле сдержался. Не знаю вдруг, с чего. Я даже не быстро понял, что он и есть Крипто. А когда понял, растерялся. Не потому, что передумал. Напротив, сообразить старался, гордиться мне теперь или плакать. С одной стороны, не досмотрел я, да и как бы смог. С другой, вот же отчаянный какой парень из маршальского внука получился! Конечно, известность его дурная. Зато на всю систему прославился. И мне это было приятно. Вы понимаете, доктор?

– Конечно. Все, что вы почувствовали тогда, простое ощущение невольной вины, и к тому же у вас нет своих детей. И плюс шанс выполнить данное некогда обещание.

– Может быть. Если коротко, Антония я вывез при первом удобном случае на своем корабле. Збышек молчал, наверное, догадывался о чем-то, но ни одного вопроса лишнего не задал. Ни тогда, ни после. Он ведь отчасти тоже генералу Марию остался должен. У меня на марсианском экваторе, на сороковом градусе долготы, есть небольшой участок с хорошим стационарным домом. Премировали после войны, как ветерана кампании. До ближайшего центра миль двести, не меньше. К тому же все знают, что владение мое законсервировано до пенсионных времен. Вот там-то я и спрятал Антония. Несколько лет он, бедняга, просидел в имении безвылазно. Потом не выдержал, для би-флайера такая жизнь хуже смерти. Сбежал и подался к пиратам. Летал даже с Сироткой, но скоро они сильно повздорили, и Антоний добыл себе собственный шлюп. Корсарил в одиночку без команды, правда, брал только мелкий груз, чтобы не привлекать внимания… Откуда я знаю? Ха! Мало ли какие отношения и тайны у меня остались еще с военных времен? Но добром бы все равно его промысел не кончился. А тут, кстати, случилась экспедиция.

– Этого я совсем понять не могу. Выше разумения, как говорится. Что вы такого сделали, дабы ваш Антоний попал в экипаж «Пересмешника»? Ведь не рядовой исследовательский поход. По одной путевке на страну давали, мышь без спросу не проскользнет, – Арсений в недоумении даже затряс головой, словно отгоняя наваждение.

– Мышь не проскользнет. Это да… – вздохнул печально Хансен, – потому как у мыши, особенно у церковной, наличного капитала нету.

– Вы хотите сказать, что дали банальную взятку? – удивился через меру Арсений.

– Взятку? Два раза ха! Космическую тучу взяток! Все, что припрятал и накопил. И не все наличными. Когда и редкими, жемчужной окраски аквамаринами, потом и радужные «аполлониды» в ход пошли, огранка на загляденье, им вообще цены нет. Захватил попутно у одного плантатора, ему они уж ни к чему были. Даже участок марсианский презентовал, зачем мне на «Пересмешнике», да и какая теперь отставка? Единственно, о чем жалею, – отдал маромою из Совета наследственную реликвию. К этому хронометру, – тут Хансен кивнул на свое настенное чудо, – еще барометр-анероид полагался, правда, уже без дарственной гравировки. Но все равно жаль. Между прочим, и Збышека состояние туда же ухнуло. Вот что называется старый друг. Ничего не хотел слушать, вручил разве не силком. Хотя у него настоящая родня имеется. Мог бы завещать.

– И все равно я не в силах понять. Совет Рациональной Экспансии – огромная структура, всех ведь не купишь. А проверки? Плюс еще комиссия Содружества, у каждой державы собственные контролеры, – продолжал недоумевать Арсений.

– Экий вы. Подумаешь, контролеры! Всех охмурять и не понадобилось. Мы придумали план. Сначала была заявка – действующий экипаж из трех человек. Я лично подтвердил, хватит с избытком. Один протектор-навигатор, один интендант обеспечения, и Командор для поддержания общей дисциплины и порядка. «Пересмешник» – корабль, не требующий внутреннего пилотирования, он и двигателей маневровых не имеет. Со мной согласились… Уже только по прибытию на «Древо Игд-расиль» забил я тревогу. Нужен срочно второй контролирующий пилот. Дескать, не подумали, а вахту троим неусыпно нести трудно будет. И вообще, на всякий разный случай. А где взять? Старт через считанные дни.

– И тут вы подсунули им Антония. Не просто так, кто надо в Совете поддержал. Для того и было уплачено. Разбираться уж некогда. А когда разберутся, если вообще станут это делать, «Пересмешник» уйдет далеко, не достать, – резюмировал от себя доктор.

– Примерно так оно и было. Даже имя за ним значится настоящее. По общей переписи Антоний лицо без определенных занятий, зато внук маршала. Пришлось еще за поддельный навигаторский формуляр отстегнуть. Это уже я последние штаны прозаложил. Но проверять навряд ли кто захочет. Кому до нас сейчас есть дело? Поди, списали давно со счетов, как покойников, и вас и меня, и служивых и гражданских. Зато «Пересмешник» мой – единственное место в мире, где малыш может чувствовать себя спокойно. Никто за ним с плазменной пушкой гоняться не станет, а если и станет, то не догонит. Свободное пространство – его дом родной, опять-таки я рядом. Так что, Антоний не одинок. И я, грешный, тоже, на старости лет. А что Цугундер пронюхал, так он трюмная крыса, вша, которая едет на собаке. Ну, отправил он сообщение, и толку?.. Все же ручаться могу, никакого доноса он не посылал, даже секретным кодом. Потому как его же первого возьмут на заметку – откуда уважаемый комиссар Герке-Цугундер знает? Ах, посещал гладиаторские гонки. Это сейчас не в почете. Ведь Цугундер единственный из всех нас дурень, который переживает, насколько шикарно он будет смотреться в памяти Содружества. Упуская из виду, что может вообще не вернуться назад в систему. Для него наша экспедиция что-то вроде пикника для избранных в шикарных антарктических заливах. Комиссар, кажется, не верит всерьез, будто мы взаправду отправились в полет на сорок лет. Будто я зазывала-фокусник в ярмарочном цирке, попугаю немного для острастки, а на самом деле через год-другой верну его ловкостью рук назад к порогу родного учреждения в Абу-Даби.

– Сорок лет очень большой срок. Лично даже у меня сразу не укладывается в голове. Так что Герке-Цугундера можно понять, – аккуратно возразил доктор.

– Эх вы, сорок лет! Наслушались наших умников на станции. А тут пирожок с подвохом и тухлецой. Сорок лет – расчетное время. Но я сроду такого не припомню, чтобы расчетное время полета совпадало с настоящим. Все сто сорок, если вообще назад развернемся. Оно ведь только звучит красиво: в заданной точке пространства корабль начнет обратное уклонение по дуге. А если в незаданной и мы промахнемся мимо системы, эдак на двести астрономических единиц, тогда что? А если вообще не произойдет того самого обратного уклонения? Тогда наши с вами внуки высадятся где-нибудь в созвездии Лебедя. Хотя, что я несу? Никто никуда не высадится, у нас жизнеобеспечения не хватит. Пусть уж лучше дурашка и балабол Цугундер думает, будто я глумливо его обманываю и пугаю, а в действительности не пройдет и года, как комиссар получит почетное повышение в Совете и бриллиантовую звезду за храбрость. Мне, знаете ли, паника на борту не нужна.

– Кто еще в курсе высказанных вами обстоятельств? – сильно севшим голосом спросил Арсений.

– Экипаж, разумеется. Кого обманывать-то? Мою Монтану? Так девчонка на курсорных программах собаку съела. А Збышек знает то же, что и я. Антонию вообще плевать, ему в системе делать нечего. Доктору Го я лично сказал, когда отговаривал лететь. Только он упорный, как гиперструктурированный титан: мое место в экспедиции и точка. В Восточном Союзе к идее послать «Пересмешник» вообще отнеслись прохладней всего, поэтому конкурентов у нашего магистра было немного. За информационным бортом оставались вы, Рамон – цифирная душа, само собой, комиссар, да еще Кэти Мелоун.

– Отчего же ко мне сейчас такое доверие? – поинтересовался доктор Мадянов, оторопь от услышанного стала понемногу проходить, он, впрочем, догадывался о чем-то подобном.

– А я и сам не знаю. Разоткровенничался перед вами как сопливый новобранец. Хотя вы штатный Э-психолог, вам положено быть осведомленным о возможных в будущем проблемах. Чтобы предвидеть способы их разрешения, – признался доктору Командор Хансен.

– У подобных проблем не бывает разрешения. И я тоже буду с вами откровенен. Если запереть хотя бы двух людей на долгое время в замкнутом пространстве, то очень скоро, может статься, они поубивают друг друга. А нас здесь девять человек. Согласен, экипаж психологически устойчив и соответственно тренирован, в состоянии удержать контроль над ситуацией и гражданскими. Вопрос в том, на который период времени? На пять лет или на шесть месяцев? Вам, Командор, придется глядеть в оба. И за населением «Пересмешника», и за собой. Это единственный мой вам совет.

С Хансеном доктор разошелся, даже не попрощавшись. Скорее, они сбежали один от другого, более ради вымышленных, чем ради реальных хлопот. Куда направился Командор, было доктору Мадянову неизвестно, сам же Арсений вернулся в спальную каюту. Не за делом, а ноги непроизвольно привели его в последнее в мире место, которое он еще мог бы назвать своим домом, хотя бы и с натяжкой. Галеон Антоний уже проснулся и теперь валялся на койке, зевал и предавался состоянию полного безделья. Что вообще-то было для него нехарактерно. Обычно второй пилот предпочитал в свободное от дежурств и подвигов время «кипеть в действии пустом». То бишь развлекаться на порноблоках, по настроению навещать Кэти, чудить в зале упражнений или цепляться с подковырками к занятым людям. Но видно, вчерашнее приключение поубавило ему сил, а может, испортило настроение и рукопашное выяснение отношений с Цугундером. Однако Арсения он приветствовал дежурной улыбкой.

– Как там наш ловец хвостатых монстров? Очухался, небось? – первым делом осведомился Гент о сеньоре Рамоне. – И зачем ему понадобилась именно эта тварь? В орбитальном пространстве таких чудес – шапкой собирай, хотя бы возле Большого Юпа. В смысле около Юпитера, – пояснил для доктора Антоний. – Мне бы сказал, я бы ему еще краше нашел. Знаешь, какие бывают? Хвост на половину системы, или ядро размером с малую планету, или совсем крохи, выбирай на вкус.

– Он искал звезду Полынь, – вдруг непонятно к чему сказал Арсений и тут же устыдился, что выдал чужую тайну. Ох, и развелось их в последнее время на «Пересмешнике»!

– Чего он искал? – откровенно изумился Крипто и даже приподнялся на постели.

– Звезду Полынь. Откровение Иоанна Богослова. Глава восьмая, стихи десятый и одиннадцатый. Когда вострубит третий ангел Апокалипсиса, то с небес упадет на Землю большая звезда, и отравит третью часть вод, и многие из людей умрут от тех вод, потому что они станут горьки. И вообще после настанет на Земле конец света.

– Ну и что? Какой идиот станет пить отраву, тем более дожидаться твоего конца? Можно переселиться в Марсианские степи, там, говорят, неплохо. А я бы лично отправился на Венеру, вот где настоящий рай, – мечтательно произнес Галеон Антоний. – Было там одно местечко в Южных Бамбуках, это навроде квартала красных фонарей, только целый город. Называлось оно «Вертлявая козочка», и вот познакомился я как-то с одной девчонкой, давным-давно. Но как сейчас помню, звали ее Айша…

– Господи, что же ты за человек такой? Ему о серьезных предметах толкуют, а он все сворачивает на баб! – возмутился Арсений, зато унылое его настроение тут же улетучилось. – Я, между прочим, ходил к Командору. За тобой пять часов полезных работ в лаборатории, я получил разрешение, – тут уж Арсений приврал, он даже забыл сказать об этом Хансену, но не беда, еще успеется.

– Подумаешь, напугал! Мне так даже интересно. Не все же водку глушить. Кстати, я концентрата возьму маленько, чтобы ты не думал, будто я без спроса. Понимаешь, у меня скоро дежурство, а Кэти просила для лингвистического эксперимента… – зачастил было Антоний.

Но доктор его перебил с раздражением:

– И знать не желаю, какую гадость ты имеешь в виду под этим определением. Надо же, лингвистический эксперимент! Кэти за лишнюю рюмку одна целый бордель изобразит. А ты пользуешься и спаиваешь научно-ответственный контингент. Имей в виду, станешь транжирить, останемся с тобой на бобах. Концентрат, он тоже не бесконечный. Будем тогда оба сидеть на дневной норме в сорок грамм, – предупредил соседа Арсений.

– Можно потом у Таны сменять на конфитюр, она непьющая. Или отберем у Цугундера, – предложил все же немного устрашенный перспективой водочного обнищания Крипто.

– Еще чего! Мы цивилизованные люди, посланцы передового человечества, а не макаки в декоративных джунглях Мьянмы, кто первый схватил банан, тот и прав, – строго ответил Арсений.

– Оно конечно, – нехотя согласился Антоний, хотя принадлежность свою к передовому человечеству счел весьма сомнительной. – Но концентрату все равно я возьму, совсем чуть-чуть.

– Бери, ладно. Только ответь, почему Кэти за бесплатно не может оказать тебе услугу с «лингвистическим экспериментом»? Или ты ей фигурой не вышел?

– При чем тут плата? Концентрат, это так. Чтобы веселее было. Кэти, она баба с понятием. Вот сунься к ней, к примеру, Цугундер (а он совался, между прочим), хоть с ведром коньяка, так ему от ворот поворот. Или, скажем, ты. Тебя бы она на порог не пустила, – внушительно, как поп с амвона, принялся разъяснять женскую психологию Крипто.

– Почему бы это Кэти меня на порог не пустила? И чем я хуже тебя? Подумаешь, больно надо! У меня даже в мыслях не было того порога, – обиделся вдруг Арсений.

– Не хуже. И не надо. А только не пустила бы все равно. Из-за Таны. И оттого, что ты слепой олух, хуже атичного Гоморы.

– Античного Гомера, – автоматически поправил необразованного гуманитарно пилота Мадянов. Небось, нахватался словечек от Кэти, так хоть бы выговаривал правильно. – Но при чем здесь Тана Закериди? Что-то я тебя не пойму, – тут Арсений смутился и разозлился одновременно. – И вообще, мне Командор открыл одну жизненно важную тайну.

Арсений сказал из чистого и голого озорства, будто черт пихал его в бок. Сказал и сразу осекся. Но сразу же ему сделалось интересно. Как отреагирует на заявление подпольно путешествующий Крипто? Вскочит, схватит за горло, а ну, выкладывай, что тебе известно, или прощайся с белым светом? Фантазии, конечно, но и любопытно.

А ничего не произошло. Антоний откинулся назад в подушки, озорно посмотрел, как бы сообщая: накося-выкуси, но и с ожиданием, что же за тайна такая?

– Ты, впрочем, и так знаешь. О том, что официальный полетный табель «Пересмешника» – это фикция. Билет в один конец. Может, мы вернемся не через сорок лет. Может, никогда.

– А ты и сдрейфил! Наш модулярный психолог штанишки обмочил! – и Гент издевательски загоготал, впрочем, не слишком громко и не так, чтобы очень обидно.

– Ничего я не обмочил. Просто не выношу бессмысленных предприятий. Тебе, допустим, все равно, зачем лететь и куда, и остальным тоже. Но какой толк от «Пересмешника», если он не вернется?

– А какой толк, если вернется? Отправились ловить вчерашний день. Ты поговори с Кэти, она расскажет, – загадочно и на удивление спокойно ответил Крипто. – Ты, небось, думал, мы с ней только в пушистых кроликов играем?.. Следы внеземных разумов и цивилизаций, тьфу!

– Ты что-то об этом знаешь? – настороженно спросил своего соседа Арсений, все прочие тайны в этот момент как-то отошли для него на второй план.

– Говорю тебе, спроси у Кэти. Я все равно как следует не перескажу, у меня связно плохо получается. Но это не значит, что я ничего не понимаю, – отмахнулся от дальнейшего собеседования Крипто. – Так, стало быть, дашь концентрат?

– Я же сказал, бери, сколько хочешь. Вчерашним геройством заслужил. Кабы не ты, сеньор Рамон теперь бы парил в открытом пространстве хладным и мертвым космическим телом.

– Тоже мне геройство! Видел бы ты мои прежние подвиги! – в сердцах воскликнул Антоний, он в эту минуту доставал из-под койки одну из баклаг, потому выкрик его прозвучал глухо.

– Я догадываюсь, – нейтрально отозвался доктор Мадянов, не желая развивать тему. Если у Крипто найдется охота обсудить кое-какие щекотливые вопросы, он и должен сделать первый шаг.

– Да ну? – Антоний вылез наружу, теперь смотрел насмешливо-критически. – Догадывается он! Ты и про Тану не смог сообразить, куда уж про меня?

– А ты у нас знаток женской психологии, все видишь и все знаешь? – ехидно спросил Арсений, разговор о Тане и тревожил его, и был мучительно приятен.

– Когда мне надо, то вижу. Что мне надо. А про Монтану вчера по секрету Кэти сказала. Может, девчонка плакала в подушку. Может, просила совета. Может Кэти сама по себе догадалась. – Антоний вдруг залихватски подмигнул доктору. Но и спохватился: – Постой, а ты откуда знаешь, что Тана к тебе неровно дышит? Для тебя это вроде не новость?

– Это, Гент, совсем уж не твое дело, – еще не хватало Арсению отчитываться перед соседом в своих отношениях с Таной. – И не ко времени.

– А когда и что бывает ко времени? Разве только Второе Пришествие, да и то сомнительно. Ладно, я занимаю душевую. «Лингвистический эксперимент» нужно ставить на чистое тело, сам понимаешь, – и с этими словами искушенный Антоний скрылся в туалетном отсеке.

Доктор не стал его дожидаться, пошел к себе в медицинский блок. Дел особых у него не имелось, но, согласно текущему графику, нужно было проанализировать показатели жизнедеятельности экипажа за текущую декаду, уже все сроки минули, а у Арсения со всеми кометами, катастрофами и сердечными перипетиями никак не доходили руки. Думать Мадянову сейчас ни о чем не хотелось. Ни о Тане, ни о Крипто, ни о признании Командора Хансена. А хотелось ему заниматься необязательной прикладной работой. Так он и провозился, пока из «мухоловки» не последовало объявления об общем сборе. Внутренние бортовые часы показывали как раз без пяти минут семнадцать ноль-ноль.

В центральной кают-компании уже присутствовало почти все население «Пересмешника» за исключением вахтенного пана Пулавского. Даже Эстремадура притащился, хотя и велено было ему лежать. Таращил сонные, черными угольками глаза, чесал длиннущий носище, устраивал поудобнее в «текущем» кресле-коконе скелетообразное туловище.

Сегодня Командор рассадил всех в немного непривычном порядке. Мадянову, к его изумлению, досталась красная стена. Ни разу такого не случалось, чтобы доктора отправляли именно к красной стене. Рядом с ним сидела одна только Тана. Это было ее обычное место, для навигатора-протектора всегда находилось чрезвычайное задание. Но вот сегодня доктор и девушка смотрелись неуместно, словно поссорившаяся «сладкая парочка». Может, в этом присутствовал даже намек.

Остальные поделили фиолетовый и зеленый сектора. Надо признать, общинные собрания теперь были далеки от первоначальной официальной строгости. Они скорее характером напоминали семейные посиделки. Сложилось само собой, как своего рода традиция, но именно подобную линию поведения рекомендовал бы Хансену и сам доктор, спроси Командор его совета.

– Сообщаю вам, что отныне «Пересмешник» вышел в режим свободного полета. Практически прямолинейного. Максимальное ускорение набрано, и теперь гравинакопители расходуют энергию исключительно на нужды обеспечения нашего с вами корабельного существования, – как всегда, с места в карьер и без предисловий начал Хансен. – Связь с системой через орбитальный внешний спутник «Птица» будет осуществляться единожды в сорок суток по внутреннему времени. Впоследствии однажды за полугодие. Связь будет от нас односторонней, предупреждаю об этом заранее.

– Мои секретные коды… – влез было комиссар, но тут же его осадили.

– Ваши секретные коды с этого мгновения можете засунуть себе в очко, Цугундер. И если хотя бы раз еще вы позволите себе меня перебить! – крайне недружественным тоном прикрикнул на комиссара старый пират Хансен. – То вам солоно придется!

Что же, Командор мог нынче разрешить себе подобный тон, да и пора уже было указать фон Герке-Цугундеру на причитающееся ему место. Не хочешь сам делать дело, так хоть другим не мешай. Комиссар немедленно надулся, словно гусак, но немедленно же и заткнулся, и не возникал более.

– Монтана, с тебя удвоенное внимание и постарайся рассчитать наиболее долгосрочный прогноз. Неизвестно, что нас ждет в межзвездном пространстве. Действующих навигационных карт у нас теперь нет тоже. Какой-нибудь блудный астероид, активная пыль, и черт ее знает, какая скитающаяся зараза. Смотри по всему спектру, и чтобы защита всегда в полной готовности.

Тана в ответ кивнула коротко и резко, лишних слов произносить она не любила. А Командор тем временем продолжил:

– Вам, Рамон, может быть, придется иногда помогать в рубке. Конечно, вахту нести самостоятельно вы еще не способны, но хорошо бы научиться со временем. Не каждый раз, и не по расписанию, а если возникнет необходимость. Вы единственный из пассажиров, кто хоть чуточку смыслит в навигационных приборах.

Эстремадура тоже согласно промолчал, не потому, что не имел мнений, его хлебом не корми, дай порассуждать о превратностях жизни и своем назначении в ней. По счастью, у звездочета на разглагольствования не хватало сил, выглядел он неважно, и будь на то его, доктора Мадянова, воля, он бы отправил сеньора Рамона и дальше загорать на спальную койку.

– Теперь вы, Арсений, – это вышло неожиданно, впервые Командор публично обратился к доктору по имени. – С сегодняшнего дня вы подчинены лично мне. И переходите из гражданского состояния на военное положение. Это необсуждаемый приказ. Я не требую от вас ношения летной формы. Но отныне каждый раз перед началом моей вахты, ночью или днем, вы обязаны являться с отчетом о психологическом и физическом состоянии всех без исключения членов нашей экспедиции. Будут и другие задания, но об этом я скажу позднее и наедине.

– Тогда мне потребуется особый график работы. В том плане, чтобы наше крошечное корабельное содружество проявило сознательность. Психолог тоже человек, и ему тоже порой нужен отдых. Поэтому без экстренной надобности попрошу не морочить мне голову, даже в приемные часы. Кстати, все выше сказанное, касается и пана Пулавского, который отсутствует в данный момент, но хорошо бы передать: медицинский блок – это не клуб отставников-ветеранов, предназначенный для долгих рассказов о событиях поры прошедшей юности. Я ничего не имею против забавных историй, однако не в рабочее время.

– Я вас понял. Очень надеюсь, что и все остальные поняли тоже, – сухо ответил доктору Хансен, но кажется, одобрил его выступление. – На этом, собственно, все. Прочие дела и обязанности закреплены за каждым те же, что и всегда. Можете быть свободны.

– Простите, Командор, но у меня с сегодняшнего дня совсем не те же обязанности, что и всегда, – вдруг громко произнесла со своего места Кэти Мелоун. Сейчас она сидела у зеленой стены и на удивление была кристально трезва («Неужто лингвистический эксперимент не удался?» – игриво подумалось доктору). – С сегодняшнего дня, как и во все последующие дни, я намерена приступить к выполнению программы исследований, порученной мне Научной Объединенной Академией Содружества. Ведь именно за этим и ради этого по преимуществу был послан наш «Пересмешник»? Или я ошибаюсь?

– Все правильно. Но я человек, от проектов Академии далекий. Потому, госпожа Мелоун, вы вправе делать то, что сочтете необходимым, на собственное усмотрение. Моя задача лишь убирать препятствия с вашего пути, буде таковые возникнут, – подчеркнуто учтиво ответил научной даме Командор. – И если потребуется помощь, обращайтесь.

– Помощь потребуется. Мне необходим постоянный рабочий допуск к радару-перехватчику, можно к вспомогательному. И чтобы драгоценный наш сеньор Рамон прекратил узурпировать исследовательскую аппаратуру в общей, между прочим, измерительной лаборатории, – Кэти коварно посмотрела из-под накрашенных ресниц на обалдевшего Эстремадуру.

– Ничего, Рамон, придется поделиться. Это будет платой за вашу неосмотрительную вылазку и заодно компенсацией за утраченный бот, – сказал, как отрезал, Хансен и поспешил к двери, не дав тем самым разразиться возражениями возмущенному астрофизику.

Население «Пересмешника» потянулось на выход. Стены погасли, утратив цвет, в центральной кают-компании, и без того неуютной, сразу сделалось тоскливо. Но тут доктор вспомнил одну вещь и, протянув руку, задержал Кэти, ухватив ее за край свободно расстегнутой куртки.

– Не могли бы вы уделить мне некоторое время для разговора. Если нужно, я готов… в смысле концентрат… Не подумайте, я не набиваюсь к вам в ухажеры… и разговор пойдет не о Тане, – неловко и сбивчиво произнес свою тираду Арсений.

– Очень жаль, что не о Тане. А концентрат в другой раз. Сегодня Хансен распорядился выдать тройную норму, отпраздновать, так сказать, свободный полет. Но я готова вас выслушать, – милостиво сжалилась над ним Кэти Мелоун.

Рядом с ними, скромно протискиваясь бочком и не желая ни в коем случае помешать, пробирался к развернутой двери магистр Го Цянь.

– Доктор Го! Прошу вас! У меня намечается важный разговор с госпожой Кэти, так не угодно ли вам почтить присутствием, буду очень признателен, – задержал также и китайского философа Арсений.

– С удовольствием присоединюсь, – немедленно откликнулся доктор Го Цянь и поклонился.

– Вот и чудесно. Думаю, вам тоже может быть чрезвычайно интересно, – и Мадянов поклонился в свою очередь. «Начинаю обрастать хорошими манерами. То ли еще будет!» – подумал про себя Арсений с усмешкой.

У кого в огороде бузина, того язык доведет до наряда вне очереди.

Пятнадцатая солдатская мудрость

Они сели. Арсений засомневался: не зажечь ли опять стены в различные цвета; слишком серой и мрачной стала кают-компания; в пространственном смысле – самое большое общественное помещение на корабле, будто тянулось оно бесконечно из-за прозрачной туманности плексоморфных плоскостей, его составлявших. «Вот ведь удивительный материал!», – не без восхищения помыслил про себя Мадянов. Плексоморф. Принимающий многообразные подобия, так приблизительно звучит его именование в переводе. От космических судов, правда, малой дальности, до венерианских куполов, от уличных покрытий до детских игрушек, чуть изменяя поляризацию, можно получить из плексоморфа все, что пожелает душа. Ну, или почти все. Так, впрочем, и должно быть. Мир подспудно стремится к универсальной обобщенности, заключающей в единственном предмете различную палитру свойств. Скоро, наверное, вообще все полезные субстанции, эксплуатируемые человеком, сольются в одну. Плексогипергласотитановый синтез или нечто подобное. Дай-то Бог, жаль только он, Арсений, об этом не узнает. Если для «Пересмешника» не будет возврата. Подумал так и сразу же вернулся мыслями к реальности. Собрал людей ведь не просто, а с целью, и будь любезен объясниться. Доктор Го тем временем благожелательно разглядывал поверхность небольшого столика, примостившегося рядом с его креслом, Кэти, напротив, с некоторым вызовом уставилась в потолок. Мол, пригласил для беседы, а сам отсутствует в мечтах. Арсений на всякий случай извинился.

– Ничего страшного, но хотелось бы ближе к делу, – ответила ему Кэти, оторвавшись наконец взглядом от потолочных просторов.

– Собственно, дела конкретного у меня нет. Есть лишь несколько вопросов, – поспешно отозвался доктор Мадянов, чтобы упредить недоразумение. – Хотите, для зрительного удобства я придам стенам мягкий, ясный, зеленый цвет. Это настраивает на дружественный лад.

– Как угодно, придавайте, – согласилась Кэти, хотя и было заметно, на цвет кают-компании ей по большому счету наплевать.

Арсений поднялся к пульту настройки, провозился с полминуты, зато угрюмая и холодная комната сразу как-то сжалась размером, исполнилась салатным, уютным теплом и будто слегка приласкала находящихся в ней людей.

– Я спрошу сразу о главном, с вашего позволения. Но это не значит, разумеется, что вы обязаны отвечать, – смиренно произнес доктор, усаживаясь на облюбованное им прежде местечко.

– Разумеется, – согласилась с ним Кэти, несколько все же прохладно в интонациях. От колкостей в адрес Мадянова ее удерживало исключительно присутствие магистра Го Цяня.

– Скажите, что вы знаете о контактах с иными мирами? Я имею в виду то, что известно лично вам, но не остальным пассажирам «Пересмешника», например, мне или доктору Го?

– Что? – у Кэти невольно вытянулось лицо, обычно круглое и гладкое, как у маленького ребенка. – Я не понимаю, вы что же, считаете меня инопланетным шпионом или еще кем-то похуже? Полная чушь, вот каков мой ответ!

– Ради моей мамы, простите! Я не очень ясно выразился и совсем не то имел в виду! – поспешил с оправданиями Арсений. – Я, собственно, хотел сказать… мой сосед, Антоний, он утверждает, что ловить в открытом пространстве меж звезд послания иных цивилизаций дело безнадежное. И одна вы, Кэти, знаете, почему. То есть Антоний тоже в курсе, но не может толком объяснить. Он косноязычен.

– А-а, это вам Галеон наболтал. Тогда понятно. На самом деле, все много проще. – Кэти даже несколько оживилась, недоброжелательность сгинула с ее личика, голубые глазки вспыхнули, видно, речь зашла о вещах, ей близких и интересных. – Усвойте для начала простую вещь. Прежде любых моих дальнейших объяснений. Ничего сверхъестественного вы от меня не услышите. Лишь здравый смысл и некоторая специфика моей профессии.

– Госпожа Кэти, я начинаю иметь догадку о вашем сообщении, – вежливо произнес магистр Го Цянь, скорее желая заполнить возникшую вдруг паузу. – И ранее как-то я выступал с подозрениями, но теперь особенно приятно говорить с персоной компетентной.

– Спасибо вам, магистр. Так вот. – Кэти приняла неестественно-торжественную позу, будто все происходило на ученой всепланетной конференции лингвистов. – Когда-нибудь лично вы, доктор Мадянов, дорогой мой Арсений, задавались детским вопросом? Отчего до сих пор – а радарные станции достаточной мощности с обширнейшим приемным спектром существуют более трехсот лет – никто ни разу не поймал ни единого систематизированного сигнала? То есть, учитывая бесконечность нашей Вселенной, хотя бы даже относительную, ничего подобного не произошло. Реликтовое излучение – пожалуйста. Гравитационное отклонение возле «черных дыр» – ради Бога! Квазары, пульсары, остатки от сверхновых звезд, все что угодно.

– Разумные существа – большая редкость в природе. По-видимому, причина такова, – несмело заметил доктор.

– Послушайте сами, какую нелепицу вы городите. Если доступны волновые свидетельства с окраины нашего мира чуть ли не времен пресловутого Большого Взрыва, был он или нет, сейчас не важно, то где же, я вас спрашиваю, свидетельства о мирах живых и обитаемых? Выходит, на сотни тысяч галактик ни одного? Тогда что же мы с вами намерены искать?

– Если отправляться от условия бесконечности, то и сообщений должно быть множество бесконечное во временном потоке, – заговорил, не дожидаясь просьбы, доктор Го. Он внезапно позволил себе разволноваться, его голова-тыковка стала вдруг энергично раскачиваться из стороны в сторону, будто китайский магистр вздумал отгонять муху без помощи рук. – Это правило вероятности. Но это правило не должно всегда указывать на ноль. Потому что невероятно совершенно…

– И какое же следствие получается? – вопросил в наступившей на миг тишине доктор. По спине и животу его медленно поползли холодные мурашки. Не то чтобы страшно по-настоящему, а вроде как развлекательная панорама ужасов по внутреннему городскому каналу.

– А такое. Либо мы единственны во Вселенной, и тогда человечество одним своим наличием нарушает закон о бесконечной возможности повторения события в неограниченных пространственно-временных условиях. Либо Вселенная не бесконечна и даже не столь велика, как принято некогда было считать. Но это противоречит экспериментальным наблюдениям. О миллиардах звездных систем, только в нашей галактике, известно достоверно.

– Послушайте, Кэти! Если оба варианта абсурдны, что же тогда миф о сотворении человека Богом на шестой день? Вы это хотели сказать? – перебил Арсений металингвиста Мелоун. Какая уж тут выдержка? Когда совершеннейшая галиматья.

– Вы недослушали. Есть еще третий вариант, выражаясь в ваших терминах. Хотя и он небезусловен. Но все-таки. Правда, здесь мы бредем во тьму глубокую. И пока лишь с хлипким факелом над головами, – мета-лингвист Кэти коротко вздохнула, словно о судьбах тех кто отправится в эту самую тьму. – Вариант принципиального непонимания.

– Я немного знакомен с тематикой, – снова вступил в разговор доктор Го. – Существа, отличные от человеческой природы сильно так, что взаимное общение слишком затруднено. Только мне не изменяет памятство, в вашем нынешнем распоряжении, госпожа Кэти, должна быть на вооружении концепция моего коллеги и страшного оппонента магистра Сун Чжао. Любые природы мышления всегда сводимы к общим принципам рассудка, несмотря на кардинальные лингвистические отличия.

– Что это такое и с чем его едят? Уж простите мое невежество, – попросил разъяснений Арсений.

– Магистр Сун Чжао действительно из Пекинского университета. И действительно его концепция, я бы даже сказала, полноценная теория, хотя и спекулятивного плана, существует. Более того, я вполне осведомлена об ее принципах. А суть, что же. Вам, Арсений, она доступна для понимания. – И Кэти неспешно начала объяснение: – Итак, возьмем любое простейшее предложение. К примеру: «Антоний есть большой нахал». Субъект, то бишь лицо, о котором идет речь, это Антоний. Ему положен предикат, который определит субъект. Расскажет нам, кто же такой Антоний на самом деле. Глагол «есть» обозначает принадлежность некоторых качеств и указывает на сущность Антония. В данном случае сущность «нахал». Слово «большой» раскрывает нам как раз качество предиката, определяющего субъект. Получается «большой нахал». Из подобных простых конструкций и состоит по преимуществу человеческая речь.

– Азбучные истины. Я это изучал еще в школе, на второй ступени, – проворчал доктор Мадянов, не желая, чтобы его принимали за дурачка.

– Но вот чего вы в школе не изучали. Даже на второй ступени. Что речь существа инопланетного, не важно на каком языке, хоть в ультрачастотных волнах, может иметь принципиально отличный смысл. Я приведу для наглядности пример. Возьмем предложение «Снег всегда холодный и белый». Ясно и определенно. А главное, истинно. Качества верные, цветовое и температурное. Но если, скажем, изменить предложение следующим образом: «Красно бежит снег горьким». Структурная форма вполне допустима. Качество, действие, субъект, способ. В то же время при переводе полная бессмыслица. Потому что для нас с вами содержание ложно. Потому как, зачем бежать красно и что это за способ такой бежать горьким? И вообще, снег не бежит, а идет. Но вполне может статься, что для разума, нам чуждого, снег действительно бежит горьким. Иное восприятие реальности, иные органы чувств. Однако, согласно теории магистра Сун Чжао, все равно любое выражение мысли сводимо к единой общей схеме. То, о чем говорят и что именно говорят. Определяемое и определяющее. Вещь и присущие ей действия и свойства. Пусть снег бежит и пусть бежит горьким. Но тем не менее имеется предмет, и этот предмет характеризуется, возможно, непривычным для нас способом. Конечно, теория магистра Сун Чжао рассматривает далеко не столь простые отличия, я бы сказала, запредельной сложности, хотя в самых общих чертах схожие с моим примером. Она виртуозно совмещает семантику с математическим анализом. В сущности, это универсальный способ расшифровки любых закодированных посланий. Своего рода поиск системы употребления знаков. Как в шпионских детективно-эпических сюжетах. Вы всегда понимаете, что перед вами конспиративный цифровой текст, не важно, что не в состоянии догадаться сразу о смысле, который он несет в себе. Однако все равно в нашем случае теория магистра Сун Чжао применима быть не может.

– Я позволю спросить, почему? – с искренним любопытством осведомился доктор Го и перестал отгонять головой мух. Вроде бы обрел свое естественное спокойствие.

– Потому что теория магистра Сун Чжао рассматривает всегда идентичную структурную норму. Точно так же основанную на предположении разумности собеседника. А как я уже не раз утверждала, именно системных и структурных, хотя бы и непонятных посланий из других миров мы не получали, – твердо отрезала металингвист Мелоун.

– Какая вопиющая глупость! Если собеседник неразумен, как же он сможет общаться и, главное, чем? – возмутился надувательству Арсений.

– Это, простите, если понимать под разумной способностью самое примитивное определение, – Кэти посмотрела в сторону Мадянова с нескрываемым торжеством. – Вы ограничены, как и любой Э-психолог. То есть рассматриваете лишь возможность рассуждать в рамках определенной программы. Дедуктивные и индуктивные выводы, базовые модели и доказательства. Или черное или белое, иного человеческой науке не дано. Тождественное – не тождественное, причина – следствие. Процесс, как явление, необратим, материя несотворима, теория относительности не отменяет классических физических законов.

– А по-вашему, выходит, что теория относительности в иных, некоторых местах не работает? И соответственно в тех областях пространства разума не существует? Тогда на кой ляд нам иметь с ними, относительно неразумными, контакты? – Мадянов начинал потихоньку выходить из себя, в то же время осознавая: он недопонял нечто.

– Все не так. Если бы вы дали мне договорить, то не задавали бы сейчас глупых вопросов, – обиженно сказала ему Кэти и, кажется, захотела прекратить дальнейший разговор.

– Я, однако, постиг ваш вывод, – пришел на выручку верный магистр Го Цянь. – Госпожа Кэти, хотите сказать, что реальность не обязательно постигаема посредствами разумного рассуждения. Рассудок есть часть и способ познания, вовсе не обязательный для всех.

– Именно. А для торопыг с коротким умом, – тут Кэти с намеком посмотрела в сторону Арсения, – попытаюсь объяснить упрощенно. Для человека нормально считать, что «один» минус «один» всегда дает ноль. В рамках заданных арифметических условий это верно. Число и его отрицание аннигилируют друг друга. Теперь допустим, что некто выбрал «диалектическую» систему исчислений. То есть противоположности всегда составляют единство. И тогда единица плюс «минус единица» дадут вовсе не ноль, а формально точно такую же единицу. Абсурдно и для человеческого ума ложно, но не для человеческого истинно. При всем том, заметьте, особи, рассуждающие подобным образом, тоже вполне знают, что и они мыслят и, следовательно, существуют. Хотя абсолютно отличным от нас способом. И вот именно их послание мы не то чтобы расшифровать, мы даже обнаружить не сможем. Потому что не будем знать, что искать. Их призывы могут на деле звучать как полный бессистемный хаос, как беспорядочное излучение погибающей звезды, как бог весть что. Мы, вероятно, сотни раз проходили мимо и не обращали внимания.

– Ну, если вы имеете в виду ТАКОЙ разум, то наверняка принадлежит он безобразным монстрам, ничего общего с нами не имеющим, и лучше пусть каждый живет сам по себе, – Арсений развел руками, будто признавая свое поражение.

– Ничего подобного. Вовсе никаких монстров не сбудется и быться их не может. Материя всегда организована однородным образом, – мягко улыбаясь, активно вступил в беседу доктор Го. – Теория относительности и сохранение вещества сутью непреложные для любого физического тела. Проблема есть то, что разумная способность в смысле души не обладает материальностью. Значит, другие правила у игры. И душа выбирает их произвольно. В первом случае – один да один равно двум. В случае инаковом – один да один равно один. А в третий раз сумма одного и одного звучит без смысла, потому что счет на единицах вообще не ведется. Я думаю, способов этих есть бесконечность, сверх всего ни разу они не повторяются. В следствии число сигналов неограниченно. Лишь нельзя понять – это по существу действительно сигнал.

– Браво, магистр Го, – Кэти нарочно захлопала в ладошки весьма изысканным, кокетливым образом. – Если верить Готфриду Лейбницу, каждая вероятная позиция во Вселенной может быть занята, причем каждая один-единственный раз. И наш способ мышления оттого единствен, и способ наших предполагаемых соседей по мирозданию тоже.

– Как же быть? Они могут выглядеть точно, как мы. И все равно друг друга никогда нам не понять? Это чертовски обидно! – воскликнул Арсений, с надеждой ожидая, что его сейчас опровергнут. Что и произошло.

– Не смешите. Если поняли вы, в чем подвох и секрет, поймут и в других частях Вселенной. А дальше – дело техники. Я лично намерена рассылать во все стороны пространства случайный подбор волн на всех возможных частотах. Вдруг угадаю чужой язык, – с легким смешком сообщила Кэти. – И отклика ждать стану, если нужно, хоть сотню лет.

– Но вы же не поймете ответа. А стало быть, не сможете его обнаружить. Ведь так, следуя вашей логике? – изумился Мадянов.

– А я ничего и не собираюсь понимать. Если мои отдаленные собеседники тоже пришли к аналогичному выводу, они не станут мне отвечать! – и Кэти посмотрела хитро, не сообразил ли кто, в чем здесь загвоздка.

– Это верный подход, – первым довольно быстро догадался магистр Го Цянь, что и было для Арсения не удивительно. – Вы ожидаете повторения. Если полученный задом сигнал точь-в-точь как ваш, то это и есть отзыв. Природа не может копировать без отличий, а существо, себя осознающее, – может. Тогда вы поймете, что в случайном хаосе содержится буква послания, если с той, другой стороны тоже понимали, что обнаруживали именно послание. Останется только вывести правило этого хаоса. Вот и будет первый контакт.

Арсений был повержен и убежден, он вдруг тихонько рассмеялся, как если бы с его сердца упал невидимый камень. Теперь даже невозвращение «Пересмешника» перестало казаться ему большой неприятностью. Именно здесь, на борту корабля, возможно, и предстояло осуществиться самому великому открытию в истории человечества. И он, скромный доктор космобиологии (вовсе без дополнения приятной степени «магистр наук» и никогда таковым не будет), лично поприсутствует при знаменательном событии. А оно произойдет, кто бы теперь сомневался. Не то чтобы когда-либо прежде доктор Мадянов всерьез интересовался межзвездными контактами, он и полетел совсем не из-за этого, но если уж выпала подобного рода удача, несправедливо ей пройти мимо. Как будто его пребывание на «Пересмешнике» обретало вдруг новый смысл.

– Спасибо вам и вам! – Арсений встал и поклонился на обе стороны собеседникам. – За то, что уделили время для моего просвещения.

– Что же, принято. А если позволите иногда приложиться к вашему концентрату, буду благодарна, – с усмешкой ответила ему Кэти. – Не беспокойтесь, на многое я не претендую. У меня теперь начнется самая работа.

Магистр Го Цянь от слов воздержался, привычно и вежливо поклонился в свою очередь, как бы сообщая – он тоже всегда к услугам любознательных обитателей «Пересмешника». Вся троица направилась к выходу. Арсений только на минуточку замешкался, намереваясь отменить с регулировочного пульта цветовую гамму стен. Кэти и доктор Го остановились, поджидая его в дверях, словно заговорщики, связанные клятвой и не желающие оставлять своего собрата наедине с совестью. И тут Мадянова осенило, именно в момент, когда он возился с голограммой полного отключения, которая с запрограммированным занудством требовала от него двукратного подтверждения.

– Послушайте, если все так, как вы только что говорили, то отчего мы ни разу не поймали сигнала на доступном нам структурном языке? Учитывая бесконечность Вселенной? – спросил доктор и получил возможность воочию понаблюдать, как опешила еще недавно самоуверенная Кэти. – Кто-то ведь мог сообразить и тоже разослать «хаотичное», на его взгляд, послание, но понятное для нас? Подобных попыток должно быть великое множество, разве нет?

И тотчас Арсений увидел редкостное явление. Обескураженного магистра Го Цяня. Ладно, Кэти. Но неужели даже «великие» не сообразили столь простую вещь?

– Да, действительно. Я как-то не подумала. А вы не так уж ограниченно образованы, как представляетесь, – на бедном металингвисте Мелоун теперь лица не было. Еще бы, прахом летели все ее тщательно взлелеянные планы. – Впрочем, этому факту тоже есть объяснение. По крайней мере, должно быть. Вы как полагаете, доктор Го?

– Я полагаю так. Объяснение будет. И нам оно будет, возможно, неприятным. А доктор Арсений подтвердил нам правило иное. Мудрец от мудрости своей отчасти упускает суть вещей. Извините, госпожа Кэти. Но видимо, вам необходимо возвернуться к самым началам, – магистр явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Один у Мирона был сын, да и тот Мироныч, – подвел неутешительный итог Арсений. – Только, пожалуйста, не расстраивайтесь! Кэти, я ведь не нарочно.

– Все равно. Я стану рассылать волны, как и собиралась, – машинально ответила ему металингвист Мелоун, взгляд ее сделался как бы отсутствующим.

– И правильно. Хуже ведь не будет. А может, напротив, выйти толк. Все происходит вдруг. Опять же, по вашим словам, одно место случается занять лишь единственный раз. Что, если додуматься до вашего предположения, вероятно, только однажды, как? – попытался утешить женщину Мадянов.

– Вы так считаете? – с надеждой спросила его Кэти.

Но отозвался ей магистр Го Цянь:

– О да! Это похоже на первое возможное решение, – в его голосе, напротив, не прозвучало никакой надежды.

У Арсения еще было свободное время до начала ужина, и, расставшись с Кэти и магистром на несколько печальной ноте, он счел необходимым проведать настоящего своего пациента, сеньора Рамона. Для чего и направился в его спальную каюту.

Эстремадура лежал на верхней койке и грустил. Временная нетрудоспособность действовала отрицательным образом на его неугомонный нрав. А может, сказалась неудача с кометой. Мадянов решил развлечь пациента целительным разговором, тем более имел вопросы к сеньору Рамону как непосредственно к астрофизику, и астрофизику, судя по всему, первоклассному. По счастью, пан Пулавский все еще пребывал на дежурстве, так что беседе их ничто не препятствовало.

– Отчего печать страдания вижу на челе твоем?.. Вам, дражайший мой, полагается ныне радоваться второму рождению и славить Божественного Антония, ниспославшего вам избавление от опасностей, – с нарочно пафосным, драматическим надрывом произнес Мадянов, задрав при этом голову вверх. – Сеньор Рамон, плюньте вы на вашу комету. Примите добрый совет. Если ничего нельзя изменить, так зачем же маяться думой попусту? Улетели ваши контейнеры. Улетели и сгорели. И Бог с ними. Вы-то, хвала Антонию, живы.

Сеньор Рамон не то чтобы оживился, мягко это сказано, а прямо-таки взвился над койкой, что было небезопасно, ибо тут же он стукнулся забывчивым лбом о потолок, коротко взвыл и, спустя секунду, неловкой каракатицей снизошел на пол. И немедленно разразился речью:

– Садитесь куда-нибудь, лучше напротив, в кресло. Я уж пристроюсь на месте интендантском. Ничего, пан Збых мне разрешает. Он вообще-то заботливый старикан, только нудный. – И тут же Эстремадура растянулся на койке интенданта Пулавского, поверх аккуратного покрывала из натурального гагачьего пуха: походного сокровища пана Збигнева, упрятанного в нарядный чехол с облаками и лебедями. – С чего вы взяли, будто я сокрушаюсь по комете?

– Ну как же? Согласно агентурным данным, вы искали звезду Полынь. Однако посланница Апокалипсиса изволила натянуть вам нос, – проявил свою осведомленность Арсений.

– Искал, так нашел. Оказалось, гадость. Взрыв какой-то поганый случился. Не тронь меня, увяну я, одним словом… Подумаешь! Впрочем, чего еще было ждать? А содержимое контейнеров ерунда. Я ведь вывел данные анализатора на экран. Там и сохранять нечего. Стандартный набор. Траекторию все равно не объясняет.

Эстремадура пренебрежительно махнул рукой, будто отстраняя проблему как несущественную. Он потянулся к термосу пана Збигнева, отхлебнул ароматное содержимое прямо из носика, видно, сеньору Рамону было позволено и такое.

– Я тогда совершенно не понимаю причин вашей тоски. Если собственно комета вас не удручает. Или же вы ожидали удивительного откровения, а вместо этого обнаружили лишь рядовое космическое тело и теперь разочарованы?– высказал другое предположение Мадянов. Ему чем дальше, тем становилось интересней. Сеньор Рамон вел себя престранно.

– Разочарован? Не знаю. Вряд ли. Видно, чудеса необходимо созерцать на расстоянии, иначе вблизи они теряют свою значимость. Это и хотела сообщить мне звезда Полынь, когда сожгла мой бот. А содержания метана в ней довольно, чтобы отравить третью часть вод земных. Если до этого дойдет, конечно, учитывая уровень и скорость современного прогресса. Собьют еще на подлете, коли не случится вмешательства свыше. Да и когда это будет? – Эстремадура снова напился из термоса, вытер тыльной стороной ладони влажные губы.

Арсений тоже не прочь был бы глотнуть вкусно пахнувшей жидкости, но просить для себя запасы пана интенданта казалось ему неудобным. Пришлось обойтись банальной газированной водой из встроенного сифона. Он выдул добрый стакан, Эстремадура следил за его манипуляциями молча, до тех пор, пока доктор снова не занял сидячее положение напротив в откидном кресле.

– Скажите, доктор, ОНА тоже меня спасала? – дрогнувшим голосом неожиданно спросил его Эстрема-дура.

– Кто она? – не понял Арсений, он думал сей момент совершенно о другом, и вопрос звездочета застал его врасплох.

– Сеньора Монтана, кончено. Кто же еще? – удивился неподдельно астрофизик. – Вы же были в свидетелях, разве нет?

– Конечно, спасала. Даже сказала, что полетела бы за вами, если бы не Антоний. Я все время находился рядом во вспомогательной рубке и уверяю: только благодаря точности действий навигатора вы вообще смогли покинуть бот в нужном направлении, – Арсений отвечал до сих пор машинально, стараясь не вдаваться в подробности о Тане Закериди. Не хватало еще, чтобы и дотошный астрофизик стал доставать его по поводу вопросов интимных и вообще в данный момент посторонних.

Эстремадура вроде бы обрадовался, уже хорошо. Точно малыш, который чем больше соберет внимания взрослых, тем значимее почувствует себя. Но следующая его фраза сразила Арсения наповал.

– Я знаю, сеньора Монтана к вам неравнодушна, – с вызовом выпалил он в сторону доктора, черные его жучки-глаза недобро вспыхнули. – Что вы на это скажете?

– А должен? Вам-то что за дело? И какая сорока вам на хвосте принесла? Небось, Кэти, черт бы побрал ее откровения, трепется по всему кораблю? Это все от скуки, но теперь у нее, слава Богу, есть работа, – криво огрызнулся на звездочета доктор Мадянов.

– Я сам знаю, – угрюмо отозвался Эстремадура, пропустив грубость мимо ушей. – Давно уж предчувствовал. Только имейте в виду, я так просто не уступлю! Мои предки были настоящие идальго и не привыкли пасовать перед трудностями.

Арсений ошалело затряс головой, будто отгоняя морок. Здравствуйте, приплыли! Вернее сказать, прилетели. Вот вам, тетенька, и горелый блин на масленицу! Ляпнул первое, что пришло на ум, еще модулярный психолог, называется:

– А выставлялись, будто в комете дело! Нужна вам звезда Полынь, как зайцу стоп-сигнал! Перед барышней оригинальничали, чуть до смерти себя не уходили. И я же еще крайний! Забирайте свою сеньору Монтану, коли выйдет, мешать ни в чем не стану. Я хомут на шее сроду не терпел, чай, не лошадь! А с вашей красавицей уже в ослы записался!

Эстремадура вскочил с интендантской койки столь стремительным образом, что бедный доктор Мадянов ничего не успел ни сообразить, ни предпринять. Через мгновение его уже душили, схватив за горло. Н-да, ошибочка вышла, ну и темперамент нынче у молодых дарований. Он-то, грешным делом, думал, Эстремадуре корабельный навигатор как кость, застрявшая в горле, опять же держался с Монтаной астрофизик чуть ли не высокомерно. И что же теперь получается? Арсения уморят ни за что ни про что. Бить пациента, тем более на голову нездорового, выходило не этично, да и не хотелось; однако помирать хотелось еще менее того, а в глазах уже мелькали яркие синие и красные звездочки, долго Мадянову было не протянуть. Тогда непроизвольно нашел он выход. Ухватил Эстремадуру за длиннущий нос и потянул за ноздри, вперед и вверх, насколько хватило сил.

– Ой-ой, вы с ума сошли! – астрофизик незамедлительно выпустил докторскую шею, от боли запрыгал на одной ноге. – До крови! Вы посмотрите, до крови!

– Подумаешь, царапина! – возразил, откашливаясь, доктор, вид нескольких красных капелек на верхней губе звездочета его нисколько не впечатлил. – Вы сами, между прочим, едва не лишили меня жизни. И куда, спрашивается, вы после подевали бы мое хладное тело? До гравитационного генератора все равно бы не дотащили, силенок у вас маловато. Или, как у Шекспира, сказали бы пану Збигневу: «Пойдем, зароем труп!»

– Господи, Пречистая Дева и святые угодники! – одумался наконец Эстремадура. – Я вас и вправду чуть не убил. Но и вы поймите. Зачем же так говорить. И о ком? Сеньора Монтана, она… Она… Она…

– Свет ваших очей. Звезда путеводная и единственная, – подсказал на всякий случай доктор.

– Примерно так. Я был одинок. Я был зашорен. Я был безрадостен. И я узрел. Цветок лилии нежной. Помните, как у Вильяма Блейка. «Шипы у розы для врага, а у барашка есть рога. Но белая лилия так безоружна, что кроме любви ничего ей не нужно»! – продекламировал с чувством Эстремадура.

– Ничего не могу сказать на сей счет. Кроме того, что для безрадостного одиночества вы не вышли возрастом. Но с лилией вы перегнули, как, впрочем, и с розой. Я бы сравнил скорее со сколопендрой, природой предназначенной отравлять людям жизнь… Ну-ну, только не за горло. Пусть будет лилия, – покорно согласился Арсений.

Тягостная ситуация с навигатором Таной разрешалась как бы сама собой. Соперник был сейчас очень кстати. Можно сбежать, не являя себя трусом. В честном единоборстве проиграл и покинул поле боя. Только бедному потомку идальго невдомек, что сражаться он собрался с ветряной мельницей. Но пусть, может, на Тану это как раз произведет впечатление. А то еще немного, и Арсений влюбился всерьез. Что вышло бы пострашнее, чем невозвращение «Пересмешника». Тут уж не мурашки, ледяные демоны поползли бы по его шкуре и одолели.

– Послушайте, сеньор Рамон, – умышленно перевел стрелки на иное Арсений. Разговор о Тане продолжать не хотелось, да и небезопасно. – Я вот о чем хотел вас спросить. Как лично вы думаете, Вселенная бесконечна? В пространственном смысле, естественно.

– Что? Какая Вселенная? – не понял и изумился астрофизик, настроивший себя уже на дальнейшее выяснение отношений и ни зги не видевший за своей сеньорой Монтаной. – А при чем здесь…

– Не хотите отвечать сейчас, не надо. Я вас понимаю и не настаиваю. Зайду в следующий раз, – предложил Арсений и поднялся было со своего места.

– Отчего же в следующий? – остановил его Эстремадура. Ему, видно, совсем не улыбалось оставаться в спальной каюте в одиночестве. – Но можно ли поконкретней?

– Можно. Скажите мне, какие взгляды имеет или некогда имела астрономическая наука относительно мироздания? Только прошу вас опустить период кита и черепахи и еще Атланта, поддерживающего небесный свод, – Арсений снова откинулся в кресле, ожидая.

– Между прочим, Атлант – тоже важно. Он символизирует возможный конец света и обратное слияние неба и земли. Но вы, само собой, не о легендах спрашиваете, – Эстремадура потянулся вновь к заветному термосу, вылил в себя последние капли. (То-то порадуется пан Збигнев, придя с дежурства!) – Вообще, систем, объясняющих устройство Вселенной, было множество. Однако решающую роль в научном познании сыграли главным образом три. Во-первых, система Аристотеля–Птолемея. Ну, вам, наверное, известно. Мир конечен, в центре его Земля, вокруг семь планет, в их числе Солнце и Луна. Это если коротко. Плюс девять прозрачных хрустальных сфер, которые вращают небеса. Сферы планет и звезд, и вечный перводвигатель. Красиво, ничего не скажешь. Главное – по наблюдениям тех лет зрительно верно. Аристотель ведь был эмпирик и практик, чтобы о нем ни врали впоследствии.

– И вправду красиво. Жаль только, не подтвердилось, – для проформы сказал доктор, чтобы доказать свою действительную заинтересованность в разговоре.

– Так вот. Во-вторых, по порядку, а не по значению. Революционная система Коперника–Кеплера. Все то же самое, с единственным существенным отличием – в центре не Земля, а звезда Солнце. Но помните, преподобный Николай из Торуни был дитя своего времени, к тому же неоплатонических воззрений. И оттого девять небес не отменил, его мир также был конечен – до кристальной сферы неподвижных звезд, с той разницей, что за ней уже находились Господь и престолы ангелов. Да, – Эстремадура удовлетворенно кивнул сам себе и продолжил: – Наконец, принятая на сегодняшний день система Мелисса–Бруно. Последний тот, который Джордано. Вселенная тотально бесконечна, обитаемых миров неисчислимое множество, плюс она в сумме своей неподвижна, ибо вне ее нет ничего, неизменна, ибо включает в себя все возможное, и вечна в своем существовании, ибо она и есть Бог. В пантеистическом плане, разумеется.

– То есть, я так понимаю, наш поиск внеземных разумов не абсолютно безнадежен? – задал самый главный вопрос Арсений.

– А черт его знает, – честно признался Эстремадура и перекрестился на нехорошем слове, поминающем силу нечистую. – Это если система Мелисса–Бруно действительно верна. Но экспериментально сие непроверяемо, к сожалению. Хотя, кто ведает! Возможности научного познания тоже безграничны.

– Наука умеет много гитик, – тихо произнес на русском Мадянов. – И все они относительны.

– Простите, что? Я не расслышал? – переспросил его Эстремадура.

– Это я так. А впрочем, кажется, пора идти на ужин. Вы отправитесь сами? Или могу принести вам в каюту. Меня не затруднит, – предложил Арсений.

– Еще чего! Сам дойду. И помните, что я вам сказал. Без боя сдаваться я не намерен. Как потомок идальго, – сеньор Рамон решительно поднялся с кровати.

Арсению оставалось лишь откланяться. Но и в экспресс-столовую он не пошел. Такая вдруг навалилась на него усталость. «Лучше посплю немного, холера с ним, с этим режимным расписанием», – подумал он про себя. Тем более в четыре утра на вахту заступал Командор Хансен, и, следовательно, по новому статусу доктору Мадянову надлежало явиться с докладом. Наряд вне очереди, иначе и не скажешь.

Придя к себе в комнату, он залез на верхнюю, законную по праву лежанку и, не обращая внимания на любопытствующего Гента, сразу погрузился в сон.

Увольнительной из казармы премируются только образцовые тумбочки.

Шестнадцатая солдатская мудрость

Кают-компания сияла ярко-розовыми и фиалковыми огнями. Дикая гамма, но Кэти утверждала, что именно так и нужно. Арсений и комиссар Цугундер не стали спорить, разве доктор Го мягко посоветовал добавить хотя бы золотистого оттенка, и тут же предложение его было отвергнуто с негодованием. Свадьба все же не «золотая», и вообще в данном случае лучше всего подошел бы традиционный белый цвет, жаль, но Тана решительно сказала «нет» всему белому. А теперь гости, приглашенные на торжество (поголовно население «Пересмешника», вахтенный срок сокращен на время праздника до пятидесяти минут, чтобы каждый из экипажа смог поучаствовать без ущерба для службы), попадали будто бы во владения тронувшегося умом эротомана и старательно привыкали к безвкусной стенной росписи. Но сегодня ерничать и комментировать не полагалось.

А сколько ушло дней на обустройство праздника? И не спрашивайте. По существу, Арсений, комиссар и доктор Го сделали всю работу. Кэти только указывала. Иногда совался с посторонними советами Гент, но скоро его выдворяли прочь после очередного неудачного предложения. Так, второй пилот притащил и водрузил посреди зала однажды на свой страх и риск голографическое клише, изображавшее голую пышнотелую бабенку развратного вида, вытянувшуюся в полный рост и соблазнительно изогнувшую спину на фоне водопада. Утверждал, что это лесная нимфа и к ней еще необходим голый же Амур. Никакого Амура дожидаться не стали, безобразие распылили, Антоний обиделся страшно. Комиссар Цугундер сотворил на месте нимфы небольшой фонтан в стиле позднего барокко, ничего себе, даже шум и запахи льющейся воды вышли как настоящие. А главное, по периметру магистр Го Цянь развесил почти настоящие китайские фонарики, разумеется, не бумажные, гипергласовой отливки, но очень красивые. Китайский философ провозился с ними не меньше недели, вышли бы на загляденье, кабы не мерзкий розовый цвет, навязанный мастеру неугомонной Кэти.

За два прошедших года свободного полета «Пересмешника» это было первое, действительно большое торжество. Особенного для всех значения. Христианское Рождество, еврейская Пасха, Колумбов день и Новый год, обычный и китайский, в счет не шли, как и прочие земные празднества. Их отмечать выходило как-то неуютно. Хотя бы по причине временных отклонений, корабль шел теперь с огромной скоростью, и календарные даты на борту уже несколько отличались от принятых в системе. Это удручало и напоминало. А следовательно, отмечать традиционные знаменательные дни не было весело. Зато сегодняшняя свадьба – дело исключительно местное, касающееся только экспедиции, и в будущем можно ввести в ежегодный распорядок «Пересмешника» выходной день Первого Бракосочетания, уж это станет их собственной традицией. На личный, профессиональный взгляд доктора Мадянова, нарождающееся корабельное прошлое – почти панацея от невольного чувства безысходности для звездных путешественников, словно выкинутых на необитаемый остров. Ибо таким способом остров преображался уже в маленькую страну. Хорошо бы еще парочку детей, и тогда уже выйдет настоящее государство в миниатюре. Как говорится, все впереди.

В своем отношении к свадьбе Таны и доблестного идальго Эстремадуры сам доктор еще не определился до конца. «И вряд ли определишься в будущем, дурак такой!» – честно сознался себе Арсений. Потому что каждый день придется начинать с малоприятного утешения, мол, так оно и лучше. И то сказать, его коварный план «ветряных мельниц» потерпел полную удачу. Без малого два года сеньор Рамон совершал фантастические подвиги для завоевания непокорного женского сердца, выражаясь фигурально, проходу не давал навигатору Закериди. Раз десять дрался с Мадяновым, без всякого повода со стороны доктора, освоил даже управление метеоритным отклонителем, в последние несколько месяцев нес вахту наравне с экипажем, нарочно стараясь подменять Тану. Впрочем, она не отвергала своего пылкого поклонника, а как бы откладывала его на потом.

Будто ждала. И никогда больше не заговаривала с Арсением по поводу ее ночных признаний, однажды сделанных в гравитационном коридоре. Мадянов молчал тоже. Он был учтив в словах, вежлив в жестах, и всегда при встрече с Таной его лицо невольно принимало виноватое выражение, а Кэти за его спиной крутила пальцем у виска. Научная работа его о психических особенностях навигаторов-протекторов пошла прахом, иначе и быть не могло.

Зато неожиданно для себя доктор сблизился с комиссаром Цугундером, который довольно скоро в свободном полете стал ощущать себя сильно лишним элементом на «Пересмешнике», и доктор был вынужден его поддержать. А после и привык к его пустым разглагольствованиям о корабельных буднях и настроениях и еще более пустым воспоминаниям о прошлой жизни высокопоставленных чиновников в Абу-Даби. В присутствии Цугундера доктору было спокойно и предсказуемо. Антоний тоже не возражал против пребывания в их каюте комиссара в качестве гостя, тем более что Цугундер по отношению ко второму пилоту отличался приятной услужливостью, можно сказать, на лету ловил пожелания и не упускал случая угодить. Арсений, конечно, знал, отчего это так, но и намеком не выдавал своей осведомленности о би-флайерских пари и забавах.

Как-то раз на обязательном предвахтенном докладе доктор выступил с инициативой перед Командором (ему тогда это показалось удачной мыслью и оправдалось впоследствии) назначить комиссара Цугундера «батальонным историографом» – он вычитал выражение и персонаж в одном сатирическом романе начала двадцатого века, где речь шла о тогдашней мировой войне. Фамилия автора была Гашек, а длинное название доктор позабыл за ненадобностью. Командор возражать не стал, он вообще ни разу не ответил доктору отрицательно за все последние два года путешествия, видимо, искренне считая, что «смотритель наличных душ» лучше него знает, какое человеческое поле подо что пахать. И с той поры у Цугундера появилось занятие. Не желая пользоваться голографическим транслятором образов, господин комиссар с энтузиазмом первобытного наскального художника вооружился кристаллопластиковыми листами и световым мини-маркером и принялся излагать в письменной форме от руки всю скудную хронологию корабельных происшествий. Из существенно изложенного пока имелись лишь описания атаки на Огородного Билла со слов пана Пулавского и детали операции спасения сеньора Рамона в кратком пересказе самого доктора Мадянова. В остальном летопись новоявленного Нестора состояла исключительно из бытовых каждодневных мизансцен «такой-то сказал» и «такой-то сделал то-то», плюс еще романтические намеки на внеслужебные отношения. У Цугундера оказался, на удивление, неплохой литературный слог, хотя и грешащий некоторой казенщиной официальных бумаг, но для «батальонного историографа» это обернулось даже достоинством. Мадянов посоветовал ему заказать пану интенданту насадку на маркер в виде гусиного пера, что и было исполнено, и теперь господин комиссар фон Герке-Цугундер важно заседал в своей каюте в общие рабочие часы, водя по листу световым стилом с полуметровым опахалом на конце. Арсению припоминалось, что в старину перья все же были меньшего размаха и размера, но свое мнение он разумно держал при себе.

А Тана так ничего от доктора не дождалась. И вот однажды лопающийся от важности сеньор Рамон предстал перед Командором, словно тореадор перед дремлющим быком, и потребовал от него руки штатного навигатора-протектора, с ведома последней. Отказа ему не было.

Приготовления заняли целый месяц, могло выйти и дольше, каждый из граждан «Пересмешника» непременно пожелал принять участие. Так, пан Пулавский на время переквалифицировался в конструктора-кутюрье возложив на себя обязанности «прилично и подобающе» экипировать жениха с невестой. Арсений-то знал, насколько задача была нелегкой.

У доктора после совещательной беседы с паном интендантом в очередной раз случился приступ раздражения против бестолковых организаторов из Совета. Это надо же, в лучшем случае сорок лет свободного полета в пустом пространстве, и ни единая чиновничья душа не задумалась, каково выйдет людям на борту существовать в обыденной повседневной жизни! Чем, спрашивается, комплектовали? Одних скафов на «Пересмешнике» – по прибытии в любой из цивилизованных миров можно смело основать собственную торговлю. Есть скафы-комбинезоны, скафы дальнего выхода, с гравиприсадками и без, ремонтные многофункциональные и одноразовые экстренного развертывания, еще скафы-капсулы и страховочные скафы для перегрузок. А взять, к примеру, горы великие закомпрессованного гипергласа, хоть посудный магазин открывай на космическом перекрестке. Еще термоплазменные пушки, целый ангар резерва, Арсений на своем горбу таскал однажды, ему ли не знать. Склады пищевые, вещевые, аппаратные, вспомогательные квазибиотические, чего в них только не валялось аккуратными кучами! Те же амортизационные одеяла, вовсе не для тепла, а специальные коконы для аварийного торможения. «Пересмешник» снизу доверху был забит многообразным барахлом разной степени важности. Но вот же посреди всего этого многообразного барахла не нашлось ни единой вещи для «эстетической потребности».

Не то чтобы на борту ощущался недостаток в одежде или белье, такого попросту не могло случиться. Одна беда – целые штабеля с обмундированием и его заготовками содержали лишь стандартный набор форменного платья для пилотов и пассажиров, без намека на иные случаи жизни, будто подбирали робы для заключенных в подземельях Гемы. Неужто никому и в голову не пришло: за сорок-то лет человек может соскучиться от казенщины, ему порой нужны радость, веселье и перемены. Если бы доктор был своевременно информирован об упущении, обязательно поставил бы вопрос ребром. Теперь же скудный парадный набор из дамского гардероба дела никак не спасал. Парочка вечерних «комильфо» от Кэти Мелоун для убора невесты вовсе не подходили. Во-первых, из-за блестящего черного цвета, а перекрасить фигушки, Кэти признавала только натурально выделанные ткани из марсианского анемона, не поддающиеся цветовой поляризации, во-вторых, в росте Тана на полголовы превосходила металингвиста Мелоун. Отрезать еще ладно, а вот дошить хотя бы оборочки решительно нечем. Пришлось пану Збигневу взять всю нелегкую долю конструктора-кутюрье на себя. На то он и пан интендант.

Целый месяц Пулавский колдовал в своей каптерке непонятно над чем, вздыхал за ужином и порой за завтраком и обедом, даже умудрился поссориться на время с женихом и соседом, сеньором Рамоном. Смех, да и только, из-за чего. А дело в том, что астрофизик Эстремадура, с намеком на предков-идальго или от выверта ума, притащил с собой на борт «Пересмешника» карнавальный костюм матадора, и то неполный. В комплект входили шляпа с необъятной тульей, двусторонний плащ и короткая в пояс курточка, расшитая настоящим, серебряных нитей, витым шнуром. И вот сеньор Рамон посчитал возможным для себя жениться именно в таком наряде. Дескать, его славное прошлое в виде усопших предков наглядно и достойно найдет свое отражение в национальном костюме.

Это было даже не остроумно. Хотя бы потому, что никаких матадоров, пикадоров и тореадоров, с бандерилья и без оных, в роду у сеньора Рамона не водилось. Разве доблестные предки-идальго созерцали корриду со зрительских трибун. Но самое главное, в дополнение к верху костюм его не имел никакого низа, в смысле штанов и башмаков. Форменный же полукомбинезон с необъятными широкими брючинами на клапанах придавал всему ансамблю не просто горохово-шутовской вид, а запросто мог вызвать у морально неподготовленного зрителя состояние комы на почве эстетического шока. Не лучше выглядели и полугалифе, полагающиеся пилотам, с реестровыми номерами и лампасами. Мужской же партикулярной одежды на борту ощущался явный недостаток. Как-то не удосужились. Арсению, кстати, и в мысли не заглянула идея прихватить с собой традиционный земной гардероб, как, впрочем, большинству остальной части сильной половины экспедиции.

Положение спас «историограф» Цугундер, в порыве необычайной щедрости пожертвовавший единственный на корабле собственный парадно-выходной костюм, но с условием. Не перекраивать ни в коем случае, а только сократить в размере, чтобы после применения в первозданном виде возвратить законному владельцу. Пан Збигнев, приняв пожертвование, однако, в тоске взялся за голову – костюмчик-то на термальных швах, из дорогущего венерианского лакрина, его разве на вымершие английские булавки и скрепки, а где их взять в условиях полета? Но ничего, повздыхав с недельку, изобретательный на бытовые выдумки интендант сыскал решение. Стянул материал при помощи гравиприсадки, без жалости содранной с запасного скафа. Правда, заранее предупредил о неудобстве, теперь на все время брачной церемонии жениху предстоит ощущать на себе без малого целый пуд дополнительного веса, плюс плоский негнущийся стабилизационный блок в районе поясницы, так что сеньор Рамон за свадебным столом обречен был держать спину ровно и прямо, подобно посаженному на кол преступнику.

Сегодня же, двадцать пятого мая две тысячи триста восьмого года по внутреннему календарю, доктор Мадянов, стоя посреди «бальной залы», временно устроенной из общей кают-компании, созерцал плоды трудов рук своих. Не только, конечно. И комиссар Цугундер, и магистр Го Цянь внесли ощутимую лепту. Но Арсению казалось, он старался больше других. Хотя ему-то менее всех было нужно. Что и кому он хотел доказать пчелиными хлопотами и лишней суетой? К чему скрывать, он и вправду ощущал некоторую радость от предстоящего праздника. Почему бы нет? Разве на борту избыток развлечений? А он тоже человек, пусть и Э-модулярный психолог. Но зачем было усердствовать сверх меры? Получалось, он демонстративно сообщал Тане: «Я рад, что все так устроилось», а доктор вовсе не имел намерения оскорблять девушку, которая не сделала ему ничего плохого. Или же, наоборот, Арсений как бы говорил: «Мне досадно, что упущен шанс, но я притворюсь, что море по колено и все равно». Это было еще хуже, потому что отчасти было правдой. В любом случае получалось глупо, как ни крути. Но и самоустраниться он не мог, коварный бес толкал его в ребро.

Доктор, конечно, способен был вполне произвести самоанализ, устранить причину, отрегулировать нарушенное душевное спокойствие, но делать этого не пожелал. И причины он предъявил себе самому веские. Хватит, он довольно уже наломал дров на «Пересмешнике», нигде и никогда, ни в клинике, ни во время частной практики, не ошибался он так бесповоротно и слепо. То ли участие в экспедиции сбило его с толку, то ли Э-модулярные психологи вообще не должны практиковать в экстремальных условиях, а лишь учить других преодолевать их, сидя в тиши кабинетов. Но доктор чувствовал, что чем дальше, тем больше профессиональная почва уходит из-под его ног. Как до этого ушла, уплыла от него Тана. Хуже всего, если бедная девочка решилась необдуманно, дав согласие на затею со свадьбой. Если, прежде всего, мечталось ей насолить противному и несговорчивому доктору. Если поступила в духе Коридона: «Этот Алексис отверг – другой найдется Алексис!» Хотя, если честно посмотреть с изнанки ситуации, Эстремадура подходил ей куда лучше и по характеру, и по складу сознания, нет, Тана ни в коем случае не будет несчастлива, скорее наоборот, в ее варианте замещение выйдет полным. Ведь и прежний объект своей любви она вовсе не теряет, вот он, весь здесь, на виду, куда он денется, как в поговорке, с межпланетного мусоровоза, в данном случае с «Пересмешника». И каждый корабельный день по внутреннему расписанию бедолаге предстоит созерцать, как его ненаглядная цветет рядом с другим. Главное, доктор даже соперницу представить не сможет, не жениться же ему, в самом деле, на Кэти Мелоун! В комплекте с рогами от Антония! А более никаких иных дам на корабле и нет. Так что с Таной все в порядке будет. Другое дело, что будет с ним, с Арсением, слепым, как «атичный Гомора»? Дурак он и есть. Трус и дурак, за это ему теперь долгонько предстоит расплачиваться. Может, сорок лет, если сильно повезет.

Однако пора было встречать гостей. На нынешний вечер доктор Мадянов и комиссар-историограф – распорядители бального и банкетного залов. Арсений коснулся программного пульта, и вдобавок к розам, фиалкам и фонтану из мембран по кругу и с потолка полилась мягкая, приятно-игривая мелодия. Паравальс знаменитого Эмира Гиркану под названием «Крыло сойки», некогда модная штука, Арсений лично добыл и перевел на пульт из корабельной фонотеки. Шесть тактов на три, звучащих одновременно, но в разных концах зала ни капельки не похоже, чтобы услышать всю музыку как она есть, надо непрестанно перемещаться в пространстве, а это более всего подходило для оживления празднества. Когда Командор, по должности и власти своей провозгласит: «Объявляю вам о факте супружеского состояния!», тогда заиграет электронный концерт Игнаса Васюковского, за последние сто лет ставший традицией даже на маломерных станционных свадьбах.

Арсений огляделся кругом в решающий, контрольный раз. Так, справа танцевальная площадка, у дальней стены – стол банкетный, пока под непроницаемым голографическим колпаком, чтобы не соблазнять до поры видом кушаний и пустых тарелок. Сюрпризом для всех станет ванильное шампанское, с настоящим шипучим бурлением, кипящей пеной и золотистым цветом, однако весьма несовершенное по вкусовым качествам. Еще бы, гнали по секрету вместе с доктором Го под руководством пана интенданта из суповой лимонной кислоты. Да на беду, Арсений от кулинарной бестолковости вывалил в бак по ошибке ванильный растворитель для крема, пришлось придумывать новый сорт. Ванильное шампанское, хотя бы пахнет недурственно. А если заполировать можжевеловкой, то и вовсе красота, привкус и запах ванили остаются, мерзкая же кислятина улетучивается. Арсений, впрочем, думал, что на безрыбье и самодельный шампанский продукт пойдет на «ура!» Ведь в шампанском главное не вкусовое ощущение, но, одним словом, внешний антураж. Кипит и пенится в нужный момент, уже хорошо. А что пена будет, это доктор мог обещать. Он третьего дня по неосторожности разболтал закрытую бутылку, так гиперглас разворотило, будто его взрывали изнутри. Пришлось переплавлять в бутылочную форму заново. Пеной тогда полкамбуза залило, и пан Збигнев жаловался, что доктор ему обгадил той пеной брюки.

Самодельная временная трибунка тоже на месте. Прямо по центру, перед фонтаном. Едва уговорили строптивого Командора вести с нее церемонию. Почитай, месяц Хансен привыкал к этой мысли, согласился только после того, как доктор пожертвовал в его пользу один из любимых своих сонных сюжетов о древней соколиной охоте. Трибунка, в свою очередь, была зловещего ядовито-розового цвета, что в основном и отпугивало от нее мужественного Командора.

Ага, столик для игры в прыгающий покер! Наверняка Антоний в последний момент приютил в углу сие безобразие. Еще не хватало сразу собрать гостей за азартными утехами. Столик тоже будет, но потом. Доктор указал на него кивком Цугундеру. «Батальонный историограф» понимающе захлопал глазенками, бросился укрывать столик за наведенным изображением садового трельяжа с ползучими фиалками. Что же, остальное вроде в порядке. Единственно лишь наряды доктора и его помощника, комиссара Цугундера, внушали Арсению некоторые опасения. Из-за недостатка средств пришлось придать им нарочную маскарадность. И теперь оба привратника-распорядителя щеголяли в переделанных под римские сенаторские тоги белых с красной каймой простынях, надетых прямо на свежевыстиранное термобелье. Длинные рукава сорочек смотрелись еще так себе, а вот выглядывающие понизу термокальсоны портили впечатление. Хотели было их закатать до колен, но выходил из строя обогревающий режим, по той же причине пришлось отказаться и от плетенных из плексопровода античных сандалий. Так и остались в форменных полусапожках, Кэти напылила поверху серебристый краситель для волос, вышло неплохо. Вот разве кальсоны! Но пора было начинать.

Комиссар Цугундер и доктор одновременно развернули дверь каждый со своей стороны, трижды стукнули о пол блестящими штангами от запасных креплений антенн, обмотанными помидорными лианами из оранжереи, читай, тирсами, увитыми зеленым плющом. А что делать, если и в оранжерее «дальновидные» организаторы предусмотрели только шпалерные томаты-корольки, двадцать видов разнообразных грибов, клубничную рассаду и мутировавший батат «два урожая за неделю». Хоть бы дохлую ромашку дали в семенах! Чего уж говорить! Из этой же помидорной ботвы приспособили и веночки на головах, будто бы лавровые. Но, как говорится, в голодный год и рыбий жир что масло.

Первые гости чинно вступили в зал. Впереди всех Командор Хансен, ради такого дела надевший гордо свои геройские ордена, между прочим, Полную Кавалерию Большого Кольца, какую присваивает Совет исключительно заслуженным командирам, не менее трех раз побывавшим за орбитой Плутона. Следом шел скромный доктор Го, форменную одежду он затейливо расписал световым орнаментом, позаимствовав у своего соседа комиссара его маркер «с гусями», на голове-тыковке красовался нарядный зеленый платок с вышитым изображением драконообразной коровы «доуню». За ним крался, принципиально не глядя в глаза распорядителям, коварный затейник Антоний, сукин сын, нашел-таки способ выдрючиться и насолить.

Наряд второго пилота поражал наповал, да-да! Хотя, к примеру, доктор Мадянов не был человеком излишне впечатлительным. Но даже его прошиб холодный пот. Цугундер и вовсе замер с открытым ртом. Вокруг раздавались смешки. На бессовестном Генте была накинутая вмах звериная шкура с когтями – кусок ярко-желтого напольного покрытия для зала упражнений, а по краям нашиты иридиевые игольчатые наконечники от диагностического анализатора! Спер гад, из его же, Мадянова, лаборатории спер, вот зараза! Однако наконечники составляли едва половину беды. Потому что, кроме пресловутой шкуры, на втором контролирующем пилоте Галеоне Антонии не имелось в смысле одежды более ничего, если не считать высоких чулок-сапожек, взятых явно из комплекта ремонтного скафа. И как ему не холодно, бр-р-р! Подумалось тут же Мадянову. Но стоп! Самым главным паскудством было вовсе не отсутствие одежды, а как раз нечто, ее заменявшее. На причинном месте, как бы пародируя собой преувеличенное мужское достоинство, болтался на подвязках кусок сливного ассенизационного шланга в наглых радужных переливах, увенчанный сверху пышным розовым же бантом. Заканчивалось импровизированное «достоинство» в районе Антониевых коленок чем-то зубчато-острым, напоминающим скорпионье жало. В правой руке и за спиной, будто пряча от посторонних взоров, Гент тащил некое подобие короткого копья, сотворенное из штатива для аппарата ремонтной лазерной сварки.

– Я это… э-э-э… – замешкался в дверном проеме Антоний, пытаясь объяснить свой дикообразный вид утратившим дар речи обоим распорядителям.

Кэти, шедшая следом, что-то тихо подсказала ему из-за спины. Антоний тут же повторил:

– Я бог садов и стад Приап, несу свое копье, дабы новобрачные э-э.., – в этом месте у самозваного божества снова случился словесный столбняк, оно задумалось на несколько секунд и далее понесло уже явную отсебятину: – Короче, я гарантирую в своем виде классный секс. Дайте пройти!

– С голым задом я тебя никуда не пропущу, – прошипел сквозь зубы Мадянов и решительно стал на пути безобразника. Заодно показал и Кэти увесистый кулак в виде предупреждения. Без нее не обошлось, куда там! – Надень штаны и немедленно!

– Еще чего! Я, может, эту дуру два дня раскрашивал! – и непристойным жестом Антоний продемонстрировал распорядителям радужный шланг.

– Надень штаны или катись отсюда! – рявкнул на него Арсений, угрожающе поднял увитый плющом тирс, читай, штангу крепления. Доктор готов был и драться, пускай Гент вдвое шире его в плечах и вообще не в пример сильнее. Сегодня свадьба Таны, и он не допустит подобного осквернения!

Гент в ответ вытащил собственное копье из-за спины, подраться и он был не прочь, но ситуацию спас Командор Хансен одним-единственным выкриком:

– Стоять на месте! – и, удовлетворившись эффектом тотчас замерших противников, уже спокойно добавил: – Повеселились, и хватит. Я тоже люблю хорошую шутку. Антоний, ступай надеть штаны. Если хочешь, можешь прицепить свои причиндалы сзади вместо хвоста. С бантом.

Гент недовольно пробурчал себе под нос витиеватую фразу о не сваренной каше; спорить с Командором он, разумеется, поостерегся. Кажется, примерно такой исход вычурным своим начинаниям второй пилот предполагал изначально, потому как штаны были явлены слишком быстро, наверняка припрятанные где-то за углом неподалеку. Шутка его все же удалась, даже и Хансен улыбался украдкой, и с Гента того было достаточно.

После заминки со штанами гости вошли с зал и следом сразу за ними явился собственной персоной жених. Эстремадура весь так и светился победным счастьем, хотя ступал тяжело, неохотно делая лишние шаги, дополнительный пуд гравитационного веса не прошел для него даром. Зато костюмчик сидел! Правда, несколько подкачал в смысле цветовой гаммы. Правительственный павлин Цугундер обожал яркие расцветки, насколько это допускал солидный чиновничий стиль. Нежно-голубые тона с искрой, переходящие из светло-облачных в насыщенные тенью, от верха сюртука вниз к узким брючинам. Сапфировые пуговицы-клапаны в два ряда, ослепительно-снежная рубаха с пышным оранжевым трехрядным жабо и выступающими из рукавов присборенными манжетами в узких кружевах. А в облике сеньора – достоинство и гордая самоуверенность с оттенком чуть хвастливого высокомерия, вообще-то в целом Эстремадура напоминал отважного хищного воробья, такое именно сравнение пришло вдруг на ум Арсению. И было оно несправедливым, доктор это понимал, как и то, откуда и почему сие сравнение в нем возникло.

Хотелось Мадянову, чтобы сиятельный в костюме соперник смахивал на балаганного паяца, но нет, врожденное благородство потомка идальго устраняло даже намек на комическую трактовку, а после того как главный затейник Антоний надел штаны, в зале присутствовало только двое потешных персонажей. Сам доктор и его напарник «батальонный историограф». Ну и пусть, кто-кто, а уж Арсений сроду не боялся выглядеть смешным. Если кому нынче сулит веселье его забавный внешний вид, пусть радуется в свое удовольствие, все же свадьба, а не похороны, к тому же Арсений, слава Богу, не жених, ему дозволено вызывать улыбки. И доктор заулыбался первым, стукнул в пол своим помидорным тирсом, за ним то же самое немедленно проделал комиссар Цугундер. Оба они, заранее срепетировав, встали по обеим сторонам «ядовитой» трибунки и трижды провозгласили:

– Да здравствует новобрачная! Ура!

И тут появилась Тана. Восхитительная и ослепительная. В залу она вступила неспешно, что и было понятно, учитывая размеры ее свадебного наряда. Уж пан Збигнев постарался на славу. Из чего он сотворил и чем открасил ее праздничный убор, осталось секретом мастера, но результат впечатлял. Юбка до пят, румяного персикового цвета, натянутая на широкий каркас, вся в крупную складку, чуть короче спереди и чуть длиннее сзади, огромное декольте в буйной пене оборок, на голой шее бархотка и цветок – искусно отлитая из гипергласа переливчатая роза. В целом одеяние колыхалось, трепетало и ласково шуршало при каждом шаге невесты. Высокая, насколько позволяли короткие волосы, прическа и в ней импровизированная диадема с яркими камушками. Арсений знал – пан интендант на время разорил запасы технического алмазного фонда, чтобы порадовать свою любимицу.

Церемония началась. Командор прочитал положенные слова, после чего под звуки концерта Васюковского поспешно слез с трибунки и далее старался держаться от нее подальше, как воскресший Христос от Голгофы. Тана и сеньор Рамон под сочные аплодисменты поцеловались на манер голубков, и сразу же вечеринка вступила в свои права. К обильному застольному пиршеству появился из рубки пан интендант, смененный на время Галеоном Антонием (тот так и отправился на вахту прямо в желтой шкуре и с копьем, не желая расставаться даже с частью изобретенного платья). Тут же пан Пулавский выслушал разнообразные похвалы своему портновскому таланту и сметливой находчивости, отчего расцвел как скромный, но сознающий собственную пользу ирландский клевер на весеннем лугу.

Пили и шампанское, втихомолку поругивая отчего-то именно ванильный привкус, но Арсений делал вид, будто уж он-то здесь вовсе ни при чем. А после случились танцы. Были гопак и русский хоровод, греческий сиртаки и польский менуэт, ради его исполнения обоим распорядителям пришлось стать в пару, за неимением свободных дам. Возвернувшийся Антоний исполнил на бис канкан, вращая при этом изо всех сил над буйной головой копье, вышло больше похоже на танец с саблями из старинного балета «Гаянэ». Плясали до упаду, до седьмого пота, до колик в боках, включая жениха с невестой, хотя сеньору Рамону это и было затруднительно, а прекрасной Тане весьма неудобно. Однако снять брачные одежды они не пожелали, чтобы не портить общее впечатление и настроение и, не дай Бог, не обидеть дорогого пана интенданта. И вообще, свадьба, она, может быть, случается только раз в жизни, особенно учитывая условия на «Пересмешнике». Дело дошло и до игры в прыгающий покер, где голографические карты могли произвольно вдруг сменить масть прямо на руках у азартного игрока, хотя бы и в момент объявления заветной комбинации, потому везучие торопились открыться, а невезучие, напротив, корыстно тянули время. В конце празднества, когда все было выпито до капли и съедено до крохи, даже свадебный торт – гигантское сооружение из бисквита, украшенное золотистой меренгой с изображением наверху телескопической трубы и секстанта, – гости по знаку Командора стали расходиться. Сам старый пират Хансен из человеколюбивых соображений взял на себя первую полную вахту, все равно к нему теперь редко шел сон.

Молодые, под игривые пожелания счастья и потомства, взяв друг друга за руки, отправились в новообретенный дом, то есть в спальную каюту, которую прежде занимали на двоих сеньор Рамон и пан интендант. Теперь же Пулавского приютил у себя Командор, невзирая на возражения, что лично он, старый пан Збышек, вполне обойдется койкой у себя в каптерке. В командный отсек, отныне и следом, переехали шиповниковый настой в термосе, покрывало с лебедями и облаками, вышитая салфеточка и глубокая чайная чашка с изображением девы Марии в окружении ангелов.

Арсению же спать совсем не хотелось, можно сказать, сна не было у него ни в одном глазу. Тем более Антоний, бравый би-флайер Крипто, намеревался явно проводить подвыпившую Кэти Мелоун до самой ее койки, и проводы те могли затянуться. Пребывать в одиночестве даже в родной каюте доктору Мадянову в нынешний вечер казалось невыносимым. Поэтому насущным стало подыскать себе компанию. Цугундер для целей приятного времяпрепровождения никак не подходил, он так накушался ванильной отравы, что едва уже переставлял толстенькие ножки, путался в простыне, то и дело опирался на штангу (к этому моменту утратившую все помидорные украшения), словно перехожая калика на убогую клюку. На одном ухе у «батальонного историографа» печально висел «лавровый» веночек, наполовину общипанный. Было видно, что программу свадебных торжеств господин комиссар перевыполнил с излишком. Оставался, как всегда, безотказный ученый доктор Го Цянь.

– Не желаете ли на посошок? – тихо спросил Арсений китайского философа, на всякий случай склоняясь к самому его уху. Мало ли что, услышит вдруг Командор и неизвестно как отзовется. Хорошо еще по случаю праздника обычный доклад о состоянии экипажа и пассажиров на сегодня отменялся. Да и о чем докладывать? Настроения, как говорится, все были налицо.

– Не откажусь в намерении, – живо откликнулся магистр, видно, и ему закругляться на покой тоже пока не хотелось. – Только вода из дистиллята портит вкус.

– Что вы! Имеется натуральный томатный сок, добыл во владениях пана Збигнева за распорядительские услуги. Если еще прихватить из столовой перечницу и соль, сооружу вам преотличнейшую «Кровавую Мэри». Классика! Водочный концентрат пойдет, полетит, как грузовой контейнеровоз по гравитационному рукаву!

«Кровавую Мэри» доктору удалось создать в рекордно короткий срок. Перечницу он даже помыслил украдкой спереть из общественной столовой в вечное личное пользование. Все равно у пана Пулавского в запасах полно пряностей, синтетических и естественного происхождения. Корица, перец чили и обычный черный в горошке, орегано, чесночный экстракт и невесть какими судьбами попавший на борт тюк засушенного хмели-сунели.

Удобно расположившись в откидных креслах, друг напротив дружки, Арсений и магистр Го Цянь приступили к выпивке и непринужденной беседе. И скоро, впрочем, как и всегда, разговор съехал на вещи нетленные и серьезные.

– На вашем месте, доктор Арсений, сегодня я стал бы держать себя в стороне. Из-за вашего нарочно горячего участия теперь вы грустны, – сказал вдруг доктор Го, когда приугасшая непринужденная беседа сошла совсем на «нет». – Вам теперь нескоро сделается по тарелке.

– Вы думаете, сегодняшним вечером я безвозвратно утратил нечто? Вы ошибаетесь, любезный доктор Го, с иллюзиями и надеждами я распрощался давно по собственному желанию. Потому что не желал их иметь. Если бы я захотел! Но я не хотел. А за все, даже за отказ делать что-то, платить нужно полной ценой. Вы, наверное, думаете, что я недобрый человек? – чуть заплетающимся языком спросил у магистра Арсений. – Недобрый к себе и к другим?

– Не знаю, что подразумеваете вы под этим понятием. В западном языке определение «добрый» имеет разный для меня смысл. Вы полагаете под ним всегда какое-то чувственное состояние. – И доктор Го с любопытством посмотрел на Арсения поверх стакана с классическим коктейлем.

– Я полагаю то же, что и все. Доброта есть милосердие, сострадание, стремление помочь в горестях и бедах ближнего, сопереживание, душевное тепло и желание счастья другому, – Мадянов перечислил немного сумбурно, что знал сам и представлял себе о доброте, и счел ответ свой исчерпывающим, однако, похоже, его собеседник так не думал, о чем сообщил незамедлительно.

– Это и есть чувственные состояния. Милосердие. Сострадание. Стремление. Сопереживание. А любое чувственное состояние всегда своекорыстно. В первую очередь это избавление от тягостных ощущений себя самого, если нет возможности в совести пройти мимо. Добро же – понятие безличностное, не отягощенное в сути восприятием и впечатлением. Как и понятие зло. Творить добро или зло вовсе не означает излечение от неудобственных и скорбных чувств отдельно взятой персоны. Даже сверх меры сострадательной и милосердной. Так, – доктор Го энергично кивнул головой-тыковкой.

– По-вашему, нести добро в мир можно только посредством холодного рассудка? – с кривой усмешкой спросил Мадянов. – Я слышал не раз подобную версию и не нахожу ее правильной.

– Рассудок здесь так же посторонний, как и чувство. Добро скорее свершается под действием внутреннего, интуитивного знания необходимости, которому можно следоваться или нет. Добрый в моем приятии – это некто, ведущий «реставрационные работы» реальности. Заделывающий раны и прорехи, нанесенные злом. Штопальщик дыр, исправитель увечий. Быть добрым именно работа, трудная и неблагодарная, а вовсе не прекрасный порыв. Секрет в том, что работу подобственного рода возложить на себя возможно однозначно добровольно. Отсюда и путаница.

– Ах, да! Восточная школа. Ян и Инь. Взаимное превращение и соблюдение равновесия. Но в итоге пассивный ноль, – подвел итог Арсений и допил свой стакан до дна.

– Я не сторонник общепринятых школ. У меня школа своя собственная, – мягко, как бы напоминая и разъясняя, ответил на выпад магистр Го Цянь. – Я все же склонен считаться, что покой и равновесие суть надуманные метафизические пожелания, далекие от действительности. В реальности существует вектор. Белое и черное перетекают из друга в друг, но и движутся вдоль некоторой оси. Говоря по чести и правду, я не знаю куда. Но добро есть непременный элемент в движении. Поэтому если вы считаете про себя, что устранили сегодня недостаток при помощи добра, то вы, несомненно, человек добрый. Но запомните всегда – добрый не означает счастливый. А я говорю – именно поэтому вы нынешним вечером старались зря.

Арсений, именно оттого, что прозревал истину в словах китайского магистра, открыл уже было рот, дабы возразить, но прервался на первом же слоге. Его остановил решительный призыв входной мембраны-«мухоловки». Неужто дурашливый Крипто так скоротечно закончил свои «проводы»? Арсений, ворча про себя нехорошие ругательства, нехотя поплелся снимать внешнюю блокировку с двери. Каково же было его удивление, когда на пороге комнаты пред ним предстал не удовлетворенный похождениями и приключениями, шаловливый «бог садов и стад», а всклокоченный и взмыленный давешний жених! Новобрачный сеньор Рамон да Эстремадура собственной персоной. Даже не снявший пудового венчального костюма.

– Идемте скорее! Да идемте же! Доктор Го, вас я тоже обыскался, а вы оказывается во-он где! – ошалело выкликал жених-астрофизик и ожесточенно махал руками, призывая Арсения вместе с магистром Го Цянем следовать за собой.

На карте лес бывает двух разновидностей – хвойный и лесистый.

Семнадцатая солдатская мудрость

Мадянову опять предстояли долгие коридоры «Пересмешника». За минувшие годы он так привык к ним и помнил мысленно каждый поворот, что мог следовать куда угодно вслепую, словно ветеран-тюремщик, досконально изучивший вверенные его попечению казематы. Доктор спешил за возбужденным сеньором Рамоном к подъемнику, машинально считая шаги, ровно сто пятьдесят, если от дверей его собственной каюты. Для магистра Го Цяня выйдет побольше, но не намного. Может, разве на десяток. Тут же Арсений запретил себе думать о вещах, сейчас неважных абсолютно, надо же, какая ересь лезет от растерянности в голову! И доктор поторопился обратиться с вопросами непосредственно к Эстремадуре, тяжко вздыхавшему от быстрой ходьбы и лишнего веса парадного, свадебного облачения и совсем в данный момент не похожему на счастливого молодого супруга.

– Куда вы нас тащите, почтеннейший? Вам следует теперь находиться совсем в ином месте, а не галопировать в коридорных потемках! – попытался одновременно и вразумить непутевого астрофизика Мадянов. – Или вы забыли о том, что вас ждет невеста? То есть жена… Что-то стряслось с Таной?! – перепугался вдруг доктор. Тогда почему они спускаются нынче на второй уровень?

– Господи, нет, конечно! Из-за вас помянул имя божие всуе! С моей супругой все в порядке. Относительно, само собой. Если только мы оба не свихнулись сразу! – пояснил, ничего не объясняя, и успокоил, не привнеся покоя, сеньор Рамон. – Сейчас своими глазами все увидите!

На втором уровне уже бегом они кинулись за Эстремадурой по направлению к его астрофизической лаборатории. Новоиспеченному мужу прекрасной Таны, видимо, надоело таскать на себе лишние и ненужные в дальнейшем килограммы, вследствие чего сеньор Рамон на ходу стянул сюртук, заодно сорвал и гравитационный стабилизатор, что вышло решением ошибочным и чреватым. Ладно бы верхняя часть его костюма, но, к несчастью, вышла из строя и нижняя. Ничем не сдерживаемый лакрин сразу же разошелся до первоначального размера, заказанного для пузатого комиссара Цугундера, и спустя малое мгновение суматошный звездочет хлопнулся плашмя на живот, запутавшись в осевших до колен штанинах.

– Вставайте, ну вставайте же! – пришел ему на помощь Арсений, а доктор Го тем временем подбирал отлетевший в сторону сюртук вместе с пластиной стабилизатора. – Снимите вы, ради всего святого, эти дурацкие брюки! Ах, стесняетесь! Ну кого вы сейчас поразите вашими злосчастными кальсонами? И где я посреди ночи в коридоре достану вам штаны по размеру? – увещевал доктор упрямого астрофизика.

– Что вы, что вы, господа! А моя дражайшая Монтана? Она же нас ждет в лаборатории! – противоречил сеньор Рамон, пытаясь кое-как придержать широченные в поясе брюки обеими руками.

– Послушайте, вы! Если вы стыдитесь предстать перед собственной законной супругой в одних кальсонах, то что же будет, когда и кальсоны вам придется снять? – не выдержав, прикрикнул на звездочета Арсений.

– Это совсем другое дело! Как вы не понимаете, коллега! – сеньор Рамон, кажется, был готов защищать достоинство своих штанов до последнего вздоха.

Неожиданно на его сторону встал тихий магистр Го Цянь:

– Дорогой мой мальчик прав. Непристойно будет выглядеть ему смешным перед молодой женой, которой еще не успел внушить должного к себе почтения. Штаны нужны.

– Ну, хорошо, – согласился Арсений, чтобы не затягивать бессмысленные пререкания и дальше. – Тогда вот что, – доктор оглядел себя, сейчас лишь припомнив, что и он сам до сих пор пребывает в легкомысленном наряде распорядителя. Арсений, с силой рванув, оторвал от тоги-простыни узкую полосу. – Возьмите и подпояшьтесь, как сумеете.

Все трое побежали дальше. Доктор Мадянов в развевающейся растерзанной простыне (Пулавский назавтра голову оторвет, не иначе), магистр Го Цянь с деталями чужого костюма в руках, спринтерскую группу замыкал сеньор Рамон, приладивший все же пожертвованный ему кусок ткани через одно плечо в виде помочей. Но все равно создавалось впечатление, что злосчастные штаны двигаются отдельно от него.

– Какого ч… то есть какого лешего вообще вам понадобилось на втором уровне? Не нашли занятий поинтересней? И это в брачную ночь? – крикнул, обернувшись к астрофизику, Мадянов.

– Вы не имеете понятия о возвышенном, коллега, – пыхтя, словно бегемот на летальной стадии сердечного приступа, выдохнул ему в спину Эстремадура. – Мы ходили созерцать небеса! Точнее сказать, их панорамное изображение… Я хотел принести обет верности под звездами!

Арсений не нашелся даже, что ответить. Его вообще сейчас интересовало другое. Куда они бегут и зачем, и что стряслось такого ужасного, требующего их немедленного присутствия, если все живы и здоровы? Условно, конечно, не считая вероятных душевных расстройств некоторых брачующихся личностей.

Наконец они достигли развернутых настежь дверей лаборатории, что было удивительно, свои владения сеньор Рамон обычно держал на запоре от постороннего глаза и присутствия. Внутри помещения все, однако, выглядело умиротворенным и спокойным. Ни разгрома, ни следов пожара или драки, ни малого намека на беспорядок. Нежно на грани комариного писка совещались между собой измеряющие, трансляционные и анализирующие устройства, потолочный купол стоял темный и отключенный, иногда с проблесками отраженного случайно света. В уютном рабочем кресле прямо посередине комнаты, видно, стараясь держаться подальше от разношерстного и многочисленного оборудования, сидела прекрасная Тана. Тоже, как и была до этого, в праздничном свадебном платье, заняв вокруг пышными юбками все свободное пространство пола. Даже диадема присутствовала в прическе. Тем не менее нежное ее личико выражало недоумение и тревожное, отчасти злое нетерпение. Арсений неизвестно зачем с ней поздоровался, будто впервые встретил за сегодняшний день.

– Смотрите сами. Вот. Прямо в голове не укладывается, – Эстремадура, чуть отдышавшись, включил один за другим все шесть панорамных экранов трансляции внешнего обзора. В воздухе повисла круговая голограмма космического пространства. – Формально-числовую обработку я предъявлять не буду, там вообще египетские ночи, я сам толком не разобрался.

Ничего особенного, честно говоря, Арсений не увидел. Правда, и в лаборатории Эстремадуры бывал он всего несколько раз, по пальцам пересчитать можно, и то останутся лишние. А уж чтобы вникать в исследовательский процесс, об этом не шло и речи, ничегошеньки господин Э-модулярный психолог не разумел в астрофизических моделях и расчетах. И вникать, собственно, ему было ни к чему. Своих забот хватало… Небо как небо, черная пустота, точечки звезд, одни поярче, другие побледнее. Наверное, из-за пространственной удаленности. Кое-где изображение размытое, в иных местах, напротив, резкое и контрастное, но и только. Арсений как видел, так и сказал. Честно.

– Небо как небо. Бездна, что звезд полна. Канонически «звездам числа нет», соответственно «бездне дна», – процитировал он из Великоросского просветителя М.В. Ломоносова. И, лишь сказав, обратил внимание – бледный, как лунный свет, магистр Го Цянь смуглыми сухонькими пальцами вцепился в поручень ограждения голографических экранных изображений, не сводя с фронтальной панорамы округлившихся глаз.

– Какая бездна? Какое там еще дно? Вы что же, ослепли или шутки шутить вздумали? Нашли время! – взвился на нервах Эстремадура. – Ведь там нет пространства! Совсем нет! Куда оно, спрашивается, подевалось? Изображение плоско-сферическое, как лепешка тортилья! Это сплошное надувательство, фикция, рисованная картинка! Я уже подобное видел однажды! Вы еще изволили тогда успокоить меня на счет галлюцинаций! Но даже если оставить внезапно сгинувшую перспективу в стороне! А как же световые волны? Свет идет словно все время из одной точки, которая непрестанно перемещается по сфере с постоянным радиусом, причем с неестественно огромной скоростью! И посмотрите – системы отсчета будто сошли с ума!

Эстремадура ткнул пальцем в угол изображения, где скачущими блохами на атомарной шкале мелькали цифры и буквы измерительных единиц.

– Система демонстрирует отсчет от нулевой отметки, – непослушным глухим голосом произнесла за спиной Арсения поднявшаяся со своего места Тана. Она подошла поближе, задев доктора колыхавшейся на каркасе юбкой. – Получается, свет исходит от плоскости картинки, принятой за общее начало координат сразу по всей ее сферической площади. И следовательно, дальше за ней светового излучения нет. Вывод – за ней не существует и пространства.

Вокруг доктора немедленно поднялся трехголосый галдеж. Экспрессивно взмахивал руками на каждом междометии Эстремадура, резким птичьим звоном вторил ему доктор Го, хрипловатыми и отрывистыми звуковыми ударами вторгалась между ними Тана.

– Успокойтесь, прошу вас! Довольно, ну же. Прошу вас, – повторял, как заведенный, доктор Мадянов, и ему, наконец, удалось добиться некоторого подобия тишины. – Послушайте меня. Сеньор Рамон, ведь для того меня и звали, чтобы выслушать. Иначе зачем было врываться среди ночи?

– Вы правы, коллега, – вздохнул отчасти угомонившийся астрофизик, – хотя мне в принципе интересно ваше мнение относительно нашей общей психической адекватности. Вряд ли вы обладаете достаточным багажом знаний, чтобы предложить научное объяснение возникшему феномену.

– Я обладаю здравым смыслом и плюс изрядным опытом в собственной профессиональной области, – возразил ему Арсений. – Но в данном случае это немало.

Его тут же поддержал магистр Го Цянь, а ведь самому философу сейчас бы не помешала помощь Э-модулярного психолога, так сильно он был выбит из привычной колеи безмятежности, что не мог взять себя в руки и мелко дрожал.

– Доктор Арсений без условий прав. Здравое сознание именно нам необходимо. Иначе возможно утратить равновесие и обратиться к беспорядочным поступкам. Если случится, будет плохо.

– Спасибо, любезный доктор Го. Но вот каким образом мы сейчас поступим. Я не стану кривить душой и признаюсь без стеснения – и астрофизика, и фундаментальная философия – далекие для меня дисциплины. Поэтому я буду задавать вопросы, вы же попытаетесь на них отвечать. Как если бы вы являлись дотошными преподавателями, а я школяром, скажем э-э… восьмого года обучения. На большее я не претендую и, пардон, не потяну.

– Согласны, – за всех присутствующих ответил Эстремадура, ему никто не возражал.

– Вопрос первый. Поломка оборудования? Не синхронно одновременная, допустим, полетел некий центральный модуль? Возможно? – стараясь выглядеть примерным послушником, начал Арсений.

– Невозможно абсолютно. Каждый панорамный экран автономен, иначе не имеет смысла. Центральный приемный модуль-анализатор независим от трансляторов. Конечно, вероятность сбоя всего сразу отлична от нуля. Но я проверила, режимные тесты работы в порядке, – сообщила ему Тана, пытаясь, в противовес экспансивно-нервному мужу, хотя бы для виду оставаться спокойной.

– Хорошо. Вопрос следующий. Некая неисследованная кривизна пространства?

– Такое явление неизвестно. Научная фантастика. К тому же пространство не кривое, его попросту не существует за пределами полученного изображения, – пылко откликнулся Эстремадура.

– Допустим, оптическое искажение? – спросил наобум Арсений, иной тактики у него не было, но главное сейчас не молчать.

– По всем направлениям? Исключено. Или мы вошли в пылевое облако с невероятными параметрами, но анализатор не подтвердил. Или вблизи черной дыры, но нет наблюдаемых изменений гравиполя. Или… Боже… – сеньор Рамон осекся на полуслове. – Как я раньше не сообразил.

Эстремадура замер, вперив обалделый взгляд в экран, его уже дергали выкриками: «Что? Что такое?», но он еще какое-то время молчал. Потом заговорил, очень медленно и раздельно.

– Со стороны нашей Солнечной системы искажения нет. Здесь. Видите этот маленький желтый огонек? Он отличен от других. И находится там, где ему и положено. А вот за ним… Словно вся Вселенная сжалась в одну точку и в то же время зрительно воспринимается как сфера. За исключением нашего собственного светила-карлика. Как это может быть?

– Никак, – уверенно произнесла Тана, энергично тряхнув для убедительности головой. Диадемка заколебалась в ее волосах, но удержалась на месте.

– Отчего же, – возразил ей доктор Го, его уже не трясло мелкой дрожью, а колотило, будто в лучевой лихорадке. – Фундаментальные философские модели допускают. Католический кардинал Николай из Кузы еще в пятнадцатом веке утверждал. Бесконечная и совершенная Вселенная есть сфера, и при этом все ее радиусы совпадают и сходятся в одну точку. Если при этом делать предположение, что мы внутри данной точки, то эффект возможен.

– То-то и оно, любезный мой коллега, что бесконечная Вселенная. А куда, я вас спрашиваю, вдруг подевалась ее бесконечность, хотя бы изнутри? Где миллиарды галактик, туманностей, просто звездных систем, наконец? У бесконечной сферы и радиус имеет бесконечную длину, ведь так? К тому же, вы уж простите за бестактное замечание, – Эстремадура замялся было, но отважился сказать и далее: – Все-таки, несмотря на словесную убедительность разнообразных философских теорий, никто же не рассматривает их всерьез как исследовательскую методику.

– Дорогой мой мальчик, разве не вы сами однажды искали звезду Полынь? – с прочувствованной обидой напомнил астрофизику его былые выверты магистр.

– Это совсем другое дело. Священное Писание не является принципом объяснения мироздания. Оно объект веры, его откровения не подлежат изучению и проверке. Я попробовал было и что получил? По шее и по рукам. И правильно. Не лапай чудо! Но все же, любезный мой коллега, у вас вдруг и найдется иная, близкая к научной версия?

– Может, чей-то дурацкий розыгрыш, – вместо доктора Го ответил астрофизику Арсений, первое, что подвернулось ему на язык.

– Ну да. Самое простое. Мираж. Фантом. Галлюцинация. Наведенная инопланетянами. Почему бы и нет, – скептически отозвался Эстремадура.

– На приборные модули галлюцинации навести невозможно. Они неживые, – возразила ему Тана, и в голосе ее прозвучала снисходительная нежность к молодому супругу. – Показывают только то, что существует в объективной реальности. Да и зачем?

Тут не выдержал тихий доктор Го Цянь. Возложив обе руки себе на голову-тыковку, он натурально возопил, позабыв об обычной воспитанной сдержанности:

– Зачем? Именно зачем?! Все, что сделано нарочным, преследует какую-либо цель! Остановить наше продвижение в путешествии? Я не понимаю!

– Остановить «Пересмешник» сейчас нельзя. Повернуть назад тоже. У нас нет маневровых двигателей. Один лишь гравитационный ускоритель. Но заметьте, он давным-давно отключен. Ведь мы уже набрали предельно необходимую скорость. И движемся по расчетной дуге до точки возврата, – пояснила Тана. – Мы в любом случае продолжим плановый полет. Так что запугивать нас незачем. Даже если это натурально козни дьявола.

– Дорогая, что ты говоришь! Не стоит поминать нечистого, тем более в наших обстоятельствах, – сеньор Рамон суеверно закрестился.

Арсений к этому моменту совершенно уверился, что бесполезный базар нужно прекращать.

– Поскольку ситуация наша не разрешилась, предлагаю обо всем известить Командора Хансена. И немедленно. Коллективное помешательство, как версию, отвергаю сразу, оно не имеет места. Даже ванильное шампанское ни при чем, – попытался Мадянов разрядить хоть немного гнетущую атмосферу шуткой. – Итак, на кого возложим обязанности гонца и глашатая?

– Лучше пусть я и дорогой мой Рамон, – предложил кандидатуры магистр Го Цянь. – Госпоже Тане нужно немного переодеться.

Арсений не мог не согласиться с разумностью предложения в целом. Явление протектора-навигатора на территорию корабельного «святая святых» в одеянии невесты вышло бы легкомысленным и для Командора невообразимым, вряд ли бы он воспринял тогда делегацию всерьез. Самому Арсению делать там было нечего. По его Э-модулярной части все оказалось в порядке, закономерный стресс от увиденного в счет не шел, а в смысле научного изложения доктор Мадянов мало чем смог бы помочь.

– Я провожу сеньору Монтану в ее каюту. То есть вашу жену, – великодушно предложил Арсений и задним числом сообразил, насколько его дружеское участие может показаться двусмысленным ревнивому звездочету. Он поспешил оправдаться: – Не беспокойтесь, коллега, мои помыслы чисты как бесплодные мечтания деревенского учителя о синхрофазотроне.

– И не думал переживать, – высокомерно и надуто молвил в ответ Эстремадура, – тем паче, я готов в любой момент постоять за честь своей супруги при малейшем намеке на неуважение к ней.

– Я сама могу за себя постоять, но это не потребуется, – возразила Тана, однако, заметив, как огорчительно вытянулось и без того длинное лицо ее новоиспеченного мужа, добавила: – Только ради твоего спокойствия, мой кузнечик. Я же обязана тебя беречь.

«Кузнечик! Ишь ты, какие нежности», – отметил про себя Мадянов, сам не понимая, то ли с чувством легкой зависти, то ли пренебрежения. А ведь верно подмечено.

После унылой помеси болотной цапли и чернявой галки сеньор Рамон больше всего смахивал именно на кузнечика. Такой же голенастый и тощий, разве что не зеленый.

Эстремадура послал своей половине в благодарность воздушный поцелуй, видимо, быть кузнечиком астрофизику ничуть не претило. Но пора бы и честь знать. Напомнил окружающим Арсений. Вокруг карусель и форменный ералаш, а тут телячьи нежности. Хотя, конечно, свадьба. Сеньор Рамон нисколько не устыдился, подтянул свои штаны на помочах. Затем философ и звездочет поспешили с известием в обитель громовержца, дарующего земные блага, то есть, проще говоря, отправились с «черной меткой» на первый уровень в штурманскую рубку. Обрадовать Командора.

Тана и ее спутник доктор, напротив, поднялись в жилой отсек. Идти по коридору с молодой сеньорой Эстремадурой было доктору не вполне удобно, вовсе не по моральным соображениям, а лишь из-за необъятной ширины растянутой на каркасе пышной юбки, поэтому Арсений держался на шаг позади от дамы. Не прошло и десяти минут, как проводы были закончены, Арсений собрался откланяться, чтобы дожидаться вестей, благих или скверных, в собственной каюте. Он не ощущал чрезмерной тревоги и тем более страхов, Мадянову казалось: у Командора «приборное» недоразумение само собой как-нибудь разрешится, он вообще не слишком доверял мертвым вспомогательным произведениям рук человеческих, мало ли что там они сообщают. «Пересмешник», долгая ему лета, спокойненько летит себе и летит, иначе и в рубке давным-давно бы всполошились. Даже если Хансен отключил внешние экраны, – поди, дремлет после тяжких усилий на розовой трибунке, – все равно корабль держит расчетный курс, многоуровневая защита не наблюдает препятствий, а будь что неладно, уже завыли бы оповестительные системы тревоги. Подумаешь, исчезло пространство. Да куда оно денется, в самом-то деле!

– Что же, дорогая сеньора, вряд ли стоит желать вам доброй ночи. Насколько я догадываюсь, едва вы смените платье на повседневную форму, как тут же поспешите на командный пункт. Не смею вас задерживать, – против воли ершисто попрощался Мадянов, вышло у него излишне многословно и витиевато, все же неловко ему сейчас было возле Таны.

Хотел развернуться и уйти, не оглядываясь, но не удалось. Тана остановила, ухватив за свободный край простыни, все еще украшавшей особу доктора.

– Скоро случится что-то, может плохое, а может, наоборот. Вы зря притворяетесь, будто вам неинтересно, – упрекнула его девушка, посмотрела доктору прямо в глаза, откровенно и грустно. – Вдруг это последний наш с вами шанс поговорить. Или спросить о чем хотите.

– Мне жаль вас разочаровывать, Тана. Только все наши с вами шансы закончились сегодняшним вечером. Да и не было их. Хотя вы правы, – Мадянов вдруг решился. – Я, в сущности, не имею права отныне задавать вопросы, но так и быть. Может, мне это важно и нужно. Помните, однажды, в гравитационном переходе…. Почему? Я имею в виду, почему вы выбрали меня? Сердцу, конечно, не прикажешь и тому подобная чушь. Но все же. Какая-то причина была. Должна была быть.

– Очень просто. Вы удивительный и невероятный человек. И как все настоящие герои, настоящий же трус! – в ее словах не прозвучало гнева или досады, скорее Тана произнесла их с потаенной усмешкой и даже с коварством.

– Я, и вдруг герой. Однако вы шутница. И все же спасибо за комплимент, я тронут, – Арсений с некоторой долей самоуничижительной иронии ей поклонился, что в одеянии из простыни выглядело презабавно. Но к счастью, доктор не мог наблюдать себя со стороны. – На «Пересмешнике» героев хватает и без меня. Взять хотя бы вашего супруга. Или достойного Командора Хансена. Да и с пиратами отнюдь не я сражался. Вы преувеличиваете, Тана.

– Я даже преуменьшаю. Может, тогда, два года назад, я немного сомневалась на ваш счет. А теперь могу сказать смело. Вы превзошли мои ожидания. И поэтому я решила вас отпустить, – сообщила ему девушка настолько безапелляционным тоном, что это был уже явный вызов.

– Простите, что значит решили отпустить? – переспросил Мадянов, хотя понял и так.

– Значит, ни к чему вам ненужные проблемы. Я была ненужной проблемой, и я самоустранилась, – Тана не удержалась и вздохнула. – А если вы сомневаетесь в смысле вашей незаурядности, то вот что я вам скажу. И каждый разумный человек на борту со мной согласится. Мы все до сих пор еще не рехнулись и не принялись гоняться друг за дружкой с плазменными пушками наперевес, даже и Командор, оттого только, что вы, доктор, не позволили нам это сделать. Здесь страшнее, чем в тюрьмах Гемы, хотя, понятное дело, там не случилось мне побывать. Но вряд ли в австралийских подземельях вышло бы хуже. Вы не подумайте, до «Пересмешника» я уже два года летала с Хансеном и вообще собиралась прослужить в КосмоСпеце до поры, пока меня не спишут из-за дряхлости. Так что открытое пространство для меня родная стихия.

– Я понимаю. И могу наперед сказать вам, в чем отличие. Раньше вы летали по своей воле. В случае нужды имели возможность изменить курс, по желанию перейти в иной экипаж или даже вернуться на Землю или на другую планету – ваш дом, кажется в колумбийских колониях центрального пояса Венеры, если я не ошибаюсь. Теперь же, по выражению пана Збигнева, мы летим, как жучки в запертой конуре или как пауки в запаянной банке. И ничегошеньки от нас не зависит. Тесты на психологическую совместимость – полная ерундовина, вы не хуже моего знаете. Не существует в природе таких идеальных человеческих особей, которые были бы совместимы между собой в замкнутом пространстве в течение почти всего срока их жизни, – доктор невольно перешел на профессиональный, задушевно-откровенный тон. – На предмет возможных разногласий и предусмотрен в экспедиции Э-модулярный психолог. Я выполняю свои обязанности, и только. И вообще, на «Пересмешнике» я случайное лицо. Путевка лишь выигрыш панорамной лотереи.

Тана заулыбалась и выпустила край простыни, который до этого крепко стискивала в пальцах, словно уже не боялась, что доктор Мадянов от нее сбежит.

– Вы скромничаете и обманываете себя. Вы же приняли участие в лотерее среди Э-психологов. Значит, имели смелость дать заявку. И вы выиграли билет на отборочный конкурс, а после прошли и его. Вас избрали лучшим среди ста двадцати претендентов, и это уже не случайно. Хотя, зная вас, я допускаю, что вы не лезли из кожи вон. Вы только делали вашу работу, не так ли? Но даже комиссия Совета признала за вами первенство. Скажите, доктор, вы очень любите дело, которым занимаетесь всю жизнь?

– Очень, Тана. Это единственная правда. Меня нисколько не тяготил тот факт, что на Земле, в родном Екатеринбурге, я лишь рядовой Э-психолог Реабилитационного Центра Космобиологии, пусть и с частной практикой. Но героизм тут не задействован никаким боком, поверьте, – попытался убедить девушку Арсений.

– И вы мне поверьте. Не знаю, кем нужно быть, рядовым или генералом, однако без вас нам определенно вышло бы пропасть. Вы думаете, на борту сейчас главный Командор Хансен? Вы очень ошибаетесь. На «Пересмешнике» давно уже старший вы, Э-психолог доктор Мадянов. Мы живы и в здравом уме до тех пор, пока вы делаете вашу работу. И не дай-то Бог, если вы ее делать перестанете. Вы будто палочка-выручалочка и всеобщая нянька в одном лице. К примеру, пан Збигнев нашел непорядок на камбузе и прежде всего зовет вас. Командор составляет расписание заданий, и тоже с вашего одобрения. Антоний не пойдет с холостым визитом к Кэти, если не поставит вас в известность, про Цугундера я и не говорю. Даже мой кузнечик первым делом поскакал нынче за вами! А кто, в случае чего, поможет вам, доктор?

– Кто станет сторожить самих сторожей? М-да, – вспомнил старинную поговорку Арсений. – Тана, дорогая, мне не нужно никаких сторожей. Я замечательно себя чувствую и не собираюсь сходить с ума или устраняться от обязанностей.

– Вот я и говорю. Только вы один такой и есть. Будто Солнце, вокруг которого вертятся остальные восемь планет. И нас всех на борту тоже ровным счетом девять человек. Две женщины и семь мужчин. Занятная арифметика? Я не верю в случайности, – Тана вопросительно посмотрела на него.

– А я верю. И если уж говорить о планетах, то вы, безусловно, Венера, – на всякий случай сказал комплимент Мадянов.

– Нет. Я – Гея–Земля. Хотя это и странно. И я замужем за Ураном–Небом. А наша Венера сейчас развлекается с Марсом, как ей и положено, – Тана опять улыбнулась. – Зато Юпитер всегда на посту. Поэтому мне надо спешить.

– Погодите, – удержал ее доктор, тоже в подражание ухватив за край платья. – Еще только одно слово… Вы не были бы со мной счастливы. Поверьте.

– Конечно, не была бы. Счастлива я буду с моим кузнечиком. Любовь и счастье не одно и то же, они скорее противоположны между собой. Я думаю, со временем вы станете мне другом, и это прекрасней всего. Друзьям героев живется куда лучше, чем их подругам. Отпустите мою юбку, мне и правда пора.

Арсений убрал руки, сделал театральный жест, призванный означать: «Отныне изыди на все четыре стороны!» Тана отвернулась, чтобы удалиться от него в каюту. Доктор тоже оборотился спиной, собираясь идти к себе. Они еще не успели сделать и шага, каждый в свою сторону, как их настиг взрыв.

Впрочем, то было не вполне верное определение. Когда, спустя много дней, настало время пересказа впечатлений от минувших событий, Арсений характеризовал случившееся, прибегая к выражениям типа «всплеск камня, канувшего в воду» или «падения с крыши на пуховую перину».

Это свершилось в единую секунду. Только что он и сеньора Тана отвернулись друг от друга, как вот уже несутся в воздухе по коридору, словно на гребне взрывной волны, стремительно вперед, прямо на плексоморфную стену, замыкающую развилку жилого отсека и площадки с подъемниками. Окаянная простыня намоталась Арсению вокруг горла, едва не придушив, а рядом летела кувырком Тана, юбки ее были задраны на голову, волосы взметнулись дыбом, растрепав прическу, ленты и оборки сорвало ураганом. Без умолку выли вокруг, даже с пола и потолка, мембраны систем аварийного оповещения. Сейчас совершенно бесполезные.

До стены им не хватило, может, жалкого полуметра и мгновения. Но тут полет прекратился сам собой, они внезапно ударились будто бы о воздушную подушку, больно, однако не смертельно, и беспомощно зависли в невесомости. Как утопленные в глицерине куклы. Невероятно и невозможно. Словно нечто неведомое съело всю энергию их стремительного полета. Арсений, очухавшись вскоре, попробовал было доплыть по воздуху до Таны, похороненной окончательно под грудой конструкций свадебного платья, делал движения подобно пловцу различных стилей, включая и баттерфляй. Но не продвинулся и на сантиметр, зато окончательно запутался в коварной тоге-простыне.

– Тана, вы там живы? – окрикнул доктор на всякий случай свою спутницу.

– Похоже, что да. Только ничего не вижу. Помогите, пожалуйста, – попросил ее жалобный голосок, шедший как будто бы из испорченной «мухоловки».

– Я бы с радостью. Да и пробовал уже. Но не получается никак до вас добраться. Если бы вы мне объяснили, что я должен делать в состоянии невесомости, я бы попробовал опять, – сообщил ей Арсений о своем тяжелом положении.

– Постарайтесь сделать сальто в воздухе. Инерция момента кручения, возможно, приблизит вас к стене или предмету, за который можно будет зацепиться, – посоветовала ему из-под юбок Тана.

Мадянов, не мешкая, последовал ее совету. И как нарочно, едва он обратился к полу вниз головой, как тут же сила тяжести возникла вновь, после чего доктор аккуратно вошел в штопор, врезавшись темечком в плексоморфное покрытие. Рядом с ним шмякнулись юбки с завернутой в них Таной.

– Система перезагрузилась, и гравитационный компенсатор включился снова, – прокомментировала навигатор-протектор, высвободив из оборок голову. – Хотела бы я знать, что произошло?

– Вероятно, напоролись на метеорит или некрупный астероид. Хотя откуда взялись в свободном полете астероиды? – недоуменно вопросил Мадянов, соскребая с себя чертову простыню-тогу.

– Ни в коем случае не может быть. Во-первых, система защиты безупречна в этом смысле. Во-вторых, случись такое, и мы бы с вами сейчас не разговаривали, а… Лучше не говорить вслух, что произошло бы при втором варианте, – суеверно испугалась Тана. – Странная авария. Ничего не понимаю.

– «Пересмешник» явно цел и даже куда-то движется, – сообщил о своих наблюдениях доктор, его слегка заносило на полу, он растянулся на животе, чтобы не мотало, словно он упал на детской карусели.– Чувствуете легкое вращение?

– Это ненадолго. Пока гравитационные компенсаторы не адаптируются к новому режиму. Но мы действительно движемся, и мы целы. Слышите, «пожарный колокол» умолк? – Тана имела в виду аварийный сигнал, шедший через многочисленные мембраны центрального оповещения. – Кажется, уже можно встать на ноги. Помогите отцепить каркас, черт его подери совсем. Смялся от удара, и мне теперь не выбраться, будто крысиная ловушка, право слово.

Доктор помог как уж сумел. От юбки, к несчастью, мало что осталось, зато под пышной материей обнаружились в точности такие же форменные термокальсоны, как на нем самом. Тогда и доктор, уже без стеснения, сорвал окончательно с себя распорядительскую мантию-простыню.

– Какого помета взбесившегося скунса здесь происходит? – вдруг раздался из коридора психованный окрик.

Невдалеке от них возник в ярком экстренном освещении Галеон Антоний, с наливающимся на скуле громадным синячищем, в «звериной» желтой шкуре, обернутой наспех вокруг голых бедер, совершенно босой. Он угрожающе потрясал в воздухе расцарапанным кулаком.

– А вы чего в исподнем разгуливаете? – обалдело спросил он у доктора и протектора-навигатора.

Отправляясь на задание, командир всегда берет в дорогу автомобиль или замполита.

Восемнадцатая солдатская мудрость

Тана и доктор переглянулись, однако не без смущения.

– На себя посмотри, нелепое ты чучело! – с досады огрызнулся Арсений на второго пилота. – А лучше ступай и проверь, все ли в порядке?

– У Кэти зуб выбит. Еще ушиб ребер, – благонравно откликнулся Крипто, теперь, получив конкретное задание, ругаться он сразу же перестал. – Я сбегаю к Цугундеру, потом к пану Збигневу.

– Вот-вот. А мы в рубку. Там должны быть доктор Го и сеньор Рамон, если успели, конечно.

– Ага. Скажите Командору, я тоже мигом обернусь и приду, – попросил Крипто уже на бегу к спальной каюте «батальонного историографа».

Арсений и Тана времени терять не стали, даже на переодевание. До того ли сейчас? Кальсоны так кальсоны, одежда не хуже любой иной, если чистая. Они поспешили по коридорам. Из-за стремительной дегравитации сорвало оба главных подъемника, возиться с активацией запасного было некогда. Пришлось пуститься бегом на первый уровень.

Кругом царила удручающая глаз разруха. На «Пересмешнике» словно похозяйничали великаны-андриаки под водительством заблудившегося среди лилипутов Гулливера. Хотя основная масса предметов интерьера не столько пострадала, сколько попросту покинула свои природные места. Из столовой вынесло прочь генератор гипергласовой посуды, от встряски устройство заработало само по себе и теперь выпекало в коридорных просторах нарядные чашечки с блюдцами и ажурные селедочницы. Арсений с досады пнул генератор ногой, отчего тот мигом прекратил бессмысленную деятельность. Под пятой доктора треснула одна из селедочниц. От камбуза тянуло какой-то жуткой органической гадостью, однако ни Арсений, ни Тана близко даже не пожелали выяснять, что там такое. По стенам оседали с чмоканьем пластичные плексоморфные динамки-мембраны, вздувшиеся в состоянии краткой невесомости до ожоговых волдырей. Но это пустяки, система регенерирует сама себя. А вот на втором уровне все обстояло не так радужно. И пробираться здесь было куда трудней. От бега рысцой их дружная парочка «спасателей в кальсонах» вынужденно перешла на ползанье с препятствиями.

«Свинство эдакое!» – ругнулся про себя доктор, обнаружив на пути вывалившийся лиловым боком из полусорванных дверей собственного медицинского отсека родной и лелеемый тщательно квазибиотический регенератор. Безжизненно обвисший нейронными нитями. Из него с тоскливым хлюпаньем вытекала драгоценная плазма. Вот беда так беда! Но вдруг можно и починить. Недаром пан Збигнев мастер на выдумки хитрый. Однако бог с ним, с регенератором. Лишь бы сам пан Збигнев остался цел! Истинные разрушения предстояло узреть впереди. Суматошный жених Эстремадура забыл, разумеется, свернуть лабораторную дверь! Гусь лапчатый, теперь пусть подсчитывает убытки. Воздушной волной в открытую трубу гравитационного коридора вынесло практически все, за малым исключением, драгоценное оборудование. Трухлявой грудой остывали на полу острые обломки кристаллических сетчатых экранов, мерцали рассыпавшиеся ячейки голографических увеличителей, революционными баррикадами громоздились покореженные рабочие кресла и всяческая иная дребедень, назначение которой уже в любом случае нельзя было опознать.

Кое-как они, с оханьем и короткими репликами малопечатного свойства, добрались до штурманской рубки. В полутемном вечно отсеке, на удивление, было приглядно и непривычно светло. Оказалось, в последний момент Командор, хотя и дремлющий, успел на голом инстинкте запустить локальный гравитационный стабилизатор. На целую половину секунды быстрее, чем среагировала главная аварийная система. «Вот это человечище!» – с уважением подумал про себя доктор. Астрофизик и философ тоже пребывали в полном порядке. Зато Эстремадура окончательно и безвозвратно потерял штаны. Число кальсонных персонажей, таким образом, увеличилось на одного. Что ж, бог троицу любит. Когда Тана и доктор вломились в рубку, на сей раз, исключив ненужные церемонии, все в ней присутствующие как раз уставились в бессловесности на изображения полной внешней панорамы.

– Что случилось? – первым задал вопрос Арсений в самой общей, но животрепещущей форме.

– Архангел Гавриил его знает! – кощунственно отозвался Эстремадура, даже на секунду не отворотив вороний свой лик от экрана. – Мы пока что падаем.

– Куда падаем? – спросил ничего не понимающий доктор и подошел поближе. Тана тем временем уже опередила его, втиснувшись между мужем и Командором Хансеном.

– Не куда, а как, – веско сказал астрофизик, но все же утрудил себя разъяснением. – Видите, правое крыло панорамы демонстрирует движение по внутренней дуге. Как если бы «Пересмешник» скользил по ледяному желобу, идеально гладкому и так же идеально круглому. Мы словно внутри гигантского шара, сначала врезались в него, а теперь перемещаемся с огромной скоростью, прижавшись к его сфере. Причем скорость эта неуклонно растет. Будто бы вдоль поверхности, которой нет. По крайней мере, никакой поверхности приборы не обнаружили. И все же за нее нельзя проникнуть, и пространства далее тоже нет. Я показывал вам давеча.

Арсений понял достаточно, чтобы окончательно не понять ничего, и вместо ответа смущенно крякнул. Потом откашлялся. К нему повернулся Командор.

– Сказать по чести, мне самому мало что ясно. Но важно одно. Пока вверенному мне кораблю явно ничего не угрожает. Сколько времени мы будем падать подобным образом, неизвестно, поэтому предлагаю экипажу и пассажирам прийти в себя и отдохнуть. А через, скажем, пять часов заняться ремонтом «Пересмешника». Это будет разумно.

– Безусловно, так. Если что и сломано, то за пять часов хуже не станет. Но я, к сожалению, не могу последовать вашей рекомендации, пока не выясню, что сталось с паном интендантом и господином комиссаром Цугундером, – вежливо и не терпящим возражений тоном заявил доктор.

– Не стоит трудиться, – успокоил его Хансен. – Второй пилот уже доложил. Один выбитый зуб, пара ушибленных ребер – завтра мигом управитесь. Вдобавок Збышек обварил руку, говорил ему: возьми человеческий термостат! Так нет, его дурацкий кувшин разорвало, как же, стекло настоящее, старинное. Еще и порезался. Теперь усмиряет взбесившийся утилизатор отходов, Антоний ему помогает. А что делать? Гигиена! Цугундер треснулся брюхом о стенку, расквасил нос. Утер сопли и давай записывать по горячим следам впечатления, болван! И пес с ним. Меньше хлопот. – Затем Командор перешел на приказную интонацию: – Гражданских попрошу покинуть помещение! И ты, Монтана, иди. Желающие могут обратиться за моральной поддержкой к доктору, но, предупреждаю, спустя пять часов. Доктор тоже человек, и ему надо изредка спать. Что рекомендую сделать и всем остальным, воспользовавшись принудительными сновидениями.

Стали расходиться, как плебеи с форума после неудачной речи народного трибуна. Понуро и с тревожной вялостью взоров. Безмолвно и не поднимая глаз, удалился магистр Го Цянь, даже не попрощался в задумчивости, что было из ряда вон непривычным обстоятельством. Следом прекрасная Тана силком тащила своего кузнечика в поводу. Сеньор Рамон спать никак не желал, порывался инспектировать лабораторию. Доктор и без того знал, что инспектировать уже ровным счетом нечего, и потому горячо поддержал старания Таны. Лично доктор собирался последовать рекомендации Командора, самой разумной в нынешних условиях, и залечь спать, по возможности убедив примером остальных.

С грехом пополам удалось. На предписанные пять часов корабль словно вымер. Один Командор бодрствовал на посту. Но это и понятно. Именно теперь начинались его настоящие, командорские обязанности, ради исполнения которых и существует на корабле первое и главное, ответственное за все, всех направляющее, всех организующее, всех охраняющее человеческое божество. Арсений мог спать спокойно. Уж кто-кто, а нынче Э-модулярный психолог старому пирату не понадобится. Хансена как раз убивало отсутствие в равномерном течении жизни опасных, кризисных ситуаций, а не наличие оных. Перед лицом угрозы, да еще неведомой, Командор взбодрился, очухался от летаргической спячки духа, будто оголодавший сарацин, приметивший в песках Аравии бесхозный торговый караван.

После отдыха настала пора тяжелой работы. Для доктора Мадянова тоже. И не только в медицинском отсеке. Кратковременный плач по утраченному регенератору Арсений усилием воли прекратил, ибо тосковать было бесполезно, вряд ли даже пан Збигнев мог здесь чем-то помочь.

Зато вскоре доктору пришлось выдержать настоящий шквал пустых вопросов и в зачатке подавить два приступа паники. Кэти Мелоун, комиссар Цугундер, сосед Антоний и что, удивительно, магистр Го Цянь одолевали его по очереди одним и тем же непраздным, но лишенным смысла интересом: «Что случилось?» Доктор честно информировал о собственном незнании ситуации, добавляя непременно, что страшного не произошло и скоро происшествие разъяснится. И отсылал более-менее успокоенных им любопытных к Эстремадуре. Астрофизик в роли многострадального Иова причитал на развалинах своей лаборатории, не делая ни малейшей попытки хоть как-то прибраться, одновременно с надрывом излагая всем желающим историю исчезнувшего пространства. История та производила впечатление на каждого свое.

Магистр Го Цянь, несмотря на то что присутствовал непосредственно при событиях как очевидец, выпрашивал у «погорельца» какую угодно хлипкую теорию или объяснительный намек, выслушивал очередную фантастическую версию, задумывался на время, после чего шел на новый круг. Сначала к Арсению, затем к дорогому своему Рамону. При этом оказывал по пути ощутимую помощь в устранении беспорядка, подбирая и водворяя на место те или иные уцелевшие предметы корабельного инвентаря. Крипто с ухмылочкой выдержал только часть поминальной песни о сгинувших трех измерениях, затем вернулся обратно к доктору и сообщил, что звездочет, кажется, свихнулся от умственных потрясений. Рассказу Эстремадуры он не поверил ни на грош, а продолжал считать, что все дело в неполадках на самом «Пересмешнике», и конструкторам Семи Держав головы оторвать надо, если, конечно, кораблю суждено вернуться назад. Пока что Антоний руководил расчисткой в столовой и в зале упражнений, имея под началом Кэти, плюс двух уцелевших программных уборщиков, вскоре ему предстояло сменить на вахте Командора. Времени на разговоры оттого лихой бывший би-флайер Крипто имел мало. «Батальонный историограф» Цугундер таскался следом за Арсением и сеньором Рамоном поочередно, старательно записывал «гусиным» маркером каждое слово, вид имел прегордый. Попытавшись поначалу впасть в истерику при упоминании исчезнувшего пространства, Цугундер без особых усилий был утихомирен доктором, клятвенно уверившим «историографа» в полной безопасности корабля и напомнившим, что ответственный летописец теряет момент. Потомки этого не простят. Скоро, однако, Цугундера забрали на первый уровень как даровую рабсилу. Тана и пан Збигнев чинили сильно пострадавшие манипуляторы-погрузчики, им еще предстояло привести в порядок обширные склады, где теперь и черт запросто сломил бы себе не только ногу, но рога и хвост.

Через сутки-другие, по внутреннему корабельному времени, разгром потихоньку ликвидировали. То тут, то там, помаленьку, полегоньку. Наладили и подъемники. Главной холерой вышли все же складские отделения и, конечно, оранжерея: свежую рассаду выдрало с корнем – возились с каждым изувеченным кустиком, потом пришлось лечить и восстанавливать грибницы, заново воздвигать шпалеры и запихивать в гидропонные устройства вечно плодоносящую клубнику. Доктор, как мог, собрал останки мертвого регенератора, вдруг пригодятся, хорошо еще, диагностический анализатор не пострадал. Хотя что толку! Разве лечить по старинке, лазерными хирургическими приборами, бр-р-р, варварство! Впрочем, до этого еще не дошло и в ближайшее время дойдет вряд ли. На «Пересмешнике» пока никто серьезно ничем не болел и даже не собирался. Главным врачебным инструментом доктора Мадянова по-прежнему оставалось слово. Оно вскоре и понадобилось.

Когда первый ремонтный ажиотаж стал сходить на нет, естественным образом перед экспедицией возник самый наиважнейший вопрос: «Что делать дальше?» Корабль продолжал «падать». Иначе говоря, стремительно вращающейся тарелкой скользить по невидимому желобу. С все возрастающей скоростью. Если далее так будет продолжаться, по уверению навигатора-протектора, гравитационные компенсаторы не выдержат нагрузки, и тогда амба! Конец путешествию. Очевидный этот факт пока держали втайне от гражданских, даже магистра Го Цяня не посвятили. Бедный фундаментальный философ вообще в последние дни был неадекватен. Арсений, разумеется, знал обо всем. Его Командор уведомил раньше, чем бравого Крипто. Будто бы старый пират надеялся получить совет. Хотя казалось, чего толкового можно ждать от непрофессионала? Однако совет был дан.

– Уж простите меня за смелость, – начал, откашлявшись, Мадянов, когда его призвали в капитанскую каюту на экстренное собрание экипажа, – но одно предложение все-таки имеется. Только учтите, я понятия не имею о возможности его реального осуществления.

Арсений, честно говоря, покривил душой. Предложение свое он, как следует, заранее обдумал, для основательности почитал и внутренние рабочие инструкции «Пересмешника». Афишировать осведомленность все же разумно не стал. Пусть лучше его затея на первых порах представится рискованной глупостью, зато экипаж своим умом дойдет и не будет ничем обязан скромному психологу.

– Так вот. Предлагаю следующее, – Арсений на мгновение замолчал, как бы в нерешительности. – Выйти наружу и посмотреть. Что там к чему. Потрогать руками, так сказать.

– С ума сошли, драгоценный пан! – немедленно возразил интендант Пулавский. – Вы даже не представляете себе, какова нынче у нас вращательная скорость! Ремонтный бот сорвет прежде, чем вы успеете включить маневровый двигатель.

Тана согласно кивнула, хотя было видно, предложение доктора Мадянова изумило ее. Галеон Антоний пока молчал, ни за, ни против не выступал, смотрел на Арсения с интересом.

– Бот сорвет, или, что хуже, разобьет о днище, орбитальное вращение на пределе, – в некоторой задумчивости произнес Командор. – А вот если попробовать через гравитационный рукав?

– И-и-и, ни Боже мой! – воскликнул пан Пулавский. – В нем исключительно в термоскафах и можно, иначе не удержать. Как хотите, Хансен, одного вас я не пущу. Да еще почитай, голого, какая из термоскафа защита? Да и никого не пущу!

– Ну почему же одного. Проложим два рукава, дистанция полтора метра. Вполне возможно. Доктор, как? Составите компанию старику? – осторожно спросил Командор, боясь повысить голос, чтобы не спугнуть удачу.

Арсений не собирался и раздумывать. Приглашения он ожидал, ответ имел наготове:

– Отчего же. Можно и в компанию. Буду рад, – Мадянов слегка наклонил голову в знак согласия.

Тут же наперебой загалдел остальной экипаж. Для чего и почему такая несправедливость. И вообще Командору не полагается покидать корабль. И тем более брать с собой гражданское лицо. Хансен выслушал спокойно, строго не окрикнул, бардак не прекратил, а когда первый стих сошел, тихо сказал:

– Пространству тоже вроде бы не полагается исчезать неведомо куда. А вот же вышло. Потому, я думаю, корабельный устав сейчас можно пустить побоку, ставку предлагаю делать на здравый смысл и общую нашу нужду. Хвастать не буду, но повидал я на своем веку немало. И не просто повидал, но всегда точно знал, что правда, а что вымысел, что важно, а что не очень. Оттого уж ты, Збышек, не обижайся, я теперь Командор, ты же – только интендант, хотя и первоклассный. И поэтому щупать я стану своими руками и смотреть своими глазами. – Хансен взял паузу, подержал немного, никто ему не возразил. – Доктор же мне необходим более всех вас. Я скорее без термоскафа выйду, чем без Э-психолога, да и не в этом дело. Как-то уж я привык в нынешнем походе, что он рядом.

Дальше, как говорится, пошумели – разошлись. Намерение Командора нерушимо осталось в силе. Выход решено было не откладывать, совершить на следующий календарный день. Слухи немедленно загуляли по кораблю. Но и добровольцев на подмену среди гражданских пассажиров не нашлось. Магистр Го Цянь вообще выслушал идею с легким ужасом, Цугундер только помахал в воздухе полуметровым пером-опахалом, мол, я всегда наготове к мемуарным услугам. Даже любознательный Эстремадура, видно, налетавшись в свое время за звездой Полынью, более готовности к походам в открытый космос не выражал.

На следующий день, пропустив из мудрой предусмотрительности завтрак (вдруг нечаянно и стошнит), Арсений примерял в переходном отсеке утлый термоскаф. Над ним хлопотал преданной наседкой пан Пулавский. Объяснял, где переговорное устройство, а где регуляторы внутреннего давления и подачи кислорода. Не будь дурак, Мадянов слушал его с полным вниманием, если надо и переспрашивал. Скоро в отсеке появился Командор Хансен. Куда как живо, не в пример доктору, облачился во второй из приготовленных защитных скафов, в дополнение старый пират имел на поясе гравитационный молоток и табельный импульсный «Гектор» для самообороны. Хотя от кого там обороняться на пустом месте! Арсений изложил свои соображения по поводу молотка и «Гектора».

– Не скажите, – возразил Хансен, – мало ли чего. От неодушевленных и незваных тел импульсный параболоид тоже отлично помогает. А молоток на всякий случай взял. На прочность проверить.

– Невидимую стену, что ли? Ну-ну! – с недоверием отозвался пан Збигнев и тяжко-каменно вздохнул. – Дайте хоть переговорную мембрану посмотрю… Вроде порядок!… Эх! Ступайте, с Богом!

Арсений и Командор вышли в открывшуюся переходную камеру. Доктору полагалось стартовать одновременно с Хансеном, на параллельном курсе, и было немного ему страшновато. Вовсе не оттого, что пугало его неведомое во тьме за бортом, а только по гравитационному рукаву он должен был передвигаться впервые. На всякий случай Арсений зажмурил глаза. И напрасно. Потому пропустил начало движения, отчего поневоле растерялся. Ощущение было такое, как если бы доктора подхватили подмышки невидимые ангелы или демоны и поволокли. Впрочем, вовсе не быстро и стремительно, а наоборот. Плавно и с достойной аккуратностью, строго по прямой линии. Арсений не заметил, как уже оказался вне «Пересмешника», рукав протянулся из самого центра корабельного днища, и вовсе не вдоль, а под углом градусов примерно в пятьдесят. Доктор тут же смекнул, почему задумано так. Если невидимая сфера представляет собой непрерывную субстанцию, то это и будет самый удобный и кратчайший путь до ее поверхности. Внутри рукава гравитационное поле держало Арсения достаточно крепко, бешеной скорости движения он не ощущал совершенно, хотя в стороне от него в ураганном вращении крутился колесом светящийся тусклым фосфорным маревом внешний обод «Пересмешника».

Так вот как это выглядит снаружи! Доктор едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от восхищения. Но в последний миг остерегся. Мало ли о каких приключившихся несчастьях подумает Хансен или остальной экипаж у пульта связи! Зачем зазря пугать людей. Сам же доктор не ощущал присутствия и малейшей тени страха. Это было фактом еще более удивительным. Он даже внутренне успокоился до состояния обыденного равновесия, невидимая стена нисколько не ужасала его и Хансена вроде бы тоже. Командор скользил рядом в своем рукаве, лицо его, хоть и сосредоточенное, никак не выглядело испуганным, а словно бы детски удивленным. Но скоро внимание доктора сконцентрировалось на картине, представшей перед ним, ибо здесь был конец пути, гравитационный рукав уперся в незримую преграду.

Тут-то доктор Мадянов увидел. И кажется, Хансен увидел тоже. Потому что в трансляционной мембране раздалось краткое, но очень выразительное восклицание. Вовсе не бранного свойства, а напротив, наивно-зачарованного. Прозвучавшее «ах!» невольно вызвало в дальней памяти доктора видение новогодней елки в мигающих огоньках гирлянд, звенящих игрушках и летящем с потолка снеге, и еще тоненькие иголочки, осыпавшиеся на радужную груду подарков, и пушистые сугробы, и хоровод танцующих под треньканье колокольчиков маленьких зайчат. Доктор и сам чуть было не ахнул, но восклицание Командора опередило, потому Арсению оставалось лишь повторить его мысленно и согласиться. Мадянов машинально вытянул руку в толстенной перчатке. Но все равно через восемь тысяч слоев термической пленки-волокна он ощутил. Нечто невыразимо гладкое и прозрачное и оттого абсолютное и прекрасное. Рука его скользила по поверхности замечательной сферы, при этом доктор не замечал ни трения, ни нагрева, ни вообще какого-то неудобства. Мадянов засмеялся, и вдруг Хансен откликнулся, ответил тем же. Командор, в свою очередь, приложил ладонь к чудесной невидимой стене, и кажется, от души забавлялся.

И все же главное открывалось в другом. В том, что находилось и просматривалось дальше, за прозрачной непроницаемостью сферической преграды. Увидеть это получалось возможным, лишь приблизившись к ней вплотную. Наверное, поэтому бортовые панорамы ничего не смогли отобразить правильно. Пространства по ту сторону действительно никакого не было. Но в нем и не виделось нужды. В человеческом языке не имелось ни схожих образов, ни тем более описательных понятий, но и к ассоциативному мышлению прибегнуть не пришлось. Арсений, как будто сказочный колдун, внутренним ведовством принимал и понимал, что перед ним самый настоящий конец мира, точнее, его безусловное начало. От сферы шел поток. Бесконечных энергий и бесконечного света, сплошной неделимый источник, который, стоит лишь сделать шаг назад, тут же распадется на ряд кадров и картинок, а если, наверное, отодвинуться еще, может, на целую космическую милю, то и на самые настоящие объемные туманности, галактики и звездные системы. Будто одно подвижное, переменчивое зеркало, отраженное в другом, и в следующем, и так уходящее вдаль нескончаемое отображение. Только за обратной стороной зеркал вовсе не пустота или пыльный угол, но мир Абсолюта, без времени и протяженности, превыше разума и чувств, однако все равно постигаемый внутренней, интуитивной природой человеческого существа. Мир, откуда сие существо и есть родом. Теперь Арсений это знал.

Рядом с ним, метрах в полутора, смешно сказать, шалил Командор. Он стучал по сфере гравитационным молотком, и громоздкое орудие, в нарушение всех законов физики, при ударе вовсе не отскакивало назад, но и никакой порчи поверхности тоже не наносило, лишь плавно скользило по ходу движения. Сфера будто глушила посторонние усилия и впитывала их в себя. Шкодливый старый пират совсем впал в детство или в безумие, направил на преграду верный свой «Гектор». Арсений не успел помешать и вразумить. Однако катастрофического эффекта не произошло. Импульс растекся кругами и куполообразно, тут же остался далеко позади, по сфере пробежали яркие огоньки, и все, будто бы ничего не было. Командору это занятие понравилось, он выстрелил еще раз. Доктор Мадянов с ребяческим интересом наблюдал за происходящим. Он даже искренне сожалел, что не взял, в свою очередь, ни импульсный параболоид, ни хотя бы молоток. Доктор смеялся.

Мембрана тихо заверещала. Сколько Мадянов провисел в рукаве перед «вратами мироздания», затруднился бы он вспомнить и сказать. Наверное, долго. Теперь встревоженный голос пана Пулавского напоминал – пора возвращаться. Пусть доктор приготовится, гравитационное поле потянет его назад, со спины, главное не суетится. Впрочем, Арсений и не собирался. Он находился под сильным впечатлением от увиденного и познанного, вообще сфера манила его, утекать по рукаву вовсе не хотелось, а хотелось смотреть, трогать, стучать молотком, и так без конца.

Когда они вернулись обратно, на «Пересмешник», – доктор и Командор, то немедленно ожидавшие их в тревоге коллеги и друзья набросились было с расспросами но очень скоро отстали. И доктор знал почему, хотя не имел возможности наблюдать себя со стороны. Но был уверен. Оба они, исследователи-самозванцы, выглядели и вели себя так, будто объелись ненароком галлюциногенных марсианских ананасов, это еще в лучшем случае. Старый пират Хансен размахивал молотком, безостановочно ахал на все лады, приплясывал и приговаривал:

– Нет пространства, совсем нет! Клянусь бородой Эрика Рыжего! – подмигивал хитро и хихикал.

Экипаж его стоял обалдевший, а пассажирам никак не удавалось закрыть рты. Даже и доктору Го. У маленького философа вообще было такое потерянное выражение лица, что казалось – он готов разрыдаться. Но готов и передумать, если ему соизволят сообщить, в чем именно дело.

Арсений и сообщил, одновременно пытаясь усмирить Командора и отобрать молоток. Это ему удалось. После чего Хансен, в свою очередь, предложил без промедлений последовать за ним в столовую, где надлежит выпить всем коллективом. Что было уж и вовсе делом неслыханным. Тем не менее от похода за выпивкой никто не отказался. Не нашлось таких глупцов.

Все же рассказ свой и доктору и старому пирату пришлось повторять не раз и не два. Но слова их вышли беспомощны и слабосильны, чтобы описать подлинно великолепное. Поэтому в последующие несколько дней каждый из пассажиров и экипажа «Пересмешника», попарно и в одиночку, отправлялся посмотреть на удивительную сферу и чудесную находку за ней. Надо ли говорить, что даже расстроенный в чувствах магистр Го Цянь, а вместе с ним рассудительный пан Пулавский вернулись с глупо-счастливыми улыбками, размахивая гравитационными молотками. Но как то и следовало ожидать, время веселья скоро прошло. И Командор был вынужден назначить общее собрание в главной кают-компании.

Сидели в этот раз без чинов, даже стены не оказались привычно окрашенными в зеленый, фиолетовый и красный цвета. Ровным голубым сиянием озарено было помещение.

Сидели чинно в кружок, словно карбонарии-заговорщики или рыцари Круглого Стола. Говорили строго по очереди, хотя никто ее и не устанавливал. Зато и желающих перебивать соседа не обнаружилось. Первым с пояснениями вылез непоседливый Эстремадура. Он нарочно сейчас делал вид, будто в чудесной сфере не открылось для него фантастического явления, и, как заслуженный астрофизик, изначально ожидал он узреть нечто подобное, а сам всю последнюю неделю не мог говорить ни о каком другом предмете, едва лишь вернулся из путешествия к «началу мира».

– Выходит, опытным путем мы доказали истинность и полную состоятельность замкнутой модели Коперника. Следовательно, наша сфера – не что иное, как предпоследнее восьмое небо неподвижных звезд! Мы его осязали и созерцали. Я имею в виду: касались своими руками и видели своими глазами. Стало быть, вывод: Вселенная конечна! И Солнечная система в ней единственна! – Эстремадура важности ради далее взял патетические верхние ноты: – Как же ошибались старики Декарт и Эйнштейн, а следом за ними корифеи современности Рубинчик и Желтовский: «Господь Бог изощрен, но не злонамерен!» То есть не имеет злого умысла и не обманывает в открытии природных законов. Может, Господь и не злонамерен, утверждать не берусь. Но что Он великий шутник и лгунишка, теперь это факт. Небось потешается нынче над нами от души. Надо же, какой только ерунды не напридумывали эти самонадеянные людишки! Один закон сохранения энергии чего стоил! Фиговым листочком причинное место прикрывали. А вот вам и фигушки, простите за каламбур. У мира единственный Хранитель, и его творение мы с вами непосредственно узрели целиком! Это здорово!

– Простите, милый мой мальчик, но это ужасно! – возразил ему доктор Го, впрочем, особого ужаса в голосе китайского философа не прозвучало. Вообще, с тех пор как старый магистр предпринял экскурсию к зачарованной сфере, чувства его пришли в норму и перестали мутить и смущать разум. – Поймите, дорогой мой, выходится, у Высшего Начала есть личность. Ибо только осознающее себя способно так коварно обшутить. Тогда что же я преподавал ученикам на протяжении сорока годов?

– Да почти что то же самое! – упрекнул философа Эстремадура. – Разве вы не ощутили, какой эманационный поток исходит от поверхности «восьмого неба»? И разве это не чистая, бесконечная энергия «дэ»? Которая после распадается на потоки разнообразных частиц и излучений, творящих иллюзию заполненного в перспективе пространства. Мы видели и ее начало! А уж имеет свое собственное «я» ваше любимое Дао или не имеет, я думаю это его, Дао, личное дело!

– Разумеется, и конечно. Но плохо постижимо. Вообразите, сколько лет мне вменялось разумом отрицать антропоморфность божества, – доктор Го покачал головой-тыковкой с осуждением непонятно в чей адрес. – Я имею в виду подобие человека и Бога, не телесное, естественно, а духовно-сознательное. И что же? Правой в концах пути оказалась топорно исполненная книжонка, безвкусный перечень пастушеских и крестьянских басенок. Что именуется в западной культуре Святой Библией. И зачем тогда утруждали себя в размышлениях великие мудрецы моей собственной страны? И зачем вашему Господу спонадобилось морочить головы выдающимся и добродетельным в истине людям?

Магистр Го Цянь впервые выглядел как маленький рассерженный скорпион. Счастье еще, что без жала. Он озирался по сторонам, вопрошая ответа.

– Видимо, затем, чтобы не были они впредь столь уверены в своей истине. Бросьте, дорогой мой, это же прелестно! Восхитительно! – выкрикнула со своего места Кэти, уже она была хорошо навеселе. Но нынче на «Пересмешнике» многое сходило с рук. – Лучшая шутка, какая может существовать на свете, белом и черном. Совершенная в нравоучительности. И вообще, шут с ней, с этой шуткой. Нам бы подумать, что делать дальше. Неужто до скончания веков мы обречены скользить по бесконечному кругу? Пока наш замечательный кораблик не развалится от ветхости?

– Не развалится. Не успеет, – хмуро ответила Тана, молодая законная сеньора Эстремадура. – Говорю это с полной служебной ответственностью, как навигатор-протектор экспедиции. Странным образом, скорее всего из-за непосредственного соприкосновения со сферой, «Пересмешник» получает даровую энергию и ускорение, отчего быстрота его вращения непрерывно увеличивается.

– А у меня лысина заросла! – сообщил присутствующим «батальонный историограф» Цугундер и тут же смутился. – То есть какая там лысина, может, была небольшая плешь.

Кто-то прыснул, кто-то отвел глаза, Антоний не удержался, отпустил грубую древнюю остроту по поводу сравнительного анализа комиссарской лысины и голого седалища, освещенного по ночному времени двумя спутниками Марса.

– И ничего смешного! – оборвала его сеньора Тана, новый замужний статус отнюдь не добавил мягкости в ее способ общения с окружающими. – Я и говорю. Поток энергии чудовищный. За неделю гравинакопители полностью восстановили запас, истраченный в последние два года. А ведь у сферы никакого гравитационного поля нет, нечего накапливать и преобразовывать. Вообще! С одной стороны, энергия – это хорошо. Плохо только то, что стабилизаторы не справятся с нарастающим моментом вращения, и тогда нас попросту в один непрекрасный миг размажет по стенам.

Веселье и обиды на шутника Господа при этих словах корабельного навигатора-протектора как-то сразу утекли водой в песок. В кают-компании повисла выжидающая и оттого тревожная тишина.

– Если есть предложения, Монтана, говори сейчас, – велел Командор, не желая паники на борту.

– Предложение есть. Всего одно. Правда, малоприятное. Но другого выхода, на мой взгляд, нет и не предвидится, – сеньора Тана задумалась, словно подбирая подходящие и понятные всем выражения. – Надо задействовать гравитационный тормоз. На такой скорости, какую уже набрал «Пересмешник», это сильно чревато последствиями. Поэтому закрепить все, что можно, а что нельзя, отнести в безопасное место. Экипажу и пассажирам, без исключений, использовать амортизационные одеяла. Придется некоторое время потерпеть.

– А что толку? – возразил ей Галеон Антоний. – Ну, допустим, удастся затормозить. Если первоклассно повезет. Дальше повиснем в одной точке, как сопля в невесомости. Маневровых двигателей у нас не имеется.

Но тут на помощь Тане пришел внезапно оживившийся пан Пулавский:

– Нет, нет, Монтана права. Предположительно у сферы вообще отсутствует гравитационное поле. Ведь так?… А ежели так, стало быть, Солнце потянет нас назад.

– На столь огромном удалении?– недоверчиво осведомился Командор. – И пылинку не притянуть! Вспомните, дружище, школьный курс. Произведение масс, деленное на квадрат расстояния.

– Пылинку, конечно, не притянуть, согласна, – спокойно ответила ему Тана вместо замешкавшегося интенданта. – Только «Пересмешник» вовсе не пылинка. Мы можем искусственно увеличить его собственное, внешнее поле притяжения, скажем, до юпитерианского, то есть произведение масс на существенную величину возрастет. Правда, на это уйдет добрая половина нашего запаса из накопителей. Но теперь кораблю уже не надо странствовать сорок лет. Значит, много энергии нам все равно не нужно. Лишь бы хватило добраться назад. Едва мы стронемся с места и оторвемся от поверхности сферы, тут же включим ускорители на полную мощность, без экономии. Солнце задаст нам направление движения… И года за полтора вернемся.

В кают-компании спонтанно произошли беспорядочные звуки: нервозное покашливание, шарканье ногами, шумы от выдыхаемого с силой воздуха.

– А что, дорогая, это может сработать. Надо лишь как следует все рассчитать, – поддержал супругу Эстремадура. – Главное, на обратном пути мы не промахнемся мимо. Потому как более деваться нам абсолютно некуда. Все пути ведут в Рим, вот уж воистину!

Предложение Таны не стали откладывать в долгий ящик. Впечатление, по крайней мере, у Мадянова возникло такое, как если бы всю экспедицию в полном составе с мест подхватил необузданный и страстный порыв ураганного ветра. Никому не хотелось дожидаться той поры, когда разорвет стабилизаторы. Сфера сферой, но в обитель, находящуюся за ней, путешественникам пока рановато. Зазвучали хлесткие, как плеть, приказы Командора, усмиряющие пустую суету и одновременно направляющие деятельность с кривой дорожки бестолковости в нужное русло полезных мероприятий. Пан Пулавский спустя уже три часа выдавал одеяла, а доктор Мадянов проверял, все ли приняли, как должно, с двумястами граммами воды компенсатор перегрузок – противного, ядовито-купоросного цвета капсулу. Закончив инспекцию, Арсений улегся на свою койку последним, как штатный космо-биолог, он сейчас был главнее Командора. Доктор закрепил неприятно упругое одеяло, его тут же прижали, зафиксировав строго в нужном положении страховочные ремни, проворными змейками спустившиеся из потолочных гнезд. Он успел еще помолиться про себя и посулить черта непристойно ругавшемуся внизу соседу Антонию.

Автоматически запрограммированная функция торможения сработала спустя десять минут. Желудок Арсения сначала прилип к позвоночнику, а мозги попытались выбраться из черепной коробки, ребра отчетливо затрещали, и доктор к тому же совершенно на некоторое время оглох и ослеп. Изо рта непроизвольно потекли слюни, из пузыря выдавило остатки мочи. Чудом он сдюжил, не потерял сознание, для чего пришлось болезненно, до крови прикусить распухший язык. Где-то вдалеке от него уныло стонали аварийные мембраны оповещения. Однако мысль его продолжала работать четко, и она же вскоре донесла доктору, что «Пересмешник» замер в неподвижности. Тело Арсения вдруг обмякло и словно бы воспарило вверх, но амортизационный кокон был на своем месте. Ничего подобного произойти не могло. Теперь оставалось только ждать. Смешно сказать, прошло всего несколько жалких секунд, пока гравитационные стабилизаторы наводили должный порядок, Мадянову, напротив, показались они невыносимой вечностью.

– Чего разлегся? Дело сделано. Хотя и наполовину, – раздался ехидный голос над самым ухом доктора. Это Гент уже успел выбраться из амортизационной ловушки и теперь тащил с Мадянова одеяло. – Что-то нынче будет, – вздохнул его сосед и от души громко чихнул.

Прошло еще две недели. «Пересмешник», как и предсказывала Тана, оторвавшись от внутренней поверхности сферы, потихоньку набирал ход. Шли отныне прямым курсом на Солнце. До следующего экстренного торможения уже в системе. Где-то в районе орбиты Сатурна. А там свои подберут. Главное, они летели домой.

Как-то само собой, без объявления специального сбора, все без исключения члены удивительной экспедиции, полноправные граждане «Пересмешника» вновь сошлись в общей кают-компании. Один позвал другого, третий ответил за него, что надо бы непременно, четвертый пригласил пятого и шестого, Командор, осведомившись, куда это все идут, заторопился следом и – о чудо! – велел отозвать с вахты дежурного Антония. Словно бы даже ревностный служака Хансен почувствовал и уловил нечто, носившееся в корабельном воздухе, и это нечто, пока неопределенное, требовало настоятельного единения всех по месту и времени.

В общей каюте никто садиться не стал, напротив, возникло непрестанное движение, похожее на беспорядочное броуновское. Отдельные собеседники-молекулы сталкивались друг с другом, но диалогов не возникало, обращался каждый ко всем и отвечал на повисший в воздухе вопрос кто попало. Магистр Го Цянь включил внешнюю панораму, где отчетливо виднелась крошечной и далекой пока точкой родная, единственно настоящая звезда. Солнце, Амон-Ра, златокудрый Феб-Гелиос, воплощение Митры. Называй как хочешь, но лишь оно божественно подлинно, лишь оно не подделка. Никого уже не интересовали изображения кругового обзора. Хотя теперь, на достаточном расстоянии от последней сферы мира, роскошные галактики, пышные туманности и прочие небесные чудеса развернулись во всей красе; лживые и призрачные, они не манили больше. Прибытие поезда на Сен-Лазарский вокзал в кинотеатре братьев Люмьер, вот что это такое. Кадры сменяются, пока механик вращает ручку проектора.

– Что же мы расскажем, когда вернемся назад? – перебив общий шум и гам, спросил громко ощетинившийся усищами пан Пулавский. – Ведь люди ждут.

– Я уже получил ответ на свое сообщение о непредвиденном возвращении «Пересмешника». Система впервые нарушила радиомолчание. Крайне беспокоятся, ничего не понимают и спрашивают, что у нас произошло, – обращаясь к публике в целом, как римский консул к своему народу, озвучил пришедшее послание Командор. – Наших обстоятельств, разумеется, объяснять я не стал. Ограничился кратким заявлением: «чрезвычайное происшествие, жертв и разрушений нет». И довольно на этом. Пока.

– И правильно, – согласился с Хансеном «батальонный историограф». Бедняга Цугундер не знал, как отныне себя вести, как уполномоченное властью лицо и полноценный комиссар Совета или же как настоящий гражданин «Пересмешника». Помявшись немного, фон Герке-Цугундер выбрал разумный средний вариант. – На Земле я представлю отчет, но уж и вы, Командор, меня поддержите.

Хансен машинально и благосклонно кивнул, мысли его были сей момент далеко.

– Сиятельный пан, послушайте сами, что вы такое несете?– опять без спросу вторгся пан Пулавский, усы его возмущенно приняли почти вертикальное положение. – О чем вы собираетесь докладывать? О девятом небе и хрустальной сфере звезд? Вы только вообразите себе реакцию человечества! Я добрый католик, с пеленок молюсь Господу нашему Христу и матери его, деве Марии. И то! Ум у меня зашел за разум! А я полвека скитаюсь в пространстве, навидался всякого – романы в пору писать! Вы говорите, отчет. Массовая истерия, волна самоубийств, вот что будет. Надо молчать. Никому ни полслова.

Интенданту сразу же возразил доктор Го, оторвавшийся ради этого от созерцания экрана:

– Истина, какая бы она ни есть, принадлежит всем. Исключительно зло имеет претензию на тайну. Иначе бесплодные усилия, разочарования, упадок. Нельзя жить во сне и желать того же прочим. Посмотрите на госпожу Кэти. Сколько лет изыскала она разные ответы. И сколькие умы еще будут изыскать после нее. Если, конечно, госпожа Кэти скроется ото всех с найденным знанием: что мы в этом мире одни. Но запомните, одни не означает одиноки. Внимательно подумайте, ради нас и нашего ничтожества некто развернул целую картину мира. Значит, на взгляд стоило труда. Это возвышает человека и заставляет его вставаться в полный рост под небесами, – к магистру вернулось вдруг его прежнее лукавство. – Обратите взорами на уважаемого господина комиссара. Никакого психологического шока он не испытал жертвой, напротив, собирается писать отчет. Его вообще волнует больше сегодняшним днем, кем и как он будет, если вернется в свой дом на Землю. Или я не прав словесно, доктор Арсений?

Все без исключения обернулись к Мадянову, хаос движения прекратился, население «Пересмешника», словно сговорившись, картинно замерло на месте, даже и старый пират Хансен. Каждый ждал, что именно скажет сейчас корабельный Э-психолог. Арсений не мог не понимать: как раз в этот миг и только он один возьмет на себя ответственность решений о будущем великого открытия их экспедиции. Доктор колебался недолго, в глубине души он давным-давно все для себя определил. Но речь свою повел он неспешно, чтобы смысл ее доходил до умов и сердец постепенно:

– Когда-то, в незапамятные времена, человечество жило на плоской Земле, омываемой вечным океаном, и нисколько об том не тужило. Потом нашелся некий мудрец и сообщил всем, что Земля, оказывается, круглая. И знаете что? А ничего. Никакой катастрофы не произошло. Стали жить да поживать на шаре. Пока не стало скучно. Пока не сыскались новые мудрецы. Уж куда только наш подлунный мир не помещала людская фантазия! И в цилиндр, и в девять сфер, и в бесконечное пространство. И в центр Вселенной, и на обочину; и был земной шар то единственен, то один из многих прочих, – Арсений перевел дух, в полной тишине продолжил: – Даже Коперник не знал наверняка, лишь угадал из разнообразного числа вариантов. А мы проверили на опыте. И вот что я с уверенностью предрекаю. Человечество опыт наш легко переживет. Потому как станет с прежним пылом искать Бога. Но уже не на небе, а в самом себе. Будут катаклизмы, будут и войны. Они и раньше были. Ну полетит еще с десяток «Пересмешников» с пушками, молотками, панорамными трансляторами и прочей дребеденью. Ну напишут ищущие славы, хвастливые бездельники пару сотен томов на предмет: «Сфера. Что она такое?» Этим все и закончится. Опять станем жить и поживать далее. На верующей части населения открытие наше вообще никак не скажется. На то и вера, чтобы принимать без доказательств. Что же касается ученых-скептиков, то им что сфера, что явление Христа народу одинаково сомнительно: утешатся выдумкой, будто все инопланетяне нарочно подстроили. Так что, господин «батальонный историограф» Цугундер, пишите смело ваш отчет. Да покрасочнее. Это уже новая мифология, а не просто пересказ событий.

Доктор Мадянов закончил свою речь. Спустя мгновение вокруг него разом, словно по команде, прозвучало и упало с беспокойных и смущенных сердец облегчительное «уф!». У пана Пулавского опустились усы, Командор заулыбался, магистр Го Цянь что-то советовал уже вооружившемуся «гусиным» опахалом Цугундеру. Антоний подмигнул Кэти, прекрасная Тана взяла за руку мужа… Потом они стали подходить. По очереди, каждый со своими бедами.

Первый был Командор, за собой он тащил упиравшегося Крипто:

– Доктор давно все про тебя знает, не валяй дурака, малыш! – уговаривал он капризничавшего би-флайера. – Так что нам делать? Не сейчас, а когда вернемся домой? Антонию грозят большие неприятности, да и мне, грешному, тоже.

– Напротив, все случится к лучшему. Вы ведь теперь герои. Первооткрыватели. Тем более Антоний спас жизнь выдающемуся астрофизику Западного Союза, вдобавок уничтожил Огородного Билла, самого опасного пирата в системе. Кому какое дело, что когда-то он летал на би-флайерских шлюпах? Да и потом, сколько времени прошло! У людей, как правило, короткая память на собственные грехи. Цугундера не бойтесь, ваш приемыш – главный персонаж его нетленных летописей. Он за второго пилота Галеона Антония кому хочешь горло перегрызет. А вам, Командор, еще долго не будет сидеться на одном месте. Вот и радуйтесь, что помощник и наследник у вас уже есть. Может, и к сфере в другой раз вместе отправитесь.

Не успели они отойти, как тут же к доктору подобрался Цугундер, из-за его плеча застенчиво выглядывала металингвист Кэти. Комиссар зашептал Арсению на ухо:

– Я подумал и сделал ей предложение. Все равно второй такой дамы сердцу моему не найти, – и видя, что доктор воззрился на него в недоумении, комиссар пояснил: – Я о госпоже Мелоун. Она совсем не против переехать в Абу-Даби и даже сказала по секрету: этот город ей всегда нравился. Вы бы только поговорили с Антонием, чтобы не соблазнял ее больше?

– А вы, оказывается, умеете прощать. Похвально. Но я думаю, Антоний вам не помеха. Если Кэти решила так сама, он обнаружит на пути к ней наглухо закрытую дверь. Хотя мне не жалко, отчего же, поговорю.

Едва отошел Цугундер, как немедленно к доктору подбежала прекрасная Тана, за ней еле поспевал ведомый безжалостной женской ручкой кузнечик Эстремадура.

– Вы только послушайте, доктор, что он говорит! Взбесившийся рабовладелец! Ревнивый крепостник! – выкрикивала Тана нервную, гневную скороговорку. – Он хочет, чтобы я ушла из КосмоСпеца и безвылазно сидела на лунной станции подле него и его дурацкой звезды Полынь!

– Да поймите же, коллега! Я думал, мы будем вместе до конца наших жизней и не расстанемся ни на один день. Теперь она желает и дальше летать в экспедиции со всякими мужланами. А я не могу сопровождать! У меня же исследования! – противоречил Эстремадура, совершенно позабыв, что до возвращения «Пересмешника» по меньшей мере пройдет еще целый год.

Арсений вздохнул, ничего не оставалось, как делать привычную свою работу:

– Вы, сеньор Рамон, станете ее ждать. А вы, сеньора Тана, научитесь это ожидание ценить. И таким образом, чередуя встречи и разлуки, вы оба проживете счастливо много долгих лет. Вот и весь мой совет.

Обескураженные и задумавшиеся, супруги Эстремадура отошли. На их место заступил магистр Го Цянь, прежде учтиво поклонился.

– С просьбой о консультации, – скромно произнес он и, дождавшись одобрения, начал: – Этот последний год пролетит быстрее, чем думают многие. Поэтому время нужно использовать с толком. Я рассчитываю создать труд о возможном образе личности Высшего Начала. Не желает ли доктор Арсений присоединить себя в качестве эксперта?

– Духовный портрет Господа Бога? А что? Это может получиться занятным. Если имеется личность, значит, у нее имеется и психология. Пусть даже божественного свойства. Я не возражаю, – Мадянов поклонился в свою очередь.

Немедленно китайского философа сменил подданный Объединенного Иерусалимского Храма почтенный интендант Пулавский.

– Хватит с меня, – ворчливо отдуваясь, запыхтел в усы пан Збигнев. – Доставлю корабль в целости и сохранности, людей в здравом уме и теле, и адью! Как вы думаете, доктор, где лучше прикупить комфортабельный отсек? На южном куполе Венеры или мне стоит отправиться на Ганимед? Говорят, деляги из Великой Скандии отстроили там шикарный курорт для отставных военных и космических пилотов, удалившихся на покой. Пенсия мне полагается хорошая. Должно хватить.

– Поезжайте лучше в Богемию, ведь это ваша родина. Купите домик в Будейовицах или под Путивлем. А не хотите, так милости прошу на Валдай, у меня родной дядя, Григорий Афанасьевич, смотритель заповедника, он поможет подыскать хорошую дачку. Там рыбалка, у-у-у, вам и не снилось!

Снова и снова подходили они со своими заботами и тревогами, никак не могли разойтись. Арсений их не торопил, терпеливо отвечал на вопросы, давал советы, рассуждал и спорил, увещевал и прорицал. Корабельная жизнь привычно кипела и вращалась вокруг него. «Пересмешник» тем временем держал курс, панорамный экран отображал точку назначения. Единственно верно мерцала она с экрана. Почти потерянная в темноте пространства, еще такая далекая, но все же своя, теплая и родная, маленькая желтая лампа.

По команде «отбой!» наступает темное время суток.

Последняя солдатская мудрость

Content

Алла Дымовская
Маленькая желтая лампа