Айзек Адамсон

ТЫСЯЧИ ЛИЦ БЭНТЭН

ВСЕ ЭТО СПЛОШНОЙ ВЫМЫСЕЛ

У господина Накодо нет прототипа среди чиновников достопочтенного Министерства строительства, как и среди других сотрудников в любых министерствах Японии, Соединенных Штатов или прочих стран, за исключением Канады. Также у инспектора Арадзиро нет прототипа среди служащих Токийского городского департамента полиции. У него нет ничего общего и с замдиректора средней школы, где учился автор, даже не подумайте.

Человека в Белом не существует. Если однажды утром он появится в вашем гостиничном номере, немедленно свяжитесь с психиатром. Что касается существования Семи Богов Удачи, ну… это вообще-то ваше личное дело, в каких богов верить.

Как ни печально, все события, за исключением одного, связанные со Второй мировой, произошли на самом деле. Автору жаль, что он не выдумал все это, но увы.

Наконец, любое сходство между рыбой, описанной в этой книге, и любой настоящей рыбой, живой или дохлой, совершенно случайно.

Моей жене Чи-Су Ким за ее терпение и понимание

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ

Мы пробуждаемся от глубокого сна длинной ночи.

Как сладок шум волн под нами.

«Такарабунэ» (народная песня)

1

«ПАТИНКО СЧАСТЛИВОЙ БЭНТЭН»

Первые слова, которые он произнес за час, а я их прослушал. Они утонули в монотонности патинко, в бесконечном гомоне, а в нем слоями звон колокольчиков, и свист свистков, и бряцанье бубенчиков, и любые шумы, какие могут придумать разработчики игр, чтоб не дать вам думать. Из динамиков на гиперскорости неслась электронная танцевальная музыка, громкости хватало для промывки мозгов, но никто не танцевал. По-моему, вся эта публика не танцует годами.

— Вы не могли бы повторить? — попросил я.

Новая струя шариков покатилась по передку автомата — сочетание пластика и металла, попытка смешать все цвета видимого спектра. Гомбэй потянулся вперед, выгнув шею на манер жирафа. Глаза вылезают из орбит, словно игра в буквальном смысле его затягивает. Когда все шарики скатились, он оглянулся на меня, лицо застыло в неподвижной полуулыбке.

— Жизнь совсем как патинко, — сказал он. Затем повернул ручку, и новые шарики каскадом побежали через лабиринт препятствий.

Патинко — на тот случай, если вам повезло и вы никогда не видели, как в него играют часами без остановки, — это своего рода комбинация пинбола и «однорукого бандита». Игра состоит в следующем: поворачиваете ручку и смотрите, как сотни металлических шариков катятся по вертикальной доске, утыканной металлическими штырьками. Игроки надеются, что некоторые шарики попадут в специальные отверстия на доске, — так можно заработать еще шарики. Потом шарики меняются на призы, а призы — на деньги. Вуаля. Серьезные игроки скажут, что в патинко полно разных стратегий и навыков, но игра эта — отнюдь не сёги.[1]

И я понятия не имел, каким боком жизнь похожа на патинко, но сейчас приходилось брать от Гомбэя все, что можно. Я записал цитату в блокнот — из нее выйдет хорошее вступление доя статьи про Гомбэя в «Павших звездах». Это серия заметок о знаменитостях прошлых лет, из разряда «где они сейчас», для журнала «Молодежь Азии».

С самого начала я был против. Пашей аудитории плевать на забытых звезд — мы ведь журнал для подростков, доказывал я. Надо кайфовать от настоящего, здесь и сейчас прославлять очередную прыщавую гиперболу, а не заниматься раскопками окаменелых знаменитостей, которых убили неудачи, дурные решения и ход времени. Детки, протестовал я, не интересуются тем, как все идет наперекосяк; истории о неудачах так же уместны на страницах «Молодежи Азии», как реклама страхования жизни или участков на кладбище.

То была одна из лучших моих тирад на редакционной летучке «Молодежи Азии», а пользы — кот наплакал. Часа четыре спустя я находился на высоте тринадцати тысяч футов над землей, на борту «Боинга-747». направлявшегося в аэропорт Нарита. Я летел брать интервью у звезды-однодневки Гомбэя Фукугавы, чья история такая неудачная, что нарочно не придумаешь.

Когда я наконец его нашел, он прятался от яростного июльского солнца в прокуренном подвале «Патинко счастливой Бэнтэн»[2] — второразрядной галерее игровых автоматов в торговом пассаже «Амэяёкотё» рядом со станцией Уэно в Токио. Гомбэй сильно отличался от своих старых фотографий из пресс-кита. Обвислые нечесаные лохмы и землистая кожа, потому что Гомбэй, когда не спит, вечно сидит под люминесцентными лампами. Раньше его знаковой фишкой был нелепый лимонно-желтый комбинезон, но сейчас он в невзрачном сером плаще, а туфли словно побывали в бетономешалке. Где-то с час назад закончилась его игровая карточка, но он уломал меня купить ему еще шариков на тысячу йен. Не удивительно, что он подсел на патинко. С тех пор как его дуэт «Лимон+Лайм» возглавлял японские хит-парады, судьба его так отмутузила, что он, наверное, отождествлял себя с шариками патинко.

За последние два часа я только и узнал о Гомбэе Фукугаве, что он смотрит на патинко очень и очень серьезно. Так серьезно, что выстроил вокруг этого целую фаталистическую философию. Я уже давно сообразил, что ответов на вопросы не получу, и просто сидел рядом с ним на хрупком стульчике, записывая афоризмы о патинко, которые Гомбэй время от времени бормотал себе под нос, и наблюдая, как дым бесчисленных сигарет клубится под зеркальным потолком. Утомившись, я стал себя развлекать, развязывая и снова завязывая шнурки на остроносых ботинках. Но вот шнурки завязаны, как мне нравится. Тогда я принялся считать, сколько людей в галерее носят очки.

Тут я и увидел девушку перед автоматом дальше в нашем ряду. Голова опущена, волосы рассыпались по обнаженным плечам. Белое платье без рукавов, сшитое для мест покруче подвального зала патинко, и девица, судя по ее мине, об этом знала. Кстати, очки она не носила.

В первую очередь я обратил внимание на родинку. Такую не проглядишь — штука размером с половину драже ракушкой прицепилась к краю левой ноздри. Наверное, все физические недостатки сконцентрировались в этом на-, росте, потому что в остальном девушка была хоть сейчас на картинку в календарь — из-за таких вот девушек жалеешь, что в году не пятнадцать месяцев.

Раньше, едва взглянув на подобную женщину, я бы сразу начал разносить свою жизнь вдребезги. Но теперь я старше и, может, немного мудрее. Теперь я в курсе, что есть и другие способы испортить себе жизнь, помедленнее. А у этой девушки наверняка были жертвы помоложе.

Так что я посмотрел на нее еще раз.

Перед ней стояла зеленая пластиковая корзинка со стальными шариками; девица же таращилась на автомат как потерянная. Кроме нее, женщин в зале не было, и, по-моему, она вообще не играла. Скорее медитировала, пытаясь достичь сознания патинко. Что-то в ней было не так. Глядишь на нее, и чувство такое, будто среди ночи зазвонил телефон и замолк, едва ты схватился за трубку.

— Жизнь совсем как патинко, — заключил Гомбэй, выдавая каждое слово как отдельную мысль. — Потому что жизнь — это игра случая. То есть чаще всего проигрыш. Отдаешь больше, чем получаешь. Корни патинко — в поражении. Когда уступаешь неизбежному.

— Ага, — откликнулся я. — Почему?

— Игру изобрели на исходе Пятнадцатилетней войны. Которую вы называете Второй мировой.

Только я раскрыл рот, чтоб задать следующий вопрос, как Гомбэй поднял руку. Я заткнулся, а он снова повернул ручку. Один шарик попал в V-зону, открыв два «Магических тюльпана Магии» и включив электронный дисплей посреди автомата, как в обычных «одноруких бандитах». Выпало лимон, лимон и макрель. Автомат выплюнул пять или десять шариков в лоток, и Гомбэй снова заговорил:

— Во время войны Япония производила фантастическое число шарикоподшипников. Для самолетов, линкоров, подводных лодок и прочего в том же духе. В один прекрасный день Япония капитулирует. Война внезапно кончается. Танки демонтируют, оружие уничтожают. Все ценное либо украдено и продано на черном рынке, либо конфисковано американцами. Но металлические шарики остаются. Тысячи, может, даже миллионы — на фабриках и складах. Просто лежат, и все. Никто не знал, что с ними делать. Но на одном из таких складов работал какой-то парень, из породы изобретателей. День за днем он смотрел на ящики с бесполезными металлическими шариками, пытаясь найти им применение. И однажды, как гром среди ясного неба…

Лишь тогда я расслышал, что справа от меня какой-то шум. Будто сильный дождь по жестяной крыше. Гомбэй продолжал говорить. Весь день молчал, а тут на тебе, прорвало, но я перестал записывать. Шум стал громче. Я оглянулся через плечо.

По полу катились тысячи шариков — подскакивали и вертелись между автоматами, бешеный побег из тюрьмы; сверкали под люминесцентным светом, празднуя свободу неистовым движением, одновременно гипнотическим и загадочно прекрасным.

Девушка, сидевшая перед безумным каскадом, вдруг боком упала со стула и забилась в конвульсиях на полу. Стройные носи лупили по перевернутой корзинке, расшвыривая остатки шариков. Из ее автомата посыпались еще шарики. Лоток джекпота уже переполнился, и шарики рушились из него потоком, рикошетом отскакивая от пола.

В зале никто, кроме меня, этого даже не заметил.

Я спрыгнул со стула, уронив блокнот, и рванул к упавшей женщине. Пришлось шаркать подошвами по полу, чтобы не наступить на шарики. Те сотнями кружились под ногами, отскакивая от ботинок. Время растянулось в замедленном темпе сна, гвалт превратился в низкую далекую пульсацию, и на секунду мне показалось, что я иду по океанскому дну.

Бедра девушки вскинулись, выгнутая спина напряглась и застыла. Покрасневшие щеки, зажмуренные глаза, в уголках рта — пена.

Наконец я добрался до женщины и повернул ее на бок. Пиджака у меня не было, так что пришлось скинуть ботинки и подложить ей под голову, чтоб она не билась об пол. Когда мой взгляд упал на ее нижнее белье, до меня с опозданием дошло, что надо бы одернуть ей подол пониже, пристойности ради. Интересно, подумал я, надо из-за этого угрызаться? Или сама эта мысль — уже угрызения совести? Шум зала вернулся — и с лихвой. Непрерывный грохот басов и мои собственные идиотские мысли — того и гляди череп лопнет.

Вдруг Гомбэй отпихнул меня, сунул руку в плащ и ткнул мне в лицо сотовый. Я тупо уставился на него, не въезжая, как это он оторвался от игры.

— Вызови «скорую»! — заорал он.

— Но у нее просто…

— Давай быстрее!

Телефон оказался крошечный, цифры как на шпаргалке, но мне удалось набрать номер. Я прижал телефон к одному уху и зажал рукой другое, пытаясь отключиться от безжалостного техно-бешенства и какофонии игровых автоматов. Двое работников галереи в черно-желтых полосатых жилетах заинтересовались и теперь двигались к нам. Я наконец дозвонился до диспетчера, сообщил ей свое имя и рассказал, что произошло. Та спросила, есть ли у девушки какой-нибудь документ дли «скорой». Я попросил диспетчера подождать.

— Поищи ее удостоверение личности! — крикнул я Гомбэю.

— Надо ей сунуть что-нибудь в рот?

— Что надо?

— Что-нибудь, а то она язык проглотит?

— Это миф, — ответил я. — Как свободная любовь или экономика постепенного стимулирования.

— Какого симулирования?

Я отмахнулся. Женщина упала как раз под огромным динамиком на потолке, так что слышно было только музыку.

— Ищи документы! — повторил я.

— Что искать?

— Поищи водительские права или медицинский полис, хоть что-нибудь!

Гомбэй кивнул, упал на колени и начал рыться в ее сумочке от Луи Вюиттона. Служащие зала, две рабочие пчелки, посмотрели на женщину, потом друг на друга; а вокруг рядами сидели безмолвные мужчины, зачарованные блеском металлических шариков. И плевать они хотели на все, кроме игры.

— Это что тут за херня?

Хриплый голос принадлежал менеджеру. Невысокий парень с желтыми от никотина зубами, закатанными рукавами рубашки и неудачным начесом на лысине. Его взгляд метнулся к двум юным коллега м-бездельникам, к женщине в белом платье, потом обежал рассыпанные шарики и наконец остановился на нас с Гомбэем.

— Это что тут за херня? — повторил он. Парнишки-шмели пожали плечами. Гомбэй на секунду бросил рыться в сумочке девушки и крикнул:

— У нее приступ!

— Что у нее?

— Судороги, — пояснил я.

Менеджер кивнул и с подозрением всмотрелся в Гомбэя. Хоть и не по своей воле, тот усмехался, точно для него рыться в сумочках жертв судорог — идеальный способ провести день. Менеджер стрельнул глазами в шмелей. Те торопливо поклонились и с жужжанием разлетелись, а менеджер снова уставился на женщину на полу:

— Мне вызвать «скорую» или как?

Я ткнул пальцем в телефон, который все еще прижимал к уху. Менеджер хрюкнул и вытер пот со лба. Гомбэй бросил попытки найти какой-нибудь документ и встал, сунув руки в карманы плаща. Я хотел было сказать диспетчеру, что мы ничего не нашли, но та уже повесила трубку. Так что я вернул телефон Гомбэю. Мы помолчали.

Первым заговорил менеджер.

— Та еще кадрица, а? — заговорщицки сказал он. — Не считая этой штуки на носу.

Не знаю, что такое кадрица. Я глянул на часы, вспомнив, что слышал краем уха — мол, судороги в среднем длятся пару минут. Толку чуть, я же все равно не знал, когда начался приступ. Мы глядели на девушку в белом платье, а та потихоньку перестала дрожать, мышцы расслабились, и она вытянулась на полу. Она глубоко спала. Безумная музыка заиграла еще громче и быстрее, распухая в крещендо. Я заметил, что Гомбэй и менеджер не просто смотрят, а прямо-таки бессовестно пялятся. Проследив за взглядом Гомбэя, я понял, что псу под хвост все мои усилия сохранить девичью благопристойность. То-то они так вылупились.

Тут в кадр протолкнулись четверо парней в бледно-зеленых униформах — команда «скорой». Они спросили у меня, что произошло, и я рассказал. Их главный заявил, что с девушкой все будет путем, только не надо ее будить. Наверняка через несколько секунд сама проснется. Так что мы не стали ее будить. Я рассматривал ее родинку. Я пытался не смотреть, но куда бы я ни кинул взгляд, глаза все равно возвращались к родинке.

Прошло двадцать минут.

Медики занервничали. Двое со щелчком натянули латексные перчатки и стали проверять у девушки пульс. Двое других исчезли и через несколько секунд вернулись с каталкой, но та оказалась слишком широкой и не пролезала между автоматами патинко. Проползло еще десять минут. Наконец медики решили, что лучше бы отвезти девушку в больницу. Осторожно уложили ее безвольное тело на носилки, привязали вместе с сумочкой и унесли прочь. Выволакивая ее из зала, все четверо протискивались между автоматами, подняв носилки над головой. Мужчины в зеленом, несущие белую фигуру сквозь клубы сигаретного дыма и гул музыки. Точно похоронная процессия из параллельной вселенной.

А игроки в зале так ничего и не заметили. Всё крутили рукоятки, словно так и надо. Когда парни из «скорой» ушли, мы трое — Гомбэй, менеджер и я — переглянулись, потом посмотрели туда, где лежала девушка. Там бесцельно перекатывалось несколько блестящих шариков. Кроме них, остались еще мои ботинки.

— Думаешь, оклемается? — спросил Гомбэй.

— Конечно, — ответил я. — Все будет нормально.

В чем я не был уверен. Я мало что знаю о судорогах, но наверняка девушка должна была проснуться еще до того, как ее унесли. Тут закончилась песня, и на долю секунды зал погрузился в тишину, если не считать металлического шороха автоматов. А потом воздух взорвался очередным синтезаторным смертоубийством. Новая мелодия звучала точь-в-точь как предыдущая, только в этой были «дзинь-дзинь» вместо «бип-бип». Может, в наши дни это считается вообще иным музыкальным жанром.

По-прежнему глядя в пол, менеджер закурил.

— Пошлю-ка я сюда механиков, пусть разгребут этот бардак.

С этими словами он развернулся и потрусил на поиски шмелей.

Буквально через две секунды Гомбэй рухнул на пол и принялся собирать шарики. Сперва я решил, что он помогает менеджеру навести порядок. Но потом заметил, что Гомбэй не складывает шарики в корзинку, а запихивает в карманы потрепанного плаща.

Гомбэй глянул на меня снизу вверх, и, по-моему, в глазах его мелькнула грусть. Отстраненное осознание того, что тырить беглые шарики довольно-таки паскудно. Может, я и ошибся. Гомбэй в ловушке у собственного лица: судя по вечной его гримасе, в мозгу у него бродят исключительно мягкие и приятные мысли.

2

ОТЕЛЬ «ЛАЗУРНЫЙ»

На всю восточную Японию, плавя все рекорды, обрушилась жара, а в огромном Токио она возрастала, как и все остальное. Промышленные миазмы, выхлопные газы, мили асфальта, поглощающего солнечный свет, воздух из бесчисленных кондиционеров и тепло тел примерно двадцати миллионов людей — все это помогло солнцу стать еще на несколько градусов жарче. По идее начало июля — сезон дождей: стопроцентная влажность и ливни каждый день с вероятностью девяносто процентов. С тех пор как я приехал, влажности хватало, вот только она отказывалась превращаться в дождь. Мои потовые железы восприняли засуху как личный вызов и вовсю старались затопить город собственными силами, когда я вошел в вестибюль отеля «Лазурный».

Отель «Лазурный» с синим цветом и рядом не лежал. Он планировался как морской отель и должен был стать частью проекта «Морской парк „Одайба“» — искусственного острова, отчасти выстроенного из мусора в Токийском заливе. Отель собирались возводить рядом с Морским научным музеем, и инвесторы решили наизнанку вывернуться, но превратить саму гостиницу в аттракцион — мини-версия «Морского Мира»[3] с обслуживанием номеров. Но тут встряли какие-то теневые, невероятно сложные закулисные сделки, связанные с недостроенной площадкой для гольфа в пригороде, проблемами с банковскими кредитами и пустым офисным небоскребом в сотнях миль от Токио, в Осаке, так что инвесторов отеля «Лазурный» с Одайбы выперли.

Проблема была в том, что они уже заключили контракты с архитекторами, строительными компаниями, дизайнерами интерьера, поставщиками аквариумов и экзотических рыбок и так далее. Разрыв контрактов означал бы нарушение гармонии и потерю лица по-крупному, не говоря уже об огромных убытках. Решив не отказываться от своих планов, спонсоры отеля выбрали новое место, в районе Кёбаси. И вот так морской отель очутился рядом с центром Токио, на приличном расстоянии от соленой воды.

Все это я узнал вчера от Моржа. Морж был не дурак потрепаться.

Я вытер пот со лба и нажал кнопку на конторке портье. По вестибюлю разнеслись первые семь нот «Морячка Пучеглаза»[4] на фоне шума волн. Слушая искусственный прибой, я глядел на сотни маленьких серебристых каракатиц, снующих туда-сюда в массивном аквариуме за конторкой. Все движения абсолютно гармоничны, каждый моллюск плывет синхронно со всеми остальными, никаких отстающих, никакого выпендрежа. Чисто японское видение идеального подводного общества.

— Добрый вечер, господин Чака, — произнес Морж, выныривая из задней комнаты.

Морж — это гостиничный управляющий, на нем сшитая на заказ униформа с тугим высоким воротником, эполетами и орденскими планками. Такую надел бы пронафталиненный прусский морской офицер в день парада. Среди нарядных ленточек и дешевых медалей почти затерялась табличка с именем владельца — адмирал Хидэки.

— Добрый, Морж.

— Простите?

— Адмирал, — поправился я. — Добрый вечер, адмирал.

Под носом у него, почти закрывая губы, скрючились усы с проседью, размером с волосяную накладку. Адмирал он там или кто, пока у него эти усы, я про себя смогу называть его только Моржом.

— Надеюсь, вас все устраивает в отеле «Лазурный»?

— Угу. Спокойное плавание.

— И вам нравится «Сад Осьминога»?

— Номер идеальный.

— Отлично, — подытожил он. — Возможно, теперь вы хотели бы совершить тур?

С той секунды, когда я накануне вечером зарегистрировался в гостинице, он уже дважды приставал ко мне с этим туром. Судя по его унылой мине, когда я отказывался, он от меня не отвяжется. Но на этот раз у меня серьезная отмазка — надо позвонить новому боссу в Кливленд. Так что я отвесил Моржу почтительный поклон и сбежал в «Сад Осьминога».

«Сад Осьминога» — это подвальное помещение, декорированное серыми обоями цвета линкоров и аквариумом вместо окна. В аквариуме ютилась одинокая золотая рыбка размером с палец на моей ноге. Рядом с аквариумом висел заламинированный плакат с надписью примерно по-английски.

ДАВАЙТЕ О КАРПЕ

Эта рыба признаются как благородный карп.

Для Японии, карпы (кой) дороже всего за их мужество и преданность. Они видятся за удачу, с фестивалями, устраиваемыми к их уважению.

Этот карп — кохаку кой, празднуются за их многоуважаемые красно-белые рисунки. Такие как снежные цветы и рисунки пальцев, ни одни не соотносятся. Карп созревает до размеров почти два фут длины и они — мирный образец и могут возможно испытывать щедрое долголетие.

Давайте насладимся дружбой карпа!

Но это был не благородный карп с многоуважаемыми рисунками, а заурядная золотая рыбка. Кстати говоря, знать не знаю, почему номер назвали Садом Осьминога. Осьминога тут напоминала разве что отвратная люстра над кроватью. В отеле «Лазурный» мало что имело смысл, но я только потом разобрался, какое это странное место. Тогда было уже слишком поздно.

Золотая рыбка махнула хвостом и хмуро уставилась на меня через всю комнату. Я щелкнул выключателем, сбросил ботинки и заглянул в свой блокнот.

«Жизнь — как патинко. Потому что жизнь — это игра случая… проигрыш. Корни патинко — в поражении… в капитуляции».

(Вторая мировая, танки, шарикоподшипники на складах

Не успел я закрыть скобки, мое интервью прервали странное зрелище потока шариков на полу и женщина в судорогах. А может, это и не важно — интервью зашло в тупик. Вся работа зашла в тупик. По-моему, Гомбэй не виноват, что не хочет говорить ни о чем, кроме патинко. При его-то жизни не мне его винить.

Как я сказал, Гомбэй раньше был в поп-дуэте: пара, мужчина и женщина под названием «Лимон+Лайм». Типа Донни и Мари Осмонд.[5] Жизнерадостные тексты, песен — но-танцевальные номера, улыбчивее рекламы зубной пасты. Гомбэй был лимоном. Лайм. Айко Симато, погибла дождливой ночью семь лет назад, когда Гомбэй разбил свой мотоцикл на Радужном мосту. Вдобавок к совместным выступлениям у них был роман.

Когда произошла авария, в активе у них имелся лишь один хит под названием «Солнце в моем сердце». Песня ворвалась на эстраду после того, как ее использовали в рекламе цитрусового дезодоранта в стиле унисекс под названием «Офелия». Почему его так назвали, понятно только японцам. Японская музыкальная сцена славится калифами на час, но до катастрофы раскрутка дуэта только-только набирала обороты. Гели б не эта авария, «Лимон+Лайм» наверняка выдали бы по крайней мере еще один хит, использовав интерес к своей первой песне. Эти в общей сложности пять минут пятьдесят секунд музыки дали бы им как минимум год славы, бесчисленные появления на телевидении и несколько сотен миллионов йен. Ребята были бы обеспеченны на всю оставшуюся жизнь, при условии, что менеджеры не ободрали бы их как липку.

Не то чтобы дуэт «Лимон+Лайм» был исключительно талантлив. С тем же успехом музыку за них мог бы сочинять компьютер с помощью алгоритма поп-клише. Не музыка, а одноразовый полуфабрикат. Взрослые, которым по идее есть из чего выбирать, впаривают ее детишкам, которым выбирать не из чего. И что касается внешности, дуэт ничем не выделялся. Оба довольно симпатичные в этакой излишне смазливой манере, но любая теле-поп-сенсация довольно симпатична в этакой излишне смазливой манере.

«Лимон+Лайм» выделяла харизма. У Гомбэя и Айко, Лимона с Лаймом, было нечто загадочное — неуловимая, непостижимая аура суперзвездности. Нельзя было вырвать дуэт из контекста, представить вне сцены, обычными людьми, которые заняты обычными делами. Вообразить, как они чавкают лапшой, стригут ногти на ногах или болеют простудой, — невозможно. Нельзя было даже представить их врозь. Их талант и гений заключался в иллюзии, что ребята существуют только как единое целое, только внутри волшебной и неприкосновенной вселенной под названием «Лимон+Лайм».

Авария навсегда разбила эту иллюзию, саму эту вселенную. Айко сломала шею и погибла моментально. Гомбэй выжил, но размазал большую часть лица по шестидесяти метрам покрытия недавно отстроенного Радужного моста.

Инцидент вызвал шумиху в прессе. Некоторые еженедельники вынюхивали скандал: заявляли, что в момент аварии Гомбэй был пьян; намекали, что в отношениях дуэта не все было гладко; и даже говорили, что роковую аварию подстроили головорезы из якудза, нанятые конкурирующим поп-дуэтом. Но все эти россказни ни во что не вылились. В конце концов — просто беспечный парень, который ехал слишком быстро в дождь. Может, старался произвести впечатление на подружку, как мог бы сделать любой из нас, глупых мальчишек.

Гомбэй пережил свою ошибку, а вот его карьера — нет. Те, кто держал его на поводке, должны были понять, что все кончено. Но либо их ослепила жадность, либо подвела достойная восхищения, но безнадежно неуместная преданность. Короче, они попытались заново выпустить Гомбэя на сцену, уже соло.

Потянулись месяцы восстановительной пластической хирургии. После того как над Гомбэем вовсю потрудились скальпелем и отшлифовали кожу, лицо у него стало практически неподвижным. Черты застыли в приятной, нейтральной мине человека, улыбающегося шутке, недостаточно смешной, чтоб над ней рассмеяться. Если на фотографиях это смотрелось довольно мило, то на видео неподвижная ухмылка напоминала маску и тревожила. Из-за этой жуткой улыбки на ум так и лезли мысли об аварии и о том, что вторую половинку дуэта уже не вернуть.

Через год после аварии Гомбэй выпустил новый сингл, но тот прошел незамеченным. На какое-то время агент нашел парню безликую работу: озвучка радиореклам и редких мультяшных телешоу, но через пару лет и этот источник иссяк. В последний раз публика слышала о Гомбэе года три назад, когда тот засветился на страницах таблоидов после инцидента с воровством в «Фэмили-Март»[6] в Комагомэ. «ВЫЖАТЫЙ ЛИМОН» — кричали заголовки. На фотографиях Гомбэй улыбался, но, с другой стороны, иначе-то он не мог.

А теперь кливлендский журнал «Молодежь Азии», бестселлер среди чтива для подростков, делает из Гомбэя «Павшую звезду». Я счел своим долгом подать финальное прошение об остановке эксгумации.

Я поднял телефонную трубку и набрал номер.

На другом конце мира Сара ответила на звонок.

Она спросила, звоню ли я для того, чтобы снова подать в отставку.

Тут был не слишком забавный подтекст, как и в большинстве наших шуток. Сто лет назад Сара пришла в «Молодежь Азии» девятнадцатилетней крутышкой с талантом, какой еще поискать. Я научил ее кое-каким приемам журналистики для подростков, и мы вроде стали командой. Потом мы стали чуть больше, чем команда. Некоторое время все у нас было хорошо, но когда мы попытались определить, что же такое это «все», оно перестало быть хорошим.

Теперь, спустя годы, все вдруг изменилось.

Эд, мой редактор на протяжении пятнадцати лет, ушел в отставку ради спасения здоровья физического и умственного. К тому моменту, как доктора наконец выдвинули ему ультиматум, он выпивал по шестнадцать чашек кофе вдень и дымил как паровоз, выкуривая столько сигарет, что за один только его счет половина табачных лоббистов Америки могла щеголять костюмами от Армани. Покидая «Молодежь Азии», Эд попросил меня стать его преемником, но меня не привлекала перспектива сидеть в Кливленде как приклеенный. Лучше всего у меня получалось держать нос по ветру, тусоваться с детишками и находить сенсации прямо на улицах. Я объяснил, что приковать меня к письменному столу — все равно что приговорить Джими Хендрикса к акустике. Блин, да все равно что заставить его играть на гавайской гитаре.

Эд ответил, что он — простой работяга и не отличит гавайскую гитару от Йоко Оно, но зато знает кое-что о счастливых шансах: такой шанс стучится в дверь всегда потихоньку и никогда — дважды.

Все равно спасибо, сказал я. Первая мысль — лучшая.

Но когда у меня появилась эта первая мысль, я понятия не имел, что вторая мысль Эда — сделать такое же предложение Саре. Я не знал, что она бросит работать на ущербное сетевое детище нашего журнала, generasiax.com, и вернется в команду. И уж конечно я думать не думал, что она станет моим боссом.

Когда это произошло, я закатил несколько истерик (Сара объявила, что я вел себя как чихуахуа с синдромом Туретта[7]), угрожал подать в отставку и пару недель бродил по офису как пришибленный, заново осмысляя принцип «первой мысли». Слава тебе господи, затея с Гомбэем Фукугава позволила мне сбежать от редакции за тысячи миль, но все равно мне думалось, что это своего рода наказание.

Нет, ответил я Саре, я звоню не для того, чтобы подать в отставку.

Звоню я для того, чтобы повторить еще раз: по-моему, эта история с Гомбэем — не такая уж блестящая идея. Сара заявила, что мне платят не за повторения, а за то, что я пишу. Журнал порядком раскошелился на мою поездку в Токио, и моя работа — найти Гомбэя Фукугава и сделать статью.

Я сообщил, что уже его нашел. Та еще задача, добавил я, — постоянной работы у Гомбэя нет, адрес неизвестен, и даже бывший агент забыл его напрочь. Я поведал Саре, как прочесал все притоны патинко в Нижнем городе, как по ходу дела наполовину оглох и намотал порядочно миль на спидометре ботинок. Теперь, когда я наконец отыскал Гомбэя, я перед ботинками в долгу.

Передай своим ботинкам, что жизнь — это путь, а не цель, посоветовала Сара.

Я ей велел не цепляться к моим ботинкам. А что касается Гомбэя, ловить тут нечего. Просто парень, которому вконец не везет, и меньше всего ему нужно, чтоб его невзгоды вытаскивали наружу и размазывали по всему журналу.

Сара учуяла кровь.

— В чем его проблема? — спросила она. — Алкоголь? Наркотики? Он нюхает клей? Западает на проституток? Сам стал проституткой? Детская порнушка — так? Наверняка так. Или смена пола. Халтурная операция по смене пола. Детская порнушка с детишками, сменившими пол! Нет, культ. Педофилический…

— Патинко, — перебил я. — Просто дебильный патинко, Сара.

На секунду в трубке повисла тишина. Мне так хотелось думать, что Сара решает, не отказаться ли от этой истории — вообще от всей серии статей «Павшие звезды», — но кто знает, какие шарики крутятся в ее голове. Мне этого никогда не понять, по попыток я не бросил. Труднее всего избавиться от худших привычек.

— Просто напиши статью, — вздохнула Сара. И отключилась.

А я стоял с трубкой в руке, слушая гудки. Это становится моим любимым развлечением.

3

ЧЕЛОВЕК В БЕЛОМ

Меня разбудил ужасный шум и ркзкий свет, а с потолка на меня опускался восьмирукий стеклянный монстр. Потом до меня дошло, что монстр — всего лишь люстра, а вопит противопожарная сигнализация. Мои мозги бодренько работали еще несколько секунд, но затем выкинули белый флаг. Человеку, сидящему в кресле у изножья моей кровати, объяснения не было.

У человека были аккуратно подстриженные белесые волосы, а кожа такая восковая и бесцветная, будто он провел все лето в подземной пещере. Человек сидел в кресле-ракушке, с геометрической точностью закинув ногу на ногу, демонстрируя стрелки на брюках, такие острые, что впору сасими резать. Он сосредоточенно затягивался сигаретой, струйки дыма плыли к потолку, где и клубились вокруг орущей сигнализации. Несмотря на белые брюки, белый пиджак, белую рубашку и белый же галстук, я все равно был уверен, что он из плохих парней. Еще ни разу в мировой истории ни один хороший парень не носил галстука.

— Я так понимаю, вы сюда пришли не рыбку покормить.

Кажется, он меня — не услышал, так что я повторил то же самое, перекрикивая сигнализацию. На этот раз он отреагировал: разлепил тонкие губы и покачал головой — три миллиметра в одну сторону, три в другую. Человек сидел, но я все равно увидел, какой он миниатюрный. Изящный, идеальные пропорции — как манекен из элитного магазина одежды для жокеев.

— Это номер для некурящих, — сказал я. — Сигнализацию слышите? Не курить.

Человек пропустил мои слова мимо ушей, только откинулся на спинку кресла и ждал, закутавшись в кокон из густого, почти жидкого дыма. Мы оба посидели и послушали вой сигнализации. Судя по лицу человека, можно было подумать, что это «Лунная соната».

— Поговорить не хотите? — проорал я.

Нет ответа.

— Ладно. Я вызываю охрану.

Прикрыв глаза, белый кент выпустил к потолку очередной клуб дыма. Не разберешь, где кончается дым, а где начинается сам человек. Я поднял телефонную трубку и прислушался. Гудка нет.

На другом конце комнаты металась в аквариуме золотая рыбка, оранжево-желтое пятно отскакивало от стеклянных стенок. Рыбка крутилась и билась, будто пыталась выплюнуть крючок. Тянулись минуты, громкие и раздражающие.

Интересно, подумал я, кто же прислал этого парня. За многие годы я завел в Токио кучу врагов — профессиональный риск, если ты журналист и пишешь для подростков. Может, это менеджер какой-нибудь группы, которая играет по кафешкам эмбиент-дрип-хоп и которую я разругал в пух и прах. Может, кого-то расстроила моя критика его любимой манга про вампира-инопланетянина, борющегося с преступностью под личиной продавца обуви. А может, это шестерка из якудза, ревнующий свою несовершеннолетнюю подружку, которая прицепила на стену мой портрет. Как бы там ни было, я усек, что будет драка, и я буду к ней готов.

Но Человек ь Белом мне еще не угрожал. Он меня вообще едва заметил. К тому же в то утро мне просто не хотелось драться. Хотелось выпить чашечку кофе, читая про какого-нибудь политика-реформатора, которого на этой неделе заловили на получении взяток. Но и это получится у меня не раньше, чем я разберусь со странным человечком в изножье моей кровати.

— Хорошо, — прорычал я. — Где пожар?

Человек в Белом вынул изо рта сигарету с изяществом, какое обычно приберегают для чайных церемоний, и бросил ее в мусорную корзину рядом с комодом. И ни единого слова. Зевнув, я вылез из постели.

— Накину что-нибудь, — крикнул я. Стою как идиот, в одних трусах, тыча пальцем в сторону ванной, и ору на этого парня. — Когда вернусь, скажете мне, что вы тут делаете.

Вытащив откуда-то латунную зажигалку размером с небольшую ручную гранату, человек движением запястья поджег следующую сигарету. Я протопал по комнате, схватил брюки и белую рубашку, зашел в ванную и захлопнул дверь. Наспех умылся и оделся. Через несколько секунд сигнализация заглохла. Когда я вышел из ванной, Человек в Белом исчез. Весь дым испарился, будто его и не было.

Я вышел из номера, спустился по лестнице и покинул отель.

Трафик уже был плотным: вдоль Сёва-дори цепочкой вытянулись машины, а по тротуарам бесшумно сновали пешеходы. Я оглядел улицу, но мой гость в белом как сквозь землю провалился. Вместо него я обнаружил приткнувшийся к обочине серый «астон-мартин». Перед машиной стоял мужчина в черном костюме, смахивающий на медведя. В одной руке он держал раскрытый зонтик, в другой — табличку с моим именем. Дождя не было, так что, наверное, зонтиком он от жары прикрывался. Черта с два поможет. Даже в этот утренний час воздух был горячим, липким и практически неподвижным.

Я подошел к мужчине, словно прогуливаясь, и вежливо кашлянул.

Тот отвлекся от своих мыслей и секунду непонимающе таращился на меня, потом заговорил:

— Вы господин Билли Чака?

— Все может быть, — ответил я. — Работаете на Анну Вонг?

— Кинозвезду Анну Вонг?

— Точно, — сказал я. — Потому что если да, лезьте обратно в свою тачку и скажите мисс леди Вонг, что в мое представление о романтике не входит роль второго банана для шимпанзе в штанах. Может, я старомодный, может, даже немного наивный, но я не лох. Так ей и передайте.

— Я не шофер мисс Вонг.

— Нет? Тогда, наверное, шимпанзе.

Мужчина сложил зонт.

— Господин Чака, пожалуйста, простите мою поспешность, но я вас уже заждался. У меня исключительно особенное приказание отвезти вас к моему хозяину, почтенному господину Накодо. Могу я со всем уважением попросить вас, господин Чака, пожалуйста, сесть в машину, пожалуйста?

Я не знал никакого господина Накодо, но и на «астон-мартине» никогда не ездил. Даже понятия не имел, что они существуют вне джеймс-бондовских фильмов. К тому же у шофера было исключительно особенное приказание, да и имя мое на табличке написали правильно. Прежде чем сесть в машину, я еще раз огляделся в поисках Человека в Белом, но тот так и не появился на горизонте. Может, его работа заключалась в том, чтобы разбудить меня и заставить выйти из гостиницы. В нашем очень сложном мире правит очень узкая специализация.

Я забрался в салон, размером побольше и обставленный получше, чем мой гостиничный номер. Кружевные чехлы на сиденьях с обивкой из белоснежной кожи, телевизор с плоским экраном на спинке шоферского сиденья, кокосовый освежитель воздуха, который мог бы пахнуть и поменьше. Водитель залез на свое место, завел мотор, и мы отчалили. Говорить мне было неохота, так что я включил телевизор.

Минут десять я играл с пультом, на котором хватило бы кнопок, чтобы управлять марсианским зондом, потом наконец остановился на мультике про мальчика-супергероя, совершающего добрые дела при помощи мочи. Пока мы стояли на светофоре, супергерой, пописав, затушил пожар, струей сбил котенка, застрявшего на дереве, и сорвал ограбление банка, помочившись в бензобак тачки, на которой хотели сбежать грабители. А я-то все эти годы столь негероически использовал писсуары.

Отвлекшись от телевизора, я уставился в окно. «Астон-мартин» пробирался на юго-запад сквозь лабиринт улиц, окруженных бесконечным архитектурным паноптикумом. Все и всяческие мутации бетона, стекла и металла слились в плотную мешанину, и казалось, что ей не будет конца. По-моему, половину зданий вывернули наизнанку. Длиннющие металлические лестницы спиралью обвиваются вокруг строений, ржавые трубы плющом взбираются на стены, во всех направлениях тянется путаница проводов и кабелей. А над этим хаосом — утреннее небо, затянутое грязно-белой дымкой со слабым намеком на дождь.

Скоро мы оказались в шумном интернациональном гетто Роппонги. Где-то рядом было американское посольство; интересно, не туда ли мы направляемся. Может, меня наконец депортируют. В последнее время я не совершал никаких преступлений, но полицейские из Токийского городского департамента полиции, вставляющие мне палки в колеса, уже много лет пытались запретить мне въезд в Японию. Благодаря медлительности их заведения и общей неразберихе я вот уже почти десять лет жил взаймы. Это доказывает, что даже у бюрократии есть свои плюсы.

Наконец мы добрались до района Арк-Хиллз.

Узел Акасака-Роппонги, также известный как Арк-Хиллз, — это мини-город, расположенный на самой дорогой земле в Токио, который славится самой дорогой недвижимостью в мире. Арк-Хиллз — один из тех роскошных районов, что были построены в безмятежные восьмидесятые, когда японские конгломераты раскупали собственность по всему миру, от Гонолулу до Хельсинки, украшали корпоративные офисы полотнами Ван Го га и раздавали членство в дорогущих гольф-клубах в качестве новогодних премий. Многие дома в самом Токио по большей части напоминали клетки для кроликов, выстроенные из массивных железобетонных блоков, очаровательные, что твоя стиральная машина. А вот район Арк-Хиллз мог похвастаться краснокирпичными многоэтажками и сногсшибательными мраморными фасадами, какие скорее увидишь в стране, где умение создать хорошую видимость — элемент национального характера.

Но создание Арк-Хиллз было самым что ни на есть неприглядным. С помощью практики под названием дзи-ягэ компании по торговле недвижимостью нанимали головорезов из якудза. Те угрозами заставляли владельцев земли продавать участки по дешевке, так что компании скупали целые кварталы, а потом продавали их застройщикам втридорога. Чтобы запугать людей, им в окна швыряли кирпичи, подбрасывали на порог дохлых кошек, а еще использовали проверенный временем метод, столь горячо любимый бандитами по всему миру, — неожиданный полуночный визит. Парням из якудза нравилось думать, будто они — современное воплощение Бусидо, пути воина, однако я что-то не припомню никаких дохлых кошек в «Книге Пяти Колец» Мусаси.[8]

С другой стороны, якудза по крайней мере не делает секрета из своей криминальной сущности, не то что сговорившиеся между собой застройщики, всемогущие строительные компании и продажные политиканы со своими незаконными играми. Как в любом высокоразвитом капиталистическом обществе, в Токио крупнейшие преступления оставались безнаказанными, потому что и преступлениями-то не назывались. Они назывались «повседневный бизнес».

Мы повернули направо как раз перед гостиницей «Общеяпонских авиалиний» и двинулись дальше по узкой улочке. Через полминуты после того, как мы проехали Башни Арк-Хиллз, шофер свернул направо у испанского посольства. Машина остановилась перед изукрашенными коваными воротами в высокой каменной стене. Мне пришло на ум, что такие ворота скорее увидишь в каком-нибудь сельском поместье в Англии, а не в центре Токио. С жутким скрежетом ворота внезапно распахнулись, и за ними вытянулась подъездная дорожка, обсаженная двумя рядами невысоких вишен.

4

КАК СЛАДОК ШУМ ВОЛН

Деревья росли точно по линейкк — одинаковой высоты, с одинаковыми известковыми пестицидными кольцами у корней. По-моему, даже число веток на каждом дереве было одинаковое. Ветки тянулись в утреннее небо, умоляя о дожде.

Впереди среди буйных зарослей мерцал хаос из призматического стекла и хирургического хрома. Судя по тому, как растения атаковали травянистый холм, заросли не окружали дом, а скорее из него улепетывали. Отлично их понимаю. Дом был почти такой же неприличный, как цена земли, на которой он стоял. Эдакая трехэтажная катастрофа, сплошь резкие углы и блестящие поверхности. Вчерашнее забытое видение завтрашнего дня.

Не успел я и рта раскрыть, как водила открыл дверцу и ткнул пальцем в сторону дома. Как будто я не заметил. Я оглянулся на кованые ворота в каменной стене. Вдали, прямо над, верхушками деревьев, виднелась токийская телебашня — липовый Эйфель, единственное напоминание о том, что я все еще в мегаполисе.

Я вылез из машины и зашагал к дому по дорожке сквозь нечто типа сада. Кипарисы сцепились с бильбао, деревья гинкго боролись с соснами, а на земле вовсю шла война между колючим кустарником, хризантемами, львиным зевом и еще кучей цветочков, названий которых я не знал, хоть убейте. Никакого тебе классического японского ландшафта, где все мелочи дотошно соединены в максимальную гармонию, а растения подстрижены и подрезаны, и вообще над ними трясутся, как над хилыми детишками. При взгляде на этот сад хотелось не медитировать, а хвататься за мачете.

Рядом с домом блестел под солнцем маленький пруд. Две дорические восьмифутовые колонны подпирали воздух там, где, как я понял, был парадный вход. Между колоннами торчал мужик в старомодном костюме дворецкого, прямиком из благонравного британского детектива. Он как будто стоял там уже лет двадцать и еще не закончил эту процедуру.

— Добрый день, господин Чака, — поздоровался он. — Полагаю, вы здесь ради встречи с господином Накодо, так?

— Как скажете, — ответил я.

Дымку над головой сверлило добела раскаленное солнце. Я слушал цикад, ворон и далекие автомобильные гудки; шуршал остроносыми ботинками по дорожке и думал, за каким же чертом я сюда приперся. А потом вслед за слугой зашел в дом.

Я, по обычаю, скинул ботинки, а слуга протянул мне пару блестящих пластиковых шлепанцев с именем Накодо на подошве, напечатанным китайскими иероглифами. Потом слуга отфутболил меня другому парню в таком же костюме дворецкого. Тот повел меня сквозь шикарный лабиринт, который этот господин Накодо звал своим домом.

По-моему, дизайнер интерьеров сговорился с ландшафтником, поскольку дом выглядел что твой ночной кошмар после целого дня, проведенного в музее с толпами народу. Картины, скульптуры и всякие дорогущие штучки были кучами напиханы по всем углам и щелям. Сдается мне, что коллекцию подбирали так же тщательно, как обычную банду линчевателей. Наверняка этот хлам стоил дороже, чем вея моя зарплата за три или четыре оборота печного колеса смерти и реинкарнации.

Поплутав по закоулкам и очутившись в маленькой комнате, я развалился в шикарном кожаном кресле. Дворецкий сказал, что господин Накодо вскоре присоединится ко мне, и предложил чаю или кофе. Я отказался, и слуга ушел, оставив меня в кабинете. В сравнении с другими комнатами кабинет был практически пуст. Окна затянуты тяжелыми шторами, в центре комнаты громоздится огромный стол, а стены увешаны черно-белыми снимками в рамках.

Минуты, прихрамывая, бежали друг за дружкой, я сидел в кресле и пересчитывал пылинки там и сям. Пылинок нашлось немного. Не успел я заскучать, как услышал позади жужжание.

В трех-четырех футах от меня сидел старик в инвалидном кресле. Невозможно хрупкое тело сплошь укутано в узорчатое многослойное кимоно, а над узлом черной и золотистой ткани торчит голова. Меня как стукнуло — этот сморчок сидит тут с самого начала, с тех пор как я зашел в комнату. Старик беззубо улыбнулся в мою сторону, и я осклабился в ответ.

— Мы пробуждаемся от глубокого сна длинной ночи, — заявил он, качая головой и ухмыляясь. Его череп туго обтягивала кожа, тонкая, как пергамент.

— Чего?

— Мы пробуждаемся от глубокого сна длинной ночи.

— Это уж точно, — согласился я, не въезжая, о чем это мы вообще. — Вы господин Накодо?

Сморчок не ответил. Захлопнул рот, и его лицо обмякло. Потом он снова едва слышно заскрипел:

— Как сладок шум волн под нами.

Я уж было собрался опять, как болванчик, кивнуть в знак согласия со сладким шумом волн, но тут старикан ткнул рычаг на своем кресле, с жужжанием проехался но ковру и вылетел прямиком из комнаты. Я даже затылка его не видел — только кресло катится по пустому кабинету, сворачивает влево и исчезает.

А я остался сидеть, соображая, что же это было.

Так ни до чего и не додумавшись, я встал и решил глянуть на фотографии по стенам. В основном безрадостные групповые портреты серьезных мужиков в костюмах. Крутые воротилы позировали на фоне больших логотипов больших компаний или сидели вокруг больших столов в безликих залах заседаний. Попалось и несколько снимков повеселее, на воздухе, где политиканы со смутно знакомыми физиономиями что-то открывали, кромсая ленточки. На лица натянуты улыбки, жесткие и неуклюжие, как церемониальные шляпы, в которых политиканы позировали.

Только потом до меня дошло, что общего на этих фотографиях, кроме жуткого дефицита joie de vivre.[9] На каждой торчал один и тот же тип. Круглолицый мужик средних лет в сером костюме. Сперва его трудно было выцепить, но потом я понял, в чем фокус. Он всегда ошивался на краю кадра, словно вот-вот улизнет со снимка. А еще, по-моему, этого мужика никто не учил улыбаться в камеру.

— Простите, что заставил вас ждать, — раздался голос за моей спиной.

Тип с зализанными волосами, открывающими широкий лоб, выглядел в точности как на фотографиях, разве что слегка вылез на передний план. Костюм дорогой и сшитый на заказ, но пузо все равно торчит. Он прошаркал в комнату, закрыв дверь, а я тем временем боролся с искушением насвистеть мотивчик «Вот идет слоненок». Мужик щелкнул выключателем, но светлее в комнате не стало.

Он подошел к большому столу красного дерева и сел. Я снова плюхнулся в кожаное желеобразное кресло. Если припомнить, надо мне было насторожиться, еще когда мужик нс поклонился. Должен был прозвенеть тревожный звоночек, потому что мужик не дал мне визитку, не повторил предложение слуги выпить чаю и не извинился за то, что дом у него не такой большой, как дома в Америке, хотя это и неправда. Мне бы прямо тогда поднять трубку и вызвать копов, но я был счастлив забить на этикет и узнать наконец, за каким хреном я тут очутился. Не знал я, насколько это затянется.

— Господин Чака, — заговорил мужик. — Меня зовут господин Накодо, и я хотел бы поблагодарить вас. Не знаю, есть ли у вас… — Он замолк, упершись взглядом в стол. Потом откашлялся и начал заново: — Я не знаю, есть ли у вас дети, но, возможно, вы в состоянии вообразить трудности. Во всяком случае, я привез вас сюда, дабы сообщить, что я перед вами в величайшем долгу за то, что вы помогли Миюки.

— Помог Миюки?

— Да. Моей дочери. Большое вам спасибо.

— Большое вам пожалуйста.

— У вас развитое чувство чести.

— Я вырос в Кливленде.

— Сожалею, что мне незнаком этот город.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Я вот с вашей дочкой незнаком. С той, которой я вроде как помог. Не поймите меня превратно — я ценю родительскую благодарность. Я ее просто тоннами огребаю за то, что пишу. И я отвечу на письма поклонников, дам автограф, устрою вам симпатичный тур по редакции, если заглянете к нам в Огайо. Вот только мне совсем не в кайф незваные гости, которые вламываются в мой номер.

Накодо застыл в кресле, сверля меня глазами. Потом скрючился и тяжко вздохнул. Определенно, этому парню не хватает властных манер. А я-то думал, они ему полагаются по чину, при таком-то доме.

— Вы довольно хорошо говорите по-японски, — сказал он.

— Это что, плохо?

— Наоборот. Все же, боюсь, возникло недопонимание.

Вам не выучить японский, пока не усечете, что «недопонимание» имеет, грубо говоря, девять миллионов разных значений. Меньше всего мне хотелось недопонять, что он имеет в виду под «недопониманием», так что я захлопнул пасть и уставился на мужика.

— Господин Чака, знаете, почему вы здесь?

— Голова дохлой кошки?

Это ответ на один из коанов, но я их вечно путаю. Я прикинул, что если повторять это всякий раз, когда нечего сказать, авось кривая вывезет. По-моему, Накодо не впечатлился.

— В самом деле не имеете представления? — спросил он, наморщив лоб.

Я потряс головой. Накодо так и торчал за столом, глядя в никуда. Лицо у него было того же строгого пепельно-серого оттенка, что и костюм. Что-то в нем было такое, от чего мне стало его жаль, хотя, казалось бы, с чего?

— Миюки, моя дочь… можно сказать, что она стала чужой, отстранилась.

Накодо задумался над фразой, шаря глазами по комнате, будто искал телесуфлера.

— Да, думаю, именно так. 'Отстранилась. Против моей воли она решила не поступать в университет, она была склонна… ну, даже не знаю, как сказать. Кажется, она использовала термин «найти себя».

Прежде чем продолжить, он ждал от меня подтверждения. Половина японской разговорной практики — знать в точности, когда и как помычать в ответ, чтобы говорящему было спокойно. Однако я просто кивнул. У меня день не задался с самого утра, так что плевать я хотел, спокойно Накодо или нет.

— Безусловно, мы с её матерью воспитывались не на таких идеях, — наконец продолжил он. — Вряд ли мы думали о том, чтобы найти себя. Даже сейчас мне сложно понять точное значение этого термина. Но я знаю, что молодежь теперь другая. Весь мир другой. И я помню, каково это — быть молодым.

Тут он еще раз тяжко вздохнул. Взгляд стал рассеянным, и через секунду Накодо закончил:

— Вообще-то не совсем так. Иногда у меня ощущение, что мои воспоминания — из чужой жизни. Странно, не правда ли? Господин Чака, вы помните, каково это — быть молодым?

— Ну да, наверное. Прямо как сейчас, только еще больше.

— Ммм-да, — пробурчал Накодо.

Он задумался на секунду, потом встал из-за стола и начал мерить комнату шагами. Он говорил, а я смотрел на него. Да, у пего нету властного стиля, как у хозяев мульти-миллионных домов, но вот от собственного голоса он тащится, как все большие шишки.

— Время уходит, забирая с собой столь многое, — говорил Накодо, сцепив руки за спиной. — Молодые становятся взрослее, взрослые стареют, старики умирают. Лепестки вишни осыпаются, снова расцветают и снова осыпаются. Строят и сносят здания, на их месте возводят новые здания. Одно за другим, и наконец уже не узнать улицу, на которой рос. Старые обычаи просто перестают существовать, как и люди, которые их соблюдали. Как бегущие облака. Говорят, что времени подвластно все, что даже воспоминания меняются. Но я думаю — правда ли это? Неужели ничто не остается прежним? Неужели перемены — единственное, что неизменно?

— Если вы притащили меня сюда отвечать на такие вопросы, я вас жутко разочарую.

На секунду Накодо просто застыл, весь в своих мыслях. Потом кивнул и медленно пошел обратно к столу. Сел, положив сцепленные руки на стол.

— Простите меня. В последнее время то и дело впадаю в такую сентиментальность. В общем, я просто хотел сказать, что жизнь сегодня, наверное, совсем другая. Для молодых людей.

По-моему, эта мысль была ему не по вкусу.

— Короче говоря, когда Миюки исполнилось двадцать, я разрешил ей покинуть дом. Найти квартиру и гоняться за этой мечтой «найти себя». — Он глубоко вздохнул и потемнел лицом. — Я пожалел об этом своем решении. К счастью, по моей просьбе кое-кто за ней приглядывал. Отчеты этих людей были очень тревожными. В самом деле, очень. Я приказал Миюки вернуться домой. Когда я объяснил ей почему, она обвинила меня в том, что я за ней шпионю.

— Вроде так оно и было.

— Ради ее же безопасности. Есть масса причин, по которым человек с моим положением сочтет такие предосторожности необходимыми.

— Все может быть, — сказал я. — Но есть масса причин, по которым вашей дочке это могло встать поперек горла. Она молодая женщина, в самом соку. Может, хочет иметь шанс самой пройти по миру, без папочки, который вечно сопит над плечом. Посмотрите с этой стороны, тогда легко понять, чего она так хотела слинять от… ну, от всего этого.

Господин Накодо слегка скривился, потом опустил грустные очи долу.

— Я всегда завидовал способности иностранцев прямо выражать свои мысли.

— Я не хотел…

— Пожалуйста, не извиняйтесь. Искренность — это привилегия, которой мы, японцы, обладаем слишком редко. Но, господин Чака, боюсь, вы не понимаете. Моя дочь исчезла.

Вот оно, после всех хождений вокруг да около. Я все равно не въезжал, каким боком имею к этому отношение, но выпытывать не собирался. Когда возьмешь интервью у стольких людей, узнаешь, что чем меньше просишь, тем больше тебе дадут.

— Это случилось вчера, — сказал Накодо. — Я послал водителя забрать дочь из ее квартиры в Минами-Аояма, но Миюки там не оказалось. Потом, примерно в пять часов пополудни, как мне сообщили, у нес случился тяжелый эпилептический припадок в заведении, известном как «Патинко счастливой Бэнтэн». Зал рядом со станцией Уэно. В отчете говорится, что мужчина по имени Билли Чака позвонил в «скорую». Машина из больницы Токийского университета приехала через несколько минут. Медики положили мою дочь на носилки. Но не успели они дойти до машины, как Миюки проснулась. Команда «скорой» сказала, что, едва они вынесли Миюки на улицу, она просто развязалась, спрыгнула с носилок и убежала. С тех пор ее никто не видел.

— Это была ваша дочь?

— Была. И есть. Миюки, моя дочь.

Я вспомнил, как Миюки лежала, а шарики патинко медленно катились по полу. Вокруг стояли шмели, девушка спала, Гомбэй с менеджером таращились на ее нижнее белье. И конечно, я вспомнил ее родинку.

— Вы видели этот ее припадок, правильно?

— Точно, — подтвердил я.

— Понятно, — протянул он, со вздохом кивая. — Скажите, с ней был еще кто-нибудь?

— Я никого не видел. Она сидела одна.

— Вы уверены? Я кивнул.

— Это подтверждает отчет моих людей, — сказал он. — И все же я надеялся, что вы видели с ней кого-нибудь до ее исчезновения.

— Что конкретно вы подразумеваете под «исчезновением»?

Накодо уставился на собственные пальцы.

— Она просто испарилась после инцидента в зале патинко. Бесследно, как говорится. Без единой зацепки. С тех пор ее нет.

— Но это было меньше суток назад.

— Тем не менее я беспокоюсь.

По-моему, парень держит дочурку на коротком поводке. Я бы понял, отчего он на ушах бегает, если бы девочке было пятнадцать или шестнадцать, но ей двадцать лет. По-моему, девочка не слишком жаждет вернуться к папочке. Побывав в доме Накодо, не могу ее винить.

— Это судороги вас так беспокоят? — спросил я.

— Отчасти. У нее нет врожденной склонности к эпилепсии и никогда не было судорог. Могу только догадываться, почему у нее случился приступ.

— А вы загляните в какой-нибудь зал патинко.

— Все же судороги — лишь один штрих в целом тревожной картины. Я беспокоюсь о ее безопасности и здоровье.

— А причины для этого есть?

— Причина в том, что я — ее отец, господин Чака.

— Господин Накодо, — начал я. — Вам это наверняка придется не по вкусу. Но я тут послушал все, что вы мне рассказали, и мне кажется, что ваша дочка не исчезла. Может, она просто дала деру.

Он задумался над моими словами или сделал вид, затем покачал головой.

— А может, дело в мальчике, — добавил я.

— У нее нет бойфренда. Мои люди уверили меня в этом.

— Тогда, значит, что-то вы темните. Вы сказали, что она уже попадала в переплет. Вот с этого места поподробнее можете?

Секунду он глядел мне в глаза, потом снова опустил взгляд. Зуб даю, что-то в вашей жизни не так, если вам нужны «люди», чтоб выяснить, есть ли у вашей дочери дружок. Накодо потряс головой, словно думал о том же. Он было заговорил, умолк, снова заговорил:

— Возможно, вы правы. Наверное, я слишком тороплюсь с выводами. Как многие родители. Уверен, Миюки может о себе позаботиться. Как вы говорите, ей девятнадцать…

— Двадцать.

Накодо глянул на меня озадаченно.

— Вы сказали, ей двадцать лет.

— Ах да, — ответил он. — И в самом деле. Ей исполнилось двадцать пару месяцев назад. Видите, что со мной делают эти волнения. Я вдруг почувствовал себя ужасно глупо, что потревожил вас своими семейными проблемами. Слушаю себя и понимаю, что превратился в старую мямлю.

Не успел я вежливо возразить — дескать, он всего лишь кажется мямлей средних лет, — как Накодо уже встал, обошел стол и протянул мне руку:

— Господин Чака, простите за беспокойство. Я очень надеюсь, что вы меня понимаете.

Я ничего не понимал, но, вероятно, такое можно понять, только когда у тебя есть девятнадцати- или двадцатилетняя дочь. В общем, я встал и потряс ему руку, улыбаясь так, будто в мире самое важное — это Накодо с его хлопотами.

— Кстати, мне сказали, что вы пишете для журнала.

— Я журналист, — сказал я. — Журнал «Молодежь Азии».

— Признаю, что не имел удовольствия читать его.

— Он для молодежи. Для подростков.

— О? Должно быть, увлекательная работа.

Судя по его тону, он считал мою работу такой же увлекательной, как налоговый кодекс. Хотя, с другой стороны, он, видать, из тех, кто тащится от налогового кодекса. По-любому сцена скоренько превращалась в подобие тех свиданий, когда вы оба знаете, что поцелуя на ночь не будет, а вот симпатичная прощальная реплика никак не придумывается.

Накодо поскреб в затылке. Я разгладил несуществующие морщинки на брюках. Мы обменялись серией неуклюжих улыбок. Только я начал кланяться, как он снова протянул мне руку. Затем мы поменялись ролями и попробовали еще раз. А потом оба сдались.

— Был рад познакомиться с вами, господин Чака, — сказал он.

Судя по фотографиям, он был рад перезнакомиться с толпами народу, но все равно эта фраза у него получалась корявой.

— Мне жаль, что это не случилось при более мирных обстоятельствах. Вас немедленно отвезут обратно в гостиницу. Еще раз простите за беспокойство.

Он открыл передо мной дверь. Выйдя из комнаты, я уперся взглядом в картину в дальнем конце коридора. Я не заметил ее раньше, или ее просто не было видно с моего места в кабинете. Скорее второе, потому что такую картинку не проглядишь. Липовый Уорхол[10] размером с рекламный Щит, пять одинаковых портретов Миюки в ярких тонах — флюоресцентно-оранжевый, неоново-синий, пенно-розовый. Лицо получилось не слишком похожим, но художник точно отразил ее главную черту. Родинка на холсте была размером с шар для боулинга.

— Кстати, — спросил я, — что это за человек в инвалидном кресле?

Накодо печально улыбнулся:

— Видимо, вы познакомились с моим отцом. Надеюсь, он вас не побеспокоил. Иногда с ним такое бывает.

— Да все в порядке.

— Среди самых старых людей в районе Минато он — четвертый. Так что мы, в общем, гордимся им. Однако видели бы вы его, когда он был помоложе. Такой сильный, гордый человек. Даже когда-то был красивым. — Накодо на секунду задумался, потом добавил: — Господин Чака, может, это прозвучит ненормально, но иногда мне кажется, что самое жестокое в жизни — это продолжать жить.

— Согласен, — сказал я. — И впрямь звучит ненормально.

Накодо скупо ухмыльнулся и дернул головой. К нам подошел дворецкий. Я хотел сказать Накодо, чтоб он не парился по поводу дочери, что наверняка она вернется, что обычно такие дела рассасываются сами собой и большинство детишек вырастает без проблем. Но не успел я открыть рот, как Накодо поблагодарил меня за любезность, развернулся и ушел по коридору. Я смотрел, как он, шаркая и сгорбившись, идет меж двух бронзовых львов, охраняющих холл, и радовался, что я — не миллионер с юной дочкой. А еще радовался, что я — не юная дочка папаши-миллионера. Не то чтобы я счастлив быть собой, но могло быть и хуже. Я бы мог быть Гомбэем.

5

ПРОФЕССОР КУДЗИМА

Вспомнив про Гомбэя, я решил, что не мешало бы проверить его историю о происхождении патинко. Вообще-то проверка фактов — страшная нудятина, и я легко мог бы сделать это по Интернету в Кливленде, но в Кливленде я не желал и вспоминать о патинко. С этой мыслью я велел водиле Накодо забыть про отель и отвезти меня в Канда-Дзимботё. Я хотел повидаться с профессором Кудзимой. Когда-то он преподавал историю в университете Нихон, а теперь у него был букинистический магазин.

Я познакомился с Кудзимой несколько лет назад, когда работал над статьей продвижение «Бездомным — айкидо». Правительство выделило денег на эту шарашку под названием «БА!», основанную на идее, что если научить бомжей айкидо, это даст им чувство собственного достоинства и дисциплину, нужные, чтобы жизнь у них снова наладилась. Но все пошло наперекосяк: по задворкам вспыхнули потасовки, и еще было несколько громких случаев, когда бомжи перетянули одеяло на себя, начистив рыла молодежным бандам в парке Ёёги. При подготовке к Кубку Мира копы устроили шмон в бомжевом городке в парке Синдзюку, началась свалка, и некоторым из токийских крутых полицейских поломали носы. Тут чиновники Кубка Мира ФИФА задались вопросом на миллион баксов: если токийские копы не могут приструнить кучку занюханных бомжей, живущих в картонных коробках, как же они рассчитывают контролировать пьяных вусмерть хулиганов, вооруженных сувенирными самурайскими мечами? Так накрылось медным тазом движение «Бездомным — айкидо».

В рамках статьи мне хотелось дать историческую справку о том, как Токио обращается со своими бездомными. Один из коллег порекомендовал мне Кудзиму, и мы с ним сразу поладили. Если такое с Кудзимой вообще реально. Завязать с ним разговор — все равно что с толкача завести подлодку, но уж если речь заходила об истории, Кудзима мог говорить часами.

Опять же, если эта история была не о нем самом. Закоренелый холостяк, Кудзима когда-то был восходящей звездой в университете Нихон, но потом внезапно ушел оттуда в самом расцвете, в тридцать шесть лет. Невероятное событие, учитывая, что уж если ты пустил корни в японском университете, там тебя разве что не цементируют. Когда я спросил Кудзиму, почему он ушел, он процедил только, что все было очень «сложно». Так что я связался с кое-какими источниками и раскопал, что Кудзиму «ушли» на пенсию раньше времени после скандала эндзё косай в 1989 году. Я не мог представить Кудзиму, ввязавшегося в «свидания за деньги» со студенточкой, но людские поступки вечно превосходят мое воображение. Да еще пример Эда научил меня, что кризис среднего возраста может буквально за несколько месяцев полностью изменить личность человека. Есть шанс, что я сам вдруг начну с ума сходить по гольфу, носить хаки и докеры и со страшной силой переться от фильмов Рона Говарда.[11] Даже думать об этом страшно.

Водила подкинул меня до Ясукуни-дори — широкой улицы, идущей вверх по холму к храму Ясукуни. Этот памятник выстроили в честь японских жертв войны. В последние недели храм напропалую склоняли в международной прессе, так как японский премьер планировал официальный визит в храм, дабы выполнить предвыборное обещание. И Корея, и Китай заявили официальный протест японскому правительству, потому что в храме покоились останки казненных военных преступников класса А, ответственных за чудовищные зверства по всей Азии. Официальная реакция японского правительства была в общем такой же, как реакция на все щекотливые вопросы, относящиеся к войне: правительство хранило молчание, отделываясь расплывчатыми заявлениями о новом столетии сотрудничества всех азиатских наций.

По-моему, очень правильно, что книжный магазин профессора Кудзимы стоял в тени (. два ли не самого заметного в Токио напоминания об этой темной главе в истории нации. Сколько мы знакомы, Кудзима все время проводил исследования и писал книгу о городе времен войны. Его скандальное увольнение из университета практически гарантировало, что труд его жизни никогда не выйдет в свет, но Кудзиму это не остановило. Наверняка он работал над своей книгой и в тот момент, когда я, толкнув дверь, вошел в книжный магазин «Хапран».[12]

Пробивая себе дорогу сквозь высокие кучи книг, наваленные в витрине, сквозь летучие пылинки, с улицы в глубину комнаты сочился неровный свет. Тут профессор Кудзима изучал некий таинственный фолиант размером с телефонный справочник. Его письменный стол служил, во-вторых, прилавком, в-третьих, картотекой и, в-четвертых, пожалуй, мусорной корзиной, так он был завален бумагами. Занимательное, должно быть, чтиво — меня Кудзима даже не заметил.

Судя по виду «Ханрана», люди сюда вообще нечасто заглядывают. Единственный свет шел с улицы, а в комнате витал некий дух, что роднит все бизнесы на грани банкротства в любой точке мира. Обреченность, банальный ежедневный фатум цифр, идущих не в ту графу. Только зайдешь в такое место, сразу настроение падает ниже плинтуса.

— Профессор Кудзима, — позвал я. — Сто лет не виделись.

Он дернул головой, раскрыл рот и пару секунд недоуменно пялился на меня своими щелочками, как будто не узнал.

— Билли Чака, — возвестил он.

— В яблочко. Как дела?

— Что вы тут делаете?

Я спросил его, здоровается ли он так со всеми покупателями, и он криво улыбнулся. Одна эта улыбка сказала мне о состоянии «Ханрана» больше, чем банковские документы. Кудзима чуть постарел и чуть подурнел, но по-настоящему поменялась только его шевелюра. Буйную серую гриву в стиле эйнштейновского хаоса выдрессировали и превратили в короткую, воспитанную, вполне респектабельную стрижку. Если б не поношенный вельветовый пиджак, вы бы по ошибке решили, что Кудзима — замначальника отдела в какой-нибудь компании из списков Токийской фондовой биржи.

Несколько минут мы потрепались о том о сем, причем я старательно избегал любых упоминаний университета Нихон. Кудзима был холост, всю жизнь прожил в Токио и клал на все, кроме истории, так что завести с ним светскую болтовню — та еще задача. Слава богу, трепотня описала полный круг, и Кудзима снова спросил, с чего это я к нему заявился.

Я повторил историю Гомбэя — про то, что патинко изобрели как способ разделаться с избытком шарикоподшипников после Второй мировой. Пока я распинался, Кудзима кивал в такт, затем подошел к полке у входной двери и пробежался пальцем по выровненным корешкам. Наконец остановился на толстой книге с тускло-зеленой обложкой и золотыми тиснеными буквами. Название гласило: «Как поймать удачу? Краткое руководство. Обзор и анализ эволюции субкультуры азартных игр, а также ее политических, социальных и экономических аспектов с эпохи Камакура[13] до наших дней». Я чуть не уснул, пока читал название.

— Вот тут должен быть ответ, — сказал Кудзима, сняв огромный том с полки и сунув его мне, как мешок с цементом. В воздухе, очнувшись от комы, заплясали пылинки.

— Супер. Гоните еще погрузчик, и я возьму книжку.

— Погрузчик?

— Проехали. Сколько я вам должен?

— Считайте это подарком.

— Очень любезно, но я настаиваю.

— Эта книга только место занимает, — сказал Кудзима. — Боюсь, тут и без того книг завались. Сейчас людям не до прошлого, будь это азартные игры или что. Пожалуйста, избавьте вы меня от этой книги. Окажете мне огромную услугу.

Я еще разок попытался всучить ему деньги, но он не поддался. По-моему. Кудзима был не в своей тарелке с того момента, как я ввалился в его магазин. Я почуял, что у него гора с плеч свалилась, когда мы попрощались. У меня, впрочем, тоже.

Но прямо перед уходом я набрался наглости и спросил:

— Так и работаете над книгой? Тут глаза у него загорелись.

— Она почти закончена, — объявил Кудзима. А потом ткнул пальцем в сторону стола, на груду картонных коробок, заваленных листами рукописи. Тысячи три страниц, если не больше. — С прошлого раза, когда мы виделись, я довольно сильно расширил рамки проекта. Да вы сами видите. В книге будет не просто история Токио времен войны. В общем, я решил исследовать историю города вплоть до эпохи Токугавы.[14] Чем больше я занимался современной историей, тем отчетливее понимал, что ее нельзя понять, если не углубиться в прошлое гораздо, гораздо дальше. В любом случае осталось внести несколько ключевых элементов. Уже вышел на финишную прямую.

— Не терпится купить экземпляр, — сказал я. И не врал, вот только этому не бывать, потому что из-за увольнения Кудзимы из университета ни один издатель и смотреть не станет на его рукопись. Должно быть, подсознательно Кудзима это понимал. Но ему надо было притворяться, что не понимает, просто чтобы вставать по утрам, чистить зубы, есть, дышать и все такое прочее. И по той же причине я сомневался, что профессор когда-нибудь закончит свой труд. Всегда надо будет внести еще несколько ключевых пассажей. Он так и будет расширять тему и чего-то подгонять, разматывая клубок своей жизни. Я натянул на лицо улыбку, пожелал Кудзиме удачи и снова отправился на улицу. Утренняя дымка уже выгорела, становилось все жарче. По небу плыло всего несколько облачков, белых, пушистых и грозных, как спящие котята.

6

«КАК ПОЙМАТЬ УДАЧУ? КРАТКОЕ РУКОВОДСТВО»

Сорок минут спустя я с боем пробивался с линии Яма-нотэ, а половина токийского населения перла мне навстречу. Слова «железнодорожный вокзал» совершенно не объясняют, что такое Синдзюку-Эки. Если это — просто вокзал, тогда Нотр-Дам — просто церковь. Амазонка — просто речка, а «Битлз» — просто рок-н-ролльная группа. То и дело отходили поезда, каждые две-три минуты, но платформы все равно так и кишели людьми. Район Синдзюку — эпицентр самого густонаселенного города на планете, и уж тут об этом ни на секунду не забудешь. Общего веса людей, собранных на одной квадратной миле, занятой Синдзюку, хватило бы, чтоб навеки прогнуть земную поверхность, выбить планету из колеи и по кривой орбите швырнуть нас всех к солнцу.

Днем я наливался кофе со льдом, торча в кондиционированных интерьерах «БиБоп Сафари», африканской джаз-кофейни, в тот день безумно популярной среди меня и еще парочки людей. Сидя там, я прочел все, что говорилось о патинко в «Руководстве». Этого «всего» оказалось с избытком. На девяти десятках страниц прослеживалось происхождение патинко — от импортной детской игры времен эпохи Тайсё[15] до нынешней хай-тек индустрии с оборотом в 250 миллионов баксов.

История Гомбэя о стране, заваленной бесполезными шарикоподшипниками после Второй мировой, и об эврике, стукнувшей в голову какому-то безымянному складскому рабочему, оказалась апокрифом. Развитие патинко, как и многого в Японии, было сложным процессом: импортировали иностранную идею и укутали ее в такое количество слоев новизны, что она стала неузнаваемой, однозначно японской.

Если верить «Руководству», дело было так.

В 1920-е годы предшественник пинбола, штатовская игрушка под названием «Коринфянин», стала популярной в японских кондитерских. В 1926 году какой-то владелец магазина решил перевернуть «Коринто Гэму», как эту игрушку обозвали, и поставил ее вертикально, чтобы сэкономить драгоценное пространство.

Эта перевернутая игрушка стала известна как гатян-ко. Как она же получила название патинко, осталось тайной, покрытой мраком, хотя в книжке говорилось, что «пати-пати» — это звукоподражание, описывающее перестук жестких предметов друг о дружку, а также потрескивание огня. Первый зал патинко открыли рядом с Нагоя, но, когда разразилась война на Тихом океане, индустрию патинко вынудили перепрофилировать фабрики на производство боеприпасов.

Гомбэй сказал, что корни этой игры — в поражении, и в каком-то смысле был прав. После войны игра снова всплыла на поверхность и стала безумно популярной среди людей, жаждущих бездумного побега от реальности. (Примечательно, говорило «Руководство», что оставшийся в живых после войны Накадзима, кореец по происхождению, назвал свою компанию по производству автоматов патинко «Хэйва», что означает «мир». В то время японцы всем сердцем принимали эту идею). В 1950-е годы залы патинко начали появляться, словно грибы после дождя, сначала в развлекательных центрах больших городов, потом возле железнодорожных станций, а скоро без них уже и шагу нельзя было ступить.

В книге я нашел подробные описания и путаные чертежи самых разных автоматов и их техноэволюции в течение лет. Приводился доскональный план шаблона «Маса-мура» — сочетания металлических штырьков, ставшего стандартом для автоматов типа «Ханэмоно», у которых в центре была прорезь в форме тюльпана. Рассказывалось об электронных автоматах «Дэдзи-Пати»: они появились в семидесятые как реакция на видеоигры. На таких автоматах можно было выиграть больше, потому что в них сочетались патинко и жидкокристаллический дисплей, как у одноруких бандитов. Здесь уже не требовалось вычислять, между какими штырьками покатятся шарики, и игра лишилась многих навыков. Не так давно стали популярны автоматы «пати-суро»: тут штырьки были совсем без надобности, поскольку то были обычные игровые автоматы, вот только вместо монет или фишек они выплевывали шарики патинко. Но в «Руководстве» говорилось, что любители стратегии все же предпочитали автоматы типа «Кэнримоно»: чем дольше человек играет на таком автомате, тем больше у него шансов на выигрыш.

Оставшиеся сорок страниц о патинко рассказывали про экономические и юридические аспекты игры. С 1948 года, когда был принят «Акт о контроле над компаниями, могущими повлиять на общественную мораль», игра патинко считалась занятием для дегенератов. С самого начала индустрия патинко так и кишела мафией, потому что азартные игры — это живые деньги, идеальная среда для отмывания финансов и уклонения от налогов. Хотя «Руководство» об этом умалчивало, вначале речь шла и о расизме, так как многими залами автоматов владели корейцы.

На поверку официальная история патинко оказалась постоянным перетягиванием каната между Государственным полицейским агентством, владельцами галерей и компаниями, производящими автоматы патинко. Главная проблема была в том, что в Японии запрещены азартные игры — за исключением ставок на такие явно произвольно выбранные виды спорта, как велосипедные и лодочные гонки и скачки (о которых тоже подробно рассказывалось в «Руководстве»). Поэтому игрокам патинко было запрещено выигрывать наличку или призы стоимостью больше сотни баксов. Вместо этого им приходилось менять шарики патинко на сигареты, журналы, галстуки и дешевые часы.

Но уж конечно в Японии все было не так просто. Рядом с каждым залом патинко найдется буквально окно в стене под названием рёгаэ-дзё, «центр обмена призов». Тут бесполезные призы, типа кремней для зажигалок и очистителей мячиков для игры в гольф, меняли на наличные, а потом те же призы вновь продавали галерее патинко в рамках запутанной трехсторонней системы, которая доказывает: если только японцы когда-нибудь допрут, как экспортировать посредников и дырки от бубликов, их экономика моментально взлетит до небес.

Нередко такие центры обмена призов крышевала якудза или этнические китайские и корейские банды, но полиция неофициально закрывала на это глаза. Так как безработные чаще играют в азартные игры, индустрии патинко, одной из немногих, были по барабану экономические спады, и воротилы этого бизнеса знали, что не смогут убедить тридцать миллионов человек тратить в среднем по 325 долларов в неделю без живой денежной приманки. Потому многие годы воротилы всеми правдами и неправдами умудрялись заставлять власти игнорировать криминальные элементы, взамен обеспечивая членов Государственного полицейского агентства, вышедших в отставку, непыльной работенкой консультантов за хорошие бабки. И какие же консультации давали индустрии патинко эти копы в отставке? Как освободить индустрию от криминальных элементов, разумеется.

Раздел о патинко заканчивался кратким обзором того, как индустрия патинко расширяла базу своих клиентов, чтобы включить в нее женщин. Не скажу, что все этому радовались, потому что было несколько громких случаев, когда в припаркованных машинах задохнулись младенцы, пока их мамаши крутили ручки игровых автоматов. В последние годы ребята из маркетинга также старались привлечь безбашенный молодняк в залы автоматов патинко, где нет табачного дыма, зато можно устраивать свидания, и в массивные пятиэтажные галереи патинко, до которых прокуренным залам патинко прошлых лет — как до Луны. Есть даже канал кабельного телевидения, посвященный только патинко, — с самыми последними репортажами о том, какие автоматы в какой галерее дали самый большой выигрыш. И еще есть по меньшей мере семнадцать журналов на ту же тему.

Я же говорю, информации хоть завались, мне столько не надо. Вообще, листая книгу, я просто откладывал тот момент, когда придется писать про Гомбэя Фукугаву. Мне не улыбалось таскаться по всему городу с этой увесистой книженцией, и я выбросил ее рядом со стопкой манга за последний месяц, где заметил нечто под названием «Лол-Нет». Это оказался журнал, объявивший себя «суперфантастическим девчачьим журналом про сотики». Я пролистал калейдоскоп страниц, где тучи сияющих школьниц держали свои сотовые, как трофеи, флуоресцентные надписи кричали о том, что можно скачать десятку лучших мелодий для звонка этого месяца, где найти лучшие цветные мультяшки для экрана, где лучше всего купить дизайнерские панельки. И что, сейчас детишки читают вот это? Журналы о телефонах? Если да, то «Молодежь Азии» отстала от жизни больше, чем я боялся.

Выйдя из кафе, я решил было звякнуть старым токийским друзьям, с которыми сто лет не виделся, но в конце концов передумал. Рано или поздно речь обязательно зайдет о том, над чем я сейчас работаю, и тогда в диалоге появятся фальшивый интерес и вежливые вопросы, ответы на которые никому не хочется слышать. Конечно, я в любой момент могу наврать и сказать, что приехал сюда писать статью про сотики, но эта мысль угнетала еще больше.

Мне в голову пришло еще штук пятьдесят идей, чем заняться в Синдзюку, лишь бы не возвращаться в отель «Лазурный» сочинять статью, но я решил, что пора завязывать с отмазками. И с этой твердой решимостью отправился еще поубивать время в свою любимую лапшевню на Мэйдзи-дори, напротив здоровенного универмага «Исэтан».

Забегаловка была из разряда тех, где делаешь заказ через автомат у входа. Суешь деньги, тыкаешь в кнопку, получаешь билетик. Заходишь внутрь, хлопаешь билетом по стойке, ждешь заказа. Человеческое взаимодействие сводится до минимума. В таком месте ясно: чем больше людей напихано в город, тем больше они стараются друг друга избегать.

В забегаловке было не протолкнуться, как и повсюду в Синдзюку. Но я умудрился найти место, кинул билет на стойку и стал ждать. Над кухней висел телик, показывали новости. Индекс Никкей[16] падал, безработица росла, какого-то чиновника префектуры в Фукуоке прищучили за взятки. Здесь, в Токио, женатая парочка, угрожая пушкой, сперла в «Макдоналдсе» тридцать биг-маков, но настояла на том, чтоб заплатить за две большие колы. Задолженность по кредитам дошла до тридцати трех триллионов йен, уровень юношеской преступности побил все рекорды, а уровень рождаемости сполз до послевоенной отметки. В Киото распинался политик, предупреждая, что Япония должна подходить к умеренным реформам чрезвычайно осторожно, но тут хозяин забегаловки решил, что сыт по горло, и вырубил звук.

Принесли мой заказ. Удон[17] слегка передержали на огне, но, в общем, жаловаться не на что. В итоге я слопал три порции. Есть мне было неохота, но существует миллион отмазок, чтоб не садиться за статью, и я собирался перепробовать их все, прежде чем свалить из «Молодежи Азии». Покончив с лапшой, я отхлебнул светлое пиво «Кирин». На барной стойке вспотевший бокал, на барной табуретке вспотевший я, еще один день утекает сквозь пальцы.

Потягивая пиво, я вспомнил тот вечер, когда журнал закатил вечеринку в честь Эдова ухода на пенсию. Все собрались в мартини-баре «Небритый цирюльник», с видом на реку Кайахога. Говорят, что хороший редактор невидим, и когда ночь плавно перетекла в утро, до нас вдруг дошло, что Эд исчез. Я решил выяснить, куда же он слинял, и нашел его в патио. Эд одиноко стоял у перил и тоскливо пялился на реку.

Он был под мухой — как и все мы, — но по Эду никогда не скажешь, сильно ли он нажрался. Я встал рядом и давай вспоминать старые добрые деньки, когда он был редактором с пуленепробиваемыми принципами и курил как паровоз, а я был журналистом-сорвиголовой, которому нечего терять. Эд ни слова не говорил, только кивал, а я пытался его развеселить, размазывая ностальгические сопли про разные сенсации, которые мы отхватили раньше других; про молодежные движения, которые мы предсказали и пережили; про странные подростковые зрелища, которые мы отрыли и осветили; про те события, которые мы напророчили, вытащили на свет божий, похоронили и прославили.

Когда я выдохся, Эд произнес единственное слово:

— Хулахупы.

Затем хлопнул меня по спине, развернулся и поплелся обратно в бар. Я остался сидеть дурак дураком, думая, что, блин, это за хрень такая была? Когда я вернулся в бар, все колбасились по-прежнему, но Эд ушел домой, на пенсию.

Но я еще не готов последовать за ним. А это значит, что я буду гоняться с языком на плече за «Павшими звездами» и за прочими историями, которые Сара сочтет важными для подростков во всем мире. Однажды мне тоже устроят пенсионную вечеринку, а наутро я проснусь в своей кливлендской квартирке в одиночестве, с диким бодуном, и на меня будет хмуро таращиться остаток моей жизни.

Я прикончил пиво и встал, собираясь уходить.

А потом краем глаза увидел кое-что но телику.

Узкая река, на ней трое копов в лодке маневрируют между огромных бетонных опор. Следующий кадр — репортер на мостике над темной водой. Снова в кадре коны, в свете прожекторов затаскивают труп в лодку. Труп в белом платье без рукавов. В кадре снова репортер.

В Токио масса женщин. Миллионы и миллионы. Многие носят белые платья без рукавов. Особенно летом. Толпы стройных женщин с длинными волосами. Иди встань у западного выхода Синдзюку, велел я себе, и за минуту насчитаешь штук десять почти таких же девчонок, как она.

Но тот, кто монтировал эпизод, должно быть, облажался, или ошибка была наморенной, эдакая мерзкая подколка. Потому что, когда легавые подняли тело женщины на бетонную набережную, лицо было четко видно. Всего на секунду, а потом его снова затуманили увеличенные пикселы, которыми скрывают лица. Затем безжизненное тело погрузили на носилки и вывезли из кадра. В последнем кадре репортер стоял под автострадой, за ним в темноте едва виднелся канал. Звук был выключен, я не слышал, что говорит репортер, но мне это было без разницы. Только у одной женщины была такая родинка.

7

БОГИНЯ БЭНТЭН

Размышляя о девушке с родинкой и пытаясь переварить то, что видел по телику, я вошел в отель «Лазурный». Со мной поздоровался Морж, мы обменялись парой бездумных любезностей, и тут, не успел я въехать, что происходит, он вышел из-за стола и объявил:

— Самое знаменитое морское сражение в истории нашей нации — это сражение, которое так и не произошло.

Я понятия не имел, как реагировать, но любая реакция смысла не имела. Морж просто перехватил инициативу и ринулся в тур по отелю. В тот момент мне это было нужно, как собаке пятая нога, но Морж пер на всех парах, и его было не остановить.

— В 1281 году китайский император послал в Японию огромную флотилию. Несомненно, это вторжение изменило бы течение мировой истории, если бы Японию не спас тайфун у побережья Кюсю, — рассказывал Морж, таща меня через вестибюль. — Шторм уничтожил корабли Кублай-хана, и Япония была спасена от гнева Монгольской орды. Вообще термин «камикадзэ», или «божественный ветер», берет начало именно в этом тайфуне. Продолжим тур на этаже номер пять.

Мы дошли до лифта, и Морж ткнул кнопку. Всю жизнь не доверяю лифтам, и по веским причинам, но, по-моему, сегодня эти причины от меня слиняли. Я не мог думать ни о чем, кроме трех темных силуэтов, плывущих на лодчонке через канал. Из воды вытаскивают мертвую женщину, все краски тела будто смыты, и под резким светом прожекторов она похожа на привидение.

Приехал лифт, Морж, шевеля усами, ослепил меня улыбкой и открыл дверь. Глубоко вдохнув, я шагнул внутрь. Мы молчали, пока лифт, жужжа, поднимался на пятый этаж. Снова и снова, почти в бессознательности, перед глазами вставал этот кадр с женским лицом. В капельках воды, тусклым, безжизненным. И родинка. Я все вспоминал эту родинку и не мог остановиться.

Двери лифта бесшумно раскрылись, за ними показался вестибюль, затопленный темно-зеленым светом. Стены и потолок задрапированы рыбачьими сетями, в которых запутались пластиковые ракообразные. Декор в стиле морской китч плюс готика, граф Дракула пополам с «Красным омаром».[18] Снова заговорил Морж, голос превратился в тихий шепот. Мне казалось, его слова накатывают и затихают, как волны.

— Сёгун Токугава… морская нация… наш большой опыт в навигации… датчанин, потерпевший кораблекрушение… капитан Уильям Адамс…[19]

Я сосредоточивался как мог, но все равно половина его речи пролетала мимо ушей. Мало того, что он говорил приглушенно, так еще и на замороченном диалекте, который обычно слышишь только в театре кабуки. Мы шли по холлу, и я подумал, что, наверное, уже уснул. Вижу сон, уже черт знает как давно, и в любой момент проснусь, окажусь снова в Кливленде — в своем кабинете, развалившись на стуле, закинув ноги в остроносых ботинках на стол, а сквозь шторы будет сочиться вечернее солнце.

— Два века изоляции… адмирал Перри,[20] американец, как и вы… Токийский залив в 1853-м… двенадцать черных кораблей… в американских школах?

Если я и вправду считаю, что утопленница — Миюки Накодо, за каким хреном я здесь, на полуночной экскурсии по стремному отелю? Разве не надо попробовать достучаться до господина Накодо? Но он не дал ни визитки, ни телефонного номера, ни адреса электронной почты, ничего. Мне до него не добраться, разве что перелезть через бетонную стену и вломиться к нему в дом. И вообще, если он еще не знает плохих новостей, мне не улыбалось оказаться тем, кто вывалит их ему на голову. Сомневаюсь, что он такой человек, кто спокойно воспримет смерть дочери, и мне неохота знакомиться с таким человеком.

— Господин Чака?

— А?

— Я спрашивал, рассказывали вам в американских школах об адмирале Перри и его двенадцати черных пароходах?

— Ну, в колледже меня заставили прочесть «Гека Финна».

Он склонил голову точно под углом норд-норд-вест, как и многие мои японские знакомцы, когда решают, насколько же я на самом деле туп. Мы прошли полный круг и снова торчали перед лифтом.

— Отлично, — пробурчал Морж, так и не придя к решению. Он ткнул в кнопку, и лифт открылся. — На этом кончается вторая часть нашего тура. Если вы будете любезны войти в лифт, мы приступим к третьей части. Все на борт.

Части третья, четвертая и пятая оказались практически одинаковыми. Мы останавливались на каждом этаже по пути вниз и слонялись по коридорам, а Морж бормотал свою лекцию по истории японского мореплавания. Из тех отрывков, в которые я врубился, я узнал факты до того бесполезные, что они наверняка застрянут у меня в башке навсегда. Однажды я окажусь на смертном ложе и стану грузить медсестер в хосписе всяким фуфлом про Цусимскую битву, про то, что японские подлодки называли в честь китов, а эсминцы второго класса — в честь деревьев. Если и от этого сестрички не забьются в экстазе, я всегда смогу процитировать статистику патинко из «Как поймать удачу?».

Сдается мне, к самой гостинице тур не имел никакого отношения. С тем же успехом мы могли бы ползти по тропе Готэмба на горе Фудзи или бродить по пивоваренному заводу в Саппоро. Если бы отель торчал в «Морском парке „Одайба“», как изначально планировалось, из этой морской лекции вышло бы чуть больше толку. Но вот уже пятнадцать с лишним лет отель стоит на приколе вдали от моря. За это время он мог уже и корни пустить.

В конце концов мы добрались до подвала. Тут было довольно простенько, по сравнению с другими этажами. Никаких вам пластмассовых рыбок и поддельных водорослей. Только зелено-синий ковер и сине-зеленые стены. Морж не переставал бормотать, но я почуял, что, пожалуй, тур наконец-то заканчивается.

— После Тихоокеанской войны… мы слушаем голоса с моря… потеряны под килем, на глубине девять саженей… переход к миру… конституцией японскому флоту запрещается… однако тридцать шесть процентов промышленных транспортных судов, производящихся в мире… Япония по-прежнему нация любителей рыбы, рыбаков, поклонников аква культуры…

Он все говорил, а мы прошли мимо ниши, где притулился автомат, продающий пиво «Кирин», свернули за угол и остановились посреди коридора. В конце холла на двери висела картина в раме. Старая, поблекшая ксилография женщины с бива, старинной лютней. На женщине было традиционное красное кимоно, а у ног кольцами свернулись четыре белые змеи. Номера на двери не было, и, по-моему, картинка и море не имели ничего общего. Встав передо мной, Морж загородил гравюру.

— Господин Чака, на этом наш скромный тур заканчивается, — сказал он, вдруг прибавив громкость. — Я искренне надеюсь, что он был для вас познавательным и приятным. Если у вас есть вопросы о том, что я рассказал, или о самом отеле «Лазурный», буду счастлив ответить на них сейчас же.

— Что это за картинка там висит?

— Картинка? — удивился Морж. Глянул через плечо, потом снова повернулся ко мне. — Ах, эта картинка. Это Бэнтэн. Одна из Сити Фукудзин — Семи Богов Удачи. А я упомянул, что сейчас наша страна производит целых тридцать шесть процентов мирового количества промышленных транспортных…

— Не против, если я поближе взгляну?

Морж дернул усами из стороны в сторону, но промолчал. Не знаю, с чего вдруг меня заинтриговала эта картинка, но чуяло мое сердце, что адмирал Хидэки, он же Морж, не хотел, чтоб я ее увидел. Ясное дело, от этого мое любопытство только разгорелось. Обогнув Моржа, я бесшумно зашагал по ковру через холл.

Гравюра оказалась маленькой, не больше квадратного фута. Богиню Бэнтэн изобразили с загадочной миной, какие нередко видишь на японских портретах. В ее чертах сквозило веселье, как будто она знает про вас какой-то секрет, но никому не расскажет. У ног ее покоилась черная деревянная шкатулка, которую сторожили белые змеи, а на заднем плане виднелся пруд, заросший лотосами. Морж встал рядом со мной и откашлялся.

— Вам знакомы японские Семь Богов Удачи? — спросил он.

— Есть такое дело, — ответил я.

— Изначально Бэнтэн была индийской богиней удачи по имени Саварти. В Японии она стала покровительницей музыкантов, писателей, гейш и азартных игроков. В деревнях она также охраняет родники, ручьи и пруды. Змеи служат ей, выполняют ее повеления. Говорят, это очень ревнивая богиня.

— А какое отношение Бэнтэн имеет к навигации?

— Некоторые верят, что она также морская богиня, — ответил Морж. — Каждый год она вместе с другими Богами Удачи плывет на Такарабунэ — корабле сокровищ, который привозит новогодние подарки. В праздник Нового года многие люди совершают паломничество в храмы Семи Богов Удачи, веря, что это принесет им счастье. А сейчас позвольте проводить вас в номер?

И тут я заметил, что дверь запечатана сваркой. Я слыхал, что некоторые японские гостиницы запечатывают номера, где останавливался его императорское величество. Но как-то я сомневался, что император когда-нибудь спал в этом подвальном номере, меньше чем в миле от императорского дворца.

— А зачем вы дверь запаяли? — спросил я.

Морж слегка дернул усами, выдавая неловкую улыбку. Снова откашлялся и уставился в пол.

— Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения. Официальная политика отеля «Лазурный» запрещает обсуждать именно этот момент.

— Это еще почему?

— Мне очень жаль, но политика отеля запрещает мне обсуждать политику отеля.

— Ну тогда, сдается мне, вы только что нарушили политику отеля.

Он на секунду задумался.

— Кажется, и правда.

— Тогда, может, вы продолжите и расскажете остальное?

Я одарил его самой невинной из своих улыбок. Морж подумал, а потом выдохнул объяснение:

— При покупке здания прежние владельцы настояли на том, чтобы номер остался запечатанным. А еще настояли, чтобы картина по-прежнему висела на двери. Это было условием продажи. Видите ли, за свою короткую историю отель много раз менял хозяев. Но всегда оставались пустой номер и гравюра Бэнтэн.

— Но почему?

— Простите?

— Ну, она удачу приносит или…

— Да! — воскликнул Морж. — Да, точно так. Как вы говорите, это на удачу. Это давняя и благородная традиция, и отель «Лазурный» гордится ею.

Этот город вечно находит новый способ сбить меня с панталыку. Гостиничный управляющий в прикиде флотского офицера девятнадцатого века, золотая рыбка вместо карпа, гравюра Бэнтэн на двери пустого номера, запечатанного в честь почетной традиции, которую отелю запрещено обсуждать. В отеле «Лазурный» все было как-то мутно, но я лишь уверил Моржа, что буду нем как могила, и поблагодарил его за тур.

Сунув руку в карман, Морж вытащил часы — с откидной крышкой, на золотой цепочке. Открыв часы на секунду, Морж захлопнул их и вернул в карман. Затем отвесил мне небрежный поклон, развернулся на каблуках и потащился к лифту.

Что-то в его шагах напомнило мне унылую походку Накодо после нашей утренней встречи. Я припомнил свои жизнерадостные утешения, как я практически в открытую разнес в пух и прах его беспокойство о пропавшей дочери. Конечно, я ничего не мог сделать для них с Миюки. Но все равно утром что-то было не так. Я снова уставился на Бэнтэн. Все не так.

8

РЕКА НИХОМБАСИ

На следующий день никаких чуваков в белом, дымящих в моем номере, так что начало удачное. Однако, так и не научившись не искать от добра добра, я решил позвонить частному детективу Ихаре — одному знакомому мудозвону из Роппонги. Хотя было еще рано, я знал, что Ихара уже торчит в своем офисе. Этот чувак первый на очереди на кароси — смерть от сверхурочной работы. Только японцы могли придумать такой термин.

— «Глаз Сыскаря», — ответил усталый голос.

— Доброе утро, могу я поговорить с Ихарой-сан?

— Ихара на проводе.

По-моему, он не в восторге быть Ихарой или быть на проводе. И я не ждал, что от моей следующей фразы он забьется в экстазе.

— Это Билли Чака.

На семь секунд трубка наполнилась нерешительной статикой. Я смотрел, как на другом конце комнаты золотая рыбка нарезает круги в аквариуме, и так и видел Ихару — как он сидит за огромным столом в навороченном офисе, пялится на телефон сквозь очки толщиной с бутылочное донышко и жалеет, что не заставил свою дорогущую секретаршу приходить в офис пораньше, чтобы отсеивать звонки.

— Значит, тебя снова пустили в страну.

— Соскучился?

— Как по своей опухоли.

— Не знал, что у тебя опухоль.

— Больше нет. И я по ней не скучаю.

Мы с Ихарой знаем друг друга сто лет. Когда мы познакомились, он был заурядной ищейкой и еле сводил концы с концами, а я был безбашенным репортером, у которого слишком много свободного времени и вечно свербит в одном месте. Наши дорожки пересеклись в Иокогаме, когда из-за его страсти к приемчикам «упреждающего слежения», как он это называл, меня едва не угробила куча оболваненных рогоносцев из морской пехоты. С тех пор Ихара превратился в крутейшего частного детектива и открыл шикарный офис в районе Роппонги — Аояма. Название своей шарашки — «Глаз Сыскаря» — он произносил с таким смаком, что брызгал слюнями прямо вам в лицо. Ихара особенно перся от того, что когда-то его наняли проверить родословную потенциальных невест наследного принца Нарухито, чтобы Императорское придворное агентство могло дать от ворот поворот тем кандидаткам, в чьих родословных оказались намеки на рак, болезнь Альцгеймера, церебральный паралич, менингит, агнозию на лица, проказу, плохие зубы или — о ужас! — «иностранные влияния».

Я давным-давно рассчитался с Ихарой за Иокогаму, и с тех пор мы стали не то чтобы друзьями, но вынужденными союзниками. Полностью я ему не доверял, но этот парень знает о сильных города сего больше, чем кому-либо полезно для здоровья. А Накодо со своим особняком за миллионы баксов, уютно пристроившимся в Арк-Хиллз, как раз из тех, на кого у Ихары наверняка есть досье.

— Мне нужна кой-какая информация, — сказал я.

— Попробуй поисковик.

— Мшу купить тебе конфеты и сочинять любовные вирши про луну, но я рассчитывал все это пропустить и сразу перейти к делу. Мы оба знаем, что я у тебя не интервью беру.

— А какие конфеты? — спросил он.

Тут уж я воззрился на телефон с недовернем.

— Я серьезно, — повторил Ихара. — Какие конфеты?

— А хрен его знает. «Поки Стикс».[21]

— Хмм. Шоколадные или клубничные?

— Шоколадные.

— Шоколад мне нельзя, — пожаловался он. — Врач запретил.

— Ну, значит, клубничные.

— Терпеть их не могу.

— Слушай, Ихара…

— Да не парься ты, Билли, — захихикал он. — Что, от жары чувство юмора засохло?

Кровь ударила мне в голову, но я постарался успокоиться. Если я доживу до отставки из «Молодежи Азии», обязательно наваяю книжку под названием «Дзэн и искусство обращения с идиотами». А детективу Ихаре посвящу целую главу со множеством сносок.

— Мне нужна информация на чувака по имени Накодо, — сказал я.

Обрушилась тишина. Паническая. В этой тишине вопила сигнализация, орали сирены, кипели беспорядки на улицах. Потом безмолвный хаос вымер, и заговорил Ихара:

— Я вешаю трубку.

— Ихара…

— Ты по сотовому говоришь? Блин, скажи, что не по сотовому, пожалуйста. По сотовому, да?

— Да у меня вообще мобилы нет.

— И все равно я вешаю трубку. Встретимся на кладбище Лояма. В полпервого, скажем. Принесешь пятьдесят штук йен, упакуешь их в сегодняшний номер «Дейли Емиури». И вообще я передумал — тащи конфеты.

Он бросил трубку, а я так и не успел выяснить, каких конфет ему надо.

Сжалившись над гудком, я положил трубку и отправился в душ. Почему-то грохот воды, стучащей по ванне, напомнил мне стрекот шариков патинко, рассыпающихся по полу в зале «Счастливой Бэнтэн». Я вспомнил о несчастливом Гомбэе, размышляя, чем он занимается в такой час. Наверное, торчит где-нибудь на тротуаре, в очереди вместе с домохозяйками, пенсионерами и свеженькими безработными, жаждущими сорвать первый джекпот, когда в десять утра откроются залы патинко. Я мысленно пожелал Гомбэю удачи. Парень ее заслужил.

Приняв душ, я накинул белую рубашку, зашнуровал ботинки и помчался к Токийскому вокзалу в надежде обставить по меньшей мере миллион человек, спешащих туда же. Снаружи здание из красного кирпича выглядело вполне мило, в духе девятнадцатого века, не отличить от любого железнодорожного вокзала в европейском городке. А вот внутри — совсем другой коленкор. По эскалаторам, как продукция на сборочных конвейерах, поднимались армии пассажиров. На лицах отпечаталось утро среды, рубашки наглажены, галстуки затянуты, туфли отполированы и блестят так, что в них прямо-таки можно увидеть будущее. Механический голос заставлял смотреть под ноги, когда люди вступали на эскалатор и сходили с него; а невидимые поезда лязгали над головой и грохотали под ногами; коридоры распухали от легионов в черных и серых костюмах.

Я пробирался сквозь переходы-катакомбы, мимо турникетов и билетных автоматов, камер хранения и ресторанчиков карри, и наконец остановился у киоска, взял газету и пробежался взглядом по всем историям о надвигающихся выборах и о возможных ограничениях воды, если вскоре не пойдет дождь. Я прочитал о том, что недавно полиция конфисковала у якудза кучу дешевых русских пушек «Токарев»; увидел, что «Сопи» отправила к чертям собачьим планы производства коровы-робота из-за чрезвычайно вялого, практически несуществующего рынка коров-роботов. Еще я просмотрел передовицу о том, что в свете эскалации северокорейской угрозы необходимо поддерживать японские силы самообороны.

Наконец я нашел статью, которую искал.

В РЕКЕ НИХОМБАСИ ТОНЕТ ЖЕНЩИНА.

Тюо-ку, Токио. Вчера днем в Канда-Нисики-тё под автострадой № 5 в реке Нихомбаси был обнаружен труп двадцатилетней женщины. После того, как свидетели сообщили о теле, плавающем в воде лицом вниз, на место около 17:21 прибыла полиция. Тело было извлечено из реки и доставлено в больницу университета Нихон, где в 17:53 было объявлено о смерти женщины от удушья при утоплении. Полиция отказывается назвать имя женщины до того, как будут уведомлены ее родственники. Свидетели сообщили, что несколькими часами ранее на каменном мосту под шоссе видели женщину, которую описали как «обезумевшую». По этой причине некоторые усматривают в происшедшем самоубийство. Однако полиция отказалась строить догадки о причине смерти.

Я никак не мог узнать, та ли самая это женщина, — разве что отправиться к Накодо. Но в подростковой журналистике долго не протянешь, если не научишься раскапывать информацию в необычных местах. А место, где утонула Миюки, в своем роде было одним из самых необычных в городе.

Район, где все случилось, находился недалеко от места, где днем раньше я виделся с профессором Кудзимой. Сойдя с поезда на станции Дзимботё, я отправился на юго-восток, к автостраде № 5, проходящей над рекой Нихомбаси. У этого района была богатая история, но ее по большей части закатали в бетон.

Я, конечно, не профессор Кудзима, но историю водных путей знаю довольно неплохо. В старом Эдо речушки и каналы, соединяющие внутренний город с широкой рекой Сумида на восточной стороне, были ключевыми для коммерческой жизни города. Но после того, как адмирал Перри и его знаменитые двенадцать черных кораблей заставили Японию покончить с изоляцией, Токио начал спешно модернизироваться, и водные пути стали терять свою значимость. К 1920-м годам движение на реке уже угасало, а после Второй мировой водные пути были обречены. Но похоронный звон раздался только в 1960-х, когда в Токио начался строительный бум и город сдвинулся к западу. Не знаю точно насчет автострады № 5, но многие большие автомагистрали построили для Олимпийских игр 1964 года. Н строили их не только для того, чтобы дать токийцам новые пути передвижения, но и для того, чтобы кинуть понты перед всем остальным миром: дескать, вот какая Япония современная.

Я шел вдоль канала под автострадой, а в двадцати футах у меня над головой грохотали легковушки и грузовики. В постоянной тени огромной магистрали вода была грязно-зеленой, трава на речных берегах не росла, потому что их давным-давно залили бетоном. Над каналами вздымались арки каменных мостов эры Мэйдзи, но ни один турист не попрется сюда от Императорского дворца поблизости, чтобы ими полюбоваться. Темно, шумно, воняет дизелем и плесенью. Представьте себе главную магистраль Нью-Джерси, торчащую над амстердамскими каналами, и поймете, на что это похоже.

Я стоял в темноте, пялился на ряды грязно-белых бетонных опор, отраженных в затхлой воде, и никак не мог поверить, что Миюки Накодо умерла тут по собственной воле. Только самый неромантичный человек в мире выбрал бы песчаное подбрюшье автострады местом для последних мгновений жизни, а даже двадцать первый век не выбил романтику из большинства двадцатилетних женщин.

К тому же мост возвышался над водой на каких-то восемь футов. Думаю, уж если решаешь спрыгнуть с моста, с тем же успехом можно поискать мост достаточно высокий, чтоб угробиться при ударе о воду. А что касается речки, не понять, глубокая ли она, потому что поверхность мутна. Короче говоря, умереть здесь — та еще задачка, на это потребовалась бы чертовски сильная целеустремленность.

Конечно, если тебе немножко не помогут.

Наверное, я притащился сюда в надежде, что если увижу это место, оно как-нибудь уймет мое любопытство по поводу Миюки и ее папаши, и тогда я ухитрюсь собрать себя в кучу, закончить статью про Гомбэя и свалить обратно в Кливленд. Но когда я залез в это богом забытое бетонное болото в центре Токио, результат оказался прямо противоположным. Теперь я был на все сто уверен, что в доме Накодо все очень и очень не так. Ненормально, конечно, но, наверное, именно это я и надеялся разнюхать.

Я попытался представить, как Миюки стоит на мосту, решается на самоубийство, но, кроме ее родинки, не мог припомнить, как она выглядит. Может, меня заинтриговала не сама родинка, а навязчивость, с которой она лезла в глаза. Любая обычная молодая женщина — а в Японии это, прямо скажем, любая женщина, которая хочет выйти замуж прежде, чем достигнет ужасного возраста двадцать пять лет — уже давным-давно избавилась бы от этой штуки. Но Миюки оставила родинку, что говорило об упрямой независимости, о том, что плевать она хотела на те годы, когда ее дразнили в школе и вечно доставали такими деликатными предложениями разные прекраснодушные типчики, которые, дай им волю, и единорогов превратили бы в лошадей.

Если б не эта родинка, я ни за какие коврижки не узнал бы Миюки в новостях. Не прочел бы статью в газете, и не лазил бы под автострадой, и не увидел бы фигуру, которая теперь торчала на мосту примерно в квартале от меня.

Она стояла абсолютно неподвижно, опираясь на бетонное ограждение и глядя вниз на воду. Как раз так, как я пытался представить Миюки. Несколько секунд я смотрел на девушку и ждал, что та отвернется от воды и пойдет дальше по мосту. Ничего подобного. И тут вдруг раз — и я понял, что она здесь по той же причине, что и я. Если б я знал, что случится в следующие дни с нами обоими, я бы оставил ее в покое, развернулся и свалил. Блин, да я бы умчался не оглядываясь.

Вместо этого я пошел к ней, по улице, бегущей вдоль речного берега. Вне убежища автострады жара была невыносимой. Казалось, жар идет не от солнца наверху, а сразу со всех сторон — этакая беззвучная и невидимая геенна. Женщина так и не шелохнулась, а я так и не спускал с нее глаз. Она стояла скованно, почти формально, глядя только на грязную воду. Тот самый мост, из новостей. Зуб даю. Именно то место, где нашли труп Миюки.

По улице сновал транспорт. Проехал велосипедист, лениво струилась река. Только женщина была неподвижна. Я снова зашел в тень и был уже футах в двадцати, когда женщина вдруг обернулась и увидела, что я иду к ней. Всего секунду смотрела на меня, потом снова уставилась на воду.

Короткие взлохмаченные волосы, свободная бирюзовая безрукавка, якобы потрепанные джинсы, закатанные до середины икры, и красные длинноносые туфли. Я встал рядом и кивком поздоровался. Она ответила тем же, не отводя глаз от реки. Мы постояли немного, глядя на наши неподвижные, молчаливые отражения. А Миюки тоже смотрела на свое отражение за мгновение до смерти? Наверняка посреди ночи канал казался темным и бездонным. Пропасть.

— Она была вашей подругой? — спросил я.

Мы в большом городе, и я был уверен, что, как только я раскрою рот, девчонка свалит в мгновение ока. Ничего подобного. Она только чуть кивнула, опустив веки и покусывая губу. Потом наконец заговорила, и ее голос почти растворился в грохоте машин.

— Вы верите в привидения? — спросила она.

— Привидения?

— Не то чтобы привидения, — уточнила она. — Думаю, скорее демоны. Или гоблины. Есть такие штуки, под названием каппа. У них зализанные волосы, кожа влажная, и они обожают топить детей. А потом их жрут. А еще любят огурцы. Поди разберись.

Я ответил, что не верю в призраков, демонов или гоблинов.

— Я тоже, — сказала она. — Но если бы каппа реально жили, здесь им самое место. Как думаете?

— Черт его знает, — ответил я. — Огурцов что-то не видать.

— Миюки верила в каппа. А еще в привидения и демонов. Она верила во всякую такую мутотень.

Она говорила, а я смотрел на отражение ее лица в воде. Потом взглянул на собственное и заметил, что, услышав имя Миюки, вполне прилично скрываю удивление. Хотя, с другой стороны, я и не удивился. Я знал, что утопленница — Миюки. Я это просек сразу же, как увидел новости, но, наверное, все еще слабо надеялся, что это не она.

Отвернувшись от воды, я взглянул на девчонку. Худенькая, не выше пяти футов трех дюймов. Всего лишь намек на девчонку, сказать по правде. Уже не ребенок, но еще и не взрослая. Как бы она ни старалась напялить на лицо пресыщенность, глаза у нее были ясные, а черты еще не застыли в маске озадаченности, что появляется, когда годами задаешься вопросом, когда же все пошло наперекосяк и не будет ли еще хуже.

— Вы с ней близко дружили? — спросил я. Мельком глянув на меня, девчонка снова уставилась на воду. Пожала костлявыми плечами, но жест вышел не таким безразличным, как она надеялась. Над головой у нас взвыли гудки и раздался визг шин. Я подождал грохота металла и звона разбитого стекла, но, должно быть, обошлось без аварии. Машины по-прежнему ехали мимо.

— Она со школы была моей лучшей подругой.

— Мне бы узнать о ней побольше, — сказал я. — Если хотите рассказать. Говорят, это помогает.

— Да чем помогут разговоры?

— Черт его знает. Говорят, помогает.

— А еще говорят, нельзя разговаривать с незнакомцами, — парировала она. — Я ни хрена о вас не знаю. Даже имени. Может, вы извращенец какой-нибудь. В смысле, вы же не станете отрицать, что как-то ненормально тусоваться под автострадой. Это порядком стремно, скажу я вам.

— Понятия не имею, что в наши дни считается нормой. Но я не извращенец и даже не чудик какой-нибудь. Я журналист.

— Пишете статью про Миюки?

— Вообще-то нет.

— Тогда на хрена вы тут слоняетесь?

— Я, в общем, сам не особо уверен. — ответил я. — Но, наверное, я здесь по тем же причинам, что и вы. Думаю, вы пришли сюда потому, что часть вас не может смириться с тем, что подруги больше нет. Происшедшее беспокоит вас, и вы ищете хоть какой-то ответ, то, что придаст всему смысл.

— Вы знали Миюки?

— Да нет, — ответил я. — Всего один раз ее видел.

— В том клубе была куча парней, — сказала она, запустив руку в сумочку — водоворот кричащих розовых, зеленых и оранжевых красок в духе 70-х, словно только что из «Лаф-Ин».[22] Марка «Сесил Макби». Спорю на лимон баксов, девчонка понятия не имела, что Сесил Макби — это знаменитый джаз-басист, и даже если бы я рассказал, ей все равно плевать. Пока такое барахлишко продают в стильных бутиках, налепи ярлык хоть «Супи Сейлз», хоть «Альберт Шпеер».[23] Вытащив пачку «Ларк Слимз», девчонка сунула сигарету в рот и щелкнула зажигалкой в желтеньких цветочках. Тут поднялся легкий ветерок. От такого не остынешь, но он хоть разогнал дизельные выхлопы и сигаретный дым. По воде пошла мелкая рябь. Откинув с лица выбившиеся пряди, девушка затянулась еще раз и картинно выдохнула. Стряхнула пепел и повернулась ко мне:

— Вы так и не сказали, как вас зовут.

— Чака, — сообщил я. — Билли Чака.

— А еще говорите, не извращенец, а?

Я потряс головой. Но ее скептицизма это не убавило.

Затянувшись еще разок, она швырнула сигарету в воду. Потом шагнула от моста и взглянула мне прямо в глаза. Уверенная в себе, все под контролем.

Лишь гораздо позже до меня дошло, как напугана она наверняка была.

— Ладно, господин Билли Чака, — вздохнула она. — Валим отсюда. Умираю жрать хочу.

9

АФУРО, НИКАКОЕ НЕ СОКРАЩЕНИЕ

Мы двое молча шли рядышком. Девушка слегка косолапила и хиляла так, будто у нее коленки связаны. Свернув с Ясукупи-дори, мы зашагали по боковой улочке, пока не подошли к стойке с кучей великов на привязи. Грифельную доску возле стойки испещряли детские каракули мелом. Доска рекламировала фирменные блюда. Вывеска на двери гласила: «Добро пожаловать в кафе „В первый раз в первый класс“». Урок в самом разгаре.

— «В первый раз в первый класс»?

— Вливайся, — ответила девчонка и распахнула дверь.

На стенах, покрашенных в основные цвета, висели детские рисунки героев анимэ и животных из зоопарка, таблицы хираганы и катаканы и список правил поведения в классе. В углу за крошечной партой сидел, покуривая, мрачного вида пацан из колледжа. Железа у него в носу хватило бы на «Конкорд».[24] За кафешного вида детским столиком хихикала кучка девушек, затянутых в одинаковые джинсовые куртки.

— Это ваш первый день в школе? — приветствовала нас официантка. На груди у нее была прицеплена табличка с надписью большими закорючками: «Привет, меня зовут сэнсэй Маруяма!» Моя девчонка что-то сказала, я не уловил. Вежливо кивнув ей, официантка улыбнулась мне той сочувствующей улыбкой, какие приберегают для страшненьких детишек и трехлапых собак. — Не стесняйтесь, — заворковала она. — Никто вас не укусит. Тут все очень милые. Свободных столиков нет, так что вас мы посадим за парты, хорошо? Пойдемте-пойдемте, за мной.

Я кинул взгляд на девчонку, пытаясь врубиться, что она задумала, но она меня проигнорировала. Проведя нас через зал, официантка жестом пригласила сесть под учебным плакатом «Как правильно чистить зубы». Вот только сесть оказалось не так-то просто. Парты высотой в два фута, втиснуть туда взрослого — все равно что запихивать жирафа в телефонную будку.

— Меню найдете в парте, — объяснила наша официантка. — И не беспокойтесь. Неправильных ответов не бывает!

Она убежала приветствовать очередного посетителя. Девчонка уселась и откинула крышку парты. Я сделал то же. Внутри обнаружилось меню и бланк заказа, приклеенный к коробке маркеров пастельных тонов. А под ними лежала детская книжка под названием «Черепашка Тики идет на пляж» и маленькие деревянные счеты, украшенные красненькими божьими коровками и синими бабочками.

— Супер, правда? — спросила девчонка. — Повезло нам, что мы отхватили место, просто невероятно. Обычно тут набито под завязку.

Сказать по правде, я вообще не въезжал, как понять и эту кафешку, и эту девчонку. Говорят, японцы с ума сходят от ностальгии по детству, потому что только в детстве они поистине свободны, избавлены от социального давления и бесконечных обязанностей зрелости. Может, во всем мире люди относятся к детству так же, но что-то я не припоминаю ни одной страны, где декор в стиле начальной школы — последний писк в ресторанном бизнесе.

На бланке заказа я отметил галочкой кофе. Девчонка поставила несколько галочек, а затем подошла официантка и бланки забрала. Через несколько столиков от пас кучка студентов затянула припев какой-то песенки о пирожках со сладкой бобовой пастой, потом расхохоталась. Пялясь на неумелые рисунки, прикнопленные к стене, я вспоминал огромный портрет Миюки, тот самый, в особняке Накодо. На мысленном экране высвечивались эти пять улыбающихся портретов с вкраплениями других кадров: вот Миюки сидит перед автоматом патинко, уставившись в никуда; вот ее выносят из галереи автоматов; а вот ее вылавливают из воды.

Девчонка вытащила сигареты и закурила.

— Знаешь, не надо бы этого делать, — сообщил я. — Курить — здоровью вредить.

— Как будто я не знаю.

— А мне все равно надо это сказать. Я же взрослый.

— Ты в смысле, что я — не взрослая?

— А кто тебя знает. Тебе сколько лет?

Девчонка закатила глаза, затянулась и увильнула от ответа:

— Взрослый ты или нет, возраст тут ни хрена не значит.

— Справедливо. Но имя-то свое могла бы мне сказать.

— Меня зовут Афуро.

— Афро? Как прическа?

— А-фу-ро, — выдохнула она. — Сокращенно от Афородэтау.

Пришлось поломать мозги, прежде чем до меня дошло, что она выдала японское произношение имени «Афродита».

— Как богиня любви Афродита?

— Угум, — промычала она с нулевым энтузиазмом.

— Очень необычно.

— Когда люди говорят «необычно», они, как правило, имеют в виду «отстойно».

— Это не про меня. Если я говорю «необычно», — это значит, что мне нравится твое имя.

— Терпеть его не могу, — сказала она. — О чем вообще думали мои предки, когда изобрели такое имечко? Для него даже кандзи[25] нету. А если б я оказалась мальчиком, мой папаша собирался назвать меня Пифагором. Пифагор. Я хренею.

— Предки тащатся от древних греков, а?

— В медовый месяц они в Грецию ездили, предположительно там меня и зачали. Я об этом даже думать не хочу. Короче, забудь всю эту мутотень насчет Афродиты, считай, что я Афуро, что это никакое не сокращение.

Тут подошла официантка. Отдав мне кофе, она выгрузила на парту Афуро шоколадно-клубничный молочный коктейль и кусок бананового торта. Затушив сигарету, Афуро хлюпнула коктейлем, сунула в рот здоровенный кусок торта и следом отправила клубничину. Если у нее такое представление о завтраке, обед она наверняка пропускает. Судя по тому, какая она тощая, ужин отправляется вслед за обедом.

— Я хотел спросить кое-что насчет твоей подруги, — начал я.

Афуро сморщила нос:

— Сейчас я не хочу обсуждать Миюки. Кучу времени я думала только о ней. Задолго до — ну, до того, что случилось. Ты даже не представляешь, ясно? И никто не представляет. Но моим мозгам надо отдохнуть от Миюки, или у меня случится нервный срыв, в натуре. Еще чуть чуть, и я разревусь. В любую секунду, в натуре, въезжаешь?

Она захлопала ресницами, потом глубоко вздохнула и отвела взгляд. На секунду мне показалось, что она прямо тут и разревется. Но вместо этого девчонка медленно выдохнула и запихнула в рот очередной кусок торта.

— Можешь оказать мне услугу? — спросила она.

— Говори.

— Давай прикинемся, что все ништяк. Притворимся, что мы просто нормальные люди, у нас обычный завтрак и разговор. Как будто у нас свидание, ну или типа того.

— Свидание в девять утра?

— Да я к примеру, — ответила она. — Как хочешь, так и притворяйся. Если тебе стремно свидание, представь, что я твоя племянница. Я могу быть твоей племянницей, а ты — мой иностранный дядюшка с заскоками.

Вытягивать информацию силком — дело дохлое, а из Афуро получалась вполне ничего себе племянница понарошку, так что я решил ей подыграть. Но я чуял, что девчонка — порядком странная штучка, даже для своего возраста. Да еще и росла с имечком Афродита.

Девчонка оттяпала очередной кусок торта:

— Ну, дядюшка, чем занимаешься в Токио? Живешь тут?

— В основном в Кливленде живу.

— Гас?

— В Кливленде. Американский Средний Запад.

— А я слыхала о Кливленде?

— Фиг знает, — ответил я. — У нас однажды река загорелась. Нормальный город, в общем. Но я много путешествую, и в Токио тоже бываю. Так сказать, дом вдали от дома.

— Говоришь, ты писатель или типа того?

— Точно. Журнал «Молодежь Азии».

— А-а, — с оттенком неодобрения протянула она.

— Не любишь «Молодежь Азии»?

— Журналы — это отстой. Без обид.

— Никаких обид. А что в них такого отстойного?

Афуро положила вилку.

— Во-первых, вся эта фигня о том, что носить. Какой свитер к какой юбке, какие цвета дня весны, какие — для осени. Какой идиот станет читать журнал, чтоб одеться?

— У нас не такой журнал.

— Тупые диеты, дурацкие прически. Плюс вся эта хренотень насчет секса. «Сто один способ угодить мужику в постели, фишки и подсказки для улетного секса». Я вас умоляю. Ну, как будто так сложно заставить парня кончить.

— «Молодежь Азии» не…

— Я в том смысле, что надо просто повыпендриваться, разве не так? Стонешь время от времени, извиваешься и повторяешь «о, малыш, малыш», ну и прочее в том же духе. Не самое сложное в мире дело.

— Наш журнал больше пишет о…

— Если секс — такая замороченная штука, с чего тогда у всех этих тупых людишек дети заводятся? Или вот зацени — была одна отсталая девчонка, жила на одной улице со мной; в смысле реально умственно отсталая, и мудозвоны из школы платили ей, чтоб она им отсасывала. В смысле ртом, так? За храмом в парке. И они ведь платили ей не деньгами. Платили кошачьим дерьмом.

Я сидел и ежился, озираясь — не слушает ли нас кто, — и чуял, что пора менять тему, прежде чем я начну задыхаться и заплюю кофе всю парту, как в паршивой комедии. Но Афуро не дала мне шанса.

— Не настоящее дерьмо, заметь, если ты так подумал. В этом случае ты все-таки извращенец. Нет, разная фигня: наклейки с кошками, брелки с кошками, мягкие игрушки. Любой прибамбас с кошкой — и дело в шляпе. Реально отвратно. В смысле, эти чуваки. Не кошачьи безделки или эта отсталая девчонка. В конце концов, не ее вина, что она такой уродилась. Я к чему веду: эта девчонка, ясный пень, не читала журналов, не изучала пособий по сексу и прочего, и тем не менее она — настоящий профессионал, на раз заставляет парней…

— Я усек насчет журналов, — перебил я. — Ну а ты, учишься в колледже?

— Нет, — ответила она. — А сейчас ты спросишь, есть ли у меня работа; да, есть, и она такая нудная, что я даже языком не шевельну, обсуждая ее. Затем ты спросишь, чем занимается мой папаня, потому что люди всегда спрашивают; так что я тебе отвечу и разделаемся с этим сразу же. Мой папаня — математик. Даже какое-то время был типа знаменит. Знаменит для математика, что бы это ни значило. Ты когда-нибудь слыхал о парадоксе Ногути?

Я покачал головой.

— Это парадокс моего папаши. Насчет теории дружественных чисел.

— Теории дружественных чисел?

— Меня не спрашивай. — Афуро шумно отхлебнула коктейль. — В общем, этот парадокс решили.

— Так это же здорово.

— Ни хрена подобного! После того, как парадокс решили, с папашей, считай, все было кончено. У него случился тотальный психический срыв, и он потерял грант на свои исследования. Для семьи было очень тяжело. Он сейчас преподает математику в «зубриловке»[26] в Мурамура.

— Где это?

— Вот именно, — сказала она. — Но самое паршивое, что я знала кое-кого из его школы. И они вечно мне говорили, какой он прибабахнутый в классе. Это меня так смущало.

— У тебя в Мурамура много друзей?

— Да я там, считай, всю жизнь прожила.

— Ты не из Токио?

— Так сразу и не скажешь, правда? — спросила она. — Я научилась маскировать акцент. Так проще жить. Многие токийцы, если услышат акцент капсай, будут обращаться с тобой как с ямидзару.[27] Только между нами, в этом городе все — жуткие снобы.

— Но вы с Миюки дружили со школы?

— Были лучшими подругами, но…

— Так Миюки тоже из Мурамура?

— Ничего-то ты не упускаешь, — сказала Афуро. — Мы вместе переехали в Токио. Пару лет назад. Только я-то думала, что мы решили…

— И отец Миюки живет в Мурамура?

Девчонка как-то странно на меня глянула и опустила вилку.

— Нет, не живет. Отец Миюки умер, ясно? Когда Миюки было лет четырнадцать, он погиб во время землетрясения в Кобз.

— Так Миюки родом из Кобэ?

— Нет. У ее панаши просто была какая-то ежегодная деловая встреча, он поехал в Кобэ на электричке, всего на день, а потом — бац… Слушай, я думала, мы решили пока не обсуждать Миюки.

— Я вообще не уверен, что говорю про Миюки, — промямлил я.

Тут Афуро озадаченно уставилась на меня, и я прикинул, что сам, должно быть, выгляжу так же.

— Это что еще за дела?

Ну да, была моя следующая мысль. Это что еще за дела?

Может ли на самом деле быть две Миюки? Две Миюки с одинаковой родинкой? Может, когда я смотрел новости по телику, мне эта родинка примстилась? Подошла официантка-тире-учительница и долила мне кофе. Я уставился в кружку. Оттуда на меня уставилась моя же физиономия, крайне растерянная.

— Боже ж ты мой! — вдруг сказала Афуро. — Который час?

Я глянул на часы. Сказал, что примерно девять двадцать пять. Девчонка шепотом ругнулась и чуть не спрыгнула со стула.

— Мне пора бежать.

— Прямо сейчас?

— Я на работу опоздаю!

Тут она начала рыться в сумочке, вытаскивая всякое барахло и разбрасывая его по парте. Заколки, тюбики помады, карандаши для подводки, сигареты, зажигалка, черный носок, проигрышный лотерейный билет, ручка, девятивольтная батарейка, кусок молочного батончика и розовый мобильник. Добавьте еще автомат «Слёрпи», и сумка превратится в настоящий «7-11».

— Если ищешь деньги, то завтрак за мой счет, — сказал я. — Кроме того, не думаю, что тебе стоит уходить прямо сейчас.

— Мне надо идти.

— Невежливо вот так смываться со свидания. Ты бы и сама знала, если б читала больше журналов.

— Мы не на свидании. Ты же мой дядюшка с заскоками, забыл?

— Афуро, это важно. Не могу объяснить тебе прямо сейчас, но мне правда нужно кое-что узнать о твоей подруге Миюки. Ты окажешь мне огромную услугу.

Она прекратила рыться в сумке:

— Что ты сейчас сказал?

— Сказал, что ты окажешь мне огромную услугу. По-моему, эти слова ее поразили; я не понял, то ли она заинтригована, то ли напугана, то ли вот-вот разревется, то ли еще что. Никогда не мог дотумкать, о чем думают девчонки ее возраста, даже когда сам был им ровесником. Отложив в сторону ручку, Афуро сгребла все обратно в сумку цвета «вырви глаз», вжикнула молнией и закинула сумку на плечо. Секунду спустя кончик ручки был приставлен к ее запястью.

— Какой у тебя номер сотика? — спросила она.

Когда я ответил, что у меня нет мобильного, она воззрилась на меня так, словно я только что поведал ей, что жру котят на ужин. Она спросила, где я остановился, и я ответил, что в отеле «Лазурный».

— Я тебе звякну, — сказала она. — Если буду в настроении говорить про Миюки. Если решу, что в этом есть толк. Но в дрейф не ложись. Честно говоря, я еще не решила, извращенец ты или нет.

Не успел я помочь ей решить, Афуро уже смоталась из кафе «В первый раз в первый класс», как будто прозвенел последний звонок. А я обалдело глазел на ее пустую тарелку из-под торта и недопитый коктейль. У этой девчонки не речь, а ураган, я был бы как мешком стукнутый, что бы мы ни обсуждали; но, если учесть, что о Миюки мы не говорили, Афуро сказала порядком.

Сидя за партой и приканчивая кофе, я был вынужден заключить, что Миюки Накодо и Миюки-погибшая-под-автострадой — два разных человека. Я понимал, что это вполне вероятно. То, что я по ошибке принял за родинку, легко могло быть тиной из канала или пылинкой на объективе камеры. А может, со мной просто глюк приключился. Я же сидел в дымной забегаловке, набитой людьми, а крошечный телик был от меня футах в пятнадцати, и лицо на экране я видел меньше секунды. Вы бы порвали мои свидетельские показания на клочки, даже если вся ваша юридическая подготовка сводится к перечитыванию «Перри Мейсона».[28] К тому же как еще объяснить, что Миюки, подруга Афуро, родом из какой-то деревушки Мурамура и с четырнадцати лет росла без отца?

По идее от такой мысли у меня бы камень должен с души упасть. В конце концов, если Миюки Накодо жива, значит, вся эта история меня не касается. И совсем не нужно грузиться по поводу ответственности за ее судьбу или за то, что я наплел господину Накодо.

Вот только камень-то не падал.

Я как раз обдумывал почему, когда заметил кое-что на полу. Красная записная книжечка. Я всегда беру такие же на интервью, но эта была не моя. Я решил, что Афуро, наверное, выронила ее, пока рылась в сумке.

Книжка валялась открытой на странице с грубой картой из трех пересекающихся линий; над крестиком значилось: «Миюки — клуб „Курой Кири“, Гиндза сантёмэ». Подобрав книжку, я глянул на карту и закрыл. На обложке — фотонаклейка размером с почтовую марку. Такие делаются в фотобудках в торговых пассажах Сибуя и Харадзюку, везде, где тусуются детишки. На этой наклейке, в рамке из розовых сердечек и голубых звездочек, красовались две девчонки, показывая знак «мир».

Само собой, первым делом мне бросилась в глаза родинка.

Была всего одна Миюки, и она мертва.

10

ДЕТЕКТИВ ИХАРА

На травянистом холме бугрились ряды надгробий; их тесные, но аккуратные шеренги были зеркальным отражением фешенебельных многоэтажек, сгрудившихся в долине внизу. Сквозь толстый полог деревьев пробивалось солнце; место было тихое и пустынное. Я уже минут десять слонялся по кладбищу «Аояма», выглядывая детектива Ихару, но пока что набрел только на пожилую пару, смахивавшую мусор с семейной могилы.

Я глядел, как они поставили цветы в урну и положили у подножия надгробия жертвоприношение — рисовые лепешки о-хаги и чашечку чаю. В тени ближайшего дерева уселась ворона, положив глаз на лепешку моти и выжидая. Парочка встала плечом к плечу, склонив головы, точно в молитве: он — в помятом коричневом костюме, она — в белом кимоно. Потом они отвернулись от могилы. Скрываясь от полуденного солнца, мужчина раскрыл зонтик, женщина взяла его под руку, и они медленно зашагали с холма, прочь с кладбища. Ни один из них так ни слова и не произнес.

Ворона ринулась с дерева, чтоб отхватить свой приз, но по земле, зажав в клюве о-хаги, уже скакала вторая птица. Тут нарисовалась и третья, и все они принялись каркать и хлопать крыльями, подняв бучу. К тому времени пожилая парочка уже скрылась.

Я поплелся в обратную сторону, наслаждаясь прохладой и одиночеством, довольно успешно пытаясь выкинуть Миюки из головы. Мне вполне удавалось не думать об Афуро, господине Накодо, Гомбэе и даже о Саре в Кливленде. Если я сделаю финт ушами и прогоню из башки все эти мысли на неопределенное время, у меня будет приличный шанс превратиться в уравновешенного взрослого человека, с позитивным взглядом на жизнь и с высоким мнением о себе любимом и о ближних своих.

Зыбкий покой медленно растаял, когда у меня в мозгах засвербело, что Ихара прячется где-то на кладбище и следит за каждым моим движением. Не знаю, с чего мне так показалось, но, раз эта мысль засела в голове, ее уже не выгнать. Поднялся ветерок, оживив деревья и загремев деревянными поминальными табличками в держалках у надгробий. Шелест деревьев и неумолчный вороний ор сливались в зловещий шум, от которого жутковато и при свете дня. Вот почему, услышав за спиной шепот, я чуть не подскочил.

— Где конфеты?

Обернувшись, я обнаружил Ихару: он сидел, положив локти на колени, на могиле в тени ивы. Лица его я почти не видел, но, по-моему, он был не в духе.

— Конфет нет, — ответил я. — Если собираешься закатить усопшим предкам пир горой, раскошеливайся сам.

Ихара заржал. Не самый приятный звук.

— Думаешь, моей скромной семье хватит бабла на такой участок? Да тут земля стоит больше, чем мой дом и офис, вместе взятые.

— Ты кому заливаешь? — спросил я. — Ты столько дерешь за информацию, что можешь отгрохать себе золотой мавзолей в центре Гиндзы. Загрузишь его навороченными приладами для слежки и в ожидании надежного улета в нирвану станешь шпионить за другими трупаками.

Глухо фыркнув, Ихара поднялся и вышел из тени. Глянув на него получше, я понял, что годы после нашей последней встречи для него даром не прошли. Морда разжирела, на обвислой коже, будто на карте, растет сеть морщин. Уже не в расцвете лет, но все еще слишком молод, чтоб смотреться импозантно. Взглянув в его зеркальные очки, я обнаружил, что и мне тоже досталось по первое число. Хотя моя талия осталась прежней, а вот его — расползлась, и я смекнул, что от комплимента меня не убудет. У меня правило: никогда не делать комплименты мужикам, которые выглядят круче меня. Что касается женщин, тут с правилами я еще не определился.

— Выглядишь ништяк, — сказал я.

— Черта с два. Посиди в засадах целыми днями, лопая всякую калорийную дрянь, и тоже таким станешь. Это все вы, американцы, виноваты, и эти ваши фаст-фуды. Ты в курсе, что с каждым годом средний японский школьник жиреет и жиреет? А все из-за американской жрачки.

— Американские детишки тоже жиреют. Мы виним «Нинтендо».

Ихара хмыкнул и спросил, хочу ли я еще побазарить о том, о чем хотел побазарить. Кивнув, я сунул ему пятьдесят тысяч йен, завернутые в газету «Емиури Симбун». В Кливленде трудновато будет разрулить это с бухгалтером Чаком, но я запросто могу наврать, что спустил эти бабки в патинко, дабы понять внутренних демонов Гомбэя. Ихара украдкой оглядел кладбище и сунул сверток под мышку.

— Вот мои условия, — прошептал он. — Я расскажу тебе, что знаю об этом господине. Перебивать нельзя. Задавать вопросы нельзя. Замолчу, когда замолчу. Вот мои условия. Просек?

Я чуть было не предложил удвоить плату, если он отменит правило «не перебивать». Ихара из тех типов, кто начинает рассказывать анекдот о двух китайцах, зашедших в бар, а заканчивает историей о том, как древние ассирийцы изобрели пиво. По-моему, этот чувак так и вылез из матки — говорилкой вперед. Но мне все равно позарез надо было разузнать про господина Накодо, даже если по ходу дела я услышу кучу всякой ерунды.

Ихара еще раз окинул кладбище подозрительным взглядом, и мы двинулись зигзагом между надгробий. К улицам вокруг кладбища мы не приближались, и то и дело ходили туда-сюда, неожиданно сворачивая. Сдается мне, что даже ночью, вставая отлить, Ихара проверяет, есть ли за ним хвост. Но к концу его рассказа я начал понимать, откуда растут ноги у его паранойи.

11

ДЕЛО М-РА БОДЖАНГЛЗА И ЧЕЛОВЕКА-ТЕНИ

Июль 1975 года, дождливый вечер, и «Глаз Сыскаря» — еще не «Глаз Сыскаря», а жалкая фирма из двух человек под названием «Ихара. Расследования», и находится она в скромненьком районе Тайто-ку. Ранний вечер. Детектив Ихара уже отправил секретаршу домой и сам готов свалить, как вдруг слышит, что в приемную кто-то вошел. Глянув сквозь шторы своего кабинета, Ихара видит нервного типа со средней длины патлами. Человеку в мятом белом пиджаке, наверное, лет под тридцать или чуть больше, как и самому Ихаре.

— Могу я вам помочь? — спрашивает Ихара, выплывая из кабинета.

— Все может быть, — отвечает мужик. — Интересно, как это устроить — нанять частного детектива?

— Можете позвонить моей секретарше и назначить встречу. Мы обычно так дела делаем.

Глазки типа летают по комнате, как беспокойные птички, порхающие с ветки на ветку.

— Скажем так, у меня очень щекотливое дело. Чем больше секретности, тем лучше.

— Моя секретарша сохранит в тайне ваше имя, — говорит Ихара, удивляясь, почему это клиенты вечно мнят, будто они — исключение, когда все упирается в щекотливое дело. Пока что у Ихары было всего два дела, к тому же заурядные брачные расследования, но оба клиента устроили драму плащей и кинжалов, как будто речь шла о национальной безопасности. — Можете даже взять липовое имя, — говорит гостю Ихара. — Назовитесь хоть Юдзиро Исихарой иди Бертом Рейнолдсом,[29] если так уж невтерпеж, мне до лампочки. Когда назначите встречу, обсудим дельце в подробностях.

Тут пришедший начинает рассеянно ощипывать конторский папоротник, обрывая сухие листочки и роняя их на пол. Ихару это жутко бесит: очевидно, его симпатичная молоденькая секретарша катастрофически нарушает свои обязанности по поливке растений. Наверно, все-таки стоило купить искусственные цветы.

— Давайте предположим, что это срочное дело, — после паузы говорит мужик. — В котором время — ключевой фактор. Можно тогда будет ускорить процесс, не связываясь с вашей секретаршей по телефону, а придя лично?

— Конечно, — отвечает Ихара.

— Отлично. Пожалуйста, я хотел бы назначить встречу, если вы направите меня к своей секретарше.

— Ее здесь нет, — говорит Ихара. — Она домой ушла.

— Как чрезвычайно неудачно.

— Я и сам уже собрался уходить. Но по поводу встречи можете позвонить завтра.

— Как чрезвычайно неудачно, — повторяет гость. — Боюсь, завтра будет слишком поздно. Жаль, что не смог прийти раньше. Всего доброго.

Мужик разворачивается к двери.

Ихара глядит на часы над окном. Стрелки показывают 6:43. Скоро из подготовительной школы вернется сынишка Хироси. Ихара был так занят установкой новых картотечных шкафов, что не видел мальчика почти неделю. Снаружи темнеет небо, а внизу, на залитых дождем улицах, автомобилисты совершают еженощный путь домой.

— Ладно, — вздыхает Ихара. — Послушаем, что там у вас.

Ихара провожает гостя в свой кабинет, хотя нет нужды в секретности, потому что «Ихара. Расследования» безлюдны, как и вообще весь этаж. Остались только соседи Ихары сверху: бесстыжий агент но недвижимости и его мерзкая помощница. У них роман, но, очевидно, они слишком нецивилизованны, чтобы снять номер в лав-отеле. Ихара часто слышит, как они трахаются, словно животные, прямо у него над головой. Он бы пожаловался управляющему, но сам уже два месяца не платит за аренду и не в том положении, чтоб наводить шорох. Он только надеется, что, пока клиент здесь, эта парочка не начнет одну из своих зверских случек.

— Должен сообщить, что я решил взять псевдоним, раз вы сказали, что это можно.

— Хорошо, — говорит Ихара.

— Мистер Боджанглз.[30]

— Как-как?

— В качестве псевдонима я выбрал имя «мистер Боджанглз».

Неловко поерзав в кресле, новоявленный Боджанглз отрывает от ногтя заусенец и беспечно роняет его на пол. Только тут Ихара замечает пыль на ковре — ясно, что накануне вечером дорогущая фирма по уборке «Звездный блеск» обошлась без пылесоса. Секунду Ихара таращится на коричневые мокасины клиента, потом на желтой страничке блокнота царапает себе записку: «Позвонить в „Звездный блеск“ насчет пылесоса».

— Ну, мистер Боджанглз, — говорит Ихара. — Что за срочное дело вы хотите обсудить?

— Я хочу помешать заключению брака, — отвечает тот. — Между мужчиной по имени Накодо и женщиной по имени Амэ Китадзава.

— Она ваша родственница?

Мужчина качает головой, отметая дальнейшие вопросы, и Ихара делает вывод, что перед ним, скорее всего, ревнивый поклонник. Не добился благосклонности, а теперь хочет извалять соперника в грязи, раскопав какой-нибудь семейный скандал. Какой депрессивный бизнес, думает Ихара. Но все же бизнес.

— Как далеко зашли приготовления к свадьбе?

— Свадьба должна состояться через месяц.

— Хмм, — тянет Ихара, почесывая подбородок. Не ради эффекта, просто вдруг зачесалось. — У нас мало времени. Я покопаюсь в прошлом семьи Накодо, погляжу, что можно нарыть; но останавливать браки — не мое дело. Я только предоставляю факты. Даже если я обнаружу в шкафу скелеты, еще не факт, что на этом все и кончится. Из-за этих нынешних так называемых браков по любви семейные скандалы не так важны, как раньше. Я бы даже сказал, что и брак уже не так важен.

Ихара тащится от собственной речи. Он знал, что сначала у него будет куча брачных расследований, и ухлопал массу времени, мысленно репетируя эту сцену, шлифуя такой ответ, который представит его матерым профи. Ихара смотрит на парня, проверяя, попал ли удар в цель, но по тому даже не скажешь, услышал ли он хоть слово. Откашлявшись, Ихара заговаривает снова:

— Ну, расскажите мне немножко о потенциальном женихе. Чем он занимается?

— Недавно отхватил поет в Министерстве строительства.

— Впечатляет. А его отец?

— Вице-президент строительной компании «Осеку».

— В каком они бизнесе?

Боджанглз досадливо кривится:

— Строительство.

— Конечно, — хихикает Ихара, — конечно.

— Компания «Осеку» не строит ничего материального, — объясняет Боджанглз. — Скорее они неофициально представляют крупнейшие строительные компании Японии. «Осеку» создает гармонию. Они строят понимание, закапывают беспорядки и по-всякому сглаживают раздачу контрактов на строительство больших государственных и корпоративных зданий. Ну а Накодо-старший, как вице-президент, гарантирует, что мяч в игре или что шарики крутятся, что гол забит в те ворота, куда нужно и когда нужно. Можно сказать, старший Накодо — человек-тень. Могущества у него, как у члена парламента или президента компании, но широкой публике он неизвестен, хотя в деловой и политической элите его знает каждая собака.

Ихара кивает и царапает на желтенькой бумажке:

«Накодо = человек-тень (?). строит понимание». На бумаге это выглядит бессмысленно, абсурдно.

— Но чем конкретно он занимается? — спрашивает Ихара.

Мужик насмешливо качает головой:

— Это же очевидно, нет? Вся шарашка — просто огромный коллектив, который мухлюет с заявками и подкупает политиканов, чтобы компании, крышуемые «Осеку», запросто и регулярно отхватывали госконтракты. Насколько я понимаю, его делишки были бы незаконны во многих странах.

— Как интересно, — сопит Ихара. Он все еще не уверен, что въехал во все тонкости. — Скажите, а как Накодо попал на такое место?

— Предположительно, после войны он сколотил состояние на черном рынке, а потом потратил деньги на основание собственной строительной компании. Поначалу эта контора была заурядной бандой якудза, но Накодо был мастак заводить связи. К шестидесятым его фирма огребла кучу прибыльных строительных проектов, и ее стали замечать компании покрупнее. Но вдруг в 1965 году, в разгар строительного бума, Накодо продал свое дело одной из огромных корпораций. Есть основания думать, что это было всего лишь маскировкой и что на самом деле он до сих пор неплохо наживается с прежнего бизнеса. После продажи Накодо получил пост в новой строительной компании «Осеку». И к концу экономического бума Идзанаги[31] стал таким же могущественным, как и прочие воротилы этой индустрии.

— Вы, я вижу, неплохо знаете отца жениха, — замечает Ихара. — Мне почти интересно, что ж еще тут остается расследовать.

Начхав на выступление Ихары, Боджанглз изучает разболтанную пуговицу на рукаве рубашки и крутит ее в пальцах до тех пор, пока пуговица не отрывается и не падает на ковер. Ихара глядит на бумажку, где написал: «Позвонить в „Звездный блеск“ насчет пылесоса», — и добавляет к посланию выразительный «!».

Боджанглз продолжает:

— Все ждут, что сын Накодо на какое-то время останется в Министерстве строительства, будет карабкаться вверх и заводить связи еще мощнее. А потом, когда настанет время, уйдет в компанию «Осеку». Со стороны клан Накодо и правда выглядит многообещающе, для любой женщины — идеальная семья для брака. Но есть проблемка. Семьи Накодо не существует. Это все подделка. Псевдоним, вроде моего.

— Не понял? — спрашивает Ихара.

— Я думаю, Накодо-старший родился под другим именем, — отвечает Боджанглз. — Под именем Такахаси. Я считаю, имя он сменил, чтобы скрыть темный секрет в прошлом. Я уверен, что он был в военной полиции и во время войны занимался очень мерзкими делишками.

— Это ужасное обвинение. — говорит Ихара. — А доказательства у вас есть?

— Я думал, это ваша работа — раскапывать доказательства.

— Но что вызвало у вас подозрения насчет…

— Это, как и моя личность, — только моя забота, — говорит Боджанглз. — Мне кажется, я дал вам достаточно информации, и теперь вам решать, беретесь вы за это дело или нет.

Глядя на физиономию Боджанглза, Ихара решает, что этот молодой человек не просто странный, а, наверное, чуток психованный. Однако все-таки дело может оказаться интересным, да и деньги нужны. Когда Ихара бросил работу следователя по страховым требованиям, его жена не была в восторге; их брак висит на волоске, если только Ихара не раскрутит свой новый бизнес. Так что остается лишь обсудить расценки.

Услышав цену Ихары, Боджанглз лезет в карман, вытаскивает кучу мятых купюр и бросает на стол. Еще четыре повтора, и на аванс хватит. Потом вытаскивает из потрепанных брюк визитку.

— Можно вашу ручку? — спрашивает он.

Ихара протягивает ручку, и Боджанглз делает несколько яростных взмахов, словно единолично испытывает орудие мощнее меча. Потом кладет ручку на стол вместе с визиткой. На визитке — только одно слово:

Боджанглз.

На обороте — номер абонентского ящика в Отяно-мидзу.

— Как закончите работу, отправьте на этот адрес все, что раскопали, и счет, — говорит Боджанглз. — Связываться со мной лично не нужно. Вообще-то вы и не сумеете.

Тут он встает, отряхивает свой белый пиджачишко и рулит к двери.

Ихара снова глазеет на визитку:

— Мистер Боджанглз, можно вопрос?

Боджанглз нехотя останавливается и оборачивается к Ихаре.

— При известности семьи Накодо и при таком ограниченном времени вы должны понимать, что у нас мало шансов помешать этой свадьбе. Чего вы на самом деле хотите добиться этим расследованием?

Прежде чем ответить, парень молчит несколько секунд. Когда же заговаривает, голос его дрожит, словно через слишком узкую дверь на волю рвется слишком много эмоций.

— Капитан обреченного судна глядит на горизонт и видит неясный образ вдали. И спрашивает себя: «Что же это такое?» Этот образ играет в сто воображении, и с каждым днем растет страх капитана. А к моменту, когда два судна встречаются, этот капитан уже проиграл битву. Понимаете?

— Не совсем.

— Детектив, я хочу быть этим далеким неясным образом, — тихо говорит Боджанглз, чеканя каждый слог. — Я хочу быть угрозой на горизонте.

Не успевает Ихара вякнуть, что все равно не въехал. Боджанглз разворачивается и шаркает прочь из кабинета. Ихара опускает взгляд на свою бумажку. Там написано:

Позвонить в «Звездный блеск» насчет пылесоса! Брак Накодо и Амэ Китадзаиа. Пост жениха в Министерстве строительства. Отец в компании «Осеку». Накодо = человек-тень (?), строит понимание. Накодо псевдоним, темный секрет военных времен под именем Такахаси. Капитан судна смотрит вдаль, пугается, проигрывает бой (?) Боджанглз = туманный образ, угроза на горизонте

Детектив Ихара собирается домой и тут слышит первые тихие стоны тетки в офисе наверху. Интересно, думает он, а что, если бы он рискнул подкатиться к Юми, своей секретарше? Она б ему, наверное, башку откусила. Но все равно интересно.

Два дня спустя Ихара снимает пиджак, расстегивает воротник рубашки, ослабляет галстук и падает в кресло у письменного стола. Большую часть дня он провел, убегая от дождя, пока его пинали из одного госучреждения в другое, пока он мотался по разным бюро и агентствам в западном Синдзюку. Утро вышло продуктивное, и Ихара вернулся с портфелем, набитым фотокопиями документов на землю, гражданских актов, банковских записей и сделок — вся основная информация, которая нужна Ихаре, чтобы начать расследование по семье Накодо.

Развязывая шнурки на мокрых туфлях, Ихара вспоминает, как неделю назад они с женой слонялись по магазинам. Они как раз купили подарок сыну Хироси на день рождения: часы с Микки-Маусом, точь-в-точь такие, как у императора Хирохито; и тут Ихара засек в витрине магазина на улице Харуми пару коричневых кожаных туфель. Они смотрелись потрясающе, эти туфли, и сочетали в себе лучшие элементы разных стилей обуви. Ихара как раз нацелился их померить, но тут жена впилась ему в локоть и уволокла в толпу пешеходов, текущих по перекрестку. Жена заявила Ихаре, что у того уже есть идеальная пара туфель и что роскошества им не по карману, пока Ихара не начнет цеплять реальных клиентов.

Вспомнив все это. Ихара решает, что, как только он разрулит это дело и счет будет оплачен, он отметит событие, вернувшись в магазин, померив туфли и — если они подойдут — купив их без колебании. Ихара хватает бумажку для заметок и любимой ручкой выводит декрет:

Купить туфли!

Но прежде чем дальше копаться в этой бодяге про Накодо-жениха и папашу Накодо-старшего. Ихаре нужно дать делу имя. Назвать его по номеру счета (№ 00003) — просто никуда не годится. Конечно, в страховом бизнесе принято называть дело по номеру требования. Но сейчас Ихара детектив — при этой мысли его вдруг распирает от волнения, — а детективы дают имена своим делам. Ихара пялится на свои заметки, и в глаза ему бросаются два слова.

Человек-тень.

Дело человека-тени?

Дело человека-тени и мистера Боджанглза?

Дело человека-тени, увидевшего угрозу на горизонте?

Дело Накодо и неясного образа?

Ихара взвешивает плюсы этих названий и тут замечает мигающий огонек на автоответчике «Касио Фоунмейт 400». Это назойливое мелькание обламывает весь мозговой штурм. Нажав кнопку «пуск» на автоответчике, Ихара втыкает наушник и слушает.

Сообщение от Юми, секретарши.

— Это сообщение от Юми, — шепчет она. — Тут в приемной ждет этот человек. Он здесь почти все утро, и я совершенно уверена, что он — это плохие новости. Как у якудза плохие новости, вот какие. Я спросила, у него что, встреча? А он ни гуту. Просто сидит, вот прямо сейчас, и обоими глазами на меня пялится. Сэр, мне тут немного страшновато. На этом сообщение кончается. До свидания.

Сообщение оставили уже три часа как, но Ихара, явившись в офис, никого в приемной не увидел. Хотя опять же, он протопал прямиком в кабинет, даже не глянув по сторонам. Сейчас детектив припоминает свое мокрое торопливое прибытие, и да, у секретарши был какой-то мученический вид, когда он несся мимо нее в убежище личного кабинета. С тех самых пор, как его осенила идея подкатиться к Юми, Ихара ее избегает. С такими идейками в башке он вдруг разучился вести даже самую безобидную трепотню со своей единственной работницей.

Следующее сообщение тоже от Юми.

— Еще одно сообщение от Юми, — нервно выпевает она. — Где ж вы есть, сэр? Этот вопрос у меня словно гора на плечах. Только что явились вторые плохие новости и сели рядом с первыми. Пялятся много, а попыток общаться вербально или отвечать на мои вербальные попытки — ноль. Если это все затянется, посиделки и смотрины, я полицию вызову. Сэр, я здесь в панике, если вы не поняли. Ладно, вот мое сообщение, вешаю трубку.

У Ихары екает под ложечкой. Он так и знал, что браться за мистера Боджанглза — паршивая идея. Какой-то этот чувак мутный. Ихара клянется, что с этих пор сначала будет пробивать прошлое всех клиентов, а уж потом соглашаться на работу. Конечно, так получится два расследования вместо одного, удвоится нагрузка и, скорее всего, в итоге любая работа окажется неприбыльной. Наверное, мир частных расследований сложнее, чем ему казалось.

Ихара слушает третье сообщение.

— Это сообщение от Юми, — дрожащим голосом говорит Юми. — Бог любит троицу, и только что прибыл номер третий. Этого я не переживу. Сэр, я вызываю полицию и убегаю в самой что ни на есть скоростной манере. Надеюсь, вы поймете. Вот мое сообщение. Пожалуйста, не…

Сообщение вдруг кончается.

Детектив Ихара вытаскивает наушник и пытается набрать номер Юми, но ответа нет. Ихара кладет трубку. В этот момент больше всего ему хочется распахнуть окно и огромной черной вороной улететь прочь. Он бы полетел через западные границы города, мимо горы Фудзи, через весь Хонсю, в свой родной городок Канадзава. А когда он туда доберется? Ну, это не важно. Летать он не умеет. Он же не ворона, а детектив, так что надо быть круче и, если ему охота остаться в деле, надо думать как детектив. С этой мыслью Ихара сцепляет зубы, встает и выходит в приемную, пытаясь игнорировать тот факт, что ноги у него трясутся.

В приемной толкутся несколько типов. Кто-то сидит на диване, кто-то — на кофейном столике и еще кто-то — на полу. Типы щеголяют кричащими гавайскими рубашками и отстойными белыми лаковыми туфлями. Рубашки у них расстегнуты до пупа, а волосы зализаны назад отвратительно вонючим бриолином. В полной тишине все они пялятся на Ихару.

Тины из якудза, нет сомнений.

Ихара насчитывает девять штук. И как он их не засек, когда вошел? Девять лбов, недоверчиво размышляет Ихара. Девять мужиков, все в цветастых гавайских рубашках, не меньше. Уж если он хочет стать крутым детективом, надо попотеть над тем, чтобы в будущем стать понаблюдательнее. Если, конечно, у «Ихара. Расследований» есть будущее.

Ихара бросает взгляд на Юми. У той дрожит нижняя губа и в глазах слезы, но вроде секретарша цела. Чего не скажешь про ее телефон, лежащий на столе кучкой осколков.

Глубоко вздохнув, Ихара зажимает нервы в кулак и раскрывает рот.

— Господа, извините, что заставил вас ждать, — говорит он. Голос у него далекий и хилый, словно его сюда ветром занесло. — Наверное, вы хотите обсудить какое-то дело?

На него таращатся восемнадцать глаз, никто не отвечает.

Ихара раскрывает дверь, приглашая всех в свой кабинет. Типы дружно встают и лениво шаркают мимо Ихары. Тому вдруг хочется запереть за ними дверь, поймав гангстеров в ловушку. Тогда он схватит Юми за руку, они сбегут из здания и будут в безопасности. И с этих пор она станет смотреть на Ихару не просто как на босса. Она увидит в нем спасителя и защитника. Тогда ему не придется соображать, как же к ней подъехать — она сама кинется ему на шею.

Увы и ах, дверь запирается только изнутри.

Последний якудза входит в комнату, и Ихара нехотя следует за ним, закрывая за собой дверь. Он оглядывает со вкусом обставленный кабинет, и ужасная мысль обрушивается на него. Может, эти якудза вообще не связаны с делом мистера Боджанглза. Может, они пришли за бабками «за крышу», прежде чем агентство реально раскрутилось. Может, из-за отличного вкуса Ихары в офисной мебели эти уроды и вправду считают, что «Ихара. Расследования» — процветающий растущий бизнес, каким в поте лица и старается представить его Ихара. Может, эти лбы уверены, что организм созрел и готов к вторжению криминального паразита.

Ужас Ихары растет, когда до него доходит, что все — письменный стол, стул, записная книжка, автоответчик «Касио Фоунмейт 400», даже его планы на новые туфли и мечта стать крутым частным детективом — все это могут отнять.

Вес, ради чего он горбатился, может просто исчезнуть, превратиться в ничто, не успеешь и глазом моргнуть. От этой мысли Ихара ударяется в панику, которая лезет наружу дикой кривой усмешкой.

Но на его идиотскую лыбу никто не отвечает.

Ихара с трудом сохраняет спокойствие, лезет в стол и достает кучу новеньких визиток, чтобы раздать их собравшимся головорезам. Он слышит, как хлопнет дверь в приемной — это сломя голову драпанула из офиса Юми. Ихара уверен, что наверняка один головорез или даже больше погонятся за ней, но ни фига. Они стоят в кабинете, как будто просто ждут поезда или торчат в очереди в кино. Запашок от их бриолина и вправду тошнотворный.

Ихара пытается всучить визитки, но мужики отказываются их брать. Это загоняет Ихару в тупик, и теперь он уверен, что грядет насилие. Он знает эту особенную тишину, что обволакивает комнату, он помнит эту беззвучную прелюдию со своей несчастной юности, когда он был неловким болезненным сопляком. Интересно, думает он, насколько надо вырасти, чтобы наконец перерасти задир?

Мужик в рубашке в желтенький цветочек шагает вперед. Ихара, зажмурив глаза, отшатывается и ждет первого удара. Но мужик его не лупит. Вместо этого он кладет на стол маленький сверток в золотой фольге. Тут вперед шагает второй мужик и снимает трубку телефона. Набрав номер, сует трубку Ихаре. Ихара переводит взгляде одного якудза на другого, но те и намеком не выдают, что должно случиться. Ихара прижимает трубку к уху.

— Моси-моси,[32] — говорит он.

Голос на другом конце провода искажен.

— Открой сверток, — произносит он. Несколько секунд Ихара пристально таращится на золотой сверток. Потом аккуратно разворачивает его одной рукой, а другой прижимает трубку к уху. Под фольгой — черная деревянная коробочка.

— Подними крышку, — добавляет голос. Ихара медленно поднимает крышку.

В коробочке — детские часики. Часы с Микки Маусом.

Те самые, что он подарил сыну на день рождения. Ихара узнает отметину на циферблате — она появилась, когда Хироси на днях навернулся с велика.

— Мы пришли к согласию? — спрашивает голос. Ихара, все еще в шоке от вида часов, кивает.

— МЫ ПРИШЛИ К СОГЛАСИЮ?

— Да, — выдавливает Ихара.

— Брось расследование.

— Да.

— Немедленно.

— Немедленно, — эхом отзывается Ихара.

— Мы пришли к согласию. А сейчас повесь трубку. Детектив Ихара делает, как велено. В ту же секунду, когда трубка ложится на рычаг, девять бандюганов одновременно разворачиваются и сваливают из кабинета. После их ухода Ихара, шатаясь, бредет к креслу и рушится в него. Сердце чуть не выпрыгивает, по спине бегут капли пота. Ихара так и пялится на часы. Микки Маус лыбится Ихаре в лицо, уронив руки меж колен, указывая на шесть тридцать. По оконному стеклу барабанит дождь, и Ихара слышит над головой тихий скрип — риелтор со своей помощницей начинают свой ежевечерний трах.

12

СОШЕСТВИЕ С НЕБЕС

Детектив Ихара сложенным платком промокнул пот со лба. Мы уже не меньше часа мотались по кладбищу, Ихара сопел, как пес; я подозреваю, пульс у него никогда так не зашкаливал, с тех самых пор, как гангстеры ввалились к нему в офис много лет назад… Я ждал, что он продолжит рассказ, но он, похоже, закончил.

— Так что дальше было? — наконец спросил я.

— Моя секретарша уволилась, — ответил Ихара. — Я нанял другую, стоила в два раза дороже и была в два раза страшнее. Может, оно и к лучшему. Зачем жизнь осложнять?

— Ас сыном все было нормально?

— Полный порядок, — подтвердил Ихара. — Хироси рассказал, что по пути в школу к нему подошел какой-то милый дядечка и предложил меняться — новый электронный йо-йо на часы. Да кто вообще знал, что бывают электронные йо-йо? Он прямо влюбился в эту тупую игрушку, но каждый раз, как я видел, что он с ней возится, вспоминал тот жуткий голос но телефону. Однажды, пока сын был в школе, я утащил йо-йо в переулок и раскурочил молотком. Жене так пи о чем и не рассказал. И туфли тоже не купил.

— А якудза еще появлялись?

— Нет, — сказал Ихара. — Но назавтра после их прихода в офис доставили самый навороченный телефон. А когда я собрался оплатить аренду за следующий месяц, управляющий здания сказал мне, что до конца года все уплачено. И самое странное — вдруг перестали трахаться риелтор со своей секретуткой. По крайней мере в офисе.

— А Боджанглз с тобой связывался?

— Больше ни разу. Свадьба, само собой, прошла с успехом. Пару лет спустя я набрел на статью о женщине, утонувшей в реке Сумида. Оказалось, это женушка Накодо.

— Как она утонула?

— А как все тонут? — спросил Ихара. — Свалилась в реку, плавать не умела. Пошла ко дну как топор, вода в легких…

— Я в смысле, были следы насилия?

— Нет. Она упала с прогулочного катера. Несчастный случай. Помнится, была куча свидетелей.

— А было что-нибудь в этих обвинениях насчет того, что старший Накодо имя сменил? Чтобы скрыть свое военное прошлое, ну или как там?

Ихара покачал головой:

— Ничего. Да если б у его сына было такое за спиной, он бы ни за какие коврижки не пробился в университет Нихон, не говоря уж о Министерстве строительства. Все равно это вылезло бы наружу. Боджанглз просто меня поимел. С тех пор я уже тысячу раз такое видал, но тогда был слишком зеленый и не понял, что творится.

— В смысле?

— Обычно дело идет так, — сказал Ихара. — Боджанглз нанимает меня и тут же катает анонимное письмо в семейку невесты. Что-нибудь типа «возможно, вам будет интересно узнать, что ведется очень серьезное расследование в отношении вашего будущего родственника». И мой номер. Предки звонят, но я, ссылаясь на клиента, не могу обсуждать с ними дело. Они дергаются еще больше. В итоге встают на уши и начинают сами наводить справки. Находят кого-нибудь, чтобы разнюхал, что же раскапываю я. Когда приходит ответ — «возможная фальсификация имени с целью скрыть военное прошлое», — дело в шляпе. Предки накладывают в штаны и отменяют свадьбу. Но старик Накодо прикрыл лавочку прежде, чем Боджанглз сумел выполнить план.

— А когда это было?

— Дай подумать, — отозвался Ихара. — Я только пришел в этот бизнес, так что, пожалуй, в 1975 году. Надо же, как время летит. Слушай, Билли. Я знаю, что в прошлом у нас с тобой были разногласия. И все равно ты стал мне нравиться.

— Но?

— Ты умный чувак, очень умный, но все равно гайдзин. То есть ты все равно не понимаешь, как тут у нас все крутится.

Очередная вариация стандартной речи «иностранцы никогда не поймут нашу загадочную японскую душу», я такое уже миллион раз слышал, по самым разным поводам, от айкидо до дзайбацу.[33] Ясное дело, я и сам нередко прибегал к этой тактике, пытаясь объяснить, что такое ралли грузовиков-монстров, именные номерные знаки на тачках или коллегия выборщиков.[34]

— Як чему веду — брось ты это дело. Плевать, что там такое, если тут замешана семейка Накодо, брось все нафиг.

— Ты что-то знаешь, а мне не говоришь?

— Я знаю, что в этом пруду Накодо — очень крупная рыба. А ты. Билли, — очень мелкая рыбешка. Мы все мелкая рыбешка по сравнению с Накодо, но ты — одна из самых мелких. Планктон по сравнению с китом. Накодо тебя сожрет и не заметит.

— Планктон — не рыба, — возразил я. — И киты — тоже. Просто для ясности — мы говорим не о боссе якудза. Мы говорим не о генеральном директоре многонациональной корпорации и даже не о выборном лице. Мы говорим о чиновнике, так? О бюрократе из Министерства строительства, так? О сыне вице-президента какой-то загадочной…

Ихара яростно затряс головой:

— Чака, не цепляйся ты к званиям и внешности. Всю жизнь Накодо строит дзиммяку,[35] у него все нужные связи, от верхушек до низов. Ты, может, его и не знаешь, но он знает тебя. В колледже он учился вместе с мужем твоей племяшки, в гольф играет с бухгалтером твоего дантиста, пропускает по рюмочке с дядей твоего адвоката. Вот почему, когда люди уходят из правительства, это называется амакудари — «сошествие с небес». Словно боги спускаются, чтобы жить среди простых смертных. Страной управляют такие люди, как он. Если у тебя с ним лады, твоя жизнь — спокойное плавание. Если ты не в фаворе, пойдешь на дно.

— Ты в курсе, что у него есть дочь? Ихара замер и развернулся ко мне:

— Его дочь? Из-за этого весь сыр-бор? Ты связался с его дочкой?

— Не то чтобы…

— Етить-колотить, Билли. У тебя что, самоконтроля нету?

— Дело не в этом.

— Дочь Накодо? Ну все, можешь остаться здесь, на кладбище. Копай себе ямку и устраивайся поудобнее!

— Ты не так понял.

— И понимать ничего не хочу, — отрезал Ихара, подняв руку, чтобы меня заткнуть. — Слышишь, вот мой тебе совет. Что бы там ни было, бросай все. Не лезь дальше, чем уже залез. Если играешь с таким, как Накодо, продуешь обязательно. Ни за какие коврижки не узнаешь, что стоит на кону, даже какие карты в игре — и то не увидишь. Вообще-то вот… — Детектив Ихара ткнул мне в грудь газетой с деньгами. — Мне ничего не надо. В смысле, ёшкин кот, Билли, его дочка? Ты в курсе, что ты больше не ребенок? Женись. Остепенись с этой твоей Сарой или еще с кем. Дольше проживешь.

Я раскрыл было рот, но Ихара, как всякий разумный четырехлетний сопляк, заткнул оба уха руками. Потом развернулся и понесся прочь, по дороге споткнувшись о надгробие и перевернув урну с хризантемами. Я за ним не побежал. Становилось жарче, даже в тени деревьев я это чуял. В зените солнце изливало свою ярость на всех и вся.

13

«САД ОСЬМИНОГА»

Я снова торчал в «Саду Осьминога» и смотрел, как по пустому аквариуму рассекает золотая рыбка. На столе передо мной возлежал чистый лист бумаги. На нем я собирался написать историю Гомбэя Фукугавы — в ту же секунду, как меня настигнет вдохновение. Пока что оно меня не догнало.

Время от времени я предчувствовал, что вот-вот позвонит Афуро, но телефон так со мной и не согласился. «В дрейф не ложись» — вот что она мне сказала. Однако вот он я, дрейфую в «Саду Осьминога», пялюсь на золотую рыбку поблизости. Если сравнить, у рыбки жилище попросторнее, чем у большинства народа в городе, но, по-моему, ей это без надобности. В основном она болталась в центре аквариума, смотря наружу, в комнату, и выдувая беззвучные «о».

Прошло пять минут. За ними еще десять. Двадцать минут, полчаса, час. День превратился в вечер, и все это время телефон стоял и молчал, как партизан. Как будто мне снова пятнадцать и я жду звонка от девчонки. И сколько часов я так провел? Если б во вселенной было ограничено время, я бы давно его исчерпал.

Мне наскучило любоваться на золотую рыбку, и я врубил телик. По «Эн-эйч-кей»[36] шел большой летний турнир сумо в Нагоя, а по «Эн-эйч-кей-2» — игра «Сиэтл Маринерз». В этом году показывали все игры «Маринерз», потому что в команде был японский парень. В команде «Гигантов Ёмиури» восемнадцать японских парней, но все равно самой популярной командой в стране была «Сиэтл Маринерз».

По другому каналу какой-то американский чувак с укладкой, смахивающий на ожившую куклу из «Маппет-шоу», с бешеным энтузиазмом наблюдал за двумя взрослыми японскими учениками. У тех был урок английского, и они изображали следующий диалог:

Мальчик: Какая у тебя мать?

Девочка: Она — большое дерево.

Мальчик: Она как большое дерево?

Девочка: Да, моя мать — как большое дерево. Ты любишь спорт?

Мальчик: Нет.

Моя единственная альтернатива — идиотская викторина под названием «Супергений Дзикокуё», где все вопросы о поездах и метро. Когда последний раз в Ёцуя остановился специальный экспресс линии Тюо, сколько линий «Японских железных дорог» пересекаются на станции Уэно, какой тоннель метро имеет наибольшую протяженность. Когда ведущий спросил, сколько на станции Асакуса стоит переход с линии Хибия на линию Тиёда, участник вдарил по кнопке и заорал: «Враки!» Зрители встали на уши. Ведущий отвалил игроку денег за то, что тот засек вопрос-обманку дня, а тут и реклама началась.

У меня самого была куча вопросов, может, даже хватит на собственное игровое шоу. Вырубив телик, я взялся изучать фотографию Миюки, ту самую, приляпанную к записной книжке Афуро. Сперва я уперся взглядом в родинку, но, приложив усилия, сумел протащить взгляд и по остальному.

Обе девчонки улыбались. Широкие естественные улыбки, так улыбаешься, когда жизнь лежит перед тобой будто неоткрытый подарок. На снимке Миюки выглядела чуть по-другому, не так, как в галерее «Патинко счастливой Бэнтэн», но это без вопросов была она. Волосы покороче, выкрашены в красновато-коричневый, торчат шипами, как у иглобрюха. Лицо покруглее и не такое строгое. Судя по длине волос, фотографировали по крайней мере пять-шесть месяцев назад.

На Миюки был толстый светло-зеленый свитер, до кучи — ярко-оранжевый шарф и на левом плече — сумочка цвета голубики. На ногтях лак металлического желто-зеленого оттенка, как глаза у рептилии. Афуро-ника-кое-не-сокращение от нее не отставала: обтягивающий свитер в красно-белую полоску а-ля «Где Уолдо?»,[37] вязаная пурпурная шапчонка, разукрашенная серебристым логотипом футбольной команды «Нагоя Касатка 8» из «Джей-Лиги».[38] Черт его знает, что это за зверь такой — касатка, но водоворот не сочетающихся оттенков — Афуро и Миюки — смахивал на коробку растаявшей пастели.

Где-то в полвосьмого я спустился за пивом из автомата, по дороге глянув на портрет Бэнтэн на запечатанной двери. Когда я вернулся, на телефоне мигал огонек. Типично, подумал я. Только за дверь шагнул, тут она и звонит. Видать, с тех пор, как мне было пятнадцать, удачливей я не стал, зато сейчас, по крайней мере, могу законно утешиться алкоголем. Я свернул крышку с пива, поднял трубку и выслушал сообщение.

— Это Гомбэй, — объявил веселый голос. — Просто хотел узнать, как там продвигается твоя статейка. Я знаю, на днях наше интервью типа обломалось не вовремя, так что если у тебя есть еще вопросы, звони — не стесняйся. Чувак, мне правда кайфово было с тобой потрепаться. В свое время я кучу интервью давал и говорю тебе — ты настоящий профи. Так что если тебе еще что надо для статьи в «Юном азиате», не дрейфь и стыкуйся.

Кайфово было со мной потрепаться? Да этот парень за два часа и пяти слов не выдавил. Загадка. Он оставил три контактных номера, сообщение закончилось, и я повесил трубку.

К половине девятого я прикончил еще одно пиво из автомата, но Афуро так и не позвонила. Золотая рыбка пялилась на меня с таким видом, словно говорила: «Парень, тебе не обломится». Я велел рыбке набраться терпения и проявить мужество и преданность, за которые она дороже, если верить плакату. Рыбка ответила взглядом, который говорил: Ты в курсе, что я золотая рыбка, а не карп, так?

— Могла бы и смухлевать ради меня, — сказал я. Ты понимаешь, что у тебя воображаемый разговор с рыбкой, так?

И какой волнующий, госпожа Золотая Рыбка.

Я еще разок пролистал записную книжку, рассматривая пустые страницы на просвет, ища любые вмятины от записок на вырванных страничках. Ничего там не было, всего одна страница с наброском карты и словами «Миюки — Клуб „Курой Кири“». Насмотревшись на фотографию и на карту, я разбудил все те вопросы, которые более-менее утихомирил за день. Я попытался было снова их усыпить — не вышло. Они как не вовремя разбуженные детишки. Шумные, злобные и вечно требуют внимания. Что мне оставалось? — только вытащить их в город и понадеяться, что их истощат восторги и яркие огни.

14

КЛУБ «ЧЕРНЫЙ ТУМАН»

Таксист изучал карту крутя записную книжку так и этак. В окно я таращился на сверкающие огни Гиндзы, которые тянулись вдоль широкой авеню, насколько хватало глаз. В Токио особо далеко не посмотришь, но хоть городским видам и не хватает глубины, они с лихвой возмещают это поверхностью. Мы остановились рядом с семиэтажным зданием, вдоль стены вертикально тянулся ряд замысловатых неоновых вывесок. Каждая рекламировала хостес-клуб или бар. В подвале — «Редкое расстройство», на первом этаже — «Лиса Троцкого», на втором — «Холл Джи-9», на третьем — нечто под названием «Ночная свинка», на четвертом — «Тёмэдзин Контон», и так далее. Огромный видеощит на крыше моргал логотипом сигарет «Семь звезд». Я было попробовал отыскать на небе семь настоящих звезд — просто дня хохмы, но на четырех сдался.

— Вы уверены, что тут правильно? — спросил таксист.

— Она мне эту карту дала.

— Клуб «Курой Кири»?

Я кивнул. «Курой Кири» значит «черный туман» — популярный эвфемизм для деловых и политических скандалов, какие в последний десяток лет мельтешат в заголовках, пока страна пробирается сквозь обломки развалившейся экономики. Должно быть, у хозяев клуба зловещее чувство юмора — впрочем, в наши дни другого, пожалуй, себе и не позволишь.

Еще разок глянув на карту, водила переключился на здание и начал тихонько считать про себя, тыча в каждый этаж пальцем в белой перчатке. Потом сложил карту и вернул ее мне.

— Это на седьмом этаже, — сказал он.

Я посмотрел, вытянув шею. На здании не было вывески, рекламирующей что бы то ни было на седьмом этаже. В окнах ни проблеска света. На седьмом этаже не было окон.

— Может, хотите еще куда-нибудь поехать? — спросил водила.

— Вы же сказали это здесь, на седьмом этаже?

— Да. Но может…

— Сколько с меня?

— Да. Ну…

В зеркало заднего обзора я глядел, как его физиономия проходит весь спектр болезненных ужимок.

— Есть проблемы?

— Никаких, уважаемый клиент. Просто, уж поймите, пожалуйста, такие хостес-бары только для членов. Чем выше заберетесь, тем больше эксклюзива. Видите, этот «Курой Кири»? Верхний этаж. Да еще и вывески нет, ну.

Этим «ну» он хотел сказать, что у меня столько же шансов пролезть в клуб «Курой Кири», как у слона — забраться в камеру хранения.

— Я знаю симпатичный хостес-бар в Роппонги, — заявил таксист. — Называется «Медленный клуб». Тут рукой подать, и гораздо дешевле. Здесь в Гиндзе цены просто зверские. Если хотите, я был бы счастлив отвезти вас в тот клуб в Роппонги.

В другой стране я бы решил, что меня облапошивают ради лишних миль на счетчике. Но на личном опыте я убедился, что если бы все люди в мире были такими же внимательными, как любой токийский таксист, армии бы распустили, тюрьмы опустели бы, юридические фирмы рассосались бы, а дневные ток-шоу навсегда сгинули бы из эфира.

И тут перед нашим такси затормозила тачка. Серебристый «астоп-мартин» размером с кита. Я узнал водилу, смахивающего на медведя, — тот сломя голову бросился открывать дверцу, за которой показалась фигура в черном костюме. Тут ошибок быть не могло. Эта грустная походка и сутулые плечи бросались в глаза, как и родинка его дочери. Глядя, как мужик исчезает в здании, я почуял, что наконец все сходится.

— Спасибо за предложение, — сказал я таксисту и сунул ему деньги. — Но, сдается мне, я только что нашел способ пробраться внутрь.

Поднимаясь по ступенькам, я не торопился, отчасти потому, что у меня слабость к лестницам, а отчасти потому, что мне надо было обмозговать, что же сказать господину Накодо. Если утопленница и вправду была его дочкой, тогда мне надо готовить не вопросы, а соболезнования. Но если у него вчера дочь умерла, какого хрена он делает в шикарном хостес-клубе в Гиндзе?

Добравшись до четвертого этажа, я напомнил себе, что, кем бы ни была утонувшая девчонка, я тут не при делах. Мы даже не говорили ни разу. Просто женщина, которую я видел в зале патинко. Припадочная. Девчонка с прикольной родинкой, которую я никак не могу выкинуть из головы.

Мне уже было плевать на все к седьмому этажу. Выйдя с лестничной площадки, я прошагал по короткому узкому коридору. Дверь в клуб «Курой Кири» была широко распахнута. У входа — ни одного накачанного вышибалы, ни типчиков скользкого вида, смахивающих на гангстеров, ни даже вывески «Только для членов». Это без надобности, потому что и так все знали правила и могли смекнуть насчет последствий. Подчеркивать эксклюзивность клуба «Курой Кири» — все равно что прицепить акуле на нос табличку «Опасно!».

Сразу за входом выстроилась шеренга японочек в одинаковых черных платьях и белых перчатках по локоть. Тонкие обнаженные шеи, лепные скулы, блестящие черные волосы и сверкающие карие глаза. Я с такой скоростью бегал глазами от одной девчонки к другой и обратно, что так и не понял, сколько их всего, не говоря уж о том, чтобы отличить их друг от дружки. Бесконечные ноги в черных чулках, губы накрашены алым оттенка «сердечный приступ», такие изгибы, от которых дешевый писака детективов изошел бы слюнями и метафорами. На секунду мне пришлось уставиться на носки собственных ботинок, чтобы откалибровать взгляд заново. Девушек я особо не поразил: они отмстили мое присутствие натянутыми улыбками и косыми взглядами в сторону своего босса.

— О! О! О! — воскликнула матрона, клацая по полу шпильками и размахивая руками. Мама-сан оказалась дамочкой средних лет, на голове слишком много волос, на лице наляпано слишком много косметики, а вокруг шеи накручено слишком много жемчуга. Она вдруг резко замерла на полдороге и ринулась в другую сторону, руки ее так и танцевали у лица, словно мотыльки, кружащие вокруг лампочки.

А я торчал у входа с тупой американской улыбкой на физиономии и шарил глазами по залу в поисках Накодо. Было слишком темно и мало что видно. Приглушенный свет и черный декор. Черные стены, черные полы, черные столики. Все мужчины — в черных пиджаках поверх накрахмаленных белых рубашек. Все женщины — в черных платьях, черных туфельках и белых перчатках по локоть. На мне — мои всегдашние черные брюки, белая рубашка и черные остроносые ботинки, но все равно я был не в тему, словно червяк в суси-ролле «дракон».

Тут снова нарисовалась матрона, таща на буксире юную блондинку, и чуть ли не ткнула мне ее в лицо. Я был бы только за. Ростом блондинка была примерно шесть футов, с длинными волосами солнечного цвета и с такой кучей веснушек, что вы бы их считали много дней. Судя по тому, как ее тело вписалось в форменное черное платье, скорее всего, это были бы самые незабываемые дни вашей жизни.

— Прости, дружок, — заговорила блондинка с мощным австралийским выговором. — Здеся клуб этот для членов только, тутошний клуб! Ублюдки, а? Леди хотят, чтоб я базарила, потому как она английский не сечет, да? Типа, лучше ты гуляй отсюда, если не хоть, чтоб она развопилась и громилу кликнула. Невезуха, дружок. Не кисни. Салют! Бывай!

Мда — заурядная Элиза Дулиттл. Улыбнувшись австралийской цыпочке, я замахал рукой матроне, та стояла в нескольких футах поодаль, озабоченно глядя на нас.

— Сумимасэн, — позвал я. — Тётто маттэ, ку-дасай![39]

Матрона склонила голову, удивившись, что я не только говорю по-японски, но и гавкаю на нем. Осторожненько она подобралась ближе, теперь вся сплошь улыбка, спокойно опустив руки. И все равно в глаза бросалось, что ей непривычно иметь дело с иностранцами, а может, просто с немиллионерами.

— Простите, что беспокою вас, — продолжил я по-японски.

— Да? — сказала матрона.

— Вот эта женщина, — кивнул я и сторону цыпочки, которая тут же включила широченную улыбку. На зубах у нее веснушек не было.

— Да? — повторила матрона.

— Ни слова не пойму из того, что она говорит. Она со мной по-английски разговаривает. По крайней мере, мне так кажется. Видите ли, я француз. Из Франции.

— Из Франции? — спросила матрона.

— Ну, Франция в виде Польши, по крайней мере с маминой стороны. Она вообще-то русская, из деревушки в Стамбуле, бывшем Константинополе. Но по-английски я не умею. Я говорю по-французски. Francais. По чести сказать, мне немного обидно, что со мной так обращаются.

— По-французски? — спросила матрона.

— Я здесь на рандеву с господином Накодо. Чуть опоздал и, наверное, разминулся с ним внизу, где мы должны были встретиться. А сейчас из-за вас и этой мямли je пе sequoi[40] я опаздываю.

— Господин Накодо? — озадачилась матрона.

— llai, sivolsplais.[41] Передайте ему, что это Билли Чака.

Тут матрона улыбнулась и как из пулемета застрочила на очень беглом, без акцента, прямиком-из-Сорбонны французском. Понятия не имею, о чем она лопотала, да и наплевать. Убедившись, что теперь я точно знаю свой шесток, матрона поклонилась и зашагала в темные дебри клуба «Черный туман». Парочка из пяти-шести красавиц японок мелодично хихикнули и кучкой последовали за хозяйкой.

Блондинка задержалась еще на секунду, чтобы помучить меня улыбкой, а потом красиво и медленно уплыла прочь, затягивая агонию. И вот так шесть или семь самых прекрасных цыпочек, каких я в жизни встречал, свалили из этой самой жизни прежде, чем я сумел отмочить первую шуточку.

Когда все девушки исчезли, я почуял взгляды. Тихо в клубе не стало, но атмосфера слегка изменилась, как будто облако на мгновение набежало на солнце.

И тут вдруг передо мной объявился Накодо. Он нарисовался без предупреждения, я даже не видел, как он шаркает ко мне. По-моему, Накодо удивился не меньше меня. Рот у него открылся и закрылся, а брови сошлись в центре широкого лба.

И в секунду эту мину как тряпкой смахнули.

Я вдруг обнаружил, что смотрю совсем не на того человека, которого встретил всего пару дней назад. Накодо-озабоченный-папаша испарился, я стоял перед абсолютно другим человеком. От такой перемены хоть стой, хоть падай. Не успел я просечь, что же в нем стало настолько другим, а Накодо уже зашагал прочь, махнув мне рукой, чтобы я следовал за ним. Ссутуленные плечи и шарканье уступили место бронебойному шагу, почти военному. Я поплелся за ним к отдельному столику в углу, шкурой чуя, как на нас пялятся сквозь темноту.

В просторных кабинках, расставленных точно шахматы в ожидании эндшпиля, сидели группы по шесть-семь человек. Дамочки в основном стреляли глазками и улыбались, а мужики вели тихие разговоры, разграфленные медленными, смутно зловещими жестами. В углу, на маленькой сцене, плямкал на фортепьяно доходяга в смокинге. Мелодию я не знал, как не знал бы любой младше шестидесяти.

Господин Накодо словно кол проглотил, позвоночником прилип к стене, глаза таращатся в зал, руки на столе ладонями вниз. Мы оба ждали, кто первый начнет. Я уже было раскрыл рот, но тут к столику подошла официантка и поставила бокал перед Накодо. Тот градуса на четыре склонил голову в мою сторону, пальцем постучав по бокалу, и официантка помчалась из зала как спринтер. Несколько секунд я мялся, не зная, как начать. Накодо на помощь не пришел.

— Вчера вечером я видел новости, — сказал я.

В ответ Накодо хлопнул глазами. Не успел я продолжить, как вернулась официантка и поставила передо мной бокал. Я было хотел сказать ей спасибо, но она уже слиняла, так что я просто поднес напиток к губам. Скотч и вода, в основном второе.

— О-куями-о мосиагзмасу,[42] — начал я. Все заезженные официальные фразы, что я знал, звучали слишком холодно, слишком банально, и я сменил тактику. — Слушайте, не стану притворяться, что понимаю, каково вам сейчас. Ни вот настолечко не понимаю. Я знаю, что это наверняка трудно, и знаю, что слово «трудно» даже отчасти не подходит. Мне жаль.

Накодо пялился на меня, как на стенку, или на телик, или в глубины космоса. От этого взгляда я занервничал, и все слова опять куда-то разбежались. Не спуская с меня глаз, Накодо отхлебнул из бокала, потом заговорил:

— Простите, но я не понимаю, — сказал он.

В потемках я разглядывал сто физиономию, соображая, что же дальше. Такие разговоры сложно вести на любом языке. На японском, с его жутким формализмом, иерархией, тонким подтекстом, эвфемизмами и мутными намеками, такой разговор кишмя кишел лингвистическими минами. Я уперся взглядом в стол.

— Я знаю, что ваши личные дела меня не касаются. Но с того момента в зале автоматов патинко, где с Миюки приключились судороги, сдается мне, что я в это вовлечен. В конце концов, когда она исчезла, вы пришли ко мне, искали помощи, просили…

— С Миюки все хорошо.

— Простите?

— С Миюки все хорошо, — повторил Накодо. — Она вернулась домой. Вы были правы. Оказалось, я слишком рано забеспокоился, потому что в итоге она заявилась через какой-то час после нашего с вами разговора. Думаю, она сбежала потому, что злилась на меня, хотела преподать мне урок. Как-нибудь отомстить за мой так называемый шпионаж. В общем, уже все кончено, какие бы у нее ни были мотивы. Она вернулась домой.

— А, — сказал я.

— Кажется, вы разочарованы.

— Вовсе нет.

— По что-то беспокоит вас, господин Чака?

— Просто я слегка запутался.

Пианист добрался до конца песни. Редкие аплодисменты. Потрескивание табака, звон льда в бокалах. Затем пианист заиграл другую мелодию. Эту я распознал как «Мэкки-Нож».[43] Накодо позволил себе тончайшую из улыбок.

— Понимаю, отчего вы могли запутаться, — сказал он. — Я не имел права вовлекать вас в свои проблемы. Неправильный подход, я думаю. Мне свойственно верить, что у каждой проблемы есть решение. И я признаю, что люблю контролировать события. Но если дело касается дочек… ну, это не всегда возможно. Полагаю, у них свойство противиться контролю. Создавать проблемы, у которых нет четкого решения. В любом случае, пожалуйста, простите за беспокойство.

Башка так оглушительно гудела, что я едва мог переварить его слова. С Миюки все хорошо. Она вернулась домой. Типа, я поверю, что девчонка по телику — не Миюки и девчонка на записной книжке Афуро — не Миюки, что Миюки не утонула и не умерла. Я хлебнул еще скотча с водой, столько, что аж глотку обожгло.

— А что вы сказали? — спросил Накодо. — Что-то про новости?

— Самоубийство, — ответил я. — Утонула девушка, я решил, что это ваша дочь. Увидел репортаж по телевизору. Девчонка выглядела в точности как она. В точности. У нее даже была такая же, ну, короче, точь-в-точь как Миюки.

Накодо допил остатки из бокала.

— Не слыхал об этой утопленнице, о которой вы говорите, но уверяю вас, что Миюки цела и невредима, — сказал он. — Не в восторге снова быть дома, но уж точно не готова прыгнуть в Нихомбаси. Утонуть, какая ужасная смерть.

— Ужасная… — эхом отозвался я. Я не заикался про Нихомбаси.

— Когда молодежь так бездумно обрывает жизнь, у меня сердце разбивается. И все равно не могу не думать, уж не современное ли существование со всеми удобствами ведет к такой пустоте, — продолжал Накодо. — К потере цели.

— К потере цели…

— Нынешняя молодежь такая апатичная, вечно такая депрессивная. На них не угодишь. Вы для молодежи пишете, может, вы мне скажете — откуда это отчуждение?

— Это как с прыщами, — рассеянно ответил я. — Почти все ими мучаются. У кого-то все проходит, у кого-то остаются шрамы, а некоторые, ну, никак не могут от них отделаться. У других до конца жизни время от временя прыщи вскакивают, и люди учатся с этим жить.

— Прыщи? Что-то я не понял.

Я пожал плечами. Я и сам толком не понимал. Мысли крутились в голове, как в центрифуге, в надежде отделить то, что я знал, от того, что мне только казалось, будто я знаю. Накодо погремел кубиками льда в бокале.

— Мне все равно приятно, что вы пришли повидаться, — сказал он. — На этом окончен весь этот странный эпизод, не так ли?

Вопрос повис в воздухе, а глаза Накодо буравили меня, дабы удостовериться, что я выдам правильный ответ. Но в последний момент он глянул в сторону. Я проследил за его взглядом через зал, где у двери выстроились роскошные хостес, точно приветственный комитет у райских врат. Я представил, как Миюки стоит вместе с ними. Это было легче легкого, естественнее некуда. Тут она была настолько к месту, насколько была не в тему в зале патинко. И я понял: все, что Накодо мне наплел, — сплошные враки.

Миюки не исчезала, и домой она тоже не вернулась. Она даже и не дочь ему. Она была его любовницей и работала тут, в клубе «Курой Кири». Вот почему у Афуро была карта с именем Миюки, вот почему она сказала, что отец Миюки сто лет назад помер в Кобэ. Наверное, сейчас Накодо явился сюда подчистить лишние концы, может, даже сунуть на лапу маме-сан, чтобы та держала рот на замке, если заявятся копы что-нибудь разнюхивать. Может, я — еще один лишний конец, и даже теперь, пока Накодо снова пялится на меня, он прикидывает, как бы и меня убрать.

— Может, все и кончено, — сказал я. — А может, и нет.

Брови Накодо обернулись знаками вопроса.

— Может, нет?

— My, вы знаете, что говорит Будда.

— И что же говорит Будда? — спросил Накодо.

— Есть — это жить, чтоб быть голодным.

Закончился «Мэкки-нож», и раздались жидкие аплодисменты. Еще секунду Накодо глядел на меня, проверяя, верно ли меня понял, и перепроверяя, понял ли я сам, что означают мои слова. Больше разговаривать было не о чем, так что я встал, поблагодарил за виски и направился к двери. Рассекая по залу, я снова почуял, как все таращатся на меня из теней клуба. Потрескивание табака, звон льда в бокалах. Кто-то в дальнем углу залился смехом толстяка, но заткнулся, когда больше никто не засмеялся.

ЧАСТЬ

ВТОРАЯ

На дне прозрачного синего океана

Где чайки играют,

Там скрывается призрачный сине-черный свет смерти

Мицутака Баба

15

К СВЕТУ НЕВИДАННОГО СОЛНЦА

Когда я вернулся в отель «Лазурный», адмирал «Морж» Хидэки обнаружился за стойкой — он прибирался в вестибюле.

Интересно, он домой когда-нибудь уходит или к столу себя привязывает, едва начинает клевать носом? R этот раз он торчал на стремянке у гигантского аквариума, держа в руке сачок. Когда он развернулся ко мне, я увидел дохлую каракатицу, которую он только что выловил из аквариума.

— Добрый вечер, господин Чака.

— Добрый, — отозвался я. — Одну потеряли?

Морж слез со стремянки. Вода капала с сачка, оставляя на униформе Моржа цепочку темных пятнышек. Остальные каракатицы игнорировали свою товарку и рассекали в унисон туда-сюда, продолжая бесконечные поиски совершенства.

— Газы в брюхе, — объявил Морж.

— Что, сдохла от изжоги?

Морж потряс головой и протянул сачок через стол, размахивая у меня под носом дохлой каракатицей.

— Видите, как эта бедняга распухла? Когда рыба дохнет, ее внутренние органы начинают разлагаться и превращаются в газ внутри тела. Вот почему дохлая рыба всплывает. Газы в брюхе.

Могу поспорить, поэтому она жутко воняет. Разглагольствуя, Морж так и совал мне под нос эту падаль. По-моему, он не въезжал, что эта штука смердит, как — ну, как дохлая рыба.

— Некоторые глубоководные создания никогда в жизни не видят солнца, — продолжал он. — В конце концов, свет проникает в океан всего на несколько сотен футов. Так что все их существование проходит в темноте. Увы, однажды рыба умирает. От газа ее труп надувается, и безжизненное тело медленно поднимается из глубин океана к поверхности, к свету солнца, которого рыба при жизни ни разу не видела.

Секунду Морж посмаковал этот образ.

— Конечно, если ее не съедают по пути наверх, — добавил он.

Я чуть было не зарекся до конца жизни не есть морепродукты, но тут Морж убрал у меня из-под носа труп каракатицы и выбросил его в мусорную корзинку с пластиковым мешком внутри. Едва слышно вздохнув, вытащил мешок и завязал его аккуратным узелком.

— Вам кто-то посылку оставил, — сказал Морж.

— Посылку?

Морж сунул руку под стойку и водрузил посылку на стол. Размером примерно с обувную коробку, завернута в золотую фольгу, конверт прилагается. Золотая фольга. Прямо как та посылка, которую сто лет назад получил от якудза детектив Ихара, с часиками его сына.

Поблагодарив Моржа, я понес сверток наверх, в «Сад Осьминога».

Даже если эта штука и не от головорезов Накодо, все равно у меня веский резон бояться. В Японии, просто развернув подарок, вы рискуете угодить в трясину светских обязательств, из которой буквально нет выхода. Всякий раз, когда я вижу какую-нибудь фигню с бантиком, на ум приходит эскалация взаимного дарения, и прямо кишки узлом завязываются.

Захлопнув дверь, я поставил сверток на кровать. Телефон в другом углу не мигал — значит, сообщений от Афуро нет. Кишки слегка развязались, когда я открыл конверт и прочел записку, накорябанную с теми же заботой и нежностью, что твой штраф за парковку. «Билли, салют! После нашей встречи я выигрываю как сумасшедший. Ты принес мне удачу. Ты даешь мне надежду, и „Надежду“ я возвращаю! Если хочешь потолковать, звони. Я уже сто лет так круто не болтал, как с тобой. В общем, надеюсь, что с твоей статейкой все путем. Удачи! Гомбэй».

Развернув фольгу, я обнаружил семь блоков сигарет «Надежда Стандарт». Призы патинко, не иначе. Понятия не имею, куда девать семь блоков «Надежды», но, по три бакса за пачку, я имею теперь светское обязательство на двести баксов.

О чем вообще думал этот бедолага? Он что, пытается меня подмазать, думает, мой опус даст пинка его карьере и та взлетит? С таким парнем, как Гомбэй, вообще трудно сказать, какие мысли у него в котелке бродят.

Приняв холодный душ, я уселся на постель и вытаращился на рыбку. Та снова и снова повторяла одни и те же движения. Плыть в одном направлении, разворот, плыть в обратную сторону. Остановка, завис в центре аквариума. Открыть рот, закрыть рот, моргнуть. Повторить.

Если играешь с таким, как Накодо, продуешь обязательно, говорил Ихара. Ни за какие коврижки не узнаешь, что стоит на кону, даже какие карты в игре — и то не увидишь.

Может, я и не видел, какие карты мне выпали, но знаю, что они уже сданы. Пока Накодо пялился на меня через стол в клубе «Курой Кири», я видел его безжалостный рот, и мне все стало яснее ясного. Впрочем, на этом ясность кончалась. За каким хреном Накодо из кожи вон лез, чтоб в тот день залучить меня в свой особняк? Что он рассчитывал у меня выпытать? Зачем он наврал, что Миюки — его дочь, и какого черта прикидывался, что не в курсе ее смерти?

Я был уверен, что Миюки — его любовница. Накодо познакомился с ней в клубе «Курой Кири», давал ей деньги за то, что она таскала ему напитки, прикуривала сигареты и трепалась ни о чем. Он покупал ей дорогущие подарочки, а она говорила ему, что он просто отпад и вообще прикольный. Когда обычного флирта стало маловато, Накодо предложил обтяпать делишки по-другому — больше постоянства и денег. Нередкая штука в жизни хостес из Гиндзы.

Может, Накодо даже втюрился в нее — блин, да он заказал с нее здоровенный портрет и повесил в своем особняке. Но я сомневался, что Миюки тоже в него втюрилась. В его йены — легко, но явно не в унылого, круглобокого бюрократа в два раза старше ее самой.

Зуб даю, Накодо сказал мне, что Миюки — его дочь, для того, чтобы вызвать мое сочувствие и еще для того, чтобы прогнать мои опасения, если вдруг они возникнут. Сдается мне, он решил, что иметь любовницу — все еще повод для скандала в моей пуританской стране. Накодо, видимо, подумал, что моим американским ушам гораздо больше понравится лапша про розыски пропавшего ребенка, чем то, что он ищет молоденькую любовницу, которая его кинула. Должен признать, тут он был чертовски прав.

Когда Миюки умерла, Накодо сообразил, что уже поздняк метаться и идти на попятный, это будет подозрительно. Так что он наплел еще одну небылицу о том, что дочурка вернулась домой.

Но прежде всего, чего он так землю рыл в поисках Миюки? Она утонула в речке под автострадой, и это говорило мне о том, что Накодо не просто скучал по своей милашке.

Я решил добыть еще одно пиво из автомата в холле. Не для того, чтобы лучше думать, наоборот — чтобы не думать вообще. Я прошел мимо запечатанной двери, с которой на меня со смесью дружелюбия и озорства поглядывала счастливая богиня Бэнтэн; нашел автомат с пивом, сунул в него четыреста йен и отхватил приз — высокую ледяную бутылку светлого пива «Кирин».

Когда я развернулся, передо мной нарисовались трое.

Они как с неба свалились и торчали между мной и лестницей, словно кегли в боулинге. Все трое в белоснежных костюмах, которые разве что не светились под темно-синими лампами в холле. Все трое белобрысые и стриженые. Все трое дымили коричневыми сигаретками и взирали на меня пусто и отстраненно.

— Парнишки, извините, — сказал я. — Пивко-то греется.

Все трое ростом не дотягивали до пяти футов, с одинаковыми фарфорово-гладкими личиками. Смотрелись они как вариации Человека в Белом, но все-таки ни один им не был. Я вспомнил тех девятерых бандюганов в гавайских рубашках, которых отправил Накодо в офис к Ихаре, и слегка обиделся, что сам я тяну лишь на трех худосочных коротышек в наглаженных костюмчиках и при галстуках.

Чувак слева затянулся сигаретой. Потом парень в середке. И наконец — чувак справа. Выдохнули они тоже друг за дружкой, в том же порядке. Каждый откинул голову назад, выдыхая дым к потолку, в сторону от моей физиономии. Вежливые курильщики, не иначе.

Но у меня создалось впечатление, что с места они не сдвинутся. Я знал, рано или поздно что-нибудь такое случится, но не ожидал, что Накодо так быстро засучит лапками. Если он собирался послать мне сообщение, я ему три в ответ отправлю.

Сначала вырублю среднего чувака, отвешу ему симпатичный «бэк-фист», потом левому пну по коленке. На блокбастер не потянет, просто старое доброе надежное махалово рабочего класса. Ну а третий кент — надеюсь, увидев, как шустро я разделался с его корешами, он сделает ноги. Если нет, стану импровизировать. Гадать заранее — только обломаться по полной.

Я шагнул вперед, чтобы наверняка до всех дотянуться.

Мужик слева пустил дым точно мне в морду. В нос забилась резкая сернистая вонь, словно от гнилых апельсинов, и глаза у меня заслезились. Я попытался сморгнуть, перехватило горло, как будто в глотку мне заколотили ракушку. По телу прокатился удар электричества, и я увидел, как руки у меня разлетаются в стороны.

Мужик в середке тоже пустил в меня дым. Обрушился едкий, тошнотворно-сладкий запах, начало жечь глаза, я задохнулся и стал хватать воздух ртом. Из мира откачали весь кислород. Еще один удар электричества, и лампы стали затуманиваться, в ушах запульсировало, точно под водой.

И тут бац — я рухнул как подкошенный и заколотился на полу, руки-ноги дергаются, будто норовят оторваться от тела, зубы стиснуты, и башкой об стенку приложился. Почти смешно, как быстро все случилось, вот только заржать не могу — тело не слушается. А потом вдруг белая волна смыла все напрочь.

16

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ

Между двух антикварных подушек, обернутых пластиком, торчал низенький деревянный стол. Я сидел на одной подушке, Человек в Белом — на другой. На столе мерцала одинокая свечка, а все остальное в комнате было окутано тенью. Трех оставшихся мужиков я не видел, но знал, что они тоже здесь. Время от времени по темным углам светлячками вспыхивали угольки их сигарет.

Сунув сигарету в тонкие губы, Человек в Белом прикурил одним движением запястья. Щелкнули кремень и сталь, точно обойму на место вставили. Когда чувак выдул к потолку густой клуб дыма, я задержал дыхание. Глаза не слезились, глотку не жгло, так что я решил, что дышать можно. И задышал. Несколько секунд больше ничего не происходило. В конце концов я решил, что если я стану ждать, пока заговорит Человек в Белом, то рискую остаться здесь по гроб жизни.

— Ладно, — сказал я. — Я весь внимание. Вот он я тут. Начните с рассказа о том, где именно это «тут». А затем обсудим, зачем вас послал Накодо. Пока что я бы не отказался от леденца от кашля.

Человек в Белом поднял костлявый палец. Из темноты выплыл один из его корешей, держа в руках черную лакированную шкатулку, размером с коробку для завтраков. Поставил ее на стол и отошел. Нарисовался второй кент в болом костюме и вытащил изо рта у Человека в Белом горящую сигарету. Тогда Человек в Белом аккуратно снял крышку со шкатулки.

Внутри блестела куча плиток слоновой кости, с иероглифами хирагана — инкрустации, похоже, из резного нефрита. Искусная работа, но я бы предпочел леденцы от кашля.

— Вы меня сюда в маджонг притащили играть? — спросил я.

Ухитрившись начхать на мое потрясающее чувство юмора, Человек в Белом сунул руку в шкатулку. Пару секунд спустя он аккуратно разложил на столе несколько плиток:

МНЕ ЗАПРЕЩЕНО ГОВОРИТЬ.

Я было тоже сунулся в шкатулку, чтобы сложить ответ, но не тут-то было. Вдруг из теней примчались все три мужика, Человек в Белом вскочил на ноги, схватил шкатулку со стола и уставился на меня оскорбленно-подозрительно. Я вскинул руки ладонями вперед в международном жесте «не стреляйте». Секундой позже Человек в Белом снова сел и торопливо перетасовал на столе плитки, добавив еще несколько из шкатулки.

ВАМ ЗАПРЕЩЕНО ПИСАТЬ, — написал он.

Несколько быстрых движений, и сообщение поменялось на: ВАМ РАЗРЕШЕНО ГОВОРИТЬ.

Я кивнул. Думаю, и это не запрещено.

— Два вопроса, — сказал я. Откинувшись назад, Человек в Белом вновь сделал пустое лицо. Трое других кентов опять растворились среди теней. Я никак не мог решить, то ли вся эта сцена жутковатая, то ли просто прикольная, но в тот момент я бы точно не отказался от светлого пива «Кирин». — Кто вы такие и что вам от меня надо?

Бесстрастно выслушав меня, Человек в Белом махнул над плечом рукой. Из теней снова нарисовался один из его шестерок и передал Человеку фотографию. Тот на нее даже не глянул и сразу передал мне. Чтобы разобрать хоть что-то в темноте, пришлось держать фотографию почти у самого носа и усердно щуриться.

Несколько секунд я видел только родинку.

Родинка сработала как детонатор, и в моей башке серией взрывов развернулись остальные образы. Миюки у автомата патинко, Миюки на полу в зале игровых автоматов. В холле дома Накодо висят пять Миюки, и по телику вытаскивают из воды Миюки, и на обложке записной книжки рядом с Афуро улыбается Миюки.

А теперь еше один образ в этот коктейль.

Миюки в красном зимнем пальто стоит рядом с господином Накодо на фоне больших деревянных ворот тории. Смахивает на вход в храм Мэйдзи в парке Ёёги, но на сто процентов я не уверен. Чем дольше я пялился, тем сильнее мне казалось — что-то тут не так. Я все не мог разобраться, что именно, пока не закрыл большим пальцем лицо Миюки и не присмотрелся получше к Накодо.

Даже в неярком свете я разглядел, что с Накодо все наперекосяк. Морщин не видать, а улыбка — мне и померещиться не могло, что он на такую способен. Волосы гуще, осанка прямее, а брюшко — только во второй трети. Но доконала меня улыбка — широкая, яркая, юная. Накодо здесь, по-моему, был лет на двадцать моложе.

Как и на любой фотографии, сделанной в Токио — если это, конечно, Токио, — на заднем плане кишмя кишели люди. Я заметил, что многие тетки — с перманентами. С большими перманентами. Даже у нескольких девчонок возраста Миюки такие были. Не этакие афро а-ля «хочу быть негром», каку гангуро[44] или современных хиппи, а серьезные парикмахерские навороты, вышедшие из моды, еще когда в газетных киосках можно было откопать «Хэйбон Панч».[45]

Закончив изучать фотографию, я положил ее на стол. Человек в Белом ее не забрал, вместо этого снова занялся плитками. Его руки с невероятной скоростью метались между шкатулкой и столом:

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ НАЗАД ЖЕНЩИНА С ФОТОГРАФИИ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ К НАМ.

Целых три секунды Человек в Белом оценивал мою реакцию. Я был не в курсе насчет своей реакции, потому что все равно не въезжал, о чем это он говорит. Или пишет, если уж на то пошло. Затем Человек в Белом сварганил другое сообщение. В этот раз пришлось заменить всего несколько плиток:

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ.

Я подумал, не спросить ли его, что он имеет в виду под словом «присоединиться», но решил, что, пожалуй, уже знаю. Но на кой черт мне об этом рассказывать? Чтобы разрулить этот вопрос, мне бы надо понять, кто такой на самом деле этот белый чувак. Когда пару дней назад он заявился в мой гостиничный номер, я решил, что он — один из головорезов Накодо, но сейчас эту мысль приходилось отмести.

— Слушайте, — начал я. — Я не знаю, кто вы такие. Понятия не имею, что вам наплели и кто это сделал. Но пока у вас плитки не кончились, мне самому надо кое-что наплести.

Человек в Белом так и сидел, физиономия — словно чистый лист, и терпеливо ждал, пока я продолжу. По-моему, этот тип все делает терпеливо. Прежде чем проглотить, разжевывает пииту определенное число раз; когда едет по автостраде, полосу движения меняет, только если надо свернуть с шоссе; и никогда не прокручивает на быстрой перемотке диалоги в порнофильмах. Я глядел, каков сидит под лампой, и больше ни слова не смог выдавить. Человек в Белом аккуратненько набрал очередное сообщение:

БЭНДЗАЙТЭН ГОВОРИТ, ЧТО К НАМ ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ.

— Бэндзайтэн? — громко спросил я.

Тут мужик вытянул обе руки и дважды медленно и бесшумно соединил ладони, будто аплодировал. Я пялился на него, и тут комнату осветил оранжевый сполох, точно неожиданная вспышка молнии. На долю секунды я различил приоткрытую дверь на другой стороне комнаты. Но не успел я рассмотреть, куда эта дверь ведет, как вокруг снова потемнело.

В губах у Человека в Белом тлела сигарета, а на столе валялись сгоревшие обрывки фотографии. Человек в Белом как-то ухитрился ее спалить и одновременно прикурить снова. Кто бы ни были эти мужики, они, по-моему, кучу времени играли со спичками.

— Кто это — Бэндзайтэн? Кто к вам присоединится?

Человек в Белом выдохнул, и к моему липу поплыл густой дым. На меня снова обрушилась эта резкая вонь, и горло скрутилось узлом. Задержав дыхание и прикрыв нос, я вскочил и ринулся к двери, которую только что видел, но было слишком поздно. Человек в Белом и не пытался меня остановить. В башке взметнулось тошнотное цунами, глаза сбились в кучу, а по всем нервам словно пустили ток. Легкие отрубились, ноги не отстали, и вот он я — снова на полу, с выпученными глазами, раскрываю и закрываю пасть, как подыхающая рыба на пляже.

17

ХРОНИЧЕСКАЯ ФИНАНСОВАЯ БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Как я ни старался, глаза все равно слипались через полсекунды максимум. В черепушке дрейфовали тучи, а надо мной нависли две темные фигуры, окутанные голубоватым светом.

— Он моргает, — сказала одна фигура.

— Думаешь, он нас слышит? — спросила вторая.

Пришлось поднапрячься, но я таки сфокусировался.

Фигуры оказались двумя старушками. У обеих на физиономиях пятна ядовито-розовой помады где-то в районе губ, обе одеты в белые бумажные шапочки и бесформенные коричневые платья. Еще на каждой по паре латексных перчаток. Одна старушенция держала в клешне апельсин, вторая — банку пива.

Я похлопал глазами, но все равно картинка выходила бестолковая. Старушки, по-моему, тоже не врубались и пялились на меня зачарованно и с отвращением, как девчонки на дохлую лягушку. Им бы еще палочку, чтобы в меня потыкать.

— Сейчас он глаза открыл.

— А он нас видит?

— И чего они копаются?

Старушки озабоченно переглянулись, собрав морщины в кучу. Тут я заметил адмирала Хидэки, он же Морж. Он торчал поодаль, держа свои часы с откидной крышкой, прикованные золотой цепочкой к синему кителю. Морж качал головой и огорченно цокал языком.

— У меня часы встали, — изрек он.

— Может, «скорая» в аварию попала.

— Типун тебе на язык!

— Случается и такое. Мой племяш «скорую» водит.

— Да-да. В Нагоя. Про твоего племяша уже все знают.

— Он о жутких авариях рассказывал.

— Дамочки, пожалуйста, — вклинился Морж. — Дайте человеку продышаться.

И я задышал. Я вдыхал и выдыхал, и радовался каждому благословенному глотку воздуха, и клялся, что ни в жизнь не забуду, какое это чудо — дыхание. Однако вскоре новизна поистрепалась. Дышать не слишком интересно. Вот почему нету рестлеров-профи с кликухой «Дышок», и вот почему толпы парода не сбегаются поглазеть на соревнования по йоге. Понаблюдав, как проплывают в голове такие мысли, я задался вопросом, не покопал ли я себе мозги.

— По-моему, он очнулся, — сказала одна старая перечница.

— Думаешь, он нас слышит? — спросила вторая. Понятия не имею, отчего я до сих пор не раскрыл рта — почему-то даже в голову такое не пришло. Как будто я оказался в чужом сне. Ничего не мог сделать, только ждать намека от хозяина этого сна. А пока я решил сесть. А может, хозяин сна решил за меня.

Когда я поднялся, старушки отпрыгнули: я был уже не дохлой лягушкой, а опасной зверюгой, которую подстрелили транквилизаторами, и вот она очнулась. Я глянул вокруг еще раз и увидел, что до сих пор торчу в подвальном холле гостиницы. Старушенции, должно быть, горничные, потому что у лифта я разглядел тележку, загруженную чистыми полотенцами и всякими причиндалами дня уборки. А с другого конца холла на все это с типичным равнодушием взирали Бэнтэн и ее белые змеюки.

Подошел Морж и встал рядом со мной на колени. Оглядел меня с головы до пят с такой жутко серьезной миной, что в обычный день я бы не удержался от улыбки. А сейчас я вообще своей морды не чуял.

— Господин Чака, вы в порядке? — спросил Морж.

Я заторможенно кивнул. В башке зашевелились густые тучи, потерлись друг о дружку, высекли молнию в глазах и забили уши гулом далекого грома.

— У вас были судороги, — пояснил Морж. Простейшая фраза, но я не сразу постиг ее целиком.

Всего раз в жизни у меня были судороги, когда я перепил варева из мака, вина и змеиной крови на фестивале плодородия в Бирме. Меня потом еще три дня то и дело корежило. Аборигены заявили, что это добрый знак — дескать, я под завязку набит «плодородными желаниями». Но это было лет сто назад, и сдается мне, что с тех пор я плодородные желания подрастерял.

— Вас еще трясло, когда явились горничные. Потом вы уснули. И спали чуть ли не полчаса. Мы вызвали «скорую», она вот-вот подъедет.

Звучит знакомо. Не хватает только шариков патинко.

— «Скорой» уже давно пора бы приехать, — вякнула одна горничная.

— Может, они в аварию попали, — сказала вторая.

— Типун тебе на язык!

— Который час? — спросил я.

— У меня часы встали, — ответил Морж.

Тут я вспомнил, что у меня есть свои часы, и глянул на них.

Полдевятого утра.

Я был в отрубе почти двенадцать часов.

Как же так вышло? Очень просто. Чувак в Белом тасовал алфавитные плитки, я пялился на него, а в это время длинная стрелка несколько раз перемахнула за двенадцать, а маленькая ползла от одной цифры к другой, планета крутилась, вот и пробежали еще двенадцать часов. Ничего странного. Все путем.

— Пива не хотите? — спросила одна горничная.

— А апельсин? — спросила вторая.

Я отказался, и, по-моему, это их слегка рассердило, но сдается мне, они почти всегда в таком состоянии. Я взгромоздился на ноги, продираясь сквозь волны головокружения. Морж нервно теребил усы, горничные сжимали в клешнях свои подношения. Я побрел к ступенькам, к «Саду Осьминога».

— Вам и вправду лучше дождаться «скорую», — канючил Морж, плетясь за мной. — Пусть вас осмотрят, хуже ведь не станет.

Я ответил, что все хорошо, просто дикость какая-то приключилась. Ничего не хорошо, далеко до этого, но, по-моему, ни один доктор мне не поможет. Если я расскажу ему, как оно было на самом деле, то легко загремлю в психушку, в компанию к тем, кто заявляет, что они — лорд Ода Нобунага.[46] Морж отогнал горничных, и те вернулись к своей тележке, явно считая, что их надули. Я поплелся обратно в свой номер, а Морж тащился за мной и опять канючил, чтобы я разрешил врачу себя осмотреть. Я подошел к двери, и Морж сменил тему.

— Вчера вечером к вам приходил мужчина, — сказал он.

— Как он выглядел?

— По-моему, очень приятный, — ответил Морж. — Зашел в гостиницу где-то в полночь. Я еще подумал, странное время доя визита, и мужчина сказал, что вы его не жде-1 те. Я пытался вам дозвониться, но трубку не брали. Я решил, что вы, наверное, спите и не хотите, чтобы вас беспокоили. В общем, он сказал, что сегодня вернется.

— Ни назвался, ни визитки не оставил, ничего? Морж покачал головой:

— Позвонить вам, если он вернется?

Я сумел только слабо шевельнуть головой — типа «да». Войдя в «Сад Осьминога», я закрыл дверь, скинул ботинки, вырубил свет и шлепнулся на постель. Мне еще уйму дел надо переделать, но я был как выжатый лимон и ни за какие коврижки не сумел бы собрать мысли в кучу и выдать связный план действий. Развернувшись боком, из аквариума на меня правым глазом пялилась золотая рыбка. Я пялился на нее.

Госпожа Рыбка, вы когда-нибудь слыхали, чтоб у человека двенадцать часов были судороги?

Ваши сухопутные обычаи — для меня бездонная загадка.

Мало с вас толку, госпожа Рыбка.

А ты чего ждал? Это сложный мир. Знаешь, даже у золотой рыбки жизнь не сахар.

Только мы с золотой рыбкой начали друг друга понимать, как накатили тучи и я отключился.

Когда я очнулся, золотая рыбка по-прежнему таращилась на меня, на этот раз левым глазом. Часы показывали 3:18 дня, и верещал телефон. Мне потребовались все мои силы, чтобы выползти из постели и поднять трубку, а силы у меня уже не те. Знаменитый сэнсэй каратэ, инвалид, однажды поведал мне, что боль — это слабость, покидающая тело. Если это и вправду так у меня, должно быть, куча слабости в запасе. Чувствовал я себя так, словно меня разобрали на клеточном уровне, а потом снова собрали, только перепутали местами несколько миллионов молекул.

— Билли?

— Уххх, — застонал я в трубку. — Афуро?

— Что еще за Афуро?

Это был голос, возможно, последнего человека в целом мире, с кем мне сейчас хотелось побеседовать. Не надо было трубку снимать, хотя это все равно бы не помогло. Сара так легко не сдается. За это я и обожал, и презирал ее.

— Что еще за Афуро? — повторила Сара.

— Это длинная история, — ответил я.

— Кстати, об историях, — сказала она. — Где моя история про Гомбэя?

Я ответил ей, что это тоже длинная история.

Сара напомнила мне, что «Павшие звезды» — это не «Улисс». Добавила, что это не «Война и мир» и не «Моби Дик». «Павшие звезды» — это заметка на страницу. Триста пятьдесят слов и фотография. Интервью, заголовок, цитата и врезка. Я не биографию пишу. Я не Босуэлл, а Гомбэй Фукугава — не Сэмюел Джонсон:[47] наши читатели не ждут Шекспира или Марселя Пруста.

— Так что, — заключила Сара, — и слышать не хочу, что это длинная история.

— Ладно, — ответил я. — А кто такой Марсель Пруст?

Фыркнув, Сара кому-то передала трубку.

Это оказался Чак, многострадальный бухгалтер «Молодежи Азии». Дрожащим голосом он сообщил, что глядит на колонку цифр и что, возможно, мне стоит узнать об этих цифрах. Расходы на билет до Токио, на гостиницу, на мои «суточные». Помимо этого, еще многолетние расходы на все мои злополучные авантюры. Чак объяснил, что в общем и целом эти цифры говорят о многом — прямо-таки эпопея выходит. И это эпопея о хронической финансовой безответственности, о ненужных, зверских расходах и… Сара вырвала у него трубку.

— Два дня, — сказала она.

Чак пытается сказать, что я нужен Саре в Кливленде через два дня. Чтоб на столе у нес была история «павшей звезды» Гомбэя Фукугавы, напечатанная через два интервала, с проверенной орфографией. Сара сказала, что отправит по факсу в отель «Лазурный» данные о моем рейсе и что если я пропущу самолет, то могу не суетиться и в Кливленд не возвращаться, потому что работы там уже не будет. Мой любимый стол загонят на «еВау»,[48] а кабинет превратят в кладовку для ящиков, набитых всяким бумажным хламом.

— Это из-за нас? — спросил я. — Потому что я-то решил, что это уже в прошлом. Что было, то прошло, и я все еще думаю…

Щелк.

Вот так и заканчиваются все наши разговоры. Если бы на землю прилетели марсиане и взялись изучать нас с Сарой, они бы никогда не поняли, как же люди прощаются. У марсиан были бы ошибочные представления обо всем на свете. Я прикинул, как сижу за столом у марсиан и пытаюсь им втолковать, что здесь, на Земле, у большинства людей все совсем не так. Они, наверное, засмеялись бы и сказали, что все земляне говорят то же самое.

Положив трубку на место, я заметил, что на телефоне мигает лампочка. Значит, кто-то оставил сообщение. Я снова взял трубку и набрал пароль.

— Эй, дядюшка, это сам знаешь кто, — сказала Афуро. Слова звучали неразборчиво, потому что она что-то жевала. Может, пока оставляла это сообщение, успела слопать целый обед. — Я тут подумала, может, встретимся вечерком. Скажем, у статуи Хатико в Сибуя. Знаешь, где это, да? Забьем стрелку на одиннадцать вечера. И ты, случаем, утром не подобрал мою записную книжку в кафе? Я им звякнула, они ни фига не нашли. В общем, увидимся вечером, в одиннадцать, у статуи Хатико. Если надо со мной связаться, то по номеру…

В трубке пискнуло, и сообщение кончилось. То есть с Афуро мне не связаться. Автоответчик показывал, что звонок был в девять вечера — как раз когда я отправился за пивом. Закон подлости. Опустив трубку, я плюхнулся на кровать. Мало-помалу мир возвращался в норму, собирался в единое целое. Сложно дотумкать, чем же заняться после того, как ты долго пробыл в отрубе, но я решил, что душ — неплохое начало. Начало и вправду оказалось хорошее. Огненно-горячая вода была настолько в кайф, что почти смыла все мысли о Миюки, Накодо, Афуро и о странных людях в белом.

Пока я чистил зубы, снова затрезвонил телефон, но когда я снял трубку, там была тишина. Ну вот, нормальный мир снова трещит по швам.

18

РАСТИТЬ УДАЧУ

Когда я наконец спустился в вестибюль гостиницы, было почти семь вечера. В огромном аквариуме серебристые каракатицы исполняли свой бесконечный балет группового мышления, а Морж, как обычно, возвышался за конторкой по стойке смирно — подбородок кверху, грудь колесом, на дурацкой накрахмаленной униформе сияют золотом отполированные пуговицы. Вот только моржовые усы выдают — что-то не так. Обычно, когда он улыбается, усы гордо торчат над губой, а сейчас кончики поникли, будто их забыли под дождем.

— Добрый вечер, господин Чака, — поздоровался Морж, когда я подошел к стойке оставить ключ перед уходом, как принято в японских гостиницах. Морж стрельнул глазами в сторону, потом снова уставился на меня. — Вас ждут. Боюсь, он уже давненько тут сидит.

Боджанглз? Человек в Белом? Кишки у меня скрутило, когда я проследил за взглядом Моржа в дальний конец вестибюля.

Физиономия этого парня на секунду меня оглоушила. С такой мордой сидеть бы возле бассейна, обмахиваться пальмовым листом, попивая «Маргариту». Ясное дело, у него всегда такая морда, но к этому сложно привыкнуть. Прикид моднее, чем в прошлый раз: туфли сияют, будто лезвия кинжалов, блестящий костюмчик «Зенга» цвета зеленой сливы, золотые часы, огромные, что твой волшебный браслет Чудо-Женщины.[49] Я сперва даже не поверил, что это он, но довольно быстро оклемался. «Невероятное» теперь стало обычным делом.

— Гомбэй Фукугава, — сказал я. — Какими судьбами? Покачнувшись, Гомбэй встал с дивана и пошел через вестибюль. Я зашагал навстречу и, когда он приблизился, заметил, что кто-то поставил ему нехилый фонарь под глазом. Лицо у него было того же цвета, что и костюм. Нюхнув выхлоп, я понял почему. Либо Гомбэй набрел на зал патинко, где подают виски, либо обнаружил новый способ проводить время.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Чего, это? — сказал Гомбэй, аккуратно тыча пальцем в почерневшую кожу, пиявкой распухшую под глазом. — Маленькое недопонимание. Чепуха. Ты сигареты получил?

— Сигареты? — И тут я вспомнил. Блоки «Надежды» в золотой фольге, которые он вчера мне подарил. Как древняя история, как часть другой жизни. — Да, получил. Большое спасибо. Очень внимательно с твоей стороны.

— Ты ж не куришь, правда?

— Э, никогда не поздно начать.

Алкоголь, курсирующий в крови Гомбэя, забетонировал обычную непробиваемость его приятной усмешечки. Вот он раскачивается тут, посреди вестибюля, а я не могу распознать его настроение, как не могу понять, о чем думают каракатицы в гигантском аквариуме.

— Статью закончил? — спросил Гомбэй.

— Вношу финальные штрихи, но…

— Я так и знал, что ты не куришь, — перебил он. — Тупой оказался подарок. Ну я и дурак. Но я хотел бы компенсировать.

— Я очень пеню этот любезный жест, — сказал я, пытаясь решить, до какой степени официальности тут надо дойти. — Это и в самом деле честь для такого скромного человека, как я, удостоиться твоего внимания. Сердце мое переполнено тысячами сожалений, что я должен…

— Эй, мужик, легче на поворотах, — перебил Гомбэй, раскачиваясь на пятках. — Я просто хотел чуть-чуть показать свою признательность. Вчера вечером забежал сюда, а тебя, наверное, не было. Ну, что скажешь? Могу я выразить свою признательность?

У меня уже нервы отмирали от этой его вечной усмешки. К чему он ведет? Издали на нас таращился Морж, а за его спиной метались туда-сюда каракатицы, и по вестибюлю разносился успокаивающий шорох волн на пляже.

— Что конкретно у тебя на уме? — спросил я.

— Пошли покажу, — ответил Гомбэй. Потом он вроде как подмигнул, развернулся и зашагал к выходу. Я глянул назад. Морж отвесил мне поклон, усы снова торчали над губой, как положено. Пожав плечами, я направился вслед за Гомбэем.

Вечер пятницы, солнце давно исчезло, но жары после себя оставило предостаточно — как раз хватит до его возвращения. Лет пять назад я брал интервью у синоптички со «СкайПерфект ТВ», она мне растолковала, что по пятницам в Токио выпадает больше дождей, чем в любой другой день. Как-то связано с циклами накопления промышленных отходов, выделением в атмосферу тепла и твердых частиц. Хорошая идея — жить в равновесии и гармонии с природой: в хайку смотрится зашибись. Но реальность — это доли в производстве, а еще дожди по пятницам. Однако не сегодня. Небо чистое, ни облачка, только вдали между двух небоскребов застряла тощая серая луна. Подмигивает так, словно там ей не круто, а податься больше некуда.

Гомбэй потащил меня в узкий переулок. В гостинице у него рот не закрывался, а только вышли наружу — молчит, как рыба. Если возьмете интервью у такой же кучи народу, что и я за столько лет, научитесь справляться с молчанием индивидуально. Одним надо подсказывать, вокруг других на цырлах бегаешь, а третьих просто не трогаешь, пока сами не заговорят. С Гомбэем мне долго ждать не пришлось.

— Не против, если я спрошу кое-что? — сказал Гомбэй.

Я покачал головой.

— Как думаешь, ты удачливый?

— Особо не думал.

— И все же?

— Ну, я даже и не знаю, что такое удача.

— Я тебя понял, — сказал Гомбэй. — Но я считаю, что есть такая штука, как везение и невезение. Особенно в патинко. И в жизни такая же история. Чуть посложнее, иногда не так ясно, но по сути своей жизнь совсем как патинко.

Снова фатализм патинко. Я подавил желание закатить глаза.

— В смысле, ты глянь на этот чертов город, — продолжал Гомбэй, раскинув руки. — Прямо огромный автомат патинко. Здания торчат из земли, как штырьки. Бесконечный шум, огромные телеэкраны, неоновые вывески мигают и мигают, только чтобы внимание отвлечь. Прямо как в патинко. А люди? Чака, мы — шарики. Мечемся от здания к зданию, от одной бабы к другой, с одной работы на другую, от одной идеи к следующей, такие дела. Мы-то думаем, что все под контролем, что сами выбираем свой путь. Ни хрена. Мы — только шарики, запущенные в огромный игровой автомат, бездумно скачем и носимся. Снова и снова повторяем одно и то же, скатываясь все ниже. Кто-то отхватывает главный приз, но большинство — в пролете. Это просто шанс, и есть только один способ ухватить его за хвост. Знаешь, какой способ? Я покачал головой.

— Растить свою удачу, — сказал он. — Вообще забыть, что есть такая штука — шансы, и учиться владеть самой загадочной силой во вселенной. Вот почему сегодня я здесь, господин Чака.

— Ты здесь, чтоб овладеть вселенной?

— Чтобы растить свою удачу. Лелеять ее. Закавыка в том, что меня не остановить с тех пор, как я встретил тебя. Я буквально не могу проиграть! Видишь этот пиджак? Выиграл. Эти часы? Выиграл. С тобой у меня началась полоса везения, в жизни такой не видал.

Жаль, не могу сказать того же о себе. В голосе Гомбэя энтузиазм, шаг упругий — мне было трудно поверить, что этот же мужик сидел мрачнее тучи на интервью в зале «Патинко счастливой Бэнтэн». Удивительно, что могут сделать немножко бухла и несколько удачных игр. Может, даже слишком удивительно.

— Растить удачу — значит показывать свою благодарность, — продолжал Гомбэй. — Воздавать должное источнику везения. Я хочу поблагодарить тебя, господин Чака. Ты разыскал меня, чтобы сделать эту статью для «Молодых Востока», и даже представить не можешь, как поменял мою жизнь. И в знак признательности я привез тебе это.

Он вдруг остановился и просиял: лицо горит, руки за спиной, застыл в позе, которой бы и Морж загордился. Потом Гомбэй театрально шагнул в сторону, открывая то, к чему и вел этот зачин. У обочины переулка рядом с ящиком пустых бутылок из-под сакэ стоял потрепанный желтый мопед.

— Он твой, друг мой, — объявил Гомбэй. — Ну, что скажешь?

Я сказал именно то, что думал:

— Не стоило.

— Фигня! Надо показать уважение источнику моей удачи, так? Это «Хонда Хоббит». 1978 года, почти как новенькая. Агента коллекционера и бегает еще ого-го как.

— Красивая, — сказал я. Проблема в том, что заловить меня на мопеде — как ковбоя Мальборо на цирковом пони. В особенности на мопеде по имени Хоббит.

— Запрыгивай и прокатись.

— Хотел бы, но не могу. Журналистская этика запрещает мне принимать подарки от субъектов моей работы.

— Субъектов? — переспросил Гомбэй.

— Надеюсь, ты понимаешь.

— Да забей ты на статью! Это чисто между нами, по-мужски. Ты столько сделал для меня, что просто должен его взять. Самое меньшее, что я могу сделать. Чака, я тебя умоляю. Пожалуйста, не позорь меня.

Гомбэй сунул руку в карман пижонского итальянского пиджака, вытащил связку ключей и ткнул их мне в ладонь. С тех самых пор, как я прибыл в Токио, события шли собственным непонятным и неодолимым путем. Пытаться навязать обстоятельствам свою слабую волю — все равно что веслом от каноэ бороться с приливной волной. Золотая рыбка была права: наши сухопутные обычаи — бездонная загадка. Я сжал ключи и выдавил улыбку.

— О'кей, — сказал я. — Спасибо.

— Ты меня осчастливил.

— Так откуда, говоришь, у тебя фингал?

Я засек, что в лице у него что-то слегка дрогнуло, но что именно — не понял. Гомбэй поковырялся в земле носком туфли.

— Да так, ерунда. Просто маленькое недоразумение.

— По поводу?

— Я же говорю, попал в полосу везения. Благодаря тебе. А владельцы залов патинко, они дергаться начинают, когда такое случается. В общем, на меня наехал один клоун, дескать, я мухлюю, была маленькая драчка. Но все обошлось. В конце концов всегда все обходится, так?

Фонарь у него под глазом сиял в лунном свете, белки глаз налились кровью. До кучи еще кривая усмешка и лохматая шевелюра — Гомбэй смотрелся однозначно полоумным. Может, так оно и было. Если торчать семь лет перед автоматами патинко и наблюдать, как по ним бесконечно катятся стальные шарики, никто и не заметит, как мозги ваши тихо слиняют через черный ход.

— Ясное дело, — ответил я. — В конце концов все обходится.

Раздражающий смех. Сердитый комар. Бесконечный пердеж.

Мопед урчал похоже на все это вместе, пока я выруливал обратно к отелю «Лазурный». Единственное утешение — в этом районе в этот час мало народу, меня особо никто не увидит. И я задался вопросом — если Чака оседлал «Хонду Хоббит» и его никто не видит, правда ли он оседлал «Хоббит»?

Нет. Абсолютно нет.

Загнав мопед в крошечный гараж отеля, я надумал совершить прогулку в милый особнячок на другом конце города, в Арк-Хиллз. У меня не было времени осторожно вынюхивать, читать газеты и носиться по городу. Мне позарез надо было встретиться с Накодо, свалиться как снег на голову к нему в дом и выяснить, что же на самом деле было между ним и Миюки и почему он об этом наврал. Рискованно вот так брать его на испуг, но, если учесть события прошлой ночи, еще рискованнее просто сидеть и не рыпаться.

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ.

На снимке Накодо, гораздо моложе, рядом с Миюки, не изменившейся. Бессмыслица. Опять же, с этими придурками в белом все сплошь бессмыслица. Если судороги в принципе — электрическая вспышка в мозгах, тогда, пожалуй, вся эта сцена могла оказаться глюком. Но если горящие синапсы так перегрузили мои мозги, как я вообще запомнил этот глюк? Может, мне все это приснилось, пока я валялся кучкой на полу в подвале? А припадок Миюки в зале патинко? Ее тоже навестила фигура в белом? Может, эти судороги заразные? Забавно — когда нужен невропатолог, никогда его нету рядом.

Я решил поймать такси рядом с Токийским вокзалом. Мог бы вызвать такси прямо из гостиницы, но, может, все мои разговоры оттуда прослушиваются. Сейчас я плаваю вместе с крупной рыбой. Мне надо быть бдительным, внимательным и угадывать ходы противников еще до того, как они сами поймут, что сделали ход.

Интересный вопрос — почему я подумал о прослушке телефонов, но не догнал, что за мной может быть хвост? Допустим, в моей черепушке все еще блуждали облака после судорог. Но когда я, срезая путь, нырнул в переулок, я сразу учуял — что-то не так. Не кишками почуял, меня не торкнуло, это была не интуиция и даже не мысль. Просто общее физическое ощущение — так в тихом пруду рыба чует рябь от брошенного в воду камня.

Я было попробовал сделать дух спокойным, как луна, по не вышло. Попытался вразумить свой ум, но вышло лишь недоразумение. Я не был готов готовиться к смерти, так что быстренько взвесил все за и против применения боевой стратегии номер тридцать шесть из знаменитых «Тридцати шести стратегий» — а именно, сделать ноги.

Не успел.

Сзади мне по кумполу врезали чем-то тяжелым.

Я начал падать, но удержался. Пригнувшись, я крутанулся и выпрямился, нацелив апперкот к звездам.

И заехал Афуро точно в челюсть.

Ее тело взмыло над землей и, по-моему, зависло в воздухе, а потом грохнулось на тротуар. Я инстинктивно потрогал затылок. Хорошие новости — крови нет. Плохие новости — Афуро валяется в отрубе, в канареечно-желтой блузке и голубой юбчонке, рядом с ней кирпич, которым она только что пыталась вышибить мне мозги. За ней — мусорные контейнеры, набитые пустыми бутылками из ближайшего ресторанчика. Вдали просигналила тачка, кто-то промчался на мотоцикле. Максимальное приближение Токио к гробовой тишине.

Интересно, я ее убил? Не то чтобы у меня по-прежнему такой убойный кулак, но Афуро — мелкая девчушка, и если она приложилась башкой, этого с лихвой хватит. Пот выступал на лбу и заливал глаза.

Охнув, Афуро села. Чуть не плача, глянула на меня.

— Заканчивай, — сказала она.

— Ты в порядке?

— Я знаю, кто ты такой! — Она схватила сумочку. Не успел я и глазом моргнуть, как она вытащила нож. Здоровый такой, и в ее детских ручках он казался еще больше. Подлунным светом лезвие сверкнуло, точно живое.

— Давай, — сказала Афуро, швырнув нож мне под ноги. — Закончи то, что начал.

Я отпрыгнул, и нож звякнул о мои ботинки.

— Сделай это со мной, — прошептала она.

— Афуро…

Рванув на груди блузку, девчонка картинно вскинула голову, подставив шею. Из уголка губ у нее сочилась кровь. А потом Афуро заорала:

— Убей меня!

Боженька милостивый, подумал я, неужели все девчонки ее возраста такие мелодраматичные? Я вообще не понимал, что происходит. Потряс головой, тяжко вздохнул и наклонился поднять нож. Я как раз собирался выкинуть его в мусорный бак, от греха подальше, и тут услышал за спиной шум.

В раскрытой двери торчал парень в фартуке и поварском колпаке, сжимая в руках два мешка с мусором. Он глянул на обнаженную грудь Афуро, потом на меня, потом на нож. Въехав, на что это похоже, я выронил нож, но парень успел раньше — выронил мусор и рванул обратно. Когда захлопнулась дверь, я услышал, как он зовет на помощь.

Афуро мрачно хихикнула.

— Что это вообще за чертовщина? — спросил я.

— Лучше поспеши, Боджанглз, — ответила она. — Пока еще есть шанс.

Боджанглз?

— Не знаю, что за ахинею ты себе в башку вколотила, — сказал я, отшвыривая нож. — Но я не Боджанглз. Я — Билли Чака, и я никого не убиваю. И уж точно не тебя. Вставай. Встань на ноги.

— Сейчас копы нагрянут.

— Хочешь конов? Буду раде ними побеседовать.

Это ее ошарашило. Дикая паника на ее мордашке исчезла, сменившись замешательством таким полным, будто она ему от меня научилась. Она уронила подбородок на грудь и, по-моему, только тут просекла, что сидит в переулке полуголая, с разбитой губой, и умоляет почти незнакомца ее прикончить. Осознав все это, она заревела. А кто бы не заревел?

Вдруг дверь за моей спиной распахнулась, и ко мне ринулись трое поваров с ножами и официант с железной битой. Ору было до небес, но я не шелохнулся. Я стоял вытянув руки и позволил им меня окружить.

— Хватайте его нож! — крикнул кто-то.

Кто-то другой поднял нож и отпрыгнул. Еще кто-то захватил меня в нельсон. Я не сопротивлялся. Руки у него были что твои ветчинные окорока, а изо рта несло кимчи.[50] Кимчи приподнял меня и хорошенько встряхнул — показать мне, что он так умеет.

— Вызывайте полицию, — сказал он, плюясь мне в ухо.

Официант выронил биту и побежал обратно в ресторан. Такова официантская доля — вечно слушаться других людей. Оставшиеся мужики по-прежнему сжимали в лапах ножи и, по-моему, готовы были разделать меня на сасими. Хлюпая носом, Афуро застегивала блузку.

— Последний раз ты насильничал, — объявил один повар.

— Дождись копов, — сказал Кимчи.

— На хер копов. — Первый шагнул вперед.

— Полегче, Сандзюро, — сказал второй.

— На хер полегче. Эти херовы ковбои, морские пехотинцы, думают, что приперлись в мою страну творить что хотят? На хер.

— Морские пехотинцы? — спросил Кимчи. — Сандзюро, остынь, лады? Все под контролем.

— На хер контроль.

— Этот чувак не пехотинец, ясно? Так что остынь!

— На хер остынь.

Понятия не имею, то ли Сандзюро взбесился из-за недавнего группового изнасилования девушки морскими пехотинцами США на Окинаве, то ли вообще ненавидел американскую армию, то ли он обычный псих, ищущий повода; но мне было ясно, что дружкам его не удержать. Чувак сжал нож покрепче и снова шагнул вперед. Я прикинул варианты. Какая ирония, подумал бы я, если б это приключилось с кем-то другим: человека может грохнуть незнакомец за то, что человек отказался грохнуть незнакомку, которая только что пыталась грохнуть его. Но все это приключилось со мной. Как только Сандзюро набросится на меня, я развернусь. Бедняжка Кимчи лишь старался контролировать ситуацию и за свои потуги схлопочет нож в спину. Хреновато, но кто сказал, что легко быть миротворцем?

Последовал бросок.

Только это был не псих Сандзюро, а другой повар. И бросился он не на меня. Он накинулся на Сандзюро, сбив того с ног. Парочка врубилась в мусорки, сверху с грохотом посыпались бутылки и раскатились по переулку, а эти двое пыхтели на земле, так и сжимая в лапах ножи, и орали как резаные. Кимчи тоже заорал на них, чтобы они остановились, что у него все под контролем.

Но громче всех заорала Афуро.

То был пронзительный, нечеловеческий крик. Двое поваров бросили драться, офигев от того, что такая малявка так жутко вопит. Кимчи невольно ослабил хватку. От визга не разбилась ни одна бутылка, но я бы не удивился, если бы это случилось.

Все уставились на Афуро.

Она же рухнула на колени и ткнулась лбом в землю.

— Простите меня, — тихо сказала она. — Пожалуйста, простите. Мне очень жаль. Пожалуйста, простите меня. Это недопонимание. Простите, пожалуйста, мне так жаль. Это все моя вина. Это недопонимание.

Подняв голову, девчушка глянула на меня и снова ткнулась в землю. Тут до меня дошло, что она не просто пытается успокоить защитников, но и передо мной тоже извиняется. Хотя, может, я и ошибся. Я в последнее время часто ошибался и еще долго не брошу это дело.

19

СУЩЕСТВО С ПРОТИВОРЕЧИВЫМИ ИМПУЛЬСАМИ

— Сексуальные игры? — спросил я.

Афуро плюхнулась на красное шелковое покрывало, пожала плечами и закурила. С красного ночного столика я снял красную пепельницу. В гостинице «Офюлс»,[51] в «Люксе Красного Барона» все было красное. Красные бархатные портьеры, толстый красный ковер, в углу — огненно-красная ванна, как раз на двоих. Даже лампы на потолке были теплого темно-красного оттенка, как в старомодной фотолаборатории. Ни малейшего отношения к капитану Манфреду фон Рихтхофену,[52] немецкому летчику-истребителю времен Первой мировой, но чего еще ожидать в лав-отеле?

Мне было более чем странно идти сюда вместе с Афуро, но особого выбора у нас не было — разве что всю ночь тусоваться в караоке-бокс.[53] У меня паранойя, что на хвосте висят люди Накодо, Афуро уверена, что некто по имени Боджанглз хочет её замочить, а улицы прямо кишат толпами подозрительных типов, если вы ищете подозрительных типов. В квартиру к Афуро мы отправиться не могли — там стряслось что-то ужасное. В отель «Лазурный» ход тоже был заказан — ужасные вещи творились и там. Так что оставался только лав-отель, где мы сможем поговорить без помех, где нас никто не увидит и не услышит. А поговорить нам было о чем.

— Сексуальные игры? — повторил я.

Афуро, начхав на меня, смотрелась в зеркальце пудреницы. Я протянул ей еще один бумажный платок. Не то чтобы я везде таскался с этими платочками, но взял пачку у девчонок, вечно стоящих у Токийского вокзала. Там они тусуются круглые сутки — раздают бесплатные платочки вместе с флаерами, рекламируя тарифы «ай-моуд»[54] для мобильников и путевки в Таиланд. Понятия не имею, каким образом телефоны и поездки в Таиланд связаны с бумажными платочками, но если в Токио есть халява, я ее беру.

— Тебе правда надо было сказать про сексуальные…

— Мне надо было что-то сказать.

Тут позвонили в дверь. Я отправился в пустой холл забрать ведерко со льдом и два бокала розовой отравы с таким количеством фруктов, что впору Кармен Миранде[55] на голове таскать. Официант-невидимка вежливо доставил эти напитки, украшенные мараскиновыми вишнями, дольками лимона, кокосовой стружкой, виноградом и ломтиками ананаса. Стоили эти штуки, как приличная трапеза в ресторане сукияки в Гинзде, а вставляли, пожалуй, меньше, чем мой «Хонда Хоббит» на крутом повороте.

— Согласен, — сказал я, передав Афуро ее бокал. — Тебе надо было что-то сказать. Но сексуальные игры?

— А ты бы круче справился? И вообще, чего такой кипеж? Я знаю людей, которые всю дорогу играют в такие игрушки.

— Твои друзья прикидываются, что насилуют друг друга на задворках?

— Ладно, — ответила она. — Может, не на задворках, но игра в изнасилование — не такая уж редкая штука. Иначе бы эти повара не купились. Спорим, им этого на весь вечер хватит. Спорим, они завелись. Может, даже ты слегка завелся.

Я спустил это на тормозах и завернул лед в два красных полотенца. Одно — для Афуро и ее челюсти. Второе — для моей черепушки. Шишка на затылке — не самое плохое. Хуже было ткнуться в землю рядом с Афуро и снова и снова нудеть «простите», вторя ей. Погано, но деваться некуда. Чуваки измывались над нами, обзывали извращенцами и спрашивали Афуро, что сказал бы ее папочка, если б узнал, как на темных задворках она играет в сексуальные игры с иностранцем вдвое старше ее. Ясное дело, до «вдвое старше» мне еще расти и расти, но я ни слова не вякнул. Кроме «простите». Снова, и снова, и снова, пока и вправду едва не почувствовал себя виноватым. Хуже всех оказался этот псих Сандзюро, он плевался в мою сторону, обзывал Афуро шлюхой и чуть не заставил меня взять свои извинения обратно. Но в итоге повара свалили в ресторан, а мы с Афуро убрались оттуда к чертям собачьим.

И как-то очутились в «Люксе Красного Барона» в гостинице «Офюлс».

— Расскажи, что стряслось в твоей квартире, — попросил я.

Афуро вытащила изо рта сигарету, отхлебнула своей выставки тропических фруктов и начала рассказывать все, что с ней приключилось с того момента, как мы расстались в кафе «В первый раз в первый класс». Это почти объясняло, с какого перепугу она приняла меня за типа по имени мистер Боджанглз и решила огреть кирпичом по башке. Почти.

Афуро напомнила мне, что они с Миюки дружили еще со школы в Мурамура. Вместе переехали в Токио и жили в одной квартире, но полгода назад Миюки съехала. С тех пор девушки особо не общались. Но в тот день, через пару дней после того, как Миюки утонула, Афуро на работе получила письмо от Миюки. Без обратного адреса, но она узнала почерк.

— Я чуть не рухнула, когда его получила, — сказала она. — Я старалась просто загнать мысли в угол, пока не смогу сесть и спокойно типа все обдумать — я знаю, может, и не лучший способ разруливать дела, но… в общем, когда Миюки ушла, между нами осталась большая путаница.

— Какая путаница?

— Самая запутанная путаница. Мы поцапались, когда я виделась с ней в последний раз. Она совсем изменилась после того, как уехала. Она просто, ну не знаю, закрылась типа. Стала как зомби. А когда мы поцапались, я была на все сто уверена, что больше с ней не увижусь. Типа так и вышло. А потом пришло вот это. На работу. Я никогда почту на работе не получаю.

Тяжко вздохнув, Афуро стала рыться в сумочке. Когда она протянула мне конверт, руки у нее дрожали и на меня она не смотрела. В конверте я нашел билет на самолет и письмо. Билет на рейс «Общеяпонских авиалиний» до Сиднея в Австралии. Письмо на обычной офисной бумаге, черными чернилами. Мелкие угловатые иероглифы размазались по странице, точно прихлопнутые насекомые.

Дорогая Афуро,

Прости за вчерашний вечер. Прости за последние несколько месяцев. Прости за всё. Жаль, не могу рассказать тебе о том, что случилось, правда жаль. Может, однажды я смогу тебе все объяснить, но мне нужно какое-то время и какое-то расстояние. Пожалуйста, пойми, к моим проблемам ты никакого отношения не имеешь. Я вляпалась в очень сложную и довольно-таки страшную штуку. Сейчас я в странном месте и, по-моему, больше не знаю, кто я такая. Как будто я — это даже не я, а только пустое ничто, которое другие заполняют собственными версиями «меня». Как зеркало, где люди видят только ту «меня», которую хотят увидеть, видят свое отражение во мне… Это понятно? Наверное, нет. Я больше не знаю, что понятно, а что не понятно.

Но я знаю выход. Я нашла способ убежать, способ опять превратиться в Миюки. Скоро эта пустая «я» умрет, и все будет как раньше. Только лучше, чем раньше. Ты должна мне поверить. Знаю — это, наверное, похоже на сплошной бред и совсем нечестно, но иногда я думаю, что ты — это все, что осталось от настоящей меня. Афуро, мне нужно, чтобы ты была моей подругой. Мне нужно, чтобы ты помогла мне снова найти себя, вернула меня в нормальный мир. (Знаю, что сейчас это все непонятно, н, пожалуйста, потерпи…)

Я хочу убраться из Токио, из Японии и хочу, чтобы ты поехала со мной. Я знаю, ты всегда хотела в Австралию, и ты мне будешь там нужна. Не бойся — там не будет всякой тяжкой фигни, как это грустное чокнутое письмо. Станем играть на пляже и ходить на танцульки с серферами каждый вечер, будем жить словно кинозвезды. Обещаю, я за все заплачу — да, за нас обеих. Прежде чем ты начнешь свою обычную лекцию о кредитках, позволь сказать тебе, что эти дни прошли. Наконец мой корабль в гавани, и после завтрашнего дня я буду свободна!

Так что подумай об этом. Пожалуйста. Как смогу, позвоню — наверное, очень скоро. Сейчас все идет к финалу, и думаю, я снова буду счастлива, или, по крайней мере, буду целой. Стану настоящим человеком, а не этим призраком-пустышкой, в которого я превратилась. Но чтобы забыть все, мне нужна будет твоя помощь, чтобы снова стать Миюки и оставить все в прошлом. Надеюсь, ты поймешь.

Береги себя и, что бы ни случилось, не забывай о своей подруге, о настоящей Миюки, о девчонке из Мурамура, которой ты сейчас так нужна.

Миюки.

Куча тревожных слов, говорящих о серьезном раздрае личности. Но, даже несмотря на замечания по поводу грядущей смерти липовой Миюки, это письмо, хоть убейте, не казалось мне запиской самоубийцы. Я снова глянул на билет. Самолет улетел бы через две недели. Конечно, он и улетит, вот только без Миюки. Сложив письмо, я сунул его в конверт вместе с билетом и отдал Афуро, заметив, что ее нелепо-желтая блузка в красном свете обернулась нелепо-оранжевой.

— Она про кредитки пишет, — сказал я. — У нее были долги?

— У кого их нет?

— Я-то думал, что хостес из Гиндзы зашибают кучу денег.

— Как ты узнал, что она была хостес?

— Просто догадался. В клубе «Курой Кири», так?

— Ага, только она туда не сразу устроилась, — ответила Афуро. — Когда мы сюда приехали, она жила на кредитки. Сбережений — кот наплакал. А тратилась она в первые месяцы как чокнутая. Всякие дорогущие шмотки, походы в модные рестораны на Омотэсандо, в таком духе. Она про эти места в журналах читала. А когда нашла работу, прямо о цепи сорвалась. Чем больше зарабатывала, тем больше тратила. Мне пришлось отговорить ее от покупки тачки, в натуре — тачка в Токио! — а ведь у нее даже прав не было.

Афуро сердито ткнула окурок в пепельницу, точно стараясь подавить воспоминания, вызванные письмом. Но жест вышел какой-то покорный, будто она понимала, что бессильна повернуть воспоминания вспять, что это лишь вопрос времени — когда прорвется дамба и начнется потоп.

— Короче, вернемся к вчерашнему вечеру, — вздохнув, заключила Афуро. — Я позвонила тебе из-за этого письма. Послушать, что ты по этому поводу думаешь. Оставила сообщение, чтобы в одиннадцать ты встретился со мной в Сибуя. Я туда приперлась, ждала, ждала, а ты так и не появился. Тогда на последней электричке я вернулась в Отяномидзу и пошла домой. Когда добралась, заметила, что дверь не заперта. Я ее всегда закрываю. Всегда. Так что я распахнула дверь и сразу просекла — там кто-то был.

— Пропало что-нибудь?

— Пропало? — вскинулась она. — Да там все вдребезги разнесли. С полок скинули все книги, по всему полу мои компакты, с кровати сорвали простыни, шмотки везде раскиданы, в ванне — вся моя косметика. Даже еду обыскали! Раздербанили холодильник и то недоразумение, что у меня вместо кладовки, как будто у них миссия «найти и уничтожить». Везде, бля, валяется рис, на кофейный столик муку вывалили, срач невозможный. И тут до меня дошло, что это ты.

— Я? Не понял.

— Кроме тебя, никто не знал, что меня в квартире не будет. Ты знал, что я буду ждать тебя в Сибуя.

Само собой, я этого не знал. Сообщение Афуро я получил только утром, потому что всю ночь тусовался в припадочной стране, глазея, как Человек в Белом играет со своими плитками. И все еще был там, когда хату Афуро разносили в щепки. Только она-то этого не знала.

— В это время я всегда дома, потому что показывают «Экстремальную панику», — продолжала она. — Ты когда-нибудь смотрел «Экстремальную панику»?

— Нет.

— Это супер.

— Поверю на слово.

— Короче, даже если за мной следили всю дорогу, планируя взять хату, все равно бы не узнали, что меня не будет дома. А когда я письмо прочла, то врубилась, что Миюки не покончила с собой. Я всегда это знала, но из-за письма тем более. И вспомнила тот день, когда под магистралью ты ко мне подвалил, с бухты-барахты. Это было так стремно, я еще тогда подумала, не Боджанглз ли ты. А когда разбомбили мою хату, я усекла, что Боджанглз снова за мной погонится. Постарается меня замочить. Так что я решила хлопнуть его первой.

— И все? Поэтому ты на меня кинулась?

— Можно подумать, ты сам ни разу в жизни не ошибался.

— Но я же сказал тебе, кто я такой. Билли Чака, «Молодежь А…

— Ага, и никто никогда не врет? — спросила Афуро. — У меня в последнее время эмоциональный срыв, понял? Так что, может, у меня крыша слегка поехала, ясно? Да, ты сказал, как тебя звать и что ты кропаешь статейки в какой-то тупой журнал, но о многом ты и не заикнулся. Например, откуда ты вообще знаешь Миюки. Ну откуда?

— Я однажды видел ее в игровом зале патинко.

— Патинко? Она не играла в патинко.

— Ну, она, в общем, и не играла. У нее судороги были.

У Афуро отпала челюсть.

— Что у нее было?

— Судороги. Я ботинки ей иод голову сунул и вызвал «скорую». Больше я ее не видел.

— Знаешь, ты реально долбанутый, ты в курсах? Я промолчал.

— Сходишь с ума по девчонке, которую видел всего один раз? Ты ее вообще знал? Ты хоть говорил с ней, до припадка или после?

— Нет, — ответил я. — Как ты говоришь, путаница.

— Путаница — не то слово, — отрезала Афуро. — Правильное слово — долбанутый, мой дядюшка-извращенец. Ты хоть уверен, что девчонка, за который ты ухлестывал, — это Миюки? У нее в жизни судорог не было!

— Я за ней не ухлестывал, — возразил я. — Сначала я не был уверен, одна и та же это девчонка — утонувшая и та, которую я видел в зале патинко, или нет. А потом ты уронила свою записную книжку, и я понял. Я ее по фотографии узнал.

— Может, ты ошибся. Я покачал головой.

— Из-за родинки, да?

— В том числе.

— В том числе, — фыркнула Афуро. — Признайся, что из-за родинки. Спорим, на нее ты сначала и повелся. И чего мужики так от этой штуки тащатся? Всегда тащились, с тех пор, как мы в школе учились. Тянет, как мух на дерьмо. Единственное объяснение: все мужики — извращенцы. Блин, и чего в этой родинке такого очаровательного?

Я пожал плечами.

— Так кто такой этот Боджанглз? — спросил я. Афуро снова затянулась:

— Хороший вопрос. Видимо, не ты.

— Но что ты о нем знаешь?

— Да по правде сказать, ни хрена не знаю. Только имя. Мистер Боджанглз.

— А как ты имя узнала? Кто рассказал?

— Это длинная история, — вздохнула она.

— Имечко-то липовое.

— Да неужели?

— Но ты знаешь, что у Миюки были какие-то дела с этим Боджанглзом, и думаешь, что тебе стоит его бояться. Почему?

— Боджанглз и заварил всю эту кашу, — ответила Афуро. — И если я его найду, все равно грохну. А может, тебе надо его грохнуть. По-моему, паршиво у меня выходит людей мочить. Ну, пока не попробуешь, не узнаешь. Но ты сумеешь. Замочишь его ради меня. У тебя пушка есть?

Сто раз меня уже об этом спрашивали. Спасибо Голливуду: полмира уверено, что американец и к дантисту не сунется, не вооружившись до зубов. Ну и, конечно, спасибо Голливуду: пол-Америки тоже свято в это верит.

— Есть ручные гранаты, — ответил я. — Но я забыл их в Кливленде, в бардачке своего танка. Слушай, Афуро, выкладывай все, что знаешь про Боджанглза и Миюки. Говоришь, он всю кашу заварил. Как?

— Сначала закажи мне еще коктейль.

— Ты еще этот не прикончила.

— Значит, надо допить. «Компай!»

Афуро отсалютовала стаканом, обхватила губами соломинку и ровно за три секунды высосала оставшуюся половину коктейля. Внезапно состроила испуганную мину и едва успела поставить стакан на столик, прежде чем рухнула на постель. На мгновение выгнув спину, она заколотилась.

У нее начинались судороги.

Я понятия не имел, что делать. Мир съезжал с катушек, а я бессилен его остановить. Афуро сжала лоб руками, ее ноги в черных чулках бились в воздухе.

— Обманули дурачка! — заорала она. И зашлась в хохоте.

Я не мог не рассмеяться следом. Вот она пытается меня угробить, вот просит замочить кого-то еще, а потом извивается и хихикает, как ребенок от щекотки. Иногда мне трудно было поверить, что она достаточно взрослая, чтобы дружить с девчонкой-хостес, что такая, как Афуро, вообще умудрилась впутаться в эту странную историю.

— Закажи мне еще коктейль, — велела она, потом встала, схватила свою яркую сумочку и ушла в ванную, хлопнув дверью. Я услышал, как она включила воду, — интересно, что она теперь придумала. Подняв трубку красного телефона, я заказал еще одну «Фруктовую бомбу» для Афуро. Секунду спустя девчонка, умытая, выплыла из ванной. На ней был белый хлопковый халат, а в руке — очередная сигарета. — Не подумай ничего такого, — сказала она. — Просто мои шмотки воняют. Наверное, вляпалась в рыбьи потроха или еще какую дрянь, пока в переулке валялась. Пацан, ты реально меня потряс. Чего ты вообще в это ввязался? Я тебе что, не нравлюсь?

— Конечно, нравишься.

— Но я не твой тип, а?

— Нет у меня типа.

— У всех есть. Может, если бы у меня была прикольная родинка, я бы тебе больше нравилась?

— Сейчас принесут твой коктейль.

— Что, думаешь, я недостаточно опытная?

— Я вообще о твоем опыте не думаю.

— Что, даже вот столечко не думаешь?

— Ты ж сама велела не думать ничего такого.

— Я — существо с противоречивыми импульсами.

— Это я уже понял, — сказал я. — Попробуй выбрать какой-нибудь импульс и минут десять заниматься им. Кстати, ты же слышала, что повара сказали. Я тебе в отцы гожусь.

— Да ты и в дяди едва годишься.

Тут позвонили в дверь. Спасительный звонок. Когда я притащил коктейль, Афуро уже потеряла ко мне интерес. Неудивительно. Из-за «Эм-ти-ви», видеоигр и прочей культуры визуального хлама, на которой было вскормлено ее поколение, она не могла сосредоточиться на чем-то одном. А может, я просто не так уж ее интересовал. Как бы там ни было, я обрадовался, что она готова рассказать наконец про Боджанглза. Я счел, что, как только выясню, откуда Миюки узнала этого загадочного типа, все сразу упростится. Разумеется, я ошибся.

20

ТРИ ВЕЧЕРА В КАБУКИ-ТЁ

Конец декабря, воскресный вечер, девять часов — Миюки и Афуро сидят в кафе «Акрофобия». Над ними лабиринт блестящих улиц Кабуки-тё сплетается с людским карнавалом. Роскошные чуваки с рыжеватыми волосами и в кожаных плащах треплются по сотикам и рассекают на мотороллерах сквозь толпу; мимо надравшихся работяг вышагивают иностранки в шубах и кожаных сапогах по колено — огромная комедия людского круговорота. Обрывки русского, тайского, кантонского, вьетнамского и фиг знает еще какого вплетаются в грохот музыки из игровых галерей патинко; орут в мегафоны зазывалы, раскручивая сопурандо,[56] стрип-клубы, массажные салоны, караоке-бары, диско-клубы, джаз-бары, закусочные и простые старые добрые бары, которые превращают Кабуки-тё в самый оживленный район развлечений в городе, в стране и в целом мире.

Только что в состоянии головокружительного истощения Афуро и Миюки закончили слоняться по магазинам в Сибуя и Синдзюку в поисках новогодних подарков. Весь день девчонки провели в цирке неона и шума — толкаясь среди толп таких же покупателей, превративших улицы в массовый спектакль. Уже почти неделю девушки живут в Токио, и город оказался жутко дорогим, битком набит людьми и вообще срывает башню. И совсем не похож на Мурамура. Иными словами, Токио оказался именно таким, как они надеялись, за исключением дороговизны. Но Миюки на что плевать — она весь день не выпускает кредитку из рук, точно это волшебный ключ, отпирающий двери в тот мир, о котором она лишь мечтала.

Афуро и Миюки сидят у барной стойки, передними — раскрытый номер журнала «Виви» и два полупустых бокала водки с тоником. Листая журнал, Миюки тычет в разные прически — что покатит, а что нет. Назавтра ей идти к парикмахеру, и она размышляет, не обкорнать ли ей волосы ради того, чтобы найти работу. Прикурив сигарету, Афуро пожимает плечами. Журналы она терпеть не может, а о поисках работы ей не хочется даже думать. Пока что она взяла только один бланк заявления о приеме на работу — в кофейне «Колорадо», недалеко от их квартиры, — и не собирается его заполнять. Но она — соседка Миюки и ее лучшая подружка, так что надо хоть что-то вякнуть.

— Корнай лохмы, — говорит Афуро. — Снова отрастут.

— Думаешь, стоит?

Кажется. Миюки видит, что Афуро не в своей тарелке, и меняет тему, треплется об эксцентричных школьницах, которых они видели в Сибуя, — прикид словно прямиком с ведьмовского шабаша. Девчонки заказывают еще по водке с тоником, и Миюки спрашивает, что Афуро думает о бармене. Афуро отвечает, что особо о нем не думает. А вот Миюки говорит, что он милашка. Смахивает на Наоки, гитариста из «Синей истерики». Почему-то, услышав это, Афуро принимается хохотать.

Тут подваливает упомянутый бармен с конвертом в руках. Высокий чувак с длинными патлами чайного цвета, в синей футболке от «Моссимо» и коричневых шортах — и это посреди зимы.

— Извините, — говорит бармен. — Кто из вас Миюки?

— Вон она, — говорит Афуро. — А я — Афуро. Приятно познакомиться.

— Вот, для вас оставили, — говорит бармен, протягивая конверт Миюки. Та берет его обеими руками — жест на грани кокетства, думает Афуро. На конверте простая черная надпись — три слога хирагана складываются в «Миюки». Левушка поднимает глаза на бармена.

— Что это? — спрашивает она.

— Понятия не имею, — отвечает тот. — На барной стойке кто-то оставил. Там еще записка была — передать его девушке с… ну…

— Красивой улыбкой? — подсказывает Афуро.

— Точно, с красивой улыбкой, — отвечает бармен, хотя ясно как день, что он имел в виду родинку. — Вообще-то с красивейшей из улыбок.

Вспыхнув, Миюки оглядывает бар, но не понимает, кто же мог оставить конверт. Афуро тоже озирается и решает, что этот кто-то уже свалил. Еще один безнадежный лузер, околдованный черной родинкой, размышляет она. Может, всю дорогу от Мурамура до Токио за Миюки тащился один из одержимых извращенцев? Ясный пень, Афуро тоже тащилась за Миюки до самого Токио, но это совсем другой коленкор. Они же лучшие подруги.

— Ну что, открывать? — спрашивает Миюки.

— Нет, — отвечает Афуро. — Тащи его в полицию. Может, это бомба, «зарин», сибирская язва, фотки голого министра здравоохранения. Я бы это сразу властям сбагрила.

Смущенная Миюки шутить не настроена.

Дождавшись, когда свалит бармен, она разрывает конверт. Внутри — куча бумажек по десять тысяч йен. Громко ахнув, Афуро прижимает ладонь к губам. Внутри есть и письмо. Развернув листок, Миюки кладет его на стойку. В молчании девчонки читают послание, написанное тем же непримечательным почерком, что и имя на конверте:

НЕ СТРИГИ ВОЛОСЫ. ЕСЛИ ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ВЕРНЕШЬСЯ С ДЛИННЫМИ ВОЛОСАМИ, ЗАПЛАЧУ ВДВОЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ В ЭТОМ КОНВЕРТЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ВНИМАТЕЛЬНО ОБДУМАЙ ЭТО ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ОКАЖЕШЬ МНЕ ОГРОМНУЮ УСЛУГУ.

И подпись — «Боджанглз».

Прочитав письмо еще раз, девчонки пересчитывают деньги. В конверте сто тысяч йен.

Март, воскресный вечер, девять часов — Миюки и Афуро в кафе «Акрофобия». В холодном вечернем воздухе эхом отзывается звон гулянки тремя этажами выше. Сезон цветения вишен, и по сверкающему лабиринту Кабуки-тё снуют орды празднующих наступление весны так, как не учат в школьном курсе по традиционным сезонным церемониям. Атмосфера праздничная — но в Кабуки-тё она всегда такая. Весело до отчаяния: на этой вечеринке слишком многие празднуют слишком многое, компенсируя то, что отмечать особо и нечего.

Афуро и себя относит к этой категории. Наконец она нашла работу — такую скучную, что даже думать об этом не хочется. Девчонка уже допивает третью водку с тоником и размышляет о том, что от четвертой, пожалуй, блеванет. Однако это не помешает ей заказать пятую, но об этом тоже думать не хочется. Положив на барную стойку кулак, Афуро опускает на него подбородок. Ладонью Миюки откидывает назад волосы — они теперь ниже плеч, струятся по спине.

Миюки уже получила от Боджанглза в общем и целом 480 тысяч йен. А взамен и делать ничего не пришлось — лишь отращивать волосы да еще купить определенное белое платье и как раз вчера заявиться в нем на работу. Боджанглза она в жизни не видела, даже по телефону с ним не говорила ни разу. По всему городу он оставлял для нее в камерах хранения письма и деньги, а ключи от камер доставляли курьеры и мальчишки на посылках. Эти письма приходили ей на работу, а еще на квартиру в Отяномидзу, где она живет вместе с Афуро. Миюки понятия не имеет, кто такой этот Боджанглз, и такое отсутствие любопытства и шокирует, и беспокоит ее подругу.

— Это неправильно, — говорит Афуро, выпрямившись и прикуривая сигарету. — Не зная, кто такой этот тип, ты не можешь просто брать капусту. Типа, он же точно извращенец какой-то. Маньяк, наверное, или еще кто похуже.

— Это безобидная игра, — отвечает Миюки.

— Ты не знаешь наверняка, — парирует Афуро. — Совсем не знаешь. Если он до сих пор ничего не сделал, это еще не значит, что так будет и дальше. Говорю тебе, этот чувак Боджанглз, кто он там ни есть, — долбанутый. И ты долбанутая, раз ему подыгрываешь.

Тут Миюки меняет тему и начинает рассказывать, как вчера в клуб «Курой Кири» заявился матерый клиент. Из всех девчонок в клубе выбрал Миюки, хотя девчонки сказали, что обычно он предпочитает сисястую иностранку Зоэ, которую за глаза все обзывают Дзо-но тити.[57] В натуре, когда он увидал Миюки, у него чуть глаза не выпали, и за всю ночь он и двух слов не выдавил.

— Как будто привидение увидел, — продолжает Миюки.

Под утро он отвалил ей огромные чаевые и обещал скоро вернуться.

Афуро стишком наклюкалась, и только через несколько дней она врубится, что вообще-то Миюки тему не меняла и разговор сошел на нет. В последнее время многие их разговоры сходят на нет. Несколько минут царит неловкое молчание, и тут Миюки решает поправить дело и затевает новую игру, которой научилась у девчонок в хостес-баре. Обычно Афуро от этой игры кайфует. Секунду Миюки оглядывает бар, потом выдает:

— Слева от тебя. Синий галстук, темные очки. Афуро смотрит на мужика и кривится:

— Корень лотоса.

— А тот? — кивает Миюки на другой конец бара, где сидит чувак, корчащий из себя растамана.

— Ножка от гриба шитаки.

— Серьезно? Я думала, редиска да икон. Как минимум.

— Не обольщайся мешковатыми штанами, — говорит Афуро. — Ножка от шитаки. Сморщенная.

Миюки заливается смехом, а растаман, заметив, что они пялятся на него, лыбится в ответ. Бедный идиот, думает Афуро. Выглядит как пугало огородное, в этой своей вязаной шапке и рубашке а-ля Боб Марли, наверное, даже траву ни разу не курил и не знает, что она только что сравнила его пенис с крошечным перезревшим грибом. Тут Афуро врубается, что, пожалуй, блеванет раньше, чем доберется до четвертой водки с тоником.

— А я? — спрашивает Итиро, появляясь за стойкой. Итиро — бармен в кафе «Акробофия», и Афуро вроде как в него втрескалась. Он высокий, волосы, как уже говорилось, длинные, чайного оттенка, и он вправду чем-то смахивает на Наоки из «Синей истерики». Сегодня на нем футболка с надписью по-английски «Миру — мир». Только из-за него каждый воскресный вечер Афуро позволяет Миюки затаскивать себя в этот крошечный подвальный бар. Проблема в том, что, похоже, Итиро больше западает на Миюки, чем на Афуро. Вечная проблема.

— Ты, Итиро? — мычит Афуро. — У Миюки спроси.

— Афуро! — отшатывается Миюки якобы в ужасе.

Перед этим пацаном Миюки вечно строит из себя невинную, прикидывается косноязычной инженю из Кансай, которая только-только сошла с пассажирского экспресса. Может, несколько месяцев назад примерно такой она и была, но несколько месяцев — это уйма времени. Миюки рассказывала Афуро, что с тех пор, как работает в «Курой Кири», она учится читать мужиков, ведь разливать напитки и вежливо трепаться с бюрократами средних лет — это лишь часть работы. Настоящая хостес выясняет, каков идеал женщины любого мужика, а потом из кожи вон лезет, чтобы стать таким идеалом, хотя бы на ночь. Эта часть работы — удивительна, все равно что быть актрисой, тележит Миюки. Афуро же думает, что, превращаясь во всех этих идеальных теток, Миюки так или иначе теряет себя. После приезда в Токио она слишком сильно изменилась. Может, они обе изменились.

— Ну? — спрашивает Итиро. — Чё скажете? Чё у меня в штанах?

Миюки, вспыхнув, опускает глазки.

— Выключатель, — выпаливает Афуро. — Малюсенький такой выключатель.

От этого намека Миюки вспыхивает еще больше и бьет Афуро по руке.

На секунду Итиро вешает нос, но вскоре приходит в себя и смеется. Девчонки тоже смеются, а потом вдруг Афуро всю себя заблевывает.

Июнь, воскресный вечер, девять часов, Миюки и Афуро — в кафе «Акрофобия». Наверху по адскому лабиринту улиц колошматит ливень, загоняя дрогнувших зазывал обратно в занюханные бары и грязные массажные салоны, где нелегалки из Таиланда и с Филиппин за месяц зашибают капусты больше, чем за год дома. Отчаянные же зазывалы торчат на улице — мелкие пешки в индустрии эякуляции, пытаются стойкостью впечатлить боссов якудза или триад. Сквозь шум дождя они рявкают в мегафоны, объявляя цены в минутах и телках. И есть кому их услышать. По узким улочкам льются безликие армии под масляно-черными зонтами, в которых отражается рвущийся со всех сторон неон. В Кабуки-тё грустный парад бесконечен.

Афуро не знает, за каким хреном она по-прежнему каждое воскресенье сюда таскается. Теперь весь этот отвратный район просто вгоняет ее в депрессняк. И многое другое — тоже. На личном фронте сплошной отстой, а работа — об этом ей даже думать не хочется. Но сегодня Афуро вообще не грузится собственными проблемами. Сегодня из головы не идет Миюки.

Они девять недель не встречались по воскресеньям, чтобы побухать, даже не общались. Афуро пыталась найти подружку, даже заявилась к ней на работу — и узнала, что почти два месяца назад Миюки свалила из клуба «Курой Кири».

И все равно каждый воскресный вечер Афуро тащится в кафе «Акрофобия» — приходит в одиночестве, но уходит не всегда одна. Незачем сюда ходить, говорит она себе. Особенно теперь, когда пацан, смахивающий на гитариста «Синей истерики», нашел работу в мелкой фирме по графическому дизайну и сделал отсюда ноги. Афуро клянется, что сегодня — последний вечер в кафе «Акрофобия». Она уже четырежды в этом клялась.

И кто же сегодня заваливается в бар? Старая подружка Миюки.

Сначала Афуро ее почти не узнает. На Миюки шикарное вечернее платье и дорогущие шузы — и то и другое, считай, пропало из-за дождя. Шея обмотана ниткой влажного жемчуга, на запястье искрится серебряный браслет. Ни зонтика, ни даже плата. Лицо облеплено мокрыми патлами, которые, словно тряпка, свисают на спину.

Выдавив улыбку, Афуро машет рукой. Миюки едва ли замечает, но пробирается к бару, оставляя за собой мокрый след, будто каина или слизень. Народ вокруг пялится, а в углу, точно бухая ослица, орет китаянка.

Когда пару месяцев назад Миюки съехала с квартиры, Афуро разозлилась. В конце-то концов, они вместе приехали в Токио, и она типа лучшая подруга Афуро. А лучшие подруги не сваливают вот так, с бухты-барахты, без объяснений.

Конечно, Миюки более или менее отмазалась.

Она нашла патрона. В хостес-баре Миюки подцепила мужика старше себя, важного чувака с кучей бабла. Он водил ее по лучшим ресторанам в Гиндза и поселил в пентхаусе в Аояма. Больше Афуро из Миюки ничего не вытянула про нового любовника, или, как Миюки больше нравилось, нового патрона. Сваливая, Миюки только это и рассказала, но Афуро и сама доперла, что за тип этот патрон. Какой-нибудь старикашка, оядзи[58] в скучном костюме и с высокомерной мордой, и воняет от него плесенью. Такие с детства ходят в правильные школы, щелкают экзамены как орехи, а предков своих знают вплоть до обезьян. Патрон, фыркала Афуро: как будто Миюки гейша или художник времен Ренессанса.

Но сегодня Афуро заставит Миюки разговориться.

— Охренеть, да ты глянь на себя, — выдает она, когда Миюки усаживается. — Чё, твой милок зонтик зажал?

При этом Афуро улыбается, но Миюки словно оглохла. По щекам размазалась тушь, под глазами мешки, накрашенные губы распухли и потрескались. А еще она скинула фунтов десять, которых у нее, если на то пошло, изначально и не было. Все еще хуже, чем ждала Афуро.

Афуро заказывает им обеим по водке с тоником. Новый бармен — пацан по имени Кэндзи. В простой голубой рубашке, короткие темные волосы, ни на кого не смахивает. Пока он принимает заказ, Афуро замечает, что Кэндзи пялится. Не на нее, а на Миюки. И пялится он не потому, что она выглядит так, словно ее кошки трепали, — он на родинку глазеет. Сжав зубы, Афуро стискивает зажигалку. На мгновение вспыхивает образ — вот она щелкает зажигалкой под родинкой Миюки и слушает, как шипит и щелкает горящая плоть.

— Ты на потопшую крысу смахиваешь, — говорит она Миюки.

В ответ та слабо улыбается:

— Ты просто завидуешь.

— Я серьезно. Паршиво выглядишь. Что, блин, творится?

— Разве не ясно? — спрашивает Миюки. — Под дождь попала.

Тут приносят коктейли. Афуро прикуривает, Миюки тянет руку, вынимает сигарету у Афуро изо рта и затягивается сама. Пальцы у нее белые, карандашно-тонкие, от сигареты почти не отличишь. С каких это пор Миюки курит? Молча Афуро прикуривает новую сигарету.

— Слушай, одно мне скажи, — просит она. — Это Боджанглз?

Рассеянно глядя на бар, Миюки качает головой.

— Но ты с Боджанглзом еще не развязалась? Он все еще дает тебе бабки?

Рассеянно глядя на бар, Миюки кивает.

— А твой патрон, он-то кто?

Миюки рассеянно глядит на бар.

— Его зовут Накодо.

— Нда? И какой он, этот Накодо?

— Прошу тебя.

— Я за тебя беспокоюсь, — говорит Афуро.

Миюки закрывает глаза.

— Так дальше нельзя, — продолжает Афуро. — Может, я лезу не в свое дело, но мне плевать. Ты не видишь. Не видишь, что с тобой стало с тех пор, как мы сюда приехали. Ты превратилась в кого-то другого, может, ты этого и хотела. Но, Миюки, я твоя лучшая подруга. И во всем этом идиотском городе всем начхать на тебя, кроме меня, сечешь? И этому извращенцу начхать, который тебе платит, чтобы ты лохмы отращивала, и этому Накодо, которому ты продаешься. А именно этим ты и занимаешься, понимаешь ты это или нет. Если хочешь этого — отлично. Ноты глянь на себя, Миюки. Глянь хорошенько и подумай, счастливее ли ты сейчас.

Афуро знает, что сказала слишком много, что, не будь она бухая, и рта бы не раскрыла. Но ей плевать. Она рада, что высказалась, и готова подписаться под каждым словом. Странно, но Миюки совсем не расстроилась.

— Афуро, он хочет на мне жениться.

Афуро оглушена не только новостями, но и этим безжизненным сухим тоном. Ни тени радости, ни иронии — ничего. Глаза у Миюки по-прежнему закрыты, и она, точно ребенок-аутист, качается на табуретке туда-сюда.

— Бред какой-то.

— Нет, правда хочет.

— Миюки, ты чокнутая, если хоть задумаешься об этом.

— Он меня любит. Бедняжка Накодо в натуре искренне меня любит.

— А ты его?

Миюки открывает глаза:

— Ты не понимаешь.

— Так объясни мне, — говорит Афуро. — Расскажи, что с тобой творится.

Но Миюки молчит.

И Афуро тоже молчит до конца вечера. Они обе лишь тянут водку с тоником и пялятся в пространство. Через час Миюки встает и, шатаясь, выбирается из бара. Афуро размышляет, не окликнуть ли ее, но толку? Сказать-то нечего.

Афуро осталась торчать на барной табуретке. Закрыв глаза, девушка вспоминает, как в детстве на Золотой Неделе[59] она с семьей ездила на пляж Кацурахама. Она помнит, как босиком стояла на песке, а прибывающие волны щекотали ей ноги. Но сейчас она вспоминает отлив, когда все точно неподвижно повисает в тишине. Ногами она ощущает, как убегает вода. Афуро вспоминает, как закрывала глаза и слушала чаек, несущихся по небу, и уходящие волны — будто весь мир мало-помалу отдаляется, выскальзывает из-под ног.

Афуро встает, ковыляет через бар и взбирается по лестнице на улицу. Дождь прекратился. Словно повис в воздухе — влажный занавес, готовый упасть, окутал город.

21

ПРИЗРАК КАПИТАНА МАНФРЕДА ФОН РИХТХОФЕНА

Когда Афуро закончила рассказ, на часах мерцало 3:12.

Девчонка закурила миллионную сигарету за вечер, а я сполз с постели, добрался до ванной и плеснул в лицо холодной водой. Чувак, глазевший на меня из зеркала, выглядел жутко. Землистая кожа, волосы дыбом, мешки под глазами, налитыми кровью. Нет, это не я, ничего подобного. Видимо, красные огни воскресили привидение капитана Манфреда фон Рихтхофена.

Налив стакан воды, я вернулся в комнату и обнаружил, что Афуро крепко уснула. Я забрал у нее сигарету и свалил окурки в красную мусорную корзину. Если учесть события последних суток, девчонка, должно быть, совсем вымоталась. Я тоже вымотался, но спать не хотелось, так что я просто уселся на край постели — прямо знаменитая скульптура Родена. Чувствовал я себя примерно таким же живчиком.

Вокруг было тихо, так тихо, что я почти забыл об остальном мире вне этой комнаты. Даже в такой час, в пятницу ночью в Токио пульсирует хаотичная жизнь. По электрическим улицам мчатся байки, в западном Токио крутые ночные клубы разрываются от музыки. А здесь, в «Люксе Красного Барона», — лишь алые отблески и сонное дыхание девчонки. Нереальная сцена, подумал я, точно жизнь в пузыре.

Я прикинул, как вписывается в общую картинку история Афуро, разложил события по полочкам и взвесил возможности. В 1975 году кент по имени Боджанглз подваливает к детективу Ихаре, чтобы выследить Накодо. Через двадцать шесть лет Боджанглз платит Миюки, чтобы та отращивала волосы. Вскорости Миюки закручивает интрижку с Накодо. Миюки говорит Афуро, что Боджанглз и Накодо — два разных человека, но видела она Боджанглза или нет — не поймешь. А чуть позже Миюки умирает, и Накодо тащит меня в свой особняк в Арк-Хиллз. Афуро уверена, что этот Боджанглз разнес ее хату, но какое-то время она была уверена, что я и есть Боджанглз. Может, Боджанглз и Накодо — одно лицо? Или Боджанглз — шестерка Накодо? Не катит, если только в семьдесят пятом Накодо не пытался выследить сам себя.

Еще вариант: Боджанглз — это Человек в Белом. Письма — определенно его стиль, и анахроничная фотография, которую я видел во время припадка, очевидно, указывает на связь между Человеком в Белом и Накодо. А содержание самих писем? За каким чертом платить девчонке, чтобы она отращивала волосы или надела определенное платье? И после того первого конверта в кафе «Акрофобия» выплаты продолжались еще долго, может, вплоть до последних дней. Что там Миюки говорила в письме к Афуро? «Я вляпалась в очень сложную и довольно-таки страшную штуку». Чует мое сердце, что до своей смерти Миюки делала что-то еще для Боджанглза, не просто волосы отращивала. У него были какие-то планы и на девчонку, и на Накодо. «Сейчас все идет к финалу».

Не исключено, что Боджанглз замочил Миюки. Не зная, что он за человек, ничего нельзя исключать. Но я был уверен, что вчера он не пытался убить Афуро. Киллер не стал бы разносить ее квартиру вдребезги и делать оттуда ноги. Он дождался бы девчонку или оставил все как есть и вернулся бы позже. Разгром в квартире вызвал только страх и подозрение. Может, он этого и хотел — напугать Афуро. Нет, слишком уж тщательно перерыта квартира. Кто бы ее ни раздербанил, он что-то искал. Но что?

Если это был Боджанглз, может, он проверял, не хранила ли Миюки до отъезда какие-нибудь его записки; не осталось ли такого, что их связывает. Может, еще до своей гибели Миюки подозревала что-нибудь в этом роде, поэтому и отправила письмо к Афуро на работу, а не в квартиру, где они раньше жили. Может, Накодо искал такие же улики — хотел забрать цацки и другие подарки, которые покупал для Миюки, на тот случай, если полицейские начнут вынюхивать и задавать вопросы. Потому что, когда вдело встревает полиция, за нею по пятам являются скандальные газетенки.

Хотя с другой стороны, Накодо нечего бояться скандала, разве что он и вправду убил Миюки. В наши дни просто не раздуешь скандал из связи пятидесятилетнего чинуши из Министерства строительства и двадцатилетней хостес. К тому же Накодо не женат. И даже если Миюки покончила с собой из-за него, пальцем в него тыкать никто не станет. Ее самоубийство сочтут идиотским жестом, мелодрамой романтичной девчонки, которая не просекает жесткие реалии мира. Перефразируя Ихару — так поступил бы тот, кто не знает, каких он размеров рыба.

Но я по-прежнему не считал, что Миюки покончила с собой. И не думал, что ее прикончил Накодо или его люди. Может, я и ошибаюсь, но в тот день, когда он вызвал меня в свой особняк и рассказал, что Миюки исчезла, он, по-моему, о ней искренне беспокоился. А может, он беспокоился не о ее безопасности, а о собственной репутации.

Может быть. Как-нибудь. Возможно.

Все это абстракция и теория. А я знаю только, что Миюки мертва и каким-то боком тут впутаны Накодо и мужик по имени Боджанглз. Добавьте Человека в Белом и какую-то Бэндзайтэн — если эти двое существуют не только в моих припадочных мозгах. Мне нужны еще факты. Будет несимпатично, нелегко и, наверное, даже небезопасно, но я знал один железный способ их раздобыть. Отправиться в дом Накодо, куда я и направлялся, когда на меня бросилась Афуро.

Сейчас, глядя на ее тельце, скорчившееся и тонущее в покрывале, будто расплющенный белый знак вопроса на алом фоне, мне трудно было поверить, что она способна на это. И кстати, чего это Афуро огрела меня кирпичом, когда в сумочке у нее был нож? Где она вообще откопала этот кирпич? Она что, тащила его в сумке через весь город, в такси и поездах? Хрен разберешь, что у нее на уме. Но я знал, что она еще не понимала, как повлияла на нее смерть Миюки, и, может, еще многие годы до конца не поймет. Судя по тому, что Афуро мне рассказала, они с Миюки жили в довольно замкнутом мире, пронизанном безвредными секретами и личными шуточками. В этом мире были доверие и с трудом завоеванная близость, а защищала его общая история, которую выдавали безмолвные взгляды и загадочные слова, непонятные для чужаков. Такая дружба случается, пожалуй, раз в жизни, если повезет, и ее почти невозможно удержать после определенного возраста. Мир пробирается внутрь и потихоньку разрушает даже самые прочные и тщательно построенные укрытия — появляются и растут трещины, и людей неизбежно раскидывает в разные стороны. Никакого коварства — просто часть взросления.

По-моему, как только девчонки переехали в Токио, Миюки начала отдалятся и, может, дружба их была обречена еще до того, как Миюки связалась с Накодо. Миюки и Афуро были из разных миров, в чисто физических терминах. Я припомнил, как в зале «Патинко счастливой Бэнтэн» сразу же уставился на Миюки и глаз от нее не мог оторвать. Если бы там сидела Афуро, стал бы я вот так же на нее глазеть? Пожалуй, нет. Не то чтобы у нее с внешностью что-то не так. Она молоденькая, симпатичная, с красивой улыбкой и этаким шармом долговязого жеребенка. Такой легко увлечься, и, может, с возрастом она станет лучше. А вот у Миюки было совсем другое благословение или проклятие, как посмотреть. Грустно, но факт — с первого взгляда любой мужик предпочтет Миюки, а не Афуро. А в таком городе, как Токио, броская внешность Миюки проложит дорогу в жизнь, навеки закрытую для Афуро, и плевать, насколько та умна, ловка или добра. И сколько после такого протянет дружба?

Улегшись рядом с Афуро, я уставился в потолок. Слава тебе господи, зеркало туда не присобачили, так что я избавился от лицезрения собственного жуткого отражения. Видок, пожалуй, был бы странный. Я, на вид старше своих лет, не сплю и таращусь в пространство, рукава закатаны, руки за головой, ноги скрещены в лодыжках, а носки ботинок нацелены в потолок. Рядом — молоденькая Афуро, свернулась калачиком, так что размером она вполовину меня, согнула узкую спину, короткие волосы разметались по подушке, ладони стиснуты между коленями, а ноги прижаты друг к другу. И оба мы окутаны блеклым красным свечением — почти плаваем в нем. Хотя, может, не такая уж и странная картинка. Просто двое людей — вместе и поодиночке, как многие другие.

Мысли мои разбрелись, и вскоре я уснул. Не думал, что смогу отключиться именно этой ночью, но мне, наверное, повезло. Если бы пятнадцать лет назад мне сказали, что сочту за везение спокойный сон, без всякой возни, рядом с двадцатилетней девушкой, — я бы не поверил. Если бы три дня назад мне сказали, что я окажусь с лучшей подружкой Миюки в лав-отеле — я бы тоже не поверил.

Расскажи вы мне обо всем, что случится завтра, — я бы в суд на вас подал.

В ту ночь мне снилось, как мужик косит траву.

Вот и весь сон. Никаких утопленниц, никаких растерянных девчонок, швыряющих мне в башку кирпичи. Ни курильщиков в белом, ни крутых бюрократов средних лет. Ни управляющих морских гостиниц, ни патинко-торчков с вечной ухмылочкой. Просто красивый здоровенный газон в пригороде и мужик, толкающий по нему газонокосилку. Время от времени он вырубал косилку, вытирал пот со лба и оглядывал двор, восхищаясь своей работой. Чирикали птички, дул приятный ветерок. Вдалеке надрывался телефон. Чувак врубал косилку и возвращался к работе. Так сон и продолжался, и ничего особо не происходило.

22

КРАСНО-БЕЛЫЙ КАРП

Афуро зевнула, потянулась и закурила, не сказав мне ни словечка. Когда я улыбнулся и сказал «доброе утро», она скривилась и ответила, что даже во сне у нее от красного света жутко болела голова, так что почему бы мне, пожалуйста, не заткнуться на несколько минут и не дать ей спокойно покурить. Если прошлым вечером между нами и возникла близость, утром она испарилась без следа, так что теперь мы — двое незнакомцев, загнанных в незнакомое место, каждый лицом к липу с собственными проблемами. И вряд ли утешительно, что эти проблемы отчасти совпадают.

— Извини, — помолчав, сказала Афуро. — Я просто, ну, не знаю. У меня, наверное, эмоциональный бодун, типа того.

Не мену ее винить. Если бы я попробовал кого-то укокошить, потом мне бы чуть не сломали челюсть, а потом я торчал бы всю ночь в лав-отеле, изливая душу и рассказывая печальную историю о том, как я потерял лучшего друга, мне бы тоже не помешали мир и тишина.

Была суббота, и Афуро объявила, что на работу ей не надо. Чем она займется вместо этого, она не сказала, а я не спросил. Докурив, она начала рыться в сумочке.

— Возьми. — Она протянула мне розовый мобильник, размером с кусок бесплатного мыла в отеле «Лазурный». — На тот случай, если мне надо будет тебе звякнуть. У меня все равно еще один есть. Модель поновее. А этому сотику где-то месяца четыре.

— И он все еще пашет?

— Ха-ха. Знаешь, как им пользоваться, да?

Я ответил, что уж наверное разберусь, как обращаться с телефоном.

— Если он заиграет «Пока-пока, Санта», просто забей. Это значит, что кто-то поблизости запрограммировал «Хамских Тигров» как свою любимую поп-группу. Если услышишь «Эти боты для прогулок», значит, где-то чересчур близко этот мудозвон по имени Дзюдзо Кусими, ну или его сотик. У него ярко-рыжие патлы, и он вечно таскает одну и ту же вонючую армейскую куртку, так что если его засечешь, врежь ему от меня по носу или еще что. Ой, погоди минутку, как раз вспомнила.

Выдернув у меня из руки телефон, Афуро потыкала в него большими пальцами и секунды через три отдала обратно.

— Вот, — сказала она. — Теперь, если мы пытаемся встретиться и потеряемся в толпе, твой мобильный заиграет песенку, когда я буду в пределах двадцати пяти метров. Гляди.

Она вытащила второй телефон и ткнула в кнопку «вкл.».

Мой мобильный заиграл «Незнакомцы в ночи».[60]

— Мило, — заметил я.

— Если не высвечивается мое имя, не отвечай на звонок. Пожалуйста-пожалуйста. А если я узнаю, что ты слушал голосовую почту или читал мое старое мыло, я тебя прибью.

— Ты уже пыталась.

— Ха-ха. Так справишься с телефоном или нет?

— Ясное дело. А куда еду совать?

— Что?

— Ну, если захочу разогреть якитори или попкорн поджарить, типа того. Мне мобильник направить на еду или…

Афуро закатила глаза и сказала:

— Если десять минут им не пользуешься, сотик отключится, так что насчет аккумулятора не парься. Только не посей его, вдруг мне надо будет с тобой связаться.

Выбираясь из отеля «Офюлс», мы и двумя словами не обменялись, хотя, когда я отказался ехать в лифте и выбрал лестницу, Афуро слегка рассердилась. Мы слиняли через боковой вход, скрытый за стенкой из поддельных камней. Утреннее небо смахивало на плотный сгусток бело-серого цвета — может, наконец пойдет дождь.

Пока мы ждали такси, у светофора остановились мама с ребенком. Ему было года четыре — по-моему, мальчик, с огромными глазами и прелестным носиком, весь такой нарядный в оранжевом летнем комбинезончике. Я увидел, что Афуро смотрит на малыша и лицо у нее такое, какого я раньше не видел. Почти нежное.

— Симпатичный паренек, а? — спросил я.

Ее лицо снова переключилось в режим «крутизна» — это смотрелось почти комично в сочетании с яркой канареечно-желтой блузкой и прикольными красными туфлями с загнутыми носами.

— Конечно, сейчас он симпатичный. А через несколько лет станет еще одним взрослым. Придурком, который в метро тычет зонтиком тебе в спину или болтает в кино. Если даже он вырастет в хорошего парня, все равно будет еще одним человеком, который тратит кислород, жрет и норовит наплодить еще младенцев. И бедный пацан никак не сможет это остановить.

— Ты права. Ну что, пойдем и замочим его?

— Я просто в том смысле, что это грустно.

Малыш с мамой и еще несколько сотен людей перешли дорогу, и их поглотила толпа. А через несколько секунд к нам подъехало желто-зеленое такси. Когда я настоял на том, чтобы заплатить за проезд, Афуро вежливо сделала вид, что ей неловко, но довольно скоро взяла деньги и даже выдавила спасибо.

— С тобой точно все будет путем? — спросил я, пока тачка не уехала. — Может, тебе слинять из города на какое-то время. Езжай домой к родителям в Мурамура, пока тут все не устаканится. В конце концов, у Миюки же будут похороны или поминки?

— Я не вернулась бы в Мурамура даже на собственные похороны.

— Не надо так говорить, даже в шутку.

— Какие шутки? В общем, не грузись. Не помру. Меня же защищает дядюшка Кливленд. Встретимся вечером?

— Где и когда?

— В Сибуя, у статуи Хатико, часов в десять. Сверкнув улыбкой, Афуро захлопнула дверцу. Глядя, как уезжает такси, я почувствовал, что на лбу выступают первые за сегодня капли пота. Не успел я вытереть лоб, как снова вспотел. Бросив попытки остаться сухим, и ждал, пока из-за поворота не покажется другое такси.

Таксист высадил меня в Арк-Хиллз, как раз у гостиницы «Общеяпонских авиалиний». Секунду я озирался, но довольно скоро вспомнил дорогу к особняку Накодо. Вскоре я уже тащился по узкой дороге, огороженной бетонными насыпями, вверх по небольшому крутому холму. Обещанный дождь все еще не появлялся, и подошвы моих ботинок чуть не плавились на тротуаре. В жизни не думал, что буду скучать по сезону дождей, но по крайней мере на него в этом городе можно рассчитывать каждый год.

Забравшись на холм, я свернул налево, прошел мимо испанского посольства и в высокой каменной стене обнаружил кованые ворота. За ними в два ряда росли карликовые вишни. А за деревьями блестел особняк Накодо — мерцание стекла и стали под густой листвой.

Рядом с воротами в стене был звонок интеркома. Я ткнул в него и подождал. Ворота не заскрежетали, интерком молчал. Ничего не произошло. Было совсем тихо, не слышно даже ворон и цикад. Я снова нажал на звонок и поискал в высоких кустах и плюще, обвившем стену, скрытые камеры наблюдения. Может, сейчас люди Накодо сидят внутри и разглядывают меня, решая, не сообщить ли хозяину дома. А может, они по субботам не работают. Как бы там ни было, камер я не нашел.

Я подождал несколько мгновений. И полез на стену.

Большие неровные камни были отличной опорой для ног, а плющ с годами стал толстым и крепким. На все про все мне потребовалось ровно пять секунд. Знаю, потому что считал. Считал, потому что это был замечательный способ помешать своим мозгам разораться и велеть мне слезть со стены, спуститься с холма и убираться оттуда к чертям собачьим.

Спрыгнув с другой стороны, я вновь огляделся, почти ожидая, что через двор ко мне помчатся какие-нибудь собаки Баскервиля и загонят меня обратно на стену. Никто не появился, и я направился к дому. Пока я шагал по вишневой аллее, хруст гравия под ногами звучал еще громче в окружающей тишине. Скоро подъездная дорожка кончилась, и я по садовой тропинке пошел к парадному входу. У входа по-прежнему торчали две пустые дорические колонны, а вот дворецкого на этот раз не оказалось. Дверь была приоткрыта. Я все равно постучал. Никто не ответил, я распахнул дверь и шагнул внутрь.

Я торчал в фойе, пока глаза привыкали к внезапной темноте. В глубине комнаты сквозь телки в шторах пробирались внутрь слабые лучи света и всего через несколько футов таяли во мраке. На сей раз я не потрудился обуться в шлепанцы и ощупью пробрался по холлу в гостиную. Когда я наконец туда вошел, глаза уже привыкли к темноте, но не к тому, что открылось мне в комнате.

На полу валялись опрокинутые статуи бронзовых львов. Все картины сорваны со стен и раскиданы вокруг. Вазы ощерились сколотыми керамическими зубами, а витрина, в которой вазы раньше стояли, превратилась в кучку расщепленного дерева и раскоканного стекла. Так и тянет сказать, что в комнате словно бомба рванула, но бомбы не столь методичны. Полный разгром, отвратительный в своей тщательности.

Озирая кавардак, я услышал шум в соседней комнате. Глухой ритмичный стук. Без раздумий я схватил с пола осколок стекла. Дюймов в девять, он лег в руку, будто нож. Я прошел по коридору в кабинет. По дороге чуть не наступил на потрет Миюки. Как и все прочие, огромная картина была сорвана со стены, и теперь с пола мне ухмылялись пять розово-голубых Миюки.

Только это была не Миюки.

Не знаю, почему я не допетрил раньше, хотя Человек в Белом и показал мне старую фотографию. Женщина на фотографии очень смахивала на Миюки, но это лишь одна точка зрения. Теперь у меня была и другая:

Миюки очень смахивала на женщину на фотографии.

То есть ее заставили выглядеть как женщина на фотографии и на картине под моими ногами. Боджанглз об этом позаботился. КАКОЙ-ТО ВРЕМЯ НАЗАД ЖЕНЩИНА С ФОТОГРАФИИ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ К НАМ. Боджанглз платил Миюки, чтобы та отращивала волосы, до тех пор пока не стала в точности похожа на умершую жену Накодо. Ту самую, которая давным-давно утонула — несчастный случай на реке Сумида.

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ.

Интересно, насколько скоро?

Чем ближе подходил я к двери в кабинет, тем громче стучало. Бум, ежик, бум. Я покрепче сжал осколок, впившийся мне в ладонь, и распахнул дверь.

То загоралась, то гасла опрокинутая настольная лампа, освещая кабинет стробоскопическими вспышками. Письменный стол красного дерева перевернут, а содержимое ящиков расшвыряно по комнате. На стенах не осталось ни одной фотографии. Кожаное кресло порвано в клочья, а его набивка свежевыпавшим снегом осела на полу.

Бум, ежик, бум.

Я обернулся на звук. В дальнем углу бухалось в стену инвалидное кресло. Стукнувшись, оно отъезжало на пару футов и снова въезжало в стену. В кресле торчал старикан, и при каждом ударе голова его подпрыгивала.

— Все в порядке? — окликнул я.

Нет ответа, да и вопрос тупой. Чтобы взглянуть поближе, я пересек комнату, размышляя, мертв ли старик Накодо. Кресло блокировала отломанная ножка письменного стола. Колеса секунду боролись с преградой, глохли и снова крутились вперед. Бум, ежик, бум. Подобравшись ближе, я понял, что старикан и вправду жив. Жив и вроде Цел. Он был закутан в то же черно-золотистое кимоно, и по-прежнему над морем ткани плавала лишь крошечная голова. В уголках рта запеклись белые крапинки.

— Что стряслось? — спросил я.

— Бэндзайтэн.

Вот и Человек в Белом называл то же имя.

— Бэндзайтэн, год Змеи, — изрек он хрипло, точно проклятие, и опять въехал в стену. Я щелкнул выключателем на кресле, и оно остановилось. Тут до меня дошло, что я так и сжимаю осколок, и я бросил его на пол, чтобы не пугать старика. Потом наклонился и откинул с дороги ножку стола. Старик Накодо глянул на меня снизу вверх, но, по-моему, он меня не видел. Взгляд его устремлялся в неизмеримую даль.

— Где ваш сын?

— Видел самолеты в голубом утреннем небе?

— Самолеты?

Он потряс головой и невнятно взмахнул рукой.

— Кто все это натворил? — спросил я.

— Каждую субботу мы обязаны проходить санитарную проверку.

— Что?

— Мы так страдаем от разных проверок. Каждый десятый день — расчетный. Не хватает даже на сухари.

— Слушайте, вы сейчас что-то про Бэндзайтэн сказали?

— Бэндзайтэн, — повторил он, кивая, словно до него наконец дошло. — Это всё монахи Храма Бэндзайтэн. Не мог я их остановить. А сейчас Бэндзайтэн исчезла, навсегда потеряна. И Храм с нею.

— Не понимаю.

— Лучшая работа — у командира, — согласился он. — Всегда верхом, туда или обратно.

— Здесь был Человек в Белом? Это все Боджанглз учинил?

— Встретимся у Ясукуни.

Вдруг из кимоно появилась его хрупкая левая рука, и кресло рывком двинулось. Снимки господина Накодо, раньше висевшие на стене, захрустели под колесами, когда старик умчался из комнаты, а следом за ним взметнулись облака рассыпавшейся набивки и клочки бумаги.

Я постоял еще секунду, размышляя, что же делать, и решил, что не хочу тусоваться здесь в тот момент, когда заявится Накодо и обнаружит, что его дом разнесли вдребезги. Пробираясь наружу, я, должно быть, в одном из темных коридоров свернул не туда, потому что в итоге очутился на заднем дворе. Несясь сломя голову по вымощенной тропинке к фасаду, я был так ослеплен солнцем, что заметил Накодо, лишь когда споткнулся о его вытянутую ногу.

Накодо лежал вниз лицом в мелком пруду: руки плавают на поверхности, голова и плечи в воде. Рядом с телом всплыл здоровенный белый карп с красными отметинами, махнул хвостом и скрылся в темных глубинах. Течение вяло шевелило волосы Накодо. Его прикид остался тем же: серый костюм, даже в субботу. Бюрократический эквивалент смерти во всеоружии, не иначе. Нагнувшись, я покрепче ухватился за костюм и потянул. Мертвый груз — и еще какой, но мне удалось вытянуть труп из пруда с карпами и перекатить на бок.

Из синих резиновых губ полилась вода. Лицо превратилось в бесформенный шмат серого теста, раздутого и блеклого, а кожа будто вот-вот соскользнет, чуть ее тронь. Искать пульс бесполезно, и так понятно, что чувак уже давно откинулся. На поверхности пруда танцевал солнечный свет, отражаясь в каплях воды на лице Накодо.

Стараясь не глядеть ему в лицо, я перевернул его и сунул туловище обратно в воду, точно как его обнаружил. На пиджаке, как раз между лопатками, я засек красное пятно, увидел, что оно коснулось воды и разошлось бледно-розовыми завитками. Я сообразил, что это моя кровь на пиджаке, и заметил трехдюймовый порез на ладони. Наверное, в доме слишком крепко ухватился за осколок.

Я вымыл руки в пруду, и к поверхности робко всплыли еще несколько красно-белых карпов — наверное, решили, что пришло время кормежки. Уверившись, что я не корм, они медленно уплыли, исчезнув на дальней стороне пруда. Я вытер руки о траву и снова вошел в дом.

Можно было бы вызвать копов по мобильному, который дала мне Афуро, но звонок засекут, а я не хотел впутывать нас в это дело. Мне потребовалась секунда, чтобы опять привыкнуть к темноте, но в этот раз я нашел кабинет, не особенно плутая. Старика Накодо на горизонте не было, и я прислушался, не шумит ли его инвалидное кресло, но так ничего и не услышал. Наконец я обнаружил телефон — он валялся на полу рядом с лампой. Подобрав его здоровой рукой, я набрал «119».

23

ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ УСОПШИХ

Когда я наконец выбрался наверх в Ниси-Адзабу, мутно-белые облака ужо продули схватку, и солнце, празднуя победу, жарило вовсю. В глаза мне стекал пот и затуманивал зрение, превращая весь мир в размытое отражение в комнате кривых зеркал. Тротуары задыхались от пешеходов, улицы под завязку набиты машинами, а сверкающие небоскребы кишели незнакомцами, занятыми делами, до которых мне и дела не было. Вдалеке завывали сирены, но причиной мог быть кто угодно. В этом мегаполисе каждую секунду случаются смерть и катастрофы. Надо было сказать диспетчеру, что спешить некуда, пусть отправят на место парочку копов и команду уборщиков, когда выдастся свободная минутка. В доме Накодо ничего срочного уже не было.

Повесив трубку, я отправился в ванную и нашел маленькое полотенце. Вытер кровь с трубки и обмотал полотенцем руку. Потом вышел из дома, перелез через стену и спустился с холма, по пути выбросив стеклянный осколок в кусты у испанского посольства. Ничего страшного я не натворил, но втолковать это копам — совсем другое дело. Конечно, старик Накодо может обо мне упомянуть, но сомневаюсь, что он умудрится четко сказать копам что-нибудь полезное. Наверняка в кабинете и, может, на трупе Накодо я оставил следы крови, но у полиции будет такая куча улик, что им работы надолго хватит. Я уже в Кливленд успею вернуться к тому времени, как они начнут анализировать разгром.

Я прошел через подземный переход длиной почти в милю, соединяющий Арк-Хиллз и Ниси-Адзабу. В конце концов, какой-нибудь таксист может припомнить, как рядом с местом преступления к нему в тачку залез кент с перевязанной рукой, а это лишний риск. Решив, что я уже достаточно далеко от Арк-Хиллз, я нашел стеклянную телефонную будку, она же духовка, вставил в автомат карточку сомнительной подлинности, которую купил у иранца в «Амэяёкотё», и набрал номер «Глаза Сыскаря». Про смерть Накодо скоро разнюхают, а мне нужно добраться до Ихары, прежде чем его паранойя взлетит до небес. Если звонить с мобильника Афуро, он взбесится еще больше.

— Моси-моси, — пропищала секретарша Ихары. Я назвался мистером Боджанглзом. Через секунду на линии появился сам Ихара.

— Это кто? — спросил он придушенным голосом.

— Не дрейфь. Просто решил, что ты не ответишь, если скажу, что это Билли Чака.

— Правильно решил.

— Мне нужна помощь.

— Иди к психиатру.

— Скажи мне, как звали жену Накодо. Китадзава или как там ее, ты еще говорил, что она утонула в реке Сумида.

— Скажи, что ты не по мобильному звонишь.

— Из автомата.

— И совета моего ты не послушался, — сказал Ихара. — Так я и думал. Но я тебе уже сказал — не втягивай меня в эту хренотень.

— Да ладно, Ихара, — заныл я. — Я же не секретные данные прошу. Если бы я хотел, мог бы в библиотеке ее некролог посмотреть.

— Отличная идея.

— Времени нет. Посмотришь сегодня новости — поймешь почему.

Ихара заворчал:

— Ладно, уговорил. Как найду, перезвоню.

— Я подожду.

Поворчав еще немного, Ихара оставил меня висеть на телефоне. Из трубки пиликала песня Луи Армстронга «Какой замечательный мир». Я распахнул дверь будки, чтобы впустить хоть немного воздуха, но это не помогло. Рубашка на мне вся промокла, а мозги чуть не кипели. Я смотрел, как щелкают оставшиеся на карточке минуты, а снаружи по тротуару сплошным потоком лениво вышагивали люди; они несли яркие сумки с покупками и жались поближе к зданиям и их спасительной тени. На другой стороне улицы деревянный полицейский с автоматическими руками направлял транспорт в объезд группы дорожных рабочих. Вечный карнавал цвета и движения, куда ни глянь.

— Ты еще тут? — спросил Ихара. Я утвердительно хмыкнул.

— Раскопал я твою информацию. Но пока я ее искал, посетила меня тревожная мысль. Я спросил себя: «Детектив Ихара, братан, а что „Глазу Сыскаря“ с этого обломится?»

— Ответ нашел?

— Решил, что сначала у тебя спрошу.

— Двадцать штук йен. Если хочешь.

— Хочу, — сказал Ихара. — А за спешку еще пятнадцать штук. Только дай мне номер своей кредитки, и я буду счастлив…

— Отправлю переводом.

— Отлично, — фыркнул Ихара. — Ее звали Амэ Китадзава.

«Амэ» означает «дождь», среди японок имя довольно распространенное. Да и фамилия тоже не сказать чтобы редкая.

— Где живут ее родители? — спросил я. — Мне нужен адрес.

— Об этом мы не договаривались.

— О доплате за спешку — тоже.

— Что ж, справедливо. Только за адрес я возьму с тебя еще десять штук, — сказал Ихара. — Итого выходит сорок пять тысяч йен. Лучше округлить до пятидесяти.

Я согласился, и он дал мне адрес в Янака, добавив, что это за станцией Ниппори, на холме, в старом районе у Храма Тэннодзи. Мне этот район был незнаком, так что Ихару я слушал внимательнее, чем обычно.

— Куда деньги слать, знаешь, — заключил Ихара. — И не тяни, потому что номер твоей кредитки мне и не нужен. Я по компьютеру могу все твои данные пробить — банковские счета, кредитки, все, что хочешь. Вообще-то прямо сейчас у меня на экране информация по твоим вкладам. Смешно, мне всегда казалось, что журналюги больше денег зашибают.

Я дал ему поржать напоследок, но ржач затянулся, так что я повесил трубку. Потом вытащил из автомата карточку, нацарапал на ней адрес семьи Китадзава и пошел к стоянке такси у выхода со станции Ниси-Адзабу. Быстрее было доехать до Ниппори на электричке, но, прежде чем нанести визит Китадзава, я собирался заскочить еще в одно место.

Пока мое такси пробивалось сквозь переполненные улицы, я старался вытолкнуть из головы образ господина Накодо, а тот упирался. Он просто застрял у меня мозгах, с озадаченной миной на распухшем сером лице, точно размышлял, с чего это кому-то понадобилось топить сто на его собственном заднем дворе.

Сидя в такси, я размышлял о том же.

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ.

По ходу дела Боджанглз все больше и больше смахивал на Человека в Белом, а значит, мне надо признать, что той ночью он и в самом деле посетил меня, что это не был странный припадочный глюк.

БЭНДЗАЙТЭН ГОВОРИТ, ЧТО К НАМ ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ.

То есть кто? Я? Афуро? Мы оба? Я так задумался, что не следил за дорогой, пока водила не остановился.

— Минутку, — сказал я. — Это разве не парк Уэно?

— Хай, со дэсу.[61]

— Но я хотел попасть в Храм Бэндзайтэн.

— Хай, хай со дэсу.

Водила ткнул пальцем в окно. На другой стороне улицы бетонная лестница спускалась к тропинке, рассекающей надвое большой пруд, набитый под завязку цветами лотоса размером с открытый зонтик. В конце дорожки, едва видимое за деревьями, притулилось низкое здание.

— Но это разве не Храм Бэнтэн?

— Бэнтэн, Бэндзайтэн, одно и то же, — засмеялся таксист.

— В смысле одно и то же?

— Длинное имя, краткое имя. Бэндзайтэн, Бэнтэн.

— Так Храма Бэндзайтэн нету?

Водила посерьезнел. Сунув локоть в окошко перегородки, он заговорил по-английски:

— Двадцать лет я такси Токио водить. Это Храм Бэнтэн для тебя. Для туриста хорошо. Нет проблем, о кей, пижон?

— О'кей, пижон, — вздохнул я.

Наконец-то я нашел исключение, подтверждающее правило, ложку дегтя в бочке меда вежливых токийских таксистов. Протянув деньги за проезд, я увидел, что на них капельки крови с моей ладони. Водила тоже это увидел и скривился от отвращения. Идиотски ухмыльнувшись, я полез за другими бумажками, на этот раз здоровой рукой. Таксист выдал целое шоу — перестал дышать и держал оскорбительные йены как можно дальше от своей персоны.

Я вылез из тачки, перешел улицу и по тропинке направился к Храму Бэнтэн. На эстраде неподалеку пульсировал латинский ритм, кто-то проводил саундчек. На берегу пруда за столиками для пикников расположилась кучка пенсионеров. Мужики в рубашках с короткими рукавами потягивают пиво и жмурятся на солнце. Женщины в ярких летних юката[62] обмахивают лица веерами, прямо как их предки лет сто или двести назад. Всего лишь обычный знойный субботний день для всего остального мира.

Посреди пруда Синобадзу находился сам храм — на островке, который соединяла с берегом узкая бетонная дорожка ярдов в пятьдесят длиной. Вдоль дорожки висели красно-синие пластиковые фонари, украшенные священным логотипом пива «Асахи». Еще немного, и на крышу храма взгромоздят здоровенный рекламный щит «Фудзи-фильм», а рядом со священной кадильницей воткнут торговый автомат с сигаретами «Майлд Севен».

Рядом с приземистым красным храмом стояла деревянная лютня высотой футов в двенадцать. Я увидел, что к алтарю подошел мужчина, произнес короткую молитву и дважды хлопнул в ладоши, и тут же вспомнил, как, прежде чем сжечь фотку, Человек в Белом тоже дважды хлопнул в ладоши. Мозги у меня скорчились, как и всегда при мысли о Человеке в Белом.

Глупо, конечно, что я не сообразил, что Бэнтэн — всего лишь сокращение от Бэндзайтэн, хотя не скажу, что особо западаю на японских Семь Богов Удачи. В жизни не ходил в их честь в храмы на Новый год, не совал под подушку картинку с кораблем сокровищ «Такарабунэ», чтобы увидеть счастливый сон, ничего такого. Кроме Бэнтэн, я мог назвать еще двоих из этих богов — Эбису и Бися-монтэна.[63] Сомневаюсь, что обычный японец моложе шестидесяти назовет больше. И вообще, откуда мне было знать, что Человек в Белом станет трепаться о какой-то буддистской богине? Я-то думал, что он шестерка какого-нибудь клана якудза, может, президент крупной компании или конкурент Накодо в политике. Но шестерка одного из Семи Богов Удачи?

Очевидно, кто-то вешает мне лапшу на уши и пытается заслать туда, не знаю куда. Может, старик Накодо сказал про монахов Бэндзайтэн, поскольку ему тоже лапши навешали. Потому что вот они, монахи, у меня перед глазами. Я наблюдал, как они шастают туда-сюда, таская целые кучи фонариков, и видел, что эти парни знают: держать кого-то под водой, пока этот кто-то не двинет кони, — это очень-очень плохая карма.

И вот передо мной знакомый вопрос. Тот самый, что преследует меня с зала патинко, с тех пор, как я взялся написать статейку про Гомбэя Фукугаву, преследует сколько себя помню: что я тут делаю?

— Пришли посмотреть на приготовления к Обону? — предположил голос справа. Глянув вниз, я увидел невысокого лысого мужика в оранжевой мантии. Храмовый священник. Улыбка мягкая, всего штук из семи зубов — и от этого еще мягче. Но недостаток зубов компенсировался их блеском — они сияли во рту, словно лампочки.

Обон — это День поминовения усопших, трехдневный буддистский праздник, во время которого души усопших возвращаются на землю, чтобы навестить свои семьи. Если бы я мог вернуться в мир живых всего на три дня, сомневаюсь, что жаждал бы провести их с родственничками, но, должно быть, взгляды на вещи меняются, когда помираешь. Что бы я ни выдумал, объясняя свое присутствие здесь, лучше, чем у священника, не вышло бы, так что я кивнул. А потом мне на ум пришло кое-что другое.

— Я думал, что Обон в следующем месяце, — сказал я, припомнив, как во время прошлого задания наблюдал массовый исход из Токио. В том августе скоростные экспрессы были набиты с двойной нагрузкой, а Токио превратился в город-призрак, потому что все вернулись в родные города, чтобы уважить предков. Тут-то и понимаешь, сколь немногие токийцы действительно зовут Токио домом.

Священник покачал головой:

— Обон бывает в седьмом месяце. Смотря когда отмечают Новый год, седьмой месяц — или август, или июль. В больших городах, вроде Токио, празднуют по западному календарю, а вот в сельской местности следуют традиционному китайскому.

— Мертвецы, должно быть, путаются. Священник хихикнул:

— Чтобы увидеть изюминку традиционных праздников, стоит поехать в сельскую местность. Особенно в область Кансай. Там отмечают гораздо живее, чем здесь. Хотя и у нас есть свои скромные традиции. Например, сегодня вечером мы проводим церемонию Зажигания Фонарей.

Он показал на юных монахов, таскающих бумажные фонарики в лодки, пришвартованные у берега. Фонарики были разрисованы китайскими иероглифами, фамилиями спонсоров храма. Логотипов «Асахи» не было — во всяком случае, пока.

— Это и вправду прекрасное зрелище, — сказал священник, и глаза у него загорелись. — Монахи выплывают на середину пруда и устраивают там большой костер. А потом зажигают сотни бумажных фонариков и пускают их на воду. Эти фонарики помогают духам вернуться из небытия.

Я устал, запутался и был не в настроении обсуждать древние обычаи с вежливым престарелым священником. И не мог не удивиться вслух, как это мертвецы отыскивают огонек, если их внимание отвлекают токийские неоновые огни. Тупой вопрос, все равно что спросить, как это девственница сумела родить и как толстый чувак пролезает в каминную трубу.

Как только я спросил об этом, так сразу и пожалел, но священник серьезно кивнул и ответил:

— Я и сам частенько об этом думаю. В нынешнем Токио душам умерших легче легкого упустить обычный огонек на воде. Наверное, какие-нибудь голодные духи путаются. Может, сбиваются с пути и теряются в городе, навеки остаются в ловушке, ища путь домой. Может, и вы что-то ищете?

Я опустил глаза и увидел, что он глядит на меня снизу вверх и в морщинистом лице его — понимание. На крышу храма уселась здоровенная ворона и закаркала. В воздухе струился дым благовоний, ветер прижал к моей коже пропотевшую рубашку, и по спине внезапно прошла Дрожь.

— Думаю, да, — ответил я. Священник мигнул:

— Непросветленный человек верит, что искомое находится вдали от дома. Так что человек отправляется в дальние края, не зная, что с каждым путешествием только увеличивает расстояние между собой и искомым. А просветленный искатель не трогается с места. Ибо знает, что искомое тоже ищет его.

— Угу, — промычал я. — Но я ищу другой храм. Не знаете, в Токио есть еще храмы Бэнтэн? Или другие монахи Бэндзайтэн?

Священник слегка улыбнулся, покачал головой и прищурился на небо.

— Небывалая жара, да? — сказал он. Потом еще разок спокойно глянул на меня и пошел к берегу Синобадзу помочь своим товарищам. Каркнув в последний раз, ворона полетела через пруд. А под ней еле качались на воде лодки с фонариками.

24

РЕВНИВАЯ БОГИНЯ

Нацепив очки для чтения, профессор Кудзима вытащил из одного из шести потрепанных картонных ящиков за столом раздрызганную кипу страниц рукописи и начал лениво их перебирать. Его скучное лицо в предвкушении слегка оживилось, а в остальном атмосфера в «Ханране» была такой же, как всегда. Слишком много пыли, не хватает света, слишком много книжек и ни единого покупателя. Когда пару минут назад я вошел в дверь, Кудзима, по-моему, изумился, но он изумился бы кому угодно. Мне бы сейчас на другом конце города беседовать с семьей Китадзава, пока не выплыли наружу вести о смерти Накодо, но Кудзима знает Токио лучше всех, а мне позарез надо выяснить, есть ли смысл в этой чепухе насчет Храма Бэндзайтэн, или это просто вызванный шоком бред четвертого по древности старикана в районе Минато.

Кудзима раскопал страницы, которые искал, откашлялся и начал читать тихим мелодичным голосом, от которого наверное, его студенты раньше засыпали за партами.

— Город — это живая история, — начал Кудзима. — Коллективная память, воплощенная в бетоне, построенная из стекла и стали. Прошлое на самом деле никогда не уходит в прошлое, даже в Токио, городе будущего. Оно просачивается в настоящее и становится будущим. Оно — в зданиях, где мы живем, в дорогах, по которым ездим, в самом воздухе, которым дышим. Прошлое живет в том, как люди говорят, как они думают, как проводят свою жизнь. Как и личная память людей, наша коллективная память — наше прошлое, и, значит, наше будущее — непостоянна. Со временем она разрушается, ее предают забвению, ее ломают и уродуют травмы и трагедии. А что такое история, как не бесконечный парад травм и трагедий? За многие века Эдо видел свою долю ужасов, может, и больше своей доли; но здоровье нашего города, сила нашей нации зависят от воспоминаний. Мы не должны ни подавлять нашу коллективную память, ни пытаться отрицать место прошлого в нашем будущем. Ибо, отрицая свою историю, мы отрицаем самих себя, отрицаем саму землю под нашими ногами в этой чудесной живой истории, которую мы зовем Токио.

Бросив читать, профессор Кудзима аккуратно отложил страницы в сторону, намек на улыбку заиграл в уголках его гy6 и там же скончался.

— По-моему, здорово, — сказал я.

— Вы мне льстите.

— Вовсе нет.

— Думаю, проза слегка прилизанная. Похожа на речь на открытии какого-нибудь музея, — сказал Кудзима. Он снова напялил скучную мину, но я-то видел, что в глубине души ему приятно. Я сидел в потемках книжного магазина «Ханран», и эта его маленькая радость оттого, что он поделился своей работой, казалась мне какой-то болезненно-депрессивной. Столько лет сочинения и исследований, а вся публика — гайдзин, который уперся в тупик. Сдается мне, что сети не уткнешься в какой-нибудь тупик, то и в «Ханран» не забредешь, но я уже размышлял, не ошибся ли местом.

— Что касается вашего вопроса, — заговорил Кудзима. — Вообще-то в Токио есть еще один Храм Бэндзайтэн. Собственно, их много. Знаменитый — в парке Инокасира: может, вы слышали истории о том, что в этот парк юным парам нельзя ходить вместе. Ничего такого я не слыхал.

— Видите ли, Бэндзайтэн считается очень ревнивой богиней. Легенда гласит, что если парочка отправится в парк вместе, добром это не кончится. Осаму Дадзай, один из лучших японских послевоенных романистов, и его жена покончили с собой — утопились неподалеку в реке Тама, и кое-кто считает, это случилось из-за того, что Бэндзайтэн взъелась на жену писателя. Но я уверен, что Храм Бэндзайтэн, который вы ищете, в другой части города. Так сказать, на другом уровне. Большинство людей забыли о его существовании, из-за коллективной амнезии нашего общества относительно кое-каких аспектов истории. Ни в телефонном справочнике, ни на карте этот храм не найти. Храм Бэндзайтэн в Кёбаси существует на таком уровне города, который мы зовем прошлым.

— То есть его больше нет?

Резко вздохнув, Кудзима огорченно скривился:

— Уверен, вам знаком великий драматург, который однажды сказал: «Прошлое — это пролог ко всем человеческим делам».

— Тикамацу Мондзаэмон?[64]

— Вообще-то Уильям Шекспир, — ответил Кудзима. — Гений театра, но, боюсь, не слишком дотошный историк. Слово «пролог» означает, что прошлое — это скорее нечто отдельное от человеческой драмы, а не неотъемлемая ее часть. Я считаю, что это упрощенчество. Я не из тщеславия прочел вам введение моей книги, а в надежде, что это не даст вам пасть жертвой такой ошибочной дихотомии. Может, первые абзацы надо отредактировать, но, если попросту, я думаю вот что: прошлое никуда не исчезает. Если история непрерывна, как можно считать, что вещи, которые стали нашим прошлым, больше не существуют?

Может, профессор Кудзима и знает всю подноготную Токио, но что, если он уже не совсем в ладах с реальностью? Наверное, глупо было ждать четкого «да» или «нет» на мой вопрос про Храм Бэндзайтэн, потому что от ученых такого ответа хрен добьешься. Спроси их, любят ли они хот-доги с горчицей, и получишь в ответ массу рассуждений про семиотические предпосылки термина «хот-дог».

— Ладно, спросим по-другому, — сказал я. — Если бы сегодня я хотел попасть в Храм Бэндзайтэн, мне нужна была бы машина времени или я обошелся бы простым такси?

Кудзима захихикал:

— Я историк, так что путешествия во времени — не моя специальность, разве что в общем метафорическом смысле. Как, позвольте спросить, вы разузнали про Храм Бэндзайтэн?

— Это длинная история.

— Все истории таковы в мире нескончаемого прошлого.

— Вкратце так, — начал я. — Пока у меня были судороги, бледный чувак в белом костюме впервые назвал имя Бэндзайтэн. Вообще-то он это имя не назвал, а выложил плитками из слоновой кости. А потом один старикан, который снова и снова бился об стенку на своем инвалидном кресле, сказал мне, что монахи Храма Бэндзайтэн отвечают за кое-что очень-очень плохое. Он еще поведал про змей и аэропланы, лошадей и сухари, так что я решил, что, может, у него крыша поехала. Хотя, может, и нет, если вспомнить эту неделю.

Кудзима наградил меня испепеляющим взглядом. Я расплылся в улыбке и пожал плечами. Он же историк, он должен понимать, что я правду говорю, ибо правда почти всегда неправдоподобна. Разумеется, я сказал не всю правду, но историк должен знать, что все так делают.

— В любом случае, — сказал Кудзима, — я рад, что вы зашли ко мне. Думаю, история Храма Бэндзайтэн — это уникальная по трагичности иллюстрация тех многочисленных сил, что правили бал в темный период истории моей страны. Я говорю, конечно, о Пятнадцатилетней войне. О Великой восточно-азиатской войне, о Тихоокеанской войне, или, как вы ее зовете, о Второй мировой.

— Наверное, храм уничтожила американская бомба?

— Ну, от этого история храма вряд ли стала бы уникальной, — ответил Кудзима. — Воздушные налеты 1945 года уничтожили почти все. Это была кампания массового уничтожения гражданского населения, и после нее моя страна поняла, что ради победы США готовы убить каждого японца — мужчин, женщин и детей. Хоть и ужасные, атомные бомбардировки Нагасаки и Хиросимы были только финальными аккордами в уже решенной войне. Я прочел довольно американских учебников и знаю, что вы наверняка не знакомы с таким взглядом на войну.

Я бы тоже мог порассказать о том, о чем обычно не пишут в японских учебниках — о резне в Нанкине, Гонконге и Сингапуре, о батаанском «марше смерти»,[65] об экспериментах с биологическим оружием, которые в Манчжурии «Подразделение 731» проводило на людях, или о сексуальном рабстве тысяч кореянок, которых превратили в «женщин для отдыха» для японских войск. Вот только пришел я сюда не затем, чтобы спорить, кто вел себя хуже на войне, которая закончилась почти шестьдесят лет назад. Но Кудзима думает, что история нескончаема, и, значит, прошлое никуда не делось, а еще у профессора имеется склонность демонстрировать другую свою точку зрения: каждая история — непременно длинная.

— Я, конечно, не закрываю глаза на преступления собственной страны, — продолжал Кудзима, убежденно кивая. — Будь я больше патриотом и меньше ученым, наверное, до сих пор преподавал бы в Университете Нихон, сглаживал бы историю до обеззараженной, приемлемой версии.

Если бы Кудзима не лапал своих студенточек, тоже до сих пор был бы в университете. Но вслух я этого не сказал. Если ему нравится воображать, что вышибли его из-за политики, — пусть. Кто я такой, чтобы разбивать иллюзию, которую он так бережно лелеял последние одиннадцать лет?

— Министерство образования чихать хотело на спорные моменты. Им бы только вдолбить детишкам, как быть функциональными членами японского общества. И в университете не лучше, свободомыслящих или настоящих ученых там не поощряли. Единственная цель — создать армию привилегированных бюрократов и элитных бизнесменов, чтобы они правили апатичным быдлом, которое и расшевелить-то можно только потребительскими импульсами.

Голос у Кудзимы был тихий, размеренный, и так и сочился презрением. Я достаточно тусовался с профессорами, чтобы распознать начало лекции, и если я сейчас не сменю тему, другого шанса у меня, может, и не будет.

— Так насчет этого Храма Бэндзайтэн…

— Уникальное по трагичности происшествие, — начал Кудзима. — Суеверие, вызванное рациональным страхом, но осуществленное с иррациональной силой. А чтобы полностью понять цепь событий, которые привели к той роковой ночи в июле много лет назад, необходимо вернуться в прошлое немного дальше…

Слишком поздно. Лекция уже началась.

25

ПРОИСШЕСТВИЕ В ХРАМЕ БЭНДЗАЙТЭН

НОЯБРЬ 1707 г.

Извергается гора Фудзи, засыпав Токио (в то время известный как Эдо) вулканическим пеплом. Вскоре после извержения пара детишек, играя на берегу реки Нихомбаси, находят блестящую черную фигурку, похожую на Бэндзайтэн — самую, пожалуй, любимую богиню из японских Семи Богов Удачи. Эту трехдюймовую статуэтку относят местному священнику, и тот, посовещавшись с мастеровыми, заявляет, что люди эту обсидиановую фигурку сотворить не могли. Она чудом явилась из расплавленных глубин Фудзи. Это тем более странно, поскольку Бэндзайтун традиционно ассоциируется с водой. Тем не менее в честь священного идола и богини Бэндзайтэн строят храм.

В следующие двести тридцать с чем-то лет маленький храм часто навещают гейши, музыканты, писатели, азартные игроки и обычные люди, которые совершают традиционное новогоднее паломничество в храмы каждого из Семи Богов Удачи. Стоит заметить, что гора Фудзи больше не извергалась.

МАРТ-МАЙ 1943 г.

С тех пор как в 1941-м в год Змеи, японцы атаковали Перл-Харбор, США и Япония официально пребывают в состоянии войны. Пока она свирепствует на Тихом океане, Соединенные Штаты начинают испытания новой зажигательной бомбы под названием «М-69» — первого оружия, где используется студенистое бензинообразное вещество, которое станет известно миру под названием напалм. На испытательном полигоне «Дагвэй» в штате Юта выстроены двенадцать типичных двухэтажных японских деревянных домов, вплоть до мельчайших деталей. Оказалось, что на материке сложно произвести аутентичные циновки татами, так что их конфискуют у американских японцев, живущих на Гавайях. Древесины, похожей на ту, из которой в Японии строят жилье, тоже не нашлось, так что испытателям пришлось импортировать из Сибири русскую ель.

Испытания в «Дагвэе» показали, что новые напалмовые бомбы будут чрезвычайно эффективны в японских городах по двум причинам: 1) дома в Японии строятся в основном из дерева и бумаги, а то и другое легко воспламеняется; 2) жилые районы в городах набиты людьми под завязку, и ряды домов разделены улицами не шире восьми футов, так что огонь распространится быстро.

Пока же начинается производство самолета «Б-29» — самого большого и технически оснащенного бомбардировщика в мире.

НОЯБРЬ 1944 г. — ЯНВАРЬ 1945 г.

Первого ноября в небе над Токио, на высоте тридцать две тысячи футов появляется истребитель-одиночка «Б-29». Официально Императорский военный штаб уверяет жителей Токио, что «в будущем нет необходимости остерегаться действий вражеских военно-воздушных сил». На деле же формирования ПВО ждут массированных налетов и, чтобы помешать распространению огня, сносят целые кварталы. Многих детей эвакуируют из города — их отправляют в сельскую местность, к родственникам или в сиротские приюты.

В том же месяце бомбардировщики «Б-29» совершают ряд высотных налетов на промышленные и военные цели. Результаты в общем и целом не блестящи. При полете на безопасной высоте практически невозможно точно поразить цели. Но, опускаясь чуть ниже, американские эскадрильи несут огромные потери от новых модифицированных японских истребителей «Бака». Они были спроектированы для того, чтобы, жертвуя собой, врезаться в дно гигантских «Б-29».

В январе напалмовые бомбы летят мимо цели и падают на станцию метро в Токио, убив больше тысячи мирных жителей. Над Гиндзой и Нихомбаси скидывают свой груз пятнадцать бомбардировщиков, уничтожив большую часть коммерческого района и кварталов гейш. Несмотря на то, что Храм Бэндзайтэн находится в этом же районе, на который нацелились «случайно», на расстоянии в несколько сотен футов вокруг храма не падает ни единой бомбы.

Разочаровавшись в кампании прицельною бомбометания, командиры ВВС США переключаются на новую стратегию — тотальное разрушение японских городов.

9-10 МАРТА 1945 г.

Ветреным, мягким весенним вечером в 11 часов завывают сирены воздушной тревоги. Это первый ночной налет на Японию, и он застает противовоздушную оборону врасплох. Токийское радио предупреждает, что к городу направляются крупные вражеские силы; но никто — ни жители на земле, ни японская ПВО, ни пилоты американских «Б-29», ни их командование, оставшееся на базах, — и понятия не имеют о масштабах того, что произойдет в следующие несколько часов.

Самолеты летят необычайно низко, и около полуночи обрушиваются первые бомбы, создав круг огня, который охватывает большую часть северо-восточного Токио. Теперь виден периметр цели, и следующие три с половиной часа двадцать пять самолетов «Б-29» сбрасывают груз напалма весом в две тысячи тонн над районом, где живет примерно два миллиона людей.

Ветер становится беспощадным союзником американцев. Сразу же во всех направлениях расползаются колонны пламени, жадно высасывают кислород из воздуха и превращаются в ураганы огня, что рвутся сквозь город, словно горящие торнадо. В небе вздымаются дуги огня, ветер подхватывает их, и вот уже в сотнях футов пламя снова молниями рушится на землю; и люди, бегущие по улицам, видят, что пути к отступлению закрыты. В сухом воздухе роятся искры, гнездятся в волосах и на одежде. Многие токийцы купили огнеупорные куртки, как раз на случай таких атак, но против липкого желеобразного напалма эти куртки бессильны. Люди, которые спасаются бегством из ада, вдруг оказываются в огне, тот зарождается среди них будто сам по себе. Женщины, несущие детей на спине, спасаются и обнаруживают, что их дети погибли или горят.

Маленькие пожары разрастаются и сливаются с большими, и в мгновение ока ад кромешный проносится по Фукагава и Аса куса — районам, поделенным надвое рекой Сумида. Живут тут в основном работяги. За какой-то час неисчислимое количество людей сгорает или задыхается в домах, на улицах, в школах, храмах и подземных бомбоубежищах. А те, кто выжил в первой атаке огненной бури, видят, что они загнаны в ловушку и со всех сторон окружены стенами пламени и ослепляющего дыма.

Начинается паника, и сотни людей, ищущих убежища в каналах, затоптаны насмерть. Другие решают укрыться в Храме Кваннон в Асакуса, который чудом избежал пожаров, охвативших город после землетрясения 1923 года. Однако чудо не повторяется, и в храме, посвященном буддистской богине милосердия, заживо сгорают сотни людей.

Петля огня затягивается все туже, и вскоре оба берега реки Сумида заполоняют тысячи людей, которые отчаянно борются за жизнь. В итоге слабых и невезучих выталкивают на глубину. Хотя вокруг кошмарная жара, на дворе март, и вода в Сумида на грани замерзания. Большинство людей тонут, и ледяной поток уносит их прочь. Но растущее пламя гонит людей даже с речных берегов, и они тысячами набиваются на мосты, где в наступившем безумии задавлены насмерть сотни.

Но и те, кто пережил эту давку, все равно не в безопасности. Большинство мостов через Сумида — из железа и стали, пожар бушует по-прежнему, жара растет, и мосты раскаляются докрасна. Люди вынуждены прыгать в реку, в поток обожженных, утонувших и просто мертвых тел, которыми уже забита самая большая река в Токио.

К утру практически всё внутри периметра цели обращено в пепел, и всю следующую неделю Токио окутан таким плотным слоем дыма, что американские летчики-разведчики не могут полностью оценить результаты своей миссии. Когда дым наконец рассеивается, американцы обнаруживают, что была уничтожена пара десятков заводиков и других мелких военных целей. Погибло по меньшей мере 83 тысячи жителей Токио, хотя по более поздним оценкам, около 200 тысяч — в три раза больше людей, чем погибнет при атомном взрыве в Хиросиме. Сровняли с землей шестнадцать квадратных миль столицы, одна четвертая токийских зданий — в руинах, и более миллиона людей остались без крыши над головой.

За свою историю Токио много раз страдал от пожаров — так часто, что их стали называть «цветами Эдо», но еще ни один пожар не уносил так много жизней всего за сутки. Император Хирохито, выслушав приглаженные доклады о разрушениях, желает покинуть дворец, чтобы собственными глазами взглянуть на ущерб, но десять дней советники не выпускают императора за пределы крепостного рва. Чтобы убрать трупы, которые забили каналы и восточные улицы, мобилизованы полиция, пожарники, гражданская оборона и добровольцы. Большинство трупов собрано и кремировано или свалено в братские могилы.

В обломках едва теплится единственная искорка надежды: каким-то чудом пламя остановилось у ворот Храма Бэндзайтэн в Кёбаси. На фотографии в газете «Майнъити Симбун» видно крошечное здание, торчащее посреди обугленного ландшафта, одинокое на фоне плоского горизонта, будто оно вдруг выросло из земли. Эту фотографию замечает генерал-лейтенант Окада, высокопоставленный чин Первой Императорской Гвардии. Вырезав снимок из газеты, генерал хранит ее в своем офисе как редкий символ надежды в войне, которая становится все более жестокой.

АПРЕЛЬ 1945 г.

После мартовской бойни из города сбежало около двух миллионов выживших. В середине апреля Токио подвергается еще двум налетам, которые нацелены на промышленные и военные районы к северу; уничтожено еще одиннадцать квадратных миль города. Такие же разрушения в Кобэ. Нагоя и Осаке, а потом «Б-29» временно прекращают бомбить города, чтобы поддержать вторжение на Окинаву.

Те токийские газеты, что еще работают, хватаются за единственную положительную новость в опустошенной столице и публикуют несколько историй о «Чуде Бэндзайтэн». По городу расползается легенда о храме, и тысячи людей толпами приходят молиться к храму, а сотни, потерявшие кров после воздушных налетов, разбивают лагерь за воротами храма, веря, что, если будут еще налеты, Бэндзайтэн их защитит. Один из таких людей — молодой человек по имени Такахаси. Но он пригнел не как пилигрим, а как шпион ужасной Кэмпэйтай — фанатичной военной полиции, которая последние пятнадцать лет отвечает за беспощадное подавление любой критики военных действий.

МАЙ 1945 г.

Двадцать третьего мая ВВС США вновь атакуют имперскую столицу, сдвинув целевой район к илу от Токийского залива. В этой миссии участвует пятьсот пятьдесят восемь бомбардировщиков «Б-29» — максимальное число самолетов, атакующих Японию в этой войне.

Через два дня «Б-29» возвращаются, на сей раз в центр Токио и в богатые пригороды на западе. Ветер снова на стороне противника, вновь поднимается огненный шторм. Хотя этот богатый район заселен не так плотно, как те, что пострадали в марте, погибают тысячи людей и уничтожены важные здания. Разрушены Военное министерство, Морское министерство, Штаб главнокомандующего, официальные резиденции премьер-министра и военного министра. Загорается храм Ясукуни, посвященный жертвам войны, число которых быстро увеличивается. И где-то в городе жарятся заживо в тюремных камерах шестьдесят два американских военнопленных, сбитых во время прошлых налетов «Б-29». Должно быть, те, кто захватил их в плен, считают такую гибель поэтической справедливостью.

Хотя американским летчикам приказали не трогать Императорский дворец, даже он не застрахован от окружающего пламени. Пожары разгораются, и огонь перекидывается через крепостной ров и попадает на крышу. Древний кипарис — отличная растопка, и в мгновение ока передняя часть дворца пылает. По приказу генерал-лейтенанта Окады имперские гвардейцы взрывают тротиловые снаряды в проходе, который соединяет переднее здание дворца с задним, где в подземном бункере скрывается император и его семья. Когда эта попытка остановить пожар терпит крах, гвардейцы донкихотски набрасываются на проходе кувалдами, лопатами, ломами и собственными кулаками. Имперские войска полными грузовиками вывозят имущество, огонь распространяется, а пожарники галлонами закачивают воду в задний дворец, чтобы не дать разрастись пожару. Четыре часа спустя огонь потухает, успев серьезно повредить основные дворцовые здания и забрав жизни тридцати четырех императорских слуг и гвардейцев.

Между тем сквозь крышу Храма Бэндзайтэн падают три напалмовые бомбы «М-69». Ни одна из них не взрывается.

ИЮНЬ 1945 г.

Токио эффективно парализован. Перебои с электричеством, дороги серьезно повреждены, а железнодорожные линии и метро в основном бездействуют. Передвижения по городу запрещены, исключение сделано для тех, кто ходит на работу и обратно. Но, несмотря на императорские декреты, приказывающие продолжать работу, многие плевать на нее хотели или попросту слишком слабы. Население деморализовано и на краю голодной смерти. ВВС США в полном восторге от своей кампании и, без ведома японцев, вычеркивает Токио из списка подходящих целей: ничего ценного здесь уже не осталось.

Даже растущий голод и запрет передвигаться по городу не останавливают поток верующих к Храму Бэндзайтэн. Перед храмом выложены напоказ три неразорвавшиеся напалмовые бомбы — как доказательство могущества Бэндзайтэн. Люди, которые сами умирают от недоедания, жертвуют богине скудную пищу.

В Императорском дворце встречаются придворные, военные и правительство, чтобы обсудить, безопасно ли еще императорской семье быть в Токио, в свете недавнего пожара во дворце. Кое-кто боится, что следующей целью может стать сам дворец, поскольку это одно из немногих важных токийских зданий, которые еще не разрушены. Обсуждают возможность перевезти императора в древнюю столицу Киото — единственный большой город, который американцы пока не бомбили. Кое-кто беспокоится, что Киото не бомбили только потому, что он станет следующей целью.

К единому мнению так и не приходят. От разочарования генерал-лейтенант Окада первым заговаривает о Храме Бэндзайтэн и маленьком черном идоле. Безрадостно шутя, он вслух размышляет, не конфисковать ли крошечную статуэтку и не разместить ли на территории дворца, чтобы защитить императорскую семью. По после пятнадцати лет войны никто в комнате даже не понимает, что это шутка. Окада рассчитывал добиться невеселого смеха, однако его предложение воспринимают всерьез.

Особенно по душе оно главе Кэмпэйтай, который принес отчет о феномене Бэндзайтэн, подготовленный его самым проницательным и активным юным подопечным, офицером по имени Такахаси. По мнению Такахаси, культ Бэндзайтэн — это внутренняя угроза авторитету Его Императорского Величества. Надо приказать монахам, управляющим храмом, отдать идола, а если они откажутся, казнить их как предателей императорской фамилии, ведущей свой род с незапамятных времен, и как предателей жребия Его Императорского Величества собрать восемь углов мира под одной крышей.

Хотя Окада не переживет войну, из его дневника мы знаем, что генерал-лейтенант чрезвычайно осторожно говорит главе Кэмпэйтай о том, как он обескуражен. Окада намекает, что если забрать статуэтку из храма, это может повредить драгоценному общественному мнению, без которого не обойтись в том случае, если американцы начнут вторжение и надо будет заставить сто миллионов людей, верных Его Императорскому Величеству, стоять насмерть. Сейчас любой, у кого осталась хоть капля здравого смысла, понимает, что война уже проиграна; но публично усомниться в неизбежной победе Японии — значит лелеять «пораженческие настроения», а это основа измены. И за меньшее многих избивали, бросали в тюрьму, казнили или попросту убивали; и генерал-лейтенант об этом знает.

После обсуждения решено, что пока Его Императорское Величество останется во дворце. Наконец императорские придворные власти и военные чины приходят к согласию — идол останется в Храме Бэндзайтэн.

ИЮЛЬ 1945 г.

Но, как и бессчетное число раз в прошлом, Кэмпэйтай плевать хотела на политический консенсус и действует по-своему. Во втором докладе офицера Такахаси говорится, что верховный священник Храма Бэндзайтэн рассказывает прихожанам, будто во время медитации ему явилась богиня Бэндзайтэн. Она поведала ему, что мир уже близок, и велела научить прихожан не бояться грядущих месяцев.

Взбешенный этими докладами, генерал Кэмпэйтай объявляет идола собственностью Бго Императорского Величества и велит Такахаси конфисковать идола любой ценой. (Ни один из Кэмпэйтай и мысли не допустил о том, что Бэндзайтэн предсказывает мир вследствие победы, а не поражения, — возможно, это означает, что в их общей истерии еще теплится искра здравого смысла.)

Относительно дальнейших событий существуют разные мнения. Вот что известно:

Офицер Такахаси с вооруженным отрядом в двадцать — тридцать человек прибывает в храм и требует встречи с главным священником. Священник приглашает Такахаси во внутренний зал храма. Там они пьют чай, и Такасахи объявляет ультиматум: священник либо отдает статуэтку Бэндзайтэн, либо идет под арест. Дав священнику час на размышления, Такахаси выходит из храма ждать решения. Минут через сорок из дверей храма валит дым.

Кое-кто из свидетелей, которые собрались у храма, утверждает, что Кэмпэйтай подожгли храм, чтобы выкурить оттуда священника и трех монахов. Кое-кто даже говорит, что неожиданно взорвались те самые три несработавшие американские бомбы «М-69», залив священную землю напалмом. Судя по тому, что случилось потом, вероятнее всего, священник и другие служители сами подожгли храм, принеся себя в жертву.

Как бы там ни было, вскоре Храм Бэндзайтэн, священное здание, чудесным образом не пострадавшее при стольких налетах американцев, охвачено пламенем. Ошарашенные солдаты Кэмпэйтай стоят как вкопанные, а офицер Такахаси, впав в буйную истерику, вдруг кидается в горящий храм. Включив мозги или, возможно, выключив их, несколько смельчаков бегут следом. Через мгновение они появляются из храма, задыхаясь, и несут на руках потерявшего сознание Такахаси.

Буквально в ту же секунду храм рушится. Оставшиеся внутри священник и трое монахов сгорели или задохнулись в дыму. На следующее утро находят их обугленные, почерневшие трупы — они так и сидят на полу, скрестив ноги, будто все еще медитируют. Офицеру Такахаси повезло — у него лишь несколько сильных ожогов на правой руке, которую потом ампутируют. Статуэтку Бэндзайтэн среди развалин не нашли. Не не найдут, как и многое другое, утерянное во время войны.

26

ЧЕРНЫЕ НЕБЕСА НАД ТОКИО

— Август 1945-го, — сказал Кудзима, протирая очки полой вельветового пиджака и водружая их на нос. Не успел он снова рта раскрыть, как лампы дневного света в «Ханране» замигали и вырубились. Внезапная темнота сбила меня с толку. Я уже давненько не глядел на часы, но, судя по блеклым солнечным лучам цвета ржавчины, сочащимся сквозь витрину, было уже около шести вечера.

— Извините за помеху, — заворчал Кудзима. — Свет через секунду включат. Нечто вроде маленького напоминания от хороших людей в электрокомпании. Кажется, с моим счетом возникло недопонимание. Темнота ненадолго.

Дела в «Ханране» еще паршивее, чем я думал. Я попросил Кудзиму продолжать.

— Август 1945-го, — повторил он. — Ну, полагаю, все знают, что тогда случилось. Хиросима, Нагасаки, атомная бомба, знаменитое радиовыступление императора и неизбежная капитуляция Японии. Если истории должны заканчиваться искусственно, то на этом история о Храме Бэндзайтэн и кончается. В отличие от многих других святилищ и храмов по всему городу, после войны этот храм так и не восстановили. Может, потому, что после исчезновения статуэтки в нем больше не было толку. Но я считаю, что с пропажей это было мало связано. Я уверен, что воспоминания о довольно уникальном разрушении храма были слишком болезненными, чтобы к ним возвращаться. Если бы храм восстановили, это попросту заставило бы людей помнить, а люди хотели забыть. Как хотели забыть о столь многом в Японии времен войны.

— А этого офицера Такахаси вообще судили? — спросил я.

Даже в темноте я разглядел, что Кудзима ухмыльнулся.

— По каким обвинениям? — спросил он в ответ. — Преступления против человечества? Разрушение культурного достояния? Убийство невинных мирных жителей? По этой логике оккупационным войскам пришлось бы собственных генералов судить как военных преступников! Нет, полковника Такахаси так и не судили. Фактически токийский трибунал по военным преступлениям не предъявил обвинения ни единому офицеру Кэмпэйтай, потому что они занимались прежде всего внутренним террором, направленным в основном на соотечественников. Кажется, именно Кэмпэйтай и прочие, кто систематически истреблял любое сопротивление военным усилиям, несут ответственность за последующие зверства, но…

Кудзима замолк и вздохнул так тяжко, что зашевелились потрепанные бумажки на столе.

— А что случилось с Такахаси после войны?

— История об этом умалчивает, — ответил Кудзима. — После того, как было объявлено о капитуляции, три дня небо над Токио было черным от дыма. На этот раз не из-за американских бомб, а из-за военных и правительственных чинуш, которые пытались сжечь как можно больше записей до прихода генерала Макартура и его войск.

— Прикрывали свои задницы.

— И свои тылы, — добавил Кудзима. — За пятнадцать лет с азиатского континента вывезли бесчисленные награбленные миллиарды в золоте, платине, бриллиантах и драгоценностях. И поныне никто не знает, сколько всего было награблено или где в итоге осело. Годы после капитуляции были полным хаосом. За границей оказалось шесть миллионов японских военных и военнопленных, и их надо было репатриировать; в разрушенных городах несколько миллионов бездомных; осиротели тысячи и тысячи детей. Кое-кто влачил существование подобно кротам, живя в подземных тоннелях метро. Угроза голодной смерти была вполне реальной, а еду можно было купить только на черных рынках, и все их контролировали банды и бывшие военные. Многие люди выжили только потому, что ели жидкую кашку из риса с опилками. Безрадостные, отчаянные времена.

Тут вдруг над головой снова вспыхнули лампы, и Кудзима зажмурился, втянув воздух сквозь зубы. Особого веселья свет в «Ханран» не принес. Может, с этим справились бы китайские акробаты, фейерверк и какой-нибудь танцующий дракон; электричество же только разогнало мрак.

— Так или иначе, — продолжил Кудзима, — Такахаси тянет лишь на сноску. Мелкая фигура с мелкой ролью во времена, которые решено получше забыть. Сомневаюсь, что кому-то было небезразлично, что с Такахаси случилось тогда, в 1945-м, и уж точно всем безразлично сейчас. За исключением вас, как ни странно.

Я прикинулся, что не заметил его любопытного взгляда, и задал еще вопрос:

— А этот Окада? Имперский гвардеец, который пытался отговорить их от конфискации идола? Вы сказали, он не пережил войну?

Кудзима кивнул:

— Накануне капитуляции Японии генерал-лейтенанта Окаду из Первой Императорской Гвардии убили за то, что он отказался принять участие в военном государственном перевороте. Кое-кто из самых истеричных генералов не хотел примириться с поражением, они решили свергнуть императора и бороться до последнего. К счастью, затея провалилась, а все замешанные, чтобы не потерять чести, совершили ритуальное самоубийство.

Самоубийство. Это слово разом вернуло меня в настоящее. Я весь день проторчал в жестком кресле в душном книжном магазине, слушая лекцию Кудзимы о таком-то «М-69» и сяком-то «Б-29», о том, сколько квадратных миль уничтожено там и сколько людей погибло сям; в итоге мозги у меня так перепутались, что я чуть не забыл, зачем сюда явился. Все эти безобразия в 1945 году имеют какое-то отношение к тому, что три дня назад под автострадой нашли молоденькую утопленницу и что лишь сегодня утром чиновник из Министерства строительства официально отчалил в мир иной в пруду с карпами?

Ну, посмотрим.

Если верить детективу Ихаре, Боджанглз сказал, что имя Накодо — липовое. Старик Накодо этим именем прикрывал свое военное прошлое, когда он звался Такахаси. Человек в Белом упомянул о Бэндзайтэн. Еще важнее то, что сам старик Накодо сказал, что монахи Бэндзайтэн ухлопали его сына. Я-то решил, что он бредит. Я и до сих мор так думаю, но уже иначе.

Сына старика Накодо ухлопали не монахи Бэндзайтэн, потому что сами они давно умерли. Умерли из-за того, что шестьдесят лет назад их угробил старик Накодо, и об этом знал некто Боджанглз. Может, он шантажировал семью, угрожая раскрыть их секрет. Но если так, каким образом сюда вписывается Миюки? Само собой, ключ ко всему — выяснить, кто такой этот загадочный Боджанглз и не он ли на самом деле Человек в Белом. Не зная этого, гадать о мотиве — все равно что с завязанными глазами играть в шарады.

— Господин Чака, все в порядке? — спросил Кудзима.

— Просто размышляю, профессор, — ответил я.

— Вы, кажется, беспокоитесь.

— От размышлений всегда так, — сказал я. — Если завяжу с этим, жить будет проще. Ну да сами знаете, как это бывает. Начинаешь это дело, пока молод — сам не понимаешь, что творишь. Это входит в привычку, а потом — опа, двадцать лет прошло и завязать уже не можешь.

Кудзима улыбнулся:

— Разве не американец сказал: «Без исследования и жизнь не в жизнь для человека»?[66]

— Другой американец, — сказал я, ответив на его улыбку. — И вообще, это было до телевидения. Кудзима, кто еще может знать о том, что вы мне сейчас рассказали? О происшествии в Храме Бэндзайтэн, об офицере Такахаси из Кэмпэйтай и все такое?

Обхватив подбородок пальцами, Кудзима на секунду задумался:

— Прямо так и не скажешь, — ответил он, помолчав. — В то время истории о происшествии жестко цензурировали. Конечно, газеты и не заикнулись о Кэмпэйтай, сообщили только, что, к сожалению, храм был уничтожен пожаром. Сегодня же это происшествие не то чтобы широко известно, но и секретом его не назовешь… Были статьи в журналах, и, насколько я помню, несколько лет назад даже книга планировалась, но ее публикацию остановила правая группировка.

— То есть вы хотите сказать, что о происшествии в Храме Бэндзайтэн кто угодно может прочитать в библиотеке, в Интернете или еще где?

— Почему бы и нет? Всякий историк быстро обнаруживает, что, если вы готовы попотеть, не так уж и трудно раскопать даже самые загадочные факты. Трудно лишь состыковать их так, чтобы это имело смысл. Мне ли не знать, подумал я.

Тут свет вновь замигал, и Кудзима шепотом выругался. Я сказал, что мне пора бежать, и, обойдя вокруг стола, Кудзима проводил меня до двери мимо штабелей книг. Он открыл мне дверь, а я поблагодарил его за помощь. По-моему, ему и вправду было приятно, как будто его уже давно ни за что не благодарили. Еще пару секунд лампы мигали, а потом в магазине вновь стало темно.

27

ШЕСТЬ МОСТОВ ВОЗРОЖДЕНИЯ

К юго-западу от станции Ниппори, вверх но холму к кладбищу Янака поднималась осыпающаяся бетонная лестница, заросшая бурьяном. С вершины холма открывался вид на переплетение рельсов, которые отделяли жилую часть Ниппори от деловой части и района развлечений. Над темной долиной сумеречное небо загромождали массивные здания и рекламные вывески лав-отелей: отель «Забота», отель «Уважение» и отель «Бабуин».

Шагать по району за древним кладбищем на вершине холма — все равно что возвращаться в прошлое. Вдоль узких улочек выстроились традиционные деревянные дома с низкими черепичными крышами, и после сегодняшнего ужастика Кудзимы легко было вообразить этот район в огне. Если бы не путаница электрокабелей наверху и не спутниковые тарелки, растущие точно грибы по углам многих зданий, картинка смахивала бы на Токио столетней давности, еще до того, как город сровняли с землей американские напалмовые бомбы, а силы глобального капитализма воссоздали его заново свихнутым футуристическим торговым центром. Здесь, в Янаке, я попал в один из слоев прошлого — того самого, которое на самом деле никуда не исчезает.

На станции Ниппори я заглянул в вечерние газеты — новости о смерти Накодо еще не просочились, но, когда это случится, представляю, какой начнется ад кромешный.

Журналюги из еженедельников вцепятся в семью Китадзава, задавая всякие вопросы, намекая на какое-нибудь семейное проклятие и на черт знает что еще. Слушая урок Кудзимы по военной истории, я потерял драгоценное время, но и добыл драгоценную информацию. Если обставлю этих торгашей скандалами и доберусь до Китадзава первым, может, добуду и больше.

Но шансов оставалось все меньше с каждым шагом. Я бродил кругами и поворачивал и крутился так часто, что за пару минут совершенно заблудился. Только я решил, что ни за какие коврижки не найду это место, как вдруг оно оказалось аккурат перед моим носом, почти там, откуда я начал. Перед домом мужик за шестьдесят в бледно-зеленой рыбацкой шляпе, грязной майке и широких брюках поливал из побитой лейки растение в горшке. Для своих лет он выглядел прилично, но в морщины длинного лица буквально въелись тяготы. Наши взгляды встретились, и мужик наградил меня лаконичной улыбкой. Я сразу понял, что он не слышал о смерти бывшего зятя. Еще нет.

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался я, кланяясь особенно низко. — Простите, что отрываю вас отдел, но вы — господин Китадзава?

Оглядев меня с ног до головы, он выдавил:

— Да.

— Извините, что явился без предупреждения, — сказал я. — Но мне надо обсудить с вами довольно срочное дело. Насчет вашей дочери.

— У меня нет дочери, — скрипуче парировал он.

— При всем должном уважении, сэр, я уверен, что есть, — сказал я. — Та самая, с которой много лет назад был несчастный случай. Я надеялся поговорить с вами о ней, если это вас не слишком затруднит. Еще раз, мне жаль, что навязываюсь вам.

Господин Китадзава уставился на меня, на обветренном лице — ни единой эмоции. Потом он отвернулся и снова начал поливать горшок. Я остался торчать на улице, слегка опустив голову, будто на похоронах. Когда вода из горшка полилась через край, Китадзава опустил лейку на тротуар. Из соседнего переулка на мягких лапах вылезла серая кошка и, выгнув спину, потерлась об ноги Китадзавы. Нагнувшись, он погладил кошару, потом выпрямился и снова оглядел меня с головы до пят. Потеревшись еще об его ноги, кошка смоталась обратно в переулок.

— Вы кто? — спросил Китадзава.

— Меня зовут Билли Чака. Я репортер американского журнала. Наверное, вы о нем не слышали. Вообще я уверен, что вы о нем в жизни не слыхали, но я здесь, собственно, не по журнальным делам.

— Вы пришли, чтобы поговорить о… — Китадзава уставился в землю, не в силах выговорить имя дочери. Через секунду он хрипло зашептал: — Я не понимаю. Чего вам от меня надо?

Секунд десять я напрягал мозги в поисках какой-нибудь лажи, которая объяснила бы, с чего американский журналюга приперся спрашивать про обстоятельства смерти его дочери через двадцать четыре года после этой самой смерти, но ничего убедительного на ум не пришло. Наконец я просто решил выложить ему правду. Я рассказал Китадзаве о том, как меня позвали домой к Накодо и рассказали, что его дочка пропала. Рассказал о том, как эта дочка нашлась мертвой, а потом выяснилось, что она не дочка Накодо, а его любовница.

Я сказал Китадзаве, что Миюки порядком смахивала на Амэ. Как загадочно Миюки погибла — утонула, совсем как дочь Китадзавы. Что были намеки на то, что, может, во время Второй мировой старик Накодо был замешан в кое-какие темные делишки. Наконец, я рассказал, что сегодня утром Накодо обнаружили мертвым. О том, что это я его нашел, я не заикнулся.

Пока я распинался. Китадзава даже не глянул на меня ни разу. Вместо этого он пялился куда-то в пространство. Солнце уже село, и небо так потемнело, что я едва различал лицо Китадзавы.

— Убирайтесь, — сказал он тихо.

— Господин Китадзава…

— Убирайтесь из моего дома и никогда не возвращайтесь.

— Я понимаю ваши чувства…

Не успел я это сказать, Китадзава схватил лейку и одним движением выплеснул ее мне в лицо. Холодная жидкость влепилась в меня с размаху, и я невольно отдернул голову.

— Ничего вы не понимаете, — сказал он, дрожащими руками ставя лейку обратно на землю. — Уходите, пока я не вызвал полицию.

За многие годы в лицо мне плескали чем ни попадя, но обычно этим баловались женщины. Я опасался, что такое может приключиться, могло выйти и гораздо хуже, при таком-то раскладе. Честно говоря, в жаркую ночь водичка даже освежала.

— Спокойной ночи, — сказал я. — Простите, что расстроил вас.

Шагая прочь, я кожей чувствовал его взгляд.

Ночной воздух был густым, а огромная луна, которая взошла над зазубренным горизонтом, чуть не плавилась. Трудно поверить, что эта самая луна все эти годы крутится вокруг нашей беспокойной планетки. Сегодня луна казалась свежевымытой, блестящей оптимисткой. В общем, полная моя противоположность. Не успел я отойти от дома и на двадцать пять ярдов, как услышал голос за спиной:

— Подождите, пожалуйста.

Я обернулся и увидел, что за мной следом идет женщина. Была она жилистая, лет за шестьдесят и такая маленькая, что чуть в землю не тыкалась, спеша за мной. Оглянувшись на свой темный дом, она вцепилась мне в руку и затащила в боковую улочку, окутанную тенью. Глаза у нее в темноте так и сияли.

— Простите моего мужа, — сказала она. — Его легко расстроить.

— Все нормально, — ответил я. — Могу понять.

— Может, и нет, — сказала госпожа Китадзава. — Если бы понимали, не пришли бы. Не заговорили бы про Амэ. Я все слышала.

— Пожалуйста, простите меня.

— Не важно, — сказала она. — Мы с мужем не варвары. Надеюсь, он не создал такого впечатления. Мой муж — хороший человек, но, может, больше не такой сильный. Достаточно долго он был сильным. Знаете, она была нашим единственным ребенком.

Поджав губы, я кивнул. Госпожа Китадзава еще разок оглянулась на свой дом, подлунным светом заблестела седина в ее волосах.

— Пойдемте, — сказала она, вытягивая меня из тени обратно на улицу.

Молча мы прошли мимо Храма Тэннодзи в парк карманного формата — больше всего он смахивал на ералаш из медной пыли и сухой травы. Размером парк был всего лишь с бейсбольную площадку, но, укрытый плотной чащей деревьев, в сумерках почему-то казался гораздо больше. В паре футов над землей танцевали два-три светлячка. Раньше в летние ночи светлячки были повсюду, но теперь исчезали вместе с зеленью. Первоклашкам все еще порой дают задание на лето — ловить и изучать светлячков, хотя сейчас большинству ребятишек приходится покупать расфасованных светляков в магазине. В парке еще имелся бомж, который сидел на картонке, слушая по разбитому приемнику бейсбольный матч; и на скамейке напротив — молодой пацан, тихонько наигрывающий гаммы на кларнете. Госпожа Китадзава подвела меня к скамейке в углу парка, выходящем на крутой травянистый склон над железнодорожной станцией. Внизу по рельсам прогремел поезд — кучки темных силуэтов безмолвных пассажиров на фоне призрачных огней поезда.

— Хотите узнать про Амэ? — спросила госпожа Китадзава.

Я кивнул. Она глубоко вздохнула:

— Амэ была очень красива, — начала она. — Даже когда маленькой была. И еще довольно умной. Мы с мужем чувствовали, что есть в ней что-то особенное, хотя все родители уверены, что их дети — особенные. Так и должно быть. Мы назвали девочку Амэ, потому что она родилась в сезон дождей. В ночь, когда она родилась, лило как из ведра, честное слово. Я до сих пор помню, как дождь стучал в больничные окна, помню этот звук. Третье июля 1958 года. Всего несколько дней назад ей бы исполнилось сорок три.

Госпожа Китадзава на секунду прикрыла глаза, потом снова заговорила:

— С Накодо она познакомилась через моего старшего брата. В те дни молодые люди еще не так часто знакомились сами, хотя уже тогда все менялось, как, впрочем, и всегда. Понимаете, мой брат работал с отцом господина Накодо в его строительной компании, до того, как господин Накодо ушел в компанию «Осеку». Амэ и господин Накодо несколько раз встречались, не наедине, конечно, и мы познакомились с его родней. А вскоре Накодо попросил у моего мужа руки Амэ. Муж, конечно, очень радовался. И брат мой тоже. Понимаете, Накодо были очень богатой семьей, очень могущественной. Честно говоря, мы сильно удивились, что Накодо не захотели укрепить свое положение, организовав брак с другой семьей, влиятельной в строительном бизнесе. Может, надо было толковать это как плохой знак, но в то время моя семья решила, что этот брак станет огромным благословением для Китадзава.

— А что думала Амэ?

— Что думала Амэ? — эхом отозвалась госпожа Китадзава. — Я частенько об этом размышляю. По-моему, ее трудно было понять. Было в ней что-то такое… непостижимое. По-моему, она часто скрывала свои настоящие чувства даже от самой себя. Даже мне, ее матери, почти всегда трудно было разобраться, что же Амэ чувствует. Конечно, я спросила ее, готова ли она к замужеству в таком нежном возрасте, в семнадцать лет. И сказала ей, мол, в конце концов, не важно, что говорят ее дядя и отец, не важно, какие у нее обязательства перед семьей. В конце концов, это ее жизнь. Думаю, я ее порядком удивила. Амэ была кое в чем старомоднее, чем ее мать.

Госпожа Китадзава грустно улыбнулась. В трех футах от нас ворона слетела на урну. Наклонив голову, каркнула на нас, точно старалась прогнать. Госпожа Китадзава сжала кулак и погрозила вороне камнем понарошку. Та захлопала черными крыльями и слиняла куда-то вверх, скрылась в деревьях.

— А другие поклонники у Амэ были? — спросил я.

— Конечно, были и другие мальчики, — ответила госпожа Китадзава. — Я же говорю, Амэ была умной и красивой. Но серьезных конкурентов в борьбе за ее любовь не было. Конечно, если то, что она испытывала к Накодо, было любовью. Но замуж за него она вышла, и какое-то время они вроде были счастливы. Он ее очень любил, это все видели, и хорошо с ней обращался. Как он с ума сходил но этой девочке, заваливал ее подарками — такие в наше простом доме вряд ли бы появились. Признаю, я была очень счастлива за нее. Может, это глупо, кто знает? А что касается чувств Амэ, я же говорю, ее сложно было понять. Но несчастной она явно не казалась. Поначалу.

— Простите, что перебиваю, — сказал я. — Прежде чем соглашаться на брак, вы расследовали прошлое семьи Накодо?

— Конечно, — ответила она. — Конечно. Но возможно, мы занялись этим не так, как следует. Не то чтобы все как-то по-другому повернулось бы, но, знаете, если теперь вспомнить. О расследовании позаботился мой брат. Нанял для этого уважаемую фирму. Но конечно, в списке основных клиентов этой фирмы была и компания «Осеку». Думаю, вы понимаете, о чем я?

Я кивнул. Госпожа Китадзава отвернулась, пристально глядя на долину внизу.

— Что-то в Амэ начало меняться месяцев через пять-шесть, — продолжала она. — По-моему, слабела ее энергия, ее дух; поначалу почти незаметно. Тогда мы еще часто виделись, обычно по воскресеньям, и хотя мы не сразу разглядели эту крошечную перемену, вскоре было ясно, что Амэ стала другой. Мы решили, может, она привыкает к замужней жизни, к обязанностям жены, к ответственности за дом. Может, просто взрослеет. Возможно, нам бы надо раньше осознать настоящую глубину ее меланхолии, может, мы смогли бы что-нибудь сделать. Но причин верить, что она и вправду страдает, у нас не было, и мы не скоро поняли, что с ней творится. Ни в родне мужа, ни в моей таких трудностей не было.

Она подняла взгляд, и в ее глазах отразилась луна, окрасив зрачки в ярко-желтый, словно у кошки. На другом конце парка кларнетист сфальшивил и начал гамму заново.

— Амэ заболела, — продолжила госпожа Китадзава. — Стала беспокойной. Но что мы могли поделать? У нас не хватало слов даже на обсуждение таких вещей. И еще мой брат и муж боялись, что ее состояние вызовет скандал. Думаю, и Накодо боялись того же. Ну, Амэ пошла к врачам. У многих была, очень осмотрительно. Врачи пытались ее лечить — в основном физические симптомы. Но толку не было, они даже припадки не смогли остановить.

— Припадки, — сказал я. — Какие припадки? Госпожа Китадзава задумалась, подбирая слова.

— Типа дрожи. Вы, наверное, сказали бы, что это конвульсии или судороги. Бедная девочка. Она дико металась или просто застывала скрючившись, со сведенными мышцами. Частенько такое продолжалось по нескольку часов, а после этого она, совершенно измученная, спала и спала. Никто из врачей в жизни такого не видал, и они опасались, что от физического напряжения, от этих длительных припадков она даже умереть может. Ну а меня беспокоили ее галлюцинации.

Мне поплохело: кажется, я знаю, что она сейчас скажет. По спине катился пот, во рту вдруг пересохло — и виной тому лишь отчасти был горячий ночной воздух.

— Дочка рассказала, что во время этих припадков ей мерещился человек, весь в белом, — произнесла госпожа Китадзава. — Иногда он появлялся с другими людьми, иногда один. Она говорила, что он всегда молчит и все равно каким-то образом с ней общается. Невыразимые вещи говорил он ей.

От воспоминаний госпожа Китадзава буквально содрогнулась, но, по-моему, твердо намеревалась досказать. Судя по всему, она никому не рассказывала, что именно случилось с ее дочкой; и дол го-дол го ждала, кому бы рассказать. Может, чистая случайность, что это оказался я — а может, и нет.

— Поначалу этот человек появлялся только во время припадков, — продолжила госпожа Китадзава. — Но вскоре, даже когда эти проклятые судороги отпускали Амэ, он ей все равно мерещился. Все чаще и чаще являлось ей это видение, и она уже, ну… порядком запуталась. Врачи, семья Накодо, мы с мужем — снова и снова мы говорили ей, что этот человек — ее воображение, что галлюцинации — просто часть ее болезни. Внешне она соглашалась, признавала, что все это — лишь у нее в голове. Но я сейчас вспоминаю и уверена, что она говорила так, чтобы нас успокоить. Я все размышляла об этой ее галлюцинации — о человеке в белом. По-моему, мысль о том, что он — всего лишь плод воображения, была страшнее, чем мысль о том, что он настоящий. В смысле, для нее. Если он — ее собственное измышление, как тогда ей вообще от него избавиться? К тому времени она достаточно помоталась по врачам и понимала, что они ей не помогут. Думаю, чем больше мы пытались ее убедить, что этот человек — не настоящий, тем больше она склонялась к обратному. Где-то глубоко внутри ей надо было верить, что он существует отдельно, вне ее. Но за несколько недель до смерти она вдруг перестала говорить о фигуре в белом. Вообще казалось, что она совершенно поправилась. У Амэ больше не было припадков, она стала набирать вес. Стала прежней — только чуть потускневшей.

Кларнетист на другом конце парка бросил играть. Госпожа Китадзава молчала, пока музыкант паковал инструмент и выбирался из заросшего деревьями пятачка на слабо освещенную улицу. Теперь мы остались одни, если не считать бомжа с радиоприемником. Внизу к станции подъехал очередной поезд, и госпожа Китадзава продолжила свою историю.

— Это была идея Накодо — прогулка на катере, — сказала она. — Экскурсия, чтобы вытащить Амэ из дому на свежий воздух. Мне говорили, что она вроде была готова к этому и даже радовалась. Просто короткая поездка мимо Шести Мостов Возрождения, меньше часа — по реке Сумида, от Асакуса вниз но течению до садов Хамари-кю, где император охотится на уток. На корабле было человек шестьдесят, в основном туристы из других городов. Все говорят, что до происшествия Амэ вела себя абсолютно нормально, так что, пожалуй, не могу винить Накодо за то, что он не уследил. И в общем, не виню. Он очень ее любил — в этом-то я уверена. И должно быть, правда верил, что она вылечилась, что ей стало лучше. В какой-то момент она ушла на корму — сфотографировать мост Киёсу, когда катер под ним проплывал. Всего на секунду Накодо отвернулся. А когда глянул обратно…

Голос госпожи Китадзава дрогнул и затих. Я дал ей время прийти в себя. Луна уже взобралась выше и теперь была меньше, невзрачнее и какой-то менее настоящей. В дальнем конце парка вспыхивали светлячки, взлетали и падали, но из укромного уголка не выбирались.

— Никто не видел, как это случилось, — сказала госпожа Китадзава. — Гид в микрофон описывал какую-то достопримечательность, и все смотрели туда. Может, Амэ и не прыгала за борт, может, это и вправду был несчастный случай. Много лет я хотела в это верить.

— А сейчас?

Она задумалась:

— Сейчас мне кажется, что разницы нет.

На урну вновь уселась здоровенная ворона, запрыгала по краю, наклонив голову с глазами-бусинками. В этот раз госпожа Китадзава не обратила на нее внимания, по-прежнему глядя куда-то вниз. Я было попробовал вспугнуть ворону, но та лишь спрыгнула с урны и плюхнулась рядом с моими ногами, каркнула и запрыгала по земле, взбивая пыль.

— На Накодо или его отца я зла не держу, — сказала госпожа Китадзава. — Ничего они сделать не могли. Хотя мы с мужем после похорон с ними больше не виделись.

Просто было слишком трудно. Мне жаль, что господин Накодо умер. И мне жаль эту девушку, кто бы она ни была. Но больше это нас не касается.

— Понимаю, — сказал я. — Но после смерти Накодо осталась куча вопросов. Похоже, его могли убить.

— Эти вопросы к другим, — возразила она. — Я в своей жизни с вопросами покончила. Мы с мужем нашли друг в друге силу, чтобы жить дальше, чтобы вынести невыносимое. А теперь я состарилась, и муж тоже, и нас этот мир ничему больше не научит. Мы хотим провести остаток жизни в мире и покое. Пожалуйста, уважайте наше желание. Не приходите к нам больше.

— Конечно, — сказал я. — Но должен вас предупредить. Как только пресса разнюхает про убийство Накодо, а это может случится в любую минуту, они начнут искать зацепки. Может, вы с мужем захотите уехать из города, пока все не рассосется.

Медленно поднявшись со скамейки, госпожа Китадзава глянула на меня с изумлением на грани жалости:

— Не думаю, что пресса будет нас донимать. Наверное, вы недооцениваете влияние семьи Накодо. Спокойной ночи.

Пока она уходила из парка, у ног моих приземлилась вторая ворона, а третья уселась на урну. Я было попробовал трюк с камнем понарошку, но не вышло. Птички явно больше не потерпят моего присутствия. Дождавшись, пока госпожа Китадзава скроется из виду, я встал и пошел из парка. Спускаясь с холма к станции Ниппори, я прошел мимо кладбища Янака — на ветру деревянные поминальные таблички гремели, словно кости. Забавно — потому что ветра-то не было.

28

ДАЕШЬ МУТНУЮ ЛОГИКУ

У станции Сибуя детишки вертели в руках собственные лохмы и мобильники, а на другой стороне перекрестка в ночное небо стреляла высоковольтной рекламой панорама гигантских видеоэкранов. Реклама была нечеловеческих размеров, такая огромная и яркая, что ее, наверное, из дальних галактик видно. Может, эта реклама вовсе не раскручивала поп-идолов, игры «Сони Плейстейшн-II», лимонад «Пот Покари», «Фудзифильм» и сигареты «Кул», а была на самом деле засекреченным сигналом «СОС», который отправили в самые дальние закоулки космоса. Грустная, отчаянная мольба к невидимой расе инопланетян, чтобы те пришли и спасли нас, или поработили нас, или сделали хоть что-нибудь до того, как мы одуреем от развлечений.

Я примостился рядом со статуей пса по имени Хатико. Говорят, каждый день Хатико провожал своего хозяина до станции, а потом терпеливо дожидался, пока тот вернется с работы. Однажды хозяин помер на работе, но пес так и остался у станции — день за днем, год за годом ждал возвращения хозяина. Хатико прославился, и после его смерти в честь такой верности ему поставили памятник. Теперь это любимое место встреч для крутого молодняка, который превратил сияющую огнями долину Сибуя в ночную игровую площадку.

Терпением Хатико я не отличался и прямо дождаться не мог, когда же нарисуется Афуро и мы отсюда свалим. В былые времена, когда я впервые явился в Японию в поисках молодежных фишек, Сибуя была так прекрасна, так молода и жива. А теперь? Сибуя по-прежнему прекрасна, молода и жива, все как раньше, вот только я, наверно, изменился.

С другой стороны площади из своего маленького кобана[67] на меня подозрительно таращился коп. Он все глазел и глазел на меня, точно ждал, что я подвалю к стайке подростков в мини-юбках, с белыми лохмами и фальшивым загаром, и предложу что-нибудь эдакое мелко-незаконное. Может, коп считал, что в Сибуя у всех взрослых комплекс Лолиты, а все детки на деле — повернутые на сексе малолетние преступники, так что единственные нормальные граждане здесь — он сам и Хатико.

Тут из ниоткуда затренькала тема «Розовой Пантеры», а на другой конец скамейки уселась парочка блондинок в одинаковых, аккуратно разодранных футболках с надписью «Даешь мутную логику». Девчонки улыбнулись мне, я улыбнулся в ответ. Песенка все играла, и улыбки у девчонок росли и сияли все ярче. Интересно, подумал я, они грибов нажрались, что ли? Несмотря на жесткую антинаркотическую позицию Японии, лазейка в законе разрешала продажу грибов, и по всей Сибуя их можно было откопать в торчковых лавочках. Наконец от ухмылок девчонок мне стало настолько не по себе, что я раскрыл рот:

— Дождик не помешал бы, а? — спросил я.

— По-моему, у вас телефон звонит, — ответила одна.

Черт, я совсем забыл. Ну конечно. Обе девчонки пытались не заржать, пока я вытаскивал из кармана рубашки розовую штучку и проверял дисплей. Там было написано «Афуро Ногути». Несмотря на все потуги, мутно-логичные близняшки все же расхохотались.

— Моси-моси, — сказал я в телефон.

— Чего так долго?

— И тебе «здравствуй». Опаздываешь. Ты где?

— Я думала, с тобой что-то стряслось! Ты чего быстрее не ответил?

— Я большой фанат Генри Манчини.

— Чего?

— Генри Манчини. Мужик, который сочинил тему «Розовой Пантеры».

— Ты о чем? Забей, мне плевать.

— С такими манерами никогда не подцепишь такого чувака, как Генри Манчини.

— Заткнись на секунду и послушай меня. — настойчиво зашептала она. — Ты меня слышишь?

Я заткнулся и навострил уши.

— Это Боджанглз. Он идет за мной. Я сперва не знала, он ли это, но сейчас я, блин, на все сто уверена.

— Ты где?

— Там, где ты меня в первый раз увидел. Под автострадой, где нашли Миюки. Я сюда явилась потому, ну, короче, не спрашивай почему, потому что я не знаю почему, мне просто надо было. И там на мосту торчит этот мужик, смотрит на воду. И засекает, что я смотрю на него, и тут я сразу просто врубилась. Я быстро делаю ноги, а он — за мной. Билли, ты меня слышишь?

В трубке на заднем плане я различил приглушенный рокот машин, несущихся по автостраде над рекой Нихомбаси. За каким чертом она тусуется на другом конце города? Пятнадцать минут назад мы должны были встретиться тут, в Сибуя. Я ей так и сказал, но, по-моему, она не услышала.

— Я знаю, что это он. Боже, да куда все, на хрен, подевались? Здесь вообще никого нету. Билли, ты меня слышишь? Пожалуйста, не бросай трубку. Просто говори со мной, пока я до станции но доберусь, понял? Я тут кони двину от страха. Ты меня слышишь?

— Афуро, вызови полицию.

— Билли? — спросила она. — Я тебя не слышу.

— Повесь трубку, вызови полицию и беги. Ори, кричи, шуми как только можешь. Беги от реки к Канда или еще куда, где народ есть. Не хочу тебя пугать, но сейчас неподходящий момент для риска. Зови полицию сейчас же.

— Я тебя теряю, — сказала Афуро. И мобильник заглох.

Я моментально набрал ее номер.

На другой стороне площади мигнул светофор, на перекресток вылились сотни пешеходов и приливной волной растеклись повсюду. Сверху толпу бомбила светом и звуком бесконечная стена видеоэкранов. А телефон все звонил, и звонил, и звонил.

Когда Афуро так и не подняла трубку, я позвонил копам, прикинувшись свидетелем, который только что видел, как под автострадой № 5 у реки Нихомбаси мужчина преследовал женщину, — я сказал диспетчеру, что это недалеко от места, где несколько дней назад обнаружили ту несчастную девочку. Диспетчер спросила, могу ли я описать преследователя. Нет, я его толком не рассмотрел, но, может, он в белом. А женщину? Худенькая, где-то пять футов два дюйма, короткие волосы, туфли с загнутыми носами, шла так забавно. Но вы же сказали, что она бежала? Нуда, то есть бежала так забавно. В смысле «забавно»?… Ну, как будто у нее коленки связаны. Она связана? Нет, она просто так бежит. А во что она одета? Я сказал, что особо не рассмотрел, кроме туфель, но, наверное, она в чем-то цветастом. У мужчины было какое-нибудь оружие?

Не уверен. Он вел себя пугающе или угрожающе? Да, явно очень пугающе и угрожающе. Женщина кричала, было видно, что она в беде? Надеюсь, что так.

Не особо впечатлившись, диспетчер ответила, что сразу же отправит кого-нибудь с полицейского поста в Дзимботё, чтобы все проверить, и повесила трубку. Целый час я сидел рядом с Хатико, таращась на выход станции Сибуя и надеясь вопреки надежде, что вот сейчас увижу, как Афуро косолапит через площадь, а на моем мобильном заиграют «Незнакомцы в ночи». Все происходило точно на быстрой перемотке, как будто я живу в замедленном кадре, где неподвижны только мы с Хатико, а мир размытым пятном тревожно несется мимо.

Я еще раз припомнил события, надеясь, что смогу засечь какой-нибудь важный знак, который упустил раньше. Припадок Миюки в галерее патинко. В моем номере появляется Человек в Белом, не говорит ни слова. Накодо-младший тащит меня в Арк-Хиллз, жалуется, что пропала его дочка. Под автострадой тонет Миюки. Детектив Ихара рассказывает мне, что двадцать шесть лет назад к нему заявился тип по имени Боджанглз, чтобы расстроить свадьбу, утверждает, что на самом деле старик Накодо — это офицер Такахаси, человек с темным военным прошлым. Афуро говорит мне, что Миюки родилась и выросла в деревне Мурамура, так что дочкой Накодо она быть не может. Потом Афуро теряет записную книжку с единственной записью — словом «Миюки» и картой, как добраться до хостес-клуба в Гиндзе.

В клубе «Курой Кири» Накодо скармливает мне двойную ложь, утверждает, что дочка вернулась домой. Головорезы Человека в Белом окуривают меня дымом, я трясусь в припадке. Человек в Белом показывает мне фотографию Накодо и женщины с родинкой: сперва я по ошибке принимаю ее за Миюки, но потом вижу, что этот доппельгангер — Амэ Китадзава, покойная жена Накодо. Человек в Белом пишет: «МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ», а еще пишет «БЭНДЗАЙТЭН ГОВОРИТ, ЧТО К НАМ ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ».

Афуро шандарахает меня по башке кирпичом. Рассказывает, как ее хату разгромили, как загадочный тип Боджанглз платил ее подружке, чтобы та отращивала волосы и носила определенные шмотки. Говорит, что у Миюки был спонсор по имени Накодо и что Миюки собиралась его кинуть, добыв попутно кучу денег.

Я пытаюсь заявиться к Накодо и разговорить его, но обнаруживаю, что кто-то позаботился о том, чтобы Накодо больше никогда и рта не раскрыл. Старика Накодо не тронули, и насколько я разобрал, тот обвиняет в случившемся монахов из Храма Бэндзайтен.

Профессор Кудзима говорит мне, что почти шестьдесят лет назад этот самый храм спалил дотла офицер Такахаси, который пытался конфисковать священную статуэтку, чтобы спасти императора. У Амэ Китадзава, утонувшей двадцать четыре года назад, тоже были припадки, и она тоже видела Человека в Белом. Афуро засекает чувака, ей кажется, что это Боджанглз, он преследует ее, а потом…

А потом вот он я. Могу только надеяться. Ждать, думать и надеяться, что с Афуро все путем. Сколько бы раз я ни раскладывал факты по полочкам, они не сходились. Я знал, что Боджанглз дотошно переделал Миюки так, чтобы она походила на покойную Амэ Китадзава. Сдается мне, что еще Боджанглз шантажировал Накодо, угрожал раскрыть его темный фамильный секрет времен Второй мировой. Но я не знал, как эти две теории сходятся. Зуб даю, что в какой-то момент они состыковались, и тогда Миюки утонула в реке Нихомбаси.

Но какого черта Боджанглзу надо от Афуро?

Этот вопрос напомнил мне, что я так и не подобрался к разгадке того, что же случилось той ночью с Миюки. Ее убил Накодо, или Боджанглз, или Человек в Белом, или она покончила с собой, как полагают копы? Одно несчастье за другим, прошлое, точно кровь, просачивается в настоящее, превращаясь в будущее.

Я понятия не имел, что случится в будущем, но мне надо было верить, что Афуро еще не мертва, что я еще могу что-то сделать. И такое «что-то» было. Нечто радикальное и отчаянное — я едва верил, что и вправду об этом думаю. Но чем больше я размышлял, тем отчетливее понимал, что это необходимо. Когда я решился ступить на эту коварную тропу, мне стало легче, и плевать, что там грядет в будущем — я более-менее знаю, чем обернутся следующие несколько часов. Вот что мне нравится в делах с ребятами из городского полицейского участка Синдзюку. Всегда знаешь, чего ждать.

29

СВОЙ ЧЕЛОВЕК В МИНАТО

Сигарета инспектора Арадзиро лежала в грязной пластмассовой пепельнице в форме лягушачьего рта. Бедная лягушка уже сожрала шесть или семь окурков, которые валялись в пепельнице — кучка пепла там, где у лягушки был бы язык. Я смотрел, как дымится еще живая сигарета, и слушал тик-так настенных часов. Давненько я не слышал настоящих тикающих часов. Не скажу, что соскучился.

Был вечер субботы, двенадцатый час, так что за столами осталось мало копов. Большинство либо сидели по многочисленным полицейским постам неподалеку, либо слонялись по улицам, якобы защищая обычных мужчин и женщин, которые смотрят кино, играют в патинко, ошиваются по клубам и барам, сидят в сопурандо, поют в караоке и делают все, что только на ум взбредет, лишь бы на несколько часов избавиться от своей повседневной жизни. Ясно, что раз я провожу субботний вечер, снова и снова выкладывая одну и ту же историю инспектору Арадзиро, значит, где-то по дороге моя повседневная жизнь слиняла, даже не попрощавшись.

Но сдается мне, было неизбежно, что рано или поздно я окажусь за столом напротив своего старого мстителя. Пытаться вообразить Токио без Арадзиро — все равно что вообразить Токио без ворон и воров, неоновых огней и прекрасных женщин. С годами наши разборки стали настолько рутинными, что мазохист во мне ждал их даже с нетерпением.

Инспектор Арадзиро мою сентиментальность не разделял.

Он мечтал о Токио-без-Чаки-на-веки-вечные с тех самых пор, как я отправил в утиль его напарника. Это случилось много лет назад в районе Рёгоку, после того, как я в кабаке под названием «Рваная карта» увидел, что этот чувак лапает официантку, которой это явно было не по нраву. Наша драка ни во что серьезное не вылилась бы, если бы не тот факт, что в баре сидели в засаде несколько папарацци из желтых газетенок. «Рваная карта» была любимой пивнушкой Кадзухиро Ямакагэ, талантливого, но неблагополучного молодого сумоиста, чьей карьере угрожала булимия. Даже в туалете фотографы понатыкали скрытых камер в надежде сорвать куш в пять миллионов йен за фотографические свидетельства того, как Ямакагэ блюет. В тот вечер сумоист так и не объявился, но журналюги все равно отхватили кое-какие приличные снимки и историю.

ПОПАЛСЯ КОП-ЩУПАЧ!

СХВАТКА ОЗАБОЧЕННОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО И ИНОСТРАНЦА!

ГАЛАНТНЫЙ ГАЙДЗИН ДАЕТ УКОРОТ ОБЛАЖАВШЕМУСЯ КОПУ!

К сожалению, этот случай выплыл аккурат после тридцати других скандалов с полицией — взятки, крышевание, пьяные офицеры не при исполнении наезжают на таксистов и снимают несовершеннолетних проституток. Напарника Арадзиро превратили в козла отпущения и вынудили подать в отставку. Хотя в отставку его отправили в основном потому, что он оказался не в том месте не в то время, его делу не слишком помог тот факт, что ему накостылял иностранец — и не просто иностранец, а журналист; и не просто журналист, а писака из журнала для подростков. Инспектор Арадзиро поклялся отомстить за униженного напарника и с тех самых пор был неизменным атрибутом моих поездок в Токио. С каждым годом морда у него становилась чуть толще, глаза — чуть мертвее, зубы — чуть желтее от курения, а общий настрой — все ожесточеннее из-за того, что Билли Чака по-прежнему не за решеткой.

Сейчас же Арадзиро прижимал к уху здоровый черный телефон, потел так, как потеют толстяки, и хрюкал примерно каждые пятнадцать тик-таков. За его спиной без толку дребезжал кондиционер в окне, выходящем на огромное здание «Страховки Номура». Улицы внизу для Синдзюку были странно тихими, но это же западная сторона, где в основном сгрудились государственные и офисные здания. Вся суматоха — к востоку от вокзала, который разделял мир веселья и мир скуки так надежно, как ничто другое со времен Берлинской стены.

Хрюкнув еще пару раз, Арадзиро положил трубку. Вытащил из кармана новый карандаш, тыльной стороной ладони вытер пот со лба, потом вцепился в блокнот и на-корябал несколько слов. Тайком глянув на порез на руке, я напомнил себе, что не надо держать ладонь на виду, а то вдруг Арадзиро заинтересуется, откуда у меня рана.

— Повторим-ка все еще разок, — сказал он мне.

Мы уже три или четыре раза повторяли все еще разок, по если я заикнусь об этом Арадзиро, мы повторим еще раз пять или шесть. Так что я рассказал ему все заново, опуская всё те же моменты. Рассказал, что знаю об убийстве Накодо, но промолчал о том, что только этим утром был в его доме и видел труп собственными глазами. А еще я ни слова не сказал про монахов Храма Бэндзайтэн и про Человека в Белом — иначе Арадзиро решит, что я спятил. В основном я говорил о том, что знаю — у Миюки и Накодо была интрижка и, по-моему, Накодо мог шантажировать человек по имени мистер Боджанглз. По самое важное — я пришел к копам потому, что исчезла женщина по имени Афродита Ногути, в лучшем случае она в опасности, в худшем — мертва, и я понятия не имел, куда еще пойти.

— Что в точности вы подразумеваете под словом «исчезла»?

И я снова объяснил, как говорил с ней по мобильному. Как она сказала, что её преследует мужик и она уверена, что это Боджанглз. Я напомнил Арадзиро, что Афуро была лучшей подружкой Миюки, и гляньте, что с ней случилось.

— Эта девчонка исчезла меньше двух часов назад.

— Точно, — сказал я. — И все равно я беспокоюсь.

— Но я тут послушал все, что вы мне рассказали, и мне кажется, что эта женщина не исчезла. На мой взгляд, она просто вас кинула. Может, набрела на знакомого мальчика.

Я покачал головой.

— Тогда, значит, что-то вы темните.

Такое впечатление, что Арадзиро пытается подстроить какую-то ловушку, хотя на хорошую ловушку у него мозгов не хватит. Я уже пожалел, что не отправился прямиком к кабану в Сибуя или не вызвал конов из Арк-Хиллз, которые расследовали убийство Накодо. Хотя опять же разницы никакой. Арадзиро взял мое досье на заметку, а это значит, что если меня заловят, когда я буду обжуливать торговый автомат с пивом в Иокогаме или когда бутылкой сакэ огрею по котелку босса якудза в Икэбукуро, всеми допросами станет руководить главный специалист по Билли Чаке — некий инспектор Арадзиро.

— Слушайте, Арадзиро, — сказал я. — Давайте предположим один раз, всего один, что я совершенно невиновен. Что я говорю правду и что я искренне беспокоюсь о благополучии этой девчонки. Давайте забудем о прошлом, всего на одну ночь. Завтра сможете меня опять ненавидеть. Можете рискнуть подставить меня за любую бандитскую разборку, которая развернется сегодня вечером в Кабуки-тё, или арестовать меня как тикусё[68] за то, что я лапаю девчонок на линии Сайке. Но сегодня давайте сотрудничать. Давайте работать в стиле древнего японского духа гармонии. Арадзиро склонил голову, пялясь на меня:

— Что там насчет бандитской разборки в Кабуки-тё?

Безнадежно. Я поднялся и пожелал Арадзиро спокойной ночи.

— И куда это вы направились?

— Насколько я знаю, я не под арестом.

— Нечего огрызаться, — сказал он, вытаскивая сигарету из лягушачьего рта и вставляя ее в собственный. — Садитесь, и я вам расскажу, что мне сообщил офицер, с которым я только что говорил по телефону о деле Накодо.

— С какой радости?

— Потому что, может, тогда мы с вами не встретимся снова при других обстоятельствах, — ответил он. — Пока что у вас в башке такая куча недоделанных идей, что вы поневоле станете бегать кругами и баламутить все вокруг. А потом что? В итоге все равно окажетесь тут, передо мной, а мне это без надобности. Так что садитесь.

Если бы Арадзиро прицепил к моей рубашке почетный значок и отдал мне свою пушку, он и то не удивил бы меня больше. Я сел, почти в трансе. Должно быть, он заметил мое тупое удивление, потому что резко вздохнул.

— Я избрал новый подход, — предупредил он. — В том, что касается вас, — тактическая перемена. Превентивные меры. В прошлом вы показали себя скользким типом, и раз уж я не могу вас прищучить, по крайней мере, могу сделать все, что в моих силах, чтобы не дать вам совершать непотребства. Даже сотрудничать буду, как ни отвратительна мне эта идея. Может, предотвращение преступлений — не так круто, как упечь за решетку такую мразь, как вы, но в общем и целом это обычно эффективнее.

— Рад узнать, что вы больше не таите на меня злобу.

— Между нами все по-прежнему, — заявил Арадзиро, пропустив мимо ушей мой сарказм. — Я не жду, что мой новый подход сработает. А когда вы неизбежно облажаетесь, я навешу на вас все, что у меня есть, со всеми вытекающими. Пока же вот что я могу вам рассказать.

И вот что Арадзиро мне рассказал.

Копы знали про Миюки и Накодо. Они узнали об интрижке от самого Накодо, который явился в полицию, когда в реке Нихомбаси обнаружили труп Миюки. Накодо поведал, что когда он порвал с Миюки, та съехала с катушек и, как он подозревает, из-за этого и покончила с собой. В своем рапорте полицейские указали, что Накодо и сам был вроде как двинутый и особенно беспокоился, как бы желтые газетенки не пронюхали о возможном скандале, если полицейские устроят тщательное расследование смерти Миюки. Он смиренно попросил копов разобраться с этим делом как можно быстрее и не рыть землю носом.

Даже инспектор Арадзиро не мог не заметить сухо, что это было предложение, от которого его коллеги из района Минато не смогли отказаться, учитывая, что Накодо был чиновником в Министерстве строительства. Его косвенное влияние совсем не помешало бы, чтобы выбить разрешение городских властей на строительство в районе нового супернавороченного тренировочного центра для полиции.

Когда полицейские приехали в ответ на срочный вызов из особняка, они обнаружили Накодо мордой вниз в маленьком пруду на восточной стороне двора. Они решили, что это самоубийство, несмотря на то, что Накодо выбрал столь эксцентричный способ.

— Самоубийство? — не удержался я. Арадзиро энергично кивнул.

— То есть он типа вышел во двор, шлепнулся в пруд и утопился?

— У него была целая куча причин умереть, — пожал плечами Арадзиро. — Казалось бы, у такой шишки все должно быть схвачено, но, видать, на самом деле все было сложнее. Офицеры, которые ведут дело, уже опросили несколько коллег Накодо, и те сказали, что он уже давным-давно пошел вразнос. Вы же знаете, что его жена тоже утонула. Много лет назад. Официально объявили, что это был несчастный случай, но только чтобы не позорить семью. В действительности — самоубийство в чистом виде. Она сиганула в реку Сумида всего через пару лет после свадьбы. И с тех пор вне работы Накодо превратился во взрослого хикикомори.

По-японски это примерно то же, что и «затворник», но обычно так называли замкнутых подростков, которые бросали школу и сычами торчали в родительском доме, профукивая золотые годы в компании видеоигр и героев манта вместо компании друзей. При падении уровня рождаемости и гложущем подозрении, что нынешние детки не просто антисоциальны — что вполне нормально, — а попросту асоциальны, растущий феномен хикикомори считают еще одним признаком инертности Японии. В жизни не слыхал, чтобы этим словом называли взрослого, но не могу не признать, что в тот первый день в Арк-Хиллз Накодо в общем и целом именно таким мне и показался.

— Только недавно мужик заинтересовался чем-то помимо работы, — продолжал инспектор. — По-моему, он и правда воспрял духом, когда закрутил роман с этой девчонкой, стал совсем другим человеком. Но потерять еще одну женщину так же, как и прежнюю, — этого он, должно быть, не вынес.

— Но вы же вроде говорили, что это Накодо порвал с ней?

— Он нам так сказал.

— Если он так сильно втюрился, с чего бы ему с ней рвать?

— Единственное, чему я научился за тридцать лет службы, — люди сами не знают, в чем их благо. Мужики не всегда поступают разумно, особенно если дело касается баб. А бабы? Для начала покажите мне женщину, которая вообще бывает разумной. Добавьте еще любовь — и удивительно, что все реки в городе не забиты трупами. Знаете, только на прошлой неделе в парке Ёёги мы нашли трех жмуриков. Чувак придушил двух женщин и повесился на дереве. Самоубийство из-за любовного треугольника. Самое дикое, что всем было за шестьдесят пять. Представляете? Любовное самоубийство в таком возрасте?

— Скрытые социальные издержки виагры, — сказал я рассеянно.

Сам-то я думал, что Накодо вовсе не порвал с Миюки. Это она его кинула, нашла способ свалить, как и написала в письме к Афуро. А вот наврал ли Накодо копам, чтобы прикрыть шантаж, или убийство, или просто из-за этакой гордости мачо, — это открытый вопрос. У меня таких куча, но надо следить за тем, про какие стоит заикаться. Я еще не видел репортажей о смерти Накодо, так что понятия не имею, что известно публике, а что копы скрывают. Но самоубийство? Как это объясняет разгром в доме?

— Я приходил к Накодо пару дней назад, и кругом была толпа слуг, — сказал я. — Ваши ребятки с ними потолковали?

— Естественно, — ответил Арадзиро. — В субботу у слуг выходной.

— Наверняка вы старика по полной тряханули? Морда у Арадзиро была слишком толстая, чтобы нахмуриться, но, по-моему, он все же постарался.

— Чака, мои коллеги, офицеры полиции, расспросили отца Накодо. Ну, по крайней мере, попытались. Насколько я понимаю, крыша у него далеко уехала. Он даже не помнит, что звонил в полицию.

— А откуда вы знаете, что он звонил?

— В доме больше никого не было, — ответил Арадзиро. — Слушайте, Чака, я знаю, вы со своей теорией шантажа весь такой радостный сюда прибежали, но мой человек в Минато говорит, что она не покатит. Мы с ним вместе в академии учились, и оба хорошо знаем, что первый принцип расследования такой: самое простое объяснение и есть верное в девяти случаях из десяти.

— Может, это как раз и есть десятый случай.

— Простое объяснение в том, что Накодо покончил с собой, и никаких доказательств обратного мы не нашли. Блин, да кроме шашней с хостес, этот парень уже много лет был на грани самоубийства. Никто из тех, кого мы опросили, не удивился, что он себя укокошил. Знаете, как люди всегда говорят: «на него это просто совсем не похоже»? Так вот, никто этого не сказал. Ни единая душа.

— И поэтому вам сразу должно быть ясно, что здесь нечисто.

— Вы вот что мне скажите, — фыркнул Арадзиро. — Если кто-то угробил Накодо, думаете, они бы оставили в живых старика, свидетеля?

Нанеся свой coup de grace,[69] Арадзиро откинулся на спинку кресла. Уголки его губ решили было поиграть с мочками ушей, а потом вновь сомкнулись в обычной кислой гримасе, но секунду это почти смахивало на улыбку.

Я и не почесался ответить на вопрос Арадзиро. С тех пор как я из особняка Накодо позвонил копам, прошло всего несколько часов. И они уже сграбастали все улики, опросили всех замешанных, сделали выводы и закрыли дело. Наверняка даже следователи не верили, что Накодо покончил с собой, но какая разница? Не считая малахольного старикашки, родни у Накодо не было, да и настоящих друзей, судя по всему, тоже. У него была куча связей, но не тех, которые в итоге что-то значат. Эти знакомцы придут на похороны, а затем вытащат визитку Накодо из своих картотек и удалят из списка адресатов его электронную почту. Но, подняв бучу, никто из них ничего бы не выгадал. И я вдруг вновь пожалел этого мужика, как в тот первый день в Арк-Хиллз.

— А насчет вашей пропавшей подружки, если через сутки новостей не будет, возвращайтесь, и мы снова это обсудим, — сказал Арадзиро, устроив настоящее шоу из своего великодушия. — А до тех пор оставьте расследование нам. В конце концов, я же не вваливаюсь в редакцию вашего журнальчика в Нью-Джерси и не советую вам, о каких новых кремах от прыщей вам писать, ведь так?

— Кливленд в Огайо. Не в Нью-Джерси. В Огайо. Арадзиро пропустил это мимо ушей и поднялся из-за стола. Натянул форменную ярко-синюю куртку и воткнул очередную сигарету в уголок губ. А потом чиркнул спичкой так, будто она была мной. Прикурил, выплюнул клуб дыма мне в лицо. Я задержал дыхание. Я всегда буду так делать после Человека в Белом.

— Я ловлю последнюю электричку до дома, — заявил Арадзиро, тащась от каждой секунды собственного показушного раздражения. — И вам советую сделать то же. Ах да, кстати, о доме — может, будете счастливы узнать, что мне до пенсии осталось всего три года.

— Поздравляю.

— Может, вы и будете счастливы, но зря. Сейчас я — официальный представитель Токийской городской администрации. И мой долг — охранять законы города и поддерживать мир. Но меньше чем через тысячу дней я буду просто господином Арадзиро. Частным лицом, чей единственный долг — охранять собственную честь. А вы? По-прежнему будете наезжать сюда, кропая историйки для прыщавых детишек. Может, Токио — величайший город в мире. Но для меня — самый мелкий городок на земле. И я не удивлюсь, если в моем городе наши дорожки пересекутся. А вы?

— Умеете вы прощаться.

— Хочу быть уверен, что вы все запомните, — сказал он. — И если вы стряпаете еще какие-нибудь отстойные теории, чтобы завтра явиться сюда и потратить мое время, я лучше избавлю вас от этого напряга. Мы также уверены, что старик Накодо не убивал своего сына, на тот случай, если это ваша следующая идея.

— Почему это?

— Потому что у него всего одна рука, — ответил Арадзиро, растопырив пять коротких пальцев, словно кучу сосисок. — Мой человек сообщил, что вторую руку старик потерял в войну. Трудновато держать человека под водой, вам не кажется?

Вразвалку подойдя к двери, Арадзиро замер на секунду и еще разок уставился на меня. Не иначе жалел, что из глаз у него не стреляют два лазерных луча, как в фильме «Годзилла». Хрюкнув, он щелкнул выключателем, оставив меня в темноте. По-прежнему предсмертно кашлял кондиционер и тикали часы.

30

СНЫ О ПАТИНКО

У старика Накодо нет руки.

Я все повторял и повторял себе это, будто меня еще надо убеждать, будто мне нужны еще доказательства, что он и вправду офицер Такахаси из Кэмпэйтай — человек, который отвечает за разрушение Храма Бэндзайтэн, который был причиной смерти монахов Бэндзайтэн и этим запустил какой-то странный механизм, а в итоге умерли Амэ Китадзава, Миюки, его собственный сын, и это еще не конец.

Я припомнил две короткие встречи со стариканом — и правда, я видел, как он управляет инвалидным креслом только одной рукой. Левой. Я просто решил, что правая лежит где-нибудь у него на коленях, в складках роскошного кимоно. Забавно — когда Миюки валялась на полу в галерее патинко, я заметил цветочки на ее нижнем белье; а что у мужика не хватает руки, я проглядел не раз, а дважды. Вот тебе и репортерский глаз на детали.

У Накодо нет руки, думал я, а мимо с шумом неслись легковушки и грузовики, один за другим, грохоча по бетону, от них дрожали стальные балки надземной магистрали. До воды под шоссе лунный свет не добирался, но иногда машины на боковой улочке внизу освещали фарами черную поверхность реки, всего на секунду, и вода снова погружалась в темноту и превращалась в невидимый поток, что скользил мимо бетонных опор, даже в сумраке мерцающих призрачно-белым.

Что я рассчитывал здесь найти? Афуро на мосту, как в тот день, когда я впервые ее увидел, — одиноко стоит и глазеет на воду? Или журналисты снимают копов, а те вытаскивают из воды тело Афуро, как это было с Миюки? Искал ли я улики, надеясь обнаружить на улице неизменную сумочку Афуро, может, ее мобильный, или след из хлебных крошек, ведущий прямиком к мистеру Боджанглзу? Или, может, самого Боджанглза, который вернулся на место преступления, в черной шляпе и плаще, стоит в темноте, покручивая усы? Или такого Боджанглза, каким считал его я, — бледного человечка в белом костюме, в окружении своих пыхающих сигаретами шестерок?

Не знаю, что я рассчитывал найти и рассчитывал ли вообще. Мне просто надо было снова явиться в это унылое место, чтобы как-то доказать самому себе: я еще не сдался, я делаю все, что могу, я ищу Афуро, чтобы не дать ей окончить жизнь так же, как Миюки.

Миюки была красивой незнакомкой, которая доигрывала последние мгновения уже написанной драмы, и вышло так, что я слонялся по сцене как раз перед тем, как упал занавес. После всего, что я выяснил, я понимал — ничем я не мог помочь, не мог помешать тому, что случилось с Миюки. Но Афуро — другое дело. Хорошо это или плохо, смерть Миюки свела нас, связала. Мы с Афуро провели чокнутую ночку вместе в безымянном переулке и в «Люксе Красного Барона» — такая ночь порождает неожиданную близость, понимание, какого часто не бывает и с теми, кого знаешь всю жизнь. И Афуро вправду мне нравилась. Она умная, своевольная, импульсивная и во многом — полная раздолбайка. Как раз такая, какой должны быть девчонки в ее возрасте, но какими они почти никогда не бывают.

И сдается мне, что Афуро тоже ко мне тянет, хотя бы потому, что я — аутсайдер. Тот, кто не вписывается в картинку. Что касается меня, тут дело в цвете кожи, в национальности. В том, что я — чужеземец в Японии. Наконец, в избранной гибкой географии. Но Афуро? У нее выбора не было. Такая девчонка здесь никогда не будет к месту. Может, и вообще нигде не будет. Она в таком возрасте, когда до нее начинает доходить, что ее закидоны — не просто переходный возраст или фаза, что она такая и есть на самом деле. Но она, возможно, не знает, что если у нее хватит сил остаться той, кто она есть, скоро она превратится в очень редкого и прекрасного человека — такого, без которых мир не в состоянии обойтись и все равно старается их раздавить во что бы то ни стало.

Ну, это все, конечно, если Афуро еще не мертва.

Я сделал бы все, что в моей власти, чтобы она осталась в этом мире, но я торчал на этих задворках, а это доказывало, как мало власти у меня на самом деле было. Всего лишь аутсайдер в бетонном нигде, под автострадой в укромном уголке городского пустыря, и он только подчеркивал тщетность веры в то, что кто-то или что-то спасется от невидимой силы, которую Накодо называл переменами. Кудзима — прошлым, а Гомбэй — удачей. Сто лет назад по каналам спешили по делам радостные купцы. Шестьдесят лет назад здесь плыли трупы, поджаренные американскими бомбами. Несколько дней назад в воде бултыхался труп Миюки. Час назад здесь были Афуро и мистер Боджанглз. Плывут друг за другом события, мир меняется в большом и малом, настоящее превращается в прошлое, и вот он я — стою здесь и думаю, что ничего это не значит и никому не помогло.

Но я все равно остался торчать на мосту, глядя во тьму, на невидимую воду внизу. Стоял, смотрел и думал. Потому что даже если мысли никому не помогут, я не мог не думать. Как вода не может не струиться вниз но течению и луна не может не светить.

То, что у старика нет руки, только подтверждает, что тогда, много лет назат, Боджанглз был прав, когда заявился к детективу Ихаре и обвинил Накодо в том, что после войны тот сменил имя. И если старик Накодо и правда был офицером Такахаси, тогда ясно, почему клан Накодо так шустренько свел на нет расследование Ихары. Но будь у Боджанглза доказательства, Ихара бы ему не понадобился. Боджанглз мог бы прямиком отправиться к семье невесты. Или давным-давно мог бы начать шантажировать семью Накодо. А почему, кроме денег, он хотел шантажировать Накодо? Что Боджанглз надеялся получить, что заставило его выдумать такой замороченный план? И самое важное — почему сейчас? Что такого случилось после стольких лет?

Ответ всплыл так быстро, что он наверняка уже давно сидел в моей голове, отчаянно продираясь сквозь кучи морской ерунды, мифологии Бэндзайтэн, истории Второй мировой и всякой прочей херни, которую в последние несколько дней напихали мне в мозги.

Случилась Миюки.

У Боджанглза, кто бы он ни был, отсутствовали твердые доказательства того, что офицер Такахаси и старик Накодо — один и тот же человек. Может, у Боджанглза были только подозрения. И если он когда-нибудь хотел стать чем-то большим, нежели угрозой на горизонте (как он заявил Ихаре), ему позарез требовался кто-то, кто сможет подобраться близко к Накодо, как сам Боджанглз не смог бы. И тут на сцене нарисовалась Миюки. Строил ли Боджанглз козни против Накодо исподтишка в предыдущие годы? Вряд ли. Скорее всего, он увидел Миюки в кафе «Акрофобия», и она напомнила ему покойную жену Накодо. Должно быть, план у него сложился в мгновение ока. Переделал ли он Миюки под Амэ Китадзава, а потом ухлопал ее — своего рода извращенная месть, чтобы окончательно свести Накодо с ума? Или Боджанглз просто использовал Миюки как элемент в шантаже? Сложный вопрос. В любом случае он явно человек терпеливый, находчивый и опасный.

Должно быть, Боджанглз неплохо знал покойную жену Накодо. По крайней мере, достаточно хорошо, чтобы много лет спустя распознать ее двойника в баре посреди толпы парода. А как он разнюхал про судороги Амэ Китадзавы и ее галлюцинации о человеке в белом? Я бы сказал, что он узнал от одного из многочисленных врачей, с которыми в то время встречалась Амэ, как рассказала мне госпожа Китадзава. Может, Боджанглз даже был одним из этих врачей.

Завтра утром я вернусь в Янаку и навещу семью Китадзава. Наплюю на их желание, сделаю что угодно, чтобы их разговорить, разузнаю имена всех врачей Амэ и стану плясать от этого. Та еще работенка, но это, пожалуй, будет полезнее, чем тусоваться на мосту посреди ночи, надеясь, что река возьмет и принесет ответ.

Была только одна маленькая неувязка с моим планом, о которой я совсем забыл. Та самая, о которой я пытался забыть с первого дня в галерее патинко. Завтра утром я, по идее, должен быть на самолете в Кливленд, в обнимку с законченной статьей «Павшие звезды».

Было еще кое-что, о чем я пытался забыть. И ко мне приходил Человек в Белом, или Боджанглз, и как-то заставил меня биться в припадке. Прямо как Амэ Китадзаву, прямо как Миюки, и они обе сейчас мертвы. Человек в Белом написал: «МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ», — и господин Накодо склеил ласты. Человек в Белом написал: «БЭНДЗАЙТЭН ГОВОРИТ, ЧТО К IIAM ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ», — и пропала Афуро, а что до меня…

От жары башка у меня гудела, во рту пересохло, и меня терзала усталость шести разновидностей. Раз я — следующий, пусть они с этим не тянут.

Вернувшись в «Сад Осьминога», я проверил автоответчик. Сообщений не было. На планете миллиарды людей, и ни одному из них не нашлось что сказать мне, — впрочем, это более или менее взаимно. Мне даже не хотелось трепаться понарошку с золотой рыбкой. Вместо этого я прихватил лист бумаги с логотипом гостиницы и ручку и набросал список событий, в надежде, что это как-нибудь поможет мыслям устаканиться.

1707 — найдена статуэтка Бэндзайтэн, построен Храм

1945 — Храм Бэндзайтэн уничтожен офицером Такахаси

1945–1950 — офицер Такахаси исчезает

1950–1965 — выплывает Накодо-старший, управляет «Строительной компанией Накодо»

1965 — Накодо уходит из строительной фирмы в компанию «Осеку»

1975 — «Боджанглз» заявляется к Ихаре, чтобы провести расследование семьи Накодо

1975 — Накодо-младший женится на Амэ Китадзава

1976–1977 — Амэ Китадзава страдает от припадков, Человек в Белом

1977 — тонет Амэ Китадзава

1999 — Миюки и Афуро переезжают в Токио

2000 — к Миюки подкатывается «Боджанглз», она связывается с Накодо

2001 —

В июле 2001-го появляюсь я, чтобы взять интервью у одного чувака в галерее патинко, и все летит к чертям собачьим. В первый день у Миюки припадок, на следующий день она умирает. Назавтра после этого судороги у меня, и на следующий день громят квартиру Афуро, она пытается замочить меня, а потом умоляет меня замочить ее. На мой пятый день в Токио Накодо тонет у себя во дворе, и Афуро исчезает.

Интересно, думал я, чем меня развлечет шестой день. Скомкав листок, я выкинул его в мусорную корзину. Попытка врубиться в прошлое не помешает наступить будущему, и я решил — могy всю ночь не спать и мучить себя вопросами, на которые не могу ответить; или могу попробовать задать храпака. В конце концов я занялся и тем и другим одновременно.

Дрейфуя где-то между сном и бодрствованием, я наблюдал лихорадочный танец бессвязных звуков и неполных образов, которые просачивались из сознания в подсознание, плавали туда и обратно, а в итоге слились в то, что, может, и было сном, но таким, каких у меня в жизни не случалось.

«Сексуальные игры», — говорит Арадзиро, проносясь на желтом мопеде. По небу на «Фоккер ДР-1»[70] летит Афуро-никакое-не-сокращение, закидывая Токио кирпичами под мелодию «Незнакомцев в ночи». Человек в Белом, ощипывая с лица родинки, выкладывает ими надпись: «Если играешь с таким, как Боджанглз, продуешь обязательно». В воде колышутся волосы Накодо, а по течению плывут бумажные фонарики. В инвалидной коляске сидит священник Храма Бэнтэн и кормит сухарями ворон, которые стаей окружили его. «У меня часы встали», — говорит он мне, показывая на Микки Мауса на запястье, а потом вороны принимаются каркать и хлопать крыльями, и священник бьется в судорогах. Я разворачиваю посылку в золотой фольге и внутри нахожу отрезанную руку. Стучат друг о дружку серебряные шарики, namu-naтu, треск огня, на полу галереи патинко бьется масса красно-белых карпов, Гомбэй роется в сумочке Миюки в поисках карты с указаниями, как добраться до клуба «Курой Кири», появляются светлячки. Над рекой серебристых пузырьков разворачиваются кольца дыма; в защитной тени ивы торчит Морж — на кладбище, забитом автоматами патинко, а в воздухе разносится запах рыбы и бензина. «Искомое тоже ищет тебя», — говорит Ихара и шмякает об стол телефон, разбивая его на миллион кусочков. На запечатанной двери — гравюра Миюки, по бокам у нее — четверо мужчин в белых костюмах; госпожа Китадзава протягивает мне портрет Бэндзайтэн а-ля Уорхол — в розовых и голубых тонах, богиня с родинкой размером с кассетную бомбу. На перекрестке Сибуя кричат горящие люди, а над ними огромный видеоэкран вспыхивает надписью «К НАМ ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ», и под тему из «Розовой Пантеры» дугой выгибается эскадрилья «Б-29». Снова и снова в воде появляется вялое тело Миюки. «Сейчас я в странном месте», — говорит она. Снова и снова Афуро с фингалом спрашивает: «Ты меня слышишь?» — голос ее все отдаляется, и вот уже слышен только шорох волн.

Когда наконец схлынула круговерть образов и звуков и наутро я, взмокший и дрожащий, проснулся, все сомнения, что мучили меня, вылились в один вопрос, который звенел в башке рассерженной сигнализацией. Этот вопрос торчал у меня в мозгах еще долго после того, как я выпрыгнул из постели, накинул шмотки и умчался из отеля «Лазурный».

Как я мог быть так слеп?

ЧАСТЬ

ТРЕТЬЯ

Я — мертвая трава на берегу реки.

Ты — мертвая трава на берегу pеки.

«Песня лодочника»

31

ОБЫЧНЫЙ МЕСЯЦ ДЛЯ ТАРАКАНОВ

Часов в одиннадцать утра в шестидесяти шести километрах от Токио самолет рейса «Общеяпонских авиалиний» номер 7006 в Кливленд через Чикаго и Сан-Франциско оторвался от взлетной полосы аэропорта Нарита под утренним небом, которое тяжко нависло долгожданным дождем.

Ясное дело, меня на этом рейсе не было.

Я был на желтом мопеде «Хонда Хоббит» 1978 года выпуска и мчался к торговому пассажу «Амэяёкотё», представляя свое пустое место в самолете. Когда этот образ набил оскомину, я представил на этом месте кого-то еще, того счастливчика, который отхватил его по резервному списку. Я воображал, как самолет исчезает в облаках, а этот некто глядит в иллюминатор и жует бесплатные поджаренные крекеры из риса и водорослей, которые должны были достаться мне, и этот некто думает, что, может, удача наконец к нему повернулась. Картинка мне понравилась. Точно я играю свою роль в распространении хороших чувств по миру, пускай лишь своим отсутствием. С другой стороны, картинка пустого кресла тоже была довольно симпатичная.

Я не анализирую свои сны, не ищу в них ни глубокий смысл, ни духовные откровения, ни выигрышные лотерейные номера, ни прочее в том же духе, но иногда такое в снах все же встречается. Не в откровенно символическом или фантастическом смысле. Сны вытаскивают на поверхность то, что мы забыли. Вообще-то надо было мне раньше все в кучу собрать. Сон это прояснил. Не то чтобы он мне дал недостающую улику или последний кусочек головоломки, просто напомнил о том, что было рядом всю дорогу, прямо у меня под носом.

Долгие годы я винил Токио за многие свои неудачи, но этот город легко ошеломляет. Маневры по катакомбам железнодорожных станций, преодоление лабиринтов улиц, струящиеся толпы, бесконечный шум и мигание бесчисленных огней. Пустые лица прохожих, твое собственное пустое лицо — внешние проявления умов, которые торопятся просочиться сквозь плотину стимулов. Всего одна осечка синапса — и эти умы будут похоронены под лавиной сигналов и расплавятся от перегрузки. Если Токио — город будущего, тогда нашим мозгам предстоит еще долгая эволюция.

А может, только моим мозгам.

Затормозив у станции Уэно, я припомнил старую дзэнскую притчу, в которой учитель выговаривает ученику за то, что тот видит палец вместо луны, на которую этот палец указывает. И это заставило меня вспомнить о буддистском священнике из Храма Бэнтэн — храма на пруду Синобадзу, храма, который существовал в этой вот темпоральной реальности. То, что я вообще думаю в терминах «темпоральной реальности», заставило меня опасаться за собственный рассудок, но если я и спятил, то, по крайней мере, со мной еще большая компания. Все, кто замешан в этой истории, по-моему, так или иначе сбрендили.

Искомое тоже ищет тебя. Конечно, старик священник оказался прав, но если изъясняться расплывчато, прав будешь всегда. Это трюк мировых религиозных лидеров, политиканов и аналитиков рынка, на котором они уже много лет срубают денег. А подгонять детали — это уже занятие для таких ботаников, как я.

Священник был прав, потому что Гомбэй искал меня. Оставлял сообщения в отеле, послал сигареты, подарил мне «Хонду Хоббит» за то, что я принес ему удачу. Я взгромоздился на эту штуку, и это знак того, как отчаянно я теперь ищу Гомбэя.

Надо было мне догадаться, что приключилось, когда Гомбэй заявился в пижонском итальянском костюме, хотя всего пару дней назад рассекал в невзрачном плаще. И мою догадку только подтверждало то, что он подарил мне дорогущий коллекционный мопед, хотя чуть раньше у него не хватало денег на игровую карточку патинко на тысячу йен. Ладно, Гомбэй отхватил куш в галерее патинко — вот только он не выигрывал.

По полу струятся тысячи шариков. Колотится в судорогах Миюки. Гомбэй сует мне свой мобильник и велит позвонить в «скорую». Сам же роется в сумочке Миюки, ищет ее документы, но без толку.

Однако что-то он нашел как пить дать. Что-то совсем другое.

Запарковав мопед за углом от железнодорожной линии, я пробирался по суматошному узкому проходу базара «Амэяёкотё». Я застрял на одном вопросе. Участвовал ли Гомбэй в шантаже всю дорогу или просто невзначай обнаружил огромную кучу денег, которую Миюки доставляла от Накодо Боджанглзу?

В «Амэяёкотё» все вопили. Вопили о самых дешевых кожаных куртках в городе, реальной «Шанели» по нереальным ценам, огромных скидках на новейшие видеоигры от «Сони» и «Нинтендо», свеженьких, только утром из Цукидзи, угрях и осьминогах; лицензированных, высококачественных копиях футбольных фуфаек из «Серии А»; телефонах «ай-моуд», гольф-клубах Арнольда Палмера,[71] ДВД-плейерах и миллионе других предметов, которые мне на хрен не сдались. Пробираясь через толпу к залу патинко, я заблокировал весь этот ор и сконцентрировался на прошлом, которое было прологом ко всему, что случилось после моего первого визита в «Патинко счастливой Бэнтэн».

Миюки писала к Афуро, что нашла способ выпутаться из своих обстоятельств и заплатить долги по кредиткам. Днем ее грядущей свободы был тот самый день, когда я увидел ее в галерее патинко. Первое мое впечатление было, что в занюханной галерее Миюки неуместна, и теперь я знал почему. Она пришла туда лишь для того, чтобы заплатить Боджанглзу. Трудно сказать, почему он выбрал именно это место. Может, любил дешевый символизм — зал патинко, посвященный той же богине, которой был посвящен разрушенный храм. И этот зал — неплохое место для стрелки: в «Патинко счастливой Бэнтэн» всего одна дверь, так что легко следить, кто входит и выходит, а все клиенты тупо пялятся на серебристые шарики, каскадом струящиеся в футе от их носа, и отвлечь их сможет разве что крупное землетрясение. Что и доказали судороги Миюки.

Ясно как день, что Миюки явилась в «Патинко счастливой Бэнтэн» не просто так; а вот что касается Гомбэя — здесь все хитрее. Он же повернут на патинко и, может, оказался там случайно. В конце концов, искать Гомбэя на станции Уэно меня отправил его бывший агент. С другой стороны, если Гомбэй там постоянно тусовался, то его присутствие не выглядело бы подозрительно, так что для него это тоже было бы идеальное место для стрелки.

Как бы там ни было, я знал, что Гомбэй — не загадочный Боджанглз. Во-первых, слишком молод, а во-вторых, не думаю, что у него хватило бы мозгов разработать схему шантажа. Но я надеялся, что Гомбэй был сообщником, поскольку это моя единственная зацепка, чтобы найти Боджанглза, а затем Афуро, пока еще не слишком поздно.

Но если Гомбэй — сообщник Боджанглза, тогда вся афера должна была бы кончиться прямо там, в «Счастливой Бэнтэн», а она не кончилась. Миюки утонула, скорее всего, не без чужой помощи. Замочили Накодо и разнесли его дом. Раздраконили квартиру Афуро, а сама она исчезла. Кто бы ни был этот Боджанглз, решил я, денег в тот первый день он так и не получил. Это его взбесило, но после стольких лет ожидания он был не готов сдаться. Он, видать, решил, что Миюки заныкала деньги на старой квартире, где жила вместе с Афуро. Ни шиша там не обнаружив, Боджанглз решил, что, возможно, Накодо так и не раскошелился. Боджанглз угрожал Накодо, прикончил его, а потом, ища кучу денег, разнес дом вдребезги. А может, даже заставил это сделать Гомбэя — вот откуда у того фингал. Может, в доме Накодо была драка? В любом случае деньги так и не нашлись, потому что их прибрал к рукам Гомбэй.

Тут была только одна очевидная проблема: если он кинул Боджанглза и слинял с его деньгами, почему Боджанглз его не прищучил? Если Гомбэй — сообщник, кого и подозревать, как не его?

Так что я снова вернулся к своей теории «Гомбэй — нечаянный свидетель».

Но если он и нашел деньги случайно, то, прикарманив их, стал невольным соучастником всех последующих преступлений. Пора завязать с вопросами к себе и начать задавать их Гомбэю Фукугаве. Забавно — ради этого я вообще-то и прилетел в Токио.

Вход в «Патинко счастливой Бэнтэн» украшали жесткие пластмассовые цветочки, ярко-желтые и синие, — они торчали из зарослей кудрявого плюща и виниловой листвы. Я бы не удивился, если бы от жары засохли и увяли даже искусственные цветы, но эти еще держались молодцом. За аркой фальшивых зарослей стояла «Доска почета Бэнтэн» — рекламный щит-раскладушка, обклеенный фотографиями победителей, под которыми были накорябаны суммы джекпота, такие ядовито-розовые, что аж скулы сводило. Все победители щеголяли слегка ошеломленными улыбками, но никто не был так приятно удивлен, как Гомбэй Фукугава. Он красовался наверху щита, как «Фаворит недели номер один в „Патинко счастливой Бэнтэн“».

Распахнулись стеклянные двери, и меня обдало прохладным воздухом, который вонял никотином и гремел зубодробительным техно. В галерее были заняты все игровые автоматы, кроме одного. С него убрали стеклянный экран, и перед автоматом торчали двое парнишек в полосатых, как шмели, жилетах — парнишки рассматривали металлические штырьки и спорили. Протиснувшись мимо шеренг автоматов, я очутился позади шмелей и кашлянул. Без толку, так что я постучал одного по плечу.

— Ирассяимасэ,[72] — поздоровался он. — Добро пожаловать в «Патинко счастливой Бэнтэн». Извините, но сейчас все автоматы заняты. Если хотите, я могу…

— У вас есть клиент по имени Гомбэй Фукугава?

— Не могу знать, сэр.

— Его портрет на щите. «Фаворит Бэнтэн номер один».

— Который лыбится все время?

— Он самый.

Парнишки бросили пялиться на автомат и воззрились друг на друга. Через секунду безмолвного общения тот, что потощее, слегка мне поклонился и сказал:

— Нам запрещено говорить о клиентах. Вы же понимаете.

— А боссу вашему разрешено?

Пока ребятки переваривали мой вопрос, я блуждал взглядом по залу. Штук пятьдесят или около того автоматов были заняты по большей части сгорбленными мужиками средних лет, а еще там была крутого вида старая карга, которая, судя по четырем корзинкам с шариками у ее ног, сорвала куш. Молодежи на горизонте не было, кроме близнецов-шмелей. Совершенно очевидно, что по собственной воле Миюки сюда бы не пришла.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — наконец выдавил тощий шмель.

Бочком протиснувшись мимо автоматов, мы прошли в глубину зала, к неприметной двери размером с крышку от гроба. Парнишка тихонько в нее стукнул, и ответом ему было рычание тролля. Через секунду крошечная дверь распахнулась, и я почти ожидал увидеть какое-нибудь чудовище, но вышел просто менеджер с закатанными рукавами рубашки и начесом на лысине.

— Не говори мне, что он бумеранг поймал, — рявкнул он.

Шмель мотнул головой в мою сторону.

— А. — выдохнул менеджер с явным облегчением. — Прости, дружище, не заметил тебя. Эй, секундочку. Я тебя знаю. Это не ты был здесь на днях, когда у той кадрицы припадок случился? Ага, помню, ты был. Вместе с почтенным Корешком.

— С кем?

— О-нэака-сан. Господином Счастливчиком. Человеком, который смеется.

— Да, — сказал я. — Хотел вас о нем расспросить. С обеспокоенной миной он поманил меня в комнату размером с кошкин дом и захлопнул за нами дверь. Крошечный офис разительно отличался от игрового зала. Никаких ярких огней и зеркальных панелей. Тонкие стенки едва отгораживали звук, так что почти слышно, как мысли ворочаются; под потолком угрожающе низко болтался вентилятор, меся воздух. Я уселся на раскладной стул, который предложил мне менеджер. Сам он сел было по другую сторону стола, но вдруг замер и скривился. Пошарил в ящике, затем с грохотом задвинул его и глянул на меня с нескрываемым презрением. Сквозь стены прорывалась музыкальная тема из «Роки»[73] — гимн игровых залов патинко.

— Замри, мля, — прорычал менеджер.

Не успел я сообразить, что к чему, как он выпрыгнул из кресла, обогнул стол и выбросил вперед кулак. Я увернулся от удара в последнюю секунду, так что кулак его лишь скользнул по моему плечу. Я тоже спрыгнул со стула и изготовился к контратаке, приняв стойку «пьяная обезьяна».

— Это чё еще? — спросил менеджер.

— Я вас хотел спросить.

Он как-то странно глянул на меня, но промолчал. Вместо ответа он, все еще сжимая кулак, замаршировал по комнате к таблице на стене. Таблица эта была размером с татами, там и сям испещренная бесформенными коричневыми точками. Приколов что-то к таблице, менеджер секунду постоял, восхищаясь своей работой.

— Номер сорок два, — сказал он.

Я расслабился и шагнул к нему, чтобы глянуть поближе.

Таблица оказалась большим календарем.

А коричневые точки — дохлыми тараканами.

Их там были десятки, сбившиеся кучками на клетках дней. Таракан, которого менеджер только что поймал на моем плече, тихо шуршал лапками по бумаге. В клетке сегодняшнего дня было еще шесть тараканов, но те уже давно перестали бороться.

Обтерев руки о штаны, мужик с довольной мордой обернулся ко мне. У него, видать, сегодня удачный день, если судить по другим клеткам календаря.

— Интересное хобби, — сказал я.

— Раньше этажом выше у придурков из «Аум Синрикё»[74] был вербовочный пункт. Этим идиотам запрещено было прихлопнуть кухонного таракана, а вот травить газом людей в метро — это полный ништяк. Их давным-давно отсюда вышвырнули, но от тараканов так легко не избавишься. Мне с платы за аренду скидывают по сто йен за каждую тварюшку, какую я прибью.

— По-моему, у вас удачный месяц, — сказал я.

— Да вроде обычный. Эти мелкие засранцы в дождливый сезон обычно валом валят — блин, да я в прошлом июле озолотился. А в этом году дождя нет. Короче, бросай свои кости на стул и давай перетрем.

Таракан все шебуршился, но теперь уже медленнее — точно игрушка, у которой кончается завод. Я откинулся на спинку раскладного стула и приготовился перетирать, что бы это пи значило. Менеджер протянул мне свою визитку, которую я благоговейно изучил, как того требовал этикет, и рассыпался в извинениях по поводу того прискорбного факта, что своих визиток у меня нет. Судя по карточке, менеджера патинко звали Сонг Ли. Он уселся за стол, откинулся на спинку и скрестил руки на груди.

— Зачем ты сюда явился, я знаю, так что давай не будем хреном груши околачивать, — заговорил он с акцентом, который я не смог точно определить. — Много лет твой кореш был сказочным клиентом, и мы ценим его достойный уважения вклад в наши финансы и далее по списку, но пускай он со своим марамойством завязывает. Я в том смысле, что иначе ему кто-нибудь башку по самые гланды отчекрыжит. Я недавно дедушкой стал, так что я теперь не напрягаюсь, эдакая сентиментальная престарелая размазня; но не все такие добренькие. Если Корешок будет продолжать в том же духе, его в порошок сотрут.

— Я не понимаю, что вы говорите. Буквально.

— Слышь, я знать не знаю, какую чушню твой братан тебе впарил, но у нас выбора не было — только взять его за яйца. Можно бы и по-другому все обыграть, но мухоморов звать мне не по нутру. Кому надо, чтобы они тут всю малину перетряхивали и всех строили? Если клиенты это увидят, шарашка наша медным тазом накроется. Но твой друган, не может он так больше мухлевать.

— Мухлевать?

— Другого объяснения нет, — заявил Ли как нечто само собой разумеющееся. — Не знаю, в чем там у него фокус: мы покупаем только лучшие автоматы, и сейчас тебе уже не старые деньки, когда любой вислоухий ловкач с магнитом мог попробовать нас обуть. Но рано или поздно люди все приметят. И это не только я примечаю. Чесслово, у серьезных дядей патинко господин Корешок зарабатывает репутацию того еще попрыгунчика.

Я смотрел на мрачную физиономию Ли и размышлял: а что, если Гомбэй не врал? Может, и правда это его внезапное богатство — просто выигрыш в патинко? Если в драме Миюки — Боджанглз у Гомбэя роли не было, тогда, считай, нее мои теории коту под хвост.

— Знаю, знаю, — продолжил Ли, должно быть неправильно поняв мой ступор. — Ты думаешь: «Доказательств-то нет, покажите-ка мне монету или гнутый гвоздь». Но мне это без надобности. Мы же в суд не потащимся. Корешок это знает. Вот он тебя и послал сюда его яйца подстраховать. Так что можешь чапать прямиком в квартиру 412 в «Садах Риккю», 9-тёмэ, Комагомэ, и все это своему братану выложить.

Ли только что выдал мне адрес Гомбэя? Ли улыбнулся, обнажив потемневшие от никотина зубы:

— Удивлен, что знаем, где его конура? Я же говорю, кое-кто из моих приятелей заинтересовался этой его удачей. Если ему и дальше будет переть такая везуха, они могут просто в гости к нему заявиться. А вот это уже будет невезуха. Опять же идея не моя, я стараюсь притушить страсти, но долго так не протянется. Скажи другану, если он согласится быть тише воды, ниже травы, тогда пусть себе на здоровье играет в «Патинко счастливой Бэнтэн». Он мне нравится, и его психованная лыба — тоже, понимаешь?

— Я ему передам, — сказал я.

Дав мне адрес, Сонг Ли избавил меня от разъездов на мопеде от одного зала патинко к другому в поисках Гомбэя. Я бы его за это расцеловал, несмотря на желтые зубы и все дела.

— Ты ему передашь, — эхом отозвался Ли. — Но он не послушает. Если кто считает, что его фишка — комар носа не подточит, он как глохнет. Если завязать не сможет, ты ему скажи, пусть хоть чуть коней придержит. В отпуск съездит, в залах патинко на Гавайях потусуется, еще какой хренью займется.

— На Гавайях есть патинко?

— Мне откуда знать? Это ж твоя страна.

— Точно, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за понимание в этой неудачной ситуации. И удачи с тараканами.

Ли постучал костяшками по металлическому столу:

— Слишком долго я в этом бизнесе, чтобы в удачу верить. Так господину Корешку и передай.

И менеджер снова продемонстрировал мне желтую улыбку, а на другом конце комнаты подыхающий таракан снова засучил лапками на календаре в финальной попытке сбежать. Люди и тараканы — все одно: кое-кто просто не понимает, что его прищучили.

32

КИТАЙСКИЙ КРЕСТЬЯНИН И ДИКИЕ КОРОВЫ

Во времена, когда Токио еще назывался Эдо. Комагомэ славился вишневыми деревьями, но теперь здесь ничего примечательного нет. В конце концов я бросил попытки найти дом по адресу, который сообщил мне менеджер патинко, запарковал мопед на вершине холма у станции и спросил дорогу у полицейского. У большинства улиц в Токио названий нет, так что объяснять дорогу и следовать этим объяснениям — само по себе искусство, навык выживания в городе, для которого нужна почти фотографическая память, талант к картографии и развитое воображение. Секунды через три коп нарисовал мне карту, где вехами навигации стали мастерская но ремонту великов, ряд торговых автоматов и старая предвыборная агитка премьер-министра.

Комагомэ по токийским стандартам — город-призрак. Никаких огромных универмагов, армий школьников, покупателей или служащих. Нет ни сверкающих джунглей лав-отелей, ни сопурандо, ни залов патинко и караоке-баров. Миновав агитку премьер-министра Койдзуми[75] с его слишком оптимистичной улыбкой и зализанными седыми волосами, я зашагал по узкой длинной улице вдоль рядов закрытых магазинов уцененных товаров. Над головой у меня вытянулись сотни пластмассовых цветочков, тщась создать атмосферу праздничного сезона, но в это воскресное утро праздновать было особо нечего.

Пусть и необычные, объяснения копа оказались невероятно точны. Может, инспектору Арадзиро и его мальчикам в синей форме и не хватает мозгов, чтобы разделать под орех такие запутанные дела, как смерть Накодо и Миюки, но если бы вся работа на месте преступления сводилась только к тому, чтобы знать, как это самое место найти, токийские копы были бы лучшими в мире, без дураков.

По-моему, не такое место Комагомэ, чтобы парень вроде Гомбэя Фукугавы называл его своим домом; хотя опять же — мне сложно представить его где-нибудь, кроме как пустившим корни перед автоматом патинко. Свернув с улицы с магазинами, я углубился в переплетение жилых улиц. Рядом с небольшими многоквартирными домами торчали стойки с кучами великов, а с патио наверху свисали мобили с сохнущим бельем.

Комплекс «Сады Риккю» оказался скромной аквамариновой пятиэтажкой, выложенной снаружи чем-то вроде кафельной плитки. Глянув на почтовый ящик, чтобы уточнить номер квартиры Гомбэя, я зашагал вверх по наружной лестнице, такой узкой, что двоим не разминуться. Я представил, как на ней пытаются разойтись мужчина и женщина, застревают и торчат на этой лестнице до конца жизни. Влюбляются, женятся, рожают мелких лестничных детишек, стареют вместе. Настоящий городской роман двадцать первого века.

Остановившись у двери Гомбэя, я прислушался. Ни звука. Я постучал, сперва тихонько, потом громче. Тишина. Я украдкой осмотрелся. На другой стороне улицы уселась на провисшем телефонном проводе одинокая ворона, свысока на меня поглядывая. Она и была единственной свидетельницей того, что потом случилось.

Вытащив карточку членства в кливлендском «ХАМЛ»,[76] я сунул ее в щель между косяком и дверью. Отогнув язычок замка, я уже почти взломал дверь, как вдруг она распахнулась. Я вытянулся и сунул руки в карманы, прикинувшись, будто просто невинно тут стою, и все.

Роль невинной овечки никогда мне не давалась.

Если бы не она, руки у меня были бы свободны. А будь они свободны, я бы смог блокировать клюшку для гольфа, летящую прямиком мне в темечко. По крайней мере, смягчил бы падение чем-нибудь, кроме собственной морды. А при таком раскладе ничего не вышло.

Удар был не сильный, но вполне точный. Клюшка обрушилась на меня, а я обрушился на пол. Хотя меня оглушило, я вытащил руки из карманов и отполз назад к перилам. Понятия не имею, достаточно ли шустро я это сделал, чтобы избежать следующего удара клюшки, и видел я только звезды, раскиданные по подозрительно кроваво-красному небу.

Но второго удара не последовало. — Билли Чака? — спросил Гомбэй. — Ч-черт! Ты в порядке?

Я поднялся и ладонью вытер лоб. Кровь из одной раны попадает в другую. Это что, я теперь сам себе брат по крови? Беспонтовый вопрос номер восемьсот двенадцать.

Обхватив башку руками, я попытался оцепить ущерб. Крови море, но если рана на кумполе, так всегда бывает.

— Ты что тут делаешь? — спросил Гомбэй. По-прежнему сжимая клюшку, он стоял в дверях, улыбался, но выглядел совсем не счастливо.

Изнутри однокомнатная квартирка Гомбэя напоминала стойеновый магазин после землетрясения. Пол захламляли пробники одеколона «Гэтсби», упаковки зубной пасты «Дженет», нераскрытые пачки влажных салфеток «Наив», карманные складные палочки для еды и старые номера мужских журналов. На футоне валялись связки галстуков веселенькой расцветки, рисоварки в коробках и пузырьки, на этикетках которых поверх рисунков комично свирепых тигров и медведей расположились китайские иероглифы «сила» и «долголетие». Китчевые электронные будильники, мягкие игрушки в виде позабытых героев анимэ, дешевые керамические чайные наборы, крошечные стереодинамики в форме классических авто, бутылки второсортного сётю.[77] Гомбэю не обязательно было колотить меня по башке — с тем же успехом меня бы стошнило от одного взгляда на его клаустрофобное жилье.

Я прижал к голове полотенце, а Гомбэй пробрался на другой конец комнаты, чтобы убрать свое оружие в сумку к остальным клюшкам для гольфа. После этого он предложил мне пива, и тут я заметил, что в комнате есть еще маленький холодильник и даже крошечная плита, скрытая под завалами корзинок с шариками патинко. Отказавшись от пива, я кивнул на корзинки.

— Вроде незаконно забирать шарики из галереи? — спросил я.

— В той шарашке отказались их обменивать, — ответил Гомбэй. — Сказали, что я мухлевал якобы. Ну и к чертям собачьим, сказал я. Если мое мне не отдают, я просто заберу шарики.

— А ты мухлевал?

Улыбка Гомбэя изогнулась в какую-то новую загадочную форму.

— Сам как думаешь?

— Похоже, ты отхватил крупный выигрыш.

— Просто удача.

— Может быть.

— Может быть? Да ты глянь на все это барахло!

— Есть одна старинная китайская притча, — начал я. — У крестьянина сбегает корова. Все соседи его окружают, утешают, говорят, как неудачно все обернулось. «Может быть», — отвечает крестьянин. На следующий день его корова возвращается домой и приводит за собой восемь диких коров.

— Диких коров?

— Может, это лошади были, — ответил я. — Ну ладно, скажем, это лошадь привела за собой восемь диких лошадей. Тут соседи говорят крестьянину, какой он везунчик — у него же теперь девять лошадей. «Может быть», — отвечает крестьянин. На следующий день старший сын крестьянина ухаживает за лошадьми, и вдруг одна из них набрасывается на него, бьет копытом и ломает ему ногу. Все деревенские являются в гости и говорят крестьянину: «Как неудачно, что одна из этих мерзких лошадей сломала ногу вашему сыну. Он теперь всю жизнь будет хромать, как ужасно все обернулось». А крестьянин лишь отвечает: «Может быть». Назавтра в деревню является армейский вербовщик и заставляет всех старших сыновей идти с ним и сражаться с монгольскими ордами на севере. Но из-за сломанной ноги сына крестьянина вынуждены оставить. Все деревенские приходят к старому крестьянину и говорят: «Какой ты счастливчик, что твой сын сломал ногу и может остаться дома, а вот наши старшие дети должны воевать». Старый крестьянин лишь улыбается. «Может быть», — говорит он.

Гомбэй покачал головой.

— Знаешь, чему я всегда удивлялся? Если китайцы такие мудрые, чего ж они ноги не выучились мыть? Ты когда-нибудь приглядывался к ногам китайца?

— Что случилось в «Патинко счастливой Бэнтэн»?

— Ничего такого, с чем я не мог бы разобраться.

— Если ты их по-настоящему достанешь, они…

— Спасибо, — перебил Гомбэй. — Но я тут живу. Всю свою жизнь. Ты вернешься в Америку, а я по-прежнему буду здесь жить. Я уже давно играю в патинко и знаю, как тут все крутится.

— Тогда ты знаешь, что если якудза заявится сюда, клюшками для гольфа ты не отобьешься, — сказал я. — Но я пришел не для того, чтобы выяснять, мухлюешь ты или нет. Честно говоря, я наполовину готов тебе поверить. Время от времени каждому везет, может, и твоя очередь настала. Но про китайского фермера не забывай.

— Так о чем ты пришел поговорить?

— О том, что случилось в тот день, когда я брал у тебя интервью. Ты говорил, что встреча со мной принесла тебе удачу. Но я к этому никакого отношения не имею. Знаешь, Гомбэй, сдается мне, что весь этот мусор ты не в патинко выиграл. Ну, может, низкопробное рисовое бухло, сигареты и галстуки, но не навороченный костюмчик и новые часы. И уж точно не «Хонду Хоббит» — кстати, спасибо еще раз.

— Как он бегает?

— Бегает. Гомбэй, по-моему, все это барахло ты купил на деньги, которые спер у припадочной девчонки. Пока никто на тебя не смотрел, ты стырил у нее из сумочки конверт, набитый йенами, и сунул в этот свой занюханный плащ.

Гомбэй обвел взглядом комнату, но промолчал. Я дал ему пару секунд, чтобы переварить обвинение. Он не стал сразу отрицать, и я понял, что попал в точку. Но мне не хотелось с места в карьер давить на Гомбэя и играть в копа, потому что мне по-прежнему надо было выяснить связан ли он с Боджанглзом. Сомневаюсь, но торопиться с выводами я не собирался. Тут Гомбэй закрыл лицо руками и отвернулся. Он что, плачет? Этого я не ожидал. Если он Боджанглзу не сообщник, то, пожалуй, и понятия не имел, сколько его кража по случаю вызвала крови. А если все-таки Гомбэй сообщник, тогда у него целая куча причин реветь в три ручья.

— Сколько ты украл? — наконец спросил я. — Миллион йен? Может, два миллиона? Думаю, там мог быть и не один конверт. Блин, карманы у твоего плаща глубокие, а сумочка у девчонки была немаленькая. Сколько денег ты спер?

Гомбэй снова развернулся ко мне и опустил руки. Он не ревел и даже не просто улыбался. Как ни странно, он смеялся. Не мультяшный жуткий хохот злодея из второсортного фильма, не отчаянный смех человека, которому нечего терять. Просто смех. Смех подлинного веселья, может, с толикой облегчения. От этого я сам чуть не разрыдался.

— Ты меня поражаешь, — переводя дыхание, сказал Гомбэй. — С какого бодуна ты эту идею себе в голову вколотил?

— Это ты мне скажи.

— Ладно, кое-что я взял, — согласился он. — Но не деньги! Думаешь, если бы я набрел на пару миллионов йен, то рискнул бы это выдать? Думаешь, хвастался бы, нацепив красивые шмотки и покупая тебе подарки? Думаешь, я вообще остался бы в Токио, рискуя быть ограбленным? Забавно, с тех пор, как я заполучил эту физиономию, люди считают, что я кретин. Поверь мне, если бы я нашел столько капусты, ты бы в жизни больше не услышал про Гомбэя Фукугаву.

— Тогда что ты взял?

— Ничего такого, о чем стали бы жалеть.

— Что? — Мой голос стал жестче.

— Ты правда хочешь знать? — спросил Гомбэй. — Талисман на удачу. Дешевую мелкую фигурку, такие на храмовых барахолках продают. Один из Семи Богов Удачи.

До меня не сразу дошло. А потом шло и шло. Дошло до упора и еще чуть дальше.

— Даже не знаю, с чего это я ее взял, — удивленно сказал Гомбэй, вспоминая. — Просто взгляд на нее упал. Меня как дернуло. Бывает же такое. Ну и что?

— Фигурка, — пробурчал я.

— Ага. Дурацкая статуэтка. Вот такая примерно. Гомбэй дюйма на три развел большой и указательный пальцы.

— Дай угадаю, — сказал я. — Черная стеклянная штука. Типа из вулканической породы и вырезанная в форме Бэндзайтэн.

Глаза у него запали, будто хотели поглубже залезть в череп, — вот и все, чем он выдал свое удивление.

— Из какой породы?

— Так я прав.

— Ага. Но как ты узнал?

— Удачная догадка, — ответил я.

Не только Гомбэй не устоял перед желанием украсть идола Бэндзайтэн. Я вдруг сразу понял, что в 1945 году, когда офицер Такахаси и его головорезы напали на Храм Бэндзайтэн, случилось тоже самое. Чудесная статуэтка, которая, как полагают, изверглась из горы Фудзи, вовсе не потерялась во время пожара. Последние пятьдесят шесть лет она была у офицера Такахаси. Пока Миюки не стырила ее из особняка Накодо и не упрятала в собственную сумочку.

— Так что ты будешь делать? — спросил Гомбэй. — Напустишь на меня полицию? Расскажешь всем читателям «Юного Востока», что я — воришка?

Не обращая внимания на Гомбэя, я постарался все обмозговать. Бесполезно. В последние дни я так много думал, что все мысли кончились.

— Чака, ты еще здесь? — спросил Гомбэй.

— Ты отдашь мне идола. Прямо сейчас.

— Отдать тебе? А тебе он на кой сдался?

— Даже если весь день проболтаю, все равно не объясню. Скажу просто, что на кону — жизнь девушки. И может, еще моя, и, может, даже твоя.

— Серьезно?

Лучшим ответом была моя собственная физиономия.

— Ладно, — сдался Гомбэй. — Блин, эта штука мне без надобности. И все это барахло без надобности, если вдуматься. Хочешь, возьми пару тюбиков зубной пасты, может, еще шампунь. Думаю, журнал юге в разъездах, вроде тебя, всегда пригодится лишняя…

— Где статуэтка?

— Хорошо, мужик, полегче, — сказал Гомбэй, выставив ладони. — Вон в том шкафу, о'кей? Прямо за тобой. Только отойди в сторонку, и я ее достану.

В его голосе появилось что-то новое, придушенная хрипотца, но мне было плевать. Зуб даю — он связан с Боджанглзом, или с Человеком в Белом, или у него в шкафу пушка, или гадюка, или напалмовая бомба «М-69». Паранойя наступала по всем фронтам, тисками сжимая мне голову, — и пускай, если она удерживает меня на плаву. Кроме того, не надо быть параноиком, чтобы знать: никогда нельзя доверять чуваку, который все время улыбается, даже если это результат операции.

— Забей, — сказал я, выбросив руку и его притормозив. — Сам достану.

— Супер, — вздохнул Гомбэй. — Достань сам. Бред какой-то.

Не поспоришь. Бочком я подобрался к шкафу, не сводя глаз с Гомбэя. Он торчал как вкопанный в этом своем костюме «Зенга» с иголочки, наполовину удивленный, наполовину раздраженный. Наверное, соглашаясь на статью «Павшие звезды», он понятия не имел, во что ввязывается. Как и я, впрочем, но, пожалуй, никто из нас не знает, что на самом деле случится. Ни Амэ Китадзава, ни Накодо, ни Миюки. Ни Боджанглз, ни Афуро, ни Гомбэй. Ни даже китайский крестьянин.

Я дернул дверцу шкафа, но та не шелохнулась.

— Сначала толкни, — объяснил Гомбэй, явно разозлившись. — Нажми на нее, потом ручку поверни. Косяк слишком тугой. Дай я…

— Стой где стоишь! — рявкнул я. Гомбэй в отвращении вскинул руки.

Обращай я поменьше внимания на Гомбэя и побольше — на саму дверцу, я заметил бы четырехдюймовую круглую дырку, просверленную в верхнем углу. Но ее я разглядел уже потом.

Навалившись на дверь, я крутил ручку, пока не услышал щелчок. Потом дверь напрыгнула на меня, чуть не сбив с ног. Звук я услышал прежде, чем рассмотрел их, прежде, чем смог убраться с дороги. Всего раз я раньше слышал этот звук, в тот первый день в салоне «Патинко счастливой Бэнтэн». Только сейчас он был гораздо громче.

С оглушительным грохотом из шкафа на пол ринулась волна шариков патинко, точно гигантский металлический прибой ударил в берег. Волна стукнула меня куда-то иод коленки, достаточно сильно, чтоб слегка выбить из равновесия.

Я выровнялся как раз вовремя, чтобы словить второй удар по котелку. Рухнув, я еще успел смутно разглядеть ухмыляющегося Гомбэя, который замахивался клюшкой в третий раз, но я так и не узнал, огреб ли этот удар. Я очнулся гораздо позже с чудовищной головной болью, в совершенно темной комнате, заваленной шариками. Гомбэя давным-давно и след простыл.

33

ТРИ — ВОЛШЕБНОЕ ЧИСЛО

За окмном прошла семья, облаченная в легкие летние юката в багряных и золотых разводах. Семья поднималась по холму к храму Ясукуни — его массивные ворота тории освещались двумя здоровенными прожекторами, выжигающими в темпом небе гигантскую «X». Родители лет тридцати с хвостиком и их малыш направлялись на Митама Мацури, летний фестиваль. В поезде я видел его рекламные плакаты. Ночные танцы бонодори, дабы умиротворить души усопших, демонстрация боевых искусств, киоски с вареным угрем и якитори, карнавальные игры, «комната страха», пиво и сахарная вата. Хотел бы я тоже взбираться на холм вместе с этой семьей. А вместо этого торчу в книжном магазине «Ханран», вдыхаю воздух такой затхлый и тяжелый, словно его уже раз сто вдыхали.

— Вы на самом-то деле видели идола Бэндзайтэн? — спросил Кудзима.

Я покачал головой. Голове это пришлось не по нраву. Я просто рассказал профессору Кудзиме обо всем, что случилось, начиная с «Патинко счастливой Бэнтэн» и заканчивая тем, как я отрубился в куче шариков на полу захламленной квартиры Гомбэя. Выложил все свои теории, в том числе все, что мне понятно, и кое-что из того, что непонятно. Если бы я взялся рассказывать Кудзиме обо всем, чего я не понял, пришлось бы мне торчать у него до следующего летнего фестиваля.

— Не знаю, — промычал Кудзима. — Это возможно. Определенно это не невозможно. Но, так или иначе, без нужных исторических данных наверняка я не скажу. Невероятно, но не невозможно.

— Не думаю, что так уж невероятно, — парировал я. — Вот как я это понимаю. Когда в тот день в 1945 году офицера Такахаси пригласили на чай, монахи Храма Бэндзайтэн по доброй воле отдали фигурку. Вот только Такахаси решил, что, пожалуй, не стоит отдавать ее императорскому двору. Но ему надо было заставить эту вещицу исчезнуть, чтобы все было шито-крыто. И он спалил храм, начав со священника и монахов.

— Это не невозможно, — согласился Кудзима. — Но если у Такахаси уже была фшурка, зачем он остался снаружи, пока храм горел? И зачем потом ему было мчаться в горящее здание? Думаю, в этом аспекте происшествия в Храме Бэндзайтэн показания свидетелей вполне последовательны.

— Потому что ему надо было прикинуться, будто он ждет решения монахов, — ответил я. — Такахаси не мог выдать, что монахи уже отказались от идола. Но он забежал в горящий храм и разрушил любые подозрения, которые могли бы возникнуть, когда фигурку не нашли. Ему пришлось так поступить, чтобы доказать свою абсолютную преданность императору и его священной миссии: «семь жизней на службу нации» и все такое. А уж если Такахаси готов был пожертвовать собственной жизнью и ворвался в горящее здание, никто бы не заподозрил его в краже идола Бэндзайтэн.

— Любопытная интерпретация событий, — сказал Кудзима. — Из вас вышел бы первоклассный историк. Но вот загвоздка: судя по тому, что вы мне рассказали, ваша интерпретация не такая уж беспрецедентная.

— Давным-давно Боджанглз рассудил так же, — согласился я. — После разговора с семьей Китадзава до меня дошло, что Боджанглз еще тогда, много лет назад, с первой женой Накодо пытался устроить что-то вроде того, что он делает сейчас. Амэ тоже упоминала Человека в Белом, хотя, по правде сказать, я понятия не имею, как она утонула в 1977 году. А вот что касается последних дней, тут, думаю, я разобрался. Боджанглз заставил Миюки украсть фигурку из дома Накодо, но отдать ее Миюки не успела, потому что Гомбэй Фукугава, мой герой «Павших звезд», свихнутый на патинко и, как выяснилось, клептоман, спер идола из сумочки Миюки. А Боджанглз этого не знал. Вот почему он разнес квартирку Афуро, вот почему он устроил погром в доме Накодо, прежде чем его замочить. Боджанглз столько усилий на это ухлопал, что теперь все отчаяннее ищет эту идиотскую фигурку. Боджанглз все отчаяннее, все безрассуднее и все опаснее.

Кудзима испуганно сморщился.

— Думаете, Боджанглз — та странная фигура в белом? — спросил он.

— В яблочко, — ответил я. — Допустим, сразу после судорог Миюки он заявился в «Патинко счастливой Бэнтэн» — может, там он меня и увидел. Или просто разнюхал, что это я вызвал «скорую». Накодо сделал так же, прежде чем затащить меня в свой особняк в Арк-Хиллз.

— И вы думаете, что к вам в номер этот тип вломился, чтобы найти пропавшую статуэтку Бэндзайтэн?

Я кивнул — медленно, чтобы голова не так болела.

— Но он точно ваш номер обыскивал?

— Ну, он его не разнес, как у Накодо и Афуро. Но обыскать мог практически в любое время в последние несколько дней. Ясно ведь, что со взломом у него проблем не было.

Кудзима нахмурился:

— Но зачем приходить второй раз? Трое мужчин в холле, написанные послания… Чего он рассчитывал добиться эдакой театральностью?

— Без понятия, — ответил я. — Может, хотел меня напугать, показать, кто тут главный. Не знаю я.

— И зачем гнаться за второй девушкой — Афуро, так ее зовут?

— Этого я тоже не понимаю.

— И вы понятия не имеете, кем может быть этот Боджанглз, кроме его склонности одеваться в белое и способности, гм, вызывать неожиданные судороги?

— Думаете, я не знаю, как нелепо это звучит?

— А в полиции вы были?

— Смотрите выше.

Профессор Кудзима глубоко вздохнул и потер глаза. Я-то надеялся, что подберусь ближе к разгадке, если удостоверюсь, что в 1945 году Такахаси вполне мог стырить идола. Но разговор с Кудзимой лишь заставил меня понять, как далеко мне еще до любых разгадок. Каждый раз, как я пытался собрать головоломку, у меня оставались лишние кусочки. Может, я и знаю, что в 1945 году стряслось с монахами Бэндзайтэн, но я вес равно не понимал, каким образом это связано с гибелью Амэ Китадзава в 1977-м или смертью Миюки в 2001 году. Однако эти смерти точно между собой связаны.

Или нет. Недавно у меня был двенадцатичасовой приступ, я пострадал от зверского удара по кум полу, и, может, эти происшествия эффективно положили конец моей жизни в роли здравомыслящего, психически уравновешенного человека. Может, я теперь до конца дней своих стану нести чушь о Человеке в Белом и о том, что это он виноват в смерти всех мужчин, женщин и детей, утонувших со времен эпохи Токугавы и до наших дней; и что все эпилептические припадки, кроме вызнанных мультяшками «Покемон», — тоже его вина.

— Ну и что вы предлагаете нам сделать? — спросил Кудзима.

Черт, хотел бы я знать. Я глянул вокруг — столько книжек, и ни от одной нет толку. Почему никто не написал «Секреты шантажа для чайников»? Пае «Руководство для идиотов по Богам Удачи и судорогам», когда оно вам нужно?

— Секундочку, — пробормотал я. — Точно. Книга.

— Книга?

— Вы же мне сказали, что однажды кто-то пытался написать книгу о происшествии в Храме Бэндзайтэн? Книгу, которая так и не вышла в свет.

Кудзима поднял бровь и поправил очки:

— Верно. Насколько я в курсе, определенные правые группировки надавили на издателя, и тот решил, что книжка не стоит хлопот с ее публикацией.

— Как в точности «надавили»?

— Деталей я не помню, но, скорее всего, применили обычную тактику. У издательства паркуют грузовик с мегафонами и круглые сутки клевещут во все горло. Если это не срабатывает, правые вламываются в офис, разбивают все в щепки и угрожают служащим. Но я же говорю, что в этом деле подробностей не помню.

— У компании «Осеку» могли быть союзники в правом крыле?

— Конечно. Строительная индустрия давно при необходимости использует шишек из правого крыла и якудза, либо для того, чтобы покончить с забастовками, либо…

— А имя издателя помните? Кудзима покачал головой:

— Интересно, к чему вы клоните своими расспросами?

— Подумайте-ка, — начал я, пытаясь мысленно разложить все по полочкам. — Скажем, в этой книге говорилось не только о происшествии в храме. Вы говорили, что о нем уже писали раньше, хотя особой известностью оно не пользовалось. Скажем, эта новая книга должна была раскрыть, что старик Накодо — это офицер Такахаси. Клану Накодо кто-то настучал про эту книжку, и они решили воспользоваться своими связями, чтобы книжка никогда не вышла в свет. Сдается мне, что с идеологической, исторической или еще с какой точки зрения правые группировки ничего против этой книжки не имели — Накодо их просто использовали.

— Нуда, это возможно, но…

— Но наш покопанный автор не отказался от книжки и не стал спокойненько жить себе дальше, — перебил я. — Он еще тверже вознамерился погубить семью Накодо. Превратил это в дело своей жизни. А может, это был вовсе не сам автор, а просто тот, кто видел книгу до публикации. Может, редактор или, блин, не знаю — в общем, кто-то. Вот что я думаю: надо глянуть на тех, кто связан с этой книгой, и получим нашего Боджанглза. Кудзима, можно с вашего телефона позвонить?

— Конечно, — ответил он.

В голосе его сквозило удивление — я понял, что он считает мою новейшую теорию совершенно чокнутой, но тратить время на убеждения я не мог. Кудзима плюхнул на письменный стол здоровый черный телефон. Подняв трубку, я уже взялся набирать номер Ихары, когда вдруг остановился.

— Гудка нет, — сказал я.

— Нет? — спросил Кудзима, прикинувшись удивленным, чтобы скрыть смущение. — Ах да. Боюсь, что возникло, как бы это сказать, маленькое недопонимание по поводу моего счета в телефонной компании.

— Плевать, — сказал я, вспомнив, что у меня еще есть розовый мобильник Афуро. Выудив его из кармана, я нажал кнопку «включить». И вдруг все сошлось, после моей бесконечной беготни по кругу, бестолковых переживаний и пространных теорий. Простое нажатие кнопки, и раз! — все сошлось.

Сердце у меня не екнуло, не захотелось вопить от радости, ничего такого. Ни ликования, ни облегчения. Только разочарование. По большей части разочарование в себе самом, а еще в человеке, сидящем напротив меня.

Как только я врубил мобильный, он затрезвонил. Я уже собрался ответить, но увидел, что это не входящий звонок. Телефон наигрывал симпатичную мелодию под названием «Незнакомцы в ночи». И это значило, что Афуро — в радиусе двадцати пяти метров от меня. То есть здесь, в «Ханране».

Отключив телефон, я сунул его обратно в карман.

Кудзима наклонил голову:

— Что-то случилось?

Я промолчал. Сказать-то было нечего.

Кудзима уставился на меня через стол, брови нахмурены, рот скрючился в ожидании слов, которые все никак не выйдут наружу. Так мы и сидели в сумрачной пыльной комнате и глазели друг на друга, казалось, несколько минут. На самом деле прошло, наверное, меньше четырех-пяти секунд.

А потом время шатнулось вперед, и почти одновременно произошло несколько событий.

Вдруг сдохли лампы над головой. Я услышал, как открылся ящик стола. Я спрыгнул со стула. С другой стороны стола вспыхнуло, и в плечо мне врезалось что-то горячее. В ушах зазвенело, я крутанулся, а потом бац — я на полу, а надо мной стоит Кудзима, невидимый впотьмах, лишь отражаются в очках уличные фонари. Еще я еле-еле мог разглядеть у него в руке пушку, металл дула поблескивал в темноте. Интересно, подумал я, жива ли еще Афуро, и тут снова вспыхнуло. Кишки разорвала жгучая боль, а глаза у меня закатились, точно сбежать хотели, не желая видеть то, что вот-вот случится. Но когда раздался третий выстрел, я все увидел.

34

ТЫСЯЧА ЛИЦ БЭНДЗАЙТЭН

С неба рушатся тысячи бомб, уничтожая целый город, и все равно каким-то чудом некоторые здания остаются нетронутыми. По передку игрового автомата патинко сыплются тысячи серебряных шариков, но несколько счастливчиков так и не падают на дно. Рождаются миллиарды людей, попадая в сложную игру шансов: игру, правила которой скрыты и вечно меняются, игру, в которой выигрыша нет, есть лишь окольные пути к проигрышу. И все же кое-кому из нас достается временная победа. Кое-кто из нас умудряется играть еще долго после того, как шансы говорят, что с нами должно быть покончено. Кое-кому из нас везет.

Однажды Гомбэй спросил меня, считаю ли я себя удачливым, а я ответил — мол, не знаю, что такое удача. Теперь у меня было рабочее определение. Удача — это когда в четырех футах от твоего носа кто-то держит пушку, наставляет ее на тебя и стреляет, а ты все же не умираешь. Удача — это когда ты не только не умираешь, но даже не ранен. Удача — это когда выстрел, который должен был покончить с тобой, заклинивает пушку. И еще удача — когда пушка взрывается, оторвав руку мужику, который эту самую пушку держит.

Если, конечно, вы не тот мужик с пушкой.

Когда замигал и снова включился свет, профессор Кудзима пялился на остатки собственной руки с молчаливым изумлением подлинного неудачника, который, даже будь на кону его жизнь, не догадался бы, как это прежде функциональная и обычная часть тела вдруг превратилась в месиво из костей, разодранной плоти и крови, в бесполезную массу, которую можно было распознать как бывшую руку только по большому пальцу и мизинцу, все еще дергающимся на культе, словно щупальца омара.

Я попытался встать с пола и почувствовал, как сквозь общее жжение рвется дикая боль. С плеча на грудь ползло красное пятно, сливаясь с кровавым пятном на животе, и такая расцветка на рубашке напомнила мне карпа кохаку в пруду Накодо. Не настолько мне повезло, чтобы избежать двух первых выстрелов Кудзимы, но, видимо, нельзя всю дорогу выигрывать.

Мои трепыхания оторвали Кудзиму от созерцания отсутствующей руки. Не успел я встать на ноги, как он рванулся вперед и нацелился пнуть меня в череп. Он не промазал, и это был, пожалуй, сильнейший пинок, какие я получал от историков. От удара я грохнулся на раненое плечо и заорал. Должно быть, удача моя уже почти сошла на нет, потому что Кудзима ухитрился еще пару раз заехать мне по почкам и разок по затылку. А после этого я бросил считать. После этого я вообще бросил что-либо делать.

Но в сознании я был достаточно долго, чтобы увидеть, как профессор заковылял по комнате и попытался сдвинуть с дороги книжный шкаф. С одной рукой выходило неловко, но Кудзима уперся в шкаф плечом и наконец отодвинул его в сторону, открыв дверь за шкафом. Затем профессор снова приблизился ко мне, здоровой рукой схватился за мой воротник и потянул. В мозгах у меня смутно брезжило, что истекающему кровью парню, которого тащат по полу, надо бы посопротивляться, пока Кудзима его не прикончил. Идея хорошая, по заставить мое тело повиноваться указаниям было все равно что орать на героев ужастика на экране.

Башка у меня перекатывалась из стороны в сторону, и, пока тело мое задом наперед со стуком прыгало вниз по лестнице, я слышал собственные стоны и вопли, но ничего не чувствовал. Я просто глазел вверх на носки собственных ботинок и будто со стороны отмечал, что, судя по кровавому следу, который я оставлял за собой наподобие улитки, парень, которого тащат по лестнице, теряет угрожающее жизни количество драгоценной телесной влаги.

Наверное, мы добрались до конца лестницы: я заметил, что больше не двигаюсь. Кудзима включил свет, и вдруг из каждого угла комнаты на меня уставились сотни глаз. Некоторые — размером с серебряный доллар, другие, — не больше булавочной головки, блестящие тусклые — все они принадлежали одной женщине и, по-моему, не особо удивились. После всего, что за сотни лет наблюдала Бэндзайтэн, вряд ли ее брови поднимутся в изумлении при виде гайдзина, подыхающего от огнестрельных ран. Здесь, в подвале «Ханрана», Кудзима собрал удивительную коллекцию: от трехфутовых бетонных статуй и резных деревянных кукол до крошечных золотых Бэндзайтэн, какие впору цеплять как брелок на ключи. Все инкарнации богини, какие только можно вообразить, но, видимо, все же не та Бэндзайтэн, которую искал профессор.

В подвале было пусто, если не считать идолов и несколько раскиданных картонных ящиков. Не знаю, были в этих ящиках книги, фигурки Бэндзайтэн или страницы незаконченной рукописи профессора. Тут в поле моего зрения снова явился Кудзима, таща за собой здоровенную квадратную алюминиевую канистру. Спокойно опустив ее на пол, он шагнул вперед и наклонился глянуть на меня поближе. Лицо у него кривилось от боли, а по восковой коже струился пот, точно воду из полотенца выжимали, но взгляду профессора был жесткий и настороженный, полностью сосредоточенный на следующей задаче. Вот сейчас, подумал я, самое время парню на полу как следует врезать ногой профессору подколенку. Вот сейчас, может, для парня последний шанс, подумал я.

Но чувак на полу меня не услышал, в отличие от чувака, стоящего надо мной. Словно в наказание за мои мысли, Кудзима пнул меня в живот, а потом в морду. Я услышал слабый треск, но почувствовал лишь зуд и отстраненное неудовольствие. До парня на полу было просто не достучаться.

Из-за ударов Кудзимы я сдвинулся так, что теперь пялился на стену позади себя. А на меня пялились новые глаза. В углу над маленьким столом к стене были приколоты фотографии и желтеющие вырезки из газет. Амэ Китадзава рядышком с Накодо на фоне массивных деревянных ворот тории: он — с улыбкой до ушей, она — застенчивая, стесняется камеры. Портреты Миюки были по большей части расплывчатые и темные, точно снятые скрытой камерой — скорее всего, одним из тех крошечных фотоаппаратов, какие продают в специализированных магазинах «Акихабара». На некоторых фотографиях была и Афуро — сидела рядом с Миюки в баре кафе «Акрофобия», насколько я понял. Все люди на снимках улыбаются, дошло до меня, и все они мертвы.

Потом раздался плеск, и я безошибочно унюхал бензин. Я изо всех сил старался не закрывать глаза, наблюдая, как профессор там и сям поливает комнату бензином, вдоволь намочив армию фигурок Бэндзайтэн. Оставшийся бензин по большей части достался мне. Я вдыхал запах, слышал, как бензин плещется по моему телу, но ничего не чувствовал. И решил, что это хороший знак. Если уж я не чувствую, как бензин заливает открытые раны, может, через несколько секунд не почувствую, как горю заживо. Может, ровно на это и хватит остатков моей удачи.

Уронив пустую канистру на пол, Кудзима подошел к столу и пошарил в ящике. Его самоконтроль отчасти слабел, потому что он вдруг взвизгнул, как пес, которому наступили на хвост. Хныча, Кудзима вернулся, сжимая коробок спичек. Открыть их одной рукой — то еще дельце, но профессор справился, стиснув коробок в зубах. Вытащив одну спичку, он разжал челюсти и уронил коробок на пол. С сухим треском спички рассыпались по полу, а Кудзима отступил на пару шагов, в последний раз оглядывая комнату, словно проверяя, не забыл ли чего.

Должно быть, забыл, потому что бросил спичку, наклонился и стал шарить по моим карманам. Вновь тявкнул и, плюясь, разразился серией полузадушенных криков, но, по-моему, себя он уже не слышал. Свет надо мной обрисовывал силуэт его уродской культи, с нее мне на лоб капала кровь — точно извращенная версия китайской пытки водой. Вероятно, это месиво из порванного мяса адски болело, и я уже слегка пожалел было Кудзиму, когда какая-то укромная извилина в моей башке напомнила мне, что этот чувак подстрелил меня, избил и собирается спалить.

Профессор нашел то, что искал. Розовый мобильник. Ткнул большим пальцем в кнопку «включить», и подвал наполнила мелодия «Незнакомцев в ночи». В углу, отставая на полтакта, эхом отозвался второй телефон. Вытащив из цветастой сумочки телефон Афуро, Кудзима вырубил оба мобильника и сунул их в карман своего вельветового пиджака.

А потом вернулся к спичкам.

Подняв спичку с пола, Кудзима приставил ее к переднему зубу и чиркнул. Искра, потом огонек. А потом мимо физиономии Кудзимы пролетел густой клуб дыма, и огонек сдох. Профессор тявкнул, брызгая слюной. И поднял с пола еще одну спичку.

Тут-то я и заметил, что на картонном ящике восседает Человек в Белом. Одна нога с геометрической точностью закинута на другую, в бледных длинных пальцах зажата коричневая сигаретка. Человек в Белом молчал, и лицо его было бесстрастно.

Почему-то Кудзима его даже не замечал. Он снова чиркнул спичкой о зуб, и снова народился огонек, чтобы заглохнуть в облаке дыма, которое выдохнул Человек в Белом. Хотя щеголеватый человечек был всего в паре футов от профессора, тот сто не видел, лишь таращился на почерневший кусочек дерева — озадаченно, как и на свою взорванную руку.

Еще три раза повторилась эта странная пантомима. На финальной попытке морда у Кудзимы чуть в узел не завязалась от боли, разочарования и недоверия. Хныкал он уже не переставая и взвизгивал все чаще. Потом вдруг заковылял вверх по лестнице, свесив вдоль тела бесполезную руку и оставляя за собой кровавую дорожку. Грохнув напоследок дверью, он исчез.

Глянув на меня сверху вниз, Человек в Белом затушил сигарету о подошву и аккуратненько бросил окурок на пол. Потом сунул в тонкие губы новую сшарету, извлек зажигалку и прикурил, взмахнув рукой, точно птица лапкой. Я начал жалеть, что Кудзима не поджег всю шарашку, потому что вдруг стало зверски холодно. Я немного потрясся и постучал зубами, а потом медленно потеплело, как будто солнце явилось из-за туч. Я закрыл глаза, тело мое словно плыло в мягком течении, тихо скользя по глубокой темной реке. Где-то вдалеке открылась дверь, по ступенькам застучали шаги. Я услышал свое имя и увидел, что надо мной стоит Афуро, широко распахнув глаза в темноте. А за ее спиной на картонном ящике сидел Человек в Белом, закутавшись в кокон из дыма, но девчонка его так и не увидела.

35

ПОХОРОНЫ ПАТИНКО

Когда наконец пошел дождь, он не прекращался много дней. Просто лился и лился: бесконечные косые серые полосы, окутавшие мутный горизонт. В те дни я лишь сидел и наблюдал, как по окну струится дождь, как он заливает тротуар внизу, как по улице текут сотни зонтиков, кружась и перемешиваясь на зебрах переходов, словно листья, подхваченные водоворотом. А по ночам я прислушивался к ритмичному стуку дождя по стеклу — звук одновременно одинокий и утешительный, звук, который в общем-то говорил все, что можно сказать.

Все то время, что я поправлялся в больнице, я мог бы провести, слушая дождь, но была еще куча посетителей, которые приходили и уходили, и у всех у них были вопросы. На одни вопросы я решил ответить, на другие — нет. Были еще такие, ответить на которые я не мог и по сей день не могу.

Больше всего вопросов было у инспектора Арадзиро. В первый раз он заявился один и спрашивал, почему Кудзима стрелял в меня и где, по моим соображениям, он может прятаться. Я дал Арадзиро все ответы, которые, по моим представлениям, могли быть ему понятны, и сказал, что Кудзима погонится за Гомбэем, если уже не погнался, потому что теперь профессор в курсе, что у Гомбэя — фигурка Бэндзайтэн. Арадзиро состроил забавную мину и больше вопросов не задавал. Если и в палате были медсестры, инспектор показушно заботился о моем здоровье, но когда он пялился на меня, я безошибочно распознавал проблеск удовлетворения в его глазах: вот он я, валяюсь на больничной койке с двумя огнестрельными ранами, двумя треснувшими ребрами, сломанным носом, рассеченной губой и шестнадцатью швами на лбу.

— Диву даюсь, что это старье умудрилось выстрелить хоть раз, не говоря уже о втором, — хихикал Арадзиро. Оказалось, что Кудзима подстрелил меня из «Тайсё 14 Намбу», пистолета наподобие «люгера», какими в дни Второй мировой пользовались японские офицеры. — Почти всегда эти музейные экспонаты заклинивают на первом же выстреле, особенно если они лет пятьдесят с лишним валялись без дела. Наверное, вам просто не повезло.

— Может быть, — ответил я.

— С другой стороны, вы не загнулись от двух ран и большой потери крови. Так что, может, вы удачливее, чем думаете.

— Может быть, — повторил я.

Перед самым уходом Арадзиро швырнул мне газету.

Когда он ушел, я прочел, что Гомбэй Фукугава, забитый насмерть, был обнаружен в своей квартирке в Нипггори. О Кудзиме или статуэтке Бэндзайтэн газета и не заикнулась. Никаких упоминаний о том, как смерть Гомбэя связана с гибелью Миюки и господина Накодо. В статье говорилось только, что копы допрашивают хозяев галерей патинко, куда регулярно захаживала жертва. Если верить источникам из токийской городской полиции, Гомбэй, видимо, открыл новый способ мухлежа, который невозможно засечь, и в последнее время нажил себе кучу врагов в мире патинко. Подозревали, что именно это и послужило мотивом убийства.

Ясное дело. Гомбэй вообще-то не мухлевал, но меня не удивило, что копы ухватились за версию патинко. По натуре своей инспектор Арадзиро и ему подобные избегают сложных сценариев, как кошки избегают воды, а вампиры — солнца.

Напоследок в статье говорилось, что совсем недавно была седьмая годовщина смерти Айко Симато, она же Лайм, которая пела в дуэте вместе с Гомбэем. Выяснилось, что эта годовщина пришлась аккурат на тот день, когда я встречался с Гомбэем в «Патинко счастливой Бэнтэн», — жаль, что я раньше не сообразил. Выполни я домашнюю работу, был бы немного чутче и подождал бы с интервью по крайней мере до следующего дня. А значит, я не стал бы свидетелем припадка Миюки, а если бы не я, думаю, и Гомбэй припадка бы не заметил. А значит, не спер бы идола и, скорее всего, но сей день торчал бы перед каким-нибудь автоматом патинко. Но такие мысли могут далеко завести. Мир безнадежно сложен, и все факты узнаешь, когда уже слишком поздно. Я старался делать то, что считал правильным, а больше ничего сделать и нельзя.

Кое-кто из журналистов пронюхал, что я последним взял интервью у Гомбэя, и предложил купить у меня статью, но плевать мне было, сколько корзин с апельсинами они присылали — а именно их всегда присылали; я заявил, что придется им прочесть интервью в следующем номере «Молодежи Азии». Это сработало, потому что отзвонилась Сара и заявила, что, хотя я упустил свой рейс и не уложился в сроки, в Кливленде меня все равно будет ждать работа. Дело в том, что японская пресса так упорно названивала в офис «Молодежи Азии», что пришлось им превратить заметку о Гомбэе на триста пятьдесят слов для цикла «Павшие звезды» в очерк на семь тысяч слов. Тот же, кто предложит за нее больше всего денег, потом выпустит статью в Японии. Еще удивительнее было то, что Саpa по правде сказала «до свидания», прежде чем повесить трубку. К тому времени, как я оправился от шока настолько, чтобы ответить тем же, она уже отключилась.

Мне пора было браться за ум и за ручку с бумагой, чтобы писать про Гомбэя, но самое смешное — даже после всего, что случилось, я мало что мог рассказать про этого чувака. Гомбэй любил патинко, водились у него кое-какие забавные мыслишки насчет удачи, был он отчасти клептоман и не вовремя стырил не ту штуку, по ходу дела причинив много вреда куче людей. Сколько слов вышло?

Инспектор Арадзиро навестил меня еще разок. Объявился он посреди ночи, и текло с него, как с потопшей крысы. Он рассказал мне, что наконец обнаружили Кудзи-му. Нашел его управляющий гостиницы в Кёбаси. Мужик делал обход и заметил, что кто-то взломал запечатанный номер в подвале. Внутри нашли труп Кудзимы, и из-за четырех деталей этого дела у Араздиро разыгрался ишиас.

Первое: при вскрытии в легких Кудзимы обнаружили воду, то есть он, видимо, утонул, а потом его каким-то образом перевезли через весь город и сунули в пустой гостиничный номер. Второе: судя по записям камер слежения, в то время, когда это произошло, в гостиницу никто не заходил и из нее не выходил. Третье: запечатанный номер взломали изнутри, а не снаружи. И четвертое: гостиница была та самая, где остановился я, — отель «Лазурный», и Арадзиро это бесило, хотя он сам не мог сказать почему.

Рассказав мне все это, он показал мне фотографию с места преступления. Труп Кудзимы осел на низком деревянном столике, который стоял меж двух изукрашенных напольных подушек, обернутых в пластик. На другом конце номера виднелась полуоткрытая дверь, и я узнал комнату, в которой побывал во время своего двенадцатичасового припадка. Потерев налитые кровью глаза, Арадзиро спросил, что я обо всем этом думаю. Я ответил, что у меня в запасе только отстойные теории и недоделанные идеи, и все они непростые, а в девяти случаях из десяти простой ответ — верный ответ. Так что, если только Арадзиро не решит нарисоваться в редакции в Кливленде, чтобы посоветовать, о каких новых кремах от прыщей мне сочинить заметку, я оставлю расследование ему и прочим копам.

Добрых десять минут Арадзиро сверлил меня взглядом, потом изобразил усмешку на толстой роже и напомнил мне о своей грядущей пенсии. А потом вразвалочку прошелся по комнате, сунул в уголок рта сигарету и щелкнул выключателем, оставив меня в темноте, наедине с шумом дождя.

То была последняя ночь, что я провел в одиночестве, потому что на следующий день у меня появилась соседка. После обеда явился адмирал «Морж» Хидэки, по-прежнему одетый в свой модный китель, и принес с собой корзинку апельсинов и маленький аквариум с моей подружкой из «Сада Осьминога». Я извинился за все неприятности, что причинил отелю «Лазурный», но Морж уверял, что извиняться следует ему. Забавно — он так и не смог толком объяснить, за что же ему надо извиняться. Я надавил, и Морж выдал туманные заявления о том, что он, возможно, не то чтобы все рассказал мне о гостинице, особенно о портрете Бэндзайтэн в подвале и о нежеланных гостях, которых эта картина подчас привлекает. Когда я спросил, не о Человеке ли в Белом и трех его прихвостнях он говорит, Морж просто заявил, что политика гостиницы запрещает ему обсуждать сверхъестественные явления.

— Сверхъестественные? — переспросил я.

Дернув разок усами в ответ, Морж сверился со своими карманными часами, пожелал мне скорейшего выздоровления и скорейшим же образом сделал ноги. В своем аквариуме рыбка медленно нарезала круги, оглядывая комнату и выдувая беззвучные «о».

Морж оказался не единственным моим доброжелателем. Выкроив время из своего напряженного расписания подсматривания и подслушивания, ко мне заскочил детектив Ихара, чтобы лично доставить кое-какую информацию, о которой я просил, и очередную корзинку апельсинов. Он даже был настолько любезен, что дал мне пятидесятипроцентную скидку на информацию — тариф для инвалидов, как он это назвал. Знал бы я, что Ихара бывает так великодушен, — давным-давно бы подставился под пулю.

Ихара сообщил мне две вещи, и обе они подтверждали мою теорию о том, что именно заставило Кудзиму так свихнуться, что он разыграл мудреную схему мести, из-за которой в итоге я чуть не истек кровью в подвале букинистического магазина.

В первую очередь сыщик поведал мне о неопубликованной рукописи под названием «Сожжение Храма Бэндзайтэн: оценка ряда событий, приведших к самому темному часу в истории Токио и к его нынешним последствиям». В 1989 году издательство «Суфося Лтд.» должно было опубликовать эту книгу, но ребята остановили печатные прессы, когда угодили под пресс фанатиков из правого крыла. Автором книжки был сам Кудзима, как вы, наверное, догадались по растянутому названию. И как вы, наверное, догадались, ходили слухи, что эти самые правые фанатики связаны с компанией «Осеку».

И во-вторых, я узнал, что семье Накодо мало было сорвать публикацию книги: желая гарантировать, что их грязный секретик никогда не выплывет на свет божий, они захотели основательно дискредитировать Кудзиму. Ихара нашел ту студентку, которая заявила, что Кудзима платил ей за сексуальные услуги. Как ее зовут, я забыл, но имя и не важно. Узнав, что у нее дом в богатом пригороде Сэтагая и что сейчас она работает независимым консультантом на компанию «Осеку», я понял псе, что надо, о том, как профессора Кудзиму выперли из университета Нихон.

Откуда Кудзима пронюхал, кто такой на самом деле старик Накодо, я так и не узнал. Может, профессор сказал мне правду: не так уж трудно раскопать даже самые загадочные факты, если ты готов попотеть, состыковать эти факты — вот что трудно. Насколько я понял, в какой-то момент профессорская одержимость семьей Накодо и офицером Такахаси перешла в одержимость самим идолом Бэндзайтэн. Может, Кудзима думал, что, заполучив идола, раз и навсегда докажет, что еще тогда, много лет назад, он был прав насчет Такахаси/Накодо. А может, все было еще сложнее. Может, Кудзима верил, что у фигурки богини и впрямь есть волшебные свойства, что ее владелец находится под зашитой богини Бэндзайтэн.

Если так, то профессор жестоко ошибся насчет этих свойств, ибо все, кому доставалась статуэтка, теперь мертвы. Все, кроме Такахаси, офицера ужасной Кэмпэйтай, который почти шестьдесят лет назад заварил всю эту странную кашу, а теперь превратился всего лишь в безобидного старикана, рассекающего на инвалидном кресле. В районе Минато он всех переживет, а может, и всех нас тоже.

Как вы это объясните, госпожа Золотая Рыбка? Ваши сухопутные обычаи — для меня бездонная загадка.

Мало с вас толку, госпожа Рыбка. Но ты же не скажешь, что я — плохой слушатель.

Разговоры, что я вел с Афуро, были гораздо живее. Она никогда не притаскивала апельсины, зато являлась каждый вечер, удивительным образом подгадывая так, что ее визиты всегда совпадали с ужином. О чем бы мы ни говорили — а говорили мы обо всем подряд, — в какой-то момент мы всегда обменивались следующими репликами.

— На вкус это варево отвратно, — говорила Афуро. — Как же ты поправишься, если будешь лопать такое дерьмо?

— Я его не лопаю, — отвечал я. — Ты лопаешь.

— Угу, — соглашалась она. — И все равно. Вспоминая наши разговоры, я поражаюсь, как же это я не сообразил, что Афуро эти визиты были нужны так же, как мне. Постепенно до меня дошло, что Афуро и не заикалась о друзьях, не считая Миюки, наотрез отказывалась говорить о своей работе и ловко увиливала от вопросов о своей родне в Мурамура. Несмотря на сленг и девчачий видок, Афуро оказалась человеком умным и очень необычным, совсем как Сара давным-давно, когда та пришла к нам в «Молодежь Азии». Афуро — редкая штучка, из тех, кто никогда не стремится чем-то выделиться, но все равно выделяется. А это значит, что впереди у нее жизнь не из легких и, может, она уже потихоньку привыкает к мысли о том, что ей никогда не избежать некого врожденного одиночества.

И хотя на больничной койке валялся я, сдается мне, в те часы, что мы проводили вместе, именно Афуро восстанавливала силы. Рядом с ней был тот, кто готов ее выслушать, и, думаю, это помогало ей снова подниматься на ноги и вслепую, в одиночку шагать в мир. Какими бы замысловатыми иллюзиями мы себя ни тешили, именно так все мы противостоим вселенной, где перемены — единственное, что неизменно.

Но когда Афуро заявилась в первый раз, я по большей части пытался выяснить, как это мы с пей вообще остались живы, чтобы теперь вести эти разговоры. Довольно долго она растолковывала мне, что случилось, но вкратце дело было так: в ту ночь, когда Боджанглз погнался за ней под автострадой, она взяла ноги в руки и помчалась от него, как я и велел. Боджанглз — профессор Кудзима — пытался её ухватить, но сумел только сдернуть у нее с плеча сумочку, а потом Афуро добежала до станции Дзимботё и очутилась в безопасности.

Я решил, что Кудзима погнался за ней потому, что в тот момент, наверное, еще думал, будто Афуро в курсе, куда Миюки дела статуэтку. Но когда Афуро сделала ноги, почему она не позвонила мне? Потому что сотик остался в сумочке, объяснила она. Тогда я спросил, слыхала ли она когда-нибудь о телефонах-автоматах? Закатив глаза, Афуро объявила, что думала об этом, но все бабки и телефонные карточки остались в сумочке, которую спер Кудзима. Так чего же она хотя бы не отправилась домой и не оставила сообщение для меня в отеле «Лазурный»? Потому что все координаты гостиницы были забиты в память мобильного, который в тот момент был у Боджанглза, он же Кудзима. А когда я спросил, почему она просто не позвонила в справочную, Афуро сказала, что забыла название гостиницы.

— Забыла название?

— Можно подумать, ты сам ни разу в жизни не ошибался, — фыркнула она.

Я напомнил ей, что в ту ночь, когда она пыталась угрохать меня кирпичом, она следила за мной от самой гостиницы, так что должна знать, где это. Что, не могла заскочить вечером и сообщить, что с ней все путем? Афуро ответила, что без карты на сотике ни за что не смогла бы найти снова это место. Даже прожив в Токио пару лет, она в половине случаев не знала, где находится.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что слишком зависишь от своего мобильника? — спросил я.

— А иначе ты бы уже, пожалуй, концы отдал, — парировала она.

И объяснила, что засекла меня только потому, что засекла Боджанглза, а его засекла только потому, что выяснила, где же ее пропавший телефон. Она связалась с фирмой-производителем сотовых, которая за небольшую плату в две с половиной тонны йен может найти любой из своих телефонов, потерявшийся в огромном Токио, потому что в каждый сотик встроен чип глобального позиционирования. Мне повезло, заявила Афуро, что в журнале «ЛолНет» она наткнулась на заметку о такой услуге.

— Журнал «ЛолНет»?

— Суперфантастический девчачий журнал про сотики.

— Издеваешься?

— Есть куча журналов про сотики.

— Я-то думал, ты не читаешь журналы.

— Я говорила, что они тупые. Я не говорила, что их не читаю.

Выяснив, где ее мобильник, Афуро весь день просидела в засаде у «Ханрана». Увидела, как я туда вошел, но осталась ждать, потому что ее по-прежнему грызло подозрение, что я, может, все-таки извращенец и всю дорогу заодно с Боджанглзом. Но, услышав выстрелы и увидев, как из магазина выскакивает перепуганный Кудзима с полотенцем, намотанным на руку, Афуро сообразила, что дело нечисто. Когда я так и не появился, она решила зайти внутрь. Кудзима так спешил найти Гомбэя и драгоценную фигурку Бэндзайтэн, что не запер вход.

— Я в натуре видела один его палец, — сказала Афуро, закидывая в рот ложку малинового желе. — Я вхожу, а он, это, лежит там на полу. Маленький, по-моему. Не мизинец, а безымянный. Меня не кровища застремала, а кожа на пальце. Блестящая, типа, вроде полированная или восковая, а на оторванном конце были такие мелкие беленькие ошметки…

— Тут кое-кто пытается ужин слопать, — перебил я.

— Tы не лопаешь, — возразила она. — Я лопаю.

— Угу, — сказал я. — И все равно.

Кучу времени я угрохал на то, чтобы распутать всю историю, насколько я ее знал. Афуро я рассказал гораздо больше, чем копам, но опять же, она была лучше вооружена для того, чтобы иметь дело с этой информацией. Выяснив, что она знает о Бэндзайтэн меньше меня, я удивился, хотя, наверное, не стоило. В конце концов, сказала Афуро, всем ее знакомым уже плевать на Семь Богов Удачи — ну, может, кроме её бабушки. Афуро задала мне кучу вопросов, на которые я не смог ответить, и выдала кое-какие версии, которые мне и в голову не приходили. В итоге мы даже не смогли решить, как же умерла Миюки. Я считал, что после той психологической херни, которую Миюки пережила, разыгрывая из себя любовницу Накодо, она уже не вынесла потери идола и того, что ускользнул ее шанс расплатиться с долгами. Я, пожалуй, верил, что Миюки и вправду утопилась в жалкой канаве под автострадой — по ее мнению, это был единственный способ выпутаться из этого бардака.

Афуро же нравилась сверхъестественная версия. Она решила, что Человек в Белом определенно смахивает на привидение и что он утопил не только Кудзиму, но и Миюки с господином Накодо. Еще Афуро порыскала в библиотеке и раскопала пару старых газетных фотографий Храма Бэндзайтэн. На одной из них, сделанной в 1945 году, перед храмом позировал главный священник. Снимок скопировали с оригинала статьи в «Майнъити Симбун», превратили в микрофильм и вновь скопировали, так что от фотографии осталось чуть больше, чем размытое черно-белое пятно. И все равно мелкие, изящные черты лица священника не могли не напомнить мне Человека в Белом.

— Я-то думала, ты в призраков не веришь, — сказала Афуро.

— Я — существо с противоречивыми импульсами, — отозвался я.

А еще я не мог не вспомнить другого священника из другого храма, посвященного Бэнтэн, — старикана из храма в парке Уэно, того самого, который толковал о фестивале Обон и о мертвецах, что возвращаются на землю. Он тогда сказал, что некоторые души сбиваются с пути и оказываются в городе как в ловушке.

Ясное дело, то, что Афуро раскопала в старых газетах, и то, что рассказал мне священник, всего не объясняло. Судороги, дым, белые костюмы, почему Человек в Белом явился как раз вовремя и спас меня от участи быть живьем зажаренным в подвале книжного магазина «Ханран». Но, как бы я ни корячился, на эти вопросы я никогда не смогу ответить. Это мне было ясно. Понять, почему живые люди поступают так, а не иначе, — уже задача не из легких, что уж говорить о призраках или сверхъестественных эмиссарах богини Бэндзайтэн, или кем там, мать их за ногу, были Человек в Белом и три его прихвостня.

Когда мы с Афуро виделись is предпоследний раз, говорили в основном о Миюки. Афуро рассказывала, как они росли вместе и что задолго до того, как Миюки канула в темные воды реки Нихомбаси, ее уже словно уносило течением. Афуро так до конца и не врубилась, с чего это Миюки решила подыграть плану Кудзимы, — вряд ли причиной всему были одни деньги. Миюки всегда жаждала стать кем-то еще, всегда мечтала превратиться в одно из тех прекрасных, очаровательных созданий, что кружат вокруг ярких токийских огней, в мире, таком далеком от нудного существования Мурамура. Миюки так не терпелось сломя голову ринуться в удовольствия большого города, что она, пожалуй, считала свою интрижку с Накодо всего лишь упражнением по обольщению, вычурной игрой, в какую могла бы сыграть загадочная горожанка. Судя по письму Миюки, в конце концов до нее дошло, что все не так уж безобидно и весело, что даром это ей не прошло. Но было уже слишком поздно.

Вдруг Афуро замолчала, и я прислушался к дождю, что заполнил тишину между нами — двумя незнакомцами в обшарпанной больничной палате, вдали от дома. Вот только незнакомцами мы больше не были, и это утешало. Потеряно четверо людей, но двое нашли друг друга. Счет неравный, но своему месту в этом кривом уравнении я был рад.

— Знаешь, что самое плохое? — спросила Афуро. — Я уже ее забываю. Какие-то мелочи исчезают каждый день. Типа, сегодня могу представить ее глаза, но не волосы. А на следующий день вижу ее улыбку, а вот как голос звучал — не припомню. Как будто мало-помалу я заново ее теряю. Скоро все исчезнет, и я ее совсем забуду. Буду помнить только эту идиотскую родинку.

Началось все исподволь, но, едва начав, рыдала Афуро долго. Она плакала и плакала, а дождь все шел, и вода словно заливала весь мир. Что говорить, я не знал, но решил — самое время что-нибудь сказать. И сказал Афуро, что она для подруги сделала все, что смогла, а большего для спасения Миюки и сделать было нельзя. Сказал, откуда Афуро было знать, как все обернется, сама Миюки и то знать не могла. Сказал, что теперь Афуро в безопасности, никто не причинит ей вреда. И подругу она никогда не забудет до конца, но всем нам нужно что-то забыть, иначе крыша поедет. Нужно забывать и верить, что в конце концов все будет хорошо. Даже если знаешь, что, пожалуй, это не так. Даже если знаешь, что это наверняка не так, не всегда так.

В тот день, когда меня выписали из больницы университета Нихон, дождь прекратился и солнце жарило вовсю, прямо как в старые добрые времена. Я был так рад наконец вдохнуть не пропитанный больницей воздух, что мне было все равно, горячий он или нет. Пахло свежестью и чистотой, почти как по весне. Это если не считать смутных токийских миазмов, которые висели над городом день и ночь, в дождь и в вёдро.

Прежде чем взяться наконец за статью, я хотел выяснить еще кое-что, и прямиком из больницы отправился в библиотеку в Синдзюку. Вскоре я нарыл старую, года 1941-го, карту Токио. С тех пор город так сильно изменился, что она легко сошла бы за карту Кливленда, но я нашел то, что искал. Первый Храм Бэндзайтэн, построенный в 1707 году, находился на берегу канала в Кёбаси — Тюо-ку, центр Токио. Каналы давным-давно исчезли, но осталось как раз достаточно ориентиров, чтобы определить: храм был в точности там, где сейчас расположен отель «Лазурный». Прошлое, словно кровь, просачивается в настоящее. Да, в этом есть смысл, и это лишь доказывает — никогда не знаешь, с чем столкнешься в подвалах странных японских гостиниц.

Сделав несколько копий, я вышел на улицу и стал ждать Афуро у восточного выхода станции Синдзюку. Минут через пятнадцать она явилась верхом на «Хонде Хоббит». В закатанных джинсах и свободной красной ветровке девчонка на желтом мопеде смотрелась далеко не так нелепо, как, наверное, смотрелся я. Но даже ей не терпелось как можно скорее убраться подальше от этой штуки: нарушив правила, она запарковала мопед поперек улицы и, даже не оглянувшись, закосолапила ко мне.

— Как работа? — спросил я.

Афуро закатила глаза.

А потом, сказав, что, может, это будет мне интересно, протянула газетную вырезку. Заметка о похоронной церемонии в храме Сэнсодзи в Асакуса. Церемония в честь пятидесяти тысяч автоматов патинко, которые в этом году изымала из обращения компания «Хэйва». На фотографии буддистский священник в оранжевой мантии вел похоронный обряд перед алтарем, убранным цветами и курящимся благовониями. Вместо портрета усопшего был золотистый автомат патинко. В статье говорилось, что этот автомат представляет не только отправленное в утиль железо, по также души всех покойных, кому нравилось играть на этих автоматах, производить их или с ними работать. Из семнадцати с лишним тысяч залов патинко убрали пятьдесят тысяч автоматов: трудно сказать, каковы шансы, что Гомбэй Фукугава играл на одном из них. Но мне хотелось думать, что кто-то молится за него, пусть даже косвенно, пусть с помощью этого автомата, который обернулся грубой метафорой невезучей жизни Гомбэя.

Свернув заметку, я сунул ее в карман рубашки. Через пару минут мы с Афуро залезли в такси и покатили на юго-восток. Быстрее и дешевле было бы сесть в электричку, но я уже давным-давно растратил свои суточные, и сейчас уже без толку было корчить из себя финансово ответственного. Солнце опускалось за горизонт, и мимо кометами проносились нарождающиеся разноцветные огни на широких пульсирующих улицах Гиндзы. Вскоре мы ехали по автостраде на побережье Токийского залива. На западе вздымались силуэты полуосвещенных небоскребов, торчащих над покореженной геометрией низеньких многоквартирников. На востоке в глубоких водах отражались сверкающие огни далеких верфей и прибрежных заводов. С этой точки Токио смахивал на мирный, сонный приморский город, который и не отличишь от прочих бесчисленных прибрежных городов по всему миру. Мегаполис точно с открытки, совсем не похожий на тот город, который я любил, несмотря ни на что, — бурлящий, жестокий балаган нового века, Токио, каким его познаешь изнутри.

Мы направлялись на Одайбу, искусственный остров посреди Токийского залива, чтобы посмотреть ежегодное летнее шоу фейерверков. Видать, многим в голову пришла та же идея, потому что, не успели мы доехать до пирса Хинодэ, как движение замедлилось до черепашьего темпа.

Рядом, вздымаясь из темной воды, сияли красным башни Радужного моста. Свое название мост получил из-за колонн, все время меняющих цвет, вполне в духе двадцать первого века. Судя по скорости транспорта, я прикинул, что, пока мы доползем до конца моста, я увижу все цвета спектра.

— Я решила свалить в Австралию, — объявила Афуро.

— Одна?

Она кивнула:

— Билет у меня есть, так чего бы им не воспользоваться. И вообще, мне надо на время слинять. Здесь меня уже с души воротит. Думала, что Токио отличается от Мурамура, и это так, но… не знаю. Тут, конечно, толпы народу, но все равно ощущение такое, будто на острове застряла.

— Япония и есть остров, — сказал я. — И Австралия — тоже.

— Да я не в этом смысле, — отозвалась Афуро. Небо почти совсем потемнело, и салют, наверное, вот-вот начнется. Афуро глядела в окошко, а я смотрел на нее. Такси медленно подползло к крутому въезду на Радужный мост, и мир под нами ухнул вниз.

— Это, пожалуй, больше похоже на корабль, — заговорила Афуро. — Ты на борту огромного корабля и убраться с него не можешь. А он все плывет и плывет и до берега так и не добирается. В смысле, ты же много по работе ездишь, так? Все время куда-то линяешь. Ты счастлив от того, что путешествуешь?

— Ну, говорят же, куда ни едешь, от себя не сбежишь.

— Но я спрашиваю: счастлив ли ты?

— В меня стреляли даже не раз, а два, но я выжил, благодаря красивой и умной девушке, которая спасла меня и…

— Я не шучу.

— Я тоже. Прекрасный вечер, я в такси рядом с красивой умной девушкой, еду на остров, построенный из мусора, смотреть на фейерверк. Как тут не быть счастливым?

— Серьезно, — сказала Афуро. — Ты по-настоящему счастлив?

В этот момент мы застряли примерно на середине моста, между небом и водой. По лицу Афуро я видел, как важен ей мой ответ, но что я мог ответить? Что вот сейчас ты молоденький журналист-сорвиголова, готовый завоевать весь мир, а вот бац — и ты лишь пытаешься удержаться на плаву, чтобы успеть глянуть, чем все закончится. Что не можешь решить, то ли счастье находят в других людях, то ли оно только твое. Что ты начинаешь подозревать: счастье — это прирожденное, как идеальная подача или умение со вкусом подобрать галстук; этому не научишься и этого не добьешься, и никто тебе этого не подарит. Что в итоге до тебя доходит: может, стоит бросить всю эту суету со счастьем, пусть другие заморачиваются. Забавно, но это-то и делает тебя счастливым. И наконец, что бы я ей ни сказал, это не будет настоящий ответ на её вопрос. Придется ей самой разбираться, и, может, в итоге ее вывод обернется совсем не таким, как мой.

Но не успел я и рта раскрыть, как громко хлопнуло.

— Начинается! — воскликнула Афуро. Улыбнулась и стиснула мой локоть, по-прежнему глядя в окошко такси. Глаза у нее расширились, а в ночном небе расцветал фейерверк.

БЛАГОДАРЮ

Я хотел бы поблагодарить Дэна Хукера за то, что помог мне сфокусироваться на картине в целом. Также я в огромном долгу перед Кристой Стрёвер за то, что она поверила в роман и помогла сделать его гораздо лучше. Большое спасибо Кэлвину Чу: благодаря его отличному дизайну книгу невозможно пропустить. Поклон Джейсону Троку за фотографию и шляпы долой перед Чампотом Ратанавонгом за вебсайт.

Я благодарен Мими Леклер и всем из «Дома милосердия для мальчиков и девочек»[78] за то, что дали мне время закончить эту кишу. Также спасибо господину Тэцуки Идзити за его советы, какие места в Токио посетить; спасибо Каролине Буффард, Шейну и Юми Стайлз за то, что отвечали на мои подчас безумные вопросы; и спасибо Эй-ко Идзуми Гэллвас за ее перевод.

И наконец, еще раз спасибо тем, кто часто захаживает на www.billychaka.com.

В работе над этим романом мне пригодились многие книги, но следующие заслуживают особого упоминания:

Роберт Уайтинг. Подпольный мир Токио

Э. Бартлетт Керр. Пламя над Токио

Саиуро Иэнага. Тихоокеанская война: 1931 — 1945

Эдвин П. Хойт. Война Японии

Эрик Седенски. Выигрыш в патинко

Эдвард Сайденстикер. Нижний город, верхний город

Мидори Яманоти. Слушайте голоса с моря

[79]

Примечания

1

Одна из старейших японских интеллектуальных игр, была заверена в VIII в. из Китая и происходит от древней индийской игры «чатуранга». Чатуранга — общий предок шахмат и сёги, поэтому сёги во многом похожа на шахматы Современный вид сёги приобрела в XVI в. — Здесь и далее прим. переводчика. Редактор русского издания выражает признательность Николаю Караеву за консультации.

2

Бэнтэн — японская богиня любви, красноречия, мудрости, знания, удачи, искусства, музыки и воды. Покровительствует гейшам, танцорам и музыкантам. Изображается в виде прекрасной женщины верхом на драконе. У нее восемь рук, в которых она держит меч, драгоценность, лук, стрелу, колесо и ключ, остальные две руки соединены в молитвенном жесте.

3

«Морской Мир» — сеть тематических «парков приключений».

4

«Морячок Пучеглаз» (1933) — песня, написанная Сэмми Кернером для одноименного популярного персонажа комиксов и мультфильмов.

5

Донни (р.1957) и Мари (р.1959) Осмонд — американский поп-дуэт, брат и сестра, с 1976-го по 1979-й, а затем с 1998-го по 2000 г. совместно вели развлекательную телепередачу «Донни и Мари» на канале «Эй-би-си».

6

«Фэмили-Март» — сеть круглосуточных магазинов в Японии и других странах Азии.

7

Синдром Жиля де ла Туретта — психическое заболевание, при котором, помимо прочих, выделяются «вокальные симптомы» — в частности, вокализация бранной лексики.

8

Го-Рин-но-Сё («Книга Пяти Колец») — книга величайшего мастера владения клинком — Миямото Мусаси. Включает в себя анализ стратегии и тактики боя, их закономерности и универсальные принципы, единые и для поединка в любом виде единоборств, и для крупномасштабных военных действий, и для ведения современного бизнеса.

9

Радость жизни (фр.).

10

Энди Уорхол (1928–1987) — американский художник в стиле поп-арт.

11

Рон Говард (р. 1951) — американский актер, режиссер, продюсер и сценарист. Среди поставленных им фильмов — «Огненный вихрь». «Аполлон 13» и «Игры разума».

12

Восстание, мятеж (яп.).

13

Эпоха Камакура — период японской истории с 1185-го по 1333 г., назван в честь деревни, а затем крупного города Камакуры, Центра первого сёгуната.

14

Токугава — знатный род, правивший в Японии с 1600-го по 1868 г. Основателем считается Иэясу Токугава (1542–1616), ставший сегуном в 1603 г.

15

Период правления императора Тайсё, с 1912-го по 1926 г.

16

Индекс Никкей-Доу Джонс — индекс курсов ценных бумаг на Токийской фондовой бирже.

17

Японская лапша, готовится главным образом из пшеничной муки, особые виды — из бобовой и гречишной.

18

«Красный омар» — сеть ресторанов в США и Канаде, специализирующихся на блюдах из морепродуктов; на ее логотипе — красный омар.

19

Уильям Адамс (1564–1620) — первый англичанин, ступивший на японскую землю в апреле 1600 г. и проживший там 20 лет

20

Мэтью Колбрайт Перри (1794–1858) — командир американской эскадры, вошедшей в гавань Эдо в 1853 г. Перри потребовал, чтобы Япония подписала с США договор о сотрудничестве в торговой сфере. Такой договор «о мире и дружбе», содержавший целый ряд торговых уступок Америке, был вскоре подписан Японией под прицелом американских орудий в местечке Канагава и прекратил самоизоляцию Страны восходящего солнца. «Черные корабли» — название, которое дали японцы кораблям эскадры, поскольку над палубами клубился дым.

21

Длинные тонкие пшеничные крекеры, покрытые глазурью с разными вкусами.

22

«Лаф-Ин» (1968–1973) — американская комическая телепрограмма Дэна Роуэна и Дика Мартина.

23

Сесил МакБи (р. 1935) — американский джаз-басист, играл со многими музыкантами (Дина Вашингтон, Пол Уинтер, Чарльз Ллойд и др.). В 1996 г. организовал квинтет, с которым гастролировал по Европе. Супи Сейлз (р. 1926) — ведущий популярных американских сатирических шоу с 1950-х по 1990-е гг. Альберт Шпеер (1905–1981) — немецкий архитектор и политик-нацист, был личным архитектором Гитлера (1934–1945) и министром вооружений (1942–1945).

24

Сверхзвуковой реактивный пассажирский самолет англо-французского производства.

25

Иероглифы (яп.).

26

«Дзюку», или подготовительные курсы с весьма широкой программой обучения для поступления в конкретный колледж или университет.

27

Деревенщина (яп.).

28

Адвокат, главный герой более ста романов американского писателя Эрла Стенли Гарднера (1889–1970).

29

Юдзиро Исихара (1934–1987) — японский актер («Сезон солнца», «Солнце Куробэ»). Берт Рейнолдс (р. 1936) — американский киноактер («Смоки и Бандит — 1, 2, 3», «Стриптиз», «Ночи в стиле буги», «Отель» и др.).

30

Герой одноименной песни, которую в 1968 г. сочинил и записал американский кантри-исполнитель Джерри Джефф Уолкер (р. 1942). Также эту песню исполняли Боб Дилан, Нина Симон и др.

31

Период активного роста японской экономики с октября 1965-го по июль 1970 г.

32

Алло (яп.).

33

Финансовая клика (яп.) — монополии и финансовая олигархия современной Японии.

34

Коллегия выборщиков — 538 избираемых в американских штатах лиц, которые на втором этапе президентских выборов отдают голоса за президента и вице-президента.

35

Букв, личные взаимоотношения (яп.) — практика построения неофициальных взаимовыгодных связей между политическими, государственными и корпоративными деятелями.

36

NНК (Ниппон Хосо-Кёку) — «Корпорация всеяпонского телерадиовещания», некоммерческое телевидение.

37

«Где Уолли?» (в Северной Америке под названием «Где Уолдо?») — серия детских книг, созданных британским художником-иллюстратором Мартином Хэндфордом в 1987 г. Главный герой книг всегда в рубашке в красно-белую полоску, вязаной шапочке, с деревянной тростью и в очках.

38

«Джей — Лига» — высшая профессиональная футбольная лига в Японии, была создана в 1992 г.

39

Прошу прощения, одну минутку! (яп.)

40

Не знаю что (фр.).

41

Да, пожалуйста (яп. и искаж. фр.).

42

Приношу вам искреннейшие соболезнования (яп.)

43

«Мэкки — Нож» (1928) — песня Курта Вайля на слова Бертольда Брехта дли постановки «Трехгрошовой оперы».

44

Гангуро (дословно «черное лицо») — модное течение среди японских девушек, особенно популярно было в конце 1990-х — начале 2000-х гг. Основные приметы — осветленные волосы, сильный загар, обувь на платформе и яркие наряды, а также множество браслетов и колец.

45

«Хейбон Панч» — популярный японский мужской журнал.

46

Ода Нобунага (1534–1582) — крупный феодал эпохи Сэнгоку.

47

Джеймс Босуэлл (1740–1795) — шотландский адвокат и писатель, больше всего известный как биограф Сэмюела Джонсона (1709–1784), английского писателя, автора «Словаря английского языка» (1755).

48

eBay — крупный интернет-аукцион.

49

Чудо — Женщина — героиня комиксов (с 1941) художника Чарлза Моултона (наст, имя Уильям Моултон Марстон), а также мультипликационных и игровых фильмов: амазонка с Бермудских островов, обладающая фантастическими способностями, неуязвимая для пуль и вооруженная волшебным лассо. Вместе с Бэтменом и Суперменом входит в Американскую лигу справедливости — союз непобедимых супергероев.

50

Кимчи — корейское блюдо из овощей (капусты, редиса, чеснока и красного перца), к которым добавляют соль, приправы и хранят в запечатанных контейнерах, пока они не забродят.

51

Макс Офюлс (1902–1957) — французский кинорежиссер немецкого происхождения. В начале 1930-х гг. ставил фильмы в Германии.

52

Манфред фон Рихтхофен (1892–1918) — летчик-ас Первой мировой войны, также известен как «Красный барон».

53

Караоке-бокс — небольшая комната с оборудованием караоке, которую можно снять на полчаса, если хочется атмосферы более приватной, чем в караоке-баре.

54

«Ай-моуд» — интернет-сервис для сотовых телефонов, введенный японской компанией «NTT DoCoMo»: включает в себя просмотр веб-страниц, электронную почту, календарь, чат, игры и новости.

55

Кармен Миранда (1909–1955) — португальско-бразильская певица самбы и кинозвезда. В своих американских фильмах выступала в стилизованном комическом образе южноамериканской певицы (в сандалиях на платформе и высоких головных уборах из фруктов).

56

Своего рода публичный дом, где проститутки купают мужчин (или купаются вместе с ними).

57

Слоновьи сиськи (яп.).

58

Папочка (яп.).

59

Период праздников с 29 апреля по 5 мая: 1 мая — Первое мая. 3 мая — День конституции, который отмечается с 1947 г. 4 мая также объявлен государственным праздником, чтобы не нарушать неделю. 5 мая — День детей. Золотая Неделя считается идеальным временем для отпусков — в Японии в это время самая лучшая погода.

60

«Незнакомцы в ночи» (1960) — песня Берта Кэмпферта, Чарли Синглтона и Эдди Снайдера, широко известная в исполнении американского певца Фрэнка Синатры.

61

зд: да, он и есть (яп.).

62

Юката — хлопчатобумажное кимоно

63

Эбису — древнее божество, единственный синтоистский персонаж среди Семи Богов Удачи, изображается веселым рыбаком с удочкой в руках и большой рыбой под мышкой; покровительствует рыбакам и торговцам. Бисямонтэн пришел в Японию из индуизма; изображается грозным воином в самурайских доспехах, с трезубцем или пагодой в руках; приносит удачу в войне, покровительствует военным, порой помогает разбогатеть.

64

Тикамацу Мондзаэмон (наст, имя Сугимори Нобумори. 1653–1724) — японский драматург, автор пьес для театра марионеток и драм для театра кабуки, создатель многочисленных исторических трагедий на сюжеты из феодальных эпопей, хроник и др.

65

Имеется в виду драматический эпизод Второй мировой войны на Тихоокеанском театре. В 1942 г., посте захвата полуострова Батаан, японские военные власти отправили колонну военнопленных американцев и филиппинцев в лагерь. «Марш» продолжался шесть дней, в течение которых тысячи военнопленных американцев и филиппинцев умерли от жары, жажды, голода и истощения, а также были добиты японской охраной.

66

На самом деле эти слова принадлежат Сократу: Платон. Апология Сократа. Пер. Михаила Соловьева.

67

Городской опорный пункт полиции.

68

Зд.: последнюю сволочь (яп.).

69

Завершающий смертельный удар (фр.).

70

Истребитель ВВС Германии времен Первой мировой войны.

71

Арнольд Палмер (р. 1929) — американский игрок в гольф.

72

Добро пожаловать (яп.).

73

Сочинена композитором Биллом Копти к голливудским фильмам «Роки» (1976, 1979, 1982, 1985, 1990), с Сильвестром Сталлоне в главной роли.

74

«Аум Синрикё» — современная международная религиозная группа, базирующаяся в Японии. Оказалась замешана в террористических актах, наиболее известным из которых является зариновая атака в токийском метро в марте 1995 г.

75

Дзюнитиро Койдзуми (р. 1942) — премьер-министр Японии с 2001 г. Обещал вывести Японию из экономического кризиса, пересмотреть конституцию страны, приватизировать правительственные компании, модернизировать политическую систему Японии и улучшить отношения страны с ее азиатскими соседями.

76

«ХАМЛ». «Христианская ассоциация молодых людей» (англ. «YMCA», «Young Men's Christian Association») — одна из крупнейших молодежных организаций в мире, была основана в Лондоне в 1844 г. английским купцом Джорджем Уильямсом (1821–1905) и в настоящий момент насчитывает около 30 млн. участников в более чем 130 странах мира.

77

Сётю — алкогольный напиток крепостью 40 градусов, который изготавливают из сладкого картофеля.

78

«Дом милосердия для мальчиков и девочек» — своего рода детский дом для «неблагополучных» детей и подростков в возрасте от 11 до 21 года. Первый такой дом появился в США в 1887 г., сейчас их насчитывается 14.

79

Обложка оригинального издания 2003 года, издатель — «Harper Paperbacks»

Content

Айзек Адамсон
ТЫСЯЧИ ЛИЦ БЭНТЭН

ВСЕ ЭТО СПЛОШНОЙ ВЫМЫСЕЛ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 «ПАТИНКО СЧАСТЛИВОЙ БЭНТЭН»

2 ОТЕЛЬ «ЛАЗУРНЫЙ»

3 ЧЕЛОВЕК В БЕЛОМ

4 КАК СЛАДОК ШУМ ВОЛН

5 ПРОФЕССОР КУДЗИМА

6 «КАК ПОЙМАТЬ УДАЧУ? КРАТКОЕ РУКОВОДСТВО»

7 БОГИНЯ БЭНТЭН

8 РЕКА НИХОМБАСИ

9 АФУРО, НИКАКОЕ НЕ СОКРАЩЕНИЕ

10 ДЕТЕКТИВ ИХАРА

11 ДЕЛО М-РА БОДЖАНГЛЗА И ЧЕЛОВЕКА-ТЕНИ

12 СОШЕСТВИЕ С НЕБЕС

13 «САД ОСЬМИНОГА»

14 КЛУБ «ЧЕРНЫЙ ТУМАН»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

15 К СВЕТУ НЕВИДАННОГО СОЛНЦА

16 МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ

17 ХРОНИЧЕСКАЯ ФИНАНСОВАЯ БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ

18 РАСТИТЬ УДАЧУ

19 СУЩЕСТВО С ПРОТИВОРЕЧИВЫМИ ИМПУЛЬСАМИ

20 ТРИ ВЕЧЕРА В КАБУКИ-ТЁ

21 ПРИЗРАК КАПИТАНА МАНФРЕДА ФОН РИХТХОФЕНА

22 КРАСНО-БЕЛЫЙ КАРП

23 ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ УСОПШИХ

24 РЕВНИВАЯ БОГИНЯ

25 ПРОИСШЕСТВИЕ В ХРАМЕ БЭНДЗАЙТЭН

26 ЧЕРНЫЕ НЕБЕСА НАД ТОКИО

27 ШЕСТЬ МОСТОВ ВОЗРОЖДЕНИЯ

28 ДАЕШЬ МУТНУЮ ЛОГИКУ

29 СВОЙ ЧЕЛОВЕК В МИНАТО

30 СНЫ О ПАТИНКО

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

31 ОБЫЧНЫЙ МЕСЯЦ ДЛЯ ТАРАКАНОВ

32 КИТАЙСКИЙ КРЕСТЬЯНИН И ДИКИЕ КОРОВЫ

33 ТРИ — ВОЛШЕБНОЕ ЧИСЛО

34 ТЫСЯЧА ЛИЦ БЭНДЗАЙТЭН

35 ПОХОРОНЫ ПАТИНКО

Примечания